Оформление серии и переплета Александра Кудрявцева, студия графического дизайна «FOLD & SPINE»

Иллюстрация на переплете Ирины Ветровой

© Трауб М., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

– Здрасте, дядь Коль, можно мне пройти? Я к Юльке. Пожалуйста! – Антон стоял перед охранником. Он учился уже в старшей школе, седьмой класс, и в младшую школу им заходить было нельзя. Младшая сестра Юлька училась в третьем, и он обещал, что зайдет ее проведать.

– Тебя дядя Коля не пустит, – сказала Юлька, когда они договаривались встретиться.

– Пустит, – заверил сестру Антон.

– Я буду тебя ждать, – сказала Юлька, и Антон не мог не сдержать обещание.

Охранник младшей школы, которого все звали дядя Коля, а он знал, кажется, всех детей, мам и бабушек по именам и в лицо, тяжело вздохнул и поднялся из-за своей тумбы. Мальчишка, на вид второклассник, собирался пролезть под турникетом, но зацепился рюкзаком и дергался, пытаясь вырваться. Лямки рюкзака трещали по швам.

– Максим, третий разорванный рюкзак за неделю твоя бабушка не переживет. Ну, забыл ты проходилку, скажи мне, я кнопку нажму. Пройдешь как человек. Да стой ты! Вон уже одну лямку почти отодрал. Опять расхристанный. И где твоя сменка? – Дядя Коля заботливо пытался вызволить мальчонку из капкана турникета. Оказавшись на свободе, Максим понесся к дверям.

– Сменка! – крикнул вдогонку дядя Коля. – Бабушка опять придет искать. Пожалей ее!

Максим остановился и кинулся обратно. Естественно, опять поднырнув под турникет. И, естественно, опять неудачно. Зацепился, но уже с другой стороны.

– И так каждый день, – тяжело вздохнул дядя Коля, высвобождая многострадальный рюкзак мальчика. – Ну ничему тебя опыт не учит, сын ошибок трудных. Ты хоть сверху попробуй в следующий раз перепрыгнуть. Или вон через заграждение пролезь. Столько вариантов. А ты все по одному сценарию. Вот я и не пойму, упрямый ты или дурной?

Дядя Коля говорил ласково, даже нежно.

– Дядь Коль, так мне можно пройти? – уточнил вежливо Антон. Он знал, что охранник только с виду такой суровый. По школе ходили слухи, что он то ли бывший десантник, то ли эмчеэсовец, то ли спецназовец, то ли сразу все вместе. Но Антон чувствовал, что охранник не злой, а очень добрый. Мог пропустить вопреки правилам.

– Тоха, ты еще здесь? Ну что ты как неродной? – удивился дядя Коля. – Только посмотри на этого обормота: вижу цель, не вижу препятствия. Да пока я с ним возился, ты сто раз мог пройти. Я бы не заметил. Да я и не заметил! И Максим не заметил, да?

Мальчонка с готовностью кивнул и бросился в раздевалку за сменкой.

– Ну, не знаю, что с ним делать. Как объяснить пацану, что схватка с турникетом неравная? – рассмеялся дядя Коля.

– Спасибо, дядя Коля, – поблагодарил охранника Антон.

– Ты это, заходи хоть на перемене. Поговори с Юлькой. Совсем девка с катушек слетела. Вот упрямая, – заметил дядя Коля.

– Ее обидели? Кто-то ударил? Обзывали? – Антон застыл на месте. Он сам страдал в младшей школе и от одноклассников, и от старших. Ничего, кроме липкого страха, о том времени не помнил. Класс их считался слабым, сложным по поведению и проблемным, по оценке школьного психолога Полины Игоревны, к которой регулярно ходили все ученики, кроме тех, кому действительно требовался психолог.

Чаще всех в классе у психологини оказывался Антон. Полина Игоревна, с точки зрения мальчика, сама остро нуждалась в психологической помощи. Она никогда не улыбалась. Ее лицо все стремилось вниз – уголки губ, уголки глаз. Но она не казалась грустной, ее не хотелось рассмешить. Вроде бы ласково обращалась к детям: «зайка», «котенок», «малыш», но это было лишь потому, что она не могла или не хотела запомнить имя ребенка. Даже имени Антона, с которым вела беседы чуть ли не через день. Может, такая особенность памяти – он не знал. Однако в этих котятах и зайках не было ни грана эмпатии или хотя бы показной нежности. Полина Игоревна детей, как, впрочем, и людей в целом, не понимала, не чувствовала и не стремилась к этому. Для нее дети были теми же неприятными и даже отвратительными взрослыми, только в силу профессии она вынуждена была с ними общаться, чего ей вовсе не хотелось.

Антон, чтобы найти какое-то оправдание психологине, думал, что у нее нет собственных детей, а вот когда появятся, она подобреет, начнет хоть чуть-чуть понимать школьников, с которыми работает. Но оказалось, что Полина Игоревна давно познала радость материнства – ее сын Валера учился в четвертом классе и не был отчислен из школы лишь потому, что его мама работала в школе психологом. Валера был неуправляем, гиперактивен и считал, что ему все дозволено, чем и пользовался: обижал младших, хамил учителям, был жестоким – мог ударить, ошпарить горячим чаем, вылить тарелку с супом на голову тому, кто слабее. Ему нравилось издеваться. С ним даже старшие хулиганы старались не связываться. Его считали вроде как дурачком, но не безобидным, а злым. Старшие говорили, что он полный придурок, больной на всю голову. Младшие не понимали, что происходит, просто терпели. Знали, что Валере все равно ничего за его проступки не будет. Он мог вдруг заплакать, изобразить приступ аппендицита. Однажды специально поранил себя ножницами – пришлось вызывать скорую помощь. Все в школе знали, что Валера ведет себя неадекватно, но ничего не предпринимали. Почему? Антон не понимал. Да, мама – психолог, классный руководитель первого «Д», ну и что? Первоклашкам можно только посочувствовать, если у них такая классная. И тогда почему его, Антона, сестра считается ненормальной, агрессивной, если просто дает отпор, дерется, защищаясь от нападок и оскорблений? Почему он сам считался странным, если отвечал словом? Или вовсе не отвечал, надеясь избежать открытого конфликта?

Антон прекрасно помнил, как его опять вызвали на беседу с Полиной Игоревной – та занимала кабинет на третьем этаже. Он сидел и ждал, когда придет психологиня.

– Мам, мааам! – В кабинет залетел Валера и, заметив Антона, удивился: – Ты чё тут? А где мама?

– Какая мама? – не понял Антон.

– Валера? Ты почему здесь? – В кабинет вошла Полина Игоревна.

– Здрасте, Полина Игоревна, – поздоровался Валера, но не таким тоном, каким дети приветствуют учителя.

– Все в порядке? – уточнила психологиня.

– Да, я потом. – Мальчик вылетел из класса.

И только тогда до Антона дошло, что Валера – сын психологини. Ходили слухи, что он чей-то сын – то ли директора, то ли завуча, но чтобы психологини…

Антон думал, каково это – называть свою маму по имени-отчеству, хранить в тайне родство, никому не признаться, что мама – Полина Игоревна. Но это ладно. Почему он называл маму не мамой? Зачем? Ну, говорил бы правду. Антон тогда был ошарашен – как можно прилюдно считать маму чужой женщиной, учительницей, обращаться к ней официально?

Они столкнулись в раздевалке.

– Не говори никому, ладно? – вдруг попросил Валера Антона.

Тот кивнул.

– Мама запретила, говорит, надо соблюдать дистанцию. Не понимаю зачем. Можно подумать, никто не знает. – Валере, кажется, захотелось выговориться. – Это она заставила меня называть ее только по имени-отчеству.

– Да всем наплевать, – ответил Антон, – моя одноклассница называет бабушку Надей, по имени, тоже все возмущаются, а она так привыкла. Кому какое дело? Ну называй как просит, ты же знаешь, что она твоя мама.

– Чё, правда? Бабушку по имени? – удивился Валера.

– Иногда мам называют по имени – Галя или Настя. Сто раз слышал. И отчимов тоже. Не папой или дядей Геной, а просто Геной или Женей, – ответил Антон. – Какая разница, кто как кого называет. Наплевать.

– Ее никто не любит и меня тоже, из-за нее. Если мать – психолог, то я вроде как тоже должен быть психическим. Вот я и соответствую, – хмыкнул Валера.

– А меня к твоей маме вызывают, – признался Антон. – За то, что не даю отпор и не дразнюсь. Так что мы с тобой одинаковые.

После того разговора – и это Антон смог понять позже, сопоставив факты, – его перестали вызывать на беседы к Полине Игоревне. Он вдруг стал совершенно нормальным мальчиком, хотя до этого считался сложным, непредсказуемым, нестабильным. Антон догадался, что за него попросил Валера. Когда в столовой у сына психологини старшие забрали тарелку с кашей и посоветовали «проработать травму с мамочкой», Антон заступился – отдал свою тарелку Валере, а старшим сказал, что он уже все проработал и сейчас кому-нибудь воткнет в руку вилку. Старшие кивнули и отступили – все знали, что от психологини чего угодно можно ожидать, чудная дамочка. Фиг знает, что посоветует сделать. С тех пор и Антон, и Валера стали жить спокойно. Антона перестали задирать и унижать, а Валера больше не доставлял проблем. В пятом классе он исчез – говорили, перешел в другую школу. Полина Игоревна тоже уволилась. Пошла преподавать в школу сына, чтобы тот был под приглядом. Антону было жаль терять пусть не друга, но все же приятеля. Человека, который был чем-то на него похож – считался странным.

В старшей школе стало полегче – учеников распределили по направлениям, и отличник Антон попал в класс, считавшийся лучшим. Один из тридцати бывших однокашников. Это было настоящим счастьем. Его больше не дразнили, не срывали очки и не заставляли бегать по классу, чтобы их вернуть. Не вытаскивали его тетради из рюкзака, чтобы списать домашку. Не рвали контурные карты, которые Антон рисовал как настоящие, удивительным образом передавая рельеф местности. Классной руководительницей стала строгая математичка Вера Ивановна, которая категорически не поддерживала идею, согласно которой дети послабее, обучающиеся с сильными, тоже начинают учиться лучше. Вера Ивановна была заслуженным учителем и с ее мнением считались – в класс она взяла только сильных, мотивированных учеников. Антон наконец мог делать то, что всегда хотел, – учиться, не отвлекаясь на одноклассников, не умирая от скуки на уроках. Почувствовав, что его ценят и уважают за знания, стал увереннее в себе.

Но посещение младшей школы для него до сих пор оставалось испытанием, которое надо было преодолеть. Ради Юльки, ради Юльки…

– Юльку? Ударили? Ха! – Дядя Коля не просто рассмеялся, а начал хохотать. – Да она так отметелила сегодня Глеба, что на него было жалко смотреть. Представляешь? Юлька на две головы ниже его. Он же здоровенный, как кабан, а она тощая, но верткая, зараза. Кулак да, разбила. О его глаз! Фингал залепила зачетный. Глеб даже не понял, как получил. Слушай, ей бы в секцию, скажи родителям. Талант у девки пропадает. Да и всем на пользу. Пусть дерется на тренировках, пар выпускает. Она боец и ничего ведь не боится! – Дядя Коля говорил с восхищением, за что Антон был ему благодарен.

– Маму опять в школу вызовут? – спросил Антон, зная, что для нее это станет ударом. Из-за Юльки маму часто вызывали к завучу младшей школы, но после вызовов ей становилось плохо – чуть ли не в обморок по дороге падала. И тошнило до рвоты. От волнения. Антон очень жалел маму и понимал ее как никто. У него точно так же кружилась голова и подступала тошнота, когда он волновался. Перед контрольными, школьными мероприятиями. Для одних – пустяк, для других – паническая атака. Но у детей не могло быть панических атак, так что это считалось обычным волнением, с которым требовалось справляться самостоятельно. Мама же отговаривалась упавшим давлением или приступом мигрени. Хотя это был просто страх, банальный, пожирающий изнутри. Мама, как и Антон, не переносила, когда на нее кричали или в чем-то обвиняли, пусть даже не повышая голос. Тем более в том, в чем не считала себя виноватой. Отец повышал голос на маму, та плакала и молчала. Папа считал, что она плохо воспитывает детей и вообще все делает плохо.

Когда у Антона начала идти носом кровь на каждом уроке физкультуры, это тоже считалось «нормальным». У всех так. Засунь в нос вату и жди, когда пройдет. Кого-то забирали родители, но его – нет, никогда. Только поэтому его сажали на лавочку. Учитель физры Андрей Саныч и школьная медсестра знали, что Антона никто не заберет. Мальчик умолял их не звонить родителям – отец на работе, его нельзя отвлекать, а мама начнет переживать, и ей станет плохо. Антон так упрашивал, что и физрук, и медсестра махнули рукой. Андрей Саныч даже зауважал – молодец парень, о матери беспокоится, сидит терпит. Другой бы уже давно домой свинтил, тем более предлог уважительный. Медсестра переживала – они обязаны ставить родителей в известность. А если вдруг что? С кого будут спрашивать? С нее? Она разговаривала с классным руководителем, с завучем, но те сказали, что Антон – мальчик сложный, если что-то решил, так и будет. Спорить бесполезно.

Антон, сидя на гимнастической лавочке с воткнутыми в нос ватными тампонами, разбирал шахматные задачи. Он увлекся шахматами, прилично играл и побеждал на окружных турнирах, за что физрук ставил ему пятерки. Фотографию Антона Андрей Саныч повесил в коридоре перед входом в спортзал среди других призеров турниров – по волейболу, баскетболу, футболу. Антон очень гордился этой фотографией. Хотел показать ее отцу, но так и не решился. Да и представить, что отец появится в школе, не мог, как ни пытался. Даже в самых смелых фантазиях. Впрочем, Антону было очень приятно и лестно, что его хвалит Андрей Саныч и всем ученикам напоминает, что побеждать можно мозгами, ставя в пример Антона. Андрей Саныч, надо признать, искренне восхищался своим учеником.

– Ну как ты это делаешь? – Он завороженно смотрел на шахматную доску, по которой Антон двигал фигуры, играя сам с собой.

– Хотите научу? – предложил Антон.

Спустя два «урока» стало понятно, что физрук – не по части шахмат. Но он не обиделся, а еще больше восхитился, разрешая Антону не бегать кроссы, не подтягиваться, а решать шахматные задачи.

Антон, видя отношение Андрея Саныча, не понимал, почему отец не одобряет его увлечения. Да, не запрещал, но не приветствовал.

– Пап, может, в шашки сыграем? – предложил как-то Антон. Он научил играть в шашки физрука и тому понравилось. Даже на переменах ловил Антона, чтобы сыграть партию. Когда Антон поддавался, давая физруку возможность выиграть, тот был счастлив.

– Не могу, давай в другой раз, – неизменно отвечал отец. Антон знал, что он точно умеет играть в шашки – сам рассказывал, как в детстве посылал в редакцию газеты «Пионерская правда» решенные этюды – там публиковались шашечные задачи – и ждал ответа. Но ни разу не дождался.

Шахматы, с точки зрения отца, не были спортом. Он считал их чем-то вроде игры в преферанс. Более интеллектуальное развлечение, чем обычное «в дурака» или «в подкидного», но все же развлечение, а не спорт. Антон не пытался переубедить отца.

Только с мамой Антон мог играть в шахматы. Мама всегда проигрывала, но ему нравилось ее учить. Она очень старалась понять дебюты, пыталась решать простенькие комбинации для новичков и смешно высовывала язык от старания. Отец же считал, что спорт – это хоккей, футбол, баскетбол, лыжи, коньки, наконец. Но Антон так и не смог научиться кататься «задом» и после выхода на каток обязательно заболевал. Юлька же, в отличие от брата, прекрасно стояла на коньках, очень хотела играть в футбол и хоккей, причем играла лучше многих мальчишек, но отец говорил, что эти виды спорта не для девочек. Как если бы мужики занимались художественной гимнастикой или синхронным плаванием. Юльку поддерживал все тот же Андрей Саныч, ставя ее в команду к мальчикам – она любого могла обвести, влупить мячом по воротам так, что ни один вратарь не брал, и сделать такой подкат, что судьи разводили руками – все по правилам. Юлькин портрет тоже висел в коридоре перед спортзалом. Андрей Саныч искренне восхищался братом и сестрой – один умный, другая – бомба. Хоть куда ставь, в любую команду, – выиграет. Юлька билась до последнего. Антон нет. Он, если видел, что противнику победа нужнее, важнее, специально проигрывал, поддавался. Не был амбициозным, не считал, что победу нужно добывать любой ценой. Антон предпочитал выйти на ничью или отложить партию, чтобы дать возможность противнику собраться с мыслями. Юлька же всегда шла до конца. Ей было важно победить здесь и сейчас.

По вечерам она натягивала боксерские перчатки Антона и мутузила по груше, которую отец повесил в комнате сына. Антон ни разу по груше не ударил. Неудивительно, что Юлька отправила в нокаут Глеба. Странно, что тот вообще с ней связался. С этой девчонкой даже старшеклассники старались не сталкиваться в коридоре. В их школе лестницы были разделены так, чтобы младшие не сталкивались со старшими, иначе случился бы затор. Только к Юльке это правило не относилось – она ходила там, где хотела и когда хотела. Бегала, прыгала через ступеньки, скатывалась по перилам. Когда ей делали замечание, она уверенно отвечала, что готовится к очередным соревнованиям. Андрей Саныч с готовностью подтверждал версию – да, мол, велел бегать, прыгать, чтобы набрать форму. И на очередных соревнованиях школа занимала призовое место. Юлькина заслуга.

– Не, не боись, не вызовут, – ответил дядя Коля, продолжая хохотать. – Это ж позор для Глеба. Его девчонка раскатала под ноль. Он молчит как партизан. Сказал, на физре мячом прилетело. Ну и представь пятиклассника Глеба и третьеклашку Юльку – кто поверит, что она ему наваляла? Иди, она в раздевалке тебя ждет.

Антон пошел к раздевалке, где пережил не самые счастливые моменты своей школьной жизни. На каждой ноге будто по гире висело. В той раздевалке ему перепрятывали обувь, срывали с вешалки куртку и засовывали под скамейку. В той же раздевалке однажды побили. Не сильно, но обидно и больно.

Юлька сидела на скамейке и делала домашку.

– Ты пришел! – подскочила она. – Тебе удалось пройти мимо дяди Коли!

Младшая сестра смотрела на него как на героя, который только что победил дракона. В ее глазах он выглядел рыцарем, принцем, богатырем и всеми прочими героями, вместе взятыми. Хотя он таким никогда и близко не был. Антон зажмурился, опять подступила тошнота, и в груди появилась какая-то тяжесть. Будто вдохнуть не можешь. Юлька сидела с перемотанным кое-как запястьем и разбитой губой. Растрепанная как черт.

– Что случилось? – спросил Антон. – Больно?

– Да не, норм. Вот ему точно больно! – радостно объявила Юлька. – Маму вызовут?

– Дядя Коля сказал, что нет. Глебу стыдно. Ему наваляла девчонка, – повторил Антон слова охранника.

– Ха, я ему не просто наваляла. Представляешь, он даже уворачиваться не умеет. Здоровый, а мозгов нет! – Юлька подскочила и показала, как врезала Глебу.

– За что ты его? Дразнил? Издевался? – спросил Антон.

– Да дурак он, – отмахнулась Юлька.

– Что сказал?

– Что я ущербная, – ответила спокойно Юлька, – но я ему сказала, что у меня есть старший брат и в следующий раз он ему так наваляет, что вообще!

– Правильно. Но давай попробуем без следующего раза, – ответил Антон, надеясь, что ему не придется бить младшеклассника. Да и вообще никого не придется бить. Никогда в жизни. Он не смог бы ударить. Никогда. Никого. Даже в ответ. Он – не Юлька, которая тут же кидалась в драку. Он не умел, как она. И в том, что произошло в их семье, винил себя. Юлька еще маленькая, не понимает. Он понимает. Но никто не запретит ему видеться с сестрой. Никакая сила в мире.

– Придешь завтра, да? Пожалуйста! Приходи завтра! – Юлька скакала вокруг него как обезьянка. – А помоги решить эту задачку! Можно я тебе вечером позвоню, да? Проверишь у меня математику?

Они тайно созванивались вечером по видеосвязи. Антон проверял домашку сестры, иногда они просто болтали. Предварительно списывались – когда созваниваемся. Юльке было проще выбрать время. Мама ее телефон не проверяла и не контролировала общение. Наверняка знала, что дети разговаривают, чему, конечно же, как считал Антон, радовалась. Он же после созвонов и переписок с сестрой стирал все. На всякий случай. Не хотел, чтобы отец узнал. Не мог предсказать его реакцию. Вдруг он будет против и запретит…

– Да, вечером созвонимся, – кивнул Антон. – Смотри, это очень просто решается. Задача на время.

Антон объяснял сестре, как решать задачи на время. Юлька толком не слушала, рассказывая про школьную жизнь.

– Как мама? – Антон задал вопрос, который мучил его все время.

Юлька, скакавшая по раздевалке, замерла на месте.

– Лежит, плачет. Разговаривала с бабушкой. Опять плакала. Хочет меня к ней на лето отправить. Я не хочу к бабушке. Она злая. Все время говорит маме, что она во всем виновата. А как папа?

– Как всегда. Хочет на лето отправить меня в какой-нибудь спортивный лагерь. Считает хлюпиком и задохликом. Ничего нового.

– Вот бы меня в такой лагерь… – завистливо заметила Юлька.

– Да, ты бы там всех уделала, – рассмеялся Антон.

– Ты правда так думаешь? – спросила сестра, хотя не сомневалась в ответе.

– Конечно! Если ты уделала Глеба, то что тебе такие хлюпики, как я?

– Ты не хлюпик. Ты добрый и очень умный. Ты – гений! – Юлька обняла его и стиснула. Антон опять начал задыхаться – то ли от счастья, то ли от боли.

Ему было пять лет, когда родилась Юлька. Мама «уехала за сестренкой», как объяснила она, и он впервые остался с отцом один на один. На неделю, а не на три дня, как обещала ему мама. До этого он всегда был с ней – на отдыхе, на прогулках. Мама его будила по утрам и укладывала по вечерам. Отца Антон видел редко и старался сократить общение насколько это возможно. Потому что папу он боялся. Не понимал почему, но мама тоже боялась папу – Антон это чувствовал. Она всегда вздрагивала, когда он открывал дверь, становилась другой, когда они вместе ужинали. Если Антон хотел что-то рассказать папе, мама останавливала его взглядом: «Не надо». Или обрывала: «Папа устал, завтра расскажешь». Назавтра Антон не помнил, что хотел рассказать. Папа никогда не приходил к нему на утренники в детском саду, да и не отводил туда никогда. Если мама заболевала или плохо себя чувствовала, Антон тоже оставался дома, чему был только рад. Он мог играть в пиратов и рыцарей, собирать пазлы и конструкторы. Мог сидеть в своей комнате сколько угодно, и его никто не трогал. Если хотел есть, можно было пойти и взять что хочешь в холодильнике. Никто не заставлял его доедать суп. Однажды он сказал:

– Мама, как хорошо, когда ты болеешь!

Она не ответила, только отвернулась к стене.

А тут целую неделю с отцом. Антон не знал, как себя вести. Папа рано вставал, поднимал Антона, готовил завтрак.

– Я не хочу есть, – бурчал мальчик.

– Я тебя не спрашивал, хочешь ты или нет, – отвечал отец. – Но это твой выбор. Завтрака не будет.

В тот раз Антон просидел голодным до обеда. Живот урчал, но он боялся зайти на кухню и взять что-то из еды. После этого понял, что проще соглашаться на ранний подъем. Покорно плелся на кухню и ел яичницу. Каждый день яичницу разной степени горелости. И бутерброд с колбасой. Отец делал два – себе и ему. Антон не любил бутерброды. Точнее, не любил масло, а отец намазывал на хлеб толстым слоем. Если Антон не съедал бутерброд, отец говорил: «Съешь на ужин». И это было все, что полагалось ему вечером. Мама знала, что Антон не любит масло, сметану, кефир. Отец же, сварив борщ, щедро выкладывал сверху сметану. Антон не мог проглотить ни ложки, хотя борщ без сметаны любил. Так он оставался без обеда, но отца это мало волновало. Он вообще не знал, что Антон любит есть, пить, во что любит играть. Мама знала все. Что Антон, например, любит сырники, но без сметаны, а со сгущенкой или сахаром. А омлет без помидоров. Отец поливал сырники сметаной, а омлет готовил исключительно с помидорами. Антон соскребал сметану, выковыривал помидоры, отец злился. Говорил, что он избалованный, невоспитанный и в этом виновата мама. За ту неделю без мамы Антон похудел, осунулся. Он мог бы зайти на кухню, взять йогурт или сыр, но не решался.

Антону нравилось, когда мама читала ему по вечерам, забираясь в его кровать. Отец просто выключал свет и говорил: «Спать». Мама всегда целовала на ночь, отец, увидев это однажды, запретил, сказал:

– Он уже не маленький.

Поэтому Антон радовался, когда папа задерживался на работе. Тогда мама могла читать ему книжку, целовать на ночь хоть сто раз и желать спокойной ночи.

Антон засыпал с игрушками – большим белым медведем и маленьким медвежонком. Он просил маму поцеловать и медведя, и медвежонка. Мама целовала игрушки, потом снова Антона, потом опять игрушки. Антон брал игрушки и целовал маму. Это была их игра. Вечерний ритуал, который следовало держать в секрете. Если бы папа узнал, что мама целует игрушки или что игрушки целуют маму, он бы возмутился и запретил. Так ему говорила мама.

Когда они остались одни, папа удивился, что на кровати сидят мягкие игрушки. Но не выбросил, а пересадил их на пол. Антон дождался, когда отец уйдет, и вернул медведей в кровать. Всю ночь он не спал, боясь, что не успеет переложить игрушки с кровати на пол и папа увидит, что он спал с медведями. Конечно, уснул, но утром папа на медведей не обратил внимания.

– У тебя родилась сестра, – сказал он, разбудив Антона.

– Я знаю, – ответил тот. Мама говорила ему, что у него будет сестренка. – Когда мама вернется?

Папа ответил, что мама слабая, больная, поэтому она еще не дома, а в роддоме. И наверняка с ребенком опять проблемы. Папа, как показалось Антону, говорил с раздражением. Антон испытывал тревогу, смешанную с жалостью к себе и к маме. А еще он понял, что папа считает его больным. Если «опять», значит, и с ним были проблемы?

Мама вернулась из роддома бледная, едва могла стоять на ногах. Антон выглядел не лучше, но ему стало за нее так страшно, и за себя тоже, что он свалился с тяжелым гриппом. Пришлось вызывать на помощь бабушку, хотя мама очень не хотела этого делать.

Бабушка не была злой, как считала Юлька. Просто она заняла сторону зятя и во всем с ним соглашалась. Поэтому отчитывала свою дочь с утра до вечера – за грязные полы, за то, что сама выглядит ужасно, что забыла про мужа, не приготовила еду. Претензии не кончались – не так погуляла с дочкой, да и коляску не такую купила, не так искупала, не так покормила.

Антон пролежал две недели с температурой. Ничего не помнил, кроме холодных, просто ледяных, рук мамы у себя на лбу. И только они снимали жар. Антону становилось хорошо и спокойно, когда мама была рядом. Она, почувствовав, что тоже заболевает, перебралась в его комнату, перетащила туда детскую кроватку, и они жили втроем в одной комнате. Бабушка возмущалась, обвиняла дочь в неразумности – сами заболели, еще и младенца подвергают опасности, но мама сказала, что она боится заразить мужа. Аргумент подействовал, хотя Антон чувствовал, что мама обманывает бабушку: она не боялась заразить папу, просто не хотела быть рядом с ним. Да и он тоже. Бабушка приносила еду в комнату на большом подносе, и Антон с мамой ели из одной тарелки. Это было счастьем. Потом мама прокрадывалась на кухню и приносила вкусности – йогурты, сырки, конфеты, вафли. Вместе они искали места, где можно спрятать припасы. Смеялись. Антон выздоравливал не благодаря лекарствам, а потому, что был с мамой. Он видел, как мама кормит Юльку, как та сосет грудь. Помогал подержать, чтобы малышка срыгнула. Юлька ему понравилась сразу же. Она была маленькая, но крикливая. Если хотела есть или описалась, не плакала, а кричала. И всегда по поводу, не просто так. А еще она умела крепко хватать за палец и не отпускать. Антону нравилось, когда сестра держала его за палец. Она лежала в кроватке, Антон играл в самолетики, кружа над ее кроваткой. Юлька завороженно смотрела.

Антон уже выздоровел, но мама говорила бабушке и папе, что он еще кашляет по ночам и немного сопливится. Антон старательно кашлял и хлюпал носом, подтверждая мамины слова. Мама же по вечерам и даже днем вытаскивала Юльку из кроватки, укладывала между собой и Антоном и читала ему книги. Девочка смешно ворочалась и сопела. Антон был счастлив. Он готов был болеть сколько угодно, лишь бы они так и жили втроем.

Но потом что-то случилось. Антон не понимал, что именно, но чувствовал – плохое, очень плохое. Мама плакала, бабушка ее все время ругала. Отец несколько раз кричал на маму – Антон слышал. А потом заметил, что мама стала кормить Юльку из бутылочки. Но смотрела не на Юльку, как раньше, а в стену или в окно. Даже когда та доедала, мама не сразу это замечала. Иногда забывала положить ее на плечо и постучать по спинке, чтобы вышел лишний воздух. И тогда Юлька срыгивала смесь на пеленку.

– Почему она ест из бутылки? – спросил наконец Антон.

– Потому что у меня плохое молоко. И его мало. Ей не хватает, – ответила мама.

Антон слышал, что бабушка говорила словами и тоном папы – мама больная, поэтому у нее плохое молоко. Что она за мать такая, раз грудью кормить ребенка не может. У всех молоко есть, а у нее – кот наплакал.

– Мам, ты не виновата, – сказал Антон, резко повзрослевший с рождением сестры. – Это Юлька такая.

– Нет, виновата, я не могу ее кормить, – расплакалась мама.

– Юлька просто очень прожорливая, – заявил Антон.

Это было еще одним счастьем – мама улыбнулась. Впервые за долгое время. После этого Антон старался ее смешить. Пародировал бабушку, очень удачно, надо признать. Мама смеялась, но потом снова плакала.

– Нельзя так шутить. Перестань. Это твоя бабушка, – просила она.

– Почему она тебя не поддерживает – она же твоя мама, а не папина? – спросил однажды Антон.

– Потому что боится, это все от страха, – ответила мама.

– Потому что папа может на нее накричать, как на тебя? – уточнил Антон.

– Нет, просто папа зарабатывает деньги, на которые мы живем. Поэтому мы все от него зависим.

– Я вырасту и буду зарабатывать. Тогда ты не будешь зависеть от папы, – объявил Антон, надеясь успокоить маму. Но она опять расплакалась.

– Если ты все время будешь плакать, Юлька станет пересоленной. Ты ее уже всю прослезила, – сказал Антон серьезно, но мама вдруг улыбнулась. Притянула его к себе и поцеловала. – Ты мой хороший, самый лучший сын на свете! Спасибо тебе! – сказала она.

Антон не понял, за что мама его благодарит, и не был рад похвале. Ему стало больно и тоже захотелось заплакать.

– Хочешь ее покормить? – вдруг предложила мама. – Держи.

Мама положила ему на руки Юльку и выдала бутылочку. Антон держал сестру, боясь уронить. Аж руки затекли. Юлька быстро высосала содержимое бутылочки.

– Даже я так быстро пить не умею, – восхитился Антон.

– Да, она другая, сильная, – заметила мама.

– Значит, я слабый? Папа считает меня больным? – спросил Антон.

– Нет, ты не слабый. Ты тоже другой. Больше на меня похож. А Юлька – на отца. Так бывает, – ответила мама. – Но для нее ты всегда будешь самым сильным, самым умным, самым лучшим старшим братом. Если сам этого захочешь, конечно.

– А кто для нее важнее – я, ты или папа?

– Думаю, что ты. Мне бы хотелось на это надеяться. Мы с папой… по-разному бывает в жизни. Но вы всегда должны быть вместе. Защити ее.

– Конечно, защитю! – пообещал Антон.

Сейчас он понимал, что мама с папой развелись не вдруг. Еще тогда, после рождения сестры, все в их семье пошло не так. Мама пыталась сохранить их мир. Не ради себя – ради них, детей.

Сестрой Антон восхищался. Она скатывалась с самых страшных горок на детских площадках, лупила в детском саду всех, кто пытался отобрать у нее игрушку, не слушалась бабушку, даже если та отправляла ее в угол в качестве наказания. Но самое главное – Юлька не боялась папу, нисколечки. Отец мог говорить строго, кричать, она только хмыкала и делала по-своему. Точнее, Юлька вообще никого и ничего не боялась. Она закатывала истерики, валяясь на полу и стуча ногами, добиваясь своего. Могла ударить по ноге воспитательницу, если та делала ей несправедливое замечание, и залупить лопаткой по голове обидчика. Но, оставаясь наедине с мамой или с Антоном, эта хулиганка и драчунья, на которую все жаловались, тут же превращалась в нежный цветочек. Ластилась к маме, обнимала брата. Позволяла себя целовать, щекотать и гладить. Они втроем, когда папа был в командировке или задерживался на работе, укладывались на узкой кровати Антона. Юлька пихалась ногами, натягивала на себя одеяло, хохотала. Мама читала вслух книжку. Любую. Иногда сказки для Юльки, иногда что-то по школьной программе для Антона. Он умирал от счастья. По утрам Юлька всех будила, скача на кровати. Мама и Антон могли проспать до одиннадцати, Юлька же подскакивала в семь, неизменно бодрая и готовая к подвигам. Мама, заспанная, шла на кухню и предлагала Юльке помешать тесто на блинчики или оладьи. Потом они выкладывали из колбасы или огурцов рожицы. Сестра предпочитала монстров, чем страшнее – тем лучше. Солнышки и цветочки ее вообще не интересовали. Потом она изображала этих самых монстров, держа блин на уровне лица…

Если Антон и мог припомнить счастливые моменты, то это были они. А потом все изменилось. Он винил в произошедшем маму, себя, бабушку, папу. Но никогда – Юльку. Он хотел ее защитить, но не знал как. Какой из него защитник, если он маму не может успокоить? Поговорить было не с кем. Бабушка все еще считала, что во всем виновата мама.

Антон сидел в школьной столовой и смотрел на бутерброд с колбасой, который сделал ему отец. С маслом, естественно.

– Будешь? – К нему подсела Настя из гуманитарного класса – чересчур высокая для своего возраста девочка. Антон знал, что у Насти аллергия практически на все, поэтому она ходила с отдельной сумкой, где помещался не только ланч-бокс с многочисленными отделениями, но и контейнер для супа плюс термос для компота. За Настиным питанием тщательно следила мама и давала ей на обед такое количество еды, будто Настя должна была провести в школе дня три, а не шесть уроков. Настя часто подкармливала Антона, за что он был ей благодарен. Они всегда ели молча. В младшей школе Насте тоже приходилось нелегко – выше всех сверстников, то задыхается, то чешется, то насморк и глаза слезятся от аллергии. При этом круглая отличница. Но в старшей школе, где детей разделили по направлениям, Насте стало легче. В гуманитарном классе странностей у всех хватало. Так что она наконец могла спокойно носить в школу домашнюю еду, не страдая от насмешек одноклассников.

Антон отдал Насте свой бутерброд – она обожала колбасу, которую ей было, конечно же, нельзя. Настя с облегчением положила на тарелку Антона котлету из своего контейнера. Настина мама готовила очень вкусные котлеты. Антон откусил и едва смог прожевать. Котлета стала чересчур соленой. От слез, которые он почувствовал в носу, во рту. Не хватало еще расплакаться в столовке. Настя бы его поняла, но остальные…

– Привет, – к ним подсел Милан. Отец Милана был сербом, мама – русская, давшая сыну традиционное славянское имя. Только не учла, что в России вдруг пришла мода на женское имя Милана, и в каждом классе обязательно обнаруживалась девочка, которую так звали. Отчего-то мальчик Женя и девочка Женя, мальчик Саша и девочка Саша никого не смущали, а Милану доставалось по полной. Его дразнили за девчачье имя. Вероятно, поэтому он подружился с Настей и Антоном. Милан не особо тянул математику, с геометрией вообще был полный провал, но он был добрым парнем и трудягой, что Антона восхищало. Он бы так не смог – все учить, готовиться ко всем тестам, и лишь поэтому держаться в сильном классе.

– Привет, – ответил Антон.

– Какие новости? – спросил Милан.

– Мы с сестрой теперь живем отдельно, – вдруг ни с того ни с сего признался Антон. Хотя поклялся самому себе никому не рассказывать о семейных проблемах.

– Родители развелись. – Милан не спрашивал, а констатировал.

Антон кивнул и опять пытался справиться с подступающими слезами. Настя дала ему сушку и половину яблока из своего ланч-бокса, казавшегося бездонным.

– Да, – кивнул Антон, откусывая яблоко. – И нас поделили. Пополам.

Милан и Настя молчали.

– Ты поэтому в младшую школу бегаешь? – тихо спросила Настя, нарушая сложившуюся традицию есть молча.

– Да. Юлька… она особо не понимает. Говорит, что скучает по мне. Она сильная. У нее есть характер. Вчера отлупила пятиклассника.

Антон не знал, почему из него вдруг льются слова. Милан даже не был его близким другом, да и с Настей они никогда не откровенничали.

Антон взахлеб рассказывал, что Юлька досталась маме, а он – отцу. Их разделили по гендерному признаку. Хотя он – девчонка по характеру и ближе маме, а Юлька – хулиганье. Дерется, дерзит. Отец хочет его на лето в какой-то тренировочный лагерь отправить, а он там сдохнет в первый же день. Юлька же только об этом лагере и мечтает. Теперь они тайно созваниваются по вечерам. Антон помогает сестре с домашкой. Родители решили, что они не должны общаться, чтобы побыстрее привыкнуть к разлуке.

– Это отец решил, – опять не спросил, а констатировал Милан.

– Да. Скорее всего, – кивнул Антон. – Мама слишком добрая. Она не умеет бороться. Как и я. И папа дает ей деньги на Юльку. Поэтому она соглашается. Но ведь это я виноват! Я ведь живу с отцом! Почему не могу ему сказать, что хочу видеться с Юлькой, что хочу жить с мамой, не с ним? Значит, я слабак! А Юлька сильная. Она отца никогда не боялась, а во мне видит героя, когда я мимо охранника дяди Коли прохожу. Да он сам меня пропускает. Получается, я не защитил Юльку, как обещал маме. Отец считает меня больным и хлюпиком. Так и есть.

– А пригласи меня в кафе, – вдруг предложила Настя.

– Чего? – опешил Антон. Даже у Милана челюсть отвисла.

– Твой отец, судя по всему, брутальный мужчина. Есть такой тип. Ему нужно, чтобы ты вел себя… соответствующе. Если ты ему скажешь, что пригласил девочку в кафе и поэтому задержишься, он точно тебе разрешит, – начала объяснять план Настя. – А Милан будет вторым поклонником. И ты вроде как будешь меня отбивать. Тогда твой отец решит, что ты нормальный. С девушкой встречаешься, у другого парня ее отбиваешь. То есть соответствуешь его представлениям о том, каким должен быть настоящий мужчина.

– И что? – все еще не понимал Антон.

– А то, что один раз мы ему попадемся на глаза, а потом ты сможешь проводить это время с Юлькой. Мама же не будет возражать? У вас появятся два лишних часа, – воскликнула Настя.

– Я согласен, – тут же поддержал Настю Милан.

– Не, плохой план. Папа не поверит. Он считает, что я настолько ущербный, что на меня ни одна девочка не посмотрит и уж тем более не захочет встречаться, – признался Антон.

– Ну, знаешь, я тоже не королева красоты, – пожала плечами Настя, – моя мама думает, что у меня тоже никогда не появится мальчика. Я ведь очкастая дылда. Да еще и с аллергией. Опять руки расчесала до крови. – Настя показала расчесанные, покрытые коркой запястья. – Так что мы вполне друг другу подходим.

– Ты красивая, – признался вдруг Милан. – Я хотел бы тебя отбить у Антона.

Настя покраснела. Ей тоже нравился Милан. И когда он подошел и сел за их стол, она чуть с ума не сошла от волнения. Даже не смогла поесть. Хорошо, что Антон съел содержимое ее ланч-бокса, не замечая, что ест. Иначе бы мама опять начала нервничать. Она всегда проверяла ее ланч-бокс и радовалась, что дочь «хотя бы попыталась поесть». Как правило, Настя еду в себя впихивала, борясь с рвотными приступами. Не потому, что боялась поправиться. Просто, сколько себя помнила, никогда не хотела есть, не было аппетита. Как и чувства голода. Врачи, к которым мама таскала ее с решимостью маньяка, говорили, что дело в голове. Мол, у Насти пубертат, она слишком быстро растет, плюс влияние соцсетей и так далее. Но Настя не могла признаться маме, что врачи ничего не понимают. Ей просто не хотелось есть. Никогда. Разве что бутерброд с колбасой, который выдавал ей Антон. И с маслом. Или еще что-нибудь гадкое, с точки зрения мамы, и потому запрещенное: булку с сосиской, мини-пиццу, которую Антон покупал в школьном буфете и не ел, отдавая ей. А она ему гречку, рис, без соли и масла, котлеты, приготовленные на пару, – домашнюю еду, по которой он так скучал. Она знала, что отец Антона дает ему деньги, чтобы он мог заказать еду на ужин, и оплачивает завтраки и обеды в школьной столовой. А Настя мечтала съесть в кафе десерт и выпить кофе. Все девочки в их классе уже пили кофе, кроме нее. Мама даже соки ей не разрешала, наливая в термос сваренный компот, всегда разный – то ягодный, то из сухофруктов, то из яблок.

– Ладно, давай попробуем, – согласился Антон. – Завтра?

– Нет, лучше сегодня, поставь отца перед фактом. Будто я вдруг согласилась на свидание. Так будет правдоподобнее, – предложила Настя. – И у меня сегодня нет музыкалки. Завтра не смогу. Сольфеджио. Мама заставляет окончить музыкалку, а у меня уже сил нет. Ненавижу. Как только получу диплом, разобью пианино. А еще художка. Но там мне нравится. Не успеваю рисовать из-за музыкалки. Мама твердит, что она так же училась, совмещая танцы с хором, и все с красным дипломом окончила.

– Не надо, не разбивай. Вдруг ты будешь играть своим детям? Мне бы хотелось, чтобы мама играла мне колыбельные или детские песенки. Когда Юлька была маленькая, я замучился включать ей мобиль над кроваткой и диски, – заметил Антон.

– Маму раздражает моя программа. Я говорю, что могу играть в наушниках, чтобы не было слышно. Но она хочет меня контролировать, – призналась Настя. – Никак не поймет, почему я не могу сыграть без ошибок сразу. Начинает беситься.

– Так, музыканты, что делаем сегодня? – вмешался в разговор Милан, возвращая их к реальным проблемам. – Мы еще действуем по плану?

Все оказалось так, как предсказала Настя. Антон позвонил папе и, волнуясь, что не потребовалось изображать, сообщил, что после школы пригласил девушку в кафе. Поэтому задержится. Отец не возражал. На карту поступил денежный перевод. «На девушку», – написал отец.

Антон давно экономил отцовские деньги. Для него отец ничего не жалел, а вот от его матери раз в месяц требовал все чеки, включая продуктовые. Раскладывал на столе и подсчитывал. Антон это видел. Если мама просила что-то сверх оговоренной суммы, отец обещал подумать, но почти всегда отказывал.

– Почему ты не хочешь дать им больше? – спросил однажды Антон.

– Пусть скажет спасибо, что не алименты. Я даю больше, чем требуется! – рявкнул отец. – Вырастешь – поймешь.

Но Антон знал: даже когда вырастет, не поймет. Никогда. На сэкономленные деньги он купил Юльке телефон, смарт-часы, чтобы иметь возможность всегда быть с ней на связи. Но откладывал на самое сокровенное – боксерскую грушу, перчатки и оплату секции для Юльки. У них до «разделения», как называл это Антон, была боксерская груша. Папа купил для него, чтобы Антон наконец научился давать отпор. Но Антон так ни разу по груше и не ударил. Теперь эта груша висела в его комнате немым упреком. Юлька же мечтала пойти на бокс, в чем каждый раз признавалась Антону.

Антон попросил отца отдать грушу и перчатки Юльке, но тот даже не ответил. Что означало – тема закрыта насовсем.

– Ну пусть мама скажет, что ты хочешь заняться фигурным катанием или рисованием. Может, тогда папа согласится? А сама будешь ходить на бокс, – предложил сестре Антон.

– Нет, папа потребует видеоотчет, как я катаюсь на коньках или рисую. Ты же его знаешь. И врать нехорошо, вообще-то, – ответила Юлька.

Да, она росла честной и принципиальной. Если считала что-то несправедливым, готова была сражаться за правду до конца. В Антоне этой решимости и решительности не было вообще. Все досталось Юльке. Если сестра считала, что ей поставили оценку незаслуженно, ходила к учительнице и доказывала, что та ошиблась. Да и в кабинет завуча могла зайти без всякого страха. И, надо признать, добивалась своего. Юлька была бесстрашной, и этим ее качеством Антон всегда восхищался.

Он помнил, как однажды они заехали в кафе. Втроем – он, мама и Юлька, которой тогда было лет шесть. Что-то перепуталось, и им выдали не тот соус, который они заказывали.

– Сходи поменяй, – попросила мама Антона, зная, что острый соус никто есть не будет.

– Я могу и без соуса, – сказал Антон, который не мог себе представить, как подойдет и попросит исправить ошибку. Даже с чеком, в котором был указан нужный соус.

– Я схожу, – тут же подскочила Юлька и вернулась не с одним, а с тремя упаковками в качестве извинений.

Дело было не только в том, что она маленькая, но и в том, как она говорила – требовала сделать правильно.

Только Антон ее подвел. Не смог убедить отца оставить их вместе. Он знал, что эта вина будет преследовать его всю жизнь. Вина перед младшей сестрой, которую он должен был, но не смог защитить.

Когда они сидели в столовой с Настей и Миланом, он вдруг выложил им все, что накопилось. И про вину перед Юлькой тоже.

– Ты пытаешься, ты борешься, – заметила Настя.

– Да, – согласился Милан.

Их план сработал. Антон сидел с Настей в кафе – она настояла, чтобы они сели у окна, тогда их можно будет увидеть с дороги. Папа Антона про девушку, естественно, не поверил и приехал убедиться лично. И увидел то, что придумала Настя: его сын сидит с девушкой, вдруг появляется еще один мальчик, Антон встает, толкает мальчика в грудь. Тот уходит. Антон остается с девушкой.

Как Антон узнал, что отец за ним следил? Тот сам вечером об этом сказал. Мол, думал, что Антон придумывает, но теперь даже им гордится. Да, девушка так себе, конечно, не красавица, но надо же с чего-то начинать.

– Настя – не чего-то и не так себе, – огрызнулся Антон, что стало для отца лишним подтверждением – его сын влюбился, раз так вступается за избранницу. Значит, нормальный парень. Хлюпик, нытик, но хотя бы развивается по возрасту, девушками интересуется. Не совсем все плохо.

Но то, что началось потом, Антону совсем не нравилось. Отец решил, что сын достаточно взрослый для обсуждения деликатных тем, и стал советовать, как себя вести. Присылал внеплановый денежный перевод и сообщение: «Купи ей что-нибудь. Они любят подарки». «Они» звучало, как «проститутки», «шлюхи», «бабы», «девки»… Получается, отец именно так относился ко всем женщинам? Даже к матери своих детей?

Антон и вправду хотел купить для Насти какой-нибудь подарок, но не знал, что ей может понравиться. Он был очень благодарен ей и Милану за устроенный спектакль. Теперь он мог совершенно спокойно водить Юльку в кафе, покупать ей пирожное и два часа слушать ее истории про школу, про то, как она не может написать сочинение по картине, про боксерскую грушу, которую мама обещала подарить ей на день рождения. Антон в кафе объяснял сестре темы по математике, проверял, как она выучила стихотворение и неправильные глаголы по английскому. Антон каждый раз боялся, что отец снова проедет мимо, и водил Юльку не в то кафе с открытыми для обзора с дороги окнами, а в другое, затерявшееся в домах. Но Юлька мечтала пойти в то кафе, где сидели старшеклассники. И Антон однажды не смог отказать сестре. Или потерял бдительность. Или просто так сложились обстоятельства.

Отец случайно проезжал мимо и увидел за одним столиком Настю с тем мальчиком, которого его сын толкнул в грудь, а за соседним – Антона с Юлькой. Они так сидели не в первый раз. Настя сблизилась с Миланом. Они друг другу нравились. Антон был только рад за них. К тому же Настя отлично писала сочинения и иногда помогала Юльке.

Был страшный скандал. Отец кричал, что Антон его обманывал. Он решил, что в этом замешана бывшая жена. Ее идея. Антон клялся, что мама вообще ничего не знала, даже не подозревала, это только он. Объяснял, что Юльке нужна помощь с уроками, поэтому они встречались, иначе бы она сползла на тройки и двойки. Антон позвонил Насте по громкой связи, и та подтвердила, что помогала Юльке писать сочинения. Но отец решил по-своему. Он нанял трех репетиторов, сам их оплачивал и контролировал обучение дочери. Антон прибегал к сестре каждый день на большой перемене и видел, как она страдает: репетиторы просто звери, и она с ними не может заниматься, устала, а мама опять все время плачет, что тоже уже надоело. С Антоном могла заниматься, все понимала. А с репетиторами – отключается. Юлька опять избила Глеба, маму вызвали уже не к завучу, а к директору и предупредили: если поведение ее дочери не изменится, из школы Юльку отчислят. Ведет себя плохо, дерется. Да, спортивные достижения есть, успеваемость пока хорошая, но этого недостаточно.

– Почему она ничего не может сделать? – рыдала от ярости в раздевалке младшей школы Юлька. – Почему мама все время плачет? Почему она не может поставить их на место?

Их – это не только учителей, но и себя в первую очередь.

– Мама – она не такая, как ты, – пытался объяснить Антон. – Она нежная, как цветок. Ей страшно, понимаешь?

– Не понимаю! Почему мне не страшно? – Юлька с остервенением рвала тетрадь по математике.

– Потому что ты другая, другой характер. Мне тоже страшно. Я понимаю маму. – Антон пытался говорить с сестрой как со взрослой.

– Она меня предала! Сидела и молчала! – кричала Юлька.

– Да, так бывает не только с детьми, но и со взрослыми. Они сидят и молчат, – попытался объяснить Антон.

– И ты тоже? – накинулась на него Юлька.

– Да, и я тоже. – Он хотел быть честен с сестрой.

– Тогда ты тоже предатель! – крикнула сестра. – Не приходи ко мне больше! Я скажу дяде Коле, чтобы он тебя не пускал!

В этом Антон не сомневался. Его сестра спокойно могла подойти к охраннику и попросить не пускать старшего брата.

– Надо потерпеть. Я что-нибудь придумаю, – попросил Антон.

– Ты ничего не можешь! – завопила Юлька. – Ты уже не смог! Ты остался с папой, а не я! Мама на все согласится, но она ничего не решает. Ты должен был убедить папу! Я бы смогла! Не сдалась бы.

Юлька расплакалась, как маленькая девочка – она и была маленькой девочкой. У Антона заболело в груди. Да, Юлька бы устроила голодовку, истерику, любой бунт, но добилась своего. Ей не были страшны никакие наказания. Но она осталась с мамой, с которой все это не требовалось. Мама бы на все согласилась. Все зависело от отца. Маме не хватило характера, силы воли и духа сопротивляться. Антон звонил сестре по вечерам, но она не отвечала. Он места себе не находил.

– Давай я ей напишу, – предложила Настя, за что Антон был ей благодарен до слез, которые опять чуть не начали литься в столовой, при всех.

Насте Юлька ответила. И через Настю Антон теперь мог общаться с сестрой. Каждый день он приходил в школу на большой перемене, после уроков, но Юлька не ждала его в раздевалке. Дядя Коля пожимал плечами.

– Ускакала. Не могу же я ее задерживать, – объяснял он Антону, на котором лица не было от горя.

Настя уговаривала Юльку простить брата.

– Потерпи, все пройдет. Девочки такие. Им нужно время, – успокаивала она Антона. Тот кивал, зная, что его сестре нужно в два, три раза больше времени, чтобы простить. Юлька долго помнила обиды и прощала тяжело.

– Она маленькая. Подрастет и поймет, что ты ничего не мог сделать. Ты ведь тоже ребенок, – убеждала Настя.

– Не хочу, чтобы мы стали чужими, – признался Антон. – Почему родители так с нами поступили? Разве можно – делить детей?

Настя пожала плечами. Значит, можно.

– Я накоплю и подарю Юльке боксерскую грушу, перчатки, кроссовки и абонемент в боксерский клуб. Тогда она меня простит, – объявил Антон то ли Насте, то ли самому себе. Теперь у него хотя бы появились цель и смысл жить.

«Это моя вина, только моя», – твердила себе Анна каждую ночь, каждое утро, день и вечер. Каждое утро она просыпалась по будильнику и заставляла себя встать. Не потому, что не выспалась, а потому что не спала вовсе. На таблетках удавалось заснуть на три-четыре часа – не больше. Остальное – дурная затягивающая дремота, из которой не выпростаться. Полусон и полуявь. Состояние – между. Анне казалось, что она застряла в нем, в этом «между», и ничего не может с этим сделать. Вроде бы брак, а вроде и нет. Вроде жизнь, а иногда кажется, что нет. Всегда будто смытая картинка перед глазами. Как у человека, забывшего надеть очки. Туман и муть, только контуры.

Анна все время была в таком состоянии и не знала, как попасть в реальный мир, обрести зрение. Каждое утро она заплетала Юльку, кормила ее яичницей, от которой дочь уже тошнило, отводила в школу. Возвращалась домой и снова ложилась в кровать. Перед обедом вставала, заходила в ближайший магазин, покупала уже готовый суп, котлеты, которые требовалось лишь разогреть, сырники, забирала Юльку из школы, кормила обедом и, оставив грязную посуду в раковине, шла в спальню. Анна знала, что бывший муж опять начнет на нее орать в конце месяца, когда увидит чеки из магазина. Конец месяца наступал так быстро, что она не успевала опомниться. Только недавно было первое число, будто только вчера она фотографировала чеки и отправляла бывшему мужу. И ждала звонка. Он звонил и кричал. Каждый раз. Так случится и в этот, ничего не изменится. «Что, сложно самой налепить котлет?» – будет вопить он. «Ты же знаешь, что я плохо готовлю. Юльке мои котлеты не нравятся», – ответит она. С этим он согласится. Ему нравится, когда она признается в собственной беспомощности, неумении пожарить обычные котлеты. Ему нравится, когда она считает себя никчемной.

Почему она вообще вышла за него замуж? Очень просто. Ей был двадцать один год. Только окончила колледж, потом курсы по делопроизводству и очень гордилась тем, что попала на работу в недавно открывшийся МФЦ. Будущий супруг пришел за какой-то справкой. Потом еще раз. Анна стояла, выдавая талончики гражданам. Новенькая, перепуганная, но старательная. Очень хотела быстро всему научиться. Не карьеристка, зависимая. Все время спрашивала, советовалась, боялась сказать что-то не то или выдать талончик не в то окно. Мужчина, выглядевший умным, достойным, уверенным в себе, обходительным и воспитанным, пришел еще раз – с цветами и приглашением на обед. Анна согласилась. Обед – это не ужин, так что ни к чему не обязывал, с ее точки зрения. Да и на обед, откровенно говоря, денег вечно не хватало, а есть хотелось. Анна родилась в Иванове, городе невест, и очень старалась избавиться от говора, который нет-нет да прорывался в речи. Она не считалась красавицей, но миловидность и привлекательность молодости этот недостаток вполне компенсировали. Жила она тогда вместе с тремя подругами в однокомнатной квартире в районе Перово. И подружки ей дружно посоветовали – соглашайся, даже не думай. Георгий, так звали мужчину, показался ей богатым и щедрым. Но на тот момент она была рада малому – цветам и обеду. Долгих ухаживаний не последовало. Замуж она вышла без оглядки на чувства и разум. Да и мама наконец успокоилась. Мол, все одноклассницы дочери уже повыскакивали замуж и нянчились с первенцами, только она все «перебирает». Анна не перебирала. Поклонник из МФЦ был первым, кто позвал ее замуж.

Она переехала к Георгию – именно так он просил его называть, только полным именем, никаких сокращений. Квартиру он снимал, но хорошую, двухкомнатную, показавшуюся Анне огромной. Свадьба, правда, была скромной, хотя Аня мечтала о платье, ресторане, подружках. Но Георгий оплатил приезд мамы из Иванова. Мама на церемонии плакала от счастья и все время твердила зятю: «Спасибо за дочку, спасибо, что женились на ней». Мама обращалась к Георгию на «вы», что ему очень льстило, это было видно. А мать будто специально подчеркивала социальное и материальное неравенство. Мол, такое счастье свалилось на голову ее дочери, причем незаслуженное, спасибо за это огромное. Разве что в ноги не кланялась. Обещала помогать, если потребуется, и не вмешиваться, если Георгий не попросит.

– Ее надо воспитывать под себя, – сказала она зятю, и тот кивнул.

Наверное, тогда все началось. Но Ане не хватило ни житейского опыта, ни мудрости, приходящей с годами, чтобы это понять.

– Постарайся родить побыстрее. Не затягивай с этим. После… этого… ноги подними и лежи. Тогда, может, получится побыстрее, – сказала мать Ане на прощанье.

Аня ничего не поняла про ноги, но промолчала. Мужа она не знала, не понимала, не чувствовала. До свадьбы он к ней не прикасался. Она его целовала, но видела, что ему это неприятно. Потом признался – целоваться не любит.

В первую брачную ночь Георгий явно был разочарован, но ничего ей не сказал. Он рассчитывал, что она окажется девственницей? Если бы спросил, ответила бы честно. Но он не спрашивал. Да и кого это волнует? Не девятнадцатый век, в конце концов. У Ани была школьная любовь – Толик. Весь одиннадцатый класс они встречались, причем роман был бурный. Все об этом знали. Он ушел в армию, она не обещала ждать и уехала в Москву учиться. Толик вернулся и тут же женился на их однокласснице Ленке, которая «сохла» по нему класса с восьмого. Ленка родила одного ребенка за другим. Толик бухал, гулял, Ленка терпела. Толик нанялся по контракту в армию и уехал воевать в горячую точку. Вернулся, опять забухал по-черному и снова уехал туда, где требовались контрактники. Однажды по пьяни чуть не зарезал Ленку. По пьяни же наставлял пистолет на старшего сына. Обычная семья. Ленка гордилась мужем. У Ани, до которой доходили слухи о первой любви, была уже совсем другая жизнь. И возвращаться в Иваново она точно не собиралась.

Уже в Москве у нее случился недолгий роман, который не оставил никаких воспоминаний. Так что если Георгий и оказался раздосадован, подозревая жену в предшествовавшей их встрече бурной личной жизни, то тут он был не прав. Впрочем, назвать семейную жизнь счастливой Аня не могла бы даже с большой натяжкой. С мужем ей было не то чтобы плохо. Никак. Георгий не был с ней груб, но всегда будто отстранен. А чего она хотела, выходя замуж, не зная человека? «Скажи спасибо, что не маньяк какой-то», – говорили подружки по съемной квартире, к которым она сбегала втайне от супруга. Нет, не пожаловаться – посоветоваться. Но те восторгались новой сумочкой, приобретенной мужем. Или шубой, подаренной на свадьбу. Настоящей, норковой. Семейная жизнь текла скучно и предсказуемо. Георгий работал сутками, развивал свой бизнес. Аню он попросил уволиться, она должна была заниматься только домом. Она не была против, даже обрадовалась. Вдруг появились деньги, которые можно тратить на что захочется. Георгий требовал отчитываться о покупках, но никогда не возражал против трат.

Аня не держала ноги кверху, как советовала мать, но вскоре после свадьбы забеременела. Сын родился недоношенным, но врачи уверяли, что все будет хорошо. Наверное, после этого все пошло совсем не так, покатилось под откос на сумасшедшей скорости. Хотя тот период Аня помнила плохо. Георгия она видела редко, он пропадал на работе. Аня спала, когда спал Антон, запустила дом, почти не готовила. Ей было достаточно куска хлеба и колбасы. Она не была зависима от еды, ее качества, вкуса. Да и не привыкла к изыскам. Есть не хочется – и ладно. Антошка постоянно плакал. Спросить совета было не у кого, поговорить тоже не с кем. За это время как-то само собой получилось, что она лишилась подруг и приятельниц. Георгию не нравилось, когда она уходила на свою бывшую квартиру. Коллеги были заняты делами. Муж не сидел над кроваткой сына, не пел ему колыбельные, не купал в ванночке и не бежал ночью в дежурную аптеку. Ане бы и в голову не пришло его об этом попросить. Георгий держал сына на руках, кажется, один раз – при выписке из роддома, когда сверток ему сунула в руки медсестра.

У Ани не было подруг с детьми, поэтому она не знала, как правильно, а как нет. В роддоме, конечно, наслушалась, как мужья и гуляют с колясками, и готовят, и кормят, и купают, и за прокладками в магазин бегают. Но мало ли что рассказывают? Глядя на собственного мужа, Аня в эти истории не верила. Тогда-то она и познакомилась с Наташей. Они столкнулись на прогулке в местном парке, точнее, лесополосе на две дорожки – одна вела к новому, только строящемуся кварталу, другая – назад. Наташа с мужем приехала в Москву из Минска. Ее супруг тоже пропадал на работе, дети оказались ровесниками – женщины родили в один месяц, на этой почве и сдружились. Точнее, сошлись по необходимости. В местной поликлинике коляски требовали оставлять на входе, откуда их часто воровали. Так что мамочки несли дежурство – пока одна шла на прием, другая караулила коляски на улице. Так же было и в магазине: одна стояла на входе, другая быстро покупала необходимое. Педиатр в поликлинике очень нравилась Ане. Милая, всегда уставшая женщина. Добрая. Светлана Андреевна.

– Он плачет и плюет грудь, – жаловалась Аня врачу.

– Значит, не наедается, – отвечала спокойно та. – Переводите на смесь. Ничего страшного.

– Но ведь надо до года кормить? – спрашивала с ужасом в голосе Аня, которая слышала разговоры мамочек: если не кормишь до года, то ты вроде как не мать. Надо пить чай с молоком, травы и так далее, но до года – любой ценой.

– Кому надо? Вам или ребенку? – устало и ласково спрашивала Светлана Андреевна. – Если вам, это одно, если ребенку – переводите на смесь.

Аня купила смесь. Антон тут же покрылся сыпью.

– Это нормально. Привыкнет, – спокойно отвечала врач. – Теперь спит?

– Спит, – отвечала Аня.

– А вы спите?

– Нет.

– Вот, попейте таблетки. – Светлана Андреевна выписывала рецепт.

– Так мне же нельзя.

– Если вы не кормите, то можно. Грудь болит?

– Болит.

– Вот, купите таблетки. Лактация прекратится.

– Я думала нужно полотенцем перетянуть и капусту прикладывать…

– Ну, можно и полотенцем, и капустой, если вам так хочется. Но лучше таблетку выпить, – улыбалась ласково и терпеливо врач.

Аня купила таблетки, положила перед Георгием чеки из аптеки. Он всегда требовал, если случались незапланированные траты. Тот кивнул.

– Где таблетки? – уточнил Георгий.

– В аптечке, – ответила Аня без всякой задней мысли. Но вечером, собираясь выпить таблетку, чтобы прекратить лактацию, их не нашла. Заплакал Антон, и она забыла про таблетки, закрутившись с купанием и укачиванием. На следующий день Аня проснулась от пронзительного звонка в дверь. Кинулась сначала к Антону, тот сладко спал. В спальню она давно не заходила – Георгий наверняка не дома. Она перебралась в комнату Антона на диванчик и не слышала, когда муж приходил и уходил. Откровенно говоря, ее это вообще не волновало. Кто мог звонить в дверь ранним утром? Аня подумала про Наташу – вдруг что-то случилось?

На пороге стояла мать.

– Мама? Откуда ты? – Аня опешила.

– Меня Георгий вызвал. Сказал, тебе нужна помощь. Ты не справляешься, – ответила та.

Через час, когда мать рассказала Ане, какая она плохая жена и мать, раз не в состоянии выполнять элементарные обязанности – убрать, приготовить, – в дверь опять позвонили. На пороге стояла очень строгая женщина. Мать выбежала из кухни и начала лебезить:

– Ох, мы вас так ждали, так ждали. Проходите. Чаю хотите? Ванная сюда. Как же хорошо, что вы приехали, – лепетала мать, выдавая женщине чистое полотенце и распахивая перед ней дверь детской. Аня, очнувшись от ступора – ведь вторгались на ее территорию, – наконец обрела речь:

– А вы кто?

– Меня зовут Татьяна Анатольевна, я врач-педиатр, – представилась женщина. – Меня пригласил на консультацию ваш супруг.

– На какую консультацию? – Аня все еще ничего не понимала.

Врач посмотрела на нее так, будто уже поставила диагноз. Мать тоже смотрела на нее как на больную.

– Это что? – Врач ткнула в бутылочку со смесью, оставшуюся с вечера.

– Молока не хватает. Антоша плачет. Врач посоветовала перевести на смесь, – ответила Аня.

– Врач? Какой? Из поликлиники? – Татьяна Анатольевна говорила о коллеге так, будто та была ветеринаром или фельдшером в лучшем случае.

Дальше начался полный кошмар. Это Аня помнила точно. Даже спустя много лет не могла простить себя за то, что не сопротивлялась, а подчинялась. Слушалась и делала. Кивала и соглашалась. На все. Хотя у нее были все права как у матери… Значит, это она во всем виновата. Она, мать, не сделала главное – не защитила своих детей. Да и не пыталась, говоря начистоту. А уж почему – какая разница? Ты или делаешь или нет. Если бы она тогда выставила эту врачицу из квартиры, если бы наорала на Георгия, если бы схватила Антошку и уехала в Иваново – все сложилось бы по-другому… Но она этого не сделала, хотя очень хотела, каждый день только об этом и думала. Тогда почему не пошла на поводу у материнского инстинкта, самого сильного из всех существующих? Самого верного и самого громкого. Который не шепчет матери на ухо, а орет в громкоговоритель, в матюгальник – «не делай этого!». Или, наоборот, «делай это!». И ее инстинкт тоже орал, вопил. Но ей не хватило ума послушать. Проще было подчиниться и переложить ответственность на других – мать, супруга и эту вдруг нанятую Георгием Татьяну Анатольевну.

– Ты не понимаешь, это же так замечательно, – убеждала Аню мать, – тебе не нужно будет ходить в поликлинику. Татьяна Анатольевна – частный врач. Ты хоть знаешь, сколько она берет за выезд? Но она делает все – и прививки, и питание расписывает, и позвонить ей можно в любое время.

– Мне бы не понравилось, если бы мне звонили в любое время, – огрызнулась Аня, – почему ты не предупредила, что приезжаешь?

– Так я-то тут при чем? Георгий позвонил, сказал, тебе плохо, билеты уже куплены. Он мне купе оплатил, представляешь? Так что плохого, что муж беспокоится? Вот ты его подвела. В доме срач, еды нет. Неужели трудно сготовить?

– Я все время с Антошкой, – ответила Аня.

– Так нельзя. Нужно с мужем, – строго заметила мать.

– Ты мне сейчас советы в личной жизни даешь или молодой хозяйке на заметку? – хмыкнула Аня.

– Георгий – очень благородный человек. Он мне дал денег на новый насос – поставить на даче. Еще обещал бойлер оплатить. Любой мужчина хочет приходить в чистый дом, где пахнет домашней едой и где его встречает красивая жена. А не… – Мать сморщилась, глядя на собственную дочь, будто та стояла облитая помоями в буквальном смысле слова.

– Да, я не справляюсь. Не хочу готовить. Не хочу убирать. Так что, убить меня за это нужно? – заорала Аня.

После этого она слушала лекцию частного врача о важности и жизненной необходимости грудного вскармливания: нужно кормить грудью «до конца», «до последней капли», только тогда у ребенка появится иммунитет, разовьется мозг и установится связь с матерью.

– У меня не хватает молока. Там даже не молоко, а вода, – твердила Аня. – Антоша не наедается и плачет.

– Тогда мы сдадим анализ и только после этого будем рассматривать возможность искусственного вскармливания. А пока – кормите грудью, старайтесь, сцеживайтесь.

– А если врач из поликлиники считает по-другому? – спросила Аня.

– Или вы обслуживаетесь в поликлинике, или частным образом. Выбирайте. – Врач говорила с неприкрытой брезгливостью, будто речь шла о еде из ивановской рабочей столовки и блюдах из лучшего московского ресторана. Аня не сказала, что привыкла есть в столовке, в ресторан попала впервые с Георгием и предпочла бы ходить в поликлинику к доброй и уставшей Светлане Андреевне, которая считает, что мать не должна страдать и мучиться.

– Ваше молоко мы отправим в лабораторию, после этого поговорим, – заявила частный врач, уже сделав выводы без всякого анализа. Молоко было плохим, как и ребенок. У Ани, помимо некачественного и скудного количества молока, оказались неудачные соски, у Антона – недостаточно выраженный сосательный рефлекс. – Вы можете мне звонить, если у вас возникнут вопросы. Ваш супруг уже все оплатил.

Аня поняла, что ей не оставили выбора. Так и оказалось. Татьяна Анатольевна приходила раз в неделю, мать перед ней лебезила, Антошка начинал истошно плакать, когда врач его осматривала. Аня пила какие-то чаи, настои, сцеживалась, пихала грудь измученному и изголодавшемуся сыну, тот ее выплевывал. По ночам, убедившись, что мать уснула, Аня смешивала в бутылочке смесь и кормила сына. Антон жадно сосал, после чего они оба, обессиленные, засыпали. Аня едва успевала вымыть бутылочку, вытереть ее и поставить смесь в дальний ящик, заставив кастрюлями.

Мать полностью взяла на себя хозяйство – бегала по магазинам, лепила котлеты, жарила картошку. Выставляла перед зятем тарелки и стояла на изготовку – вдруг тот что-то пожелает?

– Может, компотику подлить? – спрашивала она услужливо. – Хороший сварила, из свежих ягод. Надо бы на зиму заморозить, чтобы Антоше варить. Можно? Я бы на рынок сходила, купила клюквы, облепихи.

Георгий кивал и выдавал деньги на ягоды. Мать отчитывалась, показывая разложенные по пакетам в морозилке ягоды.

– Какой суп на завтра сварить? Щи, борщ или, может, грибной? Куриный? – согласовывала мать с зятем его питание на следующий день. – Сырники пожарить или оладушки на завтрак? Может, омлет в духовке?

Георгий наслаждался. Говорил, «борщ» или «сырники». На завтрак просил омлет, запеченный в духовке, как в детском саду. Мать всплескивала руками от радости.

– Ты совершенно не ценишь своего счастья. Такой муж тебе достался. Не пойму, что он в тебе нашел, – выговаривала мать Ане, когда Георгий уходил на работу. – Вот, доешь сырник, жалко выбрасывать. – Мать ставила перед ней тарелку Георгия с недоеденным сырником. У Ани подступала к горлу тошнота. Она вставала и варила себе яйцо. Мать делала скорбное лицо и доедала сырник.

Как-то Аня до одури захотела пшенки. Той самой, из детства. Которая на утро – с молоком и сахаром, а в обед – с поджаренным луком в качестве гарнира. Из духовки, в горшке. Всегда требующая много масла, сахара – если на завтрак, побольше соли – если на обед, дышащая, будто разговаривающая. Пшенка – главная каша ее детства. Аня сварила пшенку на гарнир. Поставила на стол. Надеялась порадовать Георгия. Он увидел и отбросил вилку. Ушел. Даже не попробовал. Аня сковырнула с горшка фольгу и стала есть. Это было невозможно вкусно. Антон заплакал, и Аня взяла его на руки. Дала попробовать буквально несколько крупинок. Он зачмокал от наслаждения, она сама, кажется, впервые поела с удовольствием, досыта.

Мать носилась в панике по кухне.

– Пюрешечка есть с котлеткой. И гречка, как вы любите. Еще рисик с морковкой, – причитала она.

Георгий вернулся за стол, согласившись на «рисик с морковкой». Мать была счастлива.

Аня не понимала, почему Георгий так отреагировал на пшенку.

Мать считала, что пшенка – это не для него. «Каша для курей», как говорила она. И Аня опять осталась виновата, раз не поняла, какой гарнир понравится ее мужу.

– Прости, я не знала, что ты не любишь пшенку, – сказала она мужу.

Георгий не счел нужным ей ответить.

Спасали Аню только встречи с Наташей, которые стали редкими. Частная врачица категорически запретила гулять с Антошей по магазинам и другим местам с большим скоплением людей. Только по лесополосе за неимением парка. Наташа не всегда могла себе позволить гулять по лесополосе. Ей нужно было забежать в магазин, в аптеку, на почту, в сберкассу и так далее. Но иногда они шли с колясками по дорожке.

– Не могу больше. Эта врачица хуже моей матери. Антоша, как только ее видит, начинает вопить. Он ее боится. У меня грудь уже синяя от сцеживания, – призналась как-то Аня подруге.

– Частный врач – это дорого, да? – спросила Наташа.

– Не знаю, муж платит, – ответила Аня.

– Это ведь хорошо. Не надо в поликлинику таскаться. И в очереди сидеть тоже не надо, – заметила Наташа.

– Я бы лучше в очереди посидела к Светлане Андреевне, чем с этой грымзой раз в неделю общаться. Понимаешь, она говорит так, будто я недомать какая-то. Все не так делаю. У Антоши сыпь на попе появилась, так она со мной в таком тоне разговаривала, будто я хотела убить собственного ребенка. Мать меня тоже во всем винит. Лебезит перед Георгием, чуть ли не в ноги ему кланяется. Заладила, какой он щедрый – и на насос, и на бойлер деньги дал. Еще ремонт обещал оплатить.

– Это же хорошо, что он о твоей маме заботится, – заметила Наташа.

– Конечно, хорошо, только они – Георгий, мать, врачица, – вообще исключили меня. Сами все решают. Как кормить Антошу, как и где с ним гулять. Я не имею права слова. Не могу так больше, – призналась Аня.

– Слушай, прости, пожалуйста, можем мы до магазина добежать? Мне надо на ужин что-нибудь купить. Постоишь с коляской? – попросила Наташа.

– Конечно.

Аня стояла с двумя колясками, когда из магазина вышла мать, нагруженная пакетами.

– Ты что тут делаешь? – ахнула она. – Тебе же запрещено!

– Что запрещено? Помочь подруге? – возмутилась Аня.

– Татьяна Анатольевна сказала, чтобы ты гуляла в лесополосе. Здесь же столько людей, инфекции. А если Антоша заболеет? Кто будет виноват? – начала причитать мать.

– Конечно, я, кто же еще? Во всем ведь я виновата. Всегда, – огрызнулась Аня.

– Не такой я тебя воспитывала. Стыдно за тебя. Чего тебе еще нужно? Чего желать? На голову счастье упало, так ты его не ценишь. Даже ребенка не могла нормального родить, – мать поджала губы.

И тут Аня не сдержалась. Будто прорвало.

– Ты хочешь сказать, что Антоша больной? – заорала она на всю улицу. – Что я ущербная? Тебе другой нужен внук? Щекастый и толстый? А если не такой, как ты ожидала, значит, все, плохой, бракованный?

– Ты не была такой в детстве. С тобой проблем не было. И ела, и спала нормально, – не сдавалась мать. – Значит, плохо беременность ходила, не берегла себя. Поэтому и ребенка раньше срока родила. Не дите же виновато, что больным родилось, а мать, которая не доносила.

– Мама, ты хоть себя слышишь? Ты должна быть на моей стороне, меня поддерживать, а не чужого мужика, который денег дал, ты и счастлива! – кричала Аня.

– А что такого? Почему я не должна быть счастлива? Георгий – золотой зять. Ни в чем мне не отказывает. Тонометр купил, я даже не просила, только на давление пожаловалась. Денег на хозяйство дает столько, что я уже не знаю, чем его удивить. Вот зразы ему сделаю и пирог капустный испеку. Он сказал, что любит капустный. От тебя-то разносолов не дождешься. Не так я тебя воспитывала, не так…

Аня заплакала. Мать ушла не оглянувшись.

Вечером Георгий сделал ей выговор: никаких подруг, никаких дежурств с коляской у магазина. Мать, доложившая зятю обо всем, стояла рядом и кивала, соглашаясь с тем, что тот говорил.

– Или что? – уточнила Аня.

Мать аж присела от ужаса.

– Она больше так не будет, обещаю. Я за ней прослежу, – кинулась она к зятю и начала его умолять: – Молодая еще, глупая, не понимает. Ничего, мы ее перевоспитаем. Одумается. Еще гормоны после родов играют. Надо потерпеть. Придет в себя – будет молиться, что ей такое счастье выпало.

Аня ушла к Антоше, больше не в силах слышать причитания матери.

Та через пять минут влетела в комнату и зашипела:

– Ты с ума сошла? Хоть понимаешь, что можешь на улице остаться? Или назад в Иваново захотела?

– Лучше в Иваново, чем здесь с ним, с вами всеми.

– Не пущу, так и знай. Придешь на порог – дверь не открою, – заявила мать. – О себе не думаешь, обо мне и ребенке подумай. Я только жить начала нормально. И Антоша. На какие шиши ты его будешь содержать? Ни работы, ничего. На мою пенсию рассчитываешь? Так не надо. Я ее на гробовые откладываю. Сиди и молчи. Радуйся, что в Москве живешь, ни в чем отказа не знаешь. Неблагодарная ты! – Мать ушла в слезах.

Наверное, она была права. Аня никогда не любила готовить. Не понимала каких-то вкусовых привязанностей. Она не умела наслаждаться вкусом, за что ее сложно было винить – денег им с мамой хватало лишь на самое необходимое, да и то – не всегда. Аня привыкла довольствоваться тем, что есть на тарелке. И на том спасибо, как говорится. Даже в ресторанах она думала не о том, какая красивая подача, а о том, чтобы побыстрее наесться. У нее никогда не возникало желания купить себе что-то вкусное, именно для себя. А что она, собственно, любила? Еда ее детства разнообразием не отличалась – или капуста, или картошка. Мясо по праздникам. Да, еще горох в виде супа, каши. Перловка тоже в том же виде. Пшенка. Перемороженная сайра, всегда вонючая. Самое дешевое подсолнечное масло.

– Анька у нас особенная, ей всегда вкусно, – смеялись подружки по съемной квартире. И это было правдой. Аня не знала понятия «вкусно, не вкусно». Еда есть, чего еще желать?

Почему она не научилась готовить? Потому что не из чего было учиться, не на чем: проросшая гнилая картошка, старая сковорода с несмываемым слоем нагара. Нельзя было выбросить сгоревшее или не съесть то, что лежит на тарелке. Черствый хлеб пускался на котлеты, прокисший кефир – на блины. Капуста не имела срока годности. Почернела – обрежь. Помидор подгнил с одной стороны – тоже обрежь. Еду нельзя выбрасывать. Все, что сгнивало, начинало плохо пахнуть, отдавали домашним животным, размачивая хлеб с плесенью в остатках старых щей. Кусок мяса, который варился не меньше четырех часов, но так и оставался дубовым, нежующимся, собаки съедали с радостью. Все выживали как могли. Не только животные, но и люди. Аня так и выросла в режиме выживания.

Зато ее мать была теперь счастлива. Получив материальную возможность, она скупала продукты про запас, что-то без конца пекла, жарила. Закармливала зятя разносолами, выставляя тарелки на столе в три ряда. Она получала настоящее удовольствие – и плита хорошая, и духовка работает, и дрожжи совсем другие. Каждая мелочь вызывала у нее неподдельный восторг, чем она делилась с Георгием. Тот чувствовал себя мужиком, принесшим на ужин не только мамонта, но и кролика с семгой заодно. Аня видела, как он расцветает, когда мать перед ним лебезит, приносит, уносит, спрашивает, понравилось или нет, не пересолила ли. Аня представляла себя на месте матери – сможет она делать так же? Нет, никогда. Знала бы она тогда, как все обернется…

Тогда Аня поняла, что это конец. Ее личный. Она больше не может думать только о себе, а вынуждена думать о матери и сыне, которые зависят от нее, точнее от ее мужа. И они действительно попали к нему в зависимость. С потрохами. А к хорошему быстро привыкаешь. Аня смотрела на детскую – красивая кроватка, обои с самолетиками. Пеленальный столик, игрушки.

Нет, она не начала хитрить и обманывать, хотя другая, наверное, так бы и поступила. Притворялась. Аня не хотела, не могла себя заставить. Мечтала только об одном – попасть на прием в поликлинику, к Светлане Андреевне. Получалось, что доктор осталась единственным человеком, которому Аня могла признаться, что ей плохо. Невыносимо настолько, что хоть вешайся или выходи в окно. Что она хочет только лежать, никого не видеть и не слышать. Что даже Антоша не вызывает у нее приступа материнской любви и нежности. Она просто хочет остаться одна и чтобы от нее все наконец отвязались. Чтобы мама, муж, ребенок – разом исчезли, и она вновь оказалась на кровати в квартирке, которую снимала с подружками. Хотя бы на один долбаный день. Потому что в квартире, которую снял муж, ей было невыносимо засыпать и уж тем более просыпаться. Но поймет ли Светлана Андреевна?

Аня думала, как попасть к ней на прием. На ее счастье, государственная медицина оказалась сильнее частной. Однажды ей позвонила медсестра и спросила, почему они не пришли на плановую прививку.

– Нам ее сделали, – ответила Аня. – Частный врач.

– И что, я должна поверить на слово? – рявкнула медсестра. – Принесите справку о вакцинации. И ребенка на осмотр. Грудничковые дни – вторник, четверг.

Опять же удача – этот разговор услышала или подслушала мать. И позже подтвердила зятю: да, звонили из поликлиники, требовали официального осмотра и справки. Частный врач, конечно, хорошо, но для детского сада и школы нужны справки из государственной поликлиники. Иначе никак. Так что лучше Ане с Антоном сходить.

Детей было много. Антошка капризничал и плакал. Аня измучилась, пока дождалась очереди. Наташи рядом не было. Обычно они ходили на осмотры вместе. Так и ожидание проходило легче.

– Успеет врач принять? – спросила Аня медсестру. Прием уже заканчивался, а перед ней еще три человека.

– Не знаю, ждите, – ответила медсестра.

Антоша наконец задремал, устав от попыток высосать хоть каплю молока из материнской груди. Аня сидела в комнате, выделенной для кормящих матерей, и плакала.

– Хотите я покормлю? У меня много, – предложила ей девушка, сидящая напротив. – Уже сил никаких нет. Молока хоть залейся. Как у коровы. Давайте, мне все равно сцеживаться в раковину, иначе разорвет. Так хоть молоко не пропадет.

– Я не могу, неудобно как-то, – промямлила Аня.

– Чего неудобного-то? Раньше были кормилицы, молочные братья и сестры. Сейчас-то что изменилось? – не поняла девушка.

Антошка как назло отлепился от пустой материнской груди и закричал от злобы, обиды, но главное, от голода.

– Ох, не могу это слышать. Давайте. – Девушка положила свою дочь, судя по розовому одеяльцу и всему остальному, тоже розовому, в переноску и приложила Антона к груди. Тот жадно подхватил сосок и замолк, чуть ли не чавкая от удовольствия.

– Как же хорошо… и сцеживаться не надо, – сказала девушка с таким облегчением, даже счастьем на лице, которого Аня не могла понять. Ей кормление, кроме боли, ничего не приносило. Она страдала, по-настоящему. Грудь горела, соски кровили, руки, держащие сына, становились свинцовыми, будто от непосильной ноши. А эта девушка, по виду – ее ровесница, получала наслаждение. Как такое может быть?

– Вам не больно? – уточнила Аня.

– Так надо было грудь готовить. Мочалкой тереть, пока беременная была, – ответила девушка. – Хорошо сосет, молодец мальчишка.

Аня расплакалась.

– Да ты чего? Ну подумаешь! Не ревнуй только. Это ж так… Он же маленький, ему все равно, чью титьку сосать. Он меня и не вспомнит, – забеспокоилась девушка. – А чего голодом-то его морить? Почему на смеси не переведешь?

– Частный врач сказала, что до года надо грудью, – призналась Аня.

– Ну а что она должна была сказать за деньги? Ей же надо их отрабатывать, – рассмеялась девушка. – Меня мама вообще манкой кормила с рождения. Не было у нее молока. Как пришло, так и ушло. А я в бабушку пошла – та и своих четверых детей выкормила и чужих не сосчитать. Она всегда говорила – зачем выливать, если кому-то надо. Вот твоему надо. И мне хорошо. А если в груди пусто, так зачем ребенка мучить? Это ж нормально. У кого-то – хоть залейся, а кто-то по капле выдавливает. Все разные. Дите-то тут при чем? Нету молока, так корми смесью.

Аня видела, как насытившийся Антоша отвалился от груди и уснул. Девушка упаковала грудь в лифчик и легонько покачала Антона. Тот отрыгнул, не просыпаясь.

– Все, забирай. – Девушка передала Ане ребенка.

– Спасибо, – сказала Аня и разрыдалась. Девушка ее успокаивала, гладила по голове, говорила, что все наладится, просто не надо нервничать и переживать. Если можешь кормить – корми, не можешь – так зачем страдать?

Она, так же как и врач из поликлиники Светлана Андреевна, говорила с позиции матери. Мать решает, как будет хорошо ей. А если ей, то и ребенку.

– Грудь болит очень, – призналась девушке Аня.

– Так, может, застой или мастит? Муж-то помогает? – спросила та.

– Как это? – не поняла Аня.

– У меня такой мастит был, что криком кричала. Муж помог. Рассосал, – ответила девушка.

– Это как? – все еще не понимала Аня.

– Да как ребенок и рассосал, – удивилась Аниному вопросу девушка. – А что еще оставалось делать? Ты мужа попроси, пусть тебе грудь рассосет. Тогда и полегчает.

Аня попыталась представить, как просит Георгия рассосать грудь. Он бы ее сразу в психушку отправил. Неужели бывают настолько близкие отношения между супругами, когда одно целое, и в здравии, и в печали, и в радости… пока смерть не разлучит… Ладно, пусть не до смерти, но пока в браке… Аня давно поняла, что они с Георгием никогда не станут близкими людьми. Он был закрытым человеком. Никаких воспоминаний, фотографий из прошлого, никаких откровенных разговоров.

– Нечего вспоминать, – отвечал он, когда она спрашивала.

Она лишь знала, что Георгий рано остался сиротой. Родители погибли в автокатастрофе. Какая-то страшная авария – в их машину врезался потерявший управление бензовоз. Загорелись и он, и старая «Волга», на которой ехали родители. Его, на тот момент десятилетнего, отправили в детский дом – других родственников, готовых считать его родным и оформить опекунство, не нашлось ни с материнской, ни с отцовской стороны, хотя вроде бы были. Брата отца, родного дядю, Георгий даже помнил – на рыбалку однажды ездили. Да и у матери сестра имелась, вроде как двоюродная, но близкая. Так ему мама рассказывала. Говорила, не бойся, она тебя заберет, если со мной что случится. Не забрали. Георгий сначала очень хотел их найти, посмотреть в глаза, спросить, почему не забрали? Как могли жить, зная, что племянник в детском доме? Лишнюю тарелку супа считали или просто было наплевать?

А потом он решил, что у него нет родных. И друзей тоже. Так он Ане и сказал. Она больше не задавала вопросов. Хотя, если бы спросила, он бы рассказал. Хотел рассказать. Хоть кому-то. Близкому человеку. Жене. Но он сразу понял, что с женой у них не будет настоящей близости. Она была слишком молода, не имела его опыта потерь. Он не ждал, что она поймет или пожалеет. Молодость, считал он, эгоистична по своей природе. Если бы Аня только спросила… Может, их совместная жизнь сложилась бы по-другому.

Но Аня не желала понимать, в ней никогда не возникало эмпатии. Она не умела сочувствовать, сопереживать. Равнодушие? Скорее, душевная черствость. Такая черта характера, вот и все. Не только по отношению к нему, супругу, вообще – к матери, детям, другим людям. Анна могла спокойно пройти мимо ребенка, упавшего с велосипеда и зовущего маму, которая искала его на другой тропинке лесополосы. Не кидалась на помощь. Собственную мать она терпела. Но никакой внутренней привязанности не испытывала.

Георгия это не просто удивляло – шокировало. Он, потеряв мать, больше всего на свете хотел бы ее хоть раз увидеть. Пусть во сне. Вспомнить ее запах, голос. Но ничего не осталось. Все стерлось. Он завидовал Ане. Ее мама была жива, здорова. Она могла с ней увидеться в любой момент. Даже если мать что-то недодала дочери, не привила нежность, не стала ей близкой – пусть не подругой, а просто родным человеком, которому можно обо всем рассказать, – разве это уже не счастье: просто быть рядом. У него такой роскоши не было. Аня не стала для него близким человеком. Но разве он имел право судить ее за это? Нет, конечно. Он не знал, что такое настоящая близость, семья. Аня – жена. Посторонний человек, который вдруг стал родным по документам. К жизни это не имело никакого отношения.

Георгий не проявлял нежности, не был ласковым. Аня объясняла это его детством. Его не обнимали, не целовали, не прижимали. Тактильные ощущения он не понимал. Она и не пыталась пробиться к нему, откровенно говоря. Не хочет – не надо. Ей своих проблем хватает. Георгий оказался хорошим мужем, состоятельным, пусть и не щедрым, мужчиной, способным хорошо обеспечить семью. Разве этого недостаточно для счастья? Разбираться с его тараканами в голове она не собиралась. Она его не любила никогда. Если он этого не почувствовал, то сам дурак, что согласился на брак. Она его не заставляла. Это было его решение. Но и ее. Она хотела стабильности, достатка. Он – молодую жену. Так что сделка была выгодна для обеих сторон. Если Георгий рассчитывал на другое, то она нет. Она выходила замуж с «холодной головой».

Мать Аню тоже никогда в детстве не обнимала и не целовала, но она решила, что никогда так не поступит со своим ребенком. Антона, когда тот был младенцем, Аня тискала и зацеловывала. Каждый пальчик, каждую складочку на теле. Глазки, ушки.

– Что ты с ним лижешься? Он же мальчик, – строго сказала мать, увидев, как Аня целует сына.

– А с девочками можно? – огрызнулась она.

– Девочки – другое дело, – ответила мать.

– Тогда почему ты меня не целовала? – Аня закипала. Понимала, что сейчас сорвется.

– Некогда было. Работала я, – ответила мать. – Тебя надо было чем-то кормить, а не целовать. Ты сейчас на всем готовом с жиру бесишься, а поработала бы с мое – так ценила бы, что имеешь.

– Мам, надоело, понимаешь? Сколько можно? Почему я у тебя такая плохая – не ценю, не дорожу, не понимаю? Может, дело не только во мне? Может, в браке двое участвуют? – закричала Аня, не сдержавшись.

– Я не знаю, как сейчас. Раньше по-другому было, – сказала мать. – Георгий тебя одну не оставил, как меня твой отец. И деньги дает. От твоего отца я алиментов сроду не видела. Врачи у тебя – какие хочешь. Коляска, вон, сама едет. Не тебе меня судить. Скажи спасибо, что вырастила и на ноги поставила. Замуж тебя выдала, помогаю сейчас. Георгий прав – ты неблагодарная.

– Неблагодарная? Это он так сказал? – задохнулась от возмущения Аня.

– Это я так сказала, – ответила мать. – Да, в браке двое. Только ты хоть себе-то не ври… Хоть один шаг навстречу Георгию сделала? Хоть как-то попыталась с ним сблизиться?

– Ты ничего не понимаешь! – закричала Аня. – Он другой, совсем другой.

– Конечно, другой, и я даже знаю, с кем ты его сравниваешь, – хмыкнула мать.

– Там все давно кончено! Или Георгий святой и до меня ни одной женщины не видел? – продолжала кричать Аня. – От твоей помощи – только хуже! – Она заплакала. – Ты мне что, охранник? О каждом моем шаге Георгию докладываешь. Ты хоть понимаешь, что я дышать здесь не могу! С вами! Не гуляю, не пью, ничего плохого не делаю. Я просто хочу хоть иногда встречаться с подругой, ходить к тому врачу, которому доверяю, делать то, что хочется мне, а не вам с Георгием.

– Ты сама себе выбрала судьбу, никто не заставлял, – пожала плечами мать. – Не нравится так жить – разводись. И вот этого всего, – мать показала на квартиру, – не будет.

– Как же я вас ненавижу, ненавижу. Тебя и Георгия… – прошептала Аня.

– Давно вас не было видно, – сказала Светлана Андреевна. – Как вы себя чувствуете?

– Вроде бы хорошо, – ответила Аня, – но спит беспокойно. Стул нормальный, а вес все равно не набираем. Я пытаюсь сама кормить, только иногда удается бутылочку дать.

– Я про ваше самочувствие спрашиваю. – Врач посмотрела на Аню.

Они с Антоном были последними в очереди. Время приема давно закончилось, но Светлана Андреевна их приняла.

– Мне плохо, очень, – призналась ей Аня.

– Я вижу, – кивнула врач.

– Антошу разбудить? Понимаете, он поел и уснул, – начала объяснять Аня.

– Почему вы не перешли на искусственное вскармливание? – спросила врач.

Аня молчала.

– Ваши родственники против? Убедили кормить грудью? – уточнила врач, заранее зная ответ.

Аня кивнула.

– Анна, послушайте меня. У вас типичная послеродовая депрессия. Ваши родные только усугубляют это состояние. Я не могу вам ставить подобный диагноз, это делают психиатры. Так что никакие лекарства прописать не могу, не имею права. Я – педиатр. И как педиатр советую перевести Антошу на искусственное вскармливание, начинать прикорм раньше положенных сроков. Давать ему сироп, чтобы высыпался, и лекарства, чтобы захотел есть. Я сейчас объясняю на пальцах, чтобы вы понимали. Но самое главное другое – это вы. Вам нужна помощь больше, чем Антону. Вы – мать, и от вас зависит, что будете делать со своим сыном. Никакие родственники не вправе решать. Только вы. А для этого должны быть в стабильном психологическом состоянии. Понимаете? Антону нужна сильная, адекватная, уверенная в себе мама. Иначе никак. Если запустите себя, можете выйти в окно вместе с ребенком. Это не вы, а ваша болезнь будет вами управлять. Поэтому исключите из своей жизни факторы, которые вас убивают. Морально, конечно же. Срочно запишитесь на прием к психиатру, я могу порекомендовать хорошего врача, он подберет препарат и дозировку. И принимайте решения и за себя, и за сына. Переводите ребенка на искусственное вскармливание, готовьте сами – я распишу график прикорма и диету по дням и часам. Скажите всем родным, что это ваше решение. Вы – мать, имеете на это полное право.

– Муж нанял частного врача. Она считает, что надо кормить грудью минимум до года… – призналась Аня. – Меня теперь даже в поликлинику не отпускают.

– Анна, а вы сами чего хотите? – устало спросила Светлана Андреевна.

– Я не знаю, ничего не знаю. Хочу, чтобы все это побыстрее закончилось. – Аня держалась за голову, которая начала нестерпимо болеть.

– Это не закончится, пока вы сами не решите. Нет таблетки, которая вас спасет. Есть, которая поможет. Просто помните, что вы – мать, и только вам решать, что делать с ребенком. Его никто не может у вас отнять.

Она во всем виновата. Другая бы на ее месте кричала, вопила, ползала на коленях, делала все возможное и невозможное, чтобы не разлучаться с ребенком. Но она этого не сделала. Испугалась? Нет. Думала, что не получится? Тоже нет. Тогда почему? Каждый вечер Аня задавала себе этот вопрос. Почему не сражалась, не билась за сына? Почему так быстро и просто от него отказалась? Сама предложила Георгию поделить детей. Для себя у нее давно было готово оправдание – так будет лучше для Антона. И ей проще с одним ребенком, чем с двумя. Врач твердила, что нужно думать о себе, вот она и подумала. У нее еще может быть личная жизнь. И вообще другая жизнь. С одним ребенком ее устроить легче. Юлька – девочка, она поймет. Антон никогда бы не принял отчима. Аня себя в этом убедила. И вот тогда она предала сына. По-настоящему.

После развода Георгий попросил ее поговорить с Антоном. Объяснить все.

Они сидели на лавочке, и Аня не знала, что сказать сыну. Какие подобрать слова.

– Мы будем видеться, правда? – первым спросил Антон.

– Конечно, обещаю! – сказала она.

– А где? Давай рядом с футбольным полем около школы. Там, где ворота. Они всегда приоткрыты. Рядом гаражи. Никто не узнает, – предложил Антон.

– Давай. Буду ждать тебя там каждый день после уроков. Если ты не сможешь, ничего страшного, – пообещала она.

Аня предала собственного сына, поддавшись другим чувствам, надеждам, уступив собственному эгоизму, и этому нет прощения. Грех, который не замолить никакими молитвами. Боль, не становящаяся слабее с годами. Родитель, предавший собственного ребенка, будет жить в собственном аду. И станет мечтать об аде в загробной жизни, с вечными мучениями, горящими кострами и булькающими котлами. Потому что ад реальный мучает не снаружи, а изнутри. Пожирает и сжигает внутренности. Не медленно, а сразу. Человек живет с дырой внутри. Черной, беспросветной дырой. Чувствовала ли она это тогда? Нет. Ни одного мгновения. Жила мыслями о будущем, которое никак не становилось светлым. Не все женщины способны на материнский подвиг – жить, терпеть, все выносить ради детей, ставя их интересы на первый план. Аня хотела жить ради себя.

– А как же дети? – спросил Георгий, когда речь зашла о разводе.

– При чем здесь дети? – удивилась Аня. – Они привыкнут.

Антон крутил головой, высматривая маму в условленном месте за футбольным полем. Но она не пришла ни в тот день, ни на следующий. Целую неделю Антон каждый день ее ждал. Конечно, он понял, что она не придет, но все еще надеялся. Придумывал объяснения – мама могла заболеть, у нее дела. Знал, что сам себя обманывает. Прошла неделя, и Антон стал после уроков бегать к Юльке в младшую школу. Она его всегда ждала.

– Я хотел маму увидеть, – признался однажды Антон сестре.

– Ага. Но она не может. Мама мне сказала, что ей папа запретил. Если с тобой увидится или поговорит по телефону, он перестанет давать нам деньги, – ответила Юлька.

– Но можно было бы тайно… мы же договаривались, – заметил Антон. – Папа не узнал бы.

– Мама говорит, он все равно узнает. Следит за ней. И за нами тоже – пожала плечами Юлька.

Антон кивнул. После этого решил проверить, правда ли отец за ним следит? Оставлял на ноутбуке тетрадь или ручку. В ящике стола линейку или ластик. Определенным образом. И они никогда не были сдвинуты. Выходит, мама обманывала и никакой слежки не было? Антон не знал, что думать.

Аня часто возвращалась в прошлое, пытаясь понять, в какой момент ее жизнь пошла под откос. И выходило, что она сама каждый день гнала поезд в пропасть.

Первый год жизни Антона она плохо помнила. В конце концов даже частный врач согласилась на искусственное вскармливание. Клиент – то есть Георгий – был недоволен работой врача. Антон все еще не набирал вес и плакал по ночам. Но врач настояла – никаких банок, только домашняя еда. Анина мать без конца что-то перекручивала в блендере, варила, тушила, снова перекручивала и была счастлива. Но, поскольку все ее время уходило на готовку для внука, Георгий остался без полноценных ужинов. Чем тоже был недоволен.

– Я не успеваю, – заламывала руки мать, оправдываясь перед зятем, как горничная перед хозяином. – Да, не научила Аню готовить. Но она старается. Только не выходит у нее. Не приспособлена она к плите. Соседка наша, Галка, та что ни сготовит, так жрать нельзя. А ей вкусно. Намудрит что-то: то помидоры фаршированные, то рыбу с сыром, ну смотреть страшно, а ей отлично. Моя Анька тоже из таких женщин, видать. Руки вроде на месте, а как к плите подходит – так из жопы. Не дано ей.

Это была чистая правда. Есть женщины, которые готовить хотят, но не могут. Не чувствуют. И получается полная гадость. Аня оказалась из таких. Но она хотела научиться.

Георгий оплатил жене кулинарные курсы, заставил всю кухню утварью – пароварки, скороварки, любые сковороды. Аня отходила на курсы. Очень старалась, но в результате получалось несъедобное варево. Георгий пробовал и выбрасывал содержимое тарелки в мусорное ведро. На глазах у Ани.

– Готовь сам, раз тебе не нравится, – сказала однажды мужу Аня.

На следующий день она провожала мать домой, в Иваново. Оказалось, они с Георгием все обсудили и решили предоставить полное хозяйство Ане. Пусть сама справляется, старается, учится. Да, наверное, тогда она сломалась окончательно. Хотя должна была стать сильнее, научиться противостоять жизненным обстоятельствам. Хотела семью – так пусть научится о ней заботиться. Мечтала стать домохозяйкой, так вот шанс – занимайся ребенком и домом. Не нравится, что все командуют и понукают, сделай так, как нужно тебе. Возьми треклятые «бразды правления» в свои руки. Управляй домом, семьей. Но Аня не умела и не хотела брать на себя ответственность. Она растерялась, оставшись без советов, понуканий, от которых страдала. Но без них все ее безволие, неспособность принять решение расцвели пышным цветом, вместо того чтобы сделать сильнее. Эффект получился обратным.

Антон, как считалось, пошел в мать. Тоже никогда не спорил, отступал, был слишком мягким и зависимым. Но разница все же имелась. Антон не был слабым или бесхребетным. Просто не хотел спорить, чтобы не огорчать другого человека. Не желал драться, потому что боялся сделать кому-то больно. Отдавал игрушки, показывая не слабость, а заботу, сострадание. Если другой ребенок так сильно хочет эту игрушку, значит, она ему нужнее.

В этом он был лучше своей матери. Аня не руководствовалась такими мотивами, когда жила по правилам, установленным Георгием. Она не хотела сделать ему приятно, позаботиться. Лишь мечтала, чтобы он от нее наконец отстал. Почему сразу не развелась, когда почувствовала, что они с мужем не смогут построить нормальную семью? К хорошей жизни быстро привыкаешь, как и к достатку. Аня привыкла. Ей не хотелось возвращаться в прошлую жизнь – нищую, от зарплаты до зарплаты. Она привыкла к хорошему матрасу, белью, полотенцам. К тому, что у Антона есть всевозможные игрушки и красивая коляска. Она признавала, что Георгий – ответственный отец. Когда Антоше исполнилось три года, они переехали в новый район, славящийся хорошими детскими садами и школами. Ане там было некомфортно, страшно, но кого волновали ее чувства?

А тогда, после отъезда матери, она поняла, чего лишилась. Целыми днями стояла у плиты, пытаясь готовить для сына кашки, супчики, все перетертое, перемолотое. Жарила для мужа котлеты, перетирала пюре через сито, как делала мать, чтобы ни одного комочка не осталось. Себя в то время она плохо помнила. Вставала рано, чтобы приготовить мужу завтрак. Варила яйцо в мешочек по секундомеру, но все равно получалось или сырое, или переваренное. Готовила уж как могла, убирала квартиру, гуляла с Антоном, вечером падала от усталости. Георгий стал чуть мягче, чуть терпимее. Аня покупала тайно банки с уже готовым пюре и иногда позволяла себе отдых.

Она старалась, очень. Смотрела рецепты, готовила. Читала книги про воспитание детей, раннее развитие, методики. Было ли ей интересно? Нет. Она себя заставляла. Делала то, чего от нее ждал муж.

– Мы сегодня идем в ресторан, – объявил неожиданно Георгий. Антону тогда было уже два года.

– Зачем? А как же Антоша? – не поняла Аня.

– С ним посидит няня, – ответил муж.

– Какая няня? – удивилась Аня.

Георгий не ответил.

Как она могла оставить сына на незнакомую женщину, появившуюся на пороге? Никак. Не должна была. Но Георгий сказал, что няню подобрали в элитном агентстве, у нее прекрасные рекомендации, два образования – музыкальное и педагогическое, огромный опыт работы в детском саду и сертификаты о прохождении курсов – от кубиков Зайцева до Монтессори.

– Антон ведь в детский сад ходит. Зачем ему няня? – спросила Аня.

– Для дополнительных занятий, – ответил Георгий.

Аня кивнула. В ресторане ей было плохо. Нет, она не беспокоилась о сыне, который остался с чужим человеком. Плачет ли он, спит ли? Ей хотелось домой. На свой диван. Лечь и смотреть в стену. Ничего не делать, ни о чем не думать. И зачем Георгий потащил ее в ресторан?

– Сегодня годовщина нашей свадьбы, – сказал он. – У меня для тебя подарок.

Да, так бывает. Аня не помнила про годовщину, поскольку и свадьбы как таковой не было. Она открыла коробочку, в которой лежало кольцо.

– Спасибо, очень красивое, – сказала Аня.

После ресторана, дорогого и изысканного, ее долго рвало дома. Она сидела на полу в ванной и не понимала, как прожила это время. И как ей жить дальше. Мужа она не любила и не полюбит. На благодарность тоже эмоций не хватало. На уважение? Да, Аня была бы на это способна, если бы знала мужа. А она его не знала. Совсем. О работе он не рассказывал, о прошедшем дне тоже. Они, кажется, вообще не разговаривали. Георгий не был способен на диалог, он требовал отчета: сделала то-то, потратила столько-то, планы на завтра такие-то. Супружеская жизнь? Она не была частой. Наверное, у Георгия имелись любовницы. Ане было наплевать. Вообще не волновало – разные проститутки, одна постоянная любовница. Она не чувствовала себя женой в полном смысле слова. Она женой работала.

Антон ходил в частный детский сад, няня продолжала работать, забирая его из садика, отвозя на дополнительные занятия. Георгий подарил Анне еще одни кулинарные курсы. Она туда честно отходила, но ничего не изменилось. Для нее точно. Для всех окружающих она стала дамочкой, которая бесится с жиру. С прекрасным богатым мужем, которому она даже ужин не в состоянии приготовить. Ей не нужно убиваться по дому, заниматься сыном. Детский сад плюс няня. О чем еще можно мечтать? Аня и не мечтала. Много лет. Слишком долго, как оказалось. Она жила как живется. Подчинялась, отчитывалась мужу. Антоша рос слабым, часто болел. Из секций его быстро выгоняли. В частных клубах терпели, но Антон после первой или второй тренировки выдавал температуру и болел еще месяц. Ему нравилось читать, нравилось, когда мама рядом, лежит с ним в кровати, обнимает. Или играет с ним в рыцарей, устраивая сражения. Они оба любили настольные игры – от домино до блокусов, где нужно захватывать разноцветными фишками территории. Оба любили пазлы и могли собирать их часами. Но любимой игрой оставалась «Змейки и лесенки». Бросая кубик и передвигая фишку, по лесенке можно было подняться на целый уровень, а по змейке, если выпадет, скатиться вниз. Мама всегда проигрывала, скатываясь по последней, самой длинной змейке на три уровня. Ее фишка всегда попадала на ту змейку. Антон пытался хитрить, чтобы мама могла выиграть хоть один раз, но она лишь улыбалась.

– У меня так всегда, – говорила сыну Аня. – Я скатываюсь. Но ты должен добраться до финиша. Тебе должно повезти.

– Бабушка говорила, что тебе повезло в жизни, – замечал Антон.

Аня приезжала с сыном к матери на неделю, на убогую дачу под Ивановом, лишь бы не видеть мужа. Там ничего не менялось. Мать чувствовала себя обиженной и ненужной и винила в этом дочь. Аня уставала от бесконечных обвинений, скандалов и возвращалась домой измотанной и уставшей морально. Иногда раньше срока. Антон был только рад. Он ни с кем из ровесников на даче не сдружился. На велосипеде катался плохо, кидаться камнями в куриц не хотел.

– Если тебе повезло, почему ты всегда грустная? – спросил Антон.

Аня не могла объяснить сыну, что та идеальная жизнь – спокойная, уравновешенная, упорядоченная – не ее. Не для нее. Она смотрела на Толика, который орал на Ленку. На Ленку, орущую в ответ, и понимала, что никогда не сможет так, как они, – прокричать все, что накипело. Высказать в лицо. Набухаться в хлам и уснуть. И никто тебя словом за это не попрекнет, еще и тазик рядом с кроватью поставит. Пойти в бар с бывшими одноклассницами, хохотать до рези в животе, вспоминая прошлое. Или никуда не ходить, а сидеть во дворе, отмахиваясь от комаров. До полуночи, до утра, сколько захочется. Не жить по режиму и графику, не спрашивать разрешения уйти вечером, не просить денег у мужа.

– Иди работай, в чем проблема? – не поняла мать, когда Аня сказала, что чувствует себя ограниченной, никчемной.

Аня пыталась устроиться на работу. Когда ее пригласили на собеседование, она сказала об этом Георгию. Тот пожал плечами.

Он ее не бил, никогда. Но этого и не требовалось. Он смотрел на нее так, будто она ничтожество, пыль, плесень на плитке. Она тут же сдувалась и соглашалась с мужем, который говорил, что время ушло, у нее нет ни соответствующего опыта, ни образования. Ее точно не возьмут, только зря время потеряет.

Да, так и было. На ее прежнее место находились претендентки с высшим образованием, а не со средним специальным, как у нее. Моложе, активнее. Собеседования – одно, второе – она проваливала. Мало кто хотел нанимать женщину с маленьким ребенком: понимали, что будут бесконечные больничные, уходы с работы пораньше, опоздания…

Однажды история повторилась.

– Сегодня мы идем в ресторан, – объявил Георгий.

– Что? По какому поводу? – Аня снова оказалась не готова к сюрпризам.

– Ты забыла. У нас годовщина, – резко ответил муж.

Да, он имел право обидеться. Она опять забыла. Вот почему она помнила, когда день рождения Толика – ее первой любви, его домашний номер телефона? Она помнила дату его свадьбы – когда он женился на Ленке. Помнила, когда она, Аня, впервые с ним поцеловалась и когда впервые они были вместе. Каждый год в эти дни Аня мысленно его поздравляла. Стояла у окна и кричала: «Ты меня еще помнишь? Я тут! Бросай Ленку и забери меня! Ты не мог забыть, как нам было хорошо! Я же не забыла! Это невозможно! Мы были одним целым. Ты моя любовь, а я твоя. Мы никогда не будем счастливы порознь. Пожалуйста, давай попробуем снова. Только позвони и позови. Я не просто приду – прибегу». Она говорила это, надеясь, что Толик ее почувствует. Но так только в фильмах бывает – передача мыслей на расстоянии: герои стоят в одинаковых позах и думают об одном и том же. В реальности Толик продолжал жить с Ленкой, а она с Георгием.

Дату собственной свадьбы она опять забыла. Но в тот день Георгий решил продолжить. И в тот день она забеременела, хотя до этого не получалось. Не то чтобы они пытались, как пара, мечтая о еще одном ребенке. Но их редкая близость ничем не заканчивалась. Аня уже и не думала о еще одной беременности. И тут вдруг случилось. Когда она увидела тест, ей стало страшно как никогда раньше. Она не хотела второго ребенка, потому что знала, что ее ждет. Беременность станет испытанием, она опять не сможет родить здорового ребенка и останется во всем виноватой. Георгий будет смотреть на нее с презрением. Она вновь окажется плохой матерью, не способной даже выкормить собственное дитя. Никчемная, неспособная, бессмысленная женщина. Во всем. Аня знала, что муж мечтал о сыне – здоровом, сильном, похожем на него. Антоша был похож на мать даже внешне. Ничего общего с отцом.

Аня не помнила первые месяцы беременности – она плакала днями и ночами. Счастье было лишь в том, что она ходила в обычную поликлинику, к обычному врачу. Так требовалось для ведения карты.

На УЗИ она шла с тяжелым сердцем.

– Что, муж сына хочет? – спросил врач, молодой веселый мужчина, он все время улыбался.

– Сын у него есть, – ответила Аня.

– Тогда дочку хочет? – уточнил врач.

– Нет, кажется, еще одного сына, только не такого, как первый, – сказала Аня.

– А вы кого хотите? – уточнил врач. – Могу пол не говорить.

– Мне все равно. Но муж спросит. Так что говорите.

– Девочка. На вашем сроке точно сказать сложно, но мне так кажется, – улыбнулся врач.

– Спасибо, – ответила Аня.

– Активная у вас барышня будет, – рассмеялся врач, глядя на монитор.

Аня улыбнулась в ответ. Пусть хоть кто-то будет активным в их семье.

Вопреки опасениям, Аня отлично отходила беременность, родила ровно в срок крепкую девочку с отличными показателями по шкале Апгар. Юлька прекрасно сосала грудь, справившись с неудачными материнскими сосками. С тем же успехом ела смесь, которой подкармливали в роддоме грудничков по ночам. Юлька оказалась совсем другой. Ей не было и года, когда она начала вставать и пытаться ходить. Ела все, что ни дадут. Ползала, переворачивалась раньше срока. По ночам спала как по часам. Днем тоже. В школу пошла в шесть лет, потому что все умела – и писать, и читать.

Была лишь одна особенность – смелость, граничащая с безумством. Юлька ввязывалась во все драки, дружила исключительно с мальчишками, просила на день рождения в подарок рогатку, пистолет или монстров. В садик ходила в костюмах супергероев, игнорируя и презирая всяких принцесс и белоснежек. Ане было тяжело с дочерью. Она ее не понимала, не чувствовала. Во всяком случае так, как чувствовала Антона. Аня видела в дочери черты Георгия, а в сыне – свои. И опять страдала. Юлька росла властной, не способной к компромиссам. В чем-то жесткой, даже жестокой в отношениях с близкими людьми. Как и ее отец. Бабушку Юлька ни во что не ставила. Нет, не грубила, не хамила, но реагировала на ее слова как на комариный писк или жужжание мухи – отмахивалась и сбегала, чтобы не слышать причитания, охи и ахи. Бабушке внучка тоже не нравилась – слишком своенравная, непокорная. Тяжело с ней. С Антоном было проще – он покладистый, слушается.

– Ой, наплачешься ты с ней еще, – причитала мать.

А однажды объявила:

– Не привози больше Юльку. Я ее не выдерживаю. Антона – пожалуйста, хоть на лето, хоть на каникулы. Но без Юльки.

– Мам, но я же не могу их разделить, – удивилась Аня.

– Это еще почему? Отправь ее в лагерь на лето – и все, – пожала плечами мать.

– Но она же твоя внучка, – напомнила дочь.

– И что теперь? – не поняла мать. Для нее любовь к внукам вовсе не была данностью, заложенным природой инстинктом. Зависела от того, какие внуки. Если тихие и послушные, как Антон, то да. Если дерзкие и упрямые, как Юлька, то лучше не надо.

Поездки к матери были для Ани пусть и не отдушиной, но хоть каким-то временем свободы. Она могла провести неделю, не оглядываясь на то, что скажет Георгий. Не жить под постоянным гнетом его осуждения и тяжелых взглядов. Что она опять не так сделала? Да все не так. Не так встала, не так посмотрела, не так тарелку поставила.

– Так любой будет недоволен, – увещевала ее мать, – если жена все время с кислым лицом ходит.

– А если я не хочу улыбаться?

– Капризная ты, вот что. И эгоистка. Только о себе думаешь. Улыбаться ей не хочется, видишь ли. Муж ей не нравится. Так кто тебя замуж гнал? Сама выбрала. Детей родила. Что, тоже кто-то заставлял? Не нравилось – так разводилась бы. Теперь строишь из себя страдалицу. Георгий тебя не бьет, обеспечивает, терпит тебя, в конце концов.

– Да, терпит, наверное, я должна его за это поблагодарить, – горько заметила Аня.

– Конечно! – воскликнула мать. – Кто еще стал бы? Да ему памятник надо поставить!

– И чем я так плоха, по-твоему? – спросила тихо Аня.

– А чем хороша? Готовить не готовишь, с мужем ведешь себя, будто он тебе враг. Не работаешь. Лежишь да в потолок плюешь. Какой от тебя толк? Даже детей нормальных родить не смогла. Один больной, вторая с вывертом.

– Мы больше не приедем, – сказала Аня, задыхаясь от слез.

– Да и пожалуйста. Я тоже уже не девочка – бегать за вами. Для вас отдых, а для меня каторга: приготовь, помой, убери, – рявкнула мать.

– Так не готовила бы, не звала бы.

– Как так? Я же бабушка. Обязана, – пожала плечами мать.

Как у матери в голове складывалось одно с другим, Аня не понимала. Бабушка, поэтому обязана готовить, звать в гости внуков. Но если внуки плохие, то не надо приезжать. Дочь разочаровала – не нужна такая дочь. Но хуже всего было другое. То, чего Аня не могла простить мужу и матери: они считали Антона больным, раз он слабый, ранимый, а Юльку – ненормальной, раз ведет себя не так, как положено девочке. И в этом, со слов Георгия и матери, была виновата только Аня. Она их такими родила.

Единственным человеком, с которым Юлька становилась пластилиновой, нежной, ласковой девочкой, был ее брат. Такой же нежный и пластилиновый. Антон любил сестру безоговорочно, той самой любовью, которую не могла дать дочери Аня. Да и никто в их семье. Только Антон. Носился с ней, опекал, читал книжки, укачивал, когда у Ани не оставалось сил. Брат стал для Юльки и отцом, и матерью, и бабушкой. Всем. Он стал для нее миром, вселенной. Неизвестно, кому это было больше нужно – ему или ей. Аня понимала, что для дочери она не авторитет и не безусловная любовь. Она для нее человек, который должен ее кормить, обслуживать, обеспечивать необходимой для жизни средой. Больше никто. Юльке не требовалась материнская нежность, поцелуи и объятия. Ей хотелось побыстрее вырваться и бежать. Не пойми куда – лишь бы бежать. Только Антон мог ее остановить, заставить сидеть на месте, читать, писать прописи. Юлька страдала, но терпела.

Маму Антон, конечно же, любил, но не так, как Юльку. Скорее, жалел, понимал, что мама нуждается в заботе. Но когда его обнимала Юлька, у Антона замирало сердце, становилось так хорошо, так счастливо, будто душа сейчас разорвется.

– Как Юлька? – спросила Настя, подсев к Антону в школьной столовой.

– Не знаю. Не видел ее. Сбегает раньше. На звонки и сообщения по-прежнему не отвечает, – признался он.

– Ей страшно, она же маленькая. Мне кажется, она за тебя боится, что у тебя проблемы с отцом будут, – сказала Настя.

– Она права. Я предатель, раз не могу уговорить папу разрешить нам встречаться.

– Юлька тебя очень любит и скучает.

– Ты с ней переписывалась? Она тебе ответила? – подскочил Антон.

– Ага. Помогла ей задачку по математике решить. Ну и поболтали немного, – улыбнулась Настя. – Позвони ей. Юлька взрывная, но отходчивая.

Антон сделал то, чего сам от себя не ожидал: обнял Настю, прижал ее и не хотел отпускать.

– Спасибо тебе, – шептал он.

– Ого. У меня тут девушку уводят? – подошел к столу Милан.

– Это он из-за Юльки, – объяснила Настя.

– Надо придумать новый план, – предложил Милан.

– Не получится. Отец все равно узнает. Юлька сказала, что он за нами следит. Я не знаю, верить этому или нет, – ответил Антон.

– Знаешь, это так здорово, что у вас с Юлькой такие отношения. Я даже завидую. Мой брат выгонял меня из своей комнаты и говорил, что я ему мешаю. А если просила помощи, всегда отвечал, что ему некогда. Он уехал, а я даже не заметила. Совсем по нему не скучаю. – Настя говорила грустно. – Мама объясняла, что у нас большая разница в возрасте, поэтому брату со мной неинтересно. Но у вас с Юлькой тоже разница, а вы близки. Это ведь так здорово, когда есть старший брат. И такой заботливый, как ты. Я Юльке рассказала про своего, и она мне пообещала ценить твою доброту и отвечать на звонки.

– А ты ей что пообещала? – рассмеялся Антон. – Вряд ли Юлька не попросила чего-нибудь взамен. Или я плохо знаю свою сестру.

– Два сочинения за нее написать. И тогда она будет с тобой разговаривать каждый вечер. Начиная с сегодняшнего. Сестра у тебя, конечно, это что-то. Прикольная. Даже я купилась на ее шантаж, хотя знала, что она и так согласится. Скучает она по тебе. Я это чувствую, – ответила Настя.

– Надо придумать новый план, как вам снова начать видеться, – еще раз предложил Милан.

– Вариант с девушкой уже не пройдет, – пожал плечами Антон.

– Я знаю, что делать. Запишись в секцию. Твой отец же хочет, чтобы ты стал спортсменом? – Милан был очень доволен, что нашел выход из ситуации. Настя смотрела на него с восхищением, чего он и добивался.

– В какую секцию? Туда же надо ходить, – не понял Антон.

– Необязательно, – пожал плечами Милан. – Я вот записался в секцию волейбола, физручка просила. Официально я там числюсь, но не хожу. Школе надо для галочки.

– Отец проверит.

– Ну, сходишь на несколько тренировок. Потом придумаешь дополнительные, соревнования какие-нибудь школьные, – предложил Милан.

– Да, это прекрасная идея! – Настя подскочила и поцеловала Милана. – Ты гений! Ты же помнишь, как нас отбирали для соревнований по баскетболу? Кто хоть раз мог попасть в корзину, тут же принимался в команду. А еще эти дурацкие старты – челночный бег, отжимания. Я вот всего три раза могу отжаться, а меня приняли в команду. Потому что бегаю хорошо. Скажешь, в конце концов, что тебя взяли на замену, запасным. Я тоже запасная, не в основной команде – на случай, если кто-то заболеет или уедет. Главное – численность. Так, давай мы тебя сейчас же запишем в секцию!

– Надо отцу сначала сказать. – Антон никак не мог придумать версию, почему он вдруг решил стать великим спортсменом.

– Нет, надо записаться, и тогда твоему отцу придет на почту официальное сообщение: мол, ваш сын записан и так далее. Моей матери так пришло, – пояснил Милан. – Тогда получится, что это твоя инициатива и ты вроде как сам все решаешь. Крутой и так далее.

– Да, это может сработать, – согласился Антон.

Все именно так и получилось. Вечером отец зашел в комнату Антона и спросил, действительно ли он записался в секцию. Антон кивнул и рассказал про школьные соревнования. Отец был доволен.

– Можешь ведь быть нормальным человеком, – заметил он. У Антона свело скулы, как было всегда, когда отец замечал, что он вроде как неполноценный.

Юлька ответила на звонок, и Антон час объяснял ей, как решать задачки по математике, в которых нужно высчитать скорость. Он бы объяснял и два, и три часа, лишь бы слышать голос сестры, видеть ее. Юлька корчила рожицы, показывала в камеру игрушки, как она чеканит футбольный мяч, как научилась играть в дартс. К счастью, отец задерживался на работе, и Антон мог говорить спокойно.

– Привет, сынок, как ты? – Телефон взяла мама, но сразу же отключила видео. Антон чуть не задохнулся от нежности и боли. Мама была совсем грустной.

– Мам, ты отключила видео, – сказал Антон.

– Давай завтра, зайка. Я сегодня плохо выгляжу, – попросила мама.

– Мам, мне все равно, включи видео, – попросил Антон. – Кстати, ты можешь отправить Юльку летом не к бабушке, а в какой-нибудь лагерь? Она об этом мечтает.

– Хорошо, я попробую. Ты как сам? Как себя чувствуешь? – спросила мама.

– Да все хорошо, не волнуйся. Ты слышала, что я сказал? Юльке надо в спортивный лагерь. И в секцию отдать – бокса, хоккея, футбола, чего угодно. Иначе она со своей неуемной энергией из школы вылетит.

– Да уж, – горько заметила мама, – но я не могу просить у… твоего отца. Он не даст денег.

– Я знаю, – ответил Антон, – мы что-нибудь придумаем.

– Не забудь удалить наш разговор. Если папа узнает…

– Почему ты его так боишься? – заорала на заднем фоне Юлька. – Что он нам сделает? Почему ты так себя ведешь? Антон за нас заступится! Он ко мне каждый день после уроков приходит! Он ничего не боится! Почему ты боишься? Если вы не можете, давайте я поговорю с папой! Не нужны нам его деньги! Ничего от него не нужно!

Юлька продолжала вопить. Мама плакала. Антон молчал, слушая крики сестры и плач матери. Ничего хуже в жизни быть не может. В тот момент он хотел себя убить любым способом, чтобы никогда больше не слышать таких звуков – крика и плача самых родных ему людей, самых дорогих. Он подошел к окну, открыл, встал на подоконник. Но так и не смог сделать шаг. Думал о Юльке, которая ему это точно не простит. О маме, которая окончательно погрузится в депрессию, и от этого будет плохо всем – и ей, и сестре. А если она загремит в психушку, то Юлька окажется в детском доме. Бабушка точно ее не возьмет, отец уже отказался от дочери. Поэтому Антон сполз с подоконника, закрыл окно и протер подоконник тряпкой, чтобы отец ничего не заметил.

– Мам, скажи Юльке, что я буду ее ждать завтра в раздевалке, – сказал он и нажал отбой.

На следующий день он рассказывал сестре про придуманный план с секцией. И как постарается сделать так, чтобы отец оплатил ей лагерь и не отправлял к бабушке. Юлька смотрела на брата как на бога и кивала. Потом обняла и чмокнула в щеку. Убежала «на разговор» с Глебом, тем самым, которому разбила нос, но потом они подружились. Вместе собирались поджечь мусорный контейнер, чтобы сорвать контрольную у Глеба, а заодно и последние два урока у Юльки.

Отца я почти не помнил. Мама говорила, что папа уехал в командировку, в другой город, надолго. Я знал, что она обманывала. Мне казалось, я его видел – на улице, в магазине. Никогда не решался подойти. Но был уверен – это он, мой отец. Ни в какой другой город не уехал, а просто нас бросил и не хочет видеть. Тогда ведь были только бумажные фотографии, хранившиеся в альбомах. Мама вырезала на снимках изображения отца. Делала это филигранно, маникюрными ножницами, так, что казалось – его и не было. Никогда. Но я помнил – или мне так казалось – его пальто, шапку, спину, походку. Кто-то запоминает лица, а я всегда запоминал одежду и то, как человек двигается. Мама ходила быстро, но неуклюже. Держала руки вдоль тела, никогда не размахивала. Однажды в гололед она упала на дороге, но и тогда не взмахнула руками, а рухнула, как однажды киоск с мороженым, завалившись набок. Или как дерево после пронесшегося ураганного ветра. Даже инстинктивно не защитилась. Я же с детства научился падать сгруппировавшись, комочком. Только так могло обойтись без травм. Сжаться, поджаться, упасть на бок. Когда бьют, надо делать так же – закрыть голову руками, коленями – живот. Есть шанс, что не отобьют ничего важного. Это я потом узнал, уже в детском доме. Но лучше нападать первому, бить по самому больному. Этому тоже там научили. Мама умерла, когда мне было десять лет. Она работала уборщицей на химзаводе. Сначала начала задыхаться, кашлять. Потом стали страдать печень и отказывать почки. Но на заводе хорошо платили. Мама вынуждена была выживать. Она в той аварии умерла сразу же. Отец жил еще несколько часов. Сколько бы мама прожила, если бы не тот бензовоз? Год, два? В каких мучениях? Отец в тот день забрал ее с работы. Долгое время в маминой смерти я винил именно его. Потом был ему благодарен за то, что они оказались на одной дороге с бензовозом. Мама хоть не мучилась. Много раз я себя спрашивал – если бы не авария, если бы мама медленно умирала на моих глазах, но тогда я бы не попал в детский дом. Что бы я выбрал? Лучше авария. Хорошо, что она не страдала. Выбор однозначный. Может, и отец не был до конца подлецом? Иначе зачем поехал на машине забирать бывшую жену с работы? Наверное, ей стало совсем плохо и больше не к кому обратиться за помощью. Может, это был первый и единственный раз, когда отец за ней приехал. Или делал это часто втайне от своей новой жены или любовницы? Какая теперь разница? Но лучше думать, что отец так поступал не из чувства какого-то долга, а потому что ему было по-человечески жаль женщину, которую он когда-то любил. И о которой продолжал заботиться. Хоть как-то, как уж мог.

Самое страшное, что я маму почти совсем не помню. От отца в памяти остался хотя бы образ – пальто, спина. А про маму я помнил только, как она ходила. Будто ей руки привязали к телу. Хотя ведь должен был запомнить, не маленький ребенок. Ничего. Ни запаха ее духов, хотя какие там духи? Только резкий, прогорклый запах хлорки, которой она отмывала лестницы и коридоры. Ни ее рук, ни лица. Осталась лишь одна фотография. Мама в ателье, какая-то несуразно накрашенная, с другой прической. Чужая женщина – строгая и некрасивая. Никаких знакомых черт. Я бы и хотел ее вспомнить, но не от чего оттолкнуться. От этой фотографии точно не хотелось. Женщина на ней не была красивой, даже симпатичной. А ведь все дети, особенно мальчики, хотят думать, что мама была красавицей.

Я не помню, как хоронили маму. Ничего не помню. Только пожилую соседку, которая заходила, ставила тарелку с едой, заваривала мне чай и уходила. Я лежал на кровати и ждал, что меня кто-нибудь заберет. Появятся в дверях мужчина или женщина, скажут, что дядя, бабушка, тетя, двоюродная сестра – не важно. Не мог же я быть совсем один! Но вместо родственников пришла еще одна женщина, злая, и долго говорила, что теперь я буду жить в другом месте. Мол, уже взрослый, поэтому должен все понимать и хорошо себя вести. Что именно понимать, я не спросил. Злая женщина велела мне собираться. Но мы с мамой никогда никуда не ездили, поэтому я не понял, что нужно собирать. Да и чемодана у нас не было. Пришла пожилая соседка, которая приносила мне еду, с чемоданом и сложила вещи. Потом злая женщина привезла меня к зданию и сказала, что теперь это мой дом, я буду здесь жить.

– Меня никто не заберет? – спросил я, набравшись смелости.

– По документам у тебя никого нет. Даже отца. Прочерк в свидетельстве о рождении стоит, – хмыкнула злая женщина. Она говорила так, будто я считался неполноценным ребенком и вообще не должен был появиться на свет.

– Неправда! – закричал я. – У меня был отец! Я его помню! Он вместе с мамой умер в аварии!

Женщина не ответила и велела идти за ней.

Так я попал в детский дом, где надо было выживать. Мне казалось, что еще несколько раз я видел ту пожилую соседку, которая приносила еду. Она стояла за оградой и смотрела, как мы гуляем. А может, это была не та соседка, а другая женщина, пришедшая посмотреть на другого ребенка, не на меня. В детском доме каждый день твердили, что в будущем нас ждет тюрьма. В лучшем случае – работа дворником. Никому не светила хоть мало-мальская удача в жизни. А еще говорили, что всю жизнь на каждом из нас будет стоять клеймо – «детдомовский». Если малышей иногда брали в семьи, то десятилетние дети уже никому не нужны. Можно сказать, мне повезло больше, чем остальным. Я сломал систему – поступил в колледж, потом в институт. Чего хотел больше всего на свете? Уехать из этого города, избавиться от призраков – отца, спину которого увидел в магазине. Мамы, которая шла по дороге, нелепо прижав к бокам руки. Я хотел сбежать от желания прийти в нашу квартиру и забрать своих солдатиков. Кто теперь там живет? Мне нужно было уничтожить воспоминания о соседке, которую я видел за оградой детского дома. А вместе с этим и надежду, что меня хоть кто-то заберет в семью. Что я не останусь в детском доме. Так думали все, не я один. Мы все жили надеждой.

Позже я узнал, что та пожилая соседка была моей бабушкой по материнской линии. Ближе не бывает. Жила этажом ниже. Ей предлагали меня забрать, она имела право, но отказалась. Сказала, что не сможет, не хватит сил воспитывать ребенка, на ноги поднимать. Да и денег лишних нет. Только пенсия. Помочь некому. С дочерью они давно не поддерживали связь, поругались, даже не здоровались, ребенок не знает, что она его бабушка, так что… Пусть государство о нем позаботится. Всегда будет сыт и одет.

Других родственников вроде как не нашлось, а может, и не искали. Когда я вырос, выяснил, что были: дядя, родной брат отца. Уехал на заработки на Север, там женился и остался. Назад не собирался возвращаться. Племянник ему тоже, судя по всему, не сдался. На похороны не приехал, правда, по уважительной причине – погодные условия не позволяли. Самолеты не летали. Мама говорила, что у нее есть двоюродная сестра, но почти как родная. Но и та не появилась. Так что я остался сиротой при живых родственниках – бабушка, дядя, тетя. Про отца я тоже узнал. Они с моей мамой не были официально расписаны, поэтому в моем свидетельстве стоял прочерк. Получалось, что я внеплановый ребенок, побочный продукт связи. Но отец вроде как нас поддерживал, приходил, помогал маме, подарки мне дарил. Я хотел верить, что он нас пусть по-своему, но любил. А если не верить, то как жить? Мама умерла, отца, получается, у меня не было. Такой историей в нашем детском доме никого не удивишь. Единственное, что я так и не смог себе объяснить: почему бабушка за все время – мы виделись каждый день – не сказала, что она мне родная? И почему не забрала?

Я не хотел становиться тем, кем стал для Ани. Она была милой девушкой, улыбчивой, доброжелательной. Мне хватало и этого. Я убедил себя, что мы в чем-то похожи. Она из Иванова, неизбалованная, жила скромно. Я не признался сразу, что детдомовский, она и не особо выспрашивала. Мне хотелось иметь обычную семью, где жена рожает детей, готовит обеды и ужины, рассказывает вечером мужу о детских проделках, обсуждает какие-то планы. Аня казалась именно такой – домашней, благодарной. Теща – да, суетилась, выслуживалась, лебезила. Я все гадал, когда ей надоест. Теща не была по натуре доброй, отзывчивой и уж тем более услужливой. Но ей нравилось готовить, нравилось, когда я ее благодарил. И, надо сказать, делал это от всего сердца. Если она хотела новый бойлер на дачу, поливалку для сада – просила напрямую. С ней оказалось все понятно, предсказуемо. Аня же хотела большего. Только чего? Если бы она мне рассказала, я бы ее поддержал. Но она замолкала и закрывалась. В детском доме во мне убили желание говорить. Любое откровение, любая слабость могли быть использованы против тебя. Я заставлял себя молчать. Аня считала меня жестким, жестоким. Ложилась в кровать, будто шла на плаху, ожидая, что я сделаю что-то ужасное. Не говорила, не кричала, не возмущалась. Лежала и плакала. В детском доме те, кто лежал и плакал, становились жертвами. Над ними издевались особенно изощренно. Я не хотел превращаться в тех извергов.

Когда Аня забеременела, мне стало страшно. Да, я хотел семью, большую, дружную, но в голове крутилась мысль – а если что-то случится со мной или с Аней, мой ребенок окажется в детском доме?

Антон родился слабым, раньше срока. Лежал в реанимации, обмотанный страшными трубками, с иглой в голове. Я боялся, что сын не выживет в этом мире. Он был очень похож на меня в детстве. Мечтательный, чувствительный, слишком добрый и открытый для мальчика. Только мне пришлось забыть о своей натуре. Жить хотелось. Люди меняются, если им очень хочется выжить. Но я не мог допустить, чтобы мой сын выживал. Я хотел, чтобы он просто жил.

Я надеялся, что Аня будет радоваться материнству, но стало только хуже. Она винила себя в том, что родила больного ребенка, да еще раньше срока. Совсем замкнулась. Лежала на кровати, уткнувшись в стену, и молчала. Молока у нее оказалось мало. Антон не наедался, плакал все время. Аня опять винила себя. Я пытался с ней поговорить, но она снова начинала плакать. Мне не доверяла, скорее боялась. Мы так и не стали близки. Я тоже не мог ей довериться. Аня уходила и могла часами бродить с коляской не пойми где. Я за нее волновался. Иногда она не отдавала себе отчета в том, что происходит, – утро сейчас, день или вечер. Могла носить на руках Антона часами, не отпуская от себя ни на минуту. А уже через день не подходила, когда он истошно рыдал от голода.

Мы с Аней отдалялись каждый день. Однажды я подумал, что моя жена сошла с ума. Я пришел домой пораньше. Антон плакал в комнате. Аня лежала в гостиной, уткнувшись в стену и накрывшись с головой пледом. Я покормил Антона из бутылочки и пошел в ванную. Аня ворвалась, когда я купал сына. Она кричала, что я хочу его утопить, раз он не такой, каким должен быть. Пыталась вырвать у меня ребенка. Я объяснял, что просто его искупал перед сном. У жены началась истерика. Мне пришлось вызвать врачей. Ане сделали укол, чтобы она успокоилась. Врач мне объяснил, что у молодых матерей бывает подобное состояние – истерика, страхи, нежелание кормить ребенка, вспыхнувшая ненависть к мужу. Бывают и случаи суицида. Врач сказал, что Ане нужна помощь – кто-то из близких должен находиться рядом. И если есть возможность, надо нанять няню. Что я и сделал. Вызвал тещу, пригласил профессиональную няню с хорошими рекомендациями. Но Аня всех считала врагами – и меня, и собственную мать, не говоря уже о няне. Вбила себе в голову, что мы ее не понимаем, а понимает ее только врач из поликлиники. Частный же врач делает все, чтобы она страдала. Этого я совсем не мог взять в толк. Зачем нужно несколько часов сидеть в очереди в поликлинике, когда есть врач, который придет на дом и сделает все, что нужно ребенку, включая прививки? Зачем беспокоиться о том, украдут коляску от поликлиники или нет? Почему не пользоваться тем, что я мог дать жене и сыну? А я хотел дать им самое лучшее. Все, что мог.

Для своей жены я оставался врагом. Возможно, поэтому таким и стал, не знаю. Но терпел долго. Наша супружеская жизнь закончилась после рождения сына. Аня спала в детской. Если я задерживался на работе, она меня не ждала. Если говорил, что уезжаю в командировку, улыбалась. Неделя, две без меня были ей в радость. Разве о такой семейной жизни я мечтал?

Я хотел ее порадовать. Она как-то сказала, что мечтает научиться готовить. Не так, как ее мама, а красиво, правильно. Я подарил ей сертификат на кулинарные курсы. Она обиделась, я это чувствовал. Но отходила, отучилась. Волновало ли меня, как она готовит? Нет. Я не был избалован. После жизни в детском доме радуешься куску хлеба. Теща меня закармливала. Мне столько не требовалось, но было приятно, чего уж говорить. А кому не были бы приятны забота, домашний уют, пирожки, которые пеклись специально для тебя? Я просто надеялся, что Аня найдет себе занятие по душе, поэтому купил ей этот сертификат. Только и всего. Никакой задней мысли. Многие женщины любят готовить, печь десерты, хлеб – не важно. Хобби. Но для Ани это стало испытанием и вроде как очередной оплеухой от меня. Жена думала, что я отправляю ее на курсы, потому что она ни на что не способна, даже сварить нормально макароны. То есть я ею недоволен и считаю плохой хозяйкой.

Это было не так. Точнее, да, Аня оказалась не лучшей в мире хозяйкой. Ну и что? Чего мне хотелось? Поговорить с женой как близкие люди. Но за несколько лет брака мы ни разу не смогли этого сделать. Антон рос слабым, мне его было жаль до безумия, до слез. Частный врач прописала особую смесь, которую было сложно достать. Я ездил по аптекам, заказывал друзьям, чтобы привезли из-за границы. Как и остальные лекарства. Я делал все, что мог, правда. Ане врач категорически не нравилась, а мне, наоборот, с ней, то есть с врачом, было спокойнее. Она расписывала все четко и понятно – вот это купить, вот этим кормить, вот такой препарат. Врач всегда оправдывала Аню – говорила, надо потерпеть, были тяжелые роды, все изменится, и я терпел. Честно. У меня не было любовницы, я никого и ничего не хотел. Только спокойствия в доме, в семье. Только семьи не получилось.

Но мы как-то жили. Аня иногда вдруг становилась нежной. Казалась нормальной. Что-то готовила, занималась сыном. Но в любой момент это могло измениться. И она опять лежала целыми днями на кровати, уткнувшись лицом в стену. Погружалась в собственный мир.

А потом родилась Юлька. Аня мне не могла ее простить. Она меня не хотела, не желала, только терпела. Новая беременность стала для нее концом света. И для меня тоже, откровенно говоря. Мы кое-как научились жить, не мешая друг другу, не вникая в чувства, как соседи. Обычная семья, даже благополучная, если смотреть со стороны. Аня вроде бы успокоилась. Антон рос. Хоть слабым, но стабильным. Сердце за него уже не обрывалось каждую минуту, но страх так и не прошел. Я не знал, чем могу ему помочь и как. Антон был очень привязан к матери. Она это понимала, чувствовала и обращала против меня. Только теперь я считался не только ее личным врагом, но и врагом собственного сына. Нет, она не настраивала Антона против меня открыто, но, если ей что-то было нужно, поехать к матери например, она подговаривала Антона. Даже если он не хотел ехать к бабушке, соглашался. Лишь бы не расстраивать маму, иначе она начинала плакать. Антон не мог видеть слез матери, а какой сын может? Он пытался сделать так, чтобы всем было хорошо. И первым уступал, наплевав на собственные интересы. Меня это ужасно раздражало. Я все понимал, только не знал, как объяснить сыну: мы его родители, и его интересы должны быть на первом месте, а не мои или матери. Важнее всего его здоровье, обучение. Не надо угождать всем, не получится. Антон этого не понимал. Он соглашался провести каникулы у бабушки, где отчаянно страдал без книжек, занятий. Антон – моя гордость, рос умным парнем, интересующимся, читающим. Я им искренне восхищался.

Когда Аня узнала, что беременна, у нее случился нервный срыв. Она кричала, плакала, говорила, что избавится от ребенка. Что еще одни роды не переживет и вообще больше не хочет детей. Потом легла и уставилась в стенку. Антон переживал, спрашивал у меня, что происходит с мамой. Приходилось ему врать, что мама болеет, но скоро выздоровеет. Я вынужден был снова вызвать на помощь тещу – работал чуть ли не круглыми сутками, а Антона надо было водить в школу, забирать, кормить. Как-то я вернулся раньше и случайно услышал разговор тещи с Аней.

– А ты уверена, что этот ребенок от Георгия? – спросила теща и хмыкнула.

– Уверена, – ответила Аня и замолчала.

– Ну хорошо, что уверена, – заметила теща.

Аня, к счастью, передумала делать аборт. Я так и не знаю, что на нее повлияло, и мне было, если честно, наплевать. Главное, что появилась Юлька.

Дочь родилась крепкой, здоровой, крикливой. Она была похожа на меня внешне сразу же, с первого дня. Я знал, что жена мне изменяет, так что вопрос тещи меня не удивил. Но то, что Юлька – моя дочь, было понятно без всяких тестов на ДНК. Мои черты лица. Только характер у нее оказался свой – взрывной. Совершенно не умела сдерживаться. Аня этого не ожидала и не знала, как общаться с дочерью. Юлька умела быть ласковой, но через минуту могла дать в лоб. Она была сильной, властной – эти качества мне приписывала жена. Да, мне пришлось стать сильным и властным, а Юлька такой родилась. Дочь получила не только мои подбородок, нос, выносливость, но и самое главное – желание жить. Она умела за себя постоять. Антон, взрослея, больше походил на Аню – ему было проще отступить, отойти, не вмешиваться, не привлекать к себе внимания. Юлька же всегда оказывалась в эпицентре любого события. Она боролась, сражалась. Мне пришлось научиться выживать, дочь обладала этим качеством с рождения.

Аня решила, что я не рад рождению девочки. Придумала для себя очередную историю, свою версию, в которую поверила. Ей хотелось, чтобы я оставался врагом. Я обязательно должен быть чем-то недоволен. Аня убедила себя, что я ждал рождения сына-здоровяка и не хотел девочку. Я твердил жене, что это полная ерунда, но Аня мне не верила. Я купил Антону боксерскую грушу, перчатки, зная, что покупаю для Юльки. Она будет с радостью мутузить грушу. Но Аня не разрешала Юльке трогать перчатки и грушу, а Антона заставляла. Подчеркивала, что это для папы – раз папа купил, значит, надо использовать, нельзя его расстраивать. Бред полный. Мне даже не хотелось возражать. Как можно спорить с чьими-то безумными, больными фантазиями?

В Антоне обнаружилось то, чего совсем не было во мне, – нежность и безусловная доброта. Он умел любить абсолютно, всем сердцем. Возможно, он перенял это от моих предков, не знаю. Но точно не от Ани и не от тещи. Те так любить не умели. Или это было только его качество – удивительное, восхищавшее меня. Я видел, как он привязан к сестре. Чувство, которое не поддается разуму. Оно изнутри, из души. Ты любишь не потому, что должен или обязан, а потому, что не можешь иначе. У меня такого не было ни разу. Ни к кому. В Антоне оказался такой запас любви, которого хватало на всех нас. Но именно Юлька стала для него всем.

Я надеялся, что все может измениться. Много лет. Терпел. Частный врач говорила, что материнский инстинкт не включается сразу, автоматически после рождения ребенка. Иногда требуется время. Каждой матери – свое. Возможно, Анне нужно дать чуть больше. Я ждал, но она не изменилась. Если раньше винила себя, что родила недостаточно сильного и здорового сына, то после рождения дочери считала себя виноватой, что та слишком энергичная, здоровая и активная. Становилось все хуже – Юлька вела себя как заправский хулиган. Я ею гордился, не переставая удивляться. Но моя жена страдала. Наверное, Аня мечтала родить мальчика – сильного, похожего на меня, и девочку – нежную, слабую. А получилось наоборот. Не знаю, что творилось в голове у моей жены. Если честно, мне казалось, что она вообще не хотела иметь детей. Оба ребенка не были для нее долгожданными и желанными. Скорее побочный эффект нашего брака.

После рождения дочери мы с женой больше ни разу не были вместе. Ни у нее, ни у меня не возникало желания. Разговор о разводе завела она, не я.

– Давай разведемся, – предложила однажды Аня.

Я хотел поговорить, рассказать ей, что не важно, какой сын и какая дочь, главное, что они есть. Сказать, как я счастлив, что она подарила мне прекрасных детей. Но Аня ушла. Это она подала на развод. Я бы никогда на это не пошел. То, что происходило дальше, было не моим выбором, а жены. Мне пришлось защищаться.

Интересно, она когда-нибудь признается Антону, что идея разделить детей принадлежала не мне, а ей? Я соглашался на все ее требования, хотя понимал, что это говорит ее болезнь. Она каждый день хотела то одно, то другое. Почему решила разделить детей? Не знаю. Даже в детском доме существовало правило – братьев и сестер не разлучали. Не отправляли в разные детские дома и разные семьи. Если семья хотела усыновить мальчика, а у него была сестра, берите обоих, иначе никак.

У меня был сосед по койке в детском доме – Костян. Его сестру, Соньку, невероятно привлекательную девчушку – голубые глаза, блондинка, вьющиеся волосы – все хотели удочерить. Чуть ли не очередь на нее стояла. Сонька умела понравиться. Она так улыбалась, как никто… Но все заканчивалось, когда потенциальные опекуны или приемные родители узнавали, что у Соньки есть старший брат – Костян. И Соньку можно забрать только в комплекте с Костяном, который не был ни милым, ни привлекательным, ни блондином: вывернутые, будто наизнанку, уши – такая необычная форма, – копна черных курчавых волос и странный разрез глаз. Узкоглазый, как говорили воспитатели. У Соньки и Костяна были разные отцы. Впрочем, в их свидетельствах о рождении в графе «отец» тоже стояли жирные прочерки, так что по закону они считались родными. Костян не собирался очаровывать приемных родителей – он в них не верил. Соньку опять не удочеряли. Из-за него. Она плакала и винила во всем брата. Кричала, что лучше бы его не было. Костян терпел. После каждого отказа шел на кладбище. Однажды позвал и меня.

– Зачем? – спросил я.

– Конфет пожрем, водки выпьем, – ответил он.

Костян был старше меня на год, а казалось, что лет на десять. Они с Сонькой жили в детском доме чуть ли не с рождения, так что я оставался невинным младенцем – ничего не знал о том, как устроена система казенных домов для детей. Что можно, а что нельзя.

Кладбище находилось буквально через забор от детского дома.

– Как мы выйдем? – спросил я.

Костян заржал. Тогда я впервые понял, что кладбище только для одних смерть, а для других – жизнь.

Мы вышли через ворота, которые не были закрыты, хотя считалось, что их каждый вечер запирает Сан Саныч.

– Здрасте, Сан Саныч, мы ненадолго, – сказал охраннику Костян. Тот кивнул.

– Надо будет водки ему принести, – объяснил Костян.

На кладбище уже собрались старшие мальчишки из детского дома, да и деревенские кучковались. Детдомовские охраняли могилы, где недавно прошли поминки – девять дней, сорок. Там всегда были водка и конфеты. Свежие. В конфетах, полежавших даже недолго, заводятся муравьи. Костян слил водку в пластиковую бутылку для Сан Саныча, положил в карман несколько карамелек.

– Выпей! – Костян протянул мне стакан, который взял с могилы. Я сделал несколько глотков, и меня тут же стошнило. – Не на могилу же! Отойди! Блюй подальше! – закричал Костян.

Я не понимал, как можно разделить Антона с Юлькой. Но на этом настаивала Аня. В суде я выглядел монстром. У меня все – квартира, бизнес, у моей жены – ничего. Она просила лишь оставить с ней дочь. Умоляла, плакала, очень убедительно выглядела жертвой домашнего насилия, абьюза и всего прочего. Судья, по виду ненамного старше моей жены, смотрела так, будто я заслуживаю пожизненного срока. Возможно, у нее были личные обстоятельства, мешавшие рассуждать здраво. Она была предвзята с самого начала.

– Зачем тебе это все? – спросил я жену после очередного заседания.

– Чтобы тебе было больно так же, как мне, – ответила спокойно Аня.

– Сейчас ты делаешь больно нашим детям, – заметил я.

– Они переживут, – отмахнулась она. – Зато будут знать.

– Что знать? – спросил я.

– Что жизнь – это несправедливость.

– Ты делаешь большую ошибку.

– Да, я всегда делала ошибки. И главные из них, что вышла за тебя замуж и родила детей.

– За что ты меня так ненавидишь? – спросил я.

Аня не ответила.

– Пожалуйста, пусть и Антон, и Юлька будут с тобой, – попросил я.

– Чтобы ты наслаждался свободной жизнью? А я возилась с детьми? Нет уж. Не так уж просто будет найти женщину, которая согласится воспитывать чужого ребенка. Так что тебе придется постараться найти Антону мачеху, – хохотнула злобно Аня.

– Если ты так злишься на меня, я понимаю. Но зачем ставишь под удар Антона? – Я пытался воззвать к разуму жены. – Зачем заставляешь его выбирать между нами? Он ребенок. И он не должен это делать. Ты же знаешь, как он привязан к сестре. За что ты его наказываешь? Это твой сын тоже. Ты готова от него отказаться, лишь бы я не нашел себе любовницу, новую жену? Лишить его матери, любимой сестры. Ради чего? Чтобы отомстить мне? Аня, одумайся. Я буду вас содержать, заботиться, только сейчас прими правильное решение, – умолял я жену.

– Конечно, я во всем виновата. На развод подала, теперь вот хочу лишить сына отца и сестры. Не жена, а чудовище. Как ты только на мне такой женился? – У Ани начиналась истерика, как всегда. – Если я такая плохая мать, как ты считаешь, попробуй стать хорошим отцом. Займись собственным сыном. Не тогда, когда тебе удобно и есть свободное время, а постоянно.

– Хорошо, я сделаю как ты хочешь. Только разреши мне видеться с дочерью, – попросил я.

Аня уже была не в себе. Я не хотел продолжать спор.

– Нет, так она быстрее тебя забудет, – отрезала жена.

– Ты не имеешь права лишать меня возможности видеть дочь. Я же не запрещаю тебе видеться с Антоном.

– Ты это сделаешь, обязательно.

– Не делай из меня монстра, пожалуйста. Ты себе придумала то, что очень далеко от реальности.

– О-о! Теперь ты говоришь, что я сумасшедшая! – истерично расхохоталась жена. – Я так и знала!

– Аня, тебе действительно нужна помощь врача. Хочешь, я найду хорошего? – предложил я.

– Ты уже находил. И няню, и врача! А меня спросил – нужны они мне или нет?

Так заканчивался каждый наш разговор. Если честно, я устал убеждать жену вести себя хоть как-то разумно, думать о детях, а не о наших взаимоотношениях.

На очередном заседании суда оказалось, что опеку, если следовать закону, должен был получить я. Над обоими детьми. Жилплощадь моя – к тому времени я купил большую квартиру, у каждого ребенка своя комната. Дети ходят в школу по месту прописки. Когда я согласился на проживание дочери с матерью, вовсе не выглядел героем. Скорее мужчиной, который хотел избавиться от ответственности, хотя бы частично. Получается – опять подлецом. Я снял Ане квартиру, пообещав, что скоро куплю жилплощадь ей и Юльке. И в этом тоже оказался подлецом. Почему не разделил уже имеющуюся? Почему немедленно не купил новую?

А дальше начался настоящий ад. Аня убеждала Юльку, что я не разрешаю ей видеться с братом. Если увижу их вместе, лишу денег. Юлька пересказывала это Антону – я прекрасно знал, что он видится с сестрой. И он тоже в это верил. Стирал сообщения от Юльки в телефоне, думая, что я за ним слежу, контролирую. Сын копил деньги, которые я давал ему на личные расходы, мечтая оплатить сестре секцию и купить грушу и перчатки. Те, что покупал я, Аня не забрала. Груша так и висела в комнате Антона. Он прикреплял на нее стикеры с напоминалками, что и когда нужно сдать и сделать, использовал в качестве доски, решая задачи. Груша была исписана маркерами и оклеена разноцветными бумажками. Когда я ее видел, всегда невольно улыбался. Только мой сын мог превратить спортивный инвентарь в ежедневник и тетрадь для сложных задач.

Антон ждал встречи с матерью. А она не приходила. Он каждый день стоял у школьных ворот за гаражами, как они договорились. Откуда я это узнал? От Ани. Она сама мне сообщила, что не будет приходить. Антон быстрее от нее отвыкнет. Мол, так лучше всем. Я не мог себе представить, что сын чувствовал в тот момент, когда понимал, что мама не придет. Опять.

Хотя на самом деле мог. Пережил это. В детском доме каждый день ждал, что меня заберут. Объявятся хоть какие-то родственники, которых я никогда не видел. Просто отчаянно хотел верить, что меня ищут. Но проходил день, еще один, неделя, месяц, год, а за мной никто не приходил. Значит, никто и не искал. А тут родная мать, живая, пообещавшая, что будет видеться с сыном. Ждать его после школы. И она не приходила. Я никогда не держал зла на Аню, не винил ее ни в чем. Наш брак был общей ошибкой. Я надеялся, что он станет более или менее удачным. Она – не знаю, на что рассчитывала. Так что оба виноваты – просчитались. Я не винил ее за то, что она поставила такие условия при разводе, решив разделить детей. Мне правда хотелось верить, что, когда улягутся эмоции, все станет более или менее спокойно, я смогу общаться с дочерью, Антон с сестрой, не выдумывая предлогов. Но я не мог простить Аню за предательство сына. За то, что каждый день заставляла его страдать, стоя за гаражами. Не могу ей простить обман. Ладно, она обманывала меня, но зачем было врать Антону, давать ему надежду? Он был подростком, и я за него боялся. Он винил во всем меня, каждый раз находя оправдание матери. Ну и пусть. Лишь бы ничего с собой не сделал. Лишь бы не потерял веру в то, что мама его любит, просто опять не смогла прийти.

В чем была моя ошибка? В том, что не поговорил с сыном. Не признался ему, что вырос в детском доме. Не рассказал, как сбегают старшие братья, отправленные в детский дом, чтобы хоть на минуту увидеть младшую сестру, оставленную под опекой бабушки. Что деньги, которые я ему выдаю на карманные расходы, – это и для Юльки тоже. Чтобы Антон мог купить ей любой подарок, который она пожелает. Да, Антон видел, что требую от его матери чеки, проверяю, контролирую. Но лишь потому, что она могла перевести сумму, выданную на детей, их нужды, своему любовнику. А потом врать и изворачиваться. Я не понимал, как можно выбирать – дети или любовник? Как вообще можно отправлять «детские» деньги ему? Это как украсть у бабушки «гробовые». Для меня это было именно так. Есть вещи, которые делать нельзя никогда, ни при каких обстоятельствах. Даже если ты находишься на самом дне.

В детском доме тоже были негласные моральные правила. Нельзя не принести Сан Санычу водку и карамельки, если он пустил на кладбище, – плата за проход. Нельзя воровать у своих, за это жестоко бьют. Нельзя забирать еду у младших. Никогда. Хоть сдохни с голоду. Нельзя разлучать детей. Никогда. Для Ани этих правил не существовало. Она тратила «детские» деньги даже не на себя, а на любовника. Почему я не стал судиться с ней, раз имел право на полную опеку? У меня не было ни сил, ни желания. Я не хотел еще больше навредить детям и жене. Она была совсем нестабильна. От длительного суда пострадал бы Антон прежде всего. Еще я надеялся, что разумная, очень похожая на меня дочь выдернет мать из депрессии. Что она на нее хорошо повлияет. Да, я верил, что Аня одумается, у нее проявится хоть какой-то материнский инстинкт – тоска, волнение после разлуки с сыном. Я ошибался.

Да, я виноват перед Антоном в том, что не рассказал ему, как пытался построить нормальную семейную жизнь, но, возможно, у меня не было примера, какой она должна быть, эта самая нормальная жизнь. Возможно, мы с его матерью оказались слишком разными людьми. Я не смог объяснить сыну, что все мои идеи – записать его в хоккейную секцию, повесить в комнате боксерскую грушу – были лишь попыткой занять его мысли чем-то другим. Чтобы он не скатился в депрессию, болезнь, как произошло с его матерью, которая так и не нашла для себя выход. Ни в чем. Ей ничего не было интересно – ни книги, ни кулинария, ни дети, ни какое-то другое занятие. Я не заставлял ее бросить работу. Она сама захотела. И сама же решила стать домохозяйкой. Одно время ей нравился этот статус. Но у человека должно быть что-то еще, ради чего стоит жить – личное, внутреннее. Я жил ради денег, ради того, чтобы иметь возможность дать своим детям то, чего не было у меня, – образование, любые секции, увлечения, путешествия. Жизнь, о которой я даже не мечтал. А у Ани после замужества так получилось, что и нет ничего своего, личного. Только интересы мужа и детей. Некоторые женщины в это погружаются, но не моя жена.

Я не рассказал Антону, что никогда не был груб с его матерью. Только она так реагировала на мои взгляды и замечания. Любые. Что бы я ни сказал, Аня воспринимала в штыки. Сразу менялась в лице. Обижалась, начинала плакать, обвиняла бог знает в чем. Когда человек болен – а Аня действительно была больна и не желала лечиться, – у него меняется восприятие действительности. Я не мог объяснить, почему мы с женой так и не стали близкими людьми. Почему она видела во мне зло?

Георгий вроде умный мужик, а простого не видит. То, что под носом, не замечает. Да что там замечать-то? Все ведь на виду, Анька не скрывает. Любовь ее школьная, Толик. Так и не смогла его забыть. Ведь назло ему уехала в Москву, так чего ожидала? Ленка тут как тут нарисовалась. Толику-то отлично – жена под боком, любовница наездами, да еще и с бабками. Он что, дурак – от такого отказываться? А Анька моя как бесноватая стала. Никто ей не нужен, кроме Толика.

Георгий мне сразу же понравился – солидный, уверенный, щедрый. Хорошего мужика дочь отхватила, не пойму уж каким местом – внешностью она не особо вышла, умом тоже. Характером – вся в отца пошла. Лечь к стене и страдать, вместо того чтобы хоть что-то сделать. Я-то горбатилась всю жизнь, копейки высчитывала. Хочу не хочу, надо работать. Эта же и в детстве была лентяйкой, как ее отец. Тот тоже вечно был недоволен – там его не ценили, здесь не уважали. На другом месте мало платили, еще на одном – начальник дурак. Анька росла копией отца – то ей не то, там ей не так. Вечно недовольная. Чуть что не по ней – закрывалась в комнате, ложилась на кровать и таращилась в стену. Я и орала, и за волосы ее с кровати стягивала, и пощечины отвешивала – все без толку. Сколько раз ей твердила – цени, что имеешь, дорожи этим. Судьба тебе подарок подбросила – с Георгием свела. Он хороший, достойный человек. Только ты его недостойна. Как ни пыталась, не смогла научить дочь готовить. Руки из жопы. Что ни сделает – все не так. Хоть стой над ней, все равно испортит. Продуктов жалко.

Георгий хороший, понимающий. Очень терпеливый мужчина оказался. Только было в нем что-то, чего я не понимала. Больно ему будто все время. Я запеканку как-то сделала – самую обычную, картошка с мясом, – так зять мой чуть не расплакался. Пирожки с капустой и яйцами напекла, опять он застыл над тарелкой. Было у него что-то, с изъяном. С какой-то болячкой внутренней. Я не спрашивала, думала, Анька догадается узнать про родного мужа. Но чего от нее ждать? Опять начались ее странности. Антон родился слабеньким. Анька вдруг выкаблучиваться стала, свое «я» показывать, будто назло. Себе же хуже делала. Врач частный ей, видишь ли, не нужен. Лучше в поликлинике сидеть часами. Гулять не выходит, коляску на балкон выставляет. Готовить тоже не желает, видишь ли, сил у нее нет на готовку. Ничего не хочет. Опять легла стену разглядывать. Кому такая жена нужна? Георгий терпел. Я как могла крутилась. Котлетки ему готовила куриные, пюрешечку. Супчик молочный на утро, греночки, омлет в духовке. Видела, что ему вкусно, он благодарен. Ест с удовольствием. Врачица частная строгая, расписала все питание для Антоши. Так это счастье. Пришла, прививки все на дому сделала, все написала в тетради, только и живи по графику. Готовь сама, все понятно – сколько того положить, сколько этого. Нормальная еда, а не эти банки-склянки. Я за врачицу ту всей душой была – она ж нормальную еду велела готовить. Перетертую, перемолотую, так все равно мясо – оно и есть мясо, а не то, что они в банки накладывают. Каша и есть каша. Кому когда нормальная овсянка помешала? Чего сложного яблоко запечь? Ничего. Но моя Анька ж с придурью. Не нравилась ей врачица. А в поликлинику таскаться, после которой Антон еще две недели болел, подцепив вирус, нравилось. И готовить не хотела. Мол, зачем? Все банки и смеси едят, и ничего, вырастают. А то, что у Антона после этих смесей то сыпь по всему телу, то еще какая-то дрянь, – так ничего. Я ей говорила – другие времена сейчас. Не то, что в наше время, когда ничего не было. А сейчас – Георгий луну с неба для ребенка достанет.

Анька не любила мужа, я это видела. А откуда любовь возьмется, если она мечтала с Толиком вместо Ленки жить? Так опоздала вроде как. Раньше надо было думать. А то ведь вертанула задницей и уехала. Нет чтобы радоваться, хвастаться – такого мужика урвала, живет в Москве, так нет же. Опять все не так. Дочь приезжала домой под любым предлогом. И тут же неслась к Толику. Георгию я об этом не говорила. Думаю, он и без меня знал. Не дурак мужик. А что я должна была сделать? Дома ее запереть? Так она бы в окно выпрыгнула. Ленка тоже все знала, но терпела. Один раз я спросила дочь, чего ты хочешь – Толика или хорошей жизни с Георгием? Анька ответила, что может и совмещать. Толику она давала деньги из тех, что Георгий на детей оставлял. Ну не дура ли? Тратить «детские» на любовника! Это у меня в голове вообще не укладывается. Толик-то брал не смущаясь, ему все мало было. Часть отдавал Ленке – на детей, продукты, поэтому та и молчала. Все всех устраивало, пока Анька не выкинула финт с разводом. Георгий никогда бы на это не пошел – я его успела узнать. Он хотел сохранить семью любой ценой. Даже себе на глотку наступить, на достоинство свое наплевать, лишь бы семья была нормальная. Анька так и не поняла, с кем живет. Георгий пошел на все ее условия, хотя надо было поставить ее на место. Она бы быстро пошла на попятную. Но он сделал так, как она хотела. Это было ошибкой.

А тогда… Антошу еле выходили, но ведь справились! Вон какой парень вырос – сильный, высокий, красивый. Не скажешь, что не жилец был. Если бы не частный врач, не знаю, что могло быть. Я без конца готовила, перемалывала в блендере. Анька не хотела кормить грудью, ей было больно. Не сцеживалась, тоже от боли. Начался мастит. Врач предлагала ей физиотерапию, другие средства, но дочь отказалась. Просто не хотела кормить. Ей было проще перевести Антошу на смеси. Потом все-таки выпила таблетки, прекращавшие лактацию, грудь перетянула. Я об этом знала, но Георгию ничего не сказала. Не мое дело. Зачем лезть в чужую жизнь? Анька моя – дура дурой. Кормила бы, так, может, и мозги бы на место встали. Да и зятя я не хотела расстраивать. Кто виноват? Тот, кто принес плохую весть. Вот я и молчала, когда Анька таблетки глотала, а Антон ревел белугой. Себе валокордин накапаю – и иду Антону смесь делать, которую врач прописала. Позже легче стало – с прикормом. Сготовить всегда проще.

Георгий был мне благодарен, я это чувствовала. Он радовался моим оладушкам на завтрак, супу на обед. Я готовила с удовольствием. Он не был избалован едой. Никто и никогда не подкладывал ему лучший кусок с тарелки, не сидел и не смотрел, как он ест. Такое всегда видно. Он заглатывал еду не жуя. Так делают дети, лишенные матери. Да и в остальном зять казался осиротевшим, что ли. В чем это проявлялось? Как-то я погладила ему носки. Он долго сидел и смотрел на них. Аньке я всегда, даже если возвращалась с ночной смены, гладила колготки – иначе в детском саду воспитательницы заклюют. Позор, если девочка в неглаженых колготках. Георгию никто никогда не гладил носки. Я тогда начала подозревать, что он вырос не в семье. Пыталась спросить, но он всегда уходил от ответа. Говорил, семья много переезжала. Родители уже умерли. Но, может, они умерли раньше, когда он был ребенком? Георгий никогда не оставлял еду на тарелке. Мою еду. Анькину да, выбрасывал, как она рассказывала, но я не могла в это поверить. Мою еду Георгий никогда не выбрасывал – до последнего кусочка доедал. Из старого хлеба я как-то сделала сухари – думала промолоть и пустить на панировку. Георгий ел эти сухари с таким наслаждением. Потом купил для меня кольцо и сережки. Сказал, в знак благодарности за заботу. Ане я об этом не сказала. Спрятала комплект. Георгий любил мои пирожки – с капустой и яйцом. Самые простые. И с яблоками. Это сейчас он был успешным бизнесменом, деньги, возможности, но вырос точно в бедности. Даже большей, чем наша. В этом я уверена. До Аньки так и не дошло, как надо было с мужем. Дура дурой. Если бы она у него спросила, поговорила, постаралась понять… у них бы была другая жизнь. Георгию много и не требовалось – сготовь да поставь на стол. Позаботься хоть немного, он и рад. Доброе слово скажи, поблагодари за денежку – вот и все, что нужно. Плохо я дочь воспитала, раз даже «спасибо» не научила ее говорить. Не было в ней благодарности ни на каплю. Эгоистка. А мне Георгия было жалко. Хотелось сделать ему приятно. Кто знает, что он пережил в детстве, раз наесться никак не может. Бедный он. Я не из-за денег или подарков старалась, как Анька думала. Просто по-человечески хотела с Георгием.

Анька моя при любой возможности моталась к своему придурку Толику. Я не кричала – орала, что так делать нельзя. Ходила разговаривать к Ленке – сколько можно терпеть-то? Толику говорила, что он хуже последней местной шалавы, раз доит Аньку, которая в их любовь неземную верит. Когда дочь решила развестись, я была только рада. Не за Аньку, за Георгия. Он заслуживал лучшего, не такой жены, как моя Анька, а нормальной, заботливой, хозяйственной.

Он был хорошим мужем, хорошим отцом и хорошим зятем. Я надеялась, что Георгий еще устроит личную жизнь. Даже написала ему сообщение, что всегда останусь его тещей, если он захочет. И приеду по первому зову. Буду рядом. Надеюсь, он понял, что я на его стороне.

«Я не поеду к бабушке. Лучше сбегу», – прислала Юлька сообщение.

Антон не сомневался, что сестра так и поступит.

«Завтра в раздевалке», – ответил он.

Отец был дома.

– Пап, можем поговорить? – спросил Антон, заходя в его кабинет.

Теперь эта комната считалась папиным кабинетом. До этого – подобием игровой. Они с Юлькой играли здесь в настольные игры, собирали пазлы, выстраивали армии рыцарей. Здесь же сестра любила читать, валяясь на ковре. Антон лежал рядом на диванчике, тоже с книжкой. Отец сидел за столом, работал. Мама старалась не заходить в эту комнату без особой необходимости. А им было хорошо.

– Да, конечно, – ответил отец.

Антон увидел валявшуюся на полу пластмассовую саблю. Поднял. Осталась от их с Юлькой последнего сражения. Сжал в руке, решил отдать сестре – на память.

– Пап, ты можешь отправить Юльку в лагерь вместе со мной? – попросил Антон. – Она не хочет ехать к бабушке.

– Могу, но мама собиралась провести лето у бабушки.

– Пожалуйста, пусть Юлька в лагерь поедет. Я за ней присмотрю. Обещаю, – попросил Антон.

– Хорошо, под твою ответственность, – неожиданно легко согласился отец.

На следующий день в раздевалке Антон сообщил сестре, что они вместе едут в лагерь. Но Юлька должна вести себя хорошо – ни с кем не драться, не создавать проблем. Антон пообещал отцу, что все будет идеально.

– Спасибо! – Юлька обняла его и прижалась. Так, как делала раньше. Антон замер, стараясь сохранить этот момент в памяти.

– Вы не поедете в лагерь, – на следующий день объявил отец.

Антон замер. Он не знал, как сказать Юльке, что их план не удался и что он опять ее подвел.

– Вы поедете в другой лагерь – в Карелию – кататься на байдарках. Там есть группы для разных возрастов. – Отец был доволен сюрпризом. – Тебе тяжеловато придется, зато Юльке там точно понравится. И ей не нужно будет вести себя как девочка!

– В смысле? – Антон все еще не понимал, шутит отец или говорит серьезно. Другой лагерь – это хорошо или плохо?

– Ну понимаешь, байдарки – это в основном для мальчишек. Сплав по реке, до этого подготовка – учиться вязать узлы, ставить палатку, разводить костер, управлять байдаркой, варить на костре кашу, суп, сооружать походную баню. Рюкзаки тяжелые. Так что Юльке будет на что выплеснуть свою энергию и где проявить характер. А если ее, как девочку, поставят на готовку, боюсь, половником точно кому-нибудь прилетит в лоб, – рассмеялся отец. – Поедем в магазин. Надо будет много всего купить, от сапог до фонариков. Еще нужны походный нож, компас, термобелье, термос, посуда для походов, рюкзак.

У Антона начало крутить живот. Он как-то не был готов к сплаву по бурной реке. Да и представить себя в палатке тоже не хватало воображения.

– Ну ты чего скис? Не рад, что ли? – удивился отец.

– А мы можем с собой Юльку в магазин взять? – спросил Антон. Он не хотел расстраивать отца и показывать, что его не очень интересуют складные ножи, компасы и фонарики, крепящиеся на лоб. Юлька бы его точно спасла. Он уже представлял, как сестра скачет по магазину и сияет от счастья.

– С этим сложнее, – ответил отец, – мама будет против.

– Но ведь это ты решаешь, что делать, разве нет? – удивился Антон. – Юлька говорит, ты можешь лишить их денег, поэтому они сделают все, как ты скажешь.

– Это говорит не твоя сестра, а мама так считает. Ты думаешь, что я способен так поступить? Перестать заботиться о собственной дочери? Или хоть как-то навредить вашей маме? – Отец говорил тихо, с яростью в голосе.

– Не знаю, – признался Антон.

Отец замолчал.

– Пап, прости, так что сказать Юльке? – спросил Антон.

– Да, мы поедем все вместе, – сказал отец.

Он не стал произносить то, что крутилось на языке: «Раз ваша мать считает меня последней сволочью, значит, я таким и буду».

На следующий день Антон объявил новость о другом лагере и поездке в магазин сестре. Но та сидела насупившись. Антон ожидал, что Юлька начнет скакать от счастья, но она даже не улыбнулась.

– Ты что, не рада? – удивился Антон. – Представляешь, папа хочет купить и фонарики, и компас, и нож складной. И еще кучу всего. Там все будет так, как ты любишь. И не придется вести себя как девчонка. Наоборот.

– Они с мамой вчера ругались по телефону. Я слышала, – призналась Юлька. – Мама плакала потом весь вечер.

– Давай договоримся. Это их дела – взрослые. Пусть сами разбираются. А мы дети и не должны вмешиваться в их отношения. Если у нас есть возможность побыть вместе, надо ею пользоваться. Наши родители поступили так, как хотели, значит, мы имеем право поступать так, как нужно нам. А я без тебя в магазин не поеду. Ты лучше меня в ножах разберешься и в фонариках тоже. – Антон говорил искренне.

Это на Юльку подействовало.

– Точно! Я нам выберу лучшие фонарики! – подскочила она. – И мне не придется ехать к бабушке! Ура!

В магазине все было так, как и предполагал Антон: Юлька бегала от полки к полке, визжала от восторга, валялась на полу, проверяя спальный мешок. Нацепила на голову сразу несколько фонариков, а от складных ножей ее вообще нельзя было оттащить. Ей нравились алюминиевые походные миски, термосы, веревки, пенки, фляги. Рюкзак она выбирала так, как девочки выбирают нарядное платье.

– Пап, спасибо, – поблагодарил отца Антон. Он стоял, глядя, как сестра с восторгом разглядывает содержимое походной аптечки. А уж когда Юлька впервые в своей жизни увидела спички, узнала, для чего они, попросила купить сразу упаковку, чтобы потренироваться, они уже оба хохотали.

– Надеюсь, она не подожжет школу, – заметил отец.

– Да, Юлька может, – улыбнулся Антон. И тогда ему впервые в голову закралась мысль, что отец не такой плохой, каким он его считал. Не такой злой, каким его всегда представляла мама. Или в одном человеке могут сочетаться добро и зло, жестокость и нежность? Нет, в это Антон не мог поверить. Он же не был злым, не мог сознательно обидеть другого человека, сделать ему больно. Юлька, если и дралась с мальчишками, грубила учителям, то не потому, что была такой по натуре. Она всегда защищалась. По-другому не умела. Но никогда не нападала первой. Если ее задирали, давала отпор. Могла нагрубить учителю, но лишь если чувствовала, что правда на ее стороне. И справедливость тоже. Юлька была справедливой истошно, не терпела полумер, как Антон. У сестры все было или белое, или черное. Антон же предпочитал видеть в жизни сложные цвета. Не желтый и красный, а оранжевый, ближе к терракотовому, не синий и зеленый, а бирюзовый, цвет морской волны.

Он посмотрел на отца. И увидел его совсем другим, каким никогда прежде. Отец хохотал, глядя на Юльку. Смотрел на нее с такой любовью, что у Антона защемило сердце. В тот момент он понял, насколько сильно отец скучает по дочери, как ее ему не хватает. Отец чувствовал то же, что и Антон: безумное горе из-за расставания, из-за того, что они больше не живут вместе. И тогда, именно в магазине, Антон поверил, что отец не мог так с ними поступить. Не мог отказаться от Юльки. Не мог их разделить. При этом знал, что отец не ответит ему откровенно на вопросы, почему так произошло. Не признается, что держал на душе, потому что считает его ребенком, на которого нельзя перекладывать ответственность за действия взрослых. Тогда Антон решил поступать так, как и объяснил Юльке – исходя из собственных, детских, интересов. Так, чтобы они оставались вместе. Любыми способами.

Из магазина они вышли, увешанные пакетами. Юлька умоляла оставить ей пакет с ножом, термосом, спичками и аптечкой. Но тут настоял Антон: «Все будет храниться у меня». Юлька насупилась, но ненадолго. Она спрашивала у отца, как плавать на байдарках, как грести, как ловить рыбу, как мыться в палатке, приспособленной под баню. У нее был миллион вопросов про узлы, сплавы, пороги, реки. Это был один из лучших дней в их жизни.

Вечером Антон спросил у отца, откуда он столько знает про Карелию.

– Я учился в институте, а мой сосед по комнате в общаге был из Петрозаводска. Вот он и пристрастил меня к байдаркам и сплавам. Надеюсь, вы там будете ловить рыбу и жарить ее на костре. Это самое вкусное, что я ел в жизни. А еще каша, суп, чай из канов – так называются туристические котелки. Гречка с тушенкой и перловка, суп из консервов. Я любил из горбуши. Такое запоминается навсегда. Тем более если не особо избалован. Для нас, студентов, макароны уже были счастьем. А сосиски мы вообще ели сырыми.

– Если ты… в общем… если не избалован… почему тебе не нравилось, как готовила мама? – вдруг спросил Антон, ошалев от собственной не пойми откуда взявшейся смелости.

– С чего ты это взял? – спросил отец строго.

– Я видел, как ты выбрасываешь еду, которую она приготовила, – признался Антон.

– Потому что боялся получить расстройство желудка, – хмыкнул отец. – Некоторые женщины, да и мужчины тоже, не умеют готовить. Их лучше вообще к плите не подпускать. Я же не выбрасывал еду, которую готовила твоя бабушка.

– Мне ее пирожки нравились. С яблоками.

– А мне с капустой и яйцом, – заметил отец.

– Маме было обидно, она плакала.

– А мне было обидно, что она покупает готовые котлеты и кормит вас ими. Нет ничего важнее в жизни ребенка, чем домашняя еда. Поверь мне.

Антон не решился спросить, почему отец так думает. А тот замолчал и сморщился, будто ему вдруг стало очень больно.

– А бабушка не обидится, что Юлька к ней не приедет летом? – спросил Антон.

– Точно нет. Она собралась строить новый сарай и парник. Ей будет не до Юльки, – заверил его отец.

Да, Георгий опять сделал так, как считал нужным. Поставил перед фактом. Как всегда. А она вынуждена подчиняться. Ее мнение, желания его вообще не волновали. Он даже не посоветовался. Чему удивляться? Да еще и Юльку на свою сторону перетянул. Знал ведь, как это сделать. Она ребенок, ничего не понимает. А тут ей пообещали настоящее приключение. Конечно, она счастлива. Опять получилось, что папа хороший, а мама плохая. Георгий специально придумал этот лагерь в Карелии. Договорились же, что Антон поедет в лагерь, лингвистический, научный, или какой-то еще, который будет сыну по душе. Про лагерь с тренировками вообще речи не шло. Георгий знал, что Антон будет страдать. Решили, что Аня с Юлькой поедут к бабушке. И вдруг возникла Карелия с байдарками. Юлька скакала от возбуждения и рассказывала, что они купили в магазине. И что Антон за ней присмотрит. Но самое главное, ей не нужно будет вести себя нормально. Она сможет вести себя как хочется. То есть как мальчишка. А об Антоне Георгий подумал? Каково ему будет в том лагере? Да, он все сделает ради сестры, все вытерпит, но пойдут ли ему на пользу такие испытания? Георгий так и не смог смириться с тем, что Антон не боец, не драчун, не спортсмен. Для него адреналин – книги, задачи, формулы. Точно не сплавы по горным рекам.

Где Антон и где байдарки? Откуда они вообще возникли в голове у Георгия? Аня не знала. А спросить не решалась. Больше всего на свете она хотела поехать домой, в Иваново. Жить за городом, в деревенском домике, куда несколько лет назад переехала мать – Георгий купил его теще в подарок на юбилей. Аня считала, что ее муж просто подкупает тещу – дает деньги на ремонт сарая, теплицы.

– Зачем ты мне здесь сдалась? – отрезала мать, когда Аня попросилась приехать без Юльки. – Ты же мне не поможешь!

Да, она не собиралась помогать с сараем и теплицей, сажать картошку и копаться в огороде. Матери нравилось убиваться на пусть крошечном, но своем участке. Она без конца что-то красила, ремонтировала.

После того как Георгий отправил ее домой, точнее в этот новый дом, вроде как дачу, мать всю энергию направила на огород и хозяйство. Чтобы помидоры и огурцы непременно свои, банки, закрутки, компоты на зиму. Она ведь даже не поняла, что любимый зять, по сути, выгнал ее из московской квартиры, когда стала не нужна, отлучил от внуков. Нет, она считала его лучшим мужчиной на свете, самым добрым, самым щедрым. Всю жизнь мечтала о собственном доме в деревне, с огородом, цветником, сараем и парником. Георгий, получалось, исполнил ее давнюю мечту.

– Я буду помогать, – сделала еще одну попытку Аня. Приехать без приглашения она не решалась. Мать могла и на порог не пустить, да и перед Георгием требовалось отчитываться о тратах. – Только скажи, пожалуйста, Георгию, что тебе нужна моя помощь.

– И не собираюсь, – заявила мать. – Ты опять к своему Толику побежишь, а я должна врать? Нет уж.

– Мы в разводе, если ты забыла, – напомнила Аня, – и я могу бегать хоть к Толику, хоть к Славику. Георгия это больше не касается.

– Ой, не знаю, что там у вас чего касается, а врать не буду. Развелись – и что? Дети-то у вас общие! И Георгий о них заботится. И обо мне, хоть я ему бывшая теща. Тебе деньги дает. А то я не знаю, на что ты их спускаешь! – возмутилась мать.

– И на что? – Аня начала закипать, готовая сорваться в любой момент.

– Так все знают, – мать говорила со злорадством, – на Толика. Ленка его у меня спрашивала, когда ты приедешь, а то ей нужно детей в школу собрать – форма, рюкзаки, тетрадки, пеналы, сменка. Тебе самой-то не противно? Если что – Толик тебя без бабок не ждет. И Ленка тоже. Она хорошие рюкзаки хочет купить, так что свиданка с Толиком дорого тебе обойдется. В прямом смысле!

Аня задохнулась и нажала отбой. Ей было не противно – очень больно. Она никому не могла признаться, что готова давать Толику любые деньги, лишь бы хоть раз к нему прижаться. Ощутить близость. Ей было наплевать на всех. Ленка знала, что Толик кормится подачками? Ну и на здоровье. Терпит, закрывает глаза на измены мужа? Ее выбор. Да, Аня была готова платить за близость. А что такого? Разве Георгий не платил за близость с ней? Ее тошнило, когда муж к ней прикасался. Еле заставляла себя не оттолкнуть его. Если она могла, значит, и Толик сможет. А он давал ей все, чего она хотела. Если за это требовалась плата, то она готова. Наплевать. Она любила Толика. Всегда. Только его. Кого любил он, ей все равно. Она его использовала? Возможно. Но все друг друга используют. Да, она ездила к Толику при любой возможности. Врала Георгию. Но только это заставляло ее жить с мужем. Он давал деньги, она отправляла часть Толику. Он писал ей, что ждет, любит. Она ему верила, потому что хотела верить. И готова была оплачивать эту веру в любовь. Бросил бы ее Толик, если бы она перестала посылать ему деньги? Да, конечно. Но где он найдет еще такую дуру, готовую тут же перевести на его карту двадцать тысяч, потому что вдруг заболела мама. Или переслать деньги, когда он просто писал: «Пришли десять косарей». Он тратил их на подарок Лене на день рождения, на детей, гулянки. Но она знала: когда приедет, Толик будет с ней нежен. Она к нему прижмется и наконец почувствует себя счастливой. Дело было не в сексе, не в физическом наслаждении. Анне хотелось близости – обняться, прижаться, целоваться, как тогда, в одиннадцатом классе. Чувствовать, что весь мир вокруг рухнул, остались только они с Толиком. С Георгием она никогда подобного не испытывала. Ни разу. Эгоистично? Да. А кто из людей не эгоист? Каждый думает только о себе. Георгий не был исключением. Он пытался переделать ее под себя, сделать удобной и послушной. Только она не захотела такой становиться. Или дело в том, что их брак не был заключен по любви? Каждый рассчитывал получить выгоду, поэтому и сошлись. Дети… Анна не была хорошей матерью. А кто был? Ее мать? Нет. Про родителей Георгия она ничего не знала, он не делился. А она и не выспрашивала. Радовалась, что нет свекрови, которая станет пилить каждый день. Что не нужно устраивать семейные встречи по праздникам. Меньше родственников, меньше головной боли. Когда их нет, вообще счастье. Так она считала.

Когда они переезжали в новую квартиру, за ремонтом следил Георгий. За выбором мебели, тканей для штор, люстр тоже. Он и какой-то дорогущий дизайнер. Обсуждали освещение, зонирование, выбирали стол, диван. Анна кивала, со всем соглашаясь. Ей было наплевать, какой формы стол будет стоять в гостиной и какие обои подходят для коридора. Хотелось лишь одного – вернуться в Иваново, в свою старую, не видевшую никогда ремонта квартиру, где они впервые поцеловались с Толиком. Где впервые уснули вместе в ее крошечной комнатке размером с кладовку. Она хотела провести рукой по раме – через это окно Толик вылезал ночью, через него и влезал. Она хотела лечь на то белье, на котором случилась их первая, вторая, десятая близость, – старое, застиранное, напоминавшее о счастье. Самом сильном. Том, которое она сохранила в памяти, так и не избавившись от воспоминаний. Как Толик сидел на подоконнике и курил в окно, а она на него смотрела и умирала от счастья. Как они вместе мылись в душе, который опять потек и брызгался во все стороны. Она хохотала так, как никогда больше в жизни. Она помнила, как Толик целовал ее, обнимал. Все его жесты, движения. Как одевался, раздевался. Ничего важнее этих воспоминаний для нее не было, даже рождение детей. Их первые шаги, слова. Мать права – она ненормальная, «придурочная», раз цепляется за Толика. Он никто по сравнению с Георгием. Не мужик, раз берет деньги у любовницы. Да, она не ценила, что имела, что вдруг упало на голову – брак, семья, дети, благополучие. Мать каждый раз ей напоминала, что судьба ошиблась – выбрала не ту женщину. Анна не спорила. Георгий не был ее судьбой, ее жизнью, ее счастьем. А Толик был. И плевать, что она готова платить за эту иллюзию. Люди часто платят, лишь бы верить. А она верила в их любовь.

Анна не смогла идти дальше, выстроить новую жизнь, дать шанс Георгию сделать ее счастливой. Она жила прошлым. Ненавидела и презирала Ленку, как было и в школе. Толика она не ревновала, никогда. Чувствовала свое превосходство. Где она и где Ленка? Та всегда считалась страшненькой, все лицо в прыщах, фигура тоже ужас – толстая, рыхлая. Анна хотела в город, мечтала о другой жизни, Ленка вообще ни о чем не мечтала. Анна успокаивала себя тем, что Толик все равно к ней прибегал. По первому зову. Она оставалась для него главной любовью, а Ленка лишь жалкой заменой. Может, она так и не повзрослела. Осталась инфантильной дурочкой. Георгий часто ей говорил, даже кричал: «Повзрослей уже!» Но она не хотела, не понимала, что такое взросление.

Когда Анна сообщила Толику, что развелась, тот не ответил. Они столько раз мечтали, как она разведется и они будут жить вместе. Его молчание стало для нее ударом. Она думала, все зависит только от нее – если разведется, Толик в тот же день бросит Ленку. Но нет. Не бросил и не собирался, о чем позже сообщил Анне. Она приехала неожиданно и потребовала встречи. Они поругались. Он не писал ей, не звонил. Анна не выдержала первой. Написала, что ничего не изменилось. Они могут жить как прежде. Толик попросил прислать денег – мол, на обследование для мамы. Анна прислала. Он продолжал ей писать. Что-то нежное, ласковое. Скучает, ждет, любит. Но маме нужны новые анализы, другая больница. Анна переслала деньги, Толик поблагодарил. Добавил, что с ума сходит, так хочет увидеться. Анна сорвалась и приехала. Толик написал, что не сможет с ней встретиться, сидит у мамы в больнице. Она вернулась домой.

Так было много раз. Толик чуть ли не кричал, что сойдет с ума, если ее не увидит, мечтает уснуть с ней и проснуться, уехать куда-нибудь. Умолял ее приехать хоть на один день, на один час, чтобы они могли прижаться друг к другу. А когда Анна была готова сорваться к нему – ускользал. Писал, не получается. Или назначал дату, когда она никак не могла вырваться. Тогда Толик говорил: «Жаль, что ты не смогла. Значит, не захотела».

Анна понимала, что он ее использует, так же, как и Георгий. По-другому, конечно, но смысл тот же. Она оказывалась в подчинении, чувствовала себя виноватой во всем. Была не такой, как они ожидали. Толик оказался хуже Георгия. Мог быть нежным, ласковым в переписке, присылать ей смешные фото и вдруг пропасть на неделю, две, не отвечать на ее сообщения, звонки. Она не понимала, что происходит. Обижалась, волновалась, злилась. Но потом он выдавал какую-то вескую причину, по которой не писал – болел, болели дети, работал, попал в аварию. И опять Аня оказывалась виноватой, что не поняла, не догадалась. Думала только о себе. Толик стал мастером манипуляций. И, как сказали бы сейчас, классическим абьюзером. Анна, фактически содержавшая любовника, все равно оставалась жертвой. Недостаточно щедрой, недостаточно доброй, недостаточно красивой, молодой и так далее. И ей не приходило в голову поставить зарвавшегося альфонса на место и потребовать банальной сделки – если она оплачивает его услуги и он соглашается брать деньги, значит, она заказывает музыку. Пошлая присказка «кто девушку ужинает, тот ее и танцует» в отношениях Анны и Толика не работала. Он делал одолжение, Анна лебезила, готовая на все. Она его любила. Он ее, выходит, нет. И никого не любил. Даже Ленку и собственных детей. И себя не любил, лишь свое спокойствие, возможность тратить свалившиеся на голову незаработанные деньги. Любил пустить пыль в глаза. Не другим, самому себе. Ему было важно считать себя в собственных глазах успешным.

– Тебе не надоело? – спросила как-то мать. – Стелиться перед ним?

– Не надоело, – буркнула Анна.

– Не понимаю, зачем тебе? Ленке-то хоть выгода есть – бабки с мужа тянуть, а он – с тебя, поэтому и терпит. Она же все знает. А ты ради чего?

– Ради любви. Я его люблю. Больше никого никогда не любила, – вдруг искренне призналась Анна.

– Это не любовь, а дурость. Сама себе придумала. Не школьница, чтобы в кустах с Толиком зажиматься. Пора повзрослеть, – хмыкнула мать.

– Ты говоришь как Георгий. Тот тоже ждал, что я наконец повзрослею и начну вести себя прилично, – Анна повысила голос.

– Правильно говорил. Он надеялся, что ты станешь нормальной женой, – строго сказала мать.

– А если я не хочу быть нормальной? Если мне любовь нужна и по кустам зажиматься, как ты выражаешься? – закричала Анна. – Если ты никогда никого не любила – ни отца, ни меня, ни любовника? Ты не имеешь права меня судить!

– Да, наверное. Я не могла себе позволить любовь, – тихо ответила мать, – мы выживали, про любовь не думали. Ты можешь, пока… Но что будешь делать, когда деньги закончатся, а следом и твоя любовь? Об этом ты подумала? Или, считаешь, твой Толик будет любить тебя задарма?

– Будет! – закричала Анна.

– Ну да, конечно, – бросила мать и ушла.

Анна так и не смогла признаться самой себе, что мать оказалась права. После развода, когда Георгий требовал отчета о расходах и контролировал их, а Анна больше не могла отправлять Толику деньги по первому требованию, тот резко охладел. Перерывы в переписке становились все дольше. Он больше не просил ее приехать.

«Пришли мне десять косарей», – написал он.

«Не могу. Нет сейчас», – ответила Анна.

«Ок».

После этого Толик пропал на месяц. Анна ему писала, он не отвечал. Она спрашивала, приехать ей или нет? Отправляла голосовые сообщения, что теперь она не обязана скрываться от мужа, они смогут быть вместе, как и мечтали. Толик не отвечал. Анна следила за социальными сетями Ленки. И, судя по фотографиям, у них все было хорошо. Прекрасная счастливая семья. Ленка выставляла букет, подаренный мужем на годовщину свадьбы. Фото на берегу реки, где они с Толиком стоят, обнявшись. Рядом дети. И, наконец, фотография, подкосившая Анну, – Ленка держится за живот. Толик стоит рядом и смотрит на жену с любовью. Они ждут третьего. «Мы долго старались и наконец получилось», – написала Ленка. Долго старались? Толик говорил, что давно потерял к жене интерес, не прикасается к ней. Получалось, очень даже прикасался и приложил старания.

– Помирись с Георгием, он простит, – увещевала Анну мать.

– Зачем?

– Не думаешь о себе, подумай о детях.

– Им нормально, они привыкли.

Мать качала головой.

В этом мама была права. После той поездки в Карелию и начала учебного года я постепенно отвыкал от Юльки, а она от меня. Наши встречи в раздевалке становились все реже. У меня дополнительные занятия, восьмые уроки, у Юльки – свои дела, четвертый класс. Мы даже созванивались не каждый день. Отец нанял Юльке репетиторов по математике и по русскому. Она была загружена учебой, писала мне все реже. Я, как ни старался, не мог поддерживать близость на расстоянии.

Из карельского лагеря Юлька вернулась совершенно счастливая, я же понял, что теряю младшую сестру. Впрочем, с виду все было как всегда. Я – вечно страдающий, нервный, замкнутый. Юлька – радостная, если удалась проказа, шалость, приключение. Она подружилась со всеми главными хулиганами школы, перестав с ними драться. Я же хорошо себя чувствовал в новом классе, где мог спокойно учиться, не подвергаясь каждодневным издевательствам. Юльке больше не требовалась моя защита как старшего брата. Она сама могла за себя постоять и стала диктовать условия маме, как делал папа – жестко и категорично. Мама попросила поехать к бабушке – на юбилей, хотя бы на пять дней. Юлька ответила, что у нее другие планы. Позвонила папе, и тот на зимние каникулы отправил ее в лагерь – лыжные походы, хоккей, управление собачьими упряжками. Для Юльки был важен экстрим. Я же не хотел ничего. Папа предлагал. Мне хотелось закрыться в комнате, читать и не выходить на улицу. Даже с Настей, которая оставалась в Москве, не было желания встречаться. Она обиделась, когда я в очередной раз ей отказал.

Папа понял, что я могу часами лежать и читать, спокойно оставлял меня одного. Не переживал. Я был отличником, а на каникулах смотрел курсы по олимпиадной математике или информатике онлайн-школ, которые папа оплачивал без всяких возражений. Если бы он заглянул в мой ноутбук, понял бы, что там не только задания, домашние работы и лекции. Я начал читать про семьи, в которых детей разделили. Если честно, думал, что мы одни такие. Оказалось, нет. Я читал на форумах истории матерей, отцов, взрослых, которые решили, что имеют право ломать семью пополам. С одной стороны, я чувствовал близость с этими людьми, а с другой – совсем нет. У нас была своя история.

Одна женщина на форуме писала, что ее сын на суде сказал, что хочет жить с отцом, и суд принял к сведению его мнение. Ему уже исполнилось двенадцать, если бы меньше, мальчик остался бы с матерью. Но в нашей семье все было не так: у меня никто не спрашивал, с кем я хочу жить. Я даже не знал, что бы ответил в подобной ситуации. Сказал бы, что хочу жить с Юлькой, сестрой. Но в суде такой выбор не предлагался. Или мать, или отец.

И тут же попалась еще одна история – тоже от женщины. Мальчик, мой ровесник, решил, что будет жить с отцом. Потому что отец болен – рассеянный склероз, официальный диагноз. И о нем должен кто-то заботиться и поддерживать его. Мальчик решил, что папу нельзя оставлять одного. Женщина писала, что сын не хотел с ней видеться, винил во всем, что произошло, включая болезнь отца. Женщина спрашивала, что ей делать. Как объяснить сыну, что «на разводе настоял муж, у которого были дети от предыдущего брака, и он не хотел, чтобы нынешняя жена претендовала на имущество после его смерти».

Во всех этих историях говорилось о выборе – папа или мама. Комментаторы писали, что обычно дочери встают на сторону отцов, а сыновья защищают мать. Что мальчики ближе маме, а дочки – папе. Полная чушь. Это я точно знаю. Да, маму я жалею, не понимаю, но люблю. Папу не жалею, не понимаю, но тоже люблю. Как можно выбирать между родителями? Вот это точно до меня никогда не дойдет. Мама оказалась слабой, безвольной, зависимой. Или наоборот? Может, в этом проявился ее характер и сила, раз она смогла разорвать отношения? Папа – сильный и властный. Или, наоборот, слабый, ранимый, уязвимый, чего мама так и не поняла? Но кто их заставлял жить вместе, рожать детей? Никто. Это их выбор. Мы, дети, при чем? Почему нами нужно манипулировать, что они и делали, каждый со своей стороны? И мама, и папа. Отец не перетаскивал на свою сторону Юльку, как считала мама. Мама знала, что я ее жалею и всегда поддержу. Потому что она моя мама, а не потому, что действую против отца, чего она так хотела.

Никто из этих взрослых не спросил у детей – что чувствуют они. Чего хотят? С кем жить или не жить? Никто на этих форумах не написал историю со слов собственного ребенка. Или родители считают, что мы ничего не чувствуем, не понимаем, со всем готовы смириться? Когда взрослые выясняют отношения, о детях они думают в последнюю очередь, хотя должны думать в первую. Кем вырастем мы с Юлькой, разделенные пополам? Я смогу построить личную жизнь, любить жену, детей? А Юлька? Она сможет доверять мужчинам? Сможет поверить в любовь? Родители об этом думали? Конечно же, нет. Никто не думает. Им бы друг с другом разобраться, дети лишь придаток. Как аппендицит. Вроде есть, но можно и вырезать. Как меня или Юльку. Избавиться и забыть. Вспоминать, когда увидишь шрам в зеркале. Так и с детьми – увидел, вспомнил. Не видишь и не думаешь.

Я пытался сохранить связь с сестрой, сколько мог. Старался, честно. Но и этих усилий оказалось недостаточно. Юлька отдалялась, взрослела, отвыкала от меня. Я скопил деньги и подарил ей боксерскую грушу и перчатки. Юлька вежливо поблагодарила. Она больше не мечтала заниматься в секции бокса. У детей увлечения и интересы часто меняются. Если честно, это было больно. Я купил лучшие перчатки и лучшую грушу, какие продавались. Мне хотелось порадовать сестру. Увидеть, как она скачет по школьной раздевалке, почувствовать, как она меня обнимает. Но Юлька уже переросла детское увлечение и мечтала о собаке. Мама обещала ей подарить. Я знал, что никакой собаки не будет. Но решил не расстраивать сестру, которая уже представляла, как гуляет с псом в парке.

Юлька увлеклась байдарками, скалолазанием, велосипедными походами. Отец оплачивал ей поездки в спортивные лагеря. С мамой мы иногда встречались в кафе.

– Как дела? – всегда немного равнодушно спрашивала она.

– Хорошо, – отвечал я.

– Хорошо, – эхом отзывалась она.

Больше мы ни о чем не разговаривали. Она молча допивала кофе, я чай. Она меня коротко и несколько отстраненно и вежливо, как едва знакомого, обнимала. Никогда не целовала. Наверное, думала, что сына-подростка, уже почти взрослого, нельзя обнимать, прижимать, целовать, а именно этого мне так хотелось. Чтобы мама прижала к себе и поцеловала.

Юлька звонила, когда возникали проблемы с домашкой по алгебре или геометрии. Или я ей подсказывал, откуда биологичка берет тесты для контрольных. А географичка – для проверочных. Мы сохраняли связь, пусть уже потребительскую, но все же. Я и этому был рад.

Знаете, какое самое больное чувство для ребенка-подростка? Понимать, что мама вдруг становится тебе чужой женщиной. Да, головой ты знаешь, что именно эта женщина, сидящая напротив за столиком, – твоя мама, а не та, что сидит за соседним. Но по ощущениям они вдруг оказываются для тебя одинаковыми. Одинаково посторонними. И ты вдруг осознаешь, что вас ничто не связывает. Перестаешь чувствовать мать. Она для тебя – просто женщина. Не посторонняя, не чужая, но вроде как дальняя родственница. Не мама. Меня однажды накрыло это чувство. Руки дрожали. Я пошел в туалет, и меня вырвало. Мама не заметила, не почувствовала. Хотя я еле досидел, обливаясь потом. Все время проверял нос – у меня часто стала идти кровь. Папа организовал полную диспансеризацию. Врачи сказали – переходный возраст, подросток. Перерастет. Ничего страшного.

Когда все закончилось? Для меня, во всяком случае? В день, когда мы встретились с мамой в кафе. Делали вид, что встреча тайная, но отец все знал. Я не считал нужным скрывать. Просто сообщал, что после школы встречусь с мамой. Отец кивал. Ни разу не запретил.

До этого мы не виделись с мамой несколько месяцев. Созванивались, конечно. Она говорила, что заболела, боится меня заразить. Потом – что вышла на новую работу, не может отпроситься днем, пока находится на испытательном сроке.

Мама была беременна. Я сразу это понял – помнил, какой она была с Юлькой в животе. Сейчас – то же выражение лица, та же медлительность. Ласковая, но обращалась будто не ко мне, а к себе. Я думал она мне сообщит новость, но мама ничего не сказала. Спросила, как дела, как учеба. Ответы не слушала. Оживилась в тот момент, когда я не стал есть пирожное.

– Не хочешь? – спросила она.

– Нет, – ответил я. Мне и вправду не хотелось есть. Боялся, что опять стошнит.

– Можно я доем? – Мама в тот момент выглядела почти как Юлька, которая спрашивала, буду ли я есть конфету, а если нет, то съест она.

– Можно, – я пододвинул тарелку.

Мама с удовольствием съела пирожное. Мне опять пришлось бежать в туалет – вырвало. От обиды, горя и непонимания. Или всего сразу? Почему нельзя мне сказать правду? Или она думала, что я не догадаюсь, не пойму? Да я за время общения со своими разведенными родителями, разделившими детей, стал самым понимающим подростком на свете. Почему мама думала, что я не способен за нее порадоваться? А вдруг я был бы рад брату или сестре? Или мама боялась, что я тут же доложу папе? Неужели она настолько меня не знала? Я бы никогда ничего не стал делать против ее желания или пока она не разрешит. И их отношения с отцом меня не касаются. Захочет – сообщит ему, не захочет – ее право. Но я-то тут при чем? От Юльки мама тоже скрывала беременность, интересно? По отношению к сестре это было бы совсем нечестно, неправильно.

Домой я пришел почти больным. Лег в кровать. Отец вернулся раньше обычного, чему я был только рад.

– Тебе плохо? Сейчас. – Отец вызвал врача. Видимо, я совсем нехорошо выглядел.

Доктор сказал, что у меня ротовирусная инфекция. Тем более что была рвота. Я признался – сегодня вырвало дважды. Врач не выяснял, при каких обстоятельствах. Но я знал – никакой инфекции у меня нет. Это реакция на маму. На ее новое положение. Ее жизнь продолжалась. Она ждала ребенка. Значит, и мужчина появился. Мама жила дальше. А я не мог. Не понимал, как так быстро она зачеркнула прошлое, меня, отца, Юльку и начала новую жизнь, с новым мужчиной и новым ребенком. Нет, я не ревновал, совсем. Просто не ожидал, что это случится так скоро. Не был готов. У отца наверняка тоже были другие женщины, но он хотя бы не приводил их в дом, не знакомил со мной, не обсуждал, как я отреагирую, если в доме появится мачеха. А как с Юлькой? Как она отреагирует? Она уже знает, что у мамы начнется новая жизнь? Наверное, нет. А может, мама уже познакомила ее с будущим отчимом? Каким-нибудь дядей Сашей или дядей Сережей. У мамы появится ребенок, значит, Юльке как старшей сестре придется с ним возиться, присматривать, помогать. Она к этому готова? Даже я не был, если честно, хотя любил сестру с того момента как ее увидел. Но не все такие впечатлительные, как я. Юлька – точно нет. Ей все нужно знать заранее. Нужен план подготовки, как в спортивных лагерях.

Только подготовиться к этому невозможно. Когда сестра лежала в люльке, я вообще боялся к ней подходить и брать на руки. Вдруг раздавлю или уроню? Только потом, когда она немного подросла, начала ползать, перестал бояться сделать ей больно или как-то навредить. Юлька была смешная, ловкая, сильная. А вдруг мамин ребенок не будет таким? Дети ведь не обязаны любить братьев и сестер безусловно? Даже родители, как оказывается, тоже не любят детей безусловно, хотя обязаны. Инстинктивно. Но у мамы не было такой любви к нам, ко мне и Юльке. У папы, как мне кажется, тоже. Мама любила свой выдуманный мир, фантазии, приключения, где она была не женой и матерью, а… не знаю кем. Другой. Свободной, легкой, не обремененной нами, семейной жизнью. Какой она была до замужества и рождения детей, снимая с подругами одну квартиру на четверых.

Я видел ее фотографии тех лет – мама улыбается, хохочет, обнимается с подружками. Они что-то отмечают, гуляют по ночным улицам. На тех фотографиях мама была не той, которую я знал. После замужества она не улыбалась. Ни на одной фотографии. Даже на тех, где держала меня, младенца, или маленькую Юльку. Взгляд был потухшим, равнодушным. Мама больше не горела изнутри, как в молодости. Думаю, сначала папу именно это и привлекло в маме: ее задор, восторженность. Но все вдруг исчезло. Или не вдруг? Не бывает же так, чтобы люди решили жить вместе, а потом внезапно, в один момент, решили развестись? Наверное, они давно перестали друг друга понимать, если вообще когда-нибудь понимали. Мама с папой были настолько разными, что удивляюсь, как они нашли общий язык. Противоположности притягиваются? Полная ерунда. Не притягиваются, а отдаляются каждый день, пока наконец не освобождаются друг от друга. Мама как-то сказала, что их брак был ошибкой. И вся совместная жизнь с папой – огромная ошибка. Получается, и мы с Юлькой – тоже, раз были частью этой жизни? Две ошибки? Папа хотя бы не говорил, что зря женился на маме. Он не любил ее, но, как мне кажется, был благодарен за нас, детей.

Папа любил порядок, режим, каждодневные занятия, планы на неделю, месяц, год. Мама не знала, что будет делать через пятнадцать минут. У нее все было по настроению. Папа любил чистоту в доме, мама терпеть не могла наводить порядок. Полы бы она помыла лишь в том случае, если бы начала прилипать тапочками. Слои пыли ее вообще не беспокоили. Отца раздражали незаправленные кровати, мама вообще не понимала, зачем заправлять, если вечером опять разбирать? Папа любил, чтобы все было выглажено – от постельного белья до рубашек, мама не понимала, зачем гладить белье. Если мама оставляла не вымытую с вечера посуду, папа мыл сам. Он не терпел даже грязную чашку, оставленную в мойке. Мама считала, что папа – маньяк. Он – что она неряха. Я же говорю – родители были разные абсолютно во всем. Мне был ближе папин подход – я тоже любил порядок. Юлька могла разбросать вещи, но разбрасывала не просто так, а системно. Она всегда самостоятельно убирала в своей комнате. Раскладывала вещи так, как ей было удобно. Меня, как и папу, раздражали грязная посуда и разводы на зеркалах и окнах. Юлька бесилась, если раковины в ванной и на кухне, краны и столешницы были в пятнах и подтеках. У каждого – своя фобия. Но вместе нам удавалось поддерживать чистоту, которая устраивала бы всех членов семьи. Я думал, каково сейчас Юльке с мамой, которой наплевать и на краны, и на раковины?

Папиных детских фотографий не сохранилось. Он говорил, что альбом потерялся. Были его фотографии из института – две, наверное. И обе общие, групповые. Фото их группы на первом курсе и после вручения дипломов. На обоих папа стоял на заднем плане, его едва удавалось разглядеть.

Во мне не что-то, а все сломалось в тот день, когда я понял, что мама живет дальше. Все связанное с нами для нее было забыто. Она перевернула страницу, как говорят об этом писатели, зачеркнула. Не знаю, как ей это удалось. Я бы не смог сделать так же. Мне и в голову такое не приходило. Зачем стирать из памяти, стараться забыть? Плохое, хорошее – но ведь это случилось. С мамой, с папой, с нами. Неужели у мамы ничего не осталось из того, что хотелось бы сохранить в памяти? Разве можно уничтожить не просто неделю, месяц, год, а много лет жизни? Мама, со слов Юльки, мечтала забыть о прошлом, как о страшном сне. Но мы-то, дети, не ночной кошмар, мы-то не исчезнем, если проснешься. О нас забыть никак не получится. И мы – то самое прошлое, которое привело к настоящему. Неужели мама это не понимала? Зачем она Юльке такое говорила?

Мама, казалось, очень легко от нас отказалась. Со мной не виделась, Юлька была предоставлена самой себе. Не понимаю, как мама могла так сделать. Я не мог отпустить Юльку. Даже предположить, что ей нравится жить с отчимом, если они уже жили вместе, что она с радостью ждет рождения брата или сестры. У меня не укладывалось в голове, как кто-то может заменить Юльке меня. Что у нее появится еще один брат. Такого не может быть. Я был ее братом. А если сестра? Значит, и у меня тоже будет пусть и не совсем родная, но еще одна сестра? Нет, у меня была только Юлька. Другой мне не требовалось. Как и брата. В общем, я оказался не готов к изменениям в жизни, как ни пытался убедить себя в обратном и проникнуться любовью к еще не рожденному ребенку, к маминому новому спутнику жизни. С прошлыми потрясениями еще не свыкся, только смирился. Какие там стадии принятия? Вот у меня их было больше, и проходил я их не так быстро и не так просто, как хотелось бы. Считается, что подросткам наплевать на все. Они сосредоточены на себе. Это совсем не так. И у взрослых, которые это утверждают, точно нет в окружении детей-подростков. Мы, наоборот, реагируем на внешнюю среду. Хочется сказать всем взрослым – если вы решили разойтись, делайте это, пока дети младенцы. Тогда всем будет проще. Пока дети маленькие, они примут все. Они ничего не понимают. Привыкают к рукам, которые их укачивают, к запахам, которые чувствуют каждый день и считают родными. Им покажешь на любого дядю и скажешь – вот твой папа. Они в это поверят. Если вдруг появится новый папа, старого младенцы и не вспомнят. Но с подрощенными детьми так не работает.

Когда дети начинают соображать, что происходит в семье, всем становится плохо, и развод родителей – катастрофа. Не ждите, что подростки, считающиеся вроде как взрослыми, вас поймут. Ни фига они не поймут, это я по себе знаю. Маму я не понял, как ни пытался. Да и отца, если честно, тоже. До сих пор не знаю, что творится в голове у родителей. Мне кажется, они куда более инфантильны, чем мы, дети. Могут или унижать друг друга, или делать вид, что не знакомы в принципе. Как школьники.

Мне нужно было увидеться с Юлькой. Любым способом. Проблема была в том, что она или не хотела, или не могла. Я не знал. Говорила, то репетиторы, то секции, то еще что-нибудь. Я не хотел ее заставлять, пугать, карауля после школы. Надеялся, что она сама захочет со мной повидаться. Но иногда я понимал отца, его жесткость и требовательность. И раздражение тоже. Если я родной брат, значит, имею право увидеть сестру. Она обязана согласиться на встречу. Потому что она моя родная младшая сестра. Хотя бы проявить уважение. Конечно, это были только мои мысли, которыми я ни с кем не делился. Но от мыслей не так легко избавиться. Если отец обеспечивал маму и сестру, значит, имел право диктовать условия. Это ведь справедливо! Мне было страшно от этих мыслей, честно. Я становился похожим на отца? Невольно перенимал его стиль общения, отношение к жизни, обращение с женщинами? Нет, я не хотел становиться таким, как он. У папы не было друзей, а у меня были – Милан и Настя. Мы по-прежнему встречались на большой перемене в столовой за обедом. Иногда Настя прибегала в наш класс на перемене – списать у меня биологию или перерисовать контурную карту по географии. Я в это время списывал у нее доклад по литературе. Мы с Миланом играли в одной команде по шахматам. Пришлось его поднатаскать. А он учил меня играть в баскетбол. Точнее, уворачиваться, чтобы мяч не прилетал в голову, в переносицу и я не лежал бы в крови в спортзале, как случалось почти на каждом уроке. Мы учились в разных классах, с разным расписанием, но находили возможность общаться, обсуждать не только школьные проблемы. Если у нас получалось, почему это не получалось у наших родителей?

Папе Милана предложили работу в другом городе. Его мама не хотела переезжать. Милан говорил, что каждый вечер дома скандалы – то они переезжают, то нет. Папа хотел уехать сразу всей семьей. Мама предлагала поехать мужу первым, обустроиться на новом месте, а они потом к нему приедут. Мнение сына ни отца, ни мать не интересовало. Милан же хотел окончить год в своей школе и потом уже переезжать. Хотя, как он признался однажды, переезд для него станет концом всему. Здесь у него школа, друзья, секция, Настя, наконец. Антон видел, что она очень нравится Милану, он пытается ее завоевать. Нет, даже не завоевать, а просто быть рядом, пусть и в качестве друга. А там, в другом городе? Ничего. Папа настаивал – никаких проблем, все переезжают, переходят на домашнее обучение, заводят новых друзей. Зато они будут вместе. Милан соглашался с отцом только в последнем пункте. Мама же твердила, что во многих семьях мужья уезжают, а семьи или приезжают к ним время от времени, или переезжают, когда все устроено для жизни – квартира, школа и так далее. В конце концов, у нее тоже работа, и она не может уволиться вот так, в один день. А там? Где она будет работать? Все начинать сначала?

– Ты понимаешь, что, если я уеду, а вы останетесь, это будет конец нашей семьи? – спросил отец маму, не стесняясь Милана.

– Можно не при ребенке это обсуждать? – попросила, едва сдерживая гнев, она.

– Он уже не ребенок, – отмахнулся отец.

– И почему обязательно конец? Многие живут на два города. Или для тебя новый город означает новую семью? – огрызнулась мама.

– Ну что ты такое говоришь? – возмутился отец.

– Это ты мне сейчас сказал. Если ставишь условие – или переезд, или наш брак, – зачем мы вообще что-то обсуждаем? Ты ведь все решил для себя. – Мама говорила так, будто ей было очень больно.

Да, Милан не был ребенком. И прекрасно понимал, что у родителей давно проблемы в браке. Они не в первый раз ругались по разным поводам. На компромиссы давно не шли. Никакой близости у них не было. Может, поэтому отец так отчаянно хотел уехать, воспользовавшись благовидным предлогом, – на новом месте предлагали зарплату выше, условия лучше. А мама так же отчаянно хотела остаться. Милан осознавал, что ни один из родителей не хотел чувствовать себя виновным в разрыве и уж тем более ставить точку. Оба думали, что все решится само собой. Но как? Само собой в семьях, где есть дети, не важно какого возраста – так не бывает. Даже взрослые дети все равно чувствуют себя преданными, брошенными. Не родители хотят сохранить брак ради детей – это делают дети за родителей. Они пытаются их объединить, сплотить всеми возможными способами. Кто-то устраивает скандалы, разбираться с которыми приходится обоим родителям. Кто-то доводит дело до больницы и не важно каким способом. Опять же, ради того, чтобы увидеть у своей кровати и маму, и папу. А кто-то, как Милан, молча наблюдает со стороны, не принимая ничьи аргументы. Оставаясь просто ребенком, за которого должны принимать решение родители. Если бы он сказал отцу, что не хочет уезжать, тот бы решил, что сын на стороне матери. Ему было бы проще сделать выбор. Если бы сообщил матери, что хочет уехать, мама бы обвинила отца, что он надавил на сына. Опять же, произошел бы скандал, который мог привести к решению. Но Милан не давал родителям такого шанса. Так что они вели себя как дети в песочнице, выясняя, кто первый забрал лопатку и ведерко и когда не поделился конфетой. Каждый раз они припоминали друг другу давние обиды, которые лелеяли. Милан уже знал наизусть сценарий родительских ссор. Иногда он думал, что лучше бы было как у Антона – родители развелись – и всё, живут дальше. А его мама и папа без конца перемалывают одно и то же. Иногда он верил, что его родители все еще друг друга любят, ценят, раз оба не хотят доводить дело до развода. Но нет. Они просто не хотели брать на себя ответственность. Один хотел обвинить другого, не понимая, что виноваты оба. Брак – не только совместные обязательства, но и совместная ответственность. Если это понимал он, ребенок, почему не понимали они, взрослые?

Опять же, Милан знал, что в случае развода родителей, который может быть только по суду, у него спросят, с кем он хочет жить – с мамой или папой. А еще попросят рассказать, с кем из родителей у него более близкие отношения и насколько серьезной станет для него потеря контакта с одним из них. Как можно это оценить? Это вообще нормальные вопросы подростку? У маленьких детей такое не спрашивают. Судьи считают, что подростки разумнее малышей? Подростки бывают разумнее собственных родителей. А вот малыши – самые честные свидетели. У них нужно спрашивать про членов семьи. Дети врать не умеют, не хотят. Если бабушка бьет внука по рукам из-за того, что он сосет палец, внук будет бить бабушку в ответ. Если мама говорит маленькой дочке, что оставит ее чужой тете, девчушка ни за что не прижмется к маме в случае опасности. Если сын ближе к отцу, то мать хоть круги начнет наворачивать, тот не откликнется, не пойдет на ручки, а будет терзать штанину отца. Если ребенка не обнимают, не тискают в повседневной жизни, неожиданные нежности для демонстрации посторонним, например дальним родственникам, вызовут у него только протест. Он начнет отпихиваться всеми силами.

Милан любил и папу, и маму. И, конечно, хотел бы, чтобы они жили вместе. По какой шкале можно оценить близость отношений, если она всегда разная? Даже в разные дни. Это равносильно тому, как спрашивать у малыша, кого он больше любит – маму или папу? Если мама не разрешила съесть перед обедом конфету, а папа разрешил, малыш ответит, что больше любит папу. А если папа отказался покупать игрушку, ребенок скажет, что больше любит маму, тая обиду на отца.

Но если у папы появился шанс работать там, где он хочет, если предложение, которое ему сделали, для него так важно, как можно лишать его такой возможности? А маму, у которой своя работа и карьера? Почему считается, что женщина должна все бросить и ехать за мужем? Или так уже не считается? Почему нужно непременно выбирать – семья или карьера? Если папа выберет семью и откажется от работы, будет ли он счастлив? Нет, конечно. А если мама бросит работу и поедет вслед за мужем, как будет с ее счастьем? На самом деле это риторические вопросы. Решение всегда лежит на поверхности. Мама была права – папа уже все решил для себя. А она для себя.

– Ну что, вы уезжаете? – спросил Антон Милана.

– Мы с мамой нет. Папа да, – ответил он. – Бабушке, маминой маме, уже семьдесят восемь, мама боится ее оставлять. Папа говорил, всегда можно приехать, если что. Но мама ответила, что одно дело – тридцать минут на машине в другой район города доехать, другое – пять часов на самолете.

– А ты? – спросила Настя.

– Я буду жить с мамой. А на каникулы приезжать к папе, – ответил Милан.

– Но они ведь не разводятся? – уточнила Настя.

– Вроде бы нет. Пока, – пожал плечами Милан.

– Ну и хорошо. Я рада, что ты остаешься! – Настя порывисто обняла Милана. Тот тут же начал улыбаться, как влюбленный дурачок.

– Ой, а у тебя как? – спросила Настя у Антона. Она всегда была внимательной и доброй. Ко всем. Антону, говоря начистоту, она тоже нравилась. Но он не хотел переходить дорогу лучшему другу. Милан в нее влюбился раньше. Антон только потом понял, какая Настя хорошая, верная, честная. Ему было достаточно чувствовать, что она – друг, никогда не предаст, всегда поможет, стоит только попросить.

– Мне надо поговорить с Юлькой. Встречался с мамой. Она ждет ребенка. Мне не сказала, я сам заметил. Не знаю, Юлька в курсе или нет, – ответил Антон.

– Ой, это же здорово! – воскликнула Настя. – Я всегда хотела иметь младшую сестру или брата. – Чего ты такой надутый?

– У меня есть Юлька, а у нее – я…

– Ну конечно! Но ты же радовался, когда Юлька родилась. Вдруг и она обрадуется, что станет старшей сестрой? А если родится мальчик, тогда у тебя появится брат. Слушай, это же круто! – Настя обладала редким качеством – умела радоваться. Не важно чему. В любой, даже в самой, казалось бы, странной, неприятной новости, находила повод для радости. Во всем сначала видела хорошее, только потом плохое. Но даже плохое в Настиной интерпретации становилось терпимым. Не проблемой, а лишь досадой. Настя была легкой и компромиссной. Она умела видеть счастье в мелочах. Антону хотелось бы иметь хотя бы половину ее качеств. И уметь улыбаться, как она, абсолютно всем. От ее улыбки таяла даже всегда сумрачная географичка. И поневоле улыбалась в ответ. Настя заражала улыбкой других. Она сияла глазами. Антон не понимал, почему Настя считала себя некрасивой. Она была красивее всех девочек во всех классах. Никто так не умел смеяться. Никто не был так добр ко всему окружающему миру. Это не образное выражение, не напыщенные слова, Настя была именно такой.

– Мне с Юлькой-то не удается повидаться, а ты говоришь про еще одного ребенка. Меня к нему вообще не подпустят. С Юлькой я сидел, играл, с коляской гулял. Это другое. Она родная, а этот… он… – пробубнил Антон.

– Ты дурак, если так думаешь, – возмутилась Настя. – Какая разница – родной или не совсем родной брат или сестра? Мама же у вас одна! Ты должен радоваться! Почему не подпустят? – Она резко встала и ушла. Вроде бы обиделась.

– Чего это она? – спросил Антон у Милана.

Тот пожал плечами. Кто поймет этих девочек?

– Что мне делать? – спросил Антон.

– Хочешь встретиться с Юлькой – встречайся. Какие проблемы? Хочешь с ней поговорить – поговори, – ответил Милан.

– Не хочу ее пугать. Вдруг она не захочет разговаривать? Что мне ее, около школьных ворот караулить?

– Ну если надо – карауль. Или в раздевалке – дядя Коля тебя всегда впустит. Просто ты сам боишься с ней поговорить про маму и ребенка. Вот и ищешь пути отступления.

– Ни фига себе ты завернул, – восхитился Антон фразой друга.

– Это не я. Моя мама так говорит папе. Каждый день. Про пути отступления. Отец опять тянет с отъездом, хотя должен был уехать еще месяц назад. Мама считает, что так невозможно жить – или пусть уезжает, или уже остается. А папа… он не хочет без нас, я это точно знаю, чувствую. Только мама не понимает. Ему без нас будет плохо. Сейчас он придумывает, как отправить книги из семейной библиотеки. То дорого, то ненадежно, то еще что-то. До этого придумывал, как перевезти свой письменный стол. Он здоровенный, сделан на заказ. Мама спрашивала, почему нельзя купить новый, а этот оставить в покое? Но папа уперся – ему нужен только этот, который придется по доскам разбирать, иначе он ни в одну дверь не пройдет, а потом снова собирать. Там еще кожа какая-то дорогая. Папа боится, что ее повредят. Так что у нас то стол, то книги, то еще что-то. Хочешь поговорить – иди и говори.

Антон кивнул. Его друг был прав. Он лишь придумывал себе оправдания, чтобы отложить разговор.

– Дядь Коль, здравствуйте. Можно мне… – Он стоял перед охранником в младшей школе.

– Антоха, сто лет тебя не видел! Как дела? – радостно воскликнул дядя Коля. – Ты хоть знаешь, что твоя сестра вытворяет?

– Что? Опять кого-то побила? – Антон почувствовал, что задыхается. Опять сестра хулиганит, маму вызовут в школу, она станет нервничать.

– Не, круче, – расхохотался дядя Коля. – Мне скоро здесь нечего будет делать. Уволят!

– В каком смысле? – не понимал Антон.

– Да в прямом. Твоя Юлька выходит теперь со своим волкодавом гулять на школьный двор. Так даже старшеклассники, которые там курили, кажется, от испуга бросили. – Охранник все еще хохотал. – Никто не дерется, не орет, сплошная благодать.

– С каким волкодавом? – уточнил Антон, чувствуя, что краснеет и в голове начинает стучать. Так было всегда перед тем, как он терял сознание. Он уже чувствовал это состояние и ухватился за стойку, чтобы не рухнуть на глазах у охранника и младших.

– Так с Молли, с кем еще? – удивился дядя Коля.

– Молли – это кто? – Антон почувствовал, как что-то теплое и липкое появилось на губах. Кровь. Опять пошла носом.

– Антоха, ты чего? – ахнул дядя Коля. – Давай, иди сюда, ко мне за стойку. Вот выпей – чай сладкий и крепкий. – Дядя Коля налил из термоса чай. – Не знал, что ли? Юлька не сказала? Вот ведь зараза. Ты не переживай. Эта шавка только одного прикуснула малек, так это не считается. Но с виду грозная, зараза. Даже я от нее шарахаюсь. Юлька твоя, конечно, умеет учудить.

– А какая порода? – спросил Антон, отхлебывая чай и вытирая салфеткой кровь.

– Ну, с виду эта, карманная, чихуахуя или как там ее, а на самом деле – годзилла. Думаю, подсунули продавцы помесь. Эта ж крупная и наглая такая. То ли с питбулем перемешана, то ли с овчаркой. Да шучу. Юлька утверждает, что папа у этой псины – джек-рассел. Ну, это те, которые носятся все время, неугомонные. Я думаю, просто характер такой. Эта шмакодявка всех тут в страхе держит, хотя еще щенок. Вот у Степки пес Лукас, такса, тот бегает от Молли так, что в ногах заплетается. А у Игоря – бульдог. Пес вообще в шоке. У них же сердце слабое, так я телефон ветеринарки наготове держу. На случай, если вдруг Молли решит с бульдогом разобраться. И помощь потребуется не Молли, а бульдогу. Точно тебе говорю – не собака, а годзилла у твоей сестры. Ничего не боится. Бросается сразу же. Ну прям как сама Юлька. Сначала бьет, потом думает. И эта такая же. Цепляется, а потом поди отдери ее от штанины. Что дальше-то будет, когда она подрастет? Ты что, ни разу их не видел? Они ж тут с дозором каждый день территорию обходят, – удивился дядя Коля.

– Не видел, – признался Антон.

– Ну да, у вас ведь даже продохнуть времени нет, – покачал головой охранник, – то репетиторы, то секции, то дополнительные. Раньше такого не было. Хоть время на жизнь оставалось. Ты чего пришел-то? К Юльке? У нее сейчас урок закончится. Ты иди в раздевалку. Там ее подожди. А то усвистит, и я не замечу. Не задерживается она больше.

– Спасибо, дядь Коль, – поблагодарил Антон.

– Ты как, хоть оклемался? Может, к медсестре зайдешь? Она тебе нашатырь даст понюхать. Не? Ну, ты это, держи хвост пистолетом. За Юльку не переживай. Только скажи ей, чтобы настоящего бультерьера или волкодава не заводила.

– Да, скажу, – улыбнулся Антон.

Он сидел в раздевалке и гадал, как такое могло произойти. Юлька всегда ему первому рассказывала все новости, делилась, а тут… Не сообщила, что все же завели собаку. А ведь это была не просто новость о контрольной или тесте, а событие вселенской важности. Для Юльки точно. И она ничего не сказала Антону. Не обсуждала, как назвать собаку, какую породу выбрать. Ничегошеньки. Значит, он уже стал ей чужим. Посторонним. Мама не сообщила ему о беременности, Юлька – о собаке. Может, она знает, что у мамы будет ребенок, и не сочла нужным поделиться новостью? Как о собаке? Тогда зачем он сейчас сидит в раздевалке и ждет ее?

Почему он ни разу не видел сестру с собакой на школьном дворе? Действительно, почему? Хороший вопрос. Он просто не смотрел в ту сторону. А если не видишь, вроде как этого не существует, не происходит. Рядом с младшей школой находилась детская площадка, где любили играть первоклашки. Да и мамам удобно – пока дети по горке ползают, можно обсудить школьные проблемы. Там же гуляли собачники. Многие родители приходили за детьми с домашними питомцами – забрать ребенка, заодно и собаку выгулять. За Юлькой мама не приходила – она еще в третьем классе объявила, что станет ходить одна. Так что Антон и не смотрел в ту сторону. Проходил мимо футбольного поля, заходил на задний двор старшей школы. Сестра же, видимо, гуляла около здания младшей.

Антон все еще сидел в раздевалке. Вдруг подумал – а отец знает про все это? Маму, ее новое положение, появление отчима у Юльки, собаку? Он же должен был быть в курсе? Или нет? Антон понял, что не может сейчас говорить с сестрой. Слишком много вопросов, слишком многое нужно обсудить, и непонятно, с какой темы начинать. С главного – почему ты ничего не сказала? Почему не поделилась? Но станет ли Юлька разговаривать? Или опять сбежит под благовидным предлогом? Это было бы больнее всего. К такому он не готов. К тому же его опять начало мутить. Видимо, действие дяди Колиного чая закончилось.

Он вышел из раздевалки, не дождавшись звонка.

– Антоха, ты чего? – спросил обеспокоенно охранник.

– Нехорошо. Домой пойду, – ответил Антон.

– Иди, иди. Полежи. У меня тоже так в молодости было. То в отключке, то в крови. Потом прошло, изросся. Сказать Юльке, что ты приходил?

– Нет, не надо. Я приду… завтра или на днях.

– Ну да, конечно, – кивнул дядя Коля, пропуская Антона через «проходилку». – Ты это, держи хвост пистолетом.

Это была любимая присказка охранника. Антон никогда не мог понять, как это – «держать хвост пистолетом». Вернувшись домой, полез искать значение фразеологизма и происхождение. Про значение он понимал, но оказалось, что есть и продолжение – «а нос по ветру». Собаки, как прочел Антон, когда чувствуют испуг, хвост поджимают, когда радость – виляют, а когда они собранны и готовы к активным действиям – хвост стоит «трубой» или «пистолетом». У кошек приблизительно так же. Но он-то не готов к активным действиям, вообще ни к каким не готов. Для него новости – мамина беременность, Юлькина собака – стали ударом под дых. Дышать не мог.

Настя бы сказала, что он должен порадоваться за сестру, у которой появился домашний питомец. Но Антон не находил в себе сил для радости. Он чувствовал себя преданным, ненужным. Никому – ни маме, ни сестре. Ни будущему брату или сестре, ни собаке. Его исключили из той жизни. Они стали «пополам». Там одно, здесь другое. Это было окончательное разделение. От этого хотелось или кричать, или молчать. Антон выбрал второе.

Отец пришел поздно. Антон его ждал и, чтобы убить время, честно готовился к контрольной по физике. Как ни странно, после того как он стал жить с отцом, его успеваемость в школе резко улучшилась. Отец этому был только рад. Антон не хотел объяснять, что делает уроки, готовится к контрольным, чтобы не сойти с ума от мыслей о маме и сестре. Пытается занять голову чем-то другим. Лишь бы не думать о том, что происходит там – с его самыми близкими и любимыми людьми. Антон стал читать книги, смотреть фильмы. Компьютерные игры, на удивление, его не вовлекали в свою вселенную так сильно, как литература и кино, куда он мог уйти с головой и на час-полтора забыть о том, что с ним происходит в реальной жизни. Отец нарадоваться не мог таким изменениям, но никогда не спрашивал, в чем их причина. Впрочем, Антон всегда считался странным ребенком, не таким, как все, так что увлечение учебой и прочим отец, видимо, списывал на устройство его психики.

Плохое физическое самочувствие сказалось и на моральном, внутреннем. Антон так устал от событий дня, переживаний, что у него не осталось никаких сил подбирать слова в разговоре с отцом. Поэтому он спросил сразу:

– Ты знал, что у Юльки появилась собака, а мама беременна?

Отец молчал.

– Скажи, ты знал?

Антон хотел закричать, завопить, но он, казалось, лишился дара речи. Говорил шепотом, заикаясь.

– Да, знал, – ответил отец.

– Почему мне не сказал? – спросил Антон.

Отец опять промолчал.

– Почему ты мне не сказал? – Антон наконец заорал, выплескивая все, что накопилось внутри: собственное одиночество и ненужность, предательство матери и теперь, получается, сестры, бессилие отца. Кто запустил механизм, разрушивший семью?

– Это их дело. Личное, – спокойно ответил отец.

– Нет! Это не их дело! Это наше дело! – орал Антон, а отец не призывал его говорить тише или вести себя как положено мужчине – то есть сдержанно, без истерических воплей.

– Это их дело, – повторил отец тихо. – Их решение и выбор. Мы на него повлиять не можем.

– Можем! – Антона начало трясти от ярости, обиды, негодования. Хотя он вряд ли мог объяснить себе, почему испытывает эти чувства. Просто знал, что так не должно быть. – Ты можешь! Запретить!

– Я не могу запретить твоей маме стать счастливой и начать новую жизнь. Родить еще одного ребенка. И не могу запретить твоей сестре быть счастливой, если для этого ей нужна собака, – ответил отец.

– А мы? Ты и я? Мы им больше не нужны? От нас что, только беды? – кричал Антон.

– Мы для них просто другая жизнь. Прошлая. Так бывает. – Отец отвернулся к окну.

Антон не видел его лица. Но в голосе почувствовал горе, которое тот тоже испытывал, только не мог его выкрикнуть, как сын.

– Не бывает! Не должно так быть! Мы же… Она – моя мама… А Юлька – родная сестра… – Антон расплакался.

Отец не стал больше ничего говорить, просто ушел.

– Ну и что будешь делать? – спросила мать.

– Рожать, – ответила Анна.

– Сделай аборт, пока не поздно. Отец-то – Толик?

– Толик.

– Ну да, сдалась ты ему без денег, да еще с дитем. Щас он бросит свою Ленку и к тебе прибежит. – Мать чистила картошку и варила холодец. Анну всегда мутило от запаха варящихся костей, а сейчас просто выворачивало наизнанку. Она выбежала в коридор, где ее вырвало в старое помойное цинковое ведро, стоявшее там, сколько Анна себя помнила. Всегда на одном и том же месте. Мать могла покрасить стены в коридоре, постелить линолеум, но это старое ведро, место которому давно было на помойке, по-прежнему занимало дальний угол.

– Ленка тоже беременная ходит, ты, поди, знаешь? – продолжила мать как ни в чем не бывало. Анна, вернувшись на кухню, жадно пила воду, надеясь, что ее не вывернет снова. – В одном роддоме рожать будете или как? Толику два раза встречать с выписки? Сначала законную жену, потом любовницу? Или наоборот? Чем ты себе думала? Что не жилось спокойно? Георгий обещал мне дать денег на парник – дал. Попросила на шифер – крышу подлатать – в тот же день прислал. Поливалку новую – пожалуйста. А Толик твой что? Толк от него какой? Ну какая выгода? А я тебе скажу. Альфонс твой Толик, лентяй и дебил. Детей заделать может, это да. Хоть жене, хоть любовнице. А содержать? Какой из него отец? Ленка, что ли, больно счастливая ходит? Нет.

– Я его люблю, и он меня тоже, – процедила Анна, будто произносила заученную мантру.

– Ну да, люблю не могу, трамвай куплю. Только где его трамвай? Так тебя любит, что жене ребенка сделал? Ну хоть не в один месяц, а в разные – и на том спасибо. Зачем ты приехала? На звонки и сообщения твой ненаглядный Толик не отвечает? Так ему некогда. Вокруг Ленки скачет. Мальчик у них будет. Решили Богданом назвать – мол, им этот ребенок богом послан. Ленка уже всему городу сообщила. А у тебя кто? Мальчик, девочка?

– Не знаю, попросила врача не говорить, кто будет, тот и будет, – буркнула Анна. Слова матери ее задели. Она не станет привирать, всегда говорит в лоб и правду. Толик, получается, вокруг жены… Богдан… Что за дурацкое имя. Ленка ничего поумнее не могла придумать, конечно. Богом ей дан ребенок? А ей, Ане, тогда кем? Почему-то именно имя так зацепило Аню, живот вдруг стал каменным. Наверное, опять тонус. Аня села и попыталась успокоиться.

– Дура ты, вот что я тебе скажу. Толик твой никогда Ленку не бросит. Она ж тут, под боком, а ты там, в столице. Чужая ты для него. Думаешь, если ребенок, так он за тобой поедет? Толик-то? Жди-пожди. Такой лентяй, что до города доехать не может. Все уезжают на заработки, а он, видишь ли, страдает. Один раз съездил, потом еще месяц причитал, как ему там было плохо. Так на работу же ездил, не на курорт, чего хотел-то? Кому на работе легко и хорошо? Ленка его оправдывает, ты тоже будешь? Хочешь, договорюсь, сделают тебе аборт, вычистят, хотя сроки прошли? Если заплатить, можно. Двое у тебя уже есть. Ну, не родишь больше… Так и не надо. Тем более от Толика. У тебя ж не хватило мозгов забеременеть от кого получше. Да хоть от Георгия своего. Никуда бы он не делся, если бы трое у вас было.

– А если бы делся? – спросила Анна.

– Так потерпела бы. Первая, что ли? Или последняя? Ну погулял бы – и что? Говорят, жена не стенка, можно подвинуть, так это от жены зависит. Иногда такая несущая стена, что фига с два сдвинешь. А ты так – картонная перегородка оказалась, тебя даже двигать не пришлось. Сама отвалилась. Дура ты. Чего тебе не хватало, не пойму?

– А если это твоему любимому зятю не хватало? Если он первый мне изменил, и я терпела, как ты учила, глаза закрывала, тогда что? – Анна не хотела спорить с матерью, бесполезно, но все равно не сдержалась.

– Тогда сама виновата, что он на сторону посмотрел. Значит, плохо мужем занималась, заботилась. Или в личном у вас были проблемы, и нашлась такая, которая их решила. Хотя я не верю, что это он. Георгий не такой. Ему даром любовницы не нужны. Не опустился бы он до такого, одноразового. А вот ты да, наломала дров. Хоть бы скрывала, когда к своему Толику приезжала. Так нет же. Решила, что Георгий идиот? Не надо было с ним так. Он тебе не измену не простил, а унижение, – пожала плечами мать.

– То есть его измена и предательство, если бы вдруг это случилось, – это нормально, а моя – ужас и конец жизни?

– Конечно. Разве нет? Ну, посуди, у тебя была огромная квартира в Москве, деньги любые, дети в лучшей школе, маникюры-педикюры, никаких забот. А сейчас что? Сидишь в доме, из которого сбегала с тринадцати лет, беременная от любовника, которому ты на хрен не сдалась. Сына не видишь, живешь на квартире, которую снимает бывший муж, от которого ты зависишь с потрохами. Детей разделила, тоже ведь ума хватило. Дура дурой. Воспитывала бы двоих, так и выгоды больше было. И алиментов. Просрала ты свою судьбу, вот что я тебе скажу. Хочешь – рожай. Не мне тебе указывать, что делать.

– Ну хоть на этом спасибо. – Слова матери не стали для Анны откровением, она ждала, что та именно так и рассудит, но все равно оказалось больно такое слышать. Разве мама не могла ее хоть немного пожалеть, посочувствовать, быть хотя бы не столь категоричной? Судить не по-женски, а по-матерински. Или не судить вовсе, а принять, что бы ни случилось, какой бы глупой ни оказалась дочь.

– Спасибо тебе потом Антон с Юлькой скажут за свое детство. Или не скажут. Вот ты мне не сказала, и я знаю почему. Не была я тебе матерью ни одного дня. Работала сутками как проклятая, лишь бы прокормить. Не давала тебе то, что должна дать мать. Заботилась, да, голодной и раздетой ты не ходила. Имеешь полное право меня не любить, я тебе недодала любви. Не умела я, не знала как, да и сил не оставалось. Но Антон тебя любит, и Юлька тоже. Только ты их нет. Потому что они от Георгия. А живот сейчас наглаживаешь, потому что дите – от Толика твоего сокровенного, чтоб он сдох уже. Что-то ты не наглаживала пузо, когда ходила беременная Антоном и Юлькой. Только истерики устраивала и страдала. Но дети-то при чем? Почему их не любить-то? Как ты могла отдать Антона Георгию? Он жесткий человек, да, но не жестокий. Не стал бы он с тобой спорить, воевать. Надо было в ногах у него валяться, но ребенка при себе держать. А ты вот так просто, легко… отказалась от сына. Не удивляйся, если Антон будет тебя ненавидеть всю оставшуюся жизнь.

– Георгий изменил мне первым. Всегда изменял, – твердила, будто заведенная, Анна.

– Ой, ну что ты заладила? Себя хочешь в этом убедить и оправдать? Так на здоровье. Только тебе от этого легче? Или Антону с Юлькой? Да любой бы мужик от такой жены, как ты, загулял. А то я не помню, как ты стену целыми днями гипнотизировала! Депрессия у нее. В наше время не было никаких депрессий. Вкалывать приходилось и детей поднимать. Не до валяния на кровати было. Георгий, я тебе скажу честно, долго терпел. Мирился с твоей придурью. Грудью кормить не хочешь, так пожалуйста – смеси. Мужу сготовить не можешь и в квартире прибрать, так мать приедет по вызову и все сделает. Домработница квартиру отдраит. Ребенка ни искупать, ни накормить у тебя сил, видишь ли, нет. Так на́ тебе няню, мать, опять же, на подхвате. Знаешь, что я тебе скажу? От безделья ты страдала. Лучше бы лишний раз полы помыла, полегчало бы. Вот сейчас родишь, покрутишься с ребенком сама, без всякой помощи, так, может, мозги на место и встанут. Начнешь ценить, что потеряла.

Этого малыша, который был никому не нужен, кроме нее, Анна ждала так, как не ждала Антона и Юльку. В этом мать была права. Гладя живот, она хотела передать еще нерожденному ребенку всю любовь, которую не высказала Толику и не получила от него. Она рассказывала малышу, пусть и мысленно, как они с его отцом учились в одном классе, как целовались за кустом шиповника на школьном дворе, как убежали в разгар выпускного. И тот раз был первым и самым счастливым в ее жизни. Она забеременела, призналась маме, та отвела ее на аборт. Ради новой счастливой жизни. Анна верила, что мама знает, как лучше, испугалась, поэтому не спорила. Но все эти годы думала: а как бы сложилась жизнь, если бы она не сделала аборт, осталась с Толиком, родила ребенка? Все было бы по-другому? Или нет? Но тогда бы она не бежала столько лет от самой себя, не хотела вернуть все назад, в прошлое, к Толику. Если бы вышла за него замуж, они бы устроили традиционную свадьбу с салатами и разбавленным спиртом, она бы родила, Толик забухал на радостях. Потом они жили бы от зарплаты до зарплаты, ругались, мирились, она гуляла бы с коляской по местному парку, и ей все знакомые докладывали, с кем и когда видели Толика… У нее была бы та жизнь, которая сейчас есть у Ленки. Но, в отличие от Ленки, Анна бы развелась – с криками, воплями, скандалами, мордобоем, все как положено. Потому что не стала бы терпеть любовницу – бывшую одноклассницу. Анна иногда думала – неужели Толику с Ленкой так же хорошо, как с ней? А Ленке так же хорошо, как ей с Толиком? Нет, не может быть. У них была настоящая любовь, страсть. Не может быть повторения такого. У нее же не случилось. Значит, и у Толика не должно. А какими мыслями она еще должна была себя утешать?

Может, тогда, если продолжать историю в сослагательном наклонении, в новые отношения Анна вступила бы с пониманием, что такое семейная жизнь. Но с Толиком ничего этого она не прожила. Сделала аборт, как велела мать, и уехала, по сути, сбежала в столицу, где встретила Георгия. И теперь, спустя столько лет, вернулась к тому, с чего начинала. С веры в любовь с первого взгляда, с того, что Толик – единственный мужчина в ее жизни, самый хороший, самый замечательный. Глупость, на которую способна лишь молодость. Да, так считается. Но зрелость куда чаще совершает глупые поступки. Молодость – смелость, радость, страсть, но уж точно не механизм самоуничтожения, который запускается, когда наступает кризис определенного возраста. Кризисы бывают не только у детей – трех, пяти, семи лет. Но и у взрослых. Только трехлетки пробуют границы, за которые можно заходить, а тридцатипятилетние, сорокалетние могут и в окно выйти от нелюбви или невостребованности. Пятилетки доказывают собственное «я», как и пятидесятилетние мужчины, вдруг связывающие судьбу с девушками на четверть века моложе. Они еще могут, еще способны и о-го-го. Они убегают не от прожитых лет, а от себя. И в этом их главная беда. Эти мужчины, добившиеся власти, денег, так внутри и остались неуверенными подростками, страдающими от прыщей, лишнего веса, презрительных взглядов девушек. Теперь они седые, с заметным брюшком, разочарованным навсегда взглядом. Но копни чуть глубже – и тут же проявится подросток со всем набором комплексов. Взрослеют не все. Некоторые мужчины и женщины не способны на этот подвиг. А это действительно подвиг – повзрослеть. Инфантилизм – очень удобное прикрытие для жизни. Ты ни за что не отвечаешь, не принимаешь никаких решений, идешь куда скажут, делаешь что велят или решат за тебя. Взросление подразумевает ответственность. Иногда удобно не взрослеть, потому что ответственность – это прежде всего больно. Она бьет по тебе наотмашь, не прощает ошибок, даже малейших. Именно поэтому иногда проще согласиться, чем спорить и биться. Легче быть страусом – засунуть голову в песок и переждать. Только иногда под головой оказывается не песок, а асфальт. Предложенный Анной развод был вовсе не решением, а попыткой засунуть голову в песок. Она ведь была уверена, что Георгий на это не пойдет. А его неожиданное согласие стало тем самым асфальтом, о который она разбила лоб.

Почему Анна не билась за Антона? За то, чтобы оба ребенка остались жить с ней? Потому что так и не повзрослела. Она вела себя как подросток – неразумный, управляемый эмоциями, вредящий прежде всего себе и близким людям, не способный просчитать ситуацию хотя бы на шаг вперед. Чем ее решение обернется в дальнейшем? Какими будут последствия? Особенность инфантилизма – эгоцентризм. Ты думаешь только о себе, о собственных чувствах. Способность думать о других, о чувствах, эмоциях, которые испытают родные спустя время, – тяжелый труд, мучительный навык. Надо наступить на собственное горло. Ты задыхаешься. Это невыносимое страдание для эго, самооценки, тщеславия, амбиций. Но как можно измерить вес эмоций? Когда на одной чаше весов – твое собственное «я», на другой – дети. На одной – твоя жизнь, на другой – жизнь детей. На одной – твое счастье, на другой – счастье детей. Одни выбирают себя, другие – детей, семью. И живут многие годы с пяткой на горле. Счастливы ли они? Да, вполне. И в этом положении вполне можно жить, дышать. У каждого свой выбор. Анна выбрала себя.

Даже сейчас она не знала, что делать. Тогда, в юности, за нее решила мама – сделать аборт. Сейчас, узнав о беременности, Аня должна была решать сама. Она думала, что беременность рассосется сама собой? Нет, конечно. Но она ждала, что ей кто-то скажет, что делать. Например, Толик, отец ребенка. Именно поэтому она обрывала его телефон. Но Толик тоже остался подростком. Узнав о беременности любовницы, он просто перестал отвечать на ее звонки. Она ходила кругами по району, надеясь наткнуться на него или на Ленку, чтобы хоть та увидела, что происходит, хотя ей наверняка успели доложить подружки. Но и Ленка не предпринимала никаких действий – не истерила, не кричала, не приходила устраивать разборки. То есть тоже не брала на себя ответственность за будущее. Их общее будущее. Все замерли и делали вид, что ничего не происходит и все как-то решится само собой. Все были страусами, засунувшими головы в песок. Ане часто снился кошмар – пустыня и много страусов. Все безголовые. Видны только тела.

– Не понимаю, чего тебе не жилось? Всегда ведь хотела вырваться из нашего болота, жить другой жизнью. И что? Снова вернулась квакать? Столько сделать, чтобы уехать и все это просрать! Ради чего? Кого? Толика? Великой любви? – Мать, постаревшая раньше времени, уставшая, сидела за столом, сложив руки на клеенчатой скатерти, которую давно стоило выбросить. Она опять завела разговор на любимую тему – какого рожна не хватало Анне. – А дети?

– При чем здесь дети? – устало спросила Анна.

– Вот именно. Для тебя ни при чем, – кивнула обреченно мать. – А для Георгия при чем. Ты не мать, не жена. Нет в тебе инстинктов.

– В тебе, что ли, есть? – огрызнулась Анна. – Ты, что ли, великая мать?

– И во мне нет. Поэтому не смогла тебе передать, – согласилась мать. – Любви в нас нет. Думаешь, от твоего Толика другой ребенок родится, и ты его будешь любить? Не родится, не будешь. Если останешься с ним здесь, станет таким же, как Ленкины дети. Начнет материться в три года, пойдет в школу для дебилов…

– Между прочим, я тоже эту школу окончила. – Аня понимала, что мать права, но спорила, чтобы защитить хотя бы себя.

– Ну так и вернулась, ума не хватило задержаться, – пожала плечами мать.

– Ты мне поможешь? – спросила Анна.

– Не знаю. Я тебе помогала и с Антоном, и с Юлькой, но они меня не любят. Они думали, что я какая-то повариха и уборщица. Не бабушка. Не пойми кто. Вызвали – приехала, отправили – уехала. Юлька меня едва терпит, Антона я сколько уже не видела? Какая между нами может быть близость, если ты его ко мне не привозишь? Ладно, я была плохой матерью, но могла стать хорошей бабушкой. Дети твое отношение ко мне переняли. Ты меня ни во что не ставишь, и они так же. Они ко мне не привязаны. Сколько бы пирожков я ни испекла, я для них не любимая бабушка с самыми вкусными пирожками, а просто посторонняя тетка, которая печет пирожки. Связи у нас нет. Никогда не было. Ты думаешь, мне легко с этим жить? – Мать вдруг расплакалась.

– А мне легко? Обо мне кто-нибудь подумал? – закричала Анна.

– Главное, ты только о себе думаешь, – ответила злобно мать. – Захотела – бросила детей, захотела – родила нового. А что будет с этими детьми, ты подумала? Допустим, ты останешься здесь? Твой ребенок будет ходить по одним улицам, в один детский сад и школу со своими единокровными братьями? Вы с Ленкой вместе будете забирать детей из детского сада после школы? Обсуждать костюмы на утренник и подарки учителям? Так ты себе видишь будущее? А своему ребенку ты что скажешь? «Это тетя Лена, жена твоего папы, а это – твои братья? Где твой папа? Он живет с тетей Леной, а не с нами. Ты у нас случайно получился. А еще у тебя есть другие брат и сестра, между прочим». Что будет с Юлькой? Ты ее тоже сюда перетащишь? А Антона вообще больше видеть не собираешься?

– Прекрати, пожалуйста. Хватит. Ты не думала, что будет со мной? – огрызнулась Анна.

– Думала, поэтому хотела стать Георгию хорошей тещей. Приезжала по первому зову. Все, что могла сделать, сделала. И не за деньги, как ты считаешь. Я хотела помочь, сохранить вашу семью, на которую тебе было наплевать.

– Ну да, я последняя тварь, а ты – героиня. – Анну уже трясло.

– Это ты сказала, не я, – спокойно ответила мать.

Для Ани действительно измена Георгия, о которой она узнала случайно и тут же в нее поверила, и ее отношения с Толиком шли параллельными, не пересекающимися никак линиями. Георгий сказал тогда, что Аня все себе напридумывала, прочтя его переписку с женщиной-коллегой. Не было там никакой подоплеки. Давние знакомые, работают вместе. Все. Но Аня не хотела верить в безгрешность мужа и сразу же поверила в адюльтер. При этом была убеждена, что ее связь с Толиком не считается изменой, вообще не имеет отношения к браку. У нее – другое. Не просто роман, а любовь. Не измена, а счастье в другой жизни.

Когда она узнала, что у Георгия есть женщина – пусть не любовница, а просто близкий человек, куда ближе, чем она для мужа, – ее это подкосило. Аня промолчала, не стала устраивать скандал, закрыла глаза на измену, какой бы она ни была – физической или духовной, – но не простила. Наверное, тогда и решила уйти от Георгия. Оправдать собственный выбор его предательством. Для себя прежде всего. Она не ревновала мужа, ей вообще было наплевать, с кем он спит. Но вдруг появился повод занять позицию обиженной, обманутой супруги, и Аня решила им воспользоваться. Они с Георгием поговорили лишь раз – он тогда сказал, что у Ани паранойя. Она видит измену там, где ее вообще не может быть. И придумала себе удобную версию развития событий, обвинив мужа в том, что они разводятся.

– Ты, получается, святой? – кричала Аня.

– Нет, не святой, но я тебе не изменял. Тем более с коллегой. Поверь, у нее все хорошо в жизни. Я ей не нужен. Мы правда работаем и дружим много лет, – ответил спокойно Георгий.

– Я тебе не верю, – расплакалась Аня, рассчитывая, что муж кинется успокаивать.

– Твой выбор, – ответил Георгий и ушел.

Аня решила не верить мужу. Конечно же, она даже матери не могла признаться, что измена мужа, пусть и гипотетическая, недоказанная, ее ранила, обидела. Женщина была не молода, но достаточно привлекательна. Старше Ани, ненамного моложе Георгия. Интернет хранит все тайны и личную жизнь – нажав несколько кнопок, Аня узнала о якобы любовнице мужа приблизительно все. Обычная, улыбчивая. Не москвичка, приехала из Саратова, добилась многого, занимает ведущую позицию в фирме. Типаж Георгия – миловидная, не более того. Не красотка, не модель. Что подкосило Аню? Эта женщина не была такой классической любовницей. Все ее соцсети заполнены фото с детьми. Двое мальчишек-погодок. Они путешествовали, плавали на байдарках, ездили на велосипедах. Аня сначала подумала, что ошиблась. Неужели Георгий заинтересовался такой? Активной мамочкой? Не может быть. Он был совсем далек от байдарок, ухи на костре и велосипедов. Или она вообще ничего не знала о муже?

А может, Ане было не так уж наплевать на Георгия, как она думала? Нет, еще один разговор все же состоялся – Аня кричала, что ходила на кулинарные курсы, занималась детьми, потеряла любимую работу – и все ради него. И если он это не ценит, надо разводиться. Наверное, ей стоило в определенный момент прикусить язык, но кто ж думает о словах, сказанных в запале?

– Я согласен, – сказал Георгий.

– На что? – не поняла Аня.

– На развод.

Аня была уверена, что он начнет ее отговаривать, убеждать, как ему важна их семья. Станет валяться в ногах, чувствовать себя виноватым. И тогда, используя ситуацию, она получит большую свободу. Сможет ездить в Иваново, не спрашивая разрешения. Забросит наконец ненавистную готовку. Перестанет отчитываться перед мужем о каждом потраченном рубле. И будет снимать с карты столько, сколько захочет. Хоть все деньги переведет Толику. Лишь бы он остался с ней. Но все пошло не по плану. Она была уверена, что муж никогда на это не пойдет. Ради детей. Он хотел крепкую семью, и развод для него стал бы трагедией, катастрофой, крахом жизни. И вдруг он так просто согласился. Почему? Аня рассчитывала на свободу и получила ее. Только не такую, о которой мечтала. Вместо бесконтрольных трат, поездок, когда захочется, она получила полную свободу передвижений, только без денег. А такая свобода оказалась тяжелой. Совсем не нужной Ане.

Она, в слезах, поехала в Иваново и кинулась на грудь Толику. Рассказала, что разводится. На что она рассчитывала? Что Толик обрадуется и позовет ее в новую жизнь? Бросит свою Ленку, и они с Аней заживут долго и счастливо? Да, именно так Аня и думала.

– То есть денег ты не дашь? – уточнил Толик, выслушав проникновенную речь Ани про предательство супруга.

– Нет, – ответила она.

– Ну ладно. Слушай, мне пора. С Ленкой в магазин собирались закупиться. – Толик начал натягивать штаны.

– Закупиться? Ты совсем офигел? Ты меня хоть слышал? – Аня смотрела на любовника и не понимала, что происходит. Он собирается в магазин с женой после того, как она объявила ему, что разводится? Что теперь свободна и они могут быть вместе, о чем мечтали столько лет? А он говорит про «закупиться»?

– Не начинай, ладно? Слушай, ну найди себе еще кого-нибудь. Ты ж в Москве. Я не против, если что, – хохотнул Толик, чмокнул ее в щеку и ушел. Аня сидела, будто на нее обрушился потолок, а люстра прилетела прямо на голову. Такого она точно не ожидала.

Георгий между тем сделал все, чтобы ускорить бракоразводный процесс. Мать без конца спрашивала, как она могла согласиться отдать Антона мужу. Могла. Потому что думала только о том, что Толик ее предал. Она вообще не помнила, как проходил бракоразводный процесс. – Просто кивала, подписывала там, где ей указывали, будто в тумане.

Аня вспоминала подробности последней встречи с Толиком – как он ходил, как сидел, что говорил. Прокручивала эти детали в голове раз за разом, с ними засыпала и с ними же просыпалась. Георгий? Антон? Юлька? В тот момент они не имели для Ани никакого значения. Так бывает. Не потому, что она не любила детей. Просто не понимала, при чем здесь дети. Ее жизнь, личная, рухнула. Не семейная, а личная. Хотела ли Аня вернуть Толика? Конечно. Мечтала об этом. Хотя бы на один раз. Думала, если родит, сможет видеть его чаще. Скучала по нему отчаянно, так, как ни по кому больше. И отказывалась поверить, что настолько ему безразлична. И никакой он не альфонс. Всегда объяснял, на что нужны деньги. Покойному отцу памятник поставить, например. Аня помнила дядю Славу, умершего от беспробудного запоя, с детства и, конечно же, отправила столько, сколько просил Толик. Потом его мать заболела, нужны были деньги на то, чтобы перевести ее в городскую больницу. Аня тут же перевела – тетю Лиду она тоже знала с детства. Покойный дядя Слава лупил ее до черноты – ногами, чем придется, куда придется. Тетя Лида отыгрывалась на сыне – лупила ремнем Толика. Тот тоже ходил синий, пока однажды не вырвал из ее рук ремень и не ударил в ответ. Тетя Лида говорила, что он – копия отца, яблоко от яблони вообще не откатилось. Такой же жестокий. Аня в это не верила. Толик не мог ударить мать. И Ленку тоже, хотя та жаловалась, что он руки распускает. С Аней Толик всегда был нежным.

Георгий… была ли она ему благодарна? Совсем нет. Она его не любила, не была признательна за заботу. Никаких чувств не испытывала. Все, что ей было нужно, она пережила с Толиком – от безумной любви до такой же безумной ненависти. Вся палитра чувств. Нежность, благодарность за нее же, удовольствие, радость, отчаяние, надежда, страсть. На мужа чувств не оставалось. Как и на детей. Она, конечно, любила их. Но не той любовью, которую ждал от нее Георгий. Не безусловной. Не окунулась с головой в материнство, не посвятила всю себя детям. Она хотела жить своей жизнью. С Толиком. И, когда это стало возможным, он от нее отказался. Даже не планировал такой вариант. Это нельзя было считать предательством – ведь он ей ничего никогда не обещал. Она да, мечтала вслух, планировала, фантазировала. Он даже не кивал в ответ на ее слова. Но все равно, для Ани его отказ от нее и ребенка стал ударом в диафрагму, когда не можешь дышать, а когда сможешь – неизвестно. Может, и никогда. Когда сломанные ребра впиваются в легкие – и все, наступает конец. Для Ани он и наступил. Она жила со сломанными ребрами, с раздавленной, разорванной диафрагмой, с невозможностью сделать полноценный вдох.

Антон слонялся вокруг школы. Настя уехала к репетитору, Милан на тренировку. Идти домой не хотелось. Настроение было ужасное. Папа пропадал на работе. Антон несколько раз звонил маме, но она не отвечала. Юлька тоже. Он добрел до младшей школы, пришел на детскую площадку. И там увидел сестру. Она показывала малышам, как Молли умеет подавать лапу, крутиться на месте, будто танцует, и перепрыгивать препятствие. Дети гладили собаку, мамаши улыбались.

– Юлька, – позвал сестру Антон.

Она кинулась к нему, Молли побежала следом.

– Привет, собака. – Антон не очень любил собак, откровенно говоря, боялся их, но протянул руку, давая Молли себя понюхать. Собака не была настроена дружелюбно.

– Молли, это Антон, мой брат. – Юлька строго велела собаке подойти и дать себя погладить.

– Ты отлично ее надрессировала, – сказал Антон, почесывая голову Молли.

– Она еще иногда убегает. Вчера спустила с поводка, потом по всему парку ее искала, – пожаловалась Юлька. Они говорили так, будто расстались утром и сейчас обсуждают, как прошел день. Юлька, кажется, не помнила, что не разговаривала с братом несколько месяцев и не виделась с ним столько же.

– Ничего, ты ее приучишь, – улыбнулся Антон, не зная, о чем говорить дальше и как спросить, почему Юлька не отвечала на его звонки. Но ему и не пришлось придумывать – сестра сама начала рассказывать:

– Ты знаешь, что мама беременна? У нее скоро родится мальчик или девочка. Она не захотела узнавать заранее. Будет праздник. После УЗИ мама отдала конверт организаторам, там будут шарики, их нужно проткнуть. Если мальчик – посыпятся синие конфетти, если девочка – розовые, – тараторила Юлька. – Мама фотографа заказала. Мне надо будет платье надеть как у мамы. Не хочу, но с шариками прикольно, да? Ты кого хочешь – мальчика или девочку? Я – точно мальчика!

– Мне все равно, – ответил честно Антон, – ты же девочка, но стоишь десятерых мальчишек.

– Это да. Но вряд ли мама родит еще одну такую же, как я, – заметила Юлька.

– Точно. Таких, как ты, больше нет, – заверил ее Антон.

Они молчали. Антон гладил Молли, но собака не очень была рада ласкам. Смотрела на мячик, который держала в руках Юлька. Та наконец его бросила, и Молли побежала за игрушкой.

– У меня есть собака, – сказала Юлька. Она была счастлива.

– Да, это хорошо, – ответил Антон.

Они опять замолчали, не зная, о чем говорить.

– Как у тебя с математикой? Помощь не нужна? – спросил Антон.

– Ой, только ты не начинай. Меня и так репетиторы замучили, – огрызнулась Юлька. Молли принесла мячик, и Юлька опять его бросила.

– Ты всегда можешь позвонить мне. В любое время. Я объясню, – предложил Антон.

Юлька кивнула. Антон лихорадочно пытался понять, что сейчас интересует сестру, кроме собаки. О чем можно разговаривать, чтобы она не огрызалась, не замолкала.

– Мама уже придумала имя для ребенка? – спросил он. Это вырвалось само собой, не специально. – Когда она была беременна тобой, мы придумывали имя. Мама хотела назвать тебя Алисой, папа – Катей, а я – Юлей. Так что я победил.

– Алиса? – охнула Юлька и начала хохотать – Серьезно? Какая из меня Алиса?

– Знаешь, сколько мы спорили? Каждый вечер. – Антон понял, что сможет еще хоть немного поговорить с сестрой.

– Катя, – фыркнула Юлька, – у нас есть в классе Катя, терпеть ее не могу. Спасибо, что я – одна Юля в классе. Меня хоть ни с кем не путают. Мама говорит, что, если родится мальчик, назовет Александром, если девочка – Софией.

– Красивые имена.

– Ну не знаю. В нашем классе две Софии, только одна Соня, а другая Софийка. А в параллельном – две Евы. Только одна Ева, другая Эва. Слушай, а сейчас правда можно заранее узнать пол ребенка? Бабушка говорила, что раньше нельзя было, – спросила Юлька.

– Не знаю, как раньше. Но мама сразу сказала про тебя, что будет девочка. Поэтому и покупали все розовое. Меня тогда тошнило от розового цвета, – рассмеялся Антон.

– Терпеть не могу розовый, – расхохоталась Юлька.

– Да, ты еще говорить не умела, даже переворачиваться не могла, а уже орала, когда тебя в розовый комбинезон запихивали, – рассказал Антон.

– Правда, что ли? – Юлька аж замерла. Рядом крутилась Молли, принесшая хозяйке мячик, – она ждала, когда та опять его бросит.

– Правда, – заверил сестру Антон. – И ходить ты начала рано, лишь бы из своей розовой коляски побыстрее выбраться.

– Круто, – восхитилась Юлька.

– Да, ты всегда была крутой, – подтвердил Антон.

– А если новый ребенок мамы не будет таким? Ну, в смысле… если мне не будет с ним интересно? Мама все время твердит, что я стану старшей сестрой, должна ей помогать, заботиться о малыше, сидеть с ним, играть… А ты сидел со мной? А если я не захочу с ним играть? У тебя такое было со мной? – спросила Юлька, и по ее взгляду и тону Антон понял, что ее это волнует по-настоящему.

– Нет, сразу никогда не бывает, – ответил он. – Ты плакала, все время какала, и тебе нужно было менять памперсы. Потом ты отбирала мои игрушки, кричала, если я тебе их не давал, и вообще была достаточно противным младенцем. Но потом, когда начала ползать, играть в мой самолет, усаживать в него солдатиков и рыцарей из моих конструкторов, я понял, что с тобой можно иметь дело. Да и от мамы ты умудрялась уползать на бешеной скорости. Я так быстро точно не умел ползать. Потом ты начала ходить и соглашалась держать за руку только меня. Мне ты доверяла. Я водил тебя за ручку. Мы вместе скатывались с горки. А потом ты треснула лопаткой по лбу мальчика, который сломал твой куличик. Крику было. Но ты даже не расплакалась и была готова еще раз треснуть кого угодно этой лопаткой. Вот тогда я понял, что ты другая. Не такая, как я. Ты – крутая. Сильная и стойкая. Ты – лучшая сестра на свете. И я очень по тебе скучаю.

Антон отвернулся, чтобы Юлька не заметила, что он готов расплакаться, как какой-то неуравновешенный подросток. А она вдруг кинулась к нему на шею и обняла. Как раньше. Но в этот момент подскочила Молли и начала лаять.

– Объясни своей собаке, что я имею право тебя обнимать, – буркнул Антон.

– Она не виновата, просто тебя не знает, – ответила Юлька.

– Давай сделаем так, чтобы Молли меня узнала и уже перестала лаять? Ты же знаешь, что я боюсь собак.

– Правда? Честно? Как можно их бояться? – Юлька таращилась на Антона, будто тот сказал, что боится бабочек, например.

– Да, боюсь. И твоя Молли на меня очень недобро смотрит, – рассмеялся Антон.

– Завтра встретимся? – предложила Юлька, и Антон чуть не обнял Молли от счастья.

– Конечно. Здесь?

– Ага. А знаешь, как я хочу назвать мальчика – в смысле, если будет брат?

– Как?

– Антон! В честь тебя! Пусть у меня будет старший брат – Антон и младший – Антон, – объявила Юлька.

– Так нельзя. Детей не называют в честь братьев. Скорее в честь отцов или дедов. Но мне приятно, – сказал Антон.

– Ну и ладно. Пусть мама называет как хочет. А когда у меня родится сын, я назову его Антон, в честь тебя. А если девочка – Эммой.

– Эммой? Откуда такое имя? – удивился Антон.

– Мне папа рассказывал. Он в детстве любил девочку, ее звали Эмма. Она была очень красивой, но умерла. Папа с тех пор никого не мог полюбить, – призналась Юлька, в очередной раз бросая мячик Молли.

– Мне он такого не рассказывал, – заметил Антон.

– Поэтому он не любил маму, – пожала плечами Юлька. – Потому что всю жизнь любил только Эмму. Ту девочку. Поэтому мама с папой развелись. – Юлька говорила спокойно, очень рассудительно.

– Папа любил маму и любит, – сказал Антон, пытаясь заверить сестру в том, во что сам не верил.

– Нет. Мама любит другого человека. И любит ребенка, который в животе. А нас не любит, потому что мы – папины. Мама говорит, что я очень на него похожа.

– Разве это плохо, что ты похожа на папу? Ты очень смелая, умная, ничего не боишься, значит, и наш папа такой. – У Антона начала кружиться голова. Он чувствовал, что сейчас опять подступит тошнота и пойдет носом кровь, только не хотел пугать сестру. – Мне пора. Завтра увидимся.

За гаражами его вырвало. Кровь носом все же пошла. Антон сидел, упершись спиной в бетонную стену, и не мог заставить себя встать, пойти домой. Но в то же время испытывал счастье – поговорил с Юлькой, договорился встретиться завтра. Они не стали и не станут чужими. Чего бы это ему ни стоило. Юлька понимает больше, чем он думал. Но ей проще. Она привыкает быстрее. Он уже не привыкнет никогда. А она, ждущая появления брата или сестры, придумывающая имена, сможет. Она живет будущим. Он – уже прошлым. Несколько лет, а такой большой разрыв. Лучше бы родители развелись, когда Антон был в возрасте Юльки, а та – еще младенцем. Было бы легче всем.

Аня во время очередной ссоры выкрикнула, что Георгий бесчувственный. Он подумал, что жена, наверное, права. На большие чувства он не был способен, уж точно. Аню Георгий не любил той любовью, которой она от него ждала и которую испытывала к своему однокласснику-любовнику. Конечно, Георгий о нем знал. И знал, куда и к кому едет жена при первой возможности. Нет, одно время она старалась. Пыталась сосредоточиться на семье, детях, но у нее не получилось. Мог ли Георгий ее винить? Нет. Потому что сам никогда не испытывал подобного. Ни разу. Он ходил к психологу и спрашивал, нормально ли любить настолько сильно, что ничто – ни дети, ни семья – не может перевесить это чувство? Психолог долго что-то объясняла, но так и не ответила на вопрос. И никто бы не ответил. Аню Георгий тоже не любил. Он ее просто выбрал. Ему казалось, что девушка, так отчаянно стремившаяся уехать из Иванова в Москву, удержаться в столице, ни за что, ни при каких обстоятельствах не захочет возвращаться. Аня показалась Георгию достаточно амбициозной. Для семейной жизни, конечно же. Он искренне считал, что она будет радоваться новым возможностям – кухонным гаджетам, возможности покупать любые продукты, одежду. Все, что ни пожелает. Да, он верил, что, став матерью, Аня поймет: семья и есть ее карьера. Начнет активно заниматься детьми, погрузившись в методики раннего развития, бассейны, секции и прочее. Найдет себе подруг по интересам. Станет такой современной мамой, которая занимается домом, детьми, имеет хобби. Не важно какое – рисует картины по номерам, печет торт или печенье для всей группы детского сада, возглавляет родительский комитет в школе. Но Георгий ошибся или слишком многого ждал от жены. Материнства, точнее радостей, связанных с ним, Аня не видела. Даже видеть не хотела. Это была классическая послеродовая депрессия, как объяснила врач, которую Георгий пригласил на консультацию. Но Аня не желала пить таблетки, не хотела ни с кем разговаривать, отказывалась от помощи специалистов. Георгий не знал, что еще может сделать. Конечно, его беспокоило состояние здоровья жены, но куда больше он волновался за сына. Антон был не из «живчиков», как говорили раньше. Мол, этот выживет при любых обстоятельствах. Антон был не то что не «живчик» – не жилец. Спасибо врачам, вытащили его, выходили. Но забота ему требовалась не просто каждый час, но каждую минуту, секунду. Кормить по часам, лекарства, прогулки – все по часам. Аня на это оказалась неспособна. Однажды Георгий пришел с работы пораньше, и у него чуть сердце не остановилось. На лестничной клетке стояла соседка. Она звонила и звонила в дверь. Из их квартиры доносился истошный младенческий плач.

– Что случилось? – спросил Георгий, пытаясь держать себя в руках.

– Ой, хорошо, что вы вернулись! Мальчик ваш плачет. Уже давно. Я вот звоню, звоню, а супруга ваша дверь не открывает. Не дай бог, что случилось. Я уж собиралась милицию вызывать, – объяснила соседка.

– Да, спасибо за беспокойство, – кивнул Георгий.

Дверь он открыл не с первой попытки – руки тряслись. Кинулся в детскую, где заливался плачем маленький Антон. Он покраснел, весь трясся. Георгий взял сына на руки и начал успокаивать. Искал бутылочку с водой, со смесью, гадая, чего он хочет – пить, есть? Под рукой ощутил тяжелый от мочи памперс.

– Аня, Аня, ты где? – Георгий зашел в спальню, но жены там не было. Она, скрючившись, поджав колени к животу, обняв себя руками, лежала на диванчике в комнате, считавшейся рабочим кабинетом.

– Аня, почему Антон плачет? Ты его кормила? Что происходит? Почему ты лежишь здесь? Ты меня вообще слышишь? – Георгий из последних сил старался говорить спокойно, хотя хотелось кричать не меньше, чем Антону. – Где бутылочки? Соседка говорит, Антон давно плачет.

Аня не отвечала. Георгий видел, что она не спит, просто лежит, уставившись в стену. Тогда он сорвался, хотя не должен был. Обязан был вспомнить и эту позу, и этот застывший взгляд. Сколько раз он точно так же лежал на кровати, в детском доме после смерти родителей? Сколько раз обнимал себя, чтобы хоть как-то успокоиться? Но в тот момент он думал не об этом. И не об Ане. Хотел лишь одного – успокоить сына. Тот, оказавшись на руках, уже не кричал, но все еще всхлипывал. Тогда Георгий закричал, что Аня – не мать, раз так себя ведет. Что ей наплевать на собственного ребенка, раз она довела малыша до такого состояния. Неужели в ней нет хоть какого материнского инстинкта?

– Выходит, нет, – спокойно ответила Аня.

– Зря я на тебе женился. Ты эгоистка. Тебе нельзя было рожать ребенка, – закричал Георгий.

– Значит, зря. И да, нельзя, – опять согласилась Аня, не делая ни малейшей попытки встать и успокоить Антона, который от крика отца опять начал плакать.

– Встань немедленно. Возьми себя в руки. Даже животные сначала думают о детенышах, а потом о себе. Ты хуже животного, – заорал Георгий.

– Значит, хуже, – ответила Аня, не повернувшись от стены.

Георгий не знал, как реагировать. Его колотило от гнева. Он пошел на кухню, все еще пытаясь успокоить Антона. Кое-как разбавил смесь, покормил сына. Поменял ему памперс. Долго искал не пойми куда завалившуюся соску. Мог думать только о соске, которую непременно нужно найти. Наконец нашел – под матрасом детской кроватки. Помнил, что бегал обдать ее кипятком. Помнил, как ставил чайник, ждал, когда закипит, и несся с этой соской назад, в детскую. Когда Антон успокоился и уснул, Георгий хотел вернуться к жене – поговорить, но так и не нашел в себе сил. Уснул в детской на диванчике. На следующий день позвонил и вызвал на помощь тещу. Еще раз услышать истошный плач сына, на который прибежала соседка, он бы врагу не пожелал. Испугавшись, что Антон так трясется, так долго не может успокоиться, Георгий нанял частного врача с прекрасными рекомендациями. Да, для собственного успокоения. Хотел знать, что, пока он на работе, с его сыном ничего не случится. И даже если жена будет лежать, уткнувшись в стенку, о малыше позаботятся, соблюдая все рекомендации врача.

Теща, которую Георгий до этого видел всего один раз на свадьбе, без конца что-то пекла, жарила, парила. Внука кормила только домашней едой, никаких банок. Перетирала, смешивала. Радовалась, когда Георгий купил блендер, пароварку, маленький, буквально на чашку, миксер.

– Ой, так это ж ничего не надо делать, – удивлялась восторженно теща. – Оно само так крутит, что в пыль перетирает. Я ж могу теперь Антоше мяско подмешивать в кашу.

– Посоветуйтесь с врачом, – говорил строго Георгий.

– Так я ж уже. У меня все расписано. Питание – завтраки, обеды, полдники, ужины. Как же ж я без доктора? – восклицала теща и показывала тетрадку, где врач расписала график кормления на каждый день недели. Наверное, этого он ждал от Ани – благодарности, заботы. Но теща не передала этих качеств своей дочери, не научила. Она будто чувствовала, чем и его, Георгия, порадовать – пекла вкуснейшие пирожки с капустой и яйцом, которые он так любил. Обычно дети любят с яблоками, а он такие – с капустой, яйцом и зеленым луком. Она же делала ему на завтрак запеканки. Не сырники, а именно запеканки. И омлет не на сковороде, а в духовке. Как в детском саду. Георгий помнил детский сад, в который ходил, когда был обычным ребенком. Не детдомовским. И в детском саду ему нравились запеканки со сгущенкой и кубик омлета – пышный, с поджаристой корочкой сверху. Не омлет, а кусок торта.

Аня понемногу начала приходить в себя. Со слов тещи, играла с Антошей, кормила его, гуляла. Но когда бы Георгий ни вернулся с работы – а он тогда старался это делать в разное время, чтобы проверить обстановку в доме, – с Антоном всегда была бабушка. Теща, как могла, оправдывала дочь.

– Она хорошая, добрая. Надо потерпеть. Ничего, все наладится, – твердила она. – А я вот курник сделала. Положить кусочек?

И Георгий, съев курник, соглашался – надо потерпеть. Наладится. Но не налаживалось.

Психолог говорила, что дети, лишенные родительской ласки, эмоционально обделены. Не знают или не позволяют себе сильные чувства. Они или защищаются от них, или убегают – просто потому, что боятся сделать больно, прежде всего себе. У них нет людей, которые их любят абсолютно, примут любыми. Они боятся предательства, лжи, обмана, поэтому стараются не сближаться с другими людьми – у них нет друзей, только приятели или коллеги. В семье тоже не приняты близость и откровенность. Да, это так. Георгий не мог рассказать Ане, о чем думает, что чувствует, что его беспокоит и тревожит. Она была его женой, но не стала близким человеком. И не стремилась им стать.

Теперь он пожинал плоды своего прошлого. Когда спрашивал у Антона, как дела, тот отвечал: «Хорошо». Но они ни разу не поговорили откровенно. Георгий знал, что сыну это надо, тот нуждается в разговоре, хочет многое обсудить, но так и не дал ему ни малейшего шанса на хоть какую-то близость, откровенность. Ведь для этого он должен был рассказать сыну, что волнует лично его, чем болит его душа. Откровенность предполагает взаимообмен, в одну сторону это не работает.

– Это так не работает, – сказал ему Антон, когда Георгий спросил, как прошла встреча с Юлькой и мамой. Они собирались вместе пообедать в кафе около школы.

– Что не работает? – спросил Георгий.

– Пап, скажи мне, объясни, почему все так произошло? – попросил Антон.

Георгий пожал плечами, мол, не знаю.

– Ты ничего не рассказываешь, почему я должен? – огрызнулся Антон и ушел в свою комнату.

Да, сын был прав. И оказался мудрее его, взрослого, отца. Антон хотя бы пытался сохранить связь с матерью, с сестрой. Георгий не мог и не пытался, откровенно говоря. С Аней уж точно. Он не был ей благодарен за то, что она стала его женой, родила прекрасных детей. Не уважал ее как мать своих детей, потому что она о них не заботилась так, как была обязана. Не потому что это требовали от нее Георгий, врачи или кого-то еще, а как мать, которая не может дышать, если плохо ее ребенку. Георгий миллион раз спрашивал себя – разве это правильно? Не ценить жену, близкого человека? Конечно нет. Должен был первым пойти навстречу, показать, что дорожит ею. Но ничего в его душе не переворачивалось, никакие поступки жены не вызывали в нем нежности или душевного порыва. Аня оставалась для него чужим человеком. Да и Антон с Юлькой, по сути, тоже. Он не чувствовал какой-то особой с ними связи, которую вроде как тоже должен был ощущать. Пусть не пуповину, но все же. Ответственность – да. Необходимость заботы – безусловно. Родительский долг – вне всяких сомнений. Это не обсуждалось. Но Георгий вынужден был признать – ничего большего. Или так ему казалось. Он просто не знал, где заканчивается ответственность и начинается любовь. Им движет чувство родительского долга или страх за детей? Он хочет, чтобы они были счастливы, потому что это его обязанность, или дело в той самой безусловной любви и связи – родителя и ребенка?

Он сделал бы все ради своих детей, чтобы они жили благополучной жизнью, ни в чем не нуждались. В лепешку бы разбился ради них. Ради этого работал, зарабатывал деньги. Да, Георгий видел в дочери, которая, как считалось, и по характеру становилась его копией, свои черты. Как видел в Антоне себя. Маленьким Антон больше был похож на мать, но с возрастом в нем стали проявляться отцовские черты – подбородок, походка, манера складывать руки в кулаки, поджимая большой палец внутрь, сутулость. Но почему Георгий не мог дать детям главного – душевной близости? Да, он, как мужчина, должен был защитить, выкормить, дать жизнь потомству любой ценой. А еще облизывать, обнимать, ласкать, сколько ни потребуется. В том же животном мире есть самцы, которые играют не меньшую роль в воспитании потомства, чем самки, – пингвины или волки. Пингвины высиживают яйца, волки охраняют, воспитывают, обучают. А еще лебеди – те еще папаши, образцово-показательные. У морских коньков беременным вообще ходит самец.

Георгий не знал, что такое любовь. Тем более инстинктивная, внутренняя. Он пытался объяснить это для себя. Например, ему нравились собаки и кошки. Он мог с удовольствием почесать собаку за ухом или погладить кошку, вскочившую на колени. Но знал, что это на короткое время – стоит лишь уйти, никогда о них не вспомнишь. Георгию никогда не хотелось завести домашнего питомца. Дополнительная ответственность? Наверное. Помимо человеческих врачей необходимость в ветеринарных? И это тоже. Когда Юлька просила завести собаку, Георгий сказал, что с ней некому будет гулять – он не может, мама не любит вставать рано утром, у Антона школа, Юлька еще слишком маленькая. Когда Антон просил завести кошку, Георгий ответил, что тогда в туалете станет пахнуть кошачьей мочой, все диваны будут подраны, а на вещах появится кошачья шерсть. Когда Антон упросил отца завести хотя бы аквариум и тот согласился, все закончилось плохо. У сына обнаружилась аллергия на корм для рыб. От аквариума пришлось избавиться, к облегчению Георгия. Была ли причина в ответственности, как объяснял себе он? Нет, конечно. Все дело было в прошлом, которое опять вставало перед глазами, преследовало воспоминаниями, не давало уснуть, мучило кошмарами по ночам.

Георгий помнил, как начал подкармливать собаку, живущую при детском доме, – Жульку. Она была ласковой, все время облизывалась, виляла хвостом, подставляла пузо, смотрела заискивающе. Но однажды повариха тетя Вера, прикормившая собаку, не появилась на работе. Воспитатели шептались, что Жулька укусила тетю Веру, и теперь та лежит в больнице. Ей будут делать сорок уколов от бешенства в живот. Антон тогда не спал ночами, представляя, как Жулька укусит его и ему будут делать уколы в живот. Сорок. Количество и место уколов его потрясли. Жулька бегала за ним, заглядывала в глаза, но он так и не смог ее покормить. Ни разу.

Так же было и с котом. Много позже. Антон уже родился, ему было года три. Соседка, та самая, которая не могла слышать плач младенца, уезжала на месяц на дачу – посадить помидоры, огурцы, картошку. Обещала привезти для Антоши домашних куриных яиц, гуся и трехлитровую банку меда с пасеки знакомого. А еще варенья и закруток – огурчики, помидорчики. Умоляла приютить на месяц старого кота Сему. На дачу ему, мол, никак нельзя. Почему нельзя, Георгий не помнил, но было сразу несколько веских причин. Кот спокойный, ласковый. Может, возьмете к себе? Георгий посоветовался с врачом, и та сказала, что никакого вреда для Антоши не будет, только польза. Георгий согласился. Семен действительно спал целыми днями, ходил только в лоток, мебель не драл, ел по графику. Позволял себя погладить, смешно урчал. Соседка вернулась, в знак благодарности навезла банок чуть ли не на год вперед, а буквально через несколько дней Семен вцепился в ногу любимой хозяйки когтями и зубами. Подрал так, что бедная женщина еще несколько месяцев ходила с перебинтованной ногой. Следы от укусов и царапин никак не заживали. В ветеринарке кота порекомендовали усыпить, на что соседка согласилась. Почему Семен так себя повел, никто объяснить не мог. Вроде как отомстил за то, что его оставили с незнакомыми людьми, пережил стресс и выместил его на хозяйке.

Так бывает и с людьми. Никогда не знаешь, чего от них ждать. Годами могут быть приветливыми, доброжелательными и вдруг в один момент подрать душу другого человека так, что проще усыпить отношения, дать им умереть, чем спасать.

Георгий чувствовал, что Аня, его жена, мать его детей, такая же, как домашние животные – любимые, родные, но вдруг впивающиеся в ногу или в руку. Калечащие. Так и оказалось. Он неожиданно – образовалось три свободных дня между командировками – приехал в Иваново навестить жену и сына. И на вокзале увидел, как Аня кидается на шею какому-то забулдыге. Тот ее отталкивает, а она пытается ухватить его за руку. Мужик опять отталкивает, но она не сдается. Георгий подумал, что это не может быть Аня, наверняка другая женщина. Подошел ближе. Нет, точно она. Тогда Георгия поразил не факт измены, а решимость Ани, ее взгляд. На него жена никогда так не смотрела: со страстью, болью, надеждой, зависимостью. Все сразу в одном взгляде. Так она смотрела только на своего любовника – плешивого мужичонку с лицом спившегося человека, пивным животом, грязного, неприятного, который ее еще и отталкивал.

Георгий не сразу начал проверять Анины расходы, лишь когда ее траты на любовника перешли все границы. Георгия унижало, что он смотрит чеки, выслушивает нелепые объяснения жены, в которые даже она сама не верила. Он будто копался в грязном белье. Проще, конечно, не знать лишнего, гнать от себя плохие мысли. Ведь если у подозрений нет доказательств, они остаются лишь подозрениями. И всегда остается шанс, что это – ревность, разыгравшееся воображение. Когда есть доказательства, отступать некуда. Подсознанию, мозгу, сердцу. Они вынуждены принимать факты.

Георгий подозревал, что Аня поддерживает связь с любовником, но лишь когда посчитал, сколько денег она потратила на него за последний месяц и увидел их на вокзале, окончательно понял и принял – он ошибся в выборе. Георгий не винил Аню, только себя. Не стоило создавать семью с девушкой, которая всегда любила другого, у которой первая любовь так и осталась единственной, на всю жизнь. И ничто – деньги, дети, новая жизнь – не могло затмить те чувства, самые сильные, самые яркие. Георгий так и не решился поговорить с женой. Не объяснил, что желал лишь одного – чтобы его дети выросли в полной семье. Хотел для них того, чего был лишен сам.

Георгий стал пропадать на работе. Задерживаться допоздна. Аня решила, что у него появилась любовница. Никакой другой женщины не было. Никогда. Но он не стал спорить, доказывать обратное. Если Ане хотелось верить, что виноват муж, пусть так и будет. Если ей так проще. Она не готова нести ответственность, принимать решения. Признать, в конце концов, что их брак рухнул по ее вине. Или все же нет? Или он не смог дать ей то, на что она рассчитывала: заботу, нежность, искренность? И в случившемся была только его вина? Теперь его сын ждал от него открытости, признаний, а способен ли он, отец, на это? Или опять предаст? Уже сына. Не найдет в себе сил высказать, что лежит на душе, поделиться сокровенным. С детьми так не бывает. Они все чувствуют. Георгий знал, что Антон ему не доверяет. Не врет, но многое умалчивает, пусть и бессознательно. Не может быть до конца честным с ним, отцом. Как и с матерью. Если бы Георгий нашел в себе силы поговорить с сыном по душам, если бы смог объясниться с Аней… Все могло сложиться иначе.

– Пап, если у мамы будет ребенок, у Юльки – отчим, значит, и ты можешь жениться? Если что, я не против мачехи, – сказал как-то Георгию Антон.

– Принято. – Георгий заставил себя сделать вид, будто ухмыляется и шутит: – Куплю побольше яблок, чтобы мачеха могла тебя отравить.

– С мальчиками так не работает, – поддержал шутку Антон.

– Послушай, я не хочу больше жениться и не хочу, чтобы у тебя была мачеха, – сказал Георгий.

– Ну, пока не хочешь, но, если что – я пойму, – ответил сын.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Георгий не сказал сыну, что есть люди, которые выбирают личную жизнь, а есть те, кто выбирает детей. И он выбрал его, сына, ребенка, Антона. И Юльку, конечно же. Какая бы женщина ни появилась в его жизни, он не заставит детей ее принять. Какой бы чудесной она ни была. У них есть мать и отец. Они – семья. Пусть и такая странная, разделенная. Георгий, как отец, не сможет впустить в их жизнь кого-то еще. К счастью, любовник Ани самоустранился и не стал для Юльки отчимом. Георгий это понял раньше Ани, но не стал ей говорить. Она бы все равно его не услышала.

– Я позабочусь о твоем ребенке, – сказал бывшей жене Георгий.

– Спасибо, не надо, – ответила она и бросила трубку.

Он знал – когда родит, будет надо. Нет, Георгий не ждал, что Аня приползет на коленях, станет просить прощения. Ничего не ждал. Просто хотел, чтобы… Чтобы Юлька, с нетерпением и радостью ждущая появления на свет брата или сестры, была счастлива. Чтобы у малыша были красивая коляска, люлька, игрушки. Чтобы Юлька могла играть с ним в разные игры. Георгий хотел, чтобы Антон не переживал за маму и сестру. Если у новорожденного все будет хорошо, значит, всем будет хорошо.

Иногда Георгий ловил себя на мысли, что хочет вернуть Аню, их прошлую жизнь. Он бы принял этого ребенка как родного. В детском доме им вбили в голову главную мысль: не важно, кто родил, – важно, кто воспитал, кто дал ребенку семью. Он бы все объяснил, рассказал – про прошлое, потерю родителей, годы в детском доме и насколько важно для ребенка иметь дом, родной, свой, маму и папу. Признался бы, что ему не важно, кто отец ребенка, что это вообще не имеет никакого значения, когда речь идет о нормальной жизни для маленького существа, которому все равно, кто родной, а кто нет. Лишь бы его носили любящие руки, целовали, обнимали, заботились. Но Аня по-прежнему ждала чуда – что ее Толик, узнав о рождении ребенка, прибежит и предложит жить вместе долго и счастливо. Она в это верила – любовник увидит младенца, бросит свою прежнюю жизнь, жену, детей и начнет новую. Аня не была дурой. Она просто любила своего Толика и потому верила в невозможное, невероятное. Хотел бы Георгий хотя бы наполовину верить в то же. Может, поэтому у них и не получилось стать семьей?

Да, он был не самым хорошим мужем. Не мог понять, как можно часами лежать на кровати и ничего не делать, не реагировать даже на плач собственного ребенка. Платить любовнику за возможность близости. Разве это не унижение? Как можно верить в то, что не случится никогда? И совершать абсурдные, нелогичные поступки – заводить собаку, например, в самый неподходящий для этого момент. Юльке нужно учиться, заниматься, а не возиться с собакой. Аня ждет ребенка, какая собака? Как можно беременеть от любовника? Ну ладно этот ее Толик – дебил дебилом, но Аня ведь могла использовать контрацептивы, хоть какой-то здравый смысл проявить? Доступны ведь все средства. И главное, чего он не мог понять, – почему Аня считала и продолжает считать его чудовищем, монстром. Жестоким, беспощадным, с которым ее не связывает ни одно теплое воспоминание. Которого она ненавидит всей душой. Антон спрашивал, почему они не смогли договориться? Хороший вопрос. Георгий просто не знал, как договариваться. Не мог предсказать Анину реакцию. То ли начнет кричать, то ли плакать, то ли биться в истерике и обвинять его в каких-то совсем страшных вещах, которых никогда не случалось.

Вбила себе в голову любовницу. Речь шла о Ларисе, Лоре. Они с Георгием действительно были давними знакомыми, работали бок о бок. Когда Георгий организовал собственную фирму, позвал Лору, она согласилась. Лора очень ему нравилась, и как женщина, и как сотрудник. Но у нее действительно все было хорошо – муж, двое сыновей. Георгию даже в голову не приходило перейти черту. Да, Лора, в отличие от Ани, знала, что он потерял родителей, рос в детском доме, всего добился сам, вытащил себя буквально за шкирку. Она поздравляла его с днями рождения детей, не только с его собственным. Лора была смешливой и легкой. То, чего Георгию не хватало в Ане. С Лорой все казалось естественно, просто, само собой – говорить, пить вино, обсуждать детей, семейные проблемы. Они были друзьями, коллегами и да, близкими людьми. Лора могла рассказать Георгию про проблемы со старшим сыном, пожаловаться на плохое самочувствие. В чем-то Аня была права – они с Лорой больше чем коллеги – приятели, которые знают друг друга много лет. Но не любовники. Когда Аня нашла Лору в соцсетях и написала ей письмо с обвинениями, Георгию стало невыносимо стыдно за жену. Лора сказала – ничего страшного, она все понимает. Но он видел, что ей неприятно.

– Прости, я не знаю, что с этим делать, – признался он.

– Никто не знает, когда такое случается, – ответила Лора. – Держись.

– Я пытался объяснить, но она не верит.

– И не поверит, – пожала плечами Лора. – Даже если я поклянусь своими детьми. Всегда проще обвинить другого. Грехи других искать приятнее, чем копаться в своих.

Аня обвиняла его с такой уверенностью, что Георгий сомневался – может, действительно все так? Может, именно таким он и был с женой? Во время последнего их разговора Аня кричала, что детей не хотела, Георгий ее насиловал всю их совместную жизнь, она ни разу не получила ни малейшего удовольствия, чувствовала себя использованной и грязной. И обе беременности нежеланные. И ее бы воля, она сделала аборты.

– Так почему не сделала? – спросил Георгий, который думал, что сейчас у него случится инфаркт – настолько сильно болело и жгло в груди. Разрывало изнутри на кусочки. – Ты ведь могла. Я бы и не узнал.

Да, это был запрещенный прием. Аня предпочитала считать себя жертвой, безвольной, находящейся под полным контролем мужа-насильника.

– Ненавижу тебя, – процедила она.

– Только я не знаю, за что именно, – ответил Георгий. – Тебя никто не заставлял выходить за меня замуж, жить со мной, рожать детей. Никто. Сейчас ты свободна, но все равно во всем винишь меня. Даже в том, что твой любовник не хочет видеть ни тебя, ни вашего ребенка. Я переведу тебе на карту деньги – на Юлькину секцию, на одежду. И на роды тоже. Купи коляску, кроватку, все, что нужно. Постарайся распорядиться средствами разумно.

– Мне не нужны твои подачки, – огрызнулась Аня.

– Рожать ты где собираешься? Под кустом? Или под окнами своего Толика? – зло спросил, не сдержавшись, Георгий. Он тоже имел право на эмоции, в конце концов. И его выдержке и хладнокровию мог прийти конец.

– Не твое дело, где захочу, там и рожу. – Аню уже трясло.

– Не думаешь о себе, подумай о Юльке. Ей нужна мать в здравом рассудке. Она ждет рождения брата или сестры. Сходи с ней по магазинам. Пусть выберет погремушки, одежду. Для нее это важно, – продолжал убеждать жену Георгий.

– С чего ты вдруг стал таким заботливым папашей? Задумался о чувствах собственной дочери? Что-то раньше они тебя не волновали, – в запале огрызнулась Аня.

– Всегда волновали, только ты этого не замечала.

– Ой, ну да. Опять я плохая, ты прекрасный! Как всегда. Придумай что-нибудь новенькое! – заорала Аня.

На майские праздники Антон уезжал в олимпиадную школу. Сам попросил отца туда его отправить. Тот не возражал, даже обрадовался. Антон увлекся программированием, инженерной графикой. Отец больше не требовал от него спортивных достижений и позволил заниматься тем, что сын хотел больше всего – учиться, узнавать новое, общаться со сверстниками, объединенными общим интересом. Милан уехал на спортивные сборы, Настя с родителями – путешествовать по Золотому кольцу. Когда они вернулись в школу, их загрузили контрольными, проверочными, бесконечными тестами. Даже поговорить не оставалось ни времени, ни сил. У Милана шли соревнования – надо было подтверждать разряд. Настя предпочитала общаться с подругами или рисовать в блокноте, с которым не расставалась. Антон же переписывался с новыми друзьями и думал, как уговорить отца отправить его в ту же олимпиадную школу на летних каникулах. А еще гадал, как попросить новый, более мощный компьютер, который ему требовался для учебы. Прошли еще две недели после праздников, когда Антон зашел в младшую школу. Не потому что хотел, а потому что чувствовал себя обязанным и виноватым. Совсем забыл про Юльку. Он ей писал иногда. Она отвечала не сразу и очень коротко. «Как дела?» – «Нормально». Юлька больше ему не звонила. Он объяснял это тем, что у нее тоже полно забот, уроков, репетиторов. Но тут случилась отмена биологии, замены не нашлось, и Антон решил забежать в младшую школу – как раз заканчивался пятый урок.

– Здрасте, дядь Коль, пустите, пожалуйста, – поздоровался он с охранником.

– О, Антоха, сто лет тебя не видел. Ты как? Вы там живы вообще? Говорят, вас совсем замучили тестами. В наше время такого не было. Мы хоть с девочками гулять да хулиганить успевали. А вы только эти тесты и видите, – как всегда, радостно встретил его дядя Коля.

– Да, замучили совсем, – кивнул Антон.

– Ты к Юльке? Так ее нет. После майских не появлялась, – пожал плечами дядя Коля.

– Как это – не появлялась? – не понял Антон. – Заболела?

– Да нет. Мама приходила к завучу, заявление оставила. Уехали они. Вроде к бабушке. Юлька написала итоговые тесты – и все. Хоть ей хорошо. Нагуляется, отдохнет. Жаль, что волкодава своего забрала, теперь мне нужно курильщиков с заднего двора гонять. Ты это, держись. Понимаю, сложно вам сейчас. Вон, эти зеленые ходят, – дядя Коля показал на вывалившийся в вестибюль класс третьеклассников. – То орут как резаные, то молчат. Или сонные и синие ползают или носятся, будто им батарейку в жопу засунули. А вы подростки. Ты только это, решишь чего – с крыши сигануть там или еще что надумаешь, – ты сначала меня позови, ладно? Я внизу встану, а то ведь чуть что, кто виноват? Дядя Коля виноват. Кирюха вон из четвертого «Б» два дня назад со второго этажа спрыгнул. Все думали – самоубиться решил, а он просто сбежать с контрольной собрался. Ну хорошо хоть, у меня заранее спросил, где лучше прыгать. Так я ему подсказал, что сначала на козырек подъезда, а потом уже на землю. А так бы ноги переломал. Крику было! Но я ж знал, что Кирюха этот, ну как его, который перепрыгивает через препятствия в городе…

– Паркурщик? – подсказал Антон.

– Точно. И брат его старший, Данька. Тоже, когда в младшей школе учился, сигал из окна. Как диктант или контрольная, так Данька на козырьке подъезда. Видел недавно, как он через забор перепрыгивает. Мастер просто. Я аж рот раскрыл от восторга. Техника отличная. Приземляется мягко, как балерина. Крутой пацан. И малой такой же. Научился у брата на мою голову. Я за него был спокоен – главное, маршрут верный, проверенный и безопасный, показать. Я ж знаю, кому можно прыгать, а кого лучше через турникет выпустить. Ты, например, не такой. Ты умный. Это Юлька бедовая деваха. Характер – кремень. Молодец она. На своем стоит до последнего. Уважаю таких. Привет ей передавай от дяди Коли.

– Спасибо, передам.

Антон пошел домой, ноги были тяжелыми. Ему очень хотелось выпрыгнуть со второго этажа. Он ничего не знал про отъезд сестры и мамы. Они не сочли нужным ему об этом сообщить. И отец, который наверняка был в курсе, тоже промолчал. Как тогда, когда у Юльки появилась собака, а мама забеременела. Он просил отца быть с ним честным. Получается, ничего не изменилось.

Антон проходил мимо местного кафе. Иногда там собирались компании старшеклассниц – посплетничать, выпить кофе или съесть десерт, который запрещен, если девочка занималась спортом. Старшеклассники назначали в этом месте свидания только в тех случаях, если, так сказать, официально хотели объявить себя парой. Там же иногда собирались мамы – посплетничать про учителей в ожидании детей или взять кофе навынос. Антон увидел Настю – она сидела в «витрине», как называли столики у окна, выходящие на дорогу. Настя рисовала в скетчбуке. Антон решил зайти, хотя не собирался. Несколько минут просто стоял и смотрел, как Настя рисует.

– Привет, ты чего здесь? – спросил он.

– Ой, это ты? – Она явно не ожидала увидеть Антона. Возможно, ждала Милана. Или другого мальчика, поэтому села у всех на виду.

– Извини, всего лишь я, – шутливо пожал плечами Антон. Поездка в олимпиадную школу придала ему уверенности в себе. Он познакомился с Дашей, с которой они даже поцеловались. Один раз, но долго. Они переписывались, планировали встретиться в следующем лагере. Даша жила в подмосковном Королеве, вроде бы не так уж далеко, но времени на встречи не находилось ни у него, ни у нее. Им хватало переписки. Даша присылала ему смешные фотографии своего кота, себя с котом. Они обсуждали преподавателей олимпиадной школы – хорошо бы, если в следующий раз приехал Серов. Он, говорят, очень крутой информатик. Звезда. Даша мечтала его хотя бы увидеть. И пусть вожатым будет Денис, он классный. А если приедет Корнилов, то вообще счастье. Он ведь гений. Очень круто ведет. После него математику сдать – раз плюнуть. Да, жаль, что мы так далеко друг от друга. Было бы здорово видеться чаще. Давай вечером созвонимся по видео? Давай. Ты разбирала ту задачу? Да, но не смогла. Давай вместе разберем?

– Извини, я рада тебя видеть, – смутилась Настя.

– Ты ждала Милана? – спросил напрямую Антон.

– Нет, то есть да, не знаю, – пожала плечами Настя. – У него же тренировки, соревнования разрядные.

– Что рисуешь?

– Так, увлеклась аниме, – призналась Настя.

– Покажешь? – попросил Антон.

– Пока плохо получается, – Настя закрыла скетчбук. – Я показала маме, она чуть в обморок не упала. У меня в художке одни кувшины, тарелки, бутылки, яблоки и лимоны. Ненавижу композицию. Не получается. И портреты тоже. Так Лермонтова нарисовала, что на Льва Толстого оказался похож. Не знаю, может, брошу. Мама заставляет окончить. Довести дело до конца, как она говорит. Терпеть не могу это выражение. Почему нельзя бросить, когда надоело, когда не видишь смысла? Или когда хочешь заняться другим? Мне скульптура нравится, но она раз в неделю. Мама не хочет, чтобы я лепила. Есть курсы разные. Я бы походила, но для экзамена, поступления скульптура не важна. Нужны рисунок, композиция. Меня уже тошнит от всего этого. Милану тоже надоели сборы, соревнования, но ему надо камээс получить. А кто сказал, что обязательно надо? Родители говорят, жалко бросать, столько лет тренировок, мол, есть ради чего потерпеть. Камээс – круто. Тренер твердит, что Милан не может подвести всю команду, соревнования ответственные. Ну, он и соглашается, терпит, как и я. Он, правда, со всеми соглашается – и со мной, когда я говорю, что должен сам решать, и с родителями, и с тренером. Иногда я его понимаю, а иногда совсем не понимаю.

– А ты чем хотела бы заниматься? – спросил Антон.

– Не знаю. Мультики рисовать. Мне нравятся мультяшные персонажи. Анимация. Ну серьезно, когда рисуешь одни яблоки, старые утюги, самовары или вазы с отколотыми горлышками, хочется повеситься, – призналась Настя.

– Да уж, – ухмыльнулся Антон. – Аниме – это круто. Там же разные жанры, да?

– Их много. Целая культура. Отдельная история. Мама считает, полный кошмар. Вообще не искусство. Или то, что нужно только в Японии, а не у нас. Папа говорит, что я должна получить образование в нормальной художественной школе, училище или вузе, а потом заниматься чем захочу. А меня трясет от одного понятия «нормальная». Кто сказал, что именно моя классическая школа – нормальная, а другая, где проходят современное искусство, нет? – Настя опять начала терзать скетчбук набросками.

– Мой отец тоже твердит, что нужно базовое образование, которое потом позволит заниматься чем захочешь, – пожал плечами Антон.

– То есть, если ты хочешь стать, например, актером или художником, все равно должен окончить какой-нибудь мехмат или менеджмент? – спросила Настя.

– Ну вроде того, – кивнул Антон.

– Бред какой-то, – хмыкнула Настя.

– Покажи свои рисунки, – попросил Антон.

Настя протянула блокнот. Антон перелистывал страницы. Настины героини были немного похожи на нее. Выполненные в стилистике аниме, но с каким-то потерянным взглядом, для которого Настя добавляла стертый фрагмент на зрачке, чтобы подчеркнуть несчастье, растерянность, разочарование.

– Мне кажется, ты очень талантливая, – искренне сказал Антон.

– Спасибо. Но на самом деле нет. В художке считаюсь трудолюбивой, целеустремленной, но с весьма средними способностями. Беру за счет рисунка, скульптуры. По ним отлично, по остальным – четыре с плюсом. Могут поставить пять с минусом, и это большая разница. Четыре с плюсом считается приговором, вроде как ты – посредственность. Никакого таланта, но есть навыки, набитая, поставленная рука, техника. А пять с минусом – ты вроде как человек, с тобой можно работать. Со мной хочет заниматься только скульпторша, она одна считает меня талантливой. Меня глина успокаивает. Я и дома часто леплю. Мама уверена, что у меня подростковый кризис. Говорит, лучше лепка, чем всякие плохие компании. Но все равно смотрит на меня будто я ненормальная. С беспокойством, что ли. Ненавижу этот взгляд. Только из-за него хочется повеситься. Когда на тебя так смотрят, ты будто желаешь оправдать ожидания взрослых. Чего они ждут? Что выйдешь в окно, порежешь вены? Вот это и хочется сделать, чтобы они уже подтвердили собственные подозрения и успокоились.

– Ага, у меня такое же желание, – рассмеялся Антон. – Папа тоже на меня так смотрит.

– Если заканчивается глина, могу лепить из пластилина, из чего угодно. Жаль, что у меня нет младшей сестры или брата. Тогда бы я могла сказать, что леплю для них. Мне из пластилина нравится. Как в старых мультиках. Тогда ведь фигурки лепили из пластилина. Это очень сложно и круто на самом деле. Фигурки получаются живыми, настоящими, они дышат, ходят, чувствуют. Из глины такое очень сложно сделать. Я покупаю пластилин и прячу под кроватью. Леплю ночью, когда мама спит. Потом собираю слепленные фигурки в комок, уничтожаю. Это больно, если честно. Мне бы хотелось сохранить некоторых персонажей. Но мама решит, что я сошла с ума, раз леплю из пластилина как маленькая, а не как положено – из глины.

– Да уж… Хочешь, я буду хранить твои поделки? – предложил Антон.

– А твой отец не подумает, что ты совсем ку-ку? – рассмеялась Настя.

– Он не заметит. Так что больше не уничтожай ежиков, собачек или кто там у тебя, а приноси мне, – заверил подругу Антон.

– Капибары, – тихо сказала Настя.

– Что? – не понял Антон.

– Кто. Капибары. Я их леплю. Они мне ужасно нравятся. Они только с виду такие толстые, неловкие, не милые, а на самом деле очень изящные и трепетные. Знаешь, как они к своим детям относятся? С такой любовью! Нежничают с ними. От людей такого не дождешься. Мне хочется нарисовать большой настоящий мультик про капибар, – призналась Настя. Антона потрясло, с какой страстью она говорила про свою мечту.

– Понимаешь, в художке, как в музыкалке, все очень субъективно, – продолжала Настя, будто хотела выговориться после долгого молчания. – От многих причин зависит. Все не очевидно. Как и в спорте, наверное. Мы с Миланом спорили на эту тему. Он тоже говорил, что в спорте не все бывает честно. Но все же, если забросил мяч в корзину, значит, забил. Тебе не пририсуют лишние баллы. Не забросил – не забил. Можно включить запись, если есть спорные моменты, подать апелляцию. В художке тоже можно спорить, но это ни к чему не приведет. Мне не нравится, что у нас нет и не может быть объективной правды, абсолютной честности, что ли. Как в математике – или ты правильно решил задачу, или нет. Или в русском – сделал ошибку, не поставил запятую. Все можно доказать правилами.

– И в математике, и в русском, мне кажется, бывают спорные моменты, которые сложно доказать, – заметил Антон. – В математике уж точно. Другой способ решения, например. Ни в одной дисциплине нет очевидного, как мне кажется.

– Да, в художке тоже можно спорить, если речь идет о рисунке, живописи, что-то доказать, но все равно многое субъективно. Наша преподавательница по композиции говорит: «Скучно», – но не объясняет, что это значит. В каком именно фрагменте ей скучно? Что конкретно скучно? Не хватает фигур или архитектуры? Недостаточно веселые персонажи изображены? Ужасно это бесит. Надеюсь, она не будет преподавать у нас в следующем году. Хотя в нашей художке еще терпимо – пленэры оценивают другие преподаватели, которые тебя не знают, не вели предмет, а на просмотрах, где собираются все, могут и повысить оценку, которую выставил преподаватель. Мне это нравится, это честно. Я говорила маме про субъективную оценку – она очень переживает, что у меня или четверки, или четверки с плюсами и я плетусь в конце класса по баллам, – но она ответила, что в любой сфере так. Не знаю. Все равно я счастливее многих из тех, кто со мной учится. У меня хотя бы нет никого за спиной.

– Это как? – удивился Антон.

– В моем классе учится Степа. Его мама – наша преподавательница, классная руководительница. Степа ходит в художку с шести лет. Я только год на подготовительные курсы походила и поступила. Теперь мы в одном классе, представляешь? Степа ненавидит школу. Терпеть ее не может. И маму тоже, кстати. У нее еще частная студия. Степа тоже всегда там был, с детства. У Степы есть старший брат – Илья. Он окончил нашу школу. Но не стал поступать в институт, хотя его туда брали, можно сказать, без экзаменов. Но он сообщил маме, что художка – все. Теперь у нее одна надежда, на Степу. А у того ну никаких способностей. Вообще. Его держат в школе ради мамы. И он это знает, и она, и все вокруг тоже. Степа еле с тройки на четверку переваливается, хотя у нас и за четверки с минусом могут отчислить. Все потому, что наша классная – внучка известного художника. А Степа, получается, правнук. Но на ней природа отдохнула, а на нем совсем уснула. Наша классная не любит детей, особенно талантливых. Степа ненавидит рисовать и мать, которая заставляет его этим заниматься. Классная дает нам задание и уходит пить кофе, а мы разбираемся сами. Или доделываем дома как можем. Степа вообще ничего не делает, но ему ставят тройки, лишь бы перевести в следующий класс. Мне кажется, ему хуже, чем всем нам. Мы страдаем из-за того, что не можем построить композицию, а Степа – из-за того, что ему не разрешают бросить ненавистное занятие. Понимаешь? Когда мне совсем плохо, я думаю о Степе – каково ему? В миллион раз хуже, чем мне. Я только от его мамы страдаю, а он глобально.

– Да, отец только сейчас успокоился, а раньше хотел, чтобы я был спортсменом, боксером каким-нибудь, хоккеистом, не знаю, суперменом. Отжимался, подтягивался, мог ударить обидчика. Я тоже не оправдывал его ожиданий. С самого рождения, кажется. Ну, я так думал. А сейчас нет. Папа просто мечтал дать мне то, чего сам не имел. И хотел научить защищаться. Я ведь всегда считался мямлей, слабаком. Особенно в младшей школе. Сейчас все изменилось. Повезло с классом.

– Да, у вас собрались самые умные, – согласилась Настя. – А мы считаемся творческими, гуманитариями. От нас ничего особенного не ждут. Хотя это странно, да? А вдруг я стану известной художницей? Или Соня – писательницей? Она такие стихи пишет – закачаешься. Как взрослая. Обидно, что на нас заранее поставили крест. Математичка открыто говорит, что у нас только одно полушарие развито, а другое вообще отсутствует. Хотя мне нравится химия. Там ведь тоже считать надо. И архитектура мне нравится, где тоже без математики никак. Мама говорит, я не стану великой художницей, потому что способная, но не талантливая. Почему? Она вообще ничего в живописи не понимает, но верит учителям. Точнее, нашей классной, которая ей это внушила. Будто диагноз поставила или приговор подписала. Разве можно верить одному человеку, который сам не стал великим? Степа – он прикольный на самом деле. Уроки срывает регулярно. Мы хоть по желанию ездим на каникулах на пленэры, никто не заставляет. А он обречен. Не представляю, как можно рисовать из-под палки. И ведь все тычут ему, что он – правнук того самого, фамилия обязывает. Степа бесится. Он хочет, как ты, заниматься программированием, да чем угодно, лишь бы не видеть нашу школу, мастерскую матери, которая досталась семье по наследству от легендарного предка.

– Если так ненавидит, почему не бросит? – спросил Антон.

– Мне кажется, ему страшно. Здесь все понятно, очевидно. Его тянут, он в любом случае поступит в академию или в институт. Наталья Ильинична, его мама, подключит связи. А идти против нее он не готов. Доводить – да, он может, а отказаться от понятных перспектив и разочаровать мать – нет. Вот и ходит на занятия, ездит на пленэры. Представляешь, как это тяжело? Чем старше он становится, тем чаще ему напоминают про его прадеда. Его все время сравнивают. Это ведь кошмар. Меня хоть сравнивать не с кем.

– Да, только у тебя в семье нет знаменитых предков, благодаря фамилии которых ты могла бы поступить в любой вуз и заниматься тем, что любишь. А у Степы есть. Тебе придется пробиваться, а Степе нет, – заметил Антон.

– Все не так. Ты не понимаешь, – буркнула Настя и замолчала.

– Ты обиделась? Тебе нравится Степа? – догадался Антон.

– Да, нравится, и что? – воскликнула Настя, и Антон увидел, что та готова расплакаться. – Со Степой я хоть вижусь, три раза в неделю. А Милан? Где он? Все время на соревнованиях, сборах, тренировках. Мы с ним совсем перестали общаться. Он устает, я тоже. Нет сил даже по телефону поговорить. Он меня не понимает, а я его.

– Мне кажется, раньше вам это не мешало. Милан тебя всегда смешил.

– Да, – улыбнулась Настя, – Милан добрый, настоящий, с ним я всегда смеюсь. Но сейчас мы даже в школе редко пересекаемся. Он на переменах что-то сдает, пишет пропущенные контрольные. Не знаю, что делать. Вот рисую, чтобы не сойти с ума.

– А Степа тебя смешит? – спросил Антон.

– Нет. У Степы плохо с юмором. Зато он всегда приносит кофе, шоколадку. Мне приятно, конечно. Когда Наталья Ильинична увидела, что ее сын мной заинтересовался, стала ставить пять с минусом, а не четыре с плюсом, – призналась, краснея, Настя.

– То есть ты убеждаешь себя в том, что Степа тебе нравится, чтобы получить пять с минусом? – уточнил Антон.

– Все не так! То есть… я не знаю… Если у тебя стоит пять с минусом, ты, считай, человек. С тобой можно заниматься. Точно не вылетишь. Тебе будут уделять больше внимания, чем остальным. Или появится в ведомости замечание преподавателя «обратить внимание». – Настя готова была расплакаться. – Что мне делать, скажи? Да, я все понимаю про Степу, про то, что мне выгодно с ним дружить, и мне противно. Мне за себя стыдно! Я никогда не была такой! Чтобы за что-то… Поэтому и Милан мне нравится. Он честный, все говорит как есть, врать не умеет. Он бы никогда так не поступил, как я. Не стал бы дружить ради выгоды. Как мне теперь с ним общаться? Он начнет меня презирать. Я хотела поговорить, объяснить. Как думаешь, он сможет понять? В спорте ведь тоже бывает через связи, знакомства, известных предков, да? Я очень хочу доказать в художке, что чего-то стою. И родителям тоже. Они ведь думают, что мое рисование – это так, развлечение. Мама уверена, что у меня нет шансов, потому что за спиной ни знаменитых родственников, ни знакомых, ни связей. Что всегда предпочтение отдается тем, кто продолжает династию. Как в балете, например. Или как с музыкантами. Что у нас в семье экономистов есть связи в этих кругах и я смогу поступить на факультет экономики или менеджмента. А если я не хочу на экономику? Если я хочу рисовать мультики? Почему мама считает меня бездарной? А если так, зачем требует, чтобы я окончила художку? Только ради диплома? Как раньше с музыкалкой? Я к пианино вообще ни разу за все время после этого не подходила!

– Тогда рисуй что хочешь. Родители смирятся рано или поздно. Мой отец оплачивает мне курсы программирования и больше не собирается отправлять в спортивный лагерь. Делай, что считаешь нужным, только сама. Без помощи Степы. Или не поверишь в собственные достижения. Всегда будешь помнить, что пять с минусом поставили лишь потому, что Степа обратил на тебя внимание. Зависимость от другого человека – самое ужасное, что может быть.

– Откуда ты знаешь? – удивленно спросила Настя.

– Знаю. Моя мама была зависима от папы и до сих пор остается, хотя они развелись. Именно поэтому нас с Юлькой поделили, – признался Антон и замолчал.

– Что-то случилось с Юлькой? Прости, я не спросила сразу, – ахнула Настя. Антон в очередной раз убедился, что она искренняя, добрая, всегда готова помочь. И сейчас винит себя за то, что говорила о себе, собственных проблемах, а не спросила у Антона про его. Он подумал, что сегодня же позвонит Милану и скажет, чтобы тот встретился с Настей. Нельзя терять такую подругу. Таких больше, может, и нет.

– Заходил в младшую школу сегодня, – начал рассказывать Антон. – Дядя Коля сказал, что Юлька после майских праздников не появлялась. Мама написала заявление и забрала ее раньше окончания года. Вроде увезла к бабушке, но это не точно.

– Ну отлично, хоть отдохнет, – обрадовалась Настя.

– Да, но я об этом не знал. Юлька мне не написала. Мама с папой тоже не сказали. Будто я пустое место. Опять. Так уже было, – признался Антон и только сейчас сформулировал для себя то, что чувствовал: он – пустое место для самых близких ему людей, которые не считают нужным сообщить о том, что уезжают, просто поставить в известность. Именно от этого было очень больно и противно на душе.

– Ну у родителей свои причины не сообщать новости. Мои тоже меня перед фактом обычно ставят: едем туда-то, делаем то-то. А Юлька… она еще ребенок. Небось обрадовалась, что не надо ходить в школу, – и все. Не сердись на нее. Юлька уж точно не со зла. Она у тебя добрая, – улыбнулась Настя.

– Спасибо тебе большое. За поддержку.

– Ты переживаешь, что перестал быть ей нужным? – спросила Настя, думая о своем. Может, о том, что перестала быть нужна Милану?

– Да, так и есть. Она от меня отвыкает, понимаешь? Я за нее волнуюсь. Маме сейчас совсем не до нее.

– Твоя Юлька не пропадет. Организует банду какую-нибудь, станет главой сельских хулиганов, будет держать в страхе всех кур и коз или кто там водится у бабушки в деревне? – рассмеялась Настя.

– Да, это она может, – улыбнулся Антон. – Я за нее волнуюсь. И очень скучаю, если честно.

– Но ты ведь можешь к ней приехать. В смысле, к бабушке. Попроси отца тебя отправить. Не думаю, что он станет возражать, учитывая обстоятельства. Объясни, что хочешь повидать сестру, только и всего. Скажи ему честно, поговори, – предложила Настя.

– Да, надо попробовать. Хотя это я просил его быть честным со мной, – сказал Антон.

– Многое могло измениться. У моих родителей сегодня одно, завтра другое. Они сами не знают, чего хотят. Попробуй поговорить с отцом сейчас. Что ты теряешь, в конце концов? Хотя бы будешь знать, сможешь повидать сестру и маму или нет, – пожала плечами Настя.

– Да, ты права, я точно ничего не теряю. – Ему эта мысль в голову не приходила. – Спасибо тебе огромное. Ты – лучший друг. И очень талантливая. Если хочешь знать мое мнение – никакой Степа тебе не нужен. Будешь первой в своей династии мультипликаторов или анимешников.

Настя рассмеялась. Антону нравился ее смех и нравилось, когда она смеялась над его шутками.

– Ты переписываешься с Миланом? – спросила она.

– Иногда.

– Напиши ему, что я за него очень волнуюсь. И желаю победы на соревнованиях, – попросила Настя.

– Сама напиши, – осторожно предложил Антон. – Ему будет приятно, я уверен. Твоя поддержка – то, что есть у меня и у него. Если я это ценю, он-то уж точно.

Настя кивнула.

Антон попросил у отца разрешения поехать к бабушке. Настя оказалась права – тот не возражал и неожиданно легко согласился.

– Присмотришь там за Юлькой, – кивнул отец и купил билет. – Только у меня одна просьба.

– Какая? – Антон напрягся, думая, что был прав. Отец никогда ничего не сделает просто так. Лишь в обмен на услугу, просьбу.

– Если мама решит там остаться и захочет перевести Юльку в местную школу, убеди ее так не делать. Ты же понимаешь, что образование здесь и там – большая разница. Юлька потом не дотянет даже до нашей не самой сильной школы. Скажи маме, что твоя сестра должна учиться в Москве. В своей школе.

– Разве она это не понимает? – удивился Антон. – Конечно, наша школа лучше. И Юльке здесь тоже лучше.

– Это очевидно для меня, тебя, но не для мамы. Просто попроси ее, если вдруг такая ситуация возникнет.

– Я и без твоей просьбы был бы против, хотя кто меня спрашивал? Кто интересовался моим мнением? Пап, а можно встречную просьбу? – возмутился Антон.

– Можно.

– Давай говорить друг другу правду – о наших и ваших с мамой планах, о будущем, о том, кто куда едет и когда. Почему ты мне не сказал, что мама забирает Юльку с учебы? Ты ведь наверняка знал. Почему нельзя было поставить меня в известность, чтобы я не краснел как дурак перед дядей Колей? Почему я от школьного охранника узнаю, что Юлька уехала, хотя до конца школы еще целый месяц? И ты разрешил? Можно хоть что-то объяснять, предупреждать? Мне уже не пять лет, а после вашего развода я повзрослел. Кстати, ты ведь всегда об этом мечтал? Чтобы я стал взрослым, рассудительным, циничным, разумным. Так вот я им стал. Спасибо тебе. Точнее, вам. Развод родителей и дележка детей – самый верный способ ускорить их взросление. Расчетливость, прагматизм и отсутствие доверия хоть к кому-то, включая близких, идут бонусом.

– Прости. Я хотел тебе сказать… – Отец не смотрел на него.

– Так сказал бы, – едва удерживаясь от крика, сказал Антон.

– Как? – Отец едва мог говорить.

– Словами… Ртом! – все же закричал Антон и ушел в свою комнату.

Оказавшись в деревне, Антон сразу об этом пожалел. Сущий дурдом, но никто этого не замечал. Все было нормально. Или жители так думали. Антон хотел сразу же написать отцу сообщение с просьбой срочно забрать его и Юльку от мамы и бабушки, но решил подождать день или два в надежде, что этот хаос, абсурд, бесконечные крики, доносившиеся с улицы, ему только привиделись и жизнь скоро войдет хоть в какие-то рамки разумного. Но нет. Не вошла.

Здесь, казалось, никто не умел, да и не считал нужным говорить тихо и спокойно. Дети кричали, матери орали на детей. Антон застыл на улице, увидев, как молодая мать вопит на маленькую дочь в прогулочной коляске. Той от силы был год. Она хныкала от жары, возможно, хотела пить или просто устала.

– Что тебе надо? Достала! На, пожри чипсы, хоть заткнешься! – Мать сунула ребенку пакет.

Антон не мог представить себе, что его мама так же кричала на них, маленьких, или будет орать на будущего ребенка. Но он многого не мог себе представить – что родители их поделят, Юльку увезут и он окажется здесь.

Мужья ругались с женами, причем прилюдно, никого не стесняясь. Антону казалось, что вечером в поселке не оставалось ни одного трезвого жителя.

А еще запахи. После жизни в мегаполисе, пропахшем выхлопными газами, асфальтом, метро – да всем чем угодно, – Антону казалось, что он вообще не восприимчив к ароматам. Особенно после математички, которая несла за собой такой шлейф духов, что голова начинала кружиться, и рубашка тоже пахла математичкой, стоило той склониться над его работой.

Поселок под Ивановом, где находилась дача, как гордо именовала домишко бабушка, пах потом – мужским, ядреным, сшибающим с ног, едким, мерзким. И женским – смесью железа, дешевой туалетной воды, чего-то горького или чересчур сладкого. Запахом только что пожаренной картошки, химикатов, которыми обрабатывались парник или огород, краски для дома, извести для деревьев, земли, которая уже не хотела плодоносить, но ее заставляли, поливая навозом и удобрениями. Но все это было лишь шлейфом, разными нотами, если уж проводить аналогию с парфюмерией. Преобладающей нотой был один – давно немытого тела, нечистот, отсутствия хоть какой-то гигиены. Антон невольно поморщился и отстранился, когда бабушка его обняла.

– Чего ты отпрыгиваешь? – обиделась та, почувствовав, что внуку неприятны ее объятия.

– Ничего, – ответил Антон. Не мог же он сказать собственной бабушке, что от нее плохо, просто невыносимо даже не пахнет, а воняет. Грязным было все – платье, фартук, волосы. Будто это не та бабушка, которая приезжала в Москву, а другая. В Москве она такой никогда не была.

Антону нравилась чистота, этим он пошел в отца. Тот следил за собой, за уборкой в доме, порядком в вещах, и Антон все сильнее на него походил. Чем старше становился, тем больше требовал и от себя, и от других. Все подмечал – размазанную по зубам красную помаду у Елены Ивановны, географички. Так и хотелось ей сказать, чтобы стерла. Ему было невыносимо заходить в класс информатики – там всегда пахло едой. Молодой учитель, Глеб Павлович, приносил еду в контейнерах и хранил их в ящиках стола. Запах стухших салатов разносился на весь класс. Антон задыхался. Иногда, правда, запах исчезал. Видимо, кто-то жаловался на Глеба Павловича, его заставляли уничтожить припасы, проветрить класс. Но буквально через неделю информатик снова делал запасы еды, как заполошная белка, забывающая, куда зарыла орех. Глеб Павлович, открывая ящик, подолгу и удивленно мог рассматривать внутренности. Наверное, думал, что положил туда контейнер с салатом, а тот исчез. Почему он не ел в столовой, как остальные учителя, никто не знал.

И главное. Антон испытывал отвращение от запаха бабушкиного дома. Ему нравилось, как пахнет их квартира, где они когда-то жили вчетвером, а теперь остались вдвоем. Но в детской все еще оставался Юлькин запах, а в гостиной – мамин. Да, еле уловимый, но Антону хватало, чтобы вдохнуть и вспомнить. Запах папы и его кабинета ему тоже нравились. Поэтому он не мог объяснить себе, почему его так мутит от запаха бабушкиного дома, в котором именно для него не пахло ни пирожками, ни уютом, ни заботой. Даже бабушкой, мамой и Юлькой. Чем-то другим. Бабушкин домик был пронизан апатией, безнадежностью, разочарованием. И прежде всего – разломом, разрывом.

Этот дом не был домашним, семейным. Скорее пересадочным местом или плацкартным вагоном. Про него Антону Юлька рассказывала, как об одном из величайших своих приключений. Они с мамой ехали к бабушке в таком. Папа купил для Антона место в СВ, отчего тот страдал. От несправедливости, что ли. Скорее Юльке и беременной маме требовался СВ, а ему плацкарт – не развалится, доедет. Нет, папа не мог купить им билеты в плацкарт. Ни за что. Наверное, мама так решила. Юлька подробно описала, как все бухали – она употребляла этот глагол свободно, уместно, отчего Антону становилось нехорошо. Как маму рвало в туалете, а одного мужчину прямо в проходе. Юлька воспринимала все как экстрим, суперпутешествие. Антон – как то, от чего сбегал его отец и от чего он пытался оградить свою семью. Но мама вернула их в свое детство, в свой быт, в свое прошлое, от которого не желала избавляться. А прошлое подразумевало жизнь в поселке, где настоящей жизни давно не было. Где ничего не менялось годами, десятилетиями. Жизнь без будущего, подчиненная сиюминутным желаниям и поступкам. Выпить, подраться, поорать, ударить ребенка, покрасить забор. Или не красить забор, потому что не хочется. Краска может стоять днями, неделями, засыхать… Ну покрасим в следующем году. Какая разница? Отсутствие хоть какого-то планирования, хотя бы на ближайший день, убивало Антона. Он не мог, не умел и не хотел так жить.

Как и предполагала Настя, Юлька сколотила банду из местных мальчишек, и они каждую ночь обносили соседские огороды. Сестра была счастлива. Местные хулиганы слушались ее во всем, не задавая вопросов. Антон видел, что сестра пребывала будто в угаре, в адреналиновом шоке, как под наркотиком, и ее организм требовал новую дозу. Юльке становилось мало огородов, садовых участков, она хотела большего – воровать куриц, гусей.

– Ты хоть понимаешь, что все в деревне знают, что это ты? – взывал к разуму сестры Антон.

– Ну и что? – не понимала Юлька упрек.

– А то, что это – преступление. Нельзя брать чужое! Нельзя воровать! – кричал Антон. – Представь, если бы кто-то из раздевалки украл твои кроссовки, куртку, телефон, вытащил из рюкзака деньги. Это то же самое!

– Не, тут другое, – пожала плечами Юлька, – тут все воруют. Мамин этот… который отец ее ребенка… в общем… он приходил и украл ее сережки, которые ей папа подарил на годовщину свадьбы. С бриллиантами. Мама поплакала, но ничего не сделала. А до этого он украл браслет. Мама обещала мне его подарить, когда стану взрослой. Здесь все воруют, нормально.

– Это не нормально, ты не должна красть, – твердил сестре Антон. – И всегда можешь вернуться в Москву, если захочешь. Папа мне обещал. Решишь учиться в Москве – поедем вместе.

– А чё напрягаться? Тут я отличницей буду, – заявила Юлька, – они тут вообще ничего не знают, дебилы. Зачем мне возвращаться? Там репетиторы, домашка, а тут – гуляй сколько хочешь, ничего делать не надо.

– А дальше что? Ты с этими знаниями никуда не сможешь поступить! Даже в нашу школу не вернешься. Не сможешь сдать экзамены, – убеждал сестру Антон.

– Ну и пофиг. Это ты ботан, а я нет, – ответила Юлька. – Мама же как-то выбралась отсюда. Значит, и я смогу.

– Очень тебя прошу, окончи школу в Москве, а потом уезжай, куда взбредет в голову. Хоть сюда, хоть на Северный полюс. Послушай меня. Я все-таки твой старший брат, – просил Антон сестру.

– Да ну. Надоело все там. Одно и то же: учеба, учеба. Тут хоть весело и всем пофиг на все, – ответила Юлька.

Это было правдой. Что будет завтра – никого не волновало. Женщины скандалили, мужики пили. Никакого режима, распорядка дня не существовало в принципе. Антон привык вставать рано и заниматься именно утром. После обеда любил почитать книжку или посмотреть интересную лекцию. Ложился тоже относительно рано. После десяти вечера голова не работала, так Антон был устроен. Но вечером в поселке начиналась самая движуха. Народ «гулеванил», как говорила бабушка, даже в рабочие дни. Юлька ложилась спать за полночь, вставала поздно, едва к одиннадцати утра выползала из комнаты. Ела что придется. Мама не готовила, бабушка тоже не убивалась у плиты, как в Москве. Варила суп на три дня в лучшем случае. Антон удивлялся – в Москве она от плиты не отходила – то пирожки, то мясо, то каши, то еще что. А здесь сказала, что «она не нанималась». Юльке только в радость было «кусочничать», отгрызая от батона хлеба, хватая колбасу. Антон мучился животом. Он по привычке просыпался рано, в девять утра хотел есть. Пытался что-то приготовить сам, раз мама и бабушка не готовили. Яичница сгорела. И в первый раз, и во второй, и в третий. Спросить у мамы, как сделать так, чтобы не подгорало, он не решался. У бабушки – тем более. Антон никак не мог осознать произошедшие с ней метаморфозы. У них дома, в Москве, бабушка готовила все вкусное, приносила, относила, подкладывала, спрашивала, что хотят на завтрак или ужин. А здесь они с Юлькой, ее внуки, могли умереть от голода, ей было бы наплевать. Получается, она тоже их не любила, а все было ради выгоды?

Когда Антон попросил маму сварить макароны для него и Юльки, она посоветовала обратиться с просьбой к бабушке. Мол, это ее кухня, она здесь хозяйка, пусть и готовит. Бабушка показала Антону кастрюлю и выдала пачку макарон – вари, если хочешь.

Антон застыл. Нет, он умел варить макароны, просто его потрясли изменения, случившиеся с бабушкой. Выходило, она не так сильно любила готовить, как заверяла зятя. Что, все ее старания тоже были напоказ, а не искренне? Забота о внуках, об их правильном питании – лишь спектакль? Для зятя? А когда его нет, когда он не видит, выходит, наплевать, едят внуки или ходят голодные?

Больше всего на свете Антон не терпел вранья и показухи. Когда делают не то, что хотят, а чтобы произвести впечатление, оправдать ожидания. Мама всегда так поступала, но от бабушки он подобного не ожидал. Если честно, его это потрясло больше, чем рассказы сестры про маминого любовника и прочее. Она тоже все делала не из любви, а ради выгоды? Лишней копейки, которую пришлет зять? На новое крыльцо, крышу, парник… На одной чаше весов, получается, внуки и любовь, на другой, например, крыша. Бабушка, выходит, всегда выбирала крышу? Антон услышал, как они с мамой ругаются и мама кричала и про парник, и про лишнюю копейку. Он отказывался в это верить. Просто бабушка постарела, ей тяжело готовить на всю семью, только и всего. Так Антон решил для себя. Антон написал отцу через четыре дня, попросив купить билет на поезд. Он хотел вернуться и поехать в олимпиадный лагерь. Отец прислал билет и написал, что оплатил лагерь. Антон собирал вещи, будто сбегал.

– Разве ты не хочешь узнать, кто родится – брат или сестра? – Мама была обижена.

– Мне Юлька напишет, – ответил Антон.

– Ну, конечно, не побегали за ним с тарелками, вот ему у нас и не понравилось. Подумаешь, какая цаца. Привык, конечно, что все вокруг прыгают – принесут, унесут. Расскажи папочке, как бабушка о тебе не заботилась и голодом морила, – сказала зло бабушка. Антон не ответил. Бабушка была пьяна.

Он не собирался с ней спорить. А еще надеялся, что бабушкина злоба – от расстройства, переживаний, что внук решил уехать раньше времени. Или она и вправду боялась, что Антон пожалуется отцу и тот не пришлет денег на хозяйственные нужды?

– Пожалуйста, подумай еще раз, возвращайся, – попросил он сестру, когда они прощались. – Ты всегда сможешь приезжать сюда на каникулы, но учиться нужно в Москве. Там, в конце концов, я. И очень по тебе скучаю. Пиши мне, пожалуйста, обо всем, ладно? Хоть о курах, которых вы своровали, и твоей банде.

Сообщение от Юльки он получил, когда был в лагере. Они писали коды, занимались целыми днями, забыв обо всем. Антон был счастлив. Вечером он увидел несколько пропущенных звонков от Юльки и несколько непрочитанных сообщений во всех мессенджерах. Подумал, что мама родила ребенка и Юлька хотела сообщить ему новость. Перезвонил сестре.

– Поздравлять? Кто? Мальчик или девочка? – спросил Антон, стараясь изобразить радость.

– Молли. – Юлька рыдала так, будто произошло самое страшное.

– Что с ней? – ахнул Антон. Он подготовил себя внутренне и морально к рождению брата или сестры, но о собаке даже не подумал. Поэтому замер, замолк и не знал, что сказать. Юлька горько всхлипывала в трубку, явно давно плакала, он молчал, не зная, как спросить, что спросить. Надеялся, что сестра сама расскажет. Боялся, что произошло самое страшное – Молли попала под машину, умерла, наевшись на улице какой-то гадости.

– Мама избавилась от нее, – прошептала со стоном ужаса и отчаяния в голосе Юлька.

К этому Антон точно не был готов. Сердце оборвалось. Что значит – «избавилась»? Отравила, что ли? Нет, мама не могла так поступить. Хотя почему нет? Он слышал разговоры с отцом, когда мама говорила, что надо было «избавиться» от Юльки. Тогда он не понимал, о чем речь, сейчас уже да. Мама хотела сделать аборт, не рожать Юльку. Может, для нее «избавиться» и не звучало так ужасно, как для него и сестры? Если можно «избавиться» от ребенка, почему нельзя от собаки? Собака вроде как не важнее человека? Хотя попробуй объясни это Юльке – Молли для нее была самым важным существом на свете.

– Как это избавилась? – прохрипел в трубку Антон.

– Она отвезла ее в приют для животных. Сказала, когда родится ребенок, собака будет мешать. От нее только глисты и шерсть. – Юлька безутешно плакала. – Попроси папу поговорить с мамой. Пусть она вернет мне Молли. Я без нее умру. Скажи папе, что я на все согласна – учиться в московской школе, жить с вами, только пусть вернет Молли. Она не сможет в приюте. Ее там никто не будет любить. Как я без нее? Она же моя собака! Моя!

– Юлька, успокойся, я сейчас же позвоню папе. Он все решит. Не волнуйся. Но тебе придется уехать. Если мама сдала Молли в приют, где гарантия, что она не сделает это снова? – жестко сказал Антон. Он был потрясен, раздавлен. Думал, был уверен, что поймет маму, бабушку, что бы они ни сделали, найдет им оправдание, никогда не станет винить. Но как можно объяснить такое? Как мама могла избавиться от Молли? Как она с Юлькой после такого собиралась общаться? Юлька ее никогда не простит. Антон знал – сестра не забывала несправедливость, нанесенные незаслуженные обиды, подлые поступки.

– Да, а меня сдаст в интернат или в детский дом. Она уже грозилась. Если я опять буду плохо себя вести, – призналась Юлька и заплакала так, как плачут от горя и чувства несправедливости маленькие дети. Горько и безутешно. Так, что пробирает в самое сердце и добирается до нутра. Антон задохнулся и почувствовал, как в висках стучат молотки. Нет, Юльке что-то причудилось, она не так все услышала. Мама не могла грозить дочери сдать ее в детдом или куда-то еще. Не имела права произносить такое.

– Ты что там, дом подожгла? – Антон едва держался, чтобы сохранять спокойствие, и хотел хоть немного рассмешить сестру, которая рыдала, уже заходясь в истерике. Юлька, в отличие от него, вообще никогда не плакала. Даже в детстве. Терпела. Врезалась макушкой в книжную полку. У Антона, который это видел, звездочки перед глазами начинали мелькать, а сестра только терла место ушиба, но терпела. Или подпрыгивала в прихожей и больно обдирала кожу на ноге, зацепившись за тумбочку. Но опять сдерживалась, хотя ей точно было больно. Даже когда Антон прикладывал на ее ободранную ногу ватку, смоченную перекисью водорода, Юлька только морщилась. В школе медсестра говорила, что у Юльки или адское терпение, или очень высокий болевой порог. Другая бы девочка от перелома руки давно в обморок упала, а Юльке хоть бы что, до конца урока физры дотерпела. И залепила мячом в голову мальчика, который и был виновен в переломе. Тот в отключке от Юлькиного удара, хотя никакого перелома и в помине нет, а она стоит и ухмыляется.

– Не дом, сарай, – хмыкнула сквозь слезы сестра, – но я не специально, он сам загорелся. А соседи требуют компенсировать. У них там вроде какие-то ценности хранились, хотя врут. Ничего там не было. Один хлам. Бабушка должна звонить папе и просить денег, а она не хочет. Мама на меня все время кричит и обещает отправить в детдом.

– Понятно. Чем сарай провинился? – Антон из последних сил пытался шутить, чтобы сестра хоть немного успокоилась и перестала горько плакать.

– Ванька мой велик сломал, специально. Цепь сорвал и разбил камнем, – объяснила Юлька. – И вообще – он дурак какой-то. Все время меня задирал. Достал.

– Дай угадаю, Ванька хранил свой велик в сарае, который самовозгорелся? – уточнил Антон.

– Ну да. Я-то тут при чем? Правда! Они там бензин хранили в канистрах, продавали дешевле, чем на колонках. Ванька сам нас в тот сарай позвал. Хотел в нашу компанию, но мы его не принимали. Вот и хвастался, что у него бензин. Предлагал канистру продать, а деньги поделить. Вадик хотел убедиться, что там бензин, а не вода. Ванька открыл одну и случайно опрокинул. А Вадик курит. Ванька тоже закурил. Вадик бычки всегда тушит, а Ванька – дурак, он и курить-то не умеет. От его бычка все загорелось, точно говорю. Теперь Ванька отпирается, на нас все сваливает. Я же не могу выдать Вадика, что он тоже курил, вот и сказала, что во всем виновата.

– Господи, хорошо, что вы живы остались, – ахнул Антон, представив Юльку и полыхающий сарай.

– Не, нормально, мы быстро выскочили. Мама Вадика тоже так сказала, что хорошо, что все живы. Почему не у всех нормальные родители, а? – Юлька опять начала всхлипывать. – Ты поговоришь с папой? Сейчас. Молли долго не выдержит в приюте. Может, мама ее вообще усыпила? Я не знаю, она не говорит, я миллион раз спрашивала. Бабушка твердит, что так мне и надо – наказание за сарай. – Юлька опять начала горько плакать.

– Все, уже звоню. Только напиши мне потом, как Молли вернется, ладно? – попросил он.

– Напишу, – пообещала Юлька.

– И фото Молли пришли! – попросил Антон.

– Ага.

По голосу Антон понял, что сестра немного успокоилась. Он позвонил отцу и описал ситуацию с собакой, а заодно и про сарай рассказал. Чтобы отец знал и Юлькину версию конфликта. Тот заверил, что сделает все возможное. Только если мама не усыпила Молли. Да, она на это способна.

– Юлька сказала, что вернется, будет жить с нами, если ты поможешь, – добавил Антон.

– Нет, не надо с ней так. Нельзя шантажировать ее любимым другом. Пусть вернется, если сама захочет, а не в обмен на что-то, – ответил отец.

– Пап, но я хочу, чтобы мы жили все вместе. Ты же понимаешь, как важно Юльке учиться в нормальной школе! Есть шанс ее вернуть! – Антон почти кричал.

– Это должно быть ее желание, иначе она нас возненавидит. И меня, и тебя, – твердил папа.

– Хорошо, верни ей собаку, поговори с мамой. Сделай все возможное.

– Обещаю, – ответил отец.

Антон не знал, какие слова он нашел в разговоре с мамой, как дозвонился до приюта, как вызволил собаку. Но на следующий день Юлька прислала видео Молли, которая грызла кость и бегала за курицей.

«Спасибо тебе за Молли, – написала Юлька. – И папе тоже. Вы крутые, лучше всех».

«Напиши папе сама, пожалуйста», – ответил Антон.

«Уже», – заверила его Юлька.

Антон выдохнул. Да, такой была его сестра. Она умела быть благодарной. Написала папе, который вызволил ее любимую собаку, потому что так было правильно и справедливо. До этого Юлька отцу не писала. Антон был счастлив и горд, что смог доказать сестре – на них с отцом можно положиться, можно верить. Они оба – брат и папа – исполнят данное обещание. Не предадут, не подведут. Во всяком случае тогда, как успокаивал себя Антон, Юлька не перестала верить во все человечество разом, хоть в близких ее вера сохранилась.

– Ты с ума сошла? Совсем? – кричал Георгий Анне. – Ты хоть понимала, что делала? Как ты могла так поступить с этой собакой? С Юлькой?

– Мне скоро рожать, а от этой собаки одни проблемы. Она грязная, носится по двору, откуда мне знать, какие гадости она в дом принесет? Тут ведь не город. Блохи, клещи. Я думала о здоровье будущего ребенка, – стояла на своем Анна.

– А о психическом здоровье уже имеющегося у тебя ребенка ты не думала? Для Юльки это стало ударом! Она позвонила Антону, он рассказал мне. Ты хоть понимаешь, что для Юльки это все, конец света, раз она попросила о помощи? Ты хоть знаешь, на что она была готова пойти, лишь бы я вызволил ее Молли? А об Антоне ты подумала? Каково ему было, когда Юлька ему писала и звонила? Ты представляешь, что творилось в его душе, когда Юлька рассказала, как ты сдала Молли в приют и хочешь отправить ее в детский дом? Ты вообще соображала, что творишь, что говоришь? Как была эгоисткой, так и осталась. Думаешь только о себе. Тебе нельзя было детей рожать вообще, ни от кого. Ты жестокая, не щадишь никого вокруг себя, даже собственных детей. И на них тебе наплевать. Как ты могла сдать собаку в приют? – Георгий уже не был способен себя контролировать. Он орал так, как никогда в жизни. Потому что не понимал, как связал свою жизнь с этой женщиной. Как мог настолько ошибиться? И как у них получились такие прекрасные дети – в сто, двести, в миллион раз лучше них, родителей?

– Это просто собака, ребенок важнее, – твердила одно и то же как заведенная Анна.

– Это не просто собака, это Юлькина собака. Ее друг. Лучший. Самое близкое существо. Ближе, чем родители. Ближе, чем брат. Собака ее не предавала, как мы! Ты хоть это понимаешь? Для дочери это трагедия! Она тебя никогда не простит, – процедил сквозь зубы Георгий.

– Зато ты ее герой. Спас мерзкого брехливого пса. Чего еще желать? Ты ведь всегда этого хотел? Быть хорошим папочкой. А я – злая мать, бессердечная, жестокая. Юлька готова к тебе ехать хоть завтра. Вместе со своей блохастой собакой. Так что, считай, ты своего добился. – Аня говорила так, будто была не в себе, Георгий это сразу понял, но его гнев, ужас от того, что сделала бывшая жена, оказались сильнее. Да, можно пребывать в депрессии, переживать по поводу родов, любовника, отказавшегося от ребенка, но не до такой степени, чтобы забыть о главном – уже рожденных детях, их интересах, чувствах. Аня не имела права лишать Юльку собаки, доводить дочь до состояния безнадежности, трагедии. Не имела права отнимать то, что ребенок считал самым ценным в мире, – собаку. Живое существо, преданное, верное, зависимое. Такое же зависимое, как дети от родителей. Что решат взрослые, то и делают дети. Георгий готов был умереть самой мучительной смертью, лишь бы не думать о том, на что обрек собственных детей – на эту самую зависимость. Взрослые решили, что дети должны жить так или сяк, учиться в такой школе или другой, жить с мамой или папой. Случилось то, чего он боялся больше всего в жизни – дети повторят его судьбу. Окажутся ненужными, нелюбимыми, неприкаянными. Говорят, всегда виноваты оба родителя, оба супруга. Но Георгий знал – виноват только он. Аня действительно быстро стала для него никем. Каким-то неизбежным следствием вроде как счастливой семейной жизни, но не женой, не родной.

– Знаешь, я даже обсуждать с тобой ничего не хочу. Ты для меня – никто. Нелюдь, – сказал в запале Георгий.

– Да я для тебя всегда была никем, – ответила спокойно Анна. – Так, приложение к плите, которое еще и плохо работает. Суррогатная мать, вынашивающая твоих детей, но не испытывающая к ним никаких чувств, как и положено суррогатной матери. Хотя это и мои дети. Да, может, я лишена каких-то инстинктов, но этого ребенка я хочу. По-настоящему. Поэтому пыталась избавиться от собаки. Не хочу, чтобы его облизывала какая-то грязная псина. Не убила же я ее, в конце концов. И не утопила. Вон, бегает по двору благодаря тебе. Чего ты еще от меня хочешь?

– Ты – чудовище, – сказал Георгий. – Я прошу только об одном. Пусть Юлька сама решает, где хочет жить и с кем. Не доводи ее. Это ведь шантаж. Она согласилась жить со мной в обмен на то, что я спасу Молли. Так и сказала Антону. Ты хоть представляешь себе, каково это – заставлять ребенка выбирать между отцом, братом, мамой, собакой?

– Ничего, всем приходится выбирать, – ответила равнодушно Анна.

– Ты совсем с головой перестала дружить? Или это гормональное? Если твой любовник решил тебя бросить, при чем тут Юлька, ее жизнь, учеба, будущее? – опять начал орать, не сдержавшись, Георгий.

– Все, я устала, хочу спать. У меня от тебя голова болит. Не звони мне больше.

Георгий, слушая гудки в трубке, задыхался от ненависти. У него тряслись руки. Он не понимал, как довел ситуацию до такого – абсурда, ужаса, края, за который уже некуда падать. Ведь он мечтал только об одном – чтобы у него была крепкая семья, жена и дети. Готов был работать сутками, чтобы дать семье все необходимое, все, что потребуется. Разбивался в лепешку ради этого. А теперь скатывается в какой-то бред. Где разменной монетой становятся ни в чем не повинная собака и ребенок – заложник родительского развода. Точнее, оба ребенка. Георгий знал – если звонит Антон, значит, что-то случилось, действительно серьезное. Сыну точно нужна помощь, он никогда не беспокоил по пустякам. Как и в этом случае. Но отец бы помог без всяких условий и обещаний что-то дать, сделать взамен. Потому что подобное было за гранью его понимания. Сдать собаку в приют – все равно что отправить ребенка в детский дом или в интернат при живых родителях. Впрочем, Георгий знал, что и такое бывает.

У него был друг в детском доме – Петька. Его как раз сдали в детдом при обоих живых родителях. Мама Петьки была вроде как актрисой, а отец работал дальнобойщиком – перевозил грузы. Из рейса в рейс. Больше никого. Мама отправила оказавшегося ненужным Петьку в интернат, а потом, когда забыла его оттуда забрать, мальчишку перевели в детский дом. Но Петька всегда знал, что за ним вернутся мама или отец. Он жил ожиданием. И всегда подчеркивал, что он в детском доме, в отличие от всех остальных, – ненадолго. Так, временные неприятности. Сейчас родители разберутся со своими работами и сразу же его заберут. Если не мать, заигравшаяся в заштатном театре, то отец точно. Если не отец, заездившийся по своим дальнобойным маршрутам, то мать. Вроде как и бабушки с дедушками в той семье имелись, но тоже сильно увлеченные творчеством и личной жизнью.

Георгий подружился с Петькой. Тот знал о жизни в учреждениях для содержания детей больше, чем дети, обреченные на детские дома, – сироты, из неблагополучных семей. Петька умел раздобыть сигареты, чтобы обменять на них выход за территорию и добраться до ближайшего магазина – накупить халвы, конфет. Он любил ириски, прилипающие к зубам так, что можно лишиться не только свежей пломбы, но и зуба. Георгий помнил, что любил в детстве зефир. Петька всегда над ним смеялся – мол, зефир для девчонок. Петьке все завидовали – родители регулярно присылали ему сладости, консервы, вещи. Петька же после получения очередной посылки скрывался в душевой и плакал, как маленький. Посылка означала, что родители его не заберут. Не сейчас. Потом он успокаивался и снова становился королем – сначала интерната, затем детского дома, куда его перевели. Временно, конечно же. Родители развелись, но никак не могли определить, с кем будет жить сын. Органы опеки тоже находились в растерянности. Так что решили, что Петьке лучше остаться в детском доме, чем у матери в комнатушке при театре или у отца в фуре. Впрочем, Петька всех заверял, что это правильное решение. В детском доме – еда по графику, прогулки, какая-никакая учеба. А потом скрывался в душевой и плакал.

Там с ним и столкнулся однажды Георгий. Они плакали в соседних отсеках, открытых – в детских домах детям не давали права на уединение. Все открыто – душевые, туалеты. Все на виду. К этому, как ни странно, быстро привыкаешь: при всех справлять нужду, мыться, не стесняясь. Несколько дней помучаешься запорами до такой степени, что от невыносимых резей начнет крутить живот, отправят в лазарет, поставят клизму или заставят выпить касторовое масло, просидишь на унитазе с поносом, и все – никакой стыдливости. Все через это проходили. Неизвестно, что хуже – когда тебе в попу медсестра вставляет пластмассовый отросток от клизмы, от которой потом еще несколько дней анус будет кровить, или когда нужно давиться касторкой, сдерживаясь, чтобы не блевануть, потому что тогда заставят выпить двойную порцию.

Петька авторитетно заявлял – лучше касторка, чем клизма. Георгий поверил ему сразу же и выпил касторовое масло. За послушание медсестра дала ему аскорбинку – заесть.

– Каково это? – спросил однажды Петька.

– Что? – не понял Георгий.

– Знать, что ты один?

– Не знаю. Мне кажется, мама все время со мной. Я ее помню, слышу, иногда запах ее чувствую, – признался Георгий.

– Это твое воображение. Ты хочешь в это верить, – заявил жестко Петька. – В детских домах много таких. Они говорят, что помнят родителей, хотя давно их забыли. Придумали картинку, в которую поверили. Мол, мама была красавицей, а папа – высоким и сильным. Бред. Послушать, так у всех такие родители.

Георгий пожал плечами. Он не стал доказывать Петьке, что и правда иногда чувствовал присутствие мамы рядом. Особенно в те моменты, когда ему было тяжело. Она ему снилась, говорила что-то. Утром он помнил, что видел во сне маму, но не мог вспомнить, что именно она говорила. Иногда просыпался как от кошмара – она была слишком близко, брала его за руку, гладила по голове, уговаривала что-то делать, а что-то не делать. Но Георгий не мог перенести сон в реальность, как ни старался. Утром, после пробуждения, самое яркое сновидение стиралось. И он уже не готов был поклясться, что видел во сне маму, а не воспитательницу, которая тоже ему все время твердила, что делать, а чего не стоит. Иногда он просил: «Мама, ты здесь? Поговори со мной!» Ждал ответа, но никогда его не получал. Ни во сне, ни в каком-то знаке судьбы в реальности. Но продолжал верить, что мама его так или иначе защищает, бережет. Там, на том свете, приглядывает за ним. И этот пригляд надежнее всех тех, какие можно ждать от смертных.

Когда Петька умер во сне, отец приехал за его телом только через неделю. У мальчика была эпилепсия, об этом все знали, но обычно приступы случались днем. И вдруг он умер ночью. Петьку унесли. Все ждали похорон – пойти хотели все детдомовские дети. Но дату переносили, ждали приезда родителей. Наконец приехал отец, мать так и не появилась. Петьку отец похоронил тихо, никого не позвал. Что чувствовали детдомовские? Предательство. Еще одно. Им не дали проститься с другом, которого все любили. Любовь и детдом – несовместимые понятия, но к Петьке они не относились. Все хотели пойти на кладбище, а им в этом отказали.

– Поминки-то хоть будут? – спросил Димон, самый старший в их детдоме. Семнадцать лет. В восемнадцать он должен был покинуть заведение и поселиться в квартире, которую ему вроде как предоставляло государство. Но Димон не верил в щедрость чиновников. Говорил, опять… обманут то есть. И его жизнь – «Владимирский централ, ветер северный». Он готовился к тюремной жизни.

– Я ж считаюсь дебилом, – пожимал плечами Димон. – В медкарте так и записано. Даже в училище с моим диагнозом не примут. Так что я лучше на нары, там хоть все понятно – подъем, кормежка, прогулка. Ты отброс, знай свое место. Умеешь вертеться – выживешь. А я умею. Научился. Детдом – та же тюряга, только для мелких. Никакой разницы.

От Димона отказались родители, потому что врачи сказали, что у них ребенок – даун. А Димон просто пошел в деда – узкие раскосые глаза, размятый нос. Семейный анамнез никто не собрал, просто решили перестраховаться. Так совершенно здоровый Димон, с характерными семейными чертами, стал жертвой врачебной ошибки. Мать подписала отказ в роддоме, испугавшись ответственности, отец свинтил еще раньше. Живы ли родители, Димон не знал и знать не хотел. Они от него уже отказались. Он планировал себе другое будущее – на зоне. Где все по понятиям, как и в детском доме.

А Петька был «домашним», его бросили живые родители. Он просто не выдержал, сдался, испугался будущего. Понял, что больше не может строить иллюзии. За день до приступа, оказавшегося смертельным, он опять получил посылку, в которой чего только не было – еда, одежда. Это означало, что родители снова не приедут.

– Поэтому его шандарахнуло. Он их ждал, – заявлял авторитетно Димон, – а они опять посылкой отделались. Теперь будут на его могилку шоколадные конфеты носить.

Димону все верили. Не как самому старшему, а потому что каждый чувствовал то же самое – хотелось умереть во сне и не знать, почему ты оказался в детском доме. Кто именно тебя предал, в какой конкретно момент. Почему не нашлись родственники, которые могли оформить опеку и оставить ребенка в семье. Почему все произошло так, а не иначе.

Георгий мысленно спрашивал маму – почему у меня так случилось? Но мама не отвечала. И пока он был в детском доме, не защищала, не предостерегала. Георгий наврал Петьке, что слышит и чувствует маму. Не приходила она к нему во сне и не говорила, что нельзя ходить к мусоркам, где Георгия жестоко избили старшие, местные, за то, что не принес дань – сигареты. Били профессионально, молча, тихо. И он сдерживал крик, когда услышал и почувствовал, как ломаются собственные нос и ребра. Молчал, когда в больнице спросили, что случилось. Молчал, когда лежал в стационаре с сотрясением мозга и после выписки его вызвали к директору детского дома. Никого не выдал. После этого местные Георгия больше не били и освободили от обязанности воровать сигареты в местном сельпо.

– Анька, забери банки, поставь в погреб! – кричала мать из кухни.

– Мам, ну сколько можно? – Анна сидела во дворе, где было больше воздуха. Ее мутило от этих помидоров, рассолов, банок. Мать как ненормальная вдруг принялась делать закрутки. На ногах еле стояла, а крутила. На кухне чуть ли не круглые сутки «варились» банки, скрипели крышки. Но ничего обыденного, банального завтрака или обеда, приготовить было невозможно. Даже яичницу поджарить. Все завалено травами, специями, овощами и фруктами.

– Как же без закруток? Каждый год ведь делаем, – удивилась мать. – Ты только подпиши обязательно.

– Подпишу, – отвечала Аня. В погребе хранились закрутки еще с позапрошлого года, судя по надписям.

– Ты старые поставь на виду, а новые подальше, к стенке, – инструктировала мать. – Хочешь, откроем баночку? Не тянет, нет?

Аню не тянуло на солененькое. Ее тошнило от погреба, от всех этих банок. И матери, которая устроила из кухни цех по закатыванию припасов.

– Толик-то придет? Передай им баночки, новые, не старые. И от меня привет Лидке. Вот уж не думала, что мы сватьями станем. – Мать говорила ласково, с радостью.

– Мам, Толик меня бросил, если что, – напоминала Аня.

– Он всегда таким был. Как Лидка плакала, когда Толик из дома сбежал, – вспоминала вдруг мать то, что Аня давно забыла.

– Только тогда ему было десять лет, а сейчас – немного больше, – замечала Аня. Они словно поменялись ролями, обсуждая отца будущего ребенка.

– Так Толик придет? Пусть передаст матери, что я для нее отрез ткани из города привезу. Она хотела. Новые шторы пошить…

Тогда появились первые признаки болезни, которые Аня не увидела, не захотела заметить, отмахнулась.

Мать по-прежнему возилась с закрутками, забывая, что уже закатала банки с помидорами, огурцами и персиками.

– Надо еще персиков закатать, – говорила она Ане.

– Зачем? Уже десять банок в погребе.

– Как десять? С прошлого года, что ли? Так надо с этого.

– С этого, мама, с этого.

– Как у тебя с Толиком? Не обижает? Хорошо живете? – спрашивала мать.

– Мам, я жила с Георгием и развелась с ним, – в сотый раз отвечала Аня.

– С каким Георгием? А как же Толик и ребенок? – Мать начинала переживать.

Тогда Аня поняла, что мать стала забывать важные события и людей. Георгий и внуки вроде как стирались из ее памяти. Оставались совсем давние воспоминания: когда Анне было семнадцать, она по уши была влюблена в Толика и вдруг забеременела. Мать помнила про ребенка, но не про аборт.

Анна не хотела, отказывалась верить в болезнь.

– Мам, ты помнишь, Антон приезжал? – спросила она осторожно.

– Антон? – Мать рылась в памяти, но та не давала подсказку.

– Твой внук, – напомнила Анна.

– Внук, да. Лидка счастлива. Она всегда хотела внучка́, а я внучку. Но лишь бы ребенок здоров был, да?

– Антон – сын Георгия.

– Какого Георгия?

Мать растерялась, как маленькая. Она не помнила ни бывшего зятя, ни внука. В памяти остался Толик – первая любовь дочери. Лидка – его мать, жившая на соседней улице.

– Ой, а можно мне персик? – Во двор забежала запыхавшаяся, растрепанная Юлька.

– Поешь сначала, я там котлеток нажарила, – ответила бабушка.

– Нет там никаких котлеток, одна трава и огурцы. – Юлька, голодная и оттого раздраженная, грызла огурец.

– Как нет? Так были же! С утра еще пожарила. Целую сковороду, – ахнула бабушка.

– Были, да сплыли, – пожала плечами Юлька.

Анна поняла, что мать верит – утром встала и налепила котлет.

– Устала я что-то, спину ломит, – сказала она, – пойду прилягу ненадолго. – Веточка, домой пойдешь, забери для мамы помидоры, которые на кухне в тазике лежат.

Юлька так и застыла с открытым ртом, из которого чуть не вывалился огурец.

Дождавшись, когда бабушка ушла в дом, она спросила у матери:

– А что, бабушка у нас совсем ку-ку?

– Еще раз скажешь такое про бабушку, тебе будет ку-ку, – гаркнула на дочь Анна.

– Мам, ну я же правду говорю, – обиделась Юлька, – бабушка давно чудит. Все время меня веткой какой-то называет. Это что? Типа, стройная, как березка?

– Нет, это имя такое, – объяснила Анна.

– Какое имя? Ветка – это имя? – не поняла Юлька.

– Да, имя. Так звали младшую сестру Толика. Виолетта, но все ее называли Веткой. Она часто к нам забегала – поесть, попить. – Анна говорила, стараясь держать себя в руках и не расплакаться.

– А кто такой Толик? – спросила Юлька.

– Школьный друг. Одноклассник.

– Это тот, который сейчас твой любовник и отец ребенка? – уточнила Юлька.

– Что ты такое говоришь? – одернула ее Анна, чувствуя, как от стыда пылают уши. Как в детстве. Все над ней смеялись – если у Аньки красные уши, значит, соврала или натворила чего. Верный признак.

– Да вся деревня говорит, – равнодушно пожала плечами дочь.

– Ты больше ходи и сплетни собирай. И посмотри на себя – на чучело похожа. – Анна говорила строго. – Иди хоть умойся и расчеши свои космы. Ты когда голову мыла последний раз? Сегодня же помой. И ногти подстриги!

– То есть бабушка помнит эту Ветку, а меня не помнит? – Юлька, что ей было свойственно, рассуждала здраво и очень логично. И как обычно, проигнорировала замечание матери. Она вообще ее перестала слушаться. Делала что хотела – уходила, приходила когда хотела. Анна чувствовала, что не может повлиять на дочь. Она для нее не авторитет. Юлька только бабушку слушалась – скорее из жалости и заботы, да и то, если та просила, а не приказывала.

– Выходит, что так, – пожала плечами Анна, – бабушка стареет, забывает многое.

– Ну да, только если забываешь родную внучку, то это болезнь, вообще-то, – заметила Юлька.

– Возможно, ты права, – согласилась мать.

– А где сейчас эта Ветка?

– Умерла. Давно. Машина сбила. Пьяный водитель. Ей было двенадцать, когда это произошло.

– Но для бабушки она до сих пор жива. Может, бабушке в больницу надо? – Юлька не намекала, не предлагала, а констатировала, полностью копируя интонацию своего отца, что Анну просто выводило из себя.

– Думаешь, все настолько плохо? – спросила будто у самой себя Анна, хотя обращалась к дочери.

– Мам, я ребенок. Не перекладывай на меня ответственность. Повзрослей уже наконец. Научись нести ответственность за близких! – заявила Юлька, и Анна вздрогнула. – Хочешь, я позвоню папе и спрошу, как лучше поступить? – Юлька будто прочла ее мысли.

– Нет, только ему не звони.

Анна не знала, что делать. Раньше за нее все решения принимал Георгий. Сейчас его рядом нет. Она была в растерянности. Ей скоро рожать, Толик так и не проявлялся. По слухам, уехал куда-то на заработки. Конечно, она замечала странности у матери, но не хотела признавать проблему. Списывала все на погоду, давление, усталость. Если мать класть в больницу на обследование, то когда? До родов или после? Анна, вообще-то, рассчитывала, что та ей поможет с ребенком. Получается, не поможет? Можно ли ей вообще доверить заботу о младенце? А если она забудет его покормить? У Анны закружилась голова. Ноги опять отекли, как всегда в последнее время, она не могла встать со стула. Болело все – и тело, и внутри все жгло. Ей самой нужно в роддом на сохранение. Живот все чаще становился будто каменный.

– А больше никакой еды нет? – уточнила все еще голодная Юлька. – Я бы пиццу заказала, но тут ведь даже доставки нет. Прошлый век.

Анна посмотрела на дочь и подумала, что будет дальше? Кто присмотрит за Юлькой, да и за матерью, если ее болезнь начнет прогрессировать? Деменция, Альцгеймер, может, опухоль мозга? Она точно не сможет – на ней будет младенец. А если роды начнутся раньше срока? Мать будто накаркала, говоря, что Анна, оставшись одна, без мужа и помощи, еще вспомнит с благодарностью прошлую жизнь. Побегает одна, так начнет ценить, что имела. Может, попросить Антона приехать и присмотреть за сестрой и бабушкой? Георгий точно не разрешит. Да и Антон не согласится. Анна видела, что ему здесь было плохо, еле-еле выдержал несколько дней, рвался назад, подальше от здешней жизни. Да, ему надо учиться, думать о поступлении в вуз. Один раз она написала сыну, спросив, как ему в олимпиадной школе. Тот ответил: «Просто отлично». Нет, Антон не приедет. Скорее уговорит отца забрать Юльку в Москву. Анна не знала, что делать. Юлька смотрела на мать и ждала ответа на конкретный вопрос – что есть из еды?

– Давай я тебе омлет сделаю, – предложила Анна дочери.

– Нет уж, спасибо, не надо.

Анна вспомнила, что Георгий тоже не любил ее омлеты. Говорил, она умудряется испортить блюдо, которое испортить невозможно.

– Веточка, жареной картошечки хочешь? – На пороге появилась бабушка.

– Буду, конечно! – радостно объявила Юлька. – И мне пофиг, Веточка я или Юлечка.

Это замечание относилось к матери. Мол, бабушка не в себе. Делай уже что-нибудь.

– Пойду прослежу, чтобы бабушка вместо картошки персики не пожарила. – Юлька ушла на кухню.

Может, и вправду, думала Аня, ее лучше отправить назад, в Москву, к отцу и Антону? Так будет проще и лучше для Юльки. И для нее тоже. Одной заботой меньше.

Георгий каждый день разговаривал с мамой. Это вошло в привычку. «Мам, привет, ты как? Я сегодня встал, на завтрак была манная каша, на обед щи из протухшей капусты». Так было в детском доме. Потом он рассказывал маме о своих делах – решил уехать в Москву, начал бизнес… Про Аню тоже рассказывал. Что хорошая, милая, хочет семью и детей. Про то, что в браке проблемы, не говорил, не мог признаться. Даже умершей матери, которую уже не помнил. Но разговаривал с ней по привычке. «Мам, привет, ты как? Что-то я стал спать плохо, даже на таблетках. Еще давление шарашит почти каждый день. Без таблеток из дома не выхожу… Это старость или стресс, как думаешь? Антон, твой внук, – молодец. Учится. Голова золотая, правда. Восхищаюсь им. Совсем на меня не похож. Умнее в миллион раз. Юлька, твоя внучка… она точно в меня. Ничего не боится. Рвется вперед. А я вот боюсь за нее, переживаю. Хорошо бы, чтобы ты была рядом, увидела их. Они бы тебе понравились. Жаль, что ты не со мной. Ты была бы лучшей бабушкой на свете… Ладно, пока, мне пора. Вечером поговорим».

Задумчивость, отстраненность – все знакомые, подчиненные, списывали на особенность Георгия, который обдумывал каждый шаг, каждое решение. Он же в тот момент рассказывал маме, как ему хочется пить и хотя бы полчаса подремать днем – опять замучила бессонница. В Японии и некоторых других странах есть официальный перерыв на дневной сон и специальные кабины или кресла. Вот бы ему такое…

Георгий, слушая отчеты подчиненных, рассказывал маме, как идет совещание, что думает Антон, как себя ведет Юлька. Да, отчасти Георгий чувствовал свою вину – он не до конца был с семьей. Иногда другая реальность ему была ближе. Разговоры с матерью заменяли дневник. Рассказывая о событиях минувшего дня, он сам для себя подводил итоги, анализировал, будто глядя со стороны. Но почему так боялся сказать маме, что Аня его не любит, а лишь терпит? Что их брак – ошибка. Даже в разговоре с самим собой не мог выговорить, что жена изменяла ему все годы их брака, при первой возможности уезжала к любовнику, они развелись. Сейчас она ждет ребенка, и отец – не он. Георгий не сделал того, что обещал самому себе: построить и сохранить семью. Дать своим детям дом. Не заставлять их переживать переезды, перемены, семейные трагедии. Из него не получилось хорошего мужа. И хорошего отца тоже. Он старался как мог. Но, видимо, этого оказалось недостаточно. Антон страдает, что не может увидеться с сестрой. Анна сходит с ума, потому что ее бросил любовник, от которого она беременна. Юлька вообще стала главной деревенской хулиганкой. У бывшей тещи, как ему все-таки сообщила дочь, явно быстро прогрессирующая деменция. Анна не способна принимать решения. «Мам, привет, ты как? Скажи, что мне делать? Вмешиваться? Опять? Решать чужие проблемы? Или пусть живут сами, как хотят? Юлька мне написала – «бабушке совсем плохо, ничего не помнит. Мама не хочет класть ее в больницу». Дочь ждет от меня помощи, защиты. Как и Антон. Я их отец. Им больше не к кому обратиться. Аня не в состоянии помочь ни себе, ни детям, ни собственной матери, взять на себя хоть часть обязательств. Мы развелись, но я все равно с ними, даже с тещей. Как я могу ее бросить? Как не помочь? Не чужие же люди. Мам, как мне поступить? Я не знаю».

Он правда не знал, но не мог подвести детей, которые верили, что отец способен решить любую проблему.

Когда позвонила Юлька, Георгий сглотнул слюну, неудачно вдохнул и закашлялся. Еле пришел в себя, думал, задохнется.

– Пап, ты там норм? – спросила обеспокоенно Юлька.

– Да, водой поперхнулся, – ответил Георгий, – что-то случилось?

– Ага. Мама просила тебе не звонить и не говорить, но я за бабушку волнуюсь. Она меня не помнит, называет какой-то Веткой – девочкой, которая давно умерла. Банки закатывает по десятому кругу. У нее с головой явно беда. Мама не может принять решение, хотя даже я вижу – бабушке надо в больницу, хотя бы узнать, что у нее. А вдруг она забудет газ выключить или еще что-нибудь? Ты поможешь? Пожалуйста. Бабушка ведь не виновата, что мама себе любовника завела. Маме вообще на все наплевать. Пожалуйста, помоги бабушке.

Георгий молчал и опять закашлялся. Это ненормально, что его дочь, которая еще совсем маленькая, беспокоится о бабушке и рассуждает про любовника собственной матери. Юлька изменилась, резко повзрослела, Георгий это слышал, чувствовал. С ней произошло то же, что с ним в детстве, когда он попал в детский дом. Но с Юлькой, с ней почему, за что? Только не с ней! Больше всего на свете он хотел дать своим детям детство. Настоящее, беззаботное. То, которого не было у него. А получилось… Юлька просит о помощи, не надеясь на мать. Ради бабушки. Как до этого просила спасти собаку. Георгий понимал, что для Юльки просьба – последняя соломинка, за которую она хватается. Попросить для нее – все равно что переступить через себя, сломать саму себя через колено. Он не имел права ее подвести.

– Пап, ты меня слышишь? Ты поможешь? – спросила Юлька строго, хотя Георгий чувствовал, как дрожит ее голос, как она едва сдерживается, чтобы говорить спокойно.

– Конечно, помогу, – сказал он.

– Спасибо. Только побыстрее, ладно? – попросила Юлька.

В этом возгласе было столько мольбы, что Георгий опять задохнулся. Слезами, мысленными разговорами с матерью, виной перед детьми. Ему было больно так, как никогда до и после. Его дочь, которая не смогла защитить собаку, отправленную в приют, надеялась помочь бабушке. И понимала, что время имеет значение.

Георгий приехал, договорился с городской больницей, оплатил палату, любые исследования. Отвез туда бывшую тещу. Она его не узнала, но все время благодарила.

– Спасибо вам за заботу, – твердила она и сжимала его ладонь.

– Все будет хорошо, – отвечал он.

– А вы кто? Из пенсионного фонда? Или из администрации? – уточняла бывшая теща. Георгий проклинал себя каждую секунду. Он никогда не обращался к ней по имени-отчеству. Обходился нейтральным: «Будьте добры, не могли бы вы…» Эта женщина всегда оставалась для него матерью Ани, тещей, не заслуживающей даже имени. Она ему нравилась, но он никогда ее не уважал, не считался с ней, не принимал во внимание ее слова. Она была лишь удобным человеком, случайным в его доме, не близким. Домработницей, кухаркой… Разве можно было так относиться к бабушке своих детей? Разве он после этого не чудовище? Георгий копался в памяти, силясь вспомнить, как зовут тещу. Что-то простое, даже устаревшее, такое совсем деревенское. Точно, Зинаида. Отчество он вспомнить не мог, поэтому опять обходился общими обращениями. Ему было стыдно – за себя, за свое поведение, за то, что не проявил уважения к пожилой женщине, которая заботилась о нем, готовила для него, заботилась о дочери, внуках, вела хозяйство, старалась всех накормить и никогда не вмешивалась в их брак. Одно время Георгий винил тещу в том, что она разрешала дочери видеться с любовником, молчала, не пыталась образумить. Но разве она имела на это право? Могла помешать дочери ломать судьбу? Нет.

– Я такие огурчики закрутила, – говорила в больнице бывшая теща, держа Георгия за руку, – вы вернитесь к нам, мою дочь зовут Анечка, она вам даст баночку. Скажите, я попросила. И помидорчиков тоже. Откроете и вспомните меня.

– Хорошо, заеду обязательно, – пообещал Георгий.

– Вы же из пенсионного фонда? Ой, может, не надо мне в больницу? Кто же заплатит-то? – беспокоилась та.

– Уже заплатили, не волнуйтесь, – отвечал бывший зять.

У Аниной матери оказалась опухоль мозга. Неоперабельная. Никто не возьмется, нигде. Прогнозы? Не может быть никаких прогнозов. Никто не скажет, как быстро опухоль будет расти. Но вряд ли это продлится долго.

Они сидели на кухне с Анной. Юлька тоже сидела за столом. Анна пыталась отправить ее в другую комнату или гулять, но Юлька заявила, что хочет знать про бабушку, имеет на это право, и она уже взрослая. Георгий рассказал как есть, не выбирая выражений. Анна застыла и молчала. Юлька очнулась первой.

– Значит, бабушку надо домой вернуть. Лучше пусть дома умрет, чем в больнице. Пусть хоть персики закручивает, если ей от этого легче, – заявила она. Георгий смотрел на свою дочь и восхищался ею.

– Юлька, ты не понимаешь, о чем говоришь. Сюда бабушку нельзя. Мне же скоро рожать. Как ты себе это представляешь? – возмутилась Анна. – Пусть лучше в больнице, под присмотром врачей.

– Тогда я уеду вместе с бабушкой к папе, – объявила Юлька. – Да, пап? Ты же разрешишь? Возьмешь бабушку домой? Она в больнице скорее умрет. Она привыкла на кухне, к хозяйству. Вдруг это ее удержит?

Георгий видел, как Юлька сглатывает слезы, старается не расплакаться.

– Юля, ты еще маленькая, не понимаешь, – начала говорить мать, – папа работает, Антон учится, кто о бабушке будет заботиться? Ей скоро станет хуже…

– Мы все вместе будем. Ты точно не собираешься, – отрезала Юлька.

– Вряд ли папа захочет, чтобы больной человек жил в его квартире, – заметила Анна и тут совершила главный промах.

Георгий был готов заверить дочь, что обеспечит бабушке любой уход, лекарства, что в больнице о ней лучше позаботятся, но тут перестал думать разумно.

– Папа захочет, – с нажимом сказал он, – папа готов забрать бабушку, чтобы она провела свои последние дни в окружении внуков, как бы пафосно это ни звучало. Тебе же будет проще. Займешься спокойно ребенком.

Он не стал добавлять, что хотя бы бабушку ты не сдашь в приют, как сдала собаку, и не убьешь ее, чтобы самой не мучиться. Сдержался, хотя слова вертелись на языке.

– Тогда я пошла собираться. Бабушкины вещи тоже соберу. – Юлька не радовалась. Она подводила итог семейному собранию. Коротко и жестко. Так, как делал ее отец на совещаниях. Тогда, в тот вечер, он понял, насколько дочь похожа на него. Будто клонированная. Его жесты, интонации, даже поза его – Юлька все это время стояла, держась за стул обеими руками. Так же, как он. Не садился, а словно нависал над столом, за которым сидели остальные.

– Антону нужно учиться! – воскликнула Анна.

– Да, он будет учиться, – отрезал Георгий. – За это можешь не волноваться.

Все сборы, отъезд Анна помнила плохо. Будто находилась в дурном сне. Юлька говорила бабушке, куда они поедут, что они будут делать, и та ее слушалась беспрекословно. Если Анна подходила и пыталась накормить мать манной кашей или супом, та капризничала, отодвигала тарелку, говорила, что невкусно. Заходила Юлька и командовала – бабушка должна съесть кашу, и та покорно брала тарелку в руки.

Анна проснулась в полной тишине. Никаких звуков. Она даже сначала не поняла, где находится. Положила руки на живот, чтобы удостовериться – не в больнице, не после наркоза. Ничего не случилось. Живот на месте. Но в доме стояла оглушающая тишина. Анна вспомнила: вчера все уехали – и мать, и дочь, и бывший муж. Оставили ее одну с еще не рожденным ребенком, со сбежавшим от ответственности любовником. Она пошла на кухню – там лежал конверт с запиской: «Это на роды и вещи для ребенка». Ей стало плохо. Георгий и об этом подумал – оставил деньги, написал, на что именно нужно их потратить. Анна не была ему благодарна. Нисколечки. Как всегда, в своем репертуаре – все подсчитано, целевое расходование средств определено.

Она не хотела сказать бывшему мужу «спасибо» за заботу о матери, за то, что забрал Юльку. Лишь злилась на него, потому что он опять управлял ее жизнью. Решил все возникшие проблемы и оставил с нынешними и будущими: Толик, его ребенок, роды. Кто вызовет скорую, если она начнет рожать? Соседи? Точно нет. Все знали, что Толик не хотел этого ребенка, Ленка ходила по деревне с лицом святой мученицы. Анну все считали разлучницей, разрушающей семью. Ну и шалавой, естественно. В спину, конечно, не плевали, но шушукались. И рады ей не были. Особенно после того, как появился Георгий и забрал детей и бывшую тещу. Его все соседки считали святым и не понимали, как дура Анька могла променять такого мужа на дебила Толика, который, конечно, тоже хорош, но что с него взять – всегда гульной был, как любой мужик. Ленка тоже выходила хорошей – терпела, семью сохраняла. Легко ведь, как Анька, хвостом махнуть и все разрушить, а вот попробуй сохрани. Но чего точно не понимали женщины – как Анька могла отдать детей. Так и говорили – именно «отдать». Понятно, что новый родится, а старые, получается, уже не нужны? И сердце не дрогнуло? И ладно бы нуждалась или голодала. Так нет же – живи, шикуй. Ходили слухи, что алименты Георгий платит щедрые. И какого рожна еще не хватало? Толика? Так всем известно, что Анька ему нужна, только чтобы деньги с нее тянуть. Он не скрывал, бахвалился. Мол, бабы ему за секс платят, а не он им. Гордился этим. Дура, одним словом. Жизнь свою просрала, детей просрала. И вот результат – одна, беременная. Лучше бы аборт сделала по-тихому, честное слово. А если считает, что Толик к ней после родов прибежит, так зря надеется. Он и к жене родной не бежал в роддом, в запой уходил на неделю, забывая Ленку встретить. Да и отец он, откровенно говоря, так себе. Не любил даже родных, не то что приблудных. Раздражали его дети. Мог и подзатыльник отвесить, и поджопник дать как нечего делать. А чтоб Ленке помочь – отродясь такого не было. С чего он вдруг станет к Анькиному приплоду иначе относиться? Еще небось и сомневается – от него или не от него? Так, чтобы ответственность снять. Не то что Георгий – вон он как с детьми. Видно, что любит, беспокоится. Тут же прибежал, стоило Юльке позвать на помощь. Любую просьбу выполнял. Еще и денег на чужого ребенка оставил. Откуда все знали? Так соседка тетя Надя во дворе была, когда Георгий увозил детей и тещу.

– Ох, как же Аня тут одна? У нее ж ни копья за душой! Как ребенка-то прокормить? – неискренне запричитала соседка.

– Я ей оставил, потом еще пришлю, – ответил Георгий, и тетя Надя аж присела от зависти и восторга. Бывают же такие мужики. Какой благородный. И тут же разнесла новость по всем соседкам. Те позавидовали и дружно начали Аньку ненавидеть. Если до этого собирались передать вещи кое-какие, оставшиеся от выросших детей, то теперь решили не передавать. Пригодятся тем, кому нужнее. Да и кто поблагодарнее Аньки будет. От нее-то «спасибо» не дождешься.

Обсудив тему детей, соседи перешли к другой – как Анька могла от матери отказаться? Должна ведь была заботиться, выхаживать, а не в больницу сдать и отделаться. А как иначе? Мать ведь родная. Ну и что, что с деменцией? Половина стариков с деменцией. Не помнят, как до туалета дойти. Их, получается, тоже нужно подальше отправить? Пусть чужие люди заботятся, а родная дочь на что? Мать ей все дала, а в ответ что получила? Ну и что, что не узнаёт. Так и мужики с бодуна не то что жену не узнают – себя вспомнить не могут. Амнезия такая, хоть скалкой по голове бей. Ничего не помнят – ни с кем бухали, ни куда деньги дели.

Как Анна отреагировала на новость о болезни матери? Она плохо помнила. Слова будто гулким фоном текли, она не вслушивалась. Поняла только, что ничего сделать нельзя, с каждым днем будет становиться хуже. Наверное, эгоизм свойствен беременным женщинам – они думают сначала о себе, о ребенке в животе, а посторонние беды, пусть даже они приключились с родными людьми, становятся не такими острыми, что ли. Ну случилось и случилось. Аня переживала, кто будет сидеть с ребенком. Она ведь не привыкла. С Антоном и Юлькой всегда были няни. Они следили за временем кормления, купания, они же переглаживали детское белье. Часто они же общались с врачами, делали массажи, зарядку, катали младенцев на большом фитнес-мяче и гуляли с коляской. Аня не привыкла управляться в одиночестве и рассчитывала на мать. И вдруг оказалось, что мама ей не помощница.

Так бывает не только с беременными женщинами: когда одно эмоциональное потрясение накладывается на другое, но первое все равно остается сильнее, второе не имеет такого эффекта, даже если оно с бо́льшим надрывом и градусом трагедии. «Масло масляное» – так можно назвать этот эффект. Вы ели на завтрак кашу с настоящим деревенским сливочным маслом, вкусным. И каша вкусная. И вдруг – потрясение. На следующий день вы, допустим, едите ту же кашу, но уже с маргарином – и снова потрясение. Вкус маргарина перебивает все, каша отвратительная. Но вы его просто не заметите. Съедите, будто это сливочное масло. Аналогия грубая, но верная. Так произошло и с Анной. Когда она узнала, что Толик сбежал, бросил ее, она испытала такую боль, которую даже не могла ни с чем сравнить. Ей было настолько плохо, что она не замечала ни Юльку, ни Георгия, ни проблемы со здоровьем матери. Ее диагноз наложился на первое потрясение и не имел такого ужасающего эффекта, хотя должен был. Но мамина опухоль стала для нее тем самым маргарином, который она не заметила, не ощутила. Приняла к сведению, только и всего. Да, возможно, это неправильно, но так устроена психика. Аня, погрузившаяся в эмоции по поводу Толика, в любовь к будущему ребенку, зачатому от любимого мужчины, забыла обо всем остальном. Для нее на всем свете остались только Толик и ребенок, которого она носила и собиралась родить. Ребенок, которого она любила все девять месяцев, которого хотела отчаянно, до истерики, ради которого еще жила, иначе давно бы наложила на себя руки. Да, соседки были правы во всем, кроме одного. Она любила. И любила Толика, а не Георгия – пусть и самого распрекрасного мужчину на земле. Ей был нужен Толик. Она хотела видеть в своем ребенке его черты, а не черты Георгия. Иметь частичку любовника рядом с собой, а не копию бывшего мужа, которой становилась Юлька. Да, Антон был больше похож на нее, но Анна и в сыне перестала видеть себя, свои черты, только Георгия.

Была ли она эгоисткой – безусловно. Плохой матерью – скорее да, чем нет. Но она прекрасно помнила момент, когда перестала испытывать к Георгию хоть какие-то чувства, включая благодарность и уважение. И не винила себя за это. Только никому, включая мать, не могла об этом рассказать. Это было даже не интимное, не частное, а что-то глубокое, внутреннее, в чем нельзя никому признаться. Не пикантные подробности личной жизни, не какие-то секреты – совсем другое.

Когда Георгий понял, что его сын Антон растет не таким, как ему хотелось, он во всем обвинил Аню. Она виновата в том, что сын слабый, плаксивый, нуждается в особом питании и уходе. Что родился не крепышом-богатырем, а худющим младенцем, который первые дни своей жизни провел под капельницей в реанимации для новорожденных с воткнутой в голову иголкой. Потом – особое питание, жесткий режим дня, развивающие занятия. Антон считался беспокойным ребенком – то не спал, то плакал, то не ел. Ему все время требовались лекарства – разбудить аппетит, уснуть, улучшить пищеварение, сон и так далее. Даже положительные эмоции – поход в зоопарк, первая попытка покататься на велосипеде – сказывались на нем плохо. Он писался по ночам до восьми лет, несмотря на все усилия врачей. Таблетки, физиотерапия. Анна прекрасно помнила, как врач сказала ей: «Он дельфин, относитесь к нему как дельфину. Очень умный, просто другой. Не такой, как мы». Она не поняла, что врач имела в виду. И зря. Антон действительно рос другим – лучше, чем его родители. У него обнаружилась фотографическая память, его завораживали цифры, он рано начал читать, а считать – еще раньше. В том, что Антон вырос таким умным, мудрым, трепетным, целеустремленным, успешным, не было Аниной заслуги. Скорее врачей, нанятых Георгием, и нянь, педагогов, логопедов, дефектологов и других специалистов, которых тоже нанял он.

Когда стало понятно, что у Антона проблемы, Георгий сказал фразу, которую Аня не могла ему простить:

– Это ты виновата, что он такой. Твоя генетика.

Аня зачем-то рассказала Георгию, что в их роду были случаи шизофрении – кажется, болел сын маминого двоюродного брата, или троюродного и не брата – точно она не знала. И самоубийства случались – мамин дядя повесился. Но исключительно от водки, это точно, а не от какого-то заболевания.

Анна тогда приняла вину. Корила себя все время. Да, ее генетика, ее наследственность. Наверное, вообще не стоило рожать детей. Но только сейчас, нося ребенка от Толика, она подумала, почему тогда не спросила у Георгия про его генетику? Много ли он знал о своих дядях, тетях, если те имелись? О бабушках, дедушках? Ничего ведь не знал. Никакого семейного анамнеза, как говорят врачи. Может, в его роду были психические заболевания? А может, и в его семье случались суициды и приступы необъяснимого психоза. Почему она не задала эти вопросы, разрешив Георгию думать, что все из-за нее? Почему вообще нужно искать виноватого, как того хотел Георгий? Ему требовалось переложить на кого-то ответственность. А на кого еще, если не на жену? Анна прекрасно помнила, как Георгий упрекал ее, когда она, беременная, поехала на дачу к подруге. Дорога была тяжелой, с пробками, после чего пришлось лечь на сохранение. Анна кивала, соглашаясь. Да, вела себя неразумно, не думала о ребенке. Но зачем вообще мериться виной – кто больше, кто меньше? Разве так должны вести себя супруги? Или каждый человек живет с чувством вины, часть которой так отчаянно хочется переложить на другого?

Георгий винил себя в смерти матери. Он должен был ее защитить. Как? Не важно. Он сын. Все детство не мог себя простить. Если бы он задержал маму в тот день, если бы не отпустил… Этих «если» накопилось бесчисленное множество, и Георгий не мог найти ответы. Он, уже взрослый и состоятельный мужчина, ходил в церковь, ездил в буддистский храм, устраивал индивидуальные туры по тайге и общение с шаманами. Нигде не нашел успокоения. Легче ему не становилось. Ни священники, ни ламы, ни шаманы не давали ответа на главный вопрос – почему это произошло? Именно с ним. С его семьей.

Он отправлялся в командировку. В тот день все пошло вопреки планам – вдруг сломалась машина, водитель сам чуть не плакал, разводил руками. Накануне все проверил. Рабочая встреча, важная, из разряда неотменяемых. Георгий поехал на вокзал. Он и раньше так делал, все подчиненные об этом знали и уважали за это – начальник и на метро мог спокойно доехать, и на электричке загородной прокатиться, хотя ничего не стоит вызвать такси. Секретарша опять умоляла его вызвать такси, говорила, что перенесет встречу, но Георгий ответил, что поедет. Нормально. Все детство прокатался в плацкартных вагонах, причем зайцем. Или на третьей багажной полке. Да и в институт часто добирался зайцем, потому что не хватало денег на билет. Электрички, любые, он знал от первого до последнего вагона. Новомодные «Ласточки» ему очень нравились – сервис, туалет, двери. Красота. Кресла удобные, зарядка для телефона – все удовольствия. Но в тот день билетов в бизнес-класс не осталось. Только в эконом. И не на удобную «Ласточку», а на чудом оставшуюся старую пригородную электричку, ту самую, запах которой он помнил с детства.

Те пригородные поезда пахли пирожками, соленьями, сервелатом и водкой. Или дешевым вином. А еще тяжелым мужским потом и такими же тяжелыми женскими духами. Запахи смешивались – давно немытые тело и волосы, усталость, груз обязанностей, пропахший всем, чем только можно, чемодан, сумка, большая, удобная и потому несколько раз зашитая на ручках. Эти электрички пахли особенно – смесью надежды и отчаяния. Жесткие ободранные сиденья, заставляющие сидеть ровно и не разваливаться. Вечная, несмываемая грязь на полу. Невозможность читать или писать, потому что вагон качает. Разве что делать вид, чтобы избавиться от назойливых разговорчивых соседей. Иногда смотреть в окно, разглядывая монотонный, незапоминающийся пейзаж. Насладиться видом не получится. Сосед, пьяный, уснет, завалится. Или бабулька уронит сумку, начнет собирать содержимое. Подремать тоже не выйдет – сумку лучше держать на коленях и покрепче, иначе вытащат кошелек, и не заметишь. Остается только сидеть, сжимая сумку, постепенно смиряясь с запахами, елозить на жестком сиденье. Эта электричка обещала будущее, в которое везла, и прошлое, в которое она же и возвращала. И так – каждый день. Маршрут вроде бы имел конечную цель, остановку, на самом же деле все двигались по кругу, без всякой надежды выскочить на полустанке, случайной остановке.

Георгий купил билет в обычный вагон, отключив рыдающую секретаршу, которая морально готовилась к увольнению за профнепригодность. Стоял на перроне и думал, сколько должно пройти времени, чтобы забыть эти электрички, в которых провел бо́льшую часть своей жизни. Сейчас он успешный, хорошо зарабатывающий мужчина, а жизнь снова отправила его на вокзал. Да, уже изменившийся, современный. Но эта электричка каким-то чудом осталась, вынырнула из его молодости, и он опять стоит, ждет, считает время – приедет вовремя или опоздает? Новые поезда двигались по расписанию, ни минуты задержки, но старой электричке расписания были не указ. Она и прибывала на отдельную платформу – самую дальнюю, еще не отремонтированную. Но на той платформе можно было курить. Георгий сначала не понял, в чем отличие платформы от остальных, и только потом заметил – все курят не стесняясь. Затягиваются спокойно, не опасаясь, что одернут, запретят. Здесь остались старые громоздкие, поставленные на вечность, урны, усыпанные бычками. Здесь было спокойнее, что ли, не так суетливо, не так нервно. Никто никуда не бежал. Ждали со смирением, покорностью. Приедет, когда приедет. Зачем нервничать? Если опаздываешь, слишком деловой, каждая минута имеет значение, то тебе не сюда, на другой путь, в другой поезд. Там все спешат, нервничают, знают, где нужно встать, чтобы оказаться напротив входа в вагон. До сантиметра все рассчитано. Там не пахнет простой едой – в бизнес-классе раскладывают на столах салфетки и приборы. Еду подают, как в ресторане, по меню. Здесь же про другое. Доехать – и на том спасибо. Но можно курить в тамбуре. То есть нельзя, конечно, но все курят. Даже те, кто давно бросил. Вдруг невыносимо хочется затянуться, а потом выбросить бычок в привинченную к стене пепельницу – железную, надежную, кажется, бездонную.

Поезд все не прибывал. Георгий стоял на перроне и вглядывался: едет – не едет. Рядом курил мужик – одну за одной.

– Всегда опаздывает, – сообщил он. – Хочешь? – предложил сигарету.

– Спасибо, – поблагодарил Георгий. Он не курил со студенческих лет, но именно сейчас этого захотелось отчаянно. Сигарета была такой же ужасной, как в молодости, но он затянулся с удовольствием и кивнул в знак благодарности. Мужик улыбнулся: мол, понимаю.

Курили молча. Рядом металась женщина с сумками:

– Когда приедет? Почему задерживается? Может, случилось что? Сегодня уедем? – спрашивала она у всех сразу и у самой себя. – У меня ж мясо, парное, купила на рынке. Как бы не спрело. Если спреет, только на варку, – причитала она. – Еще бы масло довезти. Потекет ведь. Оно ж домашнее. Внучка́ обещали привезти, два месяца не видела, поехала скупиться, и вот чего. Мясо спреет, масло потекет. Как же я внучку-то котлетки накручу? Приедет-то поезд, а? Довезу?

– Довезете, не волнуйтесь, – буркнул мужик.

– Да? – сначала испугалась неожиданному собеседнику, а потом обрадовалась женщина. – Довезу?

– Точно вам говорю, – пообещал мужик. – Каждый день ездю тут, все довозят. Вы ж тут на местном рынке скупались? Так и ничего вашему мясу не станется. Масло не потекет, подтает только маленько. Но вы его дома сразу в морозилку киньте – и все.

– Да, в морозилку, – повторила женщина и успокоилась, расслабилась. Ей нужно было услышать от кого-то, что все будет хорошо. Мужчина подмигнул Георгию: мол, бабы, что с них взять. Кипешат на ровном месте. Разводят истерику почем зря. Надо бы помочь, успокоить.

– Довезете, конечно, – подыграл мужику Георгий. – Сейчас уже приедет, объявляли.

– Да? А я не услышала! Как же так? Но если объявляли, тогда да, приедет, – тут же поверила женщина. А как не поверишь, если мясо для внучка довезти надо во что бы то ни стало. Это ж важнее всего на свете. – Ох, мальчики. Пирожков хотите? Напекла с утра, с капусткой и яйцом, а невестка сказала, что такие не любит. Вот назад везу. Не выбрасывать ведь. Как выбросить? И отдать некому. Я говорила невестке – угости соседку, но у них так не принято. А почему не принято? Что такого? Почему не любит-то? Ну, сказала бы, с чем любит – с яблоком или мясом, – я б спекла. Мне ж не сложно. Или бы из вежливости откусила. Они ж вкусные. Так сразу – не люблю, и все. Я ж думала сыну да внучку́ оставить, сын-то мои пирожки очень любит, но я ж не буду между ним и невесткой встревать. Из-за пирожков-то… Скажет, мать совсем уже. Я ж как лучше хотела. А ей все не так. Невестка у меня с тестом не умеет, да и с готовкой не очень. Так я молчу, не вмешиваюсь, не советую, – опять запричитала женщина, вспомнив обиду на невестку.

– Давайте ваши пирожки, – согласился мужик.

– Так остыли ж уже! Ничего? Вот еще с картошечкой! А невестка могла бы взять, да ведь? Ну, приятное мне сделать. Сын мой любит с капусткой, а невестка говорит, не ест он такие. А что я могу? Ради внучка стараюсь. Пусть со мной хоть неделю побудет, поживет, на домашнем. Вроде невестка согласилась внучка отправить. Я варенье клубничное закатала, малиновое тоже. Не выбросит ведь невестка, если передам с внучком назад? Варенье-то? Или выбросит? Жалко. Ягодки там одна к одной. Отбирала, – продолжала рассказывать женщина, вытаскивая из сумки пирожки размером с ладонь. Даже по виду – вкуснейшие. Румяные. Не жареные, а печеные, как любил Георгий.

– Вкусно, – сказал мужик, откусывая от пирожка. – Мои любимые.

– Очень вкусно, – подтвердил Георгий, отбросив сигарету и откусывая выданный пирожок. Вкусно было не то слово как.

– На здоровье, – радовалась женщина, довольная, что ее пирожки пришлись по вкусу. – На здоровье. Почему не едет-то поезд? Почему задержался?

– Может, чтобы мы пирожки успели съесть, а? – хохотнул мужчина. – Я вот с утра ничего не жрал. А тут вы объявились – с пирожками. К жизни, считай, меня вернули. А приди поезд вовремя, так ни вас, ни пирожков бы не случилось. Стоял бы в тамбуре, курил натощак и слушал, как желудок рулады выводит. Или вот он, – мужик показал на Георгия. – Вот как он тут оказался? Не нашего поля ягода. А смотрите, стоит ест, аж слюной захлебывается. Видать, ему ваши пирожки тоже для чего-то сдались. Может, поэтому и задержался состав? Как думаете?

– Ой, так возьмите еще, – разволновалась женщина, – как с утра-то впроголодь? Мужикам нельзя так. Питаться надо. Вот, у меня еще огурчики малосольные. Берите, берите, не стесняйтесь. Тоже везла сыну. Так в сумке и пролежали. Даже предлагать не стала. Обидно ведь, когда не хотят. А я старалась.

– Ох, огурчики – с ума сойти. Сто лет таких не ел. Да, считай, никогда не ел! – радостно восклицал мужик. – Лучшие огурчики в моей жизни. Мать, может, ты меня усыновишь, а? Я один, никакой жены. Невестки не будет, – хохотал он. – Обещаю, все съем, что ни дашь. Это ж вкуснота-то какая!

– Спасибо, – женщина зарделась, довольная похвалой, – так хорошо, не люблю, когда продукты пропадают. Я ж с пяти утра у плиты, чтоб свеженькое.

– Очень вкусно, правда, – кивал Георгий, откусывая хрумкий огурчик. Он, пожалуй, тоже никогда таких не ел. – Может, меня тоже усыновите? Или скажите, куда ехать за вашими пирожками да огурчиками. Если невестка в следующий раз откажется, мы все доедим.

– Точно, вы когда в следующий раз к сыну поедете? Так мы вас будем ждать на вокзале, – продолжал хохотать мужик.

– Хорошо, хорошо, – улыбалась женщина. – Так поезд-то когда? Приедет?

– А куда ж он денется? Сейчас мы огурчики доедим, и приедет, – ответил мужик. – Никогда ж не знаешь, когда судьба вмешается. У меня вон живот так крутил, думал, сдохну, а поесть некогда. Вокзальное не могу, язва у меня. Как поем, так все – считай, три дня загибаюсь. Этот вот, – мужик показал на Георгия, – тоже счастлив, будто в ресторан сходил.

– Да, машина сломалась, а билетов в бизнес не было, – объяснил Георгий, доедая пирожок. – Тоже с утра ничего не ел, только кофе.

– Вот, я об этом и говорю. Ты, мать, считай, двух человек сегодня спасла своими пирожками. Значит, так нужно было. Смотри сама – невестка твои пирожки не взяла, огурцы ты сама ей не дала. Поезд задержался. И для чего? Чтобы мы могли поесть! Значит, так и должно было быть! Верю я в судьбу, иначе никак не объяснишь.

– То есть просто ради еды? – уточнил не без интереса Георгий. – Не ради чего-то большего?

– Откуда ж я знаю, я ж не судьба, – пожал плечами мужик. – Может, не надо было в то место, куда ты ехал, попадать. Глядишь, тебя судьба отвела от неприятностей каких-то. Кто знает? Приехал бы, как собирался, так кто знает, что приключилось бы.

– Да, может, и так, – согласился Георгий, поражаясь настолько прагматичной и в то же время мудрой интерпретации банальной задержки поезда. Георгий вдруг успокоился и расслабился, будто женщина подмешала в пирожки седативное средство, а мужик открыл ему третий глаз или поведал вселенскую истину. Георгий давно не чувствовал такого внутреннего спокойствия. Будет как будет. Опоздает на встречу, значит, так тому и быть. Возможно, все объяснялось сытостью – организм перестроился на переработку еды. Нервные рецепторы временно уснули. Спать хотелось нестерпимо.

– О, едет, – воскликнул мужик, чем вывел Георгия из состояния ступора.

Следующие два часа Георгий проспал глубоким сном, как в студенческие годы.

Рабочая встреча прошла на удивление хорошо. Георгий был непривычно и неожиданно для самого себя мягок и расслаблен. Может, в тот день действительно все судьба подстроила? Не для дела, а чтобы он смог поесть нормальной домашней еды, вспомнить годы молодости, выспаться, наконец. Он не вышел из зоны комфорта – это выражение любили использовать разнообразные коучи, психологи и прочие шарлатаны от науки, которых все время навязывали Георгию для сплочения коллектива или поиска новых задач и целей, а, наоборот, вернулся в нее. Да, он быстро привык ездить с шофером на хорошей машине с комфортной температурой в салоне, работать, сидя на заднем сиденье, иметь под рукой воду, салфетки. Но он ни разу не уснул в машине, ни разу не наелся обедом из ресторана, который лежал рядом на сиденье в пакете – секретарша позаботилась. Ни разу ему не хотелось поговорить по душам с водителем и уж тем более покурить с ним. Он всегда приезжал на встречу уставшим, вымотанным, а сейчас, выспавшись в электричке, готов был свернуть горы.

Тогда Георгий подумал, что, возможно, судьба специально свела его с Анной. Чтобы у них родились такие прекрасные дети. И ради них все это. А не ради Георгия и Анны. Может, его предназначение в том, чтобы стать хорошим отцом, а не хорошим мужем? Если так, то судьба опять угадала – он хотел этого больше всего на свете, только не знал, как это сделать. Не было опыта. Он не жил в счастливой семье, не помнил, как отец вел себя с матерью. Георгий оказался этого лишен. Значило ли это, что судьба или кто там отвечает за людей, давали ему шанс – построить собственную семью? Пусть такую, странную, но все же?

К ужасу секретарши, Георгий несколько раз отказывался от машины и ехал на вокзал, где брал билет на ту самую обычную электричку. Но ни мужика, ни женщины он больше не встретил, хотя мечтал, как они столкнутся возле урны. Он не мог выбросить тот день из головы и клял себя, что не узнал адрес женщины – за огурцами и пирожками готов был вернуться и купить все.

Никому и никогда он не признался бы, что понимал Анну. Пусть не до конца, но все же. Ее болезненную зависимость от первой любви, этого Толика, пусть искусственно подогреваемой их связи, эмоциональных качелей. Ведь пережил почти то же самое. В детском доме он влюбился в Эмму. Ему семнадцать, ей – шестнадцать. Георгий буквально сходил с ума. Та первая, самая сильная любовь. Эмма не была какой-то удивительной красавицей, но у нее оказалось другое качество – она умела быть мягкой, нежной, кроткой, а уже через час или на следующий день становилась холодной, жесткой и расчетливой. Почему Георгий обратил на нее внимание? Да все обращали. Эмма – харизматичная, уверенная в себе, прекрасная рассказчица, яркая, необычная. Казалось, она живет не в детском доме, а в другом мире. Будто ее занесло к ним из другой вселенной, она свалилась с другой планеты. И это завораживало.

– Чувствуешь? В комнате пахнет лавандой, да? – Эмма схватила его за руку, чего он не ожидал. Зашел в ее комнату спросить, не согласится ли она с ним вечером погулять во дворе.

Лаванду очень любила мама. Георгий это помнил. Засушенная веточка всегда стояла в маленькой вазе на ее тумбочке. Георгий огляделся, втянул носом воздух – пахло как всегда: хлоркой, сортиром, грязными тряпками из кухни, давно не стиранным постельным бельем. Всем чем угодно, только не лавандой.

– Неужели не чувствуешь? – удивилась Эмма, и Георгию пришлось кивнуть. Он не хотел ее разочаровывать.

Его завораживала ее уверенность в себе, в собственном будущем. Он не знал, что с ним станет завтра, а после выхода из детского дома – тем более. Она же была уверена – все будет отлично, ее ждет прекрасная жизнь и счастье. Осталось потерпеть всего два года, и она станет свободной, самостоятельной.

– И что ты будешь делать? – спросил Георгий.

– Не знаю, – рассмеялась Эмма, – что захочу, то и буду. Смогу уехать, куда захочу!

– И куда ты хочешь?

– Куда угодно! Поедем вместе!

У Георгия начинала кружиться голова. Если Эмма предлагала вместе уехать, значит, вместе жить, так? Он терялся, не зная, когда она будет с ним нежной, когда грустной, когда злой. Ее настроение менялось чаще погоды. Георгия это отталкивало, пугало и привлекало одновременно. И оттого ценны были мгновения, когда Эмма подбегала к нему в каком-то эмоциональном порыве, бросалась на шею, целовала. А иногда могла пройти мимо, не заметив, что для Георгия становилось трагедией. Он судорожно припоминал, что такого сказал в прошлый раз, чем мог обидеть или разочаровать. Но оказывалось все просто – Эмма о нем просто не думала.

– Почему ты прошла мимо? – как-то от обиды накинулся на нее Георгий.

– Когда? – удивилась Эмма.

– Утром!

– Прости, я не думала о тебе утром, – ответила Эмма так, будто это все объясняло.

– А сейчас, в обед, думала? – Георгий не понимал, что происходит, и оттого злился.

– Да, думала, – улыбнулась Эмма так, что Георгий рассердился на себя за вспышку гнева. – Я о тебе часто думаю. – Эмма обняла его и прижалась. Он задохнулся от счастья и той самой нежности, которой ему всегда не хватало. Тактильной. Не на словах, а в прикосновениях. Эмма была тактильной во всем, и это его завораживало. Она непременно трогала за руку собеседника, клала руку на плечо, обнимала. Без всякого подтекста или намека. Для детдомовских непривычно, ненормально, странно. Поэтому и Эмма считалась странной. К ней стремились, а с другой стороны, старались держаться подальше, чтобы не заразиться безумием – страстью к прикосновениям, всегда дружеским поцелуям, нежностям. Все это, возможно, нормально для обычной жизни, но не для детдомовской. Здесь нельзя никого целовать и обнимать. Потому что никому нельзя доверять. Тот, кто обнимает, первым и предаст. Семейная пара, пообещавшая усыновить, больше не появится. Те, кто уже готов был взять под опеку, откажется в последний момент под благовидным предлогом. Поцелуи – это близость. Поэтому Георгий не мог целоваться в губы. Только с Эммой. Больше ни с кем, даже с Аней. Она это приняла и терпела. Он счел, что все нормально.

Когда Георгий подходил к Эмме в коридоре, она уводила его на улицу, причем всегда разными способами – через черный ход, что было запрещено, вылезая через окно в комнате, что тоже категорически запрещалось.

– Они следят, – твердила Эмма, – не хочу, чтобы про нас знали.

Георгий кивал. За ними действительно все время следили – воспитатели, охранник, врачи. Так что он ценил уединение, пусть и относительное. Хотя бы никто не подслушает, о чем они говорят.

Иногда Эмма становилась замкнутой, апатичной, ее невозможно было растолкать, вернуть к жизни. Она хотела лишь лежать, ни о чем не думать, ничего не делать. А уже через пару дней вела себя как неуправляемый гиперактивный ребенок – бегала, смеялась, лезла на глазах у всех целоваться с Георгием, срывала уроки. Однажды пришла ночью и залезла к Георгию в кровать. Прижалась.

– Я не могу, – выдавил из себя он, хотя знал, что некоторые парни «ходят» к четырнадцатилетним девочкам. Те не были против. Конфеты, шоколадка, печенье. Воспитателям было наплевать, что происходит в палатах по ночам, пока не появлялись «явные проблемы». Под этим подразумевалась беременность. Девочку отправляли на аборт, чистку, как говорили воспитатели, и все опять жили по-старому. Вычищали, выскребали так, что шансов иметь детей не оставалось. Всех все устраивало. Георгий так не хотел, не мог, хотя Эмма прижималась к нему и действовала очень уверенно. Никакого смущения, неловкости, незнания. Это его коробило, оскорбляло. У него еще не было отношений с девушками, никаких. Только разговоры и прогулки с Эммой. Среди ровесников он считался странным, раз не пользуется случаем, но верил, что Эмма такая же, как он. Что ей так же противны отношения, похожие на собачьи свадьбы, случки. Получилось, он ошибался?

Эмма наконец, ничего не добившись, убежала. Георгий пылал от стыда, досады, ужаса, разочарования. Сердце колотилось. На следующий день она делала вид, будто ничего не произошло, а ночью Георгий услышал, как Эмма забирается под одеяло к его однокласснику. Лежал и слушал, как скрипит соседняя койка. Ему было не больно, скорее страшно. Тогда он понял, что женщинам нельзя доверять – сегодня они такие, завтра – другие. Могут в любой момент предать. Эмма, не таясь, не скрываясь, не чувствуя ни малейшей вины перед Георгием, стала встречаться с тем самым одноклассником – Ленькой. Георгий считал его тупым, пошлым и ссыклом. Ленька вечно рассказывал скабрезные анекдоты, хвастался, что может достать любое пойло и сигареты. Подворовывал, но так, помалу, чтобы не спалиться, хотя все знали, что это он. Строил из себя крутого бандита, матерого уголовника. На самом деле был стукачом – всегда всех сдавал воспитателям. За стукачество Ленька получал привилегии – выходить в тихий час за территорию, гулять по корпусу после отбоя, воровать еду у младших. Он был трусом – пресмыкался перед старшими, заискивал. Если ему угрожали, тут же сдавался и начинал лебезить. Георгий считал Леньку идиотом, у которого в мозгу имелись всего две извилины – одна отвечала за жратву и бухло, другая – за потрахаться.

Георгий, увидев Эмму с Ленькой, почувствовал себя грязным, будто обеими ногами наступил в говно. Его Эмма встречалась с Ленькой. Как после этого к ней подходить? Ведь с Ленькой даже дружить считалось западло. Да, Георгий одергивал себя – они не на зоне, где существует жесткое разделение на тех, с кем можно общаться, разговаривать, а к кому не следует даже приближаться. Но они жили в детском доме, не на зоне. Георгий лишь хотел защитить Эмму, которую продолжал любить, от Леньки.

От переживаний Георгий попал в лазарет. За неделю похудел на пять килограммов, кровь шла носом каждый день. И в лазарете он случайно подслушал разговор врача и главной воспитательницы. Речь шла об Эмме.

– А что вы хотите? Опасный возраст. Асоциальное поведение, гиперсексуальность, дезорганизация действий. Но наступают и периоды ремиссии. Симптоматика может нарастать быстро, а может приступообразно. Никто не знает, как поведет себя болезнь, – говорил врач.

– Так что делать? – спросила воспитательница.

– Лечения нет. Стационар, специнтернат, изоляция. Можно лишь пытаться, так сказать, сдерживать, не провоцировать. В противном случае возможен и суицид.

– Только этого нам не хватало, – отмахнулась воспитательница.

– Да, не хотелось бы. Но вы и меня поймите. Что я могу своими средствами, которых нет? Я не смогу удержать ее в стабильном состоянии. Валерьянкой не спасу, уж извините, а другие препараты… сами знаете… Отправляйте в интернат, – пожал плечами врач.

– Ей будут делать уколы, как делают психам, и превратят в овощ? – спросила воспитательница.

– Ну зачем сразу в овощ? И смотря какие уколы, точнее препараты. Что у нас есть, извините, тем и лечим. Знаете, как говорит наша уборщица Клавдия Ивановна? Если у меня есть только хлорка и дустовое мыло, тогда я все отмою хлоркой и мылом. Вот так и мы, врачи, вынуждены действовать. Если у нас есть только один препарат, им и лечим, а за остальными обращайтесь в другие лечебные учреждения. Шизофрения – сложная болезнь, зависящая от многих факторов. Важно учитывать наследственность, полученные в детстве психологические травмы, особенности развития, осложнения при родах, в конце концов. Важно абсолютно все. И лишь получив более или менее полную картину развития ребенка, собрав относительно честный семейный анамнез – потому что правды вы не услышите никогда, – можно пытаться подобрать медикаментозное сопровождение, корректировать дозы. С нашей Эммой никто не станет возиться. Многие дети из благополучных семей вполне сносно живут с тяжелыми диагнозами, даже женятся, выходят замуж, рожают. Верный подбор препаратов и дозировка – залог успеха не лечения, а поддержания нормальной социальной жизни пациента. А у нас какие возможности? Никаких, уж извините.

– То есть нужно переводить? – уточнила воспитательница.

Врач пожал плечами. Мол, я только дал рекомендации, решать не мне.

Георгий не знал, сказать ли Эмме о том, что ее ждет, или нет. Искал момент, чтобы поговорить, но она как приклеилась к Леньке. Везде за ним ходила. Подойти к ней и оторвать от Леньки он так и не решился, чего не мог себе простить. Эмму забрали без всякого предупреждения. Она кричала, брыкалась, плакала. Все стояли и смотрели, как ее запихивают в машину и увозят. Никто не знал почему, за что? Все молчали от страха – вдруг с ними поступят так же? Ленька даже не вышел во двор, хотя Эмма кричала, что хочет попрощаться с друзьями. Он как был ссыклом, так и остался.

Георгий не понимал, почему Эмма не сказала ему о своей болезни. Ведь наверняка знала. Не мог объяснить, почему она бросила его и связалась с Ленькой. Хотела его, Георгия, уберечь, зная, что больна? Наверняка. Георгий в это поверил, как в то хорошее, во что хочется верить. Как-то он спросил у воспитательницы про Эмму.

– Потом, не сейчас, почему ты спрашиваешь? – удивилась и немного испугалась она и убежала якобы по срочным делам.

Георгий еле заставил себя подойти к Леньке.

– Чего тебе? – удивился тот.

– Ты можешь узнать, что с Эммой? – спросил Георгий.

– А чё с ней? – не понял Ленька.

– Узнай. Я заплачу сколько скажешь.

– Можно подумать, у тебя есть, – хмыкнул презрительно Ленька.

– Я знаю, где достать. Сколько Эмма для тебя стоит? Пачка сигарет? Кулек семечек? Трешка? Просто скажи.

– Отвали! – Ленька грубо оттолкнул Георгия.

Через несколько дней Ленька подошел к нему в очереди в столовой. Будто хотел первым схватить поднос.

– Эмка всё, – сказал он. – Еще в больничке удавилась. До психушки не доехала.

Георгий замер. Он не понимал, как это «все». В каком смысле удавилась? Он смотрел, как Ленька как ни в чем не бывало набирает на поднос тарелки, ставит стакан с компотом. Для него ничего не изменилось. Тогда почему Георгий стоял, не в состоянии пошевелиться, его отпихивали от стойки, он всем мешал. Как это – Эмма всё? Так не может быть. Она не была больной, просто странной. Почему повесилась? Удавилась – ведь значит повесилась? Нет, это неправда. Эмма никогда бы так не сделала. Она хотела жить. У нее были мечты, планы. Она видела свое будущее! А если человек видит будущее, то не станет себя его лишать. Неужели ей что-то вкололи, отчего она умерла? Как многие из их детдома, отправленные в больницы, специнтернаты, но так и не вернувшиеся оттуда. Никто никогда не возвращался.

Тогда Георгий понял, что не даст себя куда-то увезти. Не повторит судьбу Эммы, не только ради себя, но и в память о ней. Он вырвется из этого ада, избавит себя от общения с Ленькой, который вдруг решил с ним дружить.

– Сколько я тебе должен? – спросил Георгий, когда Ленька сам к нему подошел и предложил сигарету.

– Чего? За что?

– За Эмму. Информацию.

– Отвали, придурок. – Ленька его толкнул, но не сильно. Не со злобой, а вроде как с болью. Будто хотел дать понять, что сам переживает.

Как ни странно, именно тупой Ленька заставил Георгия поверить в людей. То, что тот не стал требовать плату за информацию, говорило о том, что в каждом человеке есть некая грань, которую он не перейдет. Ленька не смог взять дань с Георгия, выяснив, что случилось с Эммой. Да, если бы не просьба Георгия, сам бы Ленька даже спрашивать не стал. Ему было наплевать. Но он не смог перейти черту, за которой начинается дно. Значит, все еще оставался человеком.

Антон приехал из летней олимпиадной школы. Шел с автобусной остановки и увидел в «витрине» кафе Настю. Не удержался, зашел. Настя кинулась к нему, обняла.

– Как ты? – спросил Антон. Он был очень рад ее видеть.

– Хорошо, – улыбнулась Настя, – ездила на пленэры в Калининград. От художки. Мне очень понравилось. – Она действительно выглядела отдохнувшей и довольной.

– Отлично, очень рад за тебя, – сказал Антон. – А я вот из олимпиадной школы. В Казани был. Очень красивый город. Тебе бы там понравилось рисовать.

– Да, наверное, – кивнула Настя.

– Какие еще новости?

– Милан переехал в другой город. Помнишь, его родители решали… вот и решили, – рассказала Настя.

– Ты расстроена?

– Нет, конечно, нет. Главное, что они вместе. В смысле семьей.

– Да, это главное, – согласился Антон. Он заметил, что Настя отвлекается на телефон, кому-то пишет и улыбается тому, с кем переписывается.

– А у тебя как? Как Юлька? – спросила она.

Он кивнул, мол, в порядке. Настя не стала уточнять. Они обнялись и договорились встретиться как-нибудь, попить кофе.

Антон сидел и уже минут сорок смотрел в окно. С утра лил дождь. Как утверждали синоптики, сильнейший ливень за последние то ли пятьдесят, то ли сто лет. Впрочем, у них что ни ливень или снегопад, так обязательно уникальное природное явление. Редкие прохожие с некоторым изумлением смотрели на зонты, которые стали бессмысленным аксессуаром. От дождя не защищали совсем. Еще и выворачивались от ветра наизнанку, таща за собой хозяина. Антон смотрел, как потоки воды с крыши не попадали в воронки водостока и хлестали мимо. Зачем тогда эти воронки, кто их придумал? Почему они такие узкие, сделали бы пошире. Но зрелище затягивало. Он готов был сидеть так сколько угодно, если бы не пришедшее в мессенджер сообщение от Юльки. Точнее, фотография задачи. Что означало – не могу решить, помоги. Антон улыбнулся. В последнее время сестра обращалась к нему за помощью лишь в сложных случаях, когда задачи действительно оказывались непростыми.

– Я дома! – объявил о своем приходе отец.

– Как бабушка? – спросил Антон. Ее пришлось поместить в частный пансионат-лечебницу, где присматривали за пожилыми пациентами, страдающими деменцией. Георгий каждую неделю ездил навещать бывшую тещу.

– Ничего. Погуляли немного, – ответил отец.

– Она тебя не узнала?

– Нет. Маму видел?

Антон показал за окно – ливень, кто выйдет из дома в такую погоду?

– Вчера гуляли в парке. Юлька жалуется, что Молли за белками гоняется. Мама вроде нормально. Говорит, Нюся ест, спит и какает. По часам. Никаких проблем. Юлька ждет, когда сестра подрастет, чтобы с ней можно было играть. Сейчас мне написала, помогу решить ей задачку. Опять геометрия. Она ее терпеть не может, – рассказал Антон.

– Это хорошо, правда?

– Плохо, геометрия нужна. Она в физмат-классе учится, – ответил Антон, не понимая, чему отец так радуется и улыбается.

– Да, конечно, – ответил отец.

Антон смотрел, как вода хлестала мимо воронок водостока, и тоже вдруг улыбнулся. Хорошо, что Молли гоняется за белками, Юлька страдает от геометрии, а новорожденная сестра спит и ест. Разве этого не достаточно для счастья?