В эту ночь под окнами опять газовала машина. Чертов гугл-мапс заводит в наш криво изогнутый переулок путешественников, которые едут через город транзитом. Днем они видят, что явно что-то не так, и успевают развернуться еще до того, как, попадя в тупик, увидят перед собой колодец двора и поймут, что теперь только задом назад, на дорогу, боясь поцарапаться о стены домов или налететь на столбик ограждения. Ночью же перед ними мелькают каменные улицы средневекового города, брусчатка, желтый свет фонарей, и так оказываются в западне. Самые осторожные из них едут медленно, и когда и без того узкая дорога становится еще уже, понимают, что что-то не то, останавливаются, включают «аварийку» и начинают проверять маршрут, водя пальцами по экрану телефона. И мигающий свет ее, отражаясь на стенах домов, виден в окнах двора. А те, кто быстр и смел и мчится, чтобы скорее-скорее, потому что уже скоро море, надо спешить, те заскакивают в переулок, поворот, потом еще поворот, и вот перед ними двор-колодец и дальше дороги нет. Они газуют, выезжая, будя нас, обитателей, злясь и нервничая, и вот уже слышен скрежет металла по камню, потому что злость — худший помощник при таких маневрах.

Мы ставили знак «кирпич», мэрия его сняла, потому что это незаконно, ведь на самом деле проезд не закрыт; писали на большом картоне, что проезда нет, но после первого же дождя скинулись нашим двором, как всегда без господина Герша, тот никогда не дает денег, и заказали железную, покрытую эмалью, красивую табличку, большую, на которой четкими черными буквами написано, что дальше двор и тупик. Повесили ее высоко, настолько, чтобы румынские цыгане, обдирающие все, что плохо висит, не смогли бы ее содрать, но достаточно низко, чтобы ее было видно даже тем из водителей, кто не смотрит по сторонам, и конечно, в свете фонаря, чтобы и ночью они ее видели, но все равно находились такие путешественники, которые или ее не замечали, или верили не ей, а гуглу. Этот был явно один из таких. Но что-то слишком долго он не может выехать.

Теперь машина стояла на месте, двигатель работал шумно, как обычно у дизельных машин, но никуда не ехала, фары горели, освещая двор.

Мне показалось, что в квартире господина Герша дрогнула занавеска и за ней мелькнуло его острое, скуластое лицо. Весь дом напротив принадлежал этому Гершу. Когда я купила свою маленькую квартирку на втором, а по местным правилам — первом этаже, и поселилась в этом дворе, то господин Герш, высокий, худой, но еще достаточно крепкий старик далеко за восемьдесят с пятнистой кожей, обтягивающей его тело в одних местах и свисающей в других, уже жил тут. Он был местным долгожителем и, в отличие от остальных обитателей двора, родился в том самом доме, где и жил теперь, не забывая напоминать нам всем, чужакам, о том, кто тут хозяин.

Моя соседка снизу, живущая в партере госпожа с фамилией, которую невозможно было выговорить, но я сейчас попробую, Перчш, и которую я дальше буду назвать по имени — Анет, наша главная активистка, самоназначенная глава нашего сообщества, рассказала, что, конечно же, господин Герш не жил здесь, пока у власти были коммунисты, он жил в Австрии, но с реституцией вернулся в родной городок и поселился в своем семейном доме, первым делом выгнав всех жильцов из своих квартир.

Анет, можно сказать, повезло: они с мужем, покойным господином Перчшем, жили в доме, который наследники собственников сразу же выставили на продажу поквартирно. Как ни было тяжело, но они изо всех сил постарались и выкупили свою. Надо мной жили супруги Войниковы, немолодая бездетная пара, которая каждую пятницу цепляла к своей шкоде два велосипеда и уезжала кататься на все выходные.

В доме, который замыкал наш двор и которого вроде бы как, по логике гугла, не должно было быть на карте, но который стоял там с пятнадцатого или шестнадцатого века, квартиры были значительно больше. На первом этаже, все никак не избавлюсь от нашей привычки говорить на первый этаж первый, жили супруги Шварц, пенсионеры из Германии, которые наконец-то, отработав сколько положено, вышли на пенсию и смогли переехать сюда, в заранее купленное жилье, ближе к солнцу, морю и вину из холодного и сырого Берлина. Над ними — одинокий мужчина, немногословный господин, который так и не удосужился вставить бумажку со своей фамилией напротив кнопки звонка на двери в дом, но Анет считала, что его зовут Карл, поэтому буду звать его Карлом. А вот над Карлом жило семейство с двумя мальчуганами лет 7–9, объектами постоянных претензий господина Герша. Его родители носили разные фамилии, но отец был Брук, а может быть, мать, неважно, поэтому пусть будет это семейство Брук.

Господин Герш сдавал всю свою недвижимость, кроме квартирки как раз напротив моей, где жил сам. Слыл он в нашем городе арендодателем жадным и конфликтным, поэтому только люди, у которых совершенно не было выбора, могли нанимать его квартиры. Но и их в мае Герш выгонял — начинался сезон, и сдача посуточно становилась выгоднее в разы.

Как-то так получилось, что и земля нашего двора принадлежала Гершу. Мы могли ходить через двор, тут он не мог нам воспрепятствовать, но парковать машины не разрешал категорически. И сколько мы все ни вели с ним переговоры, писали жалобы в мэрию, но он оставался непреклонен и, несмотря на свою жадность, не хотел сдавать нам места для парковки.

— Машина — это глупость, — говорил он на все наши аргументы, — ходите пешком! Или пользуйтесь автобусом.

Спорить было бесполезно, мы ставили машины вне двора, но и этого ему казалось мало, поэтому весь наш двор был утыкан столбиками. Теперь вы понимаете, как конкретно этого господина раздражали случайно попадающие в наш двор путешественники.

Тем временем очередной потеряшка оставался на месте и никуда не уезжал. Я посмотрела на часы. Было 2:48. Сейчас, пожалуй, господин Герш уже звонит в полицию, без сомнения.

Я оказалась права. Минут через 10 во двор въехала патрульная машина. Один из полицейских вышел и подошел к застрявшему туристу, он наклонился к окну водительской двери, а потом что-то проговорил в рацию. К машине с другой стороны подошел его напарник и посветил в машину фонариком. Из двери дома напротив появилось привидение в застиранном синем халате, надетом нараспашку на полосатую пижаму. Герш прокричал, перекрикивая двигатель:

— Заглушите ему мотор, ну же, чего вы ждете?!

Полицейские обернулись разом, и один из них велел Гершу зайти в дом и не мешать.

Двигатель заглушили через пять минут, когда приехали еще полицейские. И тогда ко мне в дверь забарабанила Анет:

— Убийство! У нас убийство!

Полицейские пошли по квартирам. Анет ждала их у меня, чем вызвала недовольство полицейского, который перед этим долго звонил в ее дверь.

Я рассказала, что видела, сказала и про время. Анет, увы, спала и ровным счетом ничего не видела и не слышала. Полицейский поднял от блокнота удивленные глаза:

— И не проснулись?

Анет не проснулась. Это все новые беруши. До их покупки она бы проснулась сто раз, но с ними — нет.

— Но вы же все равно потом проснулись? — полицейский явно сомневался в ее показаниях.

Потом да, потому что она захотела пить. Встала и увидела свет фар, пробивавшийся через ее такие плотные шторы, вот, кстати, еще одна причина ее глубокого сна. Ну тогда пришлось выглянуть в окно. Но первое, что она увидела, были полицейские, так что самое интересное она проспала.

Еле выпроводив Анет и увидев, что на часах почти 5 и смысла нет уже ложиться опять — буду разбитой весь день, решила сварить кофе и сесть поработать.

В полдень в дверь постучали.

На пороге стоял солидный мужчина в штатском светло-сером летнем костюме с блокнотом в руках. Представившись следователем, махнув удостоверением и тут же спрятав его во внутренний карман пиджака, и уточнив мое имя, спросил, может ли задать мне несколько вопросов. Не успел он зайти, как в дверь начала ломиться Анет. Следователь, наверное, решив, что мы живем вместе, не стал препятствовать ее присутствию. Анет уселась в кресло напротив следователя, который разместился во втором кресле, мне же осталось сесть полубоком на краю дивана. На все его вопросы и на все мои ответы Анет пыталась вставить свои реплики. Наконец господину при исполнении это надоело, и он осадил ее вопросом, а собственно, кто она такая. Такая наглость, ее же знает весь город! Анет побагровела от досады, я же давилась смехом, глядя на них. Анет фыркнула и ушла на кухню. Допрос продолжился. Но нового я ничего рассказать не могла, повторила все то же, что и ночью, и опять не стала добавлять о том, что мне показалось, что я видела Герша в окне, вдруг мне это приснилось.

Когда следователь ушел, Анет принесла нам кофе. Да, я понимаю, что она хозяйничает у меня как у себя дома, но что поделать, в этом вся Анет, а у меня просто нет сил на борьбу с ней.

Во дворе уже было пусто: тело увезли еще ночью, а сейчас, с трудом разворачиваясь во дворе, выехал эвакуатор с синей машиной, зацепленной за задние колеса.

Анет опять уселась в кресло и начала рассказывать, что она узнала, пока я работала.

Убили несчастного ножом. Всадили по самую рукоятку в горло. Анет эффектно закатила глаза при этих словах. Сам он неизвестно кто, документов при нем не было, машина с нашими номерами, но полицейские между собой переговаривались, и Анет слышала, что машина — арендованная, из конторы в столице. Убитый совсем молодой, можно сказать мальчик, и тут слезы блеснули в ее глазах. Герш орал как полоумный, требуя убрать машину как можно скорее. Даже полицейским пришлось пригрозить, что выпишут ему штраф. Ох, лучше бы они этого не говорили. Это раззадорило его еще сильнее, ведь разговор о деньгах. И Анет на этих словах рассмеялась. Тут же оборвала смех, перекрестилась, ну понятно, грех такой ревностной католичке смеяться, когда случилась такая страшная вещь, как убийство. Вот, пожалуй, и все новости. Конечно, никто толком ничего не видел. Полиция опросила всех жильцов. У Герша сейчас пусто, вчера только съехали какие-то англичане. Войновичи еще не вернулись, Карл спал, Бруки тоже, да и во двор у них выходит спальня детей, а их — выходит на улицу, Шварцы только переглядывались и повторяли «найн, найн». Оказалось, что машины во дворе ночью мешают двум людям — мне и Гершу.

На следующее утро я решила начать день с того, ради чего, собственно, переехала когда-то в этот городок на краю Европы. Возвращаясь с пляжа, встретила по дороге домой фрау Шварц. Мы никогда не разговаривали, я не знала немецкий, а она не знала других языков, кроме него, как я думала. Кивнув фрау Шварц, я уже собиралась пройти мимо, но вдруг она остановилась и начала говорить мне на не очень хорошем русском, тщательно подбирая слова и путая падежи, не знаю ли я, как связаться с полицейскими, которые ведут это дело. Причем полицейских она назвала «милиция». Я настолько растерялась, что напрочь забыла о том, что следователь оставил мне свою визитку, как это обычно делается на случай, если я «что-то вспомню еще». О визитке я вспомнила дома, схватила ее и бросилась к Шварцам. Когда я нажала на звонок домофона, из динамика раздался мужской голос, явно герра Шварца. Я извинилась и на английском языке спросила его супругу. Шварц помолчал недолго и задал вопрос:

— Зачем?

— Ваша супруга просила у меня телефон полицейских.

— Зачем?

— Ну это она знает зачем, я ей его принесла.

— Спасибо, но он ей больше не нужен.

Динамик смолк. Сказать, что я удивилась, не сказать ничего. Зачем все это было? Фрау Шварц передумала разговаривать с полицией или муж запретил ей это делать?

Вечером ко мне постучала Анет. В руках она держала бутылку недорогого немецкого рислинга.

— Вот, ездила сегодня в «Лидл», а там на акции вино. Немецкое! Вижу, ты уже не работаешь, дай, думаю, зайду, проведаю, заодно выпьем вина, — затараторила она с порога.

Как Анет увидела, что я уже не работаю, для меня была загадка, но почему бы не выпить вина. Открыв холодильник, я нашла там кусочек бри и три груши. Не знаю, сочетается ли бри с рислингом и грушами, но можно попробовать. Пока я нарезала свои находки, Анет уже нашла бокалы и ушла со своей добычей на балкон.

— Будем пить на террасе, как туристы, — прокричала она оттуда. Ну, как туристы, значит, как туристы.

У Анет не было террасы, а во дворе злобный Герш не разрешал ставить ей ни столик со стульчиками, ни зонтик, наверное, потому в хорошую погоду Анет часто заходила, чтобы выманить меня на балкон если не вином, то кофе.

Мы уселись и стали медленно потягивать рислинг, который оказался весьма недурен, заедая его сыром и грушами.

Говорили вначале ни о чем, потом Анет слегка захмелела, и я молча слушала ее монолог. Рассказывала она о старых временах, как они жили «при коммунистах», бедно, но стабильно, какие были у них соседи, вспоминала и умерших, и уехавших в начале девяностых из дома Герша, этого ужасного, по мнению Анет, человека. Я слушала.

— Это теперь наш городок стал такой бойкий и шумный, полный иностранцев, ой, не обижайся, душечка, и туристов, раньше это был небольшой сонный городишко, почти рыбацкая деревня. И в таком городишке всё и все на виду, и обо всех судачат, всех обсуждают. Но кто больше всех на виду в таких городках? Правильно, богатые люди. Тут жило несколько богатых семей, и все они были евреи, а это многим не нравилось, конечно, были и бедные евреи, но это было уже не важно. Гершы были богаче всех. Старый Герш, еще дед нынешнего, приехал сюда с капиталом, открыл несколько магазинов, склад, держал бизнес в столице, а жил тут. Отец Герша все еще больше приумножил, но жили они скромно, не стали строить новый дом, жили в этом. Служанкой у них была одна итальяночка, Лаура. И ходили грязные слухи, будто бы ребенок этой Лауры был от старшего брата нашего Герша, а то и вовсе от старика, мол, раз его старуха-жена родила Давида, то молодая итальянка тем более может от него родить. У Лауры был муж, контрабандист и пьяница Козетти, потому Лаура и продолжала работать на Гершей, позорясь. Их с Козетти сын рос на улице и слушал все эти гадости, которые говорили о нем и его матери, что не придавало ему уверенности в себе.

Тут в доме сбоку загорелись окна в квартире Карла.

— А вот, кстати! — Анет отхлебнула из бокала. — Карл этот тут поселился тоже из-за Герша. Раньше в этой квартире жила очень хорошая семья. Он из местных итальянцев, Росси их фамилия, жена его Мария, трое детей. Герш, как вернулся из Австрии, не давал им жизни. Обвинял, что из-за этого Росси погибли его, Герша, родные, а сам он попал в концлагерь как еврей, что это его, Росси, родные, а может и сам Росси его выдал немцам, называл его, и Марию, и их детей грязными итальяшками и фашистами. Все было ужасной глупостью, потому что этот Росси моложе меня, а я родилась после войны, и даже если что-то такое и было, то Росси, а уж тем более его дети тут ни при чем. Я сама не местная, моя деревня неподалеку, но в этом городке родился мой муж, и его родители тоже тут родились и прожили всю жизнь, и когда я рассказала своей покойной свекрови, да упокой Господь ее душу, — Анет истово и размашисто перекрестилась и поцеловала кончики своих пальцев, — она только посмеялась, потому что все многочисленное семейство Гершей уехало отсюда в Швейцарию задолго до прихода фашистов, продав магазины и склад, а дом заколотив. А Лауру с ребенком забрали с собой, чем окончательно решили спор, от кого этот ребенок, потому что чего бояться честной итальянке, нужно ждать, когда сюда придут свои. Но дело было в том, что балбес Козетти с контрабандой нарвался на полицию и был убит. Что оставалось бедняжке тут делать самой, без работы и без мужа. Старики Росси жили в покосившейся хибарке возле моря и вряд ли даже знали кого-то из Гершей, разве что покупали продукты в их магазине. Поэтому обвинять Росси и его детей в бедах семейства Герш вообще не имел права. Хотя остальные евреи городка гинули в эту войну, и никто из них сюда не вернулся. Дом, в котором жили Росси, принадлежал такой семье, там не осталось никого, и этим счастливым людям не пришлось, как нам с мужем, тянуть жилы, выплачивая деньги за свою же квартиру, — голос Анет задрожал. — А когда сюда приехал Карл, Герш и его вздумал попрекать, потому что тот купил квартиру у «фашистов» Росси. Но этот Карл оказался не прост, ой как не прост, — Анет пьяно хихикнула, — и сказал Гершу, что еще надо проверить, в каком концлагере сидел тот. Это было очень грубо, мы все опешили, но Герш больше никогда не цеплялся к Карлу.

— А как же супруги Шварц? — спросила я. — Они же и вовсе — немцы.

— Держится от них как можно дальше и к ним почему-то никаких претензий не имеет, — Анет икнула.

Вино было выпито, закуска — съедена, и я выпроводила ее домой.

Утро началось тяжело. Рислинг был все-таки не так хорош, как казалось вчера. Ночью я плохо спала, сквозь сон слышала шум сверху через потолок. Войниковы никак не могли угомониться: мебель они, что ли, переставляют? Когда я только сварила кофе на кухне и собиралась выйти с ним на балкон, то услышала страшный шум во дворе, голоса, крики, звук резко тормозящего автомобиля, опять крики. Я бросилась к окну, но выглянуть не успела, потому что в дверь настойчиво позвонили. Я заметалась с риском расплескать кофе, но все-таки побежала открывать.

На пороге стоял давешний полицейский.

— Разрешите войти? — спросил он, и я попятилась, пропуская его в квартиру.

Уж не знаю, что нового он хотел от меня услышать, но мне нужен был кофе, а пить его одной было неприлично, потому я предложила и ему. На удивление, следователь не отказался, и мы перешли из гостиной на кухню. Ему я варила свежий, сама с тоской смотрела на свой, остывающей в чашке, но пить его сейчас, пока гость без кофе, посчитала неприличным.

— Вы давно знаете своих соседей сверху? — неожиданно спросил тот.

— Войниковых? Да я их знаю с самого приезда сюда, но нельзя сказать, что знаю, вижу, здороваюсь, вижу, как они уезжают с паркинга на своей шкоде в горы.

— Почему в горы?

— Они едут с горными велосипедами, так что вроде как логично.

Мой собеседник сделал пометку в блокноте. А я-то думала, что это у нас светская беседа, чтобы не сидеть молча.

— А что случилось с Войниковыми? Их подозревают?

— В чем? — вопросом на вопрос ответил полицейский.

— В убийстве того молодого человека.

— Нет! Их подозревают совсем в другом. К ним часто ходили гости? Много ли они получали посылок? Общались ли близко с кем-то из соседей? — продолжал сыпать вопросами следователь, так и не объяснив, что случилось.

В этот момент в квартиру, воспользовавшись тем, что я в суматохе забыла запереть дверь, с криком ворвалась Анет:

— Войниковых арестовали!

Следователь раздраженно захлопнул блокнот.

— Мадам! — только и смог сказать он.

Анет на секунду осеклась и притормозила, но тут же заявила, что очень жаль, что ее не застали, и она сразу поняла, где господин полицейский, и теперь вся к его услугам и готова отвечать на вопросы.

— Никто к ним особо не ходил, бывал кузен Войниковой и, пожалуй, все. Живут они в доме давно, еще с коммунистических времен. Вернее, жили тогда тут родители Войниковой, тогда Кововой, и она с ними с сестрой, потом сестра ушла в монастырь, — Анет перекрестилась, — хотя была талантливой скрипачкой и подавала надежды. Войникова вышла замуж, родители уехали в деревню, ближе к горам, откуда были родом. Войниковым Бог не дал детишек, потому, несмотря на возраст, они живут как молодые, много ездят, катаются на велосипедах. Войников работает в другом городе, а она — учитель в школе. Но они очень приличные люди, очень, — с жаром продолжала Анет, — даже не верится, что их арестовали за такие ужасные дела. Вот просто не верится. Такие люди и вдруг наркотики!

Я чуть не выронила чашку, которую ставила перед полицейским.

Выйдя днем на почту, я снова встретила госпожу Шварц. В прежние времена, живя на родине, я бы подошла и спросила «какого черта это было?», но в своей новой жизни я научилась более сдержанно высказывать недовольство. Я кивнула ей, но госпожа Шварц, вместо того чтобы так же кивнуть, воровато огляделась по сторонам и ринулась ко мне:

— Мне надо с вами поговорить!

— Я иду на почту, давайте встретимся там.

Немка пришла в отделение через полчаса. Я уже решила, что она передумала, и собралась уходить.

В лучших традициях шпионских романов Шварц подошла к стойке с открытками и начала медленно изучать ассортимент. Я решила тоже купить пару поздравлений, оставшихся с Пасхи, а почему бы и нет.

Не оборачиваясь ко мне, глядя перед собой, Шварц проговорила:

— Герш выдает себя за кого-то другого.

— Почему вы так решили?

— Он не знает немецкого.

— Возможно, он хотел бы забыть этот язык?

— О нет, он не знает его, даже не понимает простые слова. Одно дело не хотеть говорить, постараться забыть, но если тебе кричат по-немецки в момент опасности, ты поймешь.

И Шварц рассказала, что в прошлом году она столкнулась с Гершем в соседнем городе, куда все мы ездили за крупными покупками. Вернее, она его увидела, а он ее — нет. И тут она видит, что Герш, не глядя, переходит дорогу, а на него на большой скорости несется автомобиль, потом оказалось, что у машины отказали тормоза. Шварц закричала, по-немецки естественно, «осторожно! машина!», но Герш даже ухом не повел. Слава богу, машина пролетела мимо буквально в паре сантиметров.

— Возможно, он туговат на ухо? — предположила я.

— Нет, нет, — фрау покачала головой, — у Герша великолепный слух, даже слишком хорош для его возраста. После этого случая я подбежала к нему удостовериться, все ли в порядке, но Герш явно ни слова не понял и поспешил уйти. Мой муж считает, что это глупость и нельзя сообщать о таком в полицию, но я думаю, что раз убили человека, то полиция, — она опять сказала «милиция», — должна знать о всех сомнительных моментах.

А вечером ко мне в гости опять пришла Анет. Она напекла маленьких булочек.

— Сегодня будем без вина, — смущенно хихикая, сказала она.

Я пересказала ей разговор с фрау Шварц, не придавая ему особого значения. Но Анет, как раз наоборот, очень заинтересовалась.

— Забыла вчера рассказать, что у Гершей было трое детей: старший, тогда почти юноша, не помню, называла ли его имя моя свекровь, дочь Рахиль, юная девушка, еще подросток, но уже обещающая быть первой красавицей, и маленький мальчик, то ли 30-го, то ли 31-го года рождения, совсем ребенок, пухлый малыш Давид, который вот превратился в этого желчного скрягу — Герша. И я думала, что хорошо, прошло столько времени, и, возможно, Рахиль и брата нет в живых, но где их дети и внуки, почему за собственностью вернулся только Герш?

— У Герша же вроде бы нет детей, возможно, его сестра и брат умерли бездетными, — предположила я.

— Возможно, возможно, — задумчиво сказала Анет.

— А разве тебя не интересуют твои соседи? — продолжила она и ткнула пальцем вверх, намекая на Войновичей. — Ох, я сегодня была на рынке и все узнала. Они торговали наркотиками. Под видом поездки в горы они ездили через границу и перевозили их туда-сюда, а их не досматривали, потому что они солидная пара с велосипедами, граждане ЕС, приличные люди. Но вчера что-то пошло не так, и за ними пришли. Вот как все оказалось скверно.

В этот момент с балкона мы увидели, как во двор заезжает полицейская машина.

— Что опять?! — возбужденно вскричала Анет.

Из машины вылез наш уже знакомый следователь в своем неизменном сером костюме и направился к соседнему дому.

— О боже, — Анет так подалась вперед, что пришлось ей схватиться за перила, чтобы не выпасть, — он звонит в домофон Карла.

Карл пропал. Полиция все-таки попала в его квартиру, застала там страшный беспорядок, распахнутые дверцы шкафов, разбросанные вещи и полное отсутствие каких-либо фотографий и документов.

— Боже мой, я целыми днями только и смотрю в окно, но, когда что-то происходит в нашем дворе, я или сплю, или на рынке и все пропускаю, — сокрушалась Анет.

Следователь опять пошел по квартирам опрашивать соседей и очень удивился, не застав ее у меня.

Мне было очень жаль, но я тоже не видела отъезда Карла, но мне так хотелось хоть чем-то помочь такому милому человеку, который осыпал меня комплиментами, что я уже великолепно говорю на его родном языке и, в отличие от других иностранцев, не брезгую учить его. Это была явная отсылка к семейству Шварц. И как-то само собой вышло, что я рассказала о нашем разговоре на почте. Хотя я тут же извинилась и добавила, что, возможно, все это не очень важно, а скорее всего, неважно вовсе, господин из полиции, наоборот, заинтересовался и случаем, и выводами, из него сделанными.

На удивление, весь следующий день прошел в нашем тупике спокойно. И удивительные вещи продолжились и вечером: Анет не пришла ко мне.

Следующим утром я ее не видела, а ее окошко на кухне, из которого она мне машет, когда я иду мимо, было зашторено.

«Неужели уехала куда-то и ничего мне не сказала?» — подумала я. Но встревожилась, когда в местном магазинчике продавщица и она же хозяйка попросила передать Анет, что ее заказ, который она просила привезти специально, прибыл еще вчера, и почему она его не забирает и не отвечает на телефон.

Я постучала в дверь квартиры в партере, еще раз, и еще. За дверью было тихо. Я нашла дома записанный «на всякий случай» телефон Анет, гудки продолжались бесконечно, но никто не брал трубку. И мне казалось, что я слышу звук звонящего телефона в квартире снизу. Тогда я отыскала визитку, которая так и не пригодилась фрау Шварц, и набрала следователя.

Анет лежала мертвая в луже уже запекшейся крови на своей кухоньке. Рядом валялась массивная югославская пепельница из хрусталя, на которой прилипло что-то желтое вперемешку с рыжими крашеными волосами моей подруги.

Когда скорая, которую следователь вызвал на мой обморок, уже уехала, он присел на край дивана, где я лежала после всех уколов и капель, отказавшись от госпитализации.

— Расскажите очень подробно, что произошло накануне, — попросил он.

Я силилась вспомнить весь наш разговор с Анет до мельчайших подробностей. И удивительно, но история о брате и сестре нашего Герша его очень заинтересовала.

— Это только в рассказах о мисс Марпл следователь делится с одним из свидетелей всеми подробностями, в реальной жизни так никто не делает, — начал он, — но я когда-то все расскажу вам, но чтобы было кому рассказывать, прошу, чтобы вы были очень, просто предельны осторожны. Возможно, эти события не связаны между собой, а возможно, и нет. Жилец из соседнего дома, как вы его почему-то все называете Карл, а на самом деле он совершенно не Карл, скорее всего, связан с Войниковыми и их криминальным бизнесом, а покойная что-то знала, или узнала, или поделилась со свойственной ей излишней активностью с кем-то. И возможно, кто-то думает, что и с вами поделилась, поэтому никому двери не открывайте, сами в темное время суток не ходите. Я сейчас подал прошение на постоянный полицейский патруль, иначе у вас во дворе скоро никого не останется из живых.

Следователь ушел, я закрыла дверь, как он велел. «Бедная Анет, бедная, бедная», — думала я. И тут меня просто осенило: «Нас могли услышать!» Вот когда мы сидели на балконе и разговаривали, и Анет уже хлебнула лишнего, а ее голос был слышен далеко, по всему двору. Я взяла листочек и начала по пунктам записывать, что же она мне рассказала.

Я увидела, что Карл вернулся, когда утром курила на балконе. Во двор заехала машина, из нее вышел уже почти ставший мне родным следователь, а с заднего сиденья полицейский вывел Карла в наручниках, и они все вместе направились в сторону соседнего дома. За этой процессией наблюдала не только я. Герш маячил и сверкал своей плешью в окне. Его в последнее время не было ни видно, ни слышно. Отсиживался у себя в квартире. В магазинчике дамы судачили, что Герш болеет и золовка одной из них, помогающая Гершу по хозяйству, как добавила дама, «за желтые монетки», принесла ему продукты и пустые коробки, в которые Герш целыми днями пакует какие-то вещи.

Уж не собирается ли уезжать наш сосед? Пока полиция и Карл были в доме, во двор заехала и тут же застряла от непривычных маневров еще одна машина — большой белый бус транспортной компании. Неумелый водитель пытался развернуться, но полицейская машина, которая совсем не выглядела как полицейская, загородила ему проезд. Водитель курьерской фирмы начал недовольно сигналить. На этот шум из окна квартиры Карла выглянул следователь, а из своей — Герш, который тут же спрятался обратно и задернул занавески. Я взяла сумку, надела шляпу и вышла, делая вид, что иду за покупками. Возле буса уже стоял мой знакомый и проверял у водителя документы. Увидев меня, спросил:

— Вы в курсе, что господин Герш заказал перевозку вещей?

— После смерти Анет я теперь вообще не в курсе местной жизни.

Следователь пошел к двери дома Герша и надавил звонок. Дверь ему открывали минут пять, не меньше. На пороге стоял Герш, замотанный в какое-то тряпье, которое, я так понимаю, должно было символизировать его тяжелую болезнь и постельный режим. Следователь зашел вовнутрь, а мне пришлось продолжать и дальше изображать идущую за покупками, и я пошла купить себе персиков.

Когда я вернулась, во дворе уже не было ни курьерской машины, ни полицейских. Не было Анет, которая бы рассказала, что тут произошло.

Супруги Шварц уехали на следующее утро. Погрузили вещи в машину и переехали в отель, как успела мне сказать по-русски госпожа Шварц, добавив, что это все слишком, а господин Шварц считает, что если бы им так хотелось криминальных историй, то какой смысл был уезжать из Берлина.

Куда подевались Бруки, сидят ли они, закрывшись дома, или уехали куда-то, я не знала, но я давно не видела ни их, ни их детей. Карл, я так поняла, арестован, но не знаю, за что, Войниковы известно за что, Анет убита. Остались мы с Гершем. Хотя, сказать по правде, я Герша уже целый день не вижу ни на балконах, поливающим чахлые вазоны, ни мелькающим в окнах квартир. Шторы плотно задернуты, а форточки закрыты. Видать, так усиленно изображает заболевшего.

От раздумий меня оторвал звонок в дверь. Помня предостережения друга-полицейского, я глянула в глазок. За дверью стоял он, собственной персоной.

Первое, что он спросил у меня:

— Вы хотите узнать, что же произошло? Следствие еще не окончено, но произошедшее уже не тайна. Человек, приезжавший в ваш двор, не связан никак с наркотрафиком Войниковых. Этот молодой человек — австрийский гражданин Пауль Герш. Да, да, он правнук одного из тех самых Гершей, а именно Давида. Поэтому понятно, что ваш Герш совсем не Герш. Он местный парень, кстати, итальянец, который родился и вырос тут, в городке, в тех самых бараках у моря, где и семья Росси. Он знал Гершей, потому что его мать была у них прислугой, знал и гадости о своей матери, которые распускали местные итальянцы, потому что она работала на евреев. Герши забрали мать и сына Козетти с собой. Но наш юный Козетти, доедая объедки за Гершами на кухне, больше всех свято верил, что он на самом деле один из них, и в нем течет их кровь, кровь богачей. Помогая матери в уборке, он в кабинете хозяина как-то обнаружил открытый секретер и со свойственной ему пронырливостью полез посмотреть. Не удержался и украл одну из кожаных папок, надеясь на то, что в ней окажутся ценные бумаги или ассигнации. Но там лежали документы на этот дом и свидетельства о рождении детей, в том числе и Давида, ровесника Козетти. Вся остальная жизнь его была такая же, как детство: он много, но бестолково работал, сходился с какими-то женщинами, потом бросал их или они его, был водителем грузовика, таксистом, как-то завербовался матросом на итальянское судно, попадал во всякие переделки и даже недолго сидел в тюрьме. Но документы, украденные из дома Гершей, почему-то не выбрасывал и таскал папку за собой с квартиры на квартиру, из города в город. Документы пригодились спустя почти 40 лет. Совершенно случайно он узнал, что наша страна начала план реституции и возвращает собственность прежним владельцам. Первым желанием Козетти было броситься и получить дом Гершей, срочно продать его и сбежать с деньгами. Но выработанная за годы изворотливость подсказала вначале навести справки. Оказалось, что Гершей жизнь разбросала по миру. Старые Герши умерли, как и их старший сын, не успев жениться и обзавестись потомством. Рахиль вышла замуж то ли за миллионера, то ли за банкира, уехала с ним в Нью-Йорк и вряд ли нуждается в доме в нашем городишке, а младший, Давид, ловко просадив нажитые капиталы своих предков, закончил свои годы в Австрии, оставив после себя сына, вдову и долги, и уже не сможет претендовать на что-то, как думал Козетти. Себя же он считал наследником наравне с детьми старого Герша. Пришлось, конечно, обратиться к связям по своему недолгому криминальному прошлому и выправить себе австрийский паспорт. И после этого он уже без всякой опаски приехал и предъявил свои бумаги. Тогда творился страшный бардак, многие приезжали, предъявив только слухи и воспоминания, а тут человек со свидетельством о рождении, с документами права собственности, потому на фальшивый паспорт гражданина Австрии Давида Герша никто даже особо не смотрел.

Неизвестно, почему мнимый Герш так боялся Росси, ведь тот его даже никогда не видел, может, просто не хотел, чтобы поблизости от него был хоть один итальянец. Потому что как раз о жизни Гершей Козетти знал все, не боялся никаких вопросов, да и задавать их было особо некому — евреи нашего города остались где-то во рвах далеко от дома.

Правнук Давида был не чета своим отцу и деду, искал, как восстановить былое благосостояние семьи и наводил справки. Узнал он о реституции поздно, уже давно была закрыта программа, поданы все иски, возвращена вся собственность. Но когда нанятая в столице юридическая контора сообщила, что дом его предка возвращен законному наследнику, очень удивился, кто же из родни сумел единолично получить то, что и его по праву. А еще больше удивился, когда узнал, что получатель — Давид Герш, его дед, который давно умер, еще до его рождения. Тогда молодой человек приехал сюда, навел справки о делах нашего «господина Герша» и предложил ему сделку из расчета его финансового состояния, чтобы не обобрать того до нитки, а наоборот, оставив часть денег, накопленных стяжательством, сделать ее обоюдовыгодной: тот добровольно возвращает ему собственность, платит неустойку или наем, называйте как хотите, в размере полумиллиона евро, не меньше, а за это Пауль разрешает своему мнимому родственнику не доживать свой век в тюрьме. Юноша не учел, что Козетти не для того копил свои сокровища, чтобы так просто отдать их ему.

Козетти недаром верил в свое мнимое происхождение, он считал себя очень умным и удачливым человеком, которому в начале жизни просто не повезло из-за сурового мира и дуры-матери. Он долго водил молодого Герша за нос, но потом все-таки назначил встречу во дворе ночью. Знал он и про беруши Анет, потому что о них она рассказывала на каждом углу, знал и что Войниковы уехали по своим грязным делам, как и Карл, их давний деловой партнер, если так можно сказать. Что Шварцы если и увидят, то не вмешаются, потому что герр Шварц больше всего не хочет как-либо конфликтовать с полицией в стране, в которой он даже на официальном языке не может объясниться. Что Бруки спят с окнами на улицу. Т. е. остаетесь вы, тоже иностранка, как Шварц, не вмешивающаяся в дела дома и знающая обо всем, что происходит, только со слов Анет, которая, как мы помним, ничего не услышит. Потому он и ждал Пауля на улице, подошел к машине, якобы чтобы отдать ему обещанное, и пырнул ножом не ожидающего такого от старика юношу. Потом заскочил в свою дверь и стал ждать, стоя у окна, когда проснетесь вы.

Анет же пострадала из-за своей привычки говорить на балконе. Эхо разносило ее слова. Козетти узнал, что есть совсем рядом человек, который знает о том, что был еще один мальчик. Вначале он не собирался ничего делать, но на следующий день Анет опять громко разговаривала на балконе. Да, она глупа, подумал тот, но она рассказывает всем, и не факт, что только иностранке, которой нет дела до семьи одних евреев.

Он зашел к ней. Якобы поговорить. Ну дальше вы знаете.

Как бы ни было жаль это признавать, но наш двор изменился окончательно. Дом фальшивого «Герша» вернули его законным владельцам. Но они даже не стали приезжать и продали его какой-то фирме из тех, что сдает апартаменты туристам. Те выставили его на «Букинге», и в окнах замелькали разные люди, приехавшие к морю на недельку-другую, а то и просто раз переночевать по дороге к престижным курортам. В квартире моей несчастной подруги Анет, убитой жадным стариком, поселилась какая-то неприветливая женщина, ее дальняя родня. Войниковых и Карла арестовали, их квартиры так и стояли закрытыми. Шварцы, должно быть, продали свою, но новых жильцов я так и не увидела, скорее всего, будет еще одна квартира-дача для тех, кто прилетает на месяц к морю. Куда подевались Бруки со своими мальчуганами, мне было неизвестно, и спросить было не у кого, но я бы тоже не хотела, чтобы дети росли в месте, где произошло столько зла.

Попытка переехать в другой дом оказалась неудачной, и море с некоторых пор перестало меня радовать. Как человек, всю жизнь с трудом попадавший раз в год на море, всегда мечтала поселиться тут. И вот за пять лет я прошла все стадии отношений с ним: от безумного восторга — «я живу на море!» через снисходительное «мне не надо ездить в отпуск» и «я вижу море из окна» до «зимой на море не так уж и хорошо» и «я им сыта по горло!».

Стало казаться, что мне надо обязательно переехать куда-то в горы, и тогда жизнь станет опять беззаботно прежней. И меня будут окружать другие люди, не разбалованные морем, а потому лучше. Незаметно для себя я начала просматривать объявления о продаже домов в глубине страны. И тут реклама в Интернете начала подсовывать мне эти дома везде, что бы я ни гуглила. Потому мой переезд оказался делом времени.

Маленький городок, в котором явно когда-то жили гномы, немного в стороне от шумного шоссе, ведущего из столицы в центр Европы, недалеко от горячих источников — разве это не то место, в котором хотелось бы всем жить? А на море я буду ездить, в конце концов, у меня для этого есть машина.

Домик был совсем небольшой: меленькая кухонька и гостиная немногим ее больше, и тут же лестница на второй этаж, который весь занимала спальня. Это же отлично! «Оборудую свой кабинет прямо тут, в спальне, как раз напротив окна», — решила я. Из него был отличный вид на горы, поросшие лесом, и дорогу, которая петлей уходила к ним. Деловая, не по провинциальному, дама из агентства, показывающая мне дом, заученными фразами перечисляла и без того явные плюсы, но старательно обходила все минусы. Это выглядело примерно так:

— В каком состоянии крыша? Давно делался ремонт? — спрашивала я.

— Обратите внимание, какой чудесный вид открывается из окна, — отвечала она мне.

Но о состоянии крыши ей пришлось сознаться. Гордая своей прозорливостью, я тут же потребовала скидку на сумму возможного ремонта, а дама даже не начала разыгрывать спектакль под названием «Мне надо согласовать этот вопрос с хозяевами» и сразу же согласилась. Потом я провела подобный трюк, когда мы спустились в тесный и сырой подвал. Но когда я решила выбить скидку и на старые рассохшиеся оконные рамы и покосившиеся ставни, дама резко перестала быть такой сговорчивой. «Наверное, это и есть настоящая цена», — решила я про себя, но все равно была довольна собой. Для себя я решила, что дом покупаю.

Квартира моя на море уже была продана, мебель я перевезла на склад, а сама с двумя чемоданами и ноутбуком поселилась в местной гостинице в паре километров от города, на СПА-курорте. Курорт этот явно был санаторием еще во времена «Соца», как называют местные жители период после Второй мировой и до того, как прежние порядки вернулись в эти земли. От тех времен остался не очень нарядный корпус водолечебницы, напоминавший все такие водолечебницы на родине. Новые же хозяева построили красивые домики и гостиницу в три этажа с большими балконами, в одном из номеров которой я поселилась. На первом этаже был небольшой и очень милый ресторан с местной кухней, что делало мою жизнь тут особенно приятной.

И потому я, как настоящая курортница, вместо того, чтобы работать, спала, ела и гуляла, чтобы не сидеть в маленьком номере, ожидая звонка от брокера. Сроки сдачи проекта уже поджимали, но я совершенно не могла сосредоточиться на работе.

Однажды, проснувшись рано, я решила, что все, хватит, надо уже как-то заставить себя, что ли, но в результате вместо того, чтобы все-таки сесть за хлипкий отельный столик и хотя бы немного поработать, решила прогуляться пешком до города. Выйдя сразу после завтрака, подумала, что к обеду уже достаточно нагуляюсь и даже успею немного поработать. Натянув куртку с капюшоном, потому как тучи над горами намекали, что прогноз погоды с переменной облачностью может оказаться и не таким правдивым, я бодро зашагала по дороге. Она петляла мимо пастбища, сильно поросшего сорняками, потом мимо уже убранного поля. Солома, упакованная в колбаски тюков, обтянутых пленкой, лежала по нему то там, то тут. За очередным поворотом показалась развилка. Более широкая дорога вела в город, а вторая, поуже и похуже, поворачивала куда-то за высокие тополи, мерно покачивающиеся на ветру, шурша своими высохшими листьями.

И мне до жути стало интересно, что же там, за деревьями. Вначале показалось, что это небольшая рощица, но потом я увидела, что это уже довольно старое кладбище, посаженные когда-то молодые деревья на котором выросли в настоящий лес. Мне стало немного не по себе. И тут это чувство усилилось: возле одной из могил я увидела одинокую фигуру. Полная немолодая женщина в странном пестром одеянии, напоминающем пончо перуанских индейцев, резко поднялась от могилы и посмотрела на меня. Ее седые волосы растрепались, руки были испачканы землей. Поспешно, не оборачиваясь, я вернулась к дороге и очень быстрым шагом, больше похожим на трусцу, поспешила к живым.

Понимаю, что мой страх был совершенно нерациональным и даже глупым, но это низкое серое небо, старое кладбище, мертвая тишина вокруг и только легкий шелест осенних сухих листьев. И эта женщина в странных одеждах, а я одна среди этого всего, нет, не настолько я смелая, чтобы не испугаться.

И в этот момент в кармане пронзительно затрещал телефон. Меня буквально бросило в горячий пот от неожиданности. Оказалось, это брокер, и в понедельник меня приглашали на сделку в нотариальную контору в центре.

Подписав бумаги, я решила еще разочек взглянуть перед переездом на мое приобретение. Какой же он был чудесный, мой маленький сказочный домик, будто сошедший с картинки в детской книжке. Красная черепичная крыша, на коньке которой — немного покосившийся от ветра и времени жестяной петух-флюгер, сообщающий, откуда сегодня ветер: с холодных гор или от теплого моря, небольшие окна, закругленные сверху и красные ставни, правда, парочка из которых уже не закрывалась. Да, работы с домом мне предстояло немало. Сад был почти пуст: парочка старых деревьев и маленький сарайчик сбоку. Соседский, через забор, был больше раз в пять и густо усажен аккуратными деревьями с ровно подстриженными кронами. А вот мои явно уже давно никто не обстригал. Груша в углу сада уже совершенно одичала и выродилась, а ее маленькие плоды гнили в траве, засыпанные сверху ставшими уже коричневыми листьями.

Я решила, что ничего не буду делать до весны, а потом посмотрю, с чего начать. А может, пойду и попрошу совета у такого крутого садовода, как мой сосед: у него даже зеленая травка между деревьями была подстрижена ровнее, чем футбольное поле.

— Добрый день!

Обернувшись на приветствие, я увидела высокого моложавого мужчину лет шестидесяти, не больше, в светло-серой крупной вязки кофте с воротником и джинсах. Его седые до белизны волосы были пострижены аккуратным ежиком, открывая высокий лоб. Он излучал такой позитив, что я невольно улыбнулась. Мужчина улыбнулся мне в ответ, и улыбка сделала его лицо еще более светлым и приятным.

— Привет, — ответила я и, увидев, что он стоит во дворе своего дома, представилась, — я ваша новая соседка.

— Да, мы так и поняли, — весело и как-то даже радостно ответил он. — Моя жена увидела вас в окно и сказала, что нам стоит поздороваться. А вот и она.

Откуда-то из-за его плеча вынырнула небольшая сухонькая старушка в чем-то коричневом. Ее волосы, скорее всего, такие же седые, как у мужа, были выкрашены в ненатурально-коричневый цвет, что явно было задумано, чтобы молодить ее, но делало наоборот старше. Она улыбалась, не размыкая губ, растягивая их в тонкую ярко-лиловую ниточку.

— Мы — Петриковы, — представилась она, — мой муж Симеон, а я — Мелания, как жена Трампа, — добавила она зачем-то и глуповато хихикнула. От Меланьи Трамп в ее внешности не было ничего.

Раньше я гордилась своей интуицией, наивно полагая, что первое впечатление, которое человек на меня произвел, и есть самое правильное, но в последнее время стала более осторожна с такими выводами и потому внутренне не позволила себе сразу отнестись плохо к Меланье, только потому что она внешне сильно проигрывала своему мужу. «Это мизогиния, — сказала я мысленно себе, — к мужчинам мы более снисходительны».

— Вы придете к нам в гости? — неожиданно спросила она, а ее муж уточнил:

— Как устроитесь, конечно. И если нужна будет помощь, обращайтесь! Мы так рады, что в этом доме наконец-то кто-то поселился, он столько лет пустовал.

«Вот врунья», — подумала я о брокере, которая пела мне соловьем, что дом этот нарасхват и за него просто битва идет тот один месяц, что он продается.

Будь предложение более конкретным, я бы с удовольствием пошла к Петриковым в гости, но знала по опыту, что, когда люди говорят: «Звоните!» или «Заходите как-нибудь!», то имеют в виду обычно как раз противоположное.

Мне пришлось устроить своей кабинет на кухне. Мечты о поглядывании периодически вдаль на горы во время работы пришлось временно отложить. Выяснилось, что крыша не просто стара, она течет, и течет как раз над тем местом, куда я установила письменный стол, предварительно втащив его с нечеловеческими усилиями по узкой и крутой лестнице.

Я пододвинула кухонный стол к окну, выходящему в сад Петриковых, и, работая, периодически наблюдала за тем, как Симеон то сгребает листья, то собирает яблоки и айву. Подняв глаза от ноутбука в очередной раз, я увидела, что он, должно быть, закончил работу: грабли стояли прислоненные к дереву, а соседа в саду не было. И тут же раздался стук в дверь.

— Вы не заходите к нам, я решил зайти сам, угостить яблоками, — Симеон вошел с корзиной, пропускаемый мной на кухню, — как вы устроились? Извините, мы тут по-простому живем, с соседями дружим. Мы с женой приглашаем вас в субботу к нам на пикник, приходите, будем рады.

— Что мне принести?

— Ничего не надо, все есть! Приходите, я угощу вас своей домашней ракией из айвы. Знаете, что это?

— Да, я в курсе, что это такое, но вашу обязательно попробую.

Но, конечно, я не собиралась идти к соседям с пустыми руками. Обычно в таких случаях я иду в местный «русский» магазин и покупаю там что-то не сильно экзотическое для новых знакомых, то есть не красную икру и не селедку, а вот бутылка хорошей водки или шоколадные конфеты отлично подойдут. Но что-то подсказывало мне, что в этом городке, затерянном в лесу, очень сомнительно, что найдется такой магазин с продуктами с родины, но для мучающихся ностальгией соотечественников.

Так и вышло. Я дошла до центра, обошла его весь, посоветовалась с Гуглом, но ничего подобного не нашла.

«Куплю бутылку хорошего вина», — решила я. Еще мелькнула мысль испечь что-то вроде мафинов, но я ее сразу же отогнала. Ну не такая я хозяйка, чтобы еще и печь мафины!

Внутри местного супермаркета, не сетевого, потому что он даже назывался слишком фривольно «У Бачо», что указывало явно на какого-то вполне конкретного Бачо, было достаточно прохладно и недостаточно светло. Я обошла все стеллажи, пока наконец-то нашла несколько полок с вином. В этом «У Бачо» явно не жаловали импортный алкоголь. На верхней полке, куда достать было практически невозможно, стояло пару бутылок французского вина, покрытых таким толстым слоем пыли, как будто я не в супермаркете их покупаю, а достаю их винного погреба в старом замке.

— Выбираете, что принести на барбекю к Петриковым? — от неожиданности я чуть не выронила бутылку, которую рассматривала.

Обернувшись, я увидела пожилого мужчину, слегка сутулого, одетого не так по-хипстерски, как мой сосед, а наоборот, достаточно по-стариковски.

— Шнайдер, — представился он.

— Здесь что, все про всех все знают? — спросила я после того, как назвала себя.

— Конечно. Мне позвонил Симеон и рассказал, что у них новая соседка, русская, купила дом покойной Вучич, и ее тоже пригласили в субботу. И тут в магазине я вижу даму, интересную, явно иностранку, которая выбирает французское вино. Ну разве это может быть кто-то другой, кроме вышеназванной соседки?

«Ох уж, эти пожилые дамские угодники», — подумала я на его «интересная» в свой адрес, но вслух сказала:

— То есть вы думаете, что вино брать не следует?

— Ну почему же! — возразил тот. — Берите, иначе будете пить ракию Петрикова, а она у него как из сапог, слово даю.

Из магазина мы шли вместе и разговорились. Вначале Шнайдер было вызвался помочь мне нести пакет с покупками, но я твердо отвергла это предложение. Он был уже немолод и явно не сильно здоров, ходил с тросточкой, вроде бы не особо опираясь на нее, но в то же время не для пижонства. Потому шли мы не спеша.

— Вы кто по профессии, если не секрет?

— Бывший полицейский. Я долгое время служил тут, в городе, потом уезжал в столицу и вот на старости лет вернулся домой. Конечно, уже не работаю, обычный пенсионер. Так, а теперь мой вопрос: чем вы занимаетесь?

— Я переводчик, больше с английского, но вот выучила язык и сдала экзамен, получила сертификат и теперь перевожу с русского на ваш язык и обратно.

— О! Это очень приятно, когда иностранец учит твой родной язык, особенно когда это язык такой маленькой страны, как наша.

За очередным поворотом показался старый, давно не крашенный дом такой же архитектуры, как большинство домов вокруг, только небольшая башенка представляла собой третий этаж, и этим дом походил на небольшой замок принцессы. Но принцесса, наверное, выросла и выпорхнула из своей башенки, и замок загрустил и обветшал. Дверь в дом была открыта, а на пороге стояла женщина в пестром перуанском пончо с вьющимися волосами, седым облаком обрамлявшими ее крупное лицо. Это ее я видела тогда на старом кладбище.

— Здравствуй, Ольга! — сказал ей Шнайдер, а я только молча кивнула.

Женщина, как мне показалось, нехотя ответила:

— Добрый день.

Она продолжала стоять на крыльце своего домика с башенкой и смотрела нам вслед. Казалось, что я чувствовала ее тяжелый взгляд где-то между лопатками до тех пор, пока мы не повернули за угол. И тогда Шнайдер сказал:

— Вам могут рассказывать всякое про Ольгу, но вы не сильно верьте этим слухам. В таком маленьком городке, как наш, люди, не похожие на других, всегда вызывают повышенный интерес, и потому о них слишком много говорят того, чего нет на самом деле.

— И обо мне? — спросила я в ответ.

— И о вас, — утвердительно сказал мой новый знакомый, — о вас особенно, вы первая настоящая иностранка тут. Со времен приезда сюда моего отца, — добавил он и хитро подмигнул.

Оказалось, что мы подошли к моему домику с другой стороны.

— Спасибо, что провели меня, но как же вы?

— Не переживайте за меня. Во-первых, мне не скучно ходить и самому, а во-вторых, мы все — соседи, я живу совсем рядом, — и Шнайдер указал рукой на белый дом с синими ставнями, угол которого я могла видеть из окна своей гостиной.

— До встречи, — сказала я на прощанье ему и открыла калитку во двор. В этот момент я заметила, как занавеска в окне у Петриковых дрогнула, и мне даже показалось, что я увидела мелькнувшую коричневую голову Меланьи.

Симеон был очень мил и галантен. Вот бывают же такие приятные мужчины! Благоухающий парфюмом, гладко выбрит, элегантен, просто глаз радуется смотреть на него, он опять принес мне огромную корзину яблок. Я словила себя на том, что невольно кокетничаю с ним:

— У меня вся надежда весной на вас. Хочу привести в порядок свой сад, и мне нужен будет совет специалиста.

Сосед галантно слегка поклонился:

— Я к вашим услугам, мадам!

Мы разговаривали, стоя в саду, и вдруг я увидела, что через низкий забор за нами наблюдает Ольга. На голове у нее было повязанное что-то наподобие чалмы из синего шелкового платка, который придавал ей вид богемный и неуместный в таком городке, как этот. Она, не прячась, стояла и смотрела молча в упор, не отводя от нас глаз, и ее не смутило, что она оказалась замечена, а вот я почувствовала неловкость. Симеон догадался, что я кого-то увидела, и обернулся. Ольга резко повернулась и пошла прочь по улице.

— Это очень странная женщина, очень, — сказал Симеон, — она давно живет в городе, но, знаете, как-то не прижилась тут. Она считает себя художницей, рисует пейзажи и продает их, слава богу, не тут, тут ее пейзажи никому не нужны. У нее пропала дочь много лет назад при странных обстоятельствах, наверное, не смогла больше жить с такой странной матерью, что не сделала Ольгу нормальнее, как вы понимаете, — Симеон сказал это таким тоном, что казалось, призывал меня к пониманию Ольгиной ненормальности, — будьте с ней осторожны, она может увидеть в вас свободные уши, потому что в городе всем надоела история исчезновения ее дочери, и уже никто не хочет ее слушать.

— У нее был какой-то конфликт со Шнайдером?

— Со Шнайдером? — удивился он в ответ. — С чего вы решили? Да вроде бы нет. Но, если честно, мы не знаем. Не общаемся с ней.

— Мы? — уточнила я.

— Ну, я и жена, — уточнил Петриков, — а Шнайдер — наш давний знакомый, мы с ним даже когда-то в одном классе учились.

— Вы — ровесники? — тут уже была моя очередь удивляться. — Никогда бы не подумала.

Шнайдер был для меня старик, а вот Симеон еще мог быть отнесен к категории интересных мужчин.

Было заметно, что сосед это понял:

— Это потому, что я живу с одной женой всю жизнь и не бегаю по бабам, простите, по женщинам, как Шнайдер.

— Да, вы с Меланьей — просто образцовая пара, — польстила я им.

Вспомни черта, как говорится. Со стороны их участка уже семенила к нам мадам Петрикова с начесом на голове и в своем неизменном коричневом пальто.

— А я тебя везде ищу! — обратилась она к мужу, а потом с довольно неискренней улыбкой уже поздоровалась со мной.

— А мы тут Ольгу обсуждаем, — ответил ей муж.

— Ольгу?! А чего ее обсуждать? — удивилась Меланья. — Она странная женщина, чужая нам, чуждинка она!

Меланью совершенно не смущало, что я тоже чужая в этом городе и в этой стране. Такт, видно, не был ее сильной стороной. Муж ее слегка смутился и сказал, что его жена имела в виду совершенно не то. Интересно только, что же тогда она имела в виду?

Мне была непонятная эта ситуация, хотелось как-то внести для себя ясность в странном отношении местных к Ольге. Такое горе: пропала дочь, а ее считают ненормальной.

Я могла выспросить подробности при случае у Симеона Петрикова, но, честно, немного побаивалась его странную жену, возникающую ниоткуда в самый неподходящий момент, как только я оказывалась рядом с ее мужем. Потому расспросить все у Шнайдера мне показалось менее опасным — у него не было своей Меланьи.

И вскоре такой случай мне представился. Возвращаясь домой из магазина, я заметила Шнайдера, который пытался сгребать в кучу листья в своем садике, орудуя граблями левой рукой, потому что правой он опирался на палку. Получалось это у него не очень хорошо, а ветер все добавлял и добавлял работу.

— Привет! Как дела? — я начала осуществлять свой план.

Мой сосед с удовольствием использовал этот повод, чтобы прекратить свой сизифов труд.

— Привет!

— Кофе хотите?

Я налила кофе и протянула чашку Шнайдеру, сидящему в моем рабочем кресле на кухне.

— Обычно в таких случаях говорят, что следователь был слишком молод и неопытен или, наоборот, собирался на пенсию и это было его последнее дело, но у меня нет таких оправданий. Наоборот, моя карьера была на пике. Мы как раз обезвредили банду сербов и перекрыли крупный канал трафика торговли людьми из Боснии, я возглавлял расследование, и мне досталась часть фанфар и восторга публики. Шеф мой в ту пору был уже не молод и не хотел никуда двигаться дальше, потому перевод и повышение предложили мне. И я принял это предложение и перешел в столичную полицию через пару месяцев. Но за это время и случилось исчезновение молодой девушки в нашем городке, Элены, дочери Ольги. Они приехали сюда лет пять до этих событий. Элена тогда была подростком, потом окончила школу и осталась в нашем городке, хотя вроде бы была не глупая и могла легко поступить в университет. Я не знаю, почему она не уехала, как многие ее одноклассники, может, не хотела оставлять мать одну, и пошла работать горничной в гостиницу при курорте, а однажды не вышла на смену. Потом выяснилось, что и дома в ту ночь она не ночевала, а значит пропала еще вечером.

— Ее так и не нашли?

— Не нашли, ни живой, ни мертвой. Разрабатывалось несколько версий. Курорт тогда был битком забит немецкими туристами, потому нашлись и такие люди в городе, которые намекали, что Элена занималась проституцией и попала на агрессивного клиента, а то и вовсе ее продали в бордель где-то в Германии. Плюс ходили слухи, что мать увезла ее от отца не просто так, он был садист и, возможно, расправился с дочерью, а другие говорили, что наоборот, что он был хорошим человеком, а истеричкой была Ольга, и Элена сбежала от нее к отцу. Вы же уже поняли, что у нас за городок: тут на сто людей двести сплетен. И была одна версия, вначале казавшаяся наиболее правдоподобной, что у нее был парень, и она сбежала с ним.

— Кто был этот парень?

— Это мы так и не выяснили. Но о парне говорила ее подруга, Габриэлла. Имени его она не знала, но была твердо уверена, что это кто-то из местных.

— Кто эта Габриэлла?

— Сейчас она хозяйка салона красоты. После исчезновения Элены она уволилась из гостиницы и вышла замуж за парня, с которым встречалась. Она многое недоговаривала, как мне тогда казалось, ну или пыталась сделать вид, что знает что-то, чего не знают остальные. Ольга сначала категорически отрицала то, что у дочери могли быть какие-то серьезные отношения. Но мы же знаем, что родители порой узнают обо всем последними. Помню, как она настаивала, что Элена всегда приходила со смены вовремя и ночевала только дома.

— А как же та, последняя ночь?

— Да, вот с этим вышла неувязка. Ольга в тот день рано легла спать и не дождалась дочь с работы, потому только утром обнаружила, что та не ночевала дома. Позвонила ей на работу, а там уже разыскивали ее. Элена была очень пунктуальная, и то, что она не пришла и никого не предупредила, вызвало у всех страшное удивление. Ее на работе любили и ценили, были страшно расстроены, помогали следствию и ничего не скрывали. Только это ничего не дало.

— А записи с камер вы смотрели? Ее шкафчик проверяли? Свидетелей опросили? — спросила я, сгорая от любопытства.

— Да вы просто как заправский детектив! — улыбнулся Шнайдер. — Мы все следственные действия тогда провели, но безрезультатно. Шкафчик ее был относительно пуст, никаких личных вещей там не было, висела только ее униформа. На записях было видно, как Элена вышла с работы одна, вовремя. И отправилась в сторону города. На автобус, которым добирались некоторые сотрудники, не села, никто ее не подвозил, хотя некоторые и предлагали. Но она категорически отказалась и сказала, что хочет пройтись пешком. Тогда было лето и было еще светло. Ее видели идущей по дороге в город, но домой она так и не дошла.

— А подруга Габриэлла с ней почему не ходила?

— У той уже завелся ухажер, и он забирал ее на мотоцикле. И хочу сказать, что Габриэлла своими показаниями сильно запутала следствие и больше навредила, чем помогла. Вначале она с диким упорством доказывала, что у Элены был парень, с которым было все очень серьезно. Настолько серьезно, что Элена собиралась бросить мать и уехать из города с ним. Потом наоборот начала говорить, что мы ее неправильно поняли и это был какой-то случайный знакомый и ничего серьезного у них не было. Мы только время с ней зря потеряли.

— Удивительно, как она из горничных стала хозяйкой салона? Ее родители ей помогли или парень?

— Нет, как раз родители у нее были никудышные. Отец был пьяница, замерз как-то в сугробе, мать тоже регулярно прикладывалась к бутылке, ее, правда, за это не осуждали, при таком-то муже понятно, что сама начнешь пить. Парень у Габриэллы из семьи хоть и порядочной и трудолюбивой, но тоже небогатой. Но как-то получилось у нее, не знаю. Я в то время уже тут не жил.

— Интересно было бы с ней поговорить об Элене, — сказала я, но Шнайдер возразил:

— Не думаю, что есть смысл бередить старые раны. Такие расспросы причиняют ее матери страдания. Раньше она искала дочь, дергала полицию, писала в газеты, даже не телевидение, потом смирилась и приняла тот факт, что ее дочь больше не вернется. Дело закрыто.

Я не совсем поняла, как мои расспросы Габриэллы могут причинить страдания Ольге. Да и с чего он взял, что Ольга смирилась, ей просто не оставили шансов найти дочь. Да и такое отношение полицейского, пускай и бывшего, к своему делу показалось мне странным. Что значит: не бередить старые раны, если девушка так и не нашлась. А если ее убили, то где тело? Кто убийца? Он ведь должен быть наказан.

Я решила во что бы то ни стало поговорить с Габриэллой. Но на следующий день в салоне ее не было. Были молоденькая девушка, которая стояла за креслом и стригла машинкой пожилого мужчину, и маникюрщица лет сорока, раскладывавшая свои инструменты в ожидании клиенток. Когда придет хозяйка и придет ли она сегодня, они не знали, единственный выход был записаться к ней на стрижку. Свободное время в записи оказалось на завтрашнее утро. Ну что ж, дождусь завтра, тогда и выясню.

Но утром Меланья перехватила меня, уже сильно опаздывающую, возле калитки. Ее прищуренные глаза в лучиках морщин смотрели с интересом, а рот улыбался сам по себе:

— Доброе утро! Куда это вы так рано?

— Вот решила сделать прическу.

— Прическу? — почему-то с удивлением спросила она. — Ой, не стоит настолько серьезно воспринимать наши стариковские посиделки в саду.

Я даже вначале не поняла, о чем она говорит. Потом до меня дошел смысл, и я рассмеялась:

— Нет, нет, что вы! Мне просто пора подстричься. К барбекю у вас это не имеет никакого отношения.

И оказалось, что такой ответ ей не понравился:

— Ну конечно, — протяжно сказала она, — мы, местные старики, не достойны даже вашей стрижки.

Я опешила от такого вывода и не знала, что сказать на это. Но тут раздался голос Симеона откуда-то со стороны их дома:

— Меланья, дорогая, где ты?

Меланья резко повернулась и, не попрощавшись, ушла в дом.

— И вот скажите мне на милость, что это было?

Оказалось, у нашего странного разговора был свидетель. У ворот стоял Шнайдер, опираясь на свою неизменную трость.

— Сама не знаю! — развела я руками. — Доброе утро и чао, мне надо торопиться, извините.

Как я ни старалась идти быстро, но к назначенному времени опоздала. Но и Габриэлла, которую я опознала по серьезным габаритам, вся затянутая в блестящее платье, в черном фартуке, из карманов которого торчали ножницы и расчески, была занята. Она разговаривала с кем-то по телефону. Обернувшись на мое приветствие, ответила кому-то в трубку: «Уже здесь». Со мной она поздоровалась коротко и, усадив меня в кресло, резко накинула на меня черную накидку. «Не очень хорошее начало», — подумала я.

— Как хотите подстричься?

— Так, как сейчас, только покороче, — ответила я.

Мыть мне голову хозяйка салона не стала, пару раз пшикнула водой из пульверизатора и защелкала ножницами. Про себя я молилась всем парикмахерским богам, чтобы мне не пришлось потом ходить в шапке. Я попробовала заговорить с Габриэллой о погоде, но та в ответ только угукала, никак не поддерживая разговор.

Это был полный провал моего такого, казалось, чудесного плана.

Потом она схватила фен и яростно начала сушить и укладывать мои несчастные волосы. Но оказалось, что Габриэлла таки — профессионал своего дела. Из зеркала на меня смотрела обновленная, даже слегка помолодевшая я. И мне настолько понравилось увиденное, что я, забыв обо всем, сердечно ее поблагодарила, на что грозная Габриэлла немного растаяла и, улыбнувшись в ответ, сказала:

— Пожалуйста, и приходите еще!

И тут я вспомнила, что же хотела от нее на самом деле:

— Извините, я бы хотела с вами поговорить об одном давнем деле.

Улыбка сразу же сползла с ее густо накрашенных пухлых губ.

— Двадцать евро, — ответила она мне и выбила чек.

Я рассчиталась и вышла. Растерянно стоя на улице с новой прической, я думала, что же делать дальше, когда меня окликнули:

— Извините, нас не представили, но я знаю, кто вы.

Это была Ольга.

— Я знаю, зачем вы приходили к Габриэлле. Но она не будет разговаривать с вами о моей дочери. Я много раз пыталась узнать у нее правду, но все бесполезно.

— Это я поняла. Но я не поняла, как она догадалась, что я хотела у нее спросить.

— Я думаю, ее кто-то предупредил.

— Она кого-то боится?

— Не знаю. Со мной она тоже не хочет говорить об этом. Особенно после того, как я нашла подтверждение ее словам.

— Словам о парне?

— Да. Не знаю, насколько это парень. У меня сложилось впечатление, что это был, скорее, взрослый мужчина, возможно, женатый.

Я с удивлением посмотрела на Ольгу:

— А в полицию вы сообщили? И как вы узнали?

— Я нашла письма от него. Вернее, одно письмо и несколько записок, в которых он звал Элену на свидания. И нет, официально не сообщила. Когда я нашла их, то дело моей дочери уже никому не было интересно.

— Может, стоит рассказать Шнайдеру? — предложила я.

— Он в курсе этих писем, — коротко ответила Ольга.

Мы попрощались и разошлись в разные стороны. В этот момент я увидела, что Габриэлла все это время стояла у окна и наблюдала из своего салона за нами.

Шнайдер постучал мне в окно кухни, а я в ответ махнула в сторону входной двери, показывая, что он может зайти.

— Вы что, не закрываете дверь? Зря! — удивился он и, не дожидаясь моего ответа, спросил. — Вы слышали новость?

— Какую? Я сегодня даже радио не включала и никуда не выходила.

— Закончились дожди, и собственники гостиницы решили продолжить стройку. Обнаружились человеческие останки в котловане. Я узнал, что это женщина, и хотя и не верю в подобные совпадения, и боюсь думать, но возможно, это Элена.

— Почему вы так решили?

— Много лет никто о ней не вспоминал, а тут приехали вы, и все как-то разом начали говорить о ней. Это не случайно, понимаете? Вот вчера, к примеру, я столкнулся с Меланьей Петриковой, и даже она ни с того ни с сего заговорила об Элене.

— Почему вы говорите «даже она»?

— Понимаете, у них вообще не было никаких точек соприкосновения. Меланья не работала на курорте, не дружила ни с Эленой в силу разницы в возрасте, ни с ее матерью из-за разницы в менталитете. И ее, когда Элена пропала, вовсе не было в городе, она лежала в больнице в столице.

— В больнице? А что с ней случилось тогда?

— Да вот, попала в аварию по дороге в столицу, довольно сильно разбила машину, хорошо, что сама больше испугалась, чем пострадала. Она после этого больше не смогла сесть за руль, так это на нее повлияло.

— А как другой участник аварии? Сильно пострадал?

— Другого участника не было. Она просто не справилась с управлением на крутом повороте и врезалась в дерево. Когда она вернулась в город, то все разговоры о Элене уже стихли, потому что большинство было уверено, что она сбежала с мнимым «женихом». Симеон Петриков тогда ходил черный от переживаний за жену. У них же ничего нет, кроме друг друга, как у любой бездетной пары, так что могу только себе представить, как он испугался, что ее потеряет.

— Между прочим, я встретила Габриэллу в супермаркете. Она шла мне навстречу между рядами с оливковым маслом и соусами, но, увидев меня издалека, не притворяясь, будто что-то забыла и вдруг вспомнила, просто резко развернулась и ушла, чтобы не столкнуться со мной.

Шнайдер уже предупреждал меня, что все в городе в курсе, что я расспрашиваю о деле Элены, но клялся, что эти слухи пошли не от него и не от Ольги.

— Вам только кажется, что вам тут рады, — сказал он с грустью, — мало того, что вы не такая, как они, вы еще и начали расспрашивать всех о том, о чем большинство предпочло бы забыть.

— Почему забыть? Они все знают, кто убийца?

Шнайдер покачал головой:

— Может, знают, может, нет, но точно хотят, чтобы другие этого не знали.

Это действительно оказались останки Элены. Вечером уже весь городок говорил об этом.

Погода была как в старом фильме-нуар: опять зарядил мелкий противный дождь. Как я могла не учесть эту особенность погоды, переезжая ближе к горам. Привыкнув за пять лет к жизни на теплом море, где и дождь, и снег — редкость, теперь вспоминала, как это, когда и мокро, и холодно, а ведь еще предстоит пережить зиму.

Хотя я не собиралась так рано начинать топить в доме, но пришлось. Мне так давно не было неуютно, хотя я натянула на себя столько вещей, что была похожа на капусту. Раньше в сарайчике за домом я видела немного дров, оставшихся еще от предыдущих хозяев. Собираясь в свою экспедицию за ними, я нашла резиновые сапоги в чулане.

«Мама дорогая! — пронеслось у меня в голове. — Что я наделала! Я же теперь круглый год буду носить резиновые сапоги, ну кроме зимы, когда придется носить валенки!»

Набрав пару поленьев и в другую руку мелких палочек для растопки, оказавшихся в старом железном ведре, я двинулась в обратный путь к дому. Дождь усилился, и я, рискуя упустить дрова, начала натягивать свободной рукой капюшон на голову, чтобы хоть как-то меньше промокнуть. И пока я выполняла все эти движения, зачем-то продолжая стоять под дождем, нет чтобы быстрее бежать к спасительному теплу дома, как увидела, что по тропинке к дому Петриковых кто-то шел.

Человек этот, не понятно, мужчина или женщина, был в чем-то темном, может, куртке или коротком плаще, лица не видно: на голове — капюшон. Я не смогла его узнать, но это точно был не Шнайдер, потому что хотя человек шел медленно, но палочкой не пользовался. И это не был Симеон Петриков, у него походка легче и пружинистей, и точно это не была Меланья, она, пожалуй, раза в полтора меньше вечернего визитера. Я проводила человека глазами до того момента, пока он не повернул за угол дома, явно собираясь постучать во входную дверь. Стоять на улице не было уже вообще никакого смысла, да и дрова могли намокнуть.

Печка долго не хотела разжигаться. Я проверила тягу, нарвала бумажек из своих черновиков и, конечно, дула что есть силы, пока в глазах не потемнело. Когда я разогнулась, наконец победив ее, то увидела, как через сад возвращается тот же человек. Только теперь мне было видно еще хуже: я же была в освещенной кухне, а он на улице, где уже было совершенно темно, да еще и капли дождя на стекле не давали хоть что-то толком рассмотреть.

Я уже забыла и о нем, пока готовила себе ужин, а теперь, наслаждаясь теплом от печки, смотрела детектив, как вдруг откуда-то с улицы, а точнее было определить тяжело, раздался громкий женский визг.

Подскочив, я бросилась к окну и, ничего, естественно, не увидев, к двери. Распахнув ее, я буквально налетела на Меланью, которая ужасная, с перекошенным ртом, в мокром расстегнутом пальто, с развевавшимися полами, буквально свалилась мне на руки:

— Ааааааа! Он там! Он… он… он убит! Аааааааа! — кричала она бессвязно. Я еле смогла втащить ее вовнутрь, потому что, несмотря на всю свою миниатюрность, она как-то разом потяжелела и стала больше себя прежней. С трудом усадив ее на стул, я бросилась наливать ей воду. Взяв стакан, я с ужасом увидела, что руки мои перепачканы чем-то красным. В растерянности я обернулась к Меланье. Она сидела, повалившись боком на спинку стула, и ее пальто, обычно коричневое, было мокрое до черноты и что-то красное капало с него на пол.

Шнайдер пришел так быстро как мог. Я позвонила ему, а только потом в полицию. Наша соседка все так же сидела безучастная на стуле и смотрела в одну точку перед собой.

— Может быть, надо вызвать скорую? — спросила я его, пока мы вместе дожидались полицейских у меня на кухне.

Уже было понятно, что что-то страшное случилось с Симеоном, и надо будет помочь Меланье пережить это.

— Вот сейчас у них и спросим, — сказал Шнайдер, вглядываясь в дождь и темноту через приоткрытую дверь, — идут.

Полицейских было двое: совсем молоденькая девушка, пышечка небольшого роста, синяя уже по-осеннему теплая форма делала ее еще ниже и полнее, и мужчина лет сорока с усталым скучным лицом человека, которому служба успела надоесть, но делать нечего, надо тянуть свою лямку. Увидев Шнайдера, он оживился:

— Шеф, это вы? Это я, Милош, помните, был у вас на практике после полицейской школы.

— Да, Милош! Как же, как же, узнал! Как ты? Как служба? — Шнайдер пожал полицейскому руку, но мне показалось, что никого он не узнал.

— А вы что тут делаете?

— Меня позвала соседка. Это к ней в дом прибежала госпожа Петрикова.

И мы все разом вспомнили, что Меланья тут, и как по команде обернулись в ее сторону. Но она будто и не слышала нас, сидела такая же отстраненная в мокром от крови пальто. Под стулом натекла уже изрядная лужа дождевой воды, перемешанной с кровью несчастного Симеона, руки свои, как в перчатках, она держала на коленях, повернув ладонями вверх.

— Вы слышите меня, госпожа Петрикова? — офицер наклонился к ней и заглянул в лицо.

— Может, скорую вызвать, — опять предложила я.

Когда обоих Петриковых увезли, а полицейские, обмотав желтой лентой, как в фильмах, крыльцо перед их домом, уехали, я вымыла пол. Шнайдер сидел за кухонным столом и молча наблюдал за мной. В кухне пахло металлом, запах этот вызывал у меня неопрятные ассоциации, и меня слегка мутило.

— Расскажите мне еще раз, что вы видели перед всем этим, — попросил меня Шнайдер, когда я закончила все и, вылив воду, вернулась в кухню.

Я рассказала, что видела, максимально подробно полицейским и сомневалась, что могла добавить еще хоть что-то к своему рассказу, но повторила его Шнайдеру как можно точнее.

— Как вы думаете, это был молодой человек или старый?

— Не знаю, — я заколебалась, полагая, что, скорее, старый, но боялась сказать об этом вслух, чувствуя, что мои выводы могут стоить кому-то как минимум честного имени.

— И все-таки? — настаивал Шнайдер.

— Скорее, не молодой и, наверное, достаточно грузный. И дело не только в силуэте, а в том, как человек шел. Так ступают полные люди.

Шнайдер посмотрел на меня и спросил совершенно неожиданно:

— Это могла быть Ольга?

О, Боже мой, это действительно могла быть она, я совершенно на нее не подумала, но почему он так предположил? Отвечая на мой невысказанный вопрос, Шнайдер сказал:

— Она приходила сегодня ко мне. Принесла эти злосчастные письма и поделилась своими подозрениями. Она говорила вам, что всегда считала, что ее дочь убил Симеон?

— Симеон?! Но почему?

— Потому что это были письма от него.

Я молча смотрела на Шнайдера, не зная, что и ответить. Для меня Петриковы были образцом взаимно влюбленной пары, несмотря на все странности Меланьи. Шнайдер покрутил в руке валявшуюся на столе ложечку и сказал:

— Симеон был всегда, что и говорить, ходок. Жена его очень ревновала в молодости. Но он никогда не собирался ее бросать, ну или говорил так, не знаю, казалось, что он был искренним. Мы работали вместе какое-то время, потом он уволился из полиции и пошел в охрану в гостиницу на курорте, ее как раз только открыли и набирали персонал. Симеон сразу стал начальником и вовсю пользовался этим. У него бывали романы с постоялицами, но то были женщины взрослые, ну и приезжие, они тут только отдыхали, а потом уезжали в другие города и даже страны. Все это знали, некоторые сочувствовали Меланье, но никто Симеона не осуждал.

— А вы не подозревали его в деле исчезновения Элены?

— Конечно, нет! Во-первых, она была тогда почти ребенок по сравнению с ним, а во-вторых, ничего не указывало… — тут Шнайдер запнулся. — Хотя Ольга звонила мне где-то через месяц после моего перевода в столицу. Мне передавали несколько раз об этом, но я ей не перезвонил.

— Она тогда нашла письма, — предположила я.

— Но она все равно сумела прорваться ко мне на службу и рассказать о них. Но тогда я их не видел и знал о содержании только с ее слов. Если бы она тогда мне их показала… Вчера она принесла их мне, и я не скажу, что сразу прямо узнал почерк Симеона, скорее, по контексту догадался, что письма от него. Это он предлагал Элене сбежать вместе из города.

— Он собирался бросить жену? Что же изменилось?! — изумилась я.

— Элена была беременная.

Наутро городок гудел. Ольгу арестовали. Нет, Шнайдер не бросился звонить своему бывшему практиканту, чтобы поделиться нашими подозрениями, арест состоялся на основании вещественных доказательств. Каких именно, никто не знал, и Шнайдер тоже не мог выяснить. Меланья была в больнице, и, как говорили, в очень тяжелом состоянии. С нею рядом были племянницы, они и рассказали своим семьям, а те уже и всему городу. Все были шокированы и сочувствовали несчастным Петриковым. И как это было ни странно, почему-то безоговорочно верили в вину Ольги, даже не зная ничего ни о письмах, ни о наших подозрениях.

— Как же так? — удивилась я, спрашивая у Шнайдера, почему ее осудили без суда, но тот лишь покачал головой:

— Она тут чужая, и все только и ждали, что что-то такое случится. Нет, не убийство, а хотя бы окажется, что у нее есть рога и хвост, но убийство тоже подойдет.

Утром я, направляясь в центр по делам, прошла мимо салона неразговорчивой Габриэллы и увидела, что он закрыт, жалюзи на окнах были опущены, а дверь заперта на огромный висячий замок. В супермаркете «У Бачо» все смолкли при моем появлении. Я ходила между рядами в звенящей тишине, все встреченные дамы с тележками провожали меня молчаливыми взглядами, а кассирша, раньше улыбчивая и приветливая со мной, молча отсканировал покупки и открыла рот, лишь чтобы назвать сумму. Ощущения были не сильно приятные, и мне захотелось как можно быстрее вернуться домой.

— Что поменялось? Почему они все так себя ведут со мной?

— Знаете, сколько лет моего отца называли за глаза, да и порой в глаза «немец», после того как он сюда приехал? Всю жизнь. До самой смерти. Мало того, я тоже «немец» у них, как мой отец, но мне в глаза это говорить побаивались. Эх, дорогая, вы выбрали очень неудачное место для жизни. Не надо было вам уезжать из курорта в нашу глубинку. Ну-ну, не расстраивайтесь, я сейчас вас обрадую, я сегодня кое-что выяснил. Конечно, неофициально. Но Габриэлла в свое время открыла салон, купив помещение у кого бы, вы думали? У мадам Петриковой! Оказывается, та унаследовала его от своей бабки, а через месяц после того, как попала в аварию, продала и весьма дешево нашей Габриэлле.

— Может быть, ей были нужны деньги? — предположила я.

— Может быть, может быть, — вроде бы согласился со мной Шнайдер, — а потом Габриэлла купила за наличные все оборудование в салон и оплатила себе курсы парикмахеров в столице. Вернее, курсы ей оплатила мадам Петрикова, потому что на квитанции, которая просто чудом сохранилась и никуда не пропала за эти двадцать лет, стоит ее фамилия.

— Ого, — только и смогла сказать я в ответ.

— Ага, — согласился Шнайдер, — и дело принимает совершенно другой оборот, не правда ли?

— Но это пока ничего не доказывает, к сожалению. Кстати, Габриэлла сегодня закрыта и не работает, — поделилась я наблюдениями.

— Вот как! Но и это ничего не доказывает.

Мы сидели со старым полицейским на моей кухне как два заговорщика-неудачника: все понимали, ничего не могли доказать, что дальше делать, не знали.

— Послушайте! — вдруг меня осенило. — Если Габриэлла так любит деньги, может, предложить их ей, чтобы она рассказала правду? У меня осталось немного после моих сделок с недвижимостью. Я держала их на черный день, ну или какое-то благое дело. Оправдание невиновного человека — не благое дело?

Шнайдер поднял на меня глаза:

— Да вы просто святая! Но так делать не стоит. Мы же не преступники. Я думаю, стоит решить это по-другому.

Милош приехал через час, а может, и позже, но мы со Шнайдером были само терпение. Что нам оставалось? Только ждать. Чуть ли не с порога он заявил:

— Шеф, я вас уважаю, очень, и даже выслушаю, только неофициально! — слово «неофициально» он особо подчеркнул голосом. — Но я не следователь, дело не веду, и, между нами говоря, улики против подозреваемой неопровержимые.

— Какие улики? — спросила я.

Милош вначале колебался, стоит ли мне отвечать, а потом сказал:

— Молоток. И даже обвиняемая подтверждает, что он принадлежит ей.

— Симеона забили молотком? — Шнайдер, казалось, был удивлен.

— Не только. Вначале его пырнули ножом, а потом били молотком. И скажу вам, били его просто со звериной силой и жестокостью.

— А нож тоже Ольги? — не унималась я.

— Нет, нож принадлежит Петриковым и взят там же, в их доме, из подставки с ножами, но это не имеет значения, если есть молоток.

— Но смертельная рада ножевая, и она была первой? Это точно? — уточнил Шнайдер.

Его бывший практикант явно не совсем понимал, к чему тот ведет, и выглядел слегка недоуменно.

— А вам не кажется странным, что человек приходит со своим молотком убивать другого человека, потом видит нож, берет, убивает им, но и молоток пускает в дело, хотя это бессмысленно: жертва убита, обезобразить его лицо, чтобы того не опознали, смысла нет, — пришлось ему объяснить.

— Но у подозреваемой был мотив! — как последний аргумент в споре выдал полицейский. — Рядом с телом лежали письма от жертвы к пропавшей дочери подозреваемой. Так что мотив есть. И этот мотив — месть!

Шнайдер в ответ только попросил:

— Хотелось бы увидеть фотографии с места преступления. Можешь как-то это устроить.

Офицер удивился:

— Зачем? Это совершенно ничего не даст. Да и подозреваемая почти созналась, надо только надавить на нее хорошенько. А орудие убийства, ей принадлежавшее, — это вообще убийственный аргумент.

— Орудие убийства — нож, — продолжала упорствовать я.

Тут Милош не выдержал и язвительно спросил меня:

— Вы тоже работали в полиции?

Но Шнайдер все-таки как-то уговорил Милоша и уехал с ним в участок, как он сказал, «взглянуть одним глазом на фотографии». А я была просто в отчаянье. Мы обо всем догадывались, но доказать ничего не могли. Надо было найти эту чертовую парикмахершу во что бы то ни стало и заставить ее сказать правду! Не знаю почему, но меня просто убивала эта ситуация. Меланья ведь не понравилась мне с первой секунды! А я, глупая, уговорила себя не быть предвзятой, а она оказывается не просто истеричной ревнивой бабой, а убийцей. Эх, бедная Ольга, бедная Элена, бедный Симеон. Хотя стоп, а чего это Симеон бедный? Он в то время был взрослым сорокалетним мужиком, уже вовсю наставлявшим рога жене, а Элена была совсем юная девочка. Кто довел ситуацию до убийства? Кто во всем виноват? Не он ли?

Я нервно ходила туда-сюда по кухне, когда раздался стук в дверь. На пороге я ожидала увидеть кого угодно, но не толстую владелицу салона.

Габриэлла, стоя в дверях, резко заявила:

— Я уезжаю из этого проклятого города. Вижу, вы такая неугомонная мисс Марпл, а я уже никому ничего не должна и на них всех мне плевать! Но учтите, что я не пойду ни в полицию, ни на суд, даже не надейтесь. Просто не хочу стать следующей. Потому сообщаю вам, что любовником Элены был старый Петриков, а жена его об этом знала с самого начала. Все, прощайте!

И она уже повернулась и начала уходить, как до меня дошел смысл сказанного, и я крикнула ей вслед:

— С самого начала?

Шнайдер, вернувшись из участка и узнав об этом странном визите, был поражен:

— Вы магически действуете на людей своей настойчивостью.

— А вы что-то выяснили?

— Да, мне милостиво разрешили посмотреть на фото, и, как я и предполагал, там не все чисто. Вернее, кое-что слишком чисто, а именно рядом с телом Симеона. Кто-то вначале убил его, он в крови, все вокруг в крови, просто реки крови, а чистые письма лежат рядом, и сверху на них ни капельки. Вроде бы убийца швырнул их в мертвого Симеона, когда все было кончено.

— Но это же никак не помогает в доказательстве Ольгиной невиновности?

— Да, но столько лет все знать, потом вдруг собраться и убить его, выглядит очень неправдоподобно. Хотя вы правы, для суда это не аргумент. Мы в тупике, и я не знаю, чем ей можно помочь.

Всю ночь я не спала, думала, что еще можно предпринять, но ничего так и не придумала.

Следствие шло к тому времени уже несколько недель, прежде чем из столичной больницы, куда племянницы перевезли Меланью, пришла ужасная новость. Оказалось, что у нее рак и жить ей недолго. И городок опять забурлил разговорами, обвиняя Ольгу уже в двух смертях, заранее похоронив мадам Петрикову. Я буквально стала опасаться выходить на улицу лишний раз, потому списалась с агентством, продавшим мне дом, и попросила выставить его на продажу, хотя все эти ужасные события не позволяли вернуть даже свои деньги.

Утеплившись овчинной жилеткой и вязаными носками, я работала на кухне, когда в окно увидела Ольгу. Она шла к моему дому по дорожке в своем приметном перуанском пончо. Ее седые волосы отросли, и облако их создавало ореол вокруг головы так, что казалось, к моему дому идет святой.

— Спасибо вам, — сказала она, когда мы обнялись.

— Но за что? Я же ничего не смогла для вас сделать!

— Вы и Шнайдер зародили сомнения, мое дело все не передавали в суд, а тут эта несчастная женщина после исповеди у священника не выдержала и все рассказала следователю. Ее, конечно, не осудят, дело, скорее всего, закроют из-за смерти обвиняемой. Она так плоха, что это уже дело нескольких месяцев, а то и недель.

— Вы называете Меланью несчастной?! Она же убила вашу дочь!

Ольга с удивлением посмотрела на меня:

— Почему вы так решили?

— Да-да, косвенно убийца — Симеон, что вынудил жену так поступить, но фактически за рулем машины была она, а он только скрыл следы преступления…

— Нет, нет, вы ошибаетесь! Мою дочь убил Симеон, — сказала Ольга, — его жена узнала об их связи и, сев в машину, пыталась уехать от него, но ее машину занесло на скользкой дороге, и она врезалась в дерево. А Симеон спрятал тело. Ему как начальнику охраны с ключами от всех ворот и дверей это было несложно. Тело он закопал, и, если бы не стройка, никто бы так и не нашел мою девочку. Я приходила поговорить не с Симеоном, я просто не могла молчать и хотела рассказать все Меланье. Ведь она живет с убийцей, не зная этого. Она мне все рассказала, как было, и я ей верю.

— А как ваш молоток оказался у них в доме?

— Этот молоток я много лет не видела и не узнала бы его, если бы не клеймо на ручке. Как он оказался у Петриковых я не знаю, может, и потеряла или одолжила и забыла.

Я промолчала, подумав, что, наверное, я знаю, как он там оказался у них, особенно если подумать, что кто-то же специально бил уже бездыханного Симеона им, чтобы подставить Ольгу. Но вслух я этого не сказала, пусть думает, что все злодеи наказаны, тем более что это действительно так.

— Вы действуете на людей и события как катализатор, — повторился Шнайдер, — все столько лет жили как ни в чем не бывало, и вдруг приехали вы, и понеслось.

— Ну, извините, — только и сказала я, — но если бы вы тогда не закрыли глаза на факты, то убийца бы сидел в тюрьме, а не жил все эти годы в свое удовольствие, да и последнего убийства тоже бы не случилось.

Шнайдер не обиделся. Развел руками, показывая, что возразить тут нечего, да, виноват.

Мы шли по тропике, которая вела к кладбищу.

— Только то и хорошо, что могила несчастной девочки теперь не пустая, как это ни ужасно звучит, — сказала я, — для Ольги хоть какое-то утешение.

— Вы знаете, что Ольга решила уехать? Она возвращается к себе на родину. Сказала, что больше ее ничего тут не держит. Ее дочь так хотела уехать, а она не отпускала ее, потом сама не хотела уезжать, чувствуя, что та где-то рядом, неприкаянная, а теперь сказала, что все, хватит, этот город забрал у нее дочь и почти забрал жизнь. Все уезжают, — Шнайдер помолчал, — а вы что решили?

— Я пока ничего не решила, — ответила я.

С фотографии на памятнике на меня смотрела ярко-голубыми глазами красивая молодая девушка с распущенными длинными волосами, обрамляющими ее лицо ореолом, как у ее матери, но не серым, а желто-солнечным.