<p>Джон К. Райт</p> <empty-line/> <p>Неспящий в ночи</p>

Много лет назад мой друг Перитой ушел в Ночные Земли. Все его спутники погибли физически или утратили душу.

Ночью я не сплю и слушаю его голос.

Наш закон воспрещает выходить в Ночные Земли мужчине неподготовленным и без ампулы Освобождения; и тому, у кого есть жена или ребенок; и тому, за кем остается невыплаченный долг; и тому, кому известны тайны монстрономов; и тому, чей разум или воля ущербны; и тому, кто моложе двадцати двух; и женщине, всякой и всегда.

Последние остатки человечества укрылись в нашем несокрушимом убежище — пирамиде серого металла, вздымающейся на семь миль в подсвеченный пламенем вулканов мрак над коркой ядовитого льда и холодной глиной Ночных Земель. Еще на сто миль в земную кору уходят уровни подземных полей и садов.

Гончие Ночи, Темные Черви и гигантские Левиафаны — лишь видимая часть осадивших нас полчищ: кругом скитаются и строят чуждые глазу человека жилища или роют подземные норы более странные существа: Наблюдатели, и Усталые Исполины, и Пересмешники. Одни из них невидимы, другие бестелесны, а иные и вовсе неведомы людям.

Таковы высшие силы, непознанные и, быть может, непостижимые. Мы видим их в телескопы на склонах промерзших холмов: неподвижных или движущихся так медленно, что только за столетия можно заметить перемену. Молчаливые и ужасные, они ждут, обратив на нас взгляды.

Сквозь открытое окно я слышу гул и ропот Ночных Земель, сменяющийся дрожащей тишиной, когда появляются серые призраки Молчаливых, безмолвно скользящие над дорогами, по которым больше не ступает нога человека. И тогда стихают завывания чудовищ.

Передо мной бронзовая книга древнего знания, повествующая о временах полузабытых, ушедших в мифы, когда пирамида была сильна и блистала огнями, а земной ток тек непрерывно.

Люди в те дни были отважнее, и на север и на запад, за земли внелюдей, уходили экспедиции, искавшие новые источники земного тока, в боязливом предвидении времени, когда погаснет бездна под нашим Последним Редутом. И книга говорит, что Асир (так звали их предводителя) повелел своим людям построить твердыню за стенами живого металла, над новым источником тока, и те воздвигли огромный купол, окруженный духовным пламенем, и под ним пробурили в скале шахту.

В блистающие страницы открытого передо мной тома врезан узор мыслей, оживающий шепотом слов, когда я касаюсь букв. Я был совсем юн, когда нашел эту книгу, написанную языком, мертвым для всех, кроме меня. И слова этой книги подстрекали прекрасную Элленор (вопреки закону и голосу разума) украдкой покинуть безопасную пирамиду ради населенных страхом внешних земель.

Перитой не мог не последовать за ней. Та самая книга, что я читаю сейчас, погубила друга моего детства… если он мертв.

В бойницу надо мной врывается холодный ветер. Испарения, пробившиеся сквозь воздушные фильтры, окружающие пирамиду, обжигают ноздри. Тихо касается слуха отдаленный вой чудовищ, шествующих вдоль гребня промерзших холмов, через руины на западе, по путям, проложенным потоками лавы, излившимися из содрогающихся огненных гор.

И еще тише звучит голос, похожий на голос человека, умоляющего впустить его. Этот голос слышен не уху. Не я один бодрствую в ночи.

Ученые, читавшие самые древние записи, говорят, что мир не всегда был таким, каков он сейчас. По их словам, ночь тогда не была вечной, но о том, что могло сменять бесконечную тьму, их мнения расходятся.

Кое-кто из сновидцев (в каждом поколении рождается один или двое, способные заглянуть за стену времени) рассказывает об эпохах еще более отдаленных. Сновидцы говорят, что тогда над головой собирался пар, из которого сочилась чистая вода, и тогда ее не выдавали пайками мастера насосной станции. И воздух, говорят они, не был чернильной тьмой, доносящей мертвые голоса.

В те дни в небесах был свет — два света, подобные самому яркому из фонарей и более слабому, и когда большой свет затемнялся, воздух наверху наполнялся мерцающими бриллиантами.

Другие источники утверждают, что обитателями небес были вовсе не бриллианты, а газовые шары, видимые из неизмеримой дали сквозь прозрачный воздух. Есть и такие, кто говорит, будто то был не газ, а пламя. Не знаю отчего, противоречивость сведений никогда не мешала мне верить в давние дни света.

Странные видения далекого прошлого ничем не подтверждаются, однако приборы монстрономов не регистрируют энергий, сопровождающих вредоносное влияние из-за стены. Если верить в знания древних — безумие, то безумие это свойственно человеку, а не наслано желающими нашей гибели.

Голова моя склонилась в полусне, когда в мои праздные и грустные мысли проник голос, похожий на голос Перитоя. И назвал меня по имени:

«Телемах, Телемах! Отвори дверь, как я для тебя когда-то; верни благодеяние, как обещал когда-то. Если клятва обратится в ничто — что останется?»

Я не двигаюсь, не поднимаю головы, но мозг безмолвно посылает в ночь ответ, хотя губы мои неподвижны:

«Перитой, тот, кто роднее брата, я плакал, узнав, что чудовища погубили твой отряд. Что сталось с девой, которую вы искали, чтобы спасти?»

«Уже не девой нашел я ее. Мертва, мертва, умерла страшной смертью, и от моей руки. Она и ее дитя; у меня же не хватило отваги последовать за ними».

«Как прожил ты все эти годы?»

«Я не сумел открыть дверь».

«Позови привратника, Перитой, и он опустит из шлюза трубу связи. Ты прошепчешь в нее Главное Слово, доказав, что твоя человеческая душа уцелела, и я первый обниму тебя».

Но Главное Слово не прозвучало. Только простые слова, каким способно подражать любое из падших созданий ночи, шептали в моем мозгу:

«Телемах, сын Амфиона! Я все еще человек, я сохранил память жизни, но Главного Слова сказать не могу».

«Ты лжешь. Этого не может быть».

Но слезы обожгли мне глаза, и я понял, сам не знаю как, что голос не лжет: это голос человека. Как же мог он забыть Главное Слово?

«Хотя такого не бывало прежде, но во имя пролитой нами в детстве крови, во имя каши, на которой мы принесли нашу глупую клятву, я призываю тебя поверить и понять, что новая печаль пополнила горести нашего старого мира, как свежая кровь проступает на старом шраме: можно забыть, что значит быть человеком, и все же человеком остаться. Я утратил Главное Слово, но сохранил самого себя. Открой мне дверь. Мне холодно».

Я более не отвечаю ему, а разминаю затекшие члены.

Руки и ноги мои налиты свинцом, но я вздрагиваю, соскальзываю со стула, на котором задремал, и падаю на пол, разбивая осколки дремоты.

Не знаю, сколько я пролежал на полу. В памяти моей темнота, и вряд ли время текло для меня как должно. Помню, что мерз, но не было силы подняться и закрыть окно, а ставни в старом крыле библиотеки не повинуются мысленному приказу.

И холодный ветер из окна колебал мои мысли.

Это крыло библиотеки простояло покинутым полмиллиона лет. Никто не приходил сюда с тех пор, как люди разучились читать слова и понимать мысли давно забытого народа, пославшего Асира на поиски новой твердыни. Только мне известно, как называли себя те древние: наши историки знают их как народ орихалькума, потому что они владели секретом изготовления этого металла, секретом, утерянным для нас.

И потому мастера воздуха за последние две сотни лет, когда начались перебои в питании, урезали до минимума вентиляцию этих помещений. Чтобы войти сюда, мне пришлось воспользоваться пазухой дыхательного листа. И открыть окно, чтобы не задохнуться.

Неполадки с вентиляцией теперь не редкость. На средних уровнях распахнуты почти все окна, которые, по мудрой традиции прежних времен, должны быть плотно закрыты.

До Ночных Земель отсюда почти две мили. Ни одно чудовище не в силах пересечь Белый Круг, и ни одно не поднималось на такую высоту со времен Вторжения, случившегося четыреста тысячелетий назад, а если бы и поднялось, окна слишком малы, чтобы пропустить чудовище.

Я помню о крыльях. В сновидениях я видел голубей и машины, которые строили люди, подражая им. Но воздух разрежен, и на такую высоту крылья не поднимут даже самое темное и изголодавшееся создание.

Я не считал, что открытые окна представляют опасность. Ядовитых насекомых и испарения должны остановить воздушные фильтры. Но что, если потеря мощности за последние несколько столетий оказалась больше, нежели уверяли эдилы и кастелян? Зов разума не должен был проникнуть в пирамиду — но проник.

Большинство провидцев сходились в том, что от окончательной гибели человечество отделяет еще пять миллионов лет. Все видения подтверждали это, хотя разнились в деталях. Пять миллионов лет. Считается, что у нас есть столько времени. В который раз я задумался, не ошибаются ли те, кто говорит, что видит образ будущего.

Меня вывел из забытья грохот открывшейся переборки. Мастер вахты, с головы до ног одетый в броню, держал в руках страшное оружие, называемое дискос.

Я не удивился его появлению. Он вошел, держа перед собой на вытянутых руках клинок, и впился в меня взглядом. Трепещущие тени разбежались по стенам и стеллажам от срывающихся с вращающегося лезвия синих искр. Комнату наполнил гул, волосы у меня на голове и тонкие волоски на руках зашевелились. Пахнуло озоном. Не поднимаясь, я вскинул руку:

— Я человек! Человек.

Голос его звучал низким гулом большого обвала:

— Так говорят все, способные говорить.

Медленно, громко, отчетливо я произнес Главное Слово: и благоговейно холодеющими губами, и силой мозга.

Когда он отключил оружие, в комнате потемнело, но светлая улыбка облегчения блеснула на его лице.

Детство мое было одиноким. Почтение к предкам, любовь к полузабытому знанию никогда не были в моде у школьников. Гордость молодых велит им выглядеть умудренными вопреки неопытности, а единственный способ казаться всезнающим, не утруждая себя постижением наук — это смотреть на всякое знание с усталым презрением. Ученики и подмастерья (да и учителя) награждали меня презрительными усмешками. Когда же пришли мои видения и призраки иных жизней бесшумно вторглись в мои сны, я стал отверженным, мишенью для всякой злой шутки или проказы, какую способна изобрести мальчишеская фантазия.

Перитой был столь же любим, насколько я — презираем. Дружить с ним было нелегко, потому что ему дан был дар Ночного Слуха и он слышал невысказанные мысли. Он знал все секреты, знал пароли, открывающие запертые двери, без труда избегал встречи с дежурными после гашения огней. Он знал ответ на задачу прежде, чем учитель задавал ее, знал все хитрости, заготовленные командой противника на турнирном поле. Он все умел, ничего не боялся, анархия и смятение следовали за ним по пятам. Разве могли мальчишки не любить его?

Однажды Заводила со своей шайкой заперли меня в кладовую, где хранились мотки кабеля, чтобы я пропустил праздничный пир и раздачу подарков. Перитой ушел с собрания (поступок, запрещенный школьными правилами), взял из оружейной учебный клинок и прорубил им переборку кладовой.

На шум сбежались не только прокторы, но и стража коридоров. Использовать Великое Оружие в стенах пирамиды было серьезным преступлением, но ни один из нас не признался, кто это сделал, хотя мы, конечно же, знали.

Старший мастер высек нас обоих и назначил нам тройной урок. Вместо праздничного пира мы ели овсянку, в то время как другие мальчики наслаждались деликатесами и грызли засахаренные персики.

Мы с Перитоем сидели вдвоем в учительской, сняв рубашки, чтобы подсохли ободранные спины, и вздрагивали от холода, потому что отопление было выключено. Разговаривать нам запретили, но я пролил немного каши на стол и написал в липкой лужице нашим условным языком: «Пролитая кровь сделала нас братьями — я верну долг».

Он и мальчиком был выше других ребят, шире в плечах, проворнее и смекалистей — был победителем в любой игре или драке, любимец публики, бившейся об заклад на победителя.

Он — избранный, я — отверженный. Я ждал удивленного взгляда или, хуже того, снисходительной улыбки.

Но он только кивнул, быстро стерев ладонью пятно кашичтобы проктор не увидел надписи. Под столом он совершенно серьезно отыскал мою руку и сжал ее. Каша размазывалась у нас между пальцев, но то рукопожатие было священным: мы с ним стали друзьями.

Ни он, ни я не знали тогда Элленор из Высокого Замка.

Мастер вахты нашел меня в библиотеке по возмущению эфира, произведенному голосом Ночи.

Монстрономы некоторое время держали меня как гостя в своей башне, и я пил их микстуры и подставлял тело чутким лапам их приборов, пока они бормотали что-то себе в седые бороды, с сомнением покачивая головами. Не один раз я засыпал под их онейрометром, не раз меня дюйм за дюймом осматривал «глаз врача».

Я многократно пересказал им разговор с мысленным голосом Перитоя, и они слушали меня, нахмурив брови, однако «глаз врача» показал, что моя душа не претерпела ущерба и нервная система не пострадала. Кроме того, как архивист (глава моей гильдии), так и мастер архитектуры (в гильдии которого состоял отец) слали письма, торопя освободить меня или немедля назначить дознание.

И потому я долечивался в Темном Логове, в отцовском доме на восемьдесят пятом уровне. С тех пор как, еще на памяти дедов, на том отрезке коридора отключили питание (полстраны, питавшейся от станции Изобильной, жило в темноте), место это было тихим и уединенным.

Среди самых ранних моих воспоминаний — один сон, повторявшийся в детстве так часто, что я заполнил целую тетрадь дневника каракулями букв и неумелыми рисунками, пытаясь передать увиденное. Мне было семь лет, когда умерла мать и ее сияющий гроб опустили в серебристое сияние Великой Бездны. Отец стал чужим и холодным. Он отослал моего брата Ариона подмастерьем к мастерам сопротивления материалов. Тимелоса (он был моложе меня) отдал на воспитание тете Элегции в Форкорте, Патриция приняла святой обет, а Фития осталась с отцом вести дом и распоряжаться прислугой. Меня тоже отослали на полный пансион в северную школу шестьсот первого уровня. Длинные пролеты Полярной лестницы светятся мраморным сиянием арок, подсвеченных древними светильниками, а вокруг в горшках растут секвойи. В школе тот сон уже не повторялся.

Но пока я приходил в себя в отцовском доме, сон вернулся. Он больше не пугал меня, потому что все, связанное с детством, даже горестное, обладает своеобразным очарованием.

Мне снились двери.

Высокие двери, выкованные из материала, блестевшего червонным золотом и бронзой (позже я узнал, что металл этот называется «орихалькум» и секрет этого сплава утерян в древности). Двери украшали барельефы, изображавшие сцены прошлого — и того, что должно случиться.

И во сне меня преследовал ужас, что они откроются.

Мы с отцом предпочитали обедать наедине, без прислуги. Обеденный зал окружен колоннадой, просторен и мрачен. За окнами, за вентиляционной шахтой, я часто видел огоньки свечей в окнах наших соседей. Некогда свечи использовались только для торжеств, потому что правила, запрещающие открытый огонь внутри пирамиды, были тогда строже. Вид свечей, зажженных только для того, чтобы давать свет, печалил меня.

Иногда вечерами с далеких верхних уровней города доносилась музыка, а один раз я слышал шорох перепончатых крыльев, несущих мальчика-курьера (для такой службы требовались гибкие маленькие мальчики), спускавшегося по вентиляции с поручением мастера жизнеобеспечения или, может быть, самого кастеляна, слишком срочным, чтобы ожидать лифта.

Стол наш был сделан из дерева, выращенного на подземных уровнях мастером, постигшим искусство резать и скреплять живую материю. Таких искусников называли плотниками. Положение моего отца было так высоко, что это изделие ему доставили на лифте. Однако он так и не выбрал для своих детей другого дома.

Отец мой — крупный, высокий человек с пронзительным взглядом горящих глаз на мягком лице и длинными усами.

Мне снятся иные жизни, и некогда, в доисторическом мире, я — смуглый дикарь, худой, сильный, храбрее, чем мне когда-нибудь мечталось, погиб в когтях тигра. Шкура зверя казалась ярче всего, что осталось ярким в нашем мире, и сияла оранжевым и черным, когда он уходил в заросли под солнцем, жарким как топка. Я гадал, что сталось с его потомками, обитавшими на континенте, поглощенном океаном еще до того, как высохли моря и умерло солнце. Тот вымерший зверь немного напоминал мне отца.

Его лысая макушка обрастала новыми волосами, как случается иногда у людей его ордена, работающих вблизи земного тока и обладающих большей жизненной силой. После обеда мы достали по графину воды и вина, блеснувшим в свете свечи и смешали напитки в своих чашах. Я был бережливее с вином, он — с водой, но сколько бы он ни пил, оставался трезв и не терял ни точности движений, ни остроты ума. Быть может здесь сказывается влияние земного тока.

Он сидел, держа чашу в руке, лицом к вентиляционной шахте, и заговорил, не поворачивая головы:

— Тебе известна история Андроса и Наэни. Тебя на ней воспитали. Я ненавижу ее так же, как ты ею восхищаешься

— Андрю Эддинс из Кента и Кристина Линн Мирдат Прекрасная, — сказал я. — Их история учит, что даже в нашем темном мире еще есть свет.

Отец покачал головой:

— Обманный свет. Свет блуждающих огней. Я не виню героя за то, что он сделал. Он совершил великое деяние и был могучим человеком, благородным и безупречным. Но принесенная им надежда сослужила нам плохую службу. Перитой — не Андрос, чтобы уйти в Ночь. А высокородная девчонка, игравшая вашей любовью, Элленор… она не Мирдат Прекрасная. Элленор Тщеславная, назвал бы я ее.

— Прошу тебя, не говори дурно о мертвых, отец. Они не могут тебе возразить.

Изящным жестом он поднял чашу, отхлебнул и застыл, наслаждаясь вкусом напитка.

— Хм… они и не слышат меня, так что я не наношу им ущерба. Она не первая из мертвецов, кто оказал живущим дурную услугу. Тот причинил нам зло, кто бы он ни был, кто первым из предков счел мудрым оставить нам песни и предания, которые учат мальчиков быть отважными и погибать ради красивого жеста.

— Сдержать слово — не просто красивый жест, отец.

— Разве сдержать слово важнее, чем сохранить жизнь и душу?

— Знатоки подобных материй учат, что души рождаются снова, даже если память о прошлом утеряна ими, — возразил я. — Поэты говорят, что нарушивший клятву возрождается к жизни, неся на себе проклятие бедствий и горьких мук. Если они не лгут, то и в настоящей жизни человек должен стремиться умереть чистым, не запятнав душу.

Отец горько улыбнулся. Он не читал стихов.

— Какой смысл в наказании, если в будущей жизни преступник не помнит о совершенных им преступлениях?

— Так даже человек бесстрашный и зачерствелый в этой жизни устрашится нарушить обещание: потому что в следующей снова будет зелен и юн, а страдания, явившиеся нежданными, без видимых причин, больнее всего выносить.

— Прелестная история. И тебе обязательно умирать ради праздных фантазий?

— Сэр, это не фантазия.

— Фантазия или нет, разве обязательно умирать?

— В школе у меня не было других друзей.

— Перитой не был настоящим другом!

— Был или не был, я дал ему слово. Теперь меня зовут сдержать его.

— Кто зовет? Создания тьмы способны подражать нашим голосам и мыслям, обманывая даже мудрейших из нас. Лишь Главного Слова не способны произнести чудовища, потому что оно выражает мысль, недоступную их пониманию, — суть, которой нет в них. Если зовущий тебя не произнес Главного Слова, наш закон велит замкнуть слух.

— Вопреки закону, — ответил я, — вопреки голосу мудрости, мной владеет надежда, что он жив и сумел сохранить себя.

— Настоящий человек не стал бы звать тебя, — мрачно произнес отец.

Не знаю, хотел ли он сказать, что настоящий человек не позволил бы себе стать приманкой, уводящей друга в темноту, или что звавший меня вовсе не был человеком. Быть может, и то и другое.

— Что я буду за человек, если зовет все же Перитой, а я не откликнусь на зов? — спросил я.

— Это смерть зовет тебя.

И мне нечего было ответить. Я знал, что он прав.

После долгого молчания он снова заговорил:

— Ты видишь основания для надежды, овладевшей тобой?

— Не вижу.

— И все же?..

— И все же, отец, надежда наполняет меня и горит в моем сердце, как фонарь. В темноте, окружившей нас, много невидимых ужасов. Но говорят, там есть и добрые силы, благосклонные к нам и творящие чудеса, хотя предвидеть их человеку не дано. Они также невидимы или видимы очень редко. Немногое из того, что невидимо, тем не менее реально. Реальнее несокрушимого металла нашей пирамиды, могущественней живительной силы земного тока. Реальнее, чем огонь. Да, признаюсь, я не вижу оснований надеяться. И в то же время полон надежды.

Он долго молчал, пригубляя вино. Он человек рассудка и решает задачи угольником и резцом, камнем и сталью, отмеренным потоком энергии, знанием прочности строений и нагрузки, какую может выдержать та или иная опора. Я знаю, как мало смысла для него содержится в моих словах.

Он протягивает руку и затемняет лампу, чтобы скрыть от меня боль на лице. Его голос повисает в темноте, и он старается, чтобы слова звучали холодно:

— Я не запрещаю тебе уйти в Ночные Земли…

— Спасибо, отец!

— Потому что у меня есть другие сыновья, которым я могу передать свое имя.

Видения, прозрения и вневременные явления не чужды народу Последнего Редута. Величайшие среди нас наделены даром, и по крайней мере один из малых Редутов также обладал Ночным Слухом и Памятью Снов.

Мирдат Прекрасная — единственная на нашей памяти женщина, прошедшая Ночные Земли, и девять свитков с историей и обычаями малого Редута, принесенные ею, — все, что осталось нам от истории, литературы, науки и жизни той ушедшей человеческой расы. Все математические теории Галуа известны нам лишь по ее памяти; пьесы Эврифеана и музыка инструмента, названного фортепиано, бесконечные катушки сопротивления, прибор, позволяющий определить здоровье души, и все изобретения, ведущие начало от них, — многим обязаны мы ее воспоминаниям. Ее народ был бережлив: энергосберегающие приборы и батареи были известны им уже миллион лет, и нам они помогли сберечь наше достояние. Большая часть того, что знала Мирдат о земледелии и скотоводстве, нам не пригодилась, потому что растения и животные наших подземных пастбищ были ей незнакомы.

О прошедших эпохах она знала даже более Андроса, и рассказывала предания о городах, шагающих на запад, о раскрашенной птице и о лунных садах. Она знала кое-что о поражении звездных странников и о расколе Земли.

Более того, она владела даром предсказания: иные из ее снов были не о прошлом, но о будущем, и она записывала то, что должно прийти: тьму, обманное просветление, гибель колоний в Земле Вод и Огня, сокрушение Врат лапами южного Стерегущего, годы прозябания и гибели человека, за которыми приходит время, откуда не возвращаются сны, хотя, говорят, там слышны вопли эфира — заглушенные створками времени отзвуки событий вне жизни человечества. Все ее предсказания записаны в Великую Книгу, и потому Мирдат называют еще иногда Пророчицей.

У Мирдат с Андросом было пятьдесят сыновей и дочерей. Все жители верхних уровней числят себя их потомками — кто законно, кто нет.

Элленор с верхнего уровня была из тех, кто подтвердил истинность притязаний.

Я был молод, когда будущее мое встревожило искавших прозрения во снах, и я был призван к ним.

На много поколений искусство предвидения было забыто, и шарлатаны обманывали простолюдинов лживыми предсказаниями, но затем в роду Мирдат появилась девушка, чьи прозрения подтвердились множеством горестных событий, и тогда библиотека будущего открылась вновь. Множество новых предсказаний вписывалось в книгу Сивиллы, и эсхатологи сравнивали дневники сновидений, оценивая их достоверность. Даже до меня дошли слухи о том, что ее называют новой Сивиллой.

Я не запомнил даты. Должно быть, это произошло вскоре после моего посвящения, потому что я был одет по-мужски и волосы были коротко острижены, как приличествует взрослому мужу. Клинок, которому суждено было стать моим спутником на всю оставшуюся жизнь, я повесил над узким дверным проемом кельи странника в гильдейском доме Библиотекарей, а такое дозволялось лишь миновавшим рубеж четырнадцатилетия. И помнится, сквайр, доставивший вызов, называл меня «сэр», а не «парень», хотя и был (на мой юношеский взгляд) невероятно стар.

Я помню, что в тот год ток земли был мощным. Тогда я впервые оказался на большой лифтовой площадке своего этажа. Невидимая сила подняла платформу, и порыв встречного ветра ударил сверху. Девицы с визгом ловили свои шляпки, и многие из молодых храбрецов (потому что мощное течение земного тока придает молодым отвагу и воинственность) воспользовались случаем обнять их прекрасные плечи, успокаивая нежных созданий в их первом путешествии со своего уровня. Самые бесстрашные юнцы склонялись через перила и махали шапками уходящим вниз площадям и крышам города, пока пол следующего уровня, подобно стальному небу, не принял в себя платформу лифта. Мне предстояла поездка сквозь все уровни, вплоть до самого верхнего. Помнится, аптекарь смешал для меня микстуру, чтобы помочь приспособиться к разреженному воздуху.

Дом Судьбы располагается выше самых высоких зданий верхнего города; висячие сады Высокого Замка отделяют светящийся свод западного купола и воздушные галереи надстройки. Там под стеклом, среди покинутых полей аэродромов древнего народа, раскинулись цветники, пруды и озера. На матовых синих куполах дома Судьбы блестят золотые буквы, а вершины стройных колонн, разбросанных среди минаретов, увенчаны статуями крылатых гениев и героев древности. И внутри все строго и царственно, как в храме.

Там была Элленор, дочь Эрис. Я вижу, как сейчас, складки ее атласного платья, облекающего легкую фигурку в слишком просторном для нее кресле чтеца под высоким фонарем. Подобна лебединой ее шея под волнами чернильно-черных волос, поднятых вверх и сколотых аметистовыми шпильками — прозрачными искрами звезд, какие видели древние в ясной темноте их преходящей ночи. Я помню тончайшие волоски, непокорные и свободные, выбивающиеся из строгой прически и лобзающие основание ее шеи.

Ни у кого в нашей пирамиде нет таких глаз, таких волос, кроме потомков чужой крови — крови Мирдат Прекрасной. И никто, кроме меня, не помнил грации лебедей и не способен был увидеть ее в деве.

Голос ее был тихой музыкой, каждое слово произносилось легко и бережно, как взмах кисти каллиграфа в воздухе. И своим нежным голосом она говорила о мрачных ужасах ночи, о темном будущем, отчетливо являвшемся в ее снах.

Мы говорили об ужасном заблуждении, которое должно было наступить через два миллиона лет (чуть менее половины времени, оставшегося до конца), когда колонии людей оставят пирамиду ради жизни в прекрасной стране запада, предсказанной легендами, не зная, что дом Безмолвия уже проклял и обрек эти земли и только сдерживает исполнение проклятия на недолгие миллионы лет, выжидая, когда забудутся пророчества Элленор. Все города, пирамиды и купола, подобные нашим, будут поглощены и разбиты, и целая ветвь человеческого рода стерта с лица земли, а те, что выживут, изменятся и более не будут людьми. Потом мы заговорили о моей судьбе.

— Мои видения открыли, что сотни людей погибнут из-за некоего необдуманного поступка, толчок к которому дашь ты. Сперва один, за ним многие выйдут в темнеющий мир, чтобы погибнуть среди льдов или быть растерзанными Гончими Ночи, чтобы утратить души и остаться мертвой шелухой, с оскаленными устами и глазами, сухими как камни. Внемли мне! Я видела множество следов, уходящих через ледяной прах Ночных Земель от наших врат, но лишь одна пара следов вела назад.

Я спросил:

— Разве это неизбежно?

— Не в силах человека изменить то, чему суждено быть.

— Но есть силы, превосходящие человека?

— Нам, провидцам, открыта структура времени, — ответила она тихо. — Есть создания, не вполне подвластные ему, силы Ночных Земель, чья ненависть непостижима для нас, потому что они превыше и вне пространства и времени, связывающих всякую смертную жизнь. Говорят, что есть и добрые силы того же рода.

— Загадка! Можно изменить судьбу человека, но человек не может изменить судьбу! — воскликнул я.

Ее полные губы тронула улыбка, но она тут же подавила ее.

— Мы — лишь капли в реке, юноша, — сказала она. — Чего бы ни желала, что бы ни делала капля, течение реки неизменно и все воды скользят к океану.

Эти слова воспламенили меня.

— А! — крикнул я и, забыв о вежливости, вскочил и схватил ее за руку. — Так вы тоже видели их! Реки и океаны! Во снах я видел и слышал текучие воды, бурлящие, вздымающиеся волнами, разбивающиеся о берег. Ныне в мире нет подобных звуков.

Она была неприятно поражена и наградила меня ледяным взглядом, высвободив свою руку.

— Странный мальчик — я запамятовала твое имя, — я лишь повторила слова древнего поэта. Моим родичам, живущим в высоких башнях, открыто это знание. Мы помним слова «река» и «море», но никто из нас не видел их, разве только на картинах, украшающих старинные тома, которые никто больше не может прочесть.

Я не сказал ей, что есть человек, способный прочесть то, что забыто остальными.

— Приношу извинения, высокородная, — сухо проговорил я. — Ваши слова отозвались смятением в моем сердце, потому что мне послышалась в них мысль, будто нас ждут великие деяния, наперекор океану, поглощающему память и мудрость человечества. Будто нам суждено освободить уносящий нас поток из предначертанного русла и направить по новому пути.

— Странный мальчик! Что за странные слова ты говоришь?

Она отшатнулась, прижав узкую ладонь к груди. Чудные глаза искоса глядели на меня из-под длинных ресниц. Даже в изумлении, даже в недовольстве каждый ее жест был так изящен!

— Были времена, когда каждый мужчина говорил эти слова и исполнял сказанное.

— Только мужчина? — Но она уже не смотрела на меня. Взгляд ее был устремлен на стену зала семейных собраний. Вдоль стены выстроилось множество бюстов, портретов и барельефов. Не знаю, на ком из предков остановился тогда ее взгляд. Теперь, задним числом, я думаю, то была Мирдат.

— Можете ли вы сказать мне, что за необдуманный поступок я совершу? — спросил я.

Она смотрела мимо и бросила мне надменно и равнодушно:

— О, какая-то случайная фраза, сказанная любимой тобой девушке.

Мой голос звучал глухо и под ребрами была пустота:

— Что же, мне принести обет молчания, поклясться никогда не заговаривать с женщиной? — Мне понадобилась минута, что бы собраться с духом. Глубоко вздохнув, я продолжал: — Если такова моя судьба, я сумею принять ее. Если прикажут, я удалюсь в один из подземных монастырей, куда не допускаются женщины, и никогда не встречу любви.

Ее сверкающие глаза снова обратились ко мне, и теперь во взгляде светилось девичье озорство.

— Ты готов восстать против времени и пространства, опрокинуть законы природы, однако малодушно отрекаешься от любви, повинуясь приказу? — лукаво проговорила она. — Жалкий мальчик! Ты бросаешь вызов тому, чего нельзя изменить, и готов покориться в том, в чем ты свободен.

— То же говорил мне Перитой, — невольно улыбнулся я. — Слишком часто я оглядываюсь назад. Мы гуляли у амбразур, и он сказал шутя, что…

Элленор выпрямилась, глаза ее загорелись.

— Ты знаком с атлетом Перитоем? — спросила она. — В какой час он прогуливается по галерее, где, на каком уровне?

Лицо ее осветилось радостью, щеки вспыхнули, и сердце мое пропустило удар, замерев от счастья видеть это сияние. Мысль о встрече с Перитоем вызвала на ее губах неудержимую улыбку, и она вскинула узкую ладонь, чтобы спрятать ее. Если вы видели юную деву, настигнутую первой любовью, вам знакомо это зрелище; если нет — не моему перу описывать его.

Я обещал ей устроить их встречу и снова увидел улыбку.

Как прекрасна была эта улыбка, хоть и предназначалась не мне!

И все же, как хороша!

Сначала они встретились в присутствии наставников.

Сначала. Она предвидела будущее, он читал мысли. Оба были отважны, благородны, пьяны от любви. Какая дуэнья могла бы уследить за ними?

Из трех сотен смельчаков, стремившихся спасти Элленор, те, кого ждала смерть, умерли быстро.

Отряд разделился на три колонны по сто человек в каждой. На двадцать пятом часу похода арьергард был оттеснен полчищем троллей с ледяных холмов и вынужден остановиться, что бы залечить раны. С галерей, с обзорных площадок мы видели их лагерь. Разглядеть его было нелегко — он был искусно замаскирован. Ограждения и палатки виделись тенями среди теней даже при самом сильном увеличении, и часовые у заграждений двигались крадучись, бесшумно.

А потом движение прекратилось. Послание дома Безмолвия или ядовитые испарения, прокравшиеся в трещины земли, лишили спящих пробуждения. В телескопы мы видели, как последние оставшиеся в живых — быть может, часовые, не ложившиеся на землю, — пытались вынести наверх одного или двоих из палаток. Остальные остались внизу. Бледный слизень подполз к месту, где мы в последний раз видели движение жизни, а инструменты монстрономов отметили легчайшее возмущение земного тока, говорившее, что выжившие успели перед смертью пустить в ход оружие.

Около семидесятого часа основная колонна столкнулась с Великой Серой Ведьмой, подобной чудовищу, сраженному Андросом, и ее мясистые пальцы заталкивали людей вместе с броней и оружием в отверстую дыру ее пасти. Люди в ужасе бежали от нее в земли Смертоносного Сияния. Они не вернулись. Сияние непрозрачно, и мы не видели, что сталось с ними. Разведчиков, сопровождавших колонну, одного за другим поедали Гончие Ночи.

Авангард продержался до конца второй недели, пока из облака не опустился Колокол Тьмы и не прозвонил свой гибельный удар. Лишь семерым из ста хватило присутствия духа или силы воли обнажить предплечье и раскусить ампулу Освобождения. Тех, у кого сдали нервы или кто не успел убить себя вовремя, медленно поднимало в воздух. Глаза их уже были пусты, на губах играла непристойная дикая усмешка, а тела их уплывали вверх, в устье Колокола.

Мы все смотрели с галереи. Словно гул океана, слышал я рыдания матерей и вдов, крики мужчин, детский плач — шум, подобный шуму древнего прибоя, но полный горя.

Пронзительный зов домой прозвучал из верхнего города, приказывая миллионам окон закрыться, и малые горны на каждой галерее подхватили сигнал, передавая его на нижние уровни. Вахтенные приказывали задраить переборки всех окон и амбразур во всех городах и селениях, врывшихся в северо-западную стену пирамиды, между тем как башни и верхние горницы опускали броневые плиты.

Помню, прежде чем закрылись ставни, я расслышал громкое шипение воздушных фильтров, воздвигавших невидимую завесу против зловещего звона, чтобы звук его не свел с ума оставшихся.

Перитой шел в авангарде. Монстрономы изучили расплывчатые снимки, сделанные через телескопы, пытаясь подтвердить каждую смерть, давая хоть малое утешение осиротевшим семьям. Не все тела удалось опознать.

Кузина Таис зашла ко мне, когда я проходил подготовку. Она мила и остра на язык, отличается тонким юмором и большими способностями к математике и шахматным играм. Таис не отговаривала меня от безумного предприятия, но показала расчеты: средний вероятный срок жизни человека, вышедшего на спасение Элленор, был один час двенадцать минут.

По традиции, столь древней, что времена, когда ее не существовало, не сохранились в записях, выходящий в Ночные Земли не берет с собой фонаря. Слишком хорошо известно, слишком часто подтверждалось на опыте, что странник не в силах противостоять искушению зажечь фонарь, когда глаза его изголодались по свету в бесконечной тьме.

Полагают, что если наше оружие, вращаясь, испускает свет, то ушедшему в ночь будет довольно света тогда, и только тогда, когда он необходим: а именно, когда одно из чудовищных созданий окажется не далее чем в ярде или двух от него — потому что, нанося удар, надо видеть, куда бьешь.

Наши мастера умеют делать лампы, горящие миллионы лет. Но мы не берем их с собой во мрак. Только тому, кто не доверяет душе, способной предупредить о неслышном приближении опасности, во тьме может понадобиться фонарь. Но хватит ли мужества у человека, слишком слабого, чтобы довериться своей душе, встретить то, что привлечет к себе свет его фонаря?

Берем мы с собой и часы, позволяющие определять время на ощупь, потому что утратить ощущение времени, не зная, когда пора отдыхать или подкрепить силы, значит манить к себе безумие.

Существует рецепт таблеток, состоящих из концентрированных питательных веществ. Они — единственная пища странника, потому что в Ночных Землях нет здоровой пищи, а более ощутимая еда, хотя бы надкушенное яблоко, слишком радует желудок и может нарушить дисциплину подготовки.

Также и вода конденсируется из атмосферы в особой чаше, посредством порошка, изготовленного нашими химиками. Новая вода чиста и прозрачна, но пронзительно холодна. А чаша обладает способностью обезвреживать попавшие в нее яды и губительные для души влияния. Проходя через зараженные участки, ею можно прикрывать рот и нос.

Плащ соткан из волокон, не живых, но достаточно разумных, чтобы давать больше или меньше тепла, смотря по тому, более или менее смертельным становится холод — в зависимости от количества тепла, испускаемого землей.

Броня настолько прочна и изготовлена так искусно, что ее не сокрушить чудовищу, многократно превосходящему силой человека, а сочленения столь точно пригнаны друг к другу, что невидимы глазу. Благодетельный металл шлема и нагрудника хранит энергию, сходную с пульсирующей энергией Белого Круга, и предохраняет от опасностей, поражающих мозг и сердце.

Оружие, броня, плащ созданы искусством, совершенствовавшимся миллионы лет, и красивы на вид, но строги и лишены украшений, как приличествует суровости предстоящего дела.

Наконец мучения в камере подготовки закончились. После инъекций и поста голова казалась необычайно ясной. Я выдержал испытание: не дрогнув, взглянул на то, что, еще живое, прикованное к каменной плите, хранилось в холодильной камере тайного музея монстрономов. Я прочел дневники прежних странников, вернувшихся в здравом уме, запомнил описание Гончих Ночи, их повадки и образ действий, и понял, почему эти дневники показывают лишь тем, кому предстоит выйти за стены убежища.

Тонкая кожа предплечья над ампулой Освобождения еще побаливала, когда настал час расставания.

Огни Последней Лестницы затемнили. Вахтенные, одетые в броню серого металла, с живыми клинками в руках, смирили свои мысли, чтобы никакое возмущение эфира, ни проблеск света, ни звон стали не выдали подстерегающим ужасам ночи дитя человеческое, выходящее в их холодные холмы.

Я долго стоял, прижавшись лицом к перископу, и сопровождавшие меня не выказывали нетерпения, зная, что верная или неверная оценка местности может спасти или погубить мою жизнь.

Наконец я поднял руку.

Мастер шлюза отдал салют, вскинув темный дискос, и привратник отключил питание клапанов. Стальная переборка внутреннего шлюза сомкнулась за мной, а впереди быстро и бесшумно раздвинулась наружная переборка.

И я перешагнул порог. Почва под ногами хрустнула сухим пеплом. Воздух был холоден как смерть. Внешний клапан уже закрылся у меня за спиной, и двуслойная броня тяжело надвигалась сверху. Почти беззвучно выдвинулись поршни запора. Какое бы чудовище ни ринулось теперь на меня из мрака за Белым Кругом, какое бы явление ни возникло из тьмы — обязанность привратников лишь защищать вход. Я уже за пределами помощи.

Никто изнутри не вышел бы спасать меня, когда я шел к Перитою, как он когда-то — к своей прекрасной Элленор. Все они — благоразумные люди.

Всего несколько минут ходьбы (не более полумили) привели меня к месту, где полые трубы прозрачного металла, наполненные священной белой энергией, окружали огромное подножие пирамиды. Величайшее творение прежних эпох, единственное, что сдерживает тлетворное давление, сводящие с ума вопли, отравленные тучи и пальцы невидимых сил, протянувшиеся к нашим душам. Полые трубки, два дюйма в поперечнике, на высоте чуть ниже колена. Перешагнуть их нетрудно, но прежде надо очистить разум от всякой несдержанной мысли, иначе невидимая завеса не пропустит меня. Уши заложило от перепада давления.

Обычай требует не оглядываться, пересекая светлый круг. Я склонен был следовать обычаю. Отец не пришел меня провожать.

Нам, живущим в крепости-горе с миллионами светящихся окон, не видны плоские скалы, поднимающие головы в нашем сиянии, не видны длинные тени, отбрасываемые каждым камнем и кочкой лишайниковых кустов; неподвижные клочки тьмы, прямые и четкие, словно проложенные по линейке. От малейшего бугорка из великой Ночи тянется длинный палец тени, так что, оглядываясь, странник видит себя в окружении тысячи темных пальцев, указывающих на Последний Редут человечества.

Но странники не столь безрассудны, чтобы ступать на эти освещенные взгорья. Нижняя миля пирамиды темна, ее города давно покинуты, а нижние окна закрыты. Темная полоса шириной в милю окружает пирамиду и дает возможность скрыться от сияния окон Последнего Редута. Я искал укрытия. Через два часа пути я углубился в каньон, уходящий на запад, не встретив ни зверя, ни темной силы.

Путь мне преградил поток кипящей грязи, не указанный на наших картах. Ни в телескопы, ни с обзорных площадок он не был виден, хоть и располагался совсем близко, потому что пепел, плывший по его поверхности, был того же цвета, что и земля вокруг. Быть может, он лишь недавно прорвался из огненной дыры, а может, протекал здесь веками. Как мало мы знаем…

Грязевой поток заставил меня свернуть к югу, огибая подножие пирамиды, и я шел тридцать и три часа. Дважды я глотал таблетки, и один раз — спал, отыскав теплое место за высокой скалой, где из трещины исходило тепло и зловонный пар.

Перед тем как уснуть, я прощупал песок на краю расщелины рукоятью дискоса, и крошечная змейка, не более локтя в длину, вскинулась из него. Это был слепой белый червь, называемый амфисбена, потому что на хвосте у него имеется жало, подобное скорпионьему. Я уничтожил его огненным блеском моего ревущего оружия. Тяжелое лезвие прошло сквозь его тело, как сквозь дым, и червь разлетелся на дымящиеся куски. Я уснул, довольный собой, причислив себя к великим героям, победителям чудовищ.

Укрепленный город Асира, как я знал из книг и из снов-воспоминаний, лежит к северо-западу, за спиной северо-западного Стерегущего. Есть и другие, ужаснее его, но миновать их проще, потому что широкая плоская равнина северо-запада подсвечена лощиной Алого Пламени и ничто: ни слепящий луч, ни венец, ни купол света там не препятствует взгляду недремлющих глаз.

Чтобы выйти в земли за спиной чудовища, приходится уходить далеко в сторону, потому что северный путь слишком тщательно стерегут. К западу от меня лежала Бездна Красного Дыма — земля кипящих провалов и огненных озер. Непроходимая земля. На востоке мне были смутно видны очертания Серых Дюн: между ними обитают хрупкие длинноногие существа, напоминающие птиц без перьев с железными крючковатыми клювами. Они остерегаются появляться в виду окон пирамиды, крадучись и ползком перебираются от впадины к впадине. Стены же каньонов испещрены черными дырами, откуда порой выглядывают Вопли, давшие свое имя Долине Воплей, и тогда голые птицы беззвучно приплясывают, вскидывая крюки клювов. На восток я не пойду.

Я повернул на юг.

Каждый раз, как я поднимался от короткого сна, силуэты Двух великих Стерегущих, неподвижные и зловещие, оказывались ближе и отчетливей.

Сперва замерший справа от меня Стерегущий Юго-запада был подобен смутному далекому холму. Жизнь в нем была, но не та, какой мы знаем жизнь. Под его лапами земля раздавалась и вверх бил луч света, освещавший часть чудовищной щеки и отбрасывающий тень на выпуклый лоб. Левый глаз горел в темноте — щель зрачка и сетка красных жил в светлом шаре, огромном, как полная луна в мире ночей, сменявшихся светом.

Говорили, будто луч слепит глаз и послан доброй силой, хранящей нас. Другие возражали, что луч усиливает злое влияние, потому что изучающие кошмары отмечали: в страшных снах людей огромный кошачий глаз появлялся чаще иных видений Ночных Земель.

Помню, мать рассказывала мне однажды, что было время, когда глаз неделями медленно закрывался и великое торжество охватило города пирамиды, хотя люди сами не знали, чему радуются. Знали только, что никогда прежде глаз этот не закрывался. Но веки не остались сомкнутыми навечно: через одиннадцать лет между верхним и нижним веками появилась щель — чудовище всего лишь моргнуло. К моему рождению глаз был открыт полностью и оставался открытым всю мою жизнь.

Слева от меня виднелся Южный Стерегущий. Он моложе других — всего три миллиона лет назад он выдвинулся с темных южных равнин, приближаясь на несколько дюймов за десятилетие, за дорогой, которой двадцать пять сотен тысячелетий назад явились Молчаливые.

Позже, около двадцати двух сотен тысячелетий назад, перед его лапами треснула земля и из расселины показался жемчужный светящийся пузырь. Много тысячелетий росла эта жемчужина, превращаясь в огромный купол света в полмили шириной. Южный Стерегущий опустил на купол свои лапы, и тот перестал расти, но и Стерегущий за все прошедшие с тех пор годы не придвинулся ближе.

Между двумя Стерегущими во мрак убегала дорога Молчаливых. Дорога эта широка, и невозможно пересечь ее, не оказавшись на виду у южного и юго-западного Стерегущих. Но дальняя сторона ее темна, освещена лишь редкими огненными ямами и усеяна завалами камней и почерневшими сугробами. Там есть где укрыться человеку.

В той стороне лежала единственная моя надежда. Если действительно световой луч слепит правый глаз юго-западного чудовища и если купол света нарушает зрение второго Стерегущего более, чем предполагают монстрономы, то я сумею пересечь дорогу со слепой стороны юго-западного Стерегущего и пробраться между ним и его собратом, укрывшись среди черных сугробов на другой стороне. Затем я пройду вдоль дороги, огибающей обиталище внелюдей, и, оставив ее, сделаю рывок к северу, в неизведанные края, названные Местом, Где Молчаливые Убивают.

Прошло много страшных и трудных недель, и припасы мои подходили к концу.

Однажды меня внезапно окружила толпа внелюдей: я вырвался, убив двоих дискосом, и сумел скрыться, пока остальные кромсали на куски своих товарищей.

Однажды нечто светящееся окружило меня туманными рукавами, но сверкание моего вращающегося дискоса поразило бестелесную плоть, хотя клинку нечего было рубить. Огненная струя ослабила напряжение, связующие мглистые пальцы, и искалеченная тварь, всхлипывая, улетела прочь.

Однажды из темноты бросилась на меня Гончая Ночи, и я перерубил ей шею, прежде чем тварь сумела дотянуться до меня; клинок дискоса выбросил искры в разверзшуюся рану, и огромные лапы чудовища заплясали шаткий танец. Падая, зверь уже не имел сил рвать мою плоть. Труп тихим голосом звал меня по имени и говорил мне жестокие слова, но я бежал. Я не стану записывать здесь тех слов: подобает замкнуть слух перед голосами Ночи.

Когда я проходил землями внелюдей, они заметили меня и начали охоту.

Меня оттеснили от дороги в ледяные земли. Каждый раз, ложась спать, я замечал, как растут холмы, отделяющие меня от пирамиды. Пришло время, когда я больше не видел Последнего Редута: даже высочайшая башня монстрономов не заглядывала туда, где я шел теперь. Для этих мест не было ни карт, ни названий.

Сперва я шел. Мои часы отсчитали двадцать часов — и я спал четыре. Во льду были трещины, и я бил в лед перед собой рукоятью дискоса, прежде чем сделать шаг. Потом я заметил, как громко отзывалось в ледяной тьме эхо моих звенящих ударов, и меня охватил страх.

Дальше я полз по льду в слепой темноте. Наверняка я полз кругами. Четыре двадцатичасовых перехода и полнедели ползком. Потом я ощутил, что воздух стал тяжелым. Давление было таким мучительным, что я не усомнился: рядом — одна из Внешних Сил. Было темно, и я видел лишь призраки света, порожденные усталыми глазами.

Не менее часа я лежал, скорчившись, обнажив предплечье, прижавшись губами к онемевшей без наруча коже над ампулой; но давление на мой дух не усиливалось, и я не слышал ни звука.

Тогда я пополз. Много, много часов я полз, спал и снова полз, чувствуя стоящего на льду за спиной, как слепец чувствует открытую топку печи. Это чувство помогало мне держать направление — неизменно прочь от него.

Пришло время, когда впереди я увидел свет. Я двигался к нему и спустя много часов почувствовал, что спускаюсь вниз. Ледяная тропа стала прерываться, и я полз от трещины к трещине, с одного ледяного вала на другой.

Свет становился ярче, и я уже не ощупью нашаривал путь. Вставив в глаз подзорное стекло, я осмотрел горизонт.

Там я увидел странный огромный силуэт — голову и плечи северо-восточного Стерегущего. Его макушка уходила в облака и дымы Ночных Земель, а влево и вправо от его плеч расходилось подобное крыльям сияние. Это светилась в ночи пирамида Последнего Редута.

Я стоял за спиной чудовища — никто до меня не видел его сзади. Его спина скрывала от меня Последний Редут — я находился в гигантской тени.

Холодный трепет пронзил меня. Так трепетал бы человек древности, проснувшись однажды на той стороне Луны (когда еще была Луна), что вечно обращена была прочь от Земли. Я дошел до Места, Где Молчаливые Убивают.

Когда отец Элленор отказал Перитою, они стали встречаться тайно, и сумрачный дом моего отца был местом их свиданий. Я помогал Перитою, потому что он просил меня помочь, а я был у него в долгу — но не думал, что поступаю правильно. Что до Элленор — она была прекрасна, а я был молод. Она едва ли помнила о моем существовании, но я ни в чем не мог ей отказать. У нее было множество поклонников. Как я завидовал им! Однажды, не совсем случайно, я застал Перитоя с Элленор. Они сидели у фонтана в оранжерее, недалеко от кабинета помощников отца. Оранжерея была выстроена вдоль лестницы Водопадного парка, ниже места, где тысячу лет назад пробило шахту. В верхней его части под яркими лампами лежал крутой склон, покрытый зеленым мягким дерном, и бурлили белые пенные водопады, падающие по ступеням и растекающиеся тихими прудами на площадках. На нижней площадке стояла статуя Основательницы в окружении наяд, и в льющейся из их кувшинов воде мелькали прозрачные плавники рыб.

Они были полускрыты листвой, но я видел, что Перитой сидит на траве, прислонившись спиной к бортику фонтана и обняв рукой обнаженные плечи Элленор. В другой руке он держал маленькую металлическую книгу, из тех, у которых страницы переворачиваются сами собой, а буквы блестят, как самоцветы. Цветущей стеной их окружала высокая трава и нежные ирисы. Ее голова лежала на его плече, и волосы темным водопадом стекали на его грудь.

В этом крыле оранжереи за последний век погасли многие лампы и было темнее, чем в других местах. Мне этот свет напоминал свет облачного заката, но я был единственным из людей, кто еще знал, что такое вечер. Как странно: сколько миллионов лет назад погас свет, а влюбленные по-прежнему ищут сумерек.

Приближаясь, я услышал мягкий смех Элленор, но, когда она заговорила, шепот ее звучал резко:

— Вот он идет, как я и предвидела.

Перитой шепнул в ответ:

— Мальчик болен от любви к тебе, но слишком хорошо воспитан, чтобы вслух высказать то, что у него на уме.

— Но не настолько, чтобы не являться туда, где его не ждут.

— Тише! Ему уже слышно.

Я отвел в сторону густую ветвь. Прозрачные капли, мелкие, как слезы, осыпались на меня с листвы, когда я шагнул вперед.

Она уже стояла на коленях в двух шагах от него, и ее локти были вскинуты ко мне, потому что она подхватила густую волну своих волос и неуловимым движением закрепила их на затылке. То же движение вернуло на плечи сползавшие рукава платья.

Перитой, непринужденно облокотившийся на бортик фонтана, весело махнул мне книжицей — небрежнейшее из приветствий.

— Телемах! Паренек, проживший миллион жизней! Какая неожиданная встреча! — И он улыбнулся Элленор.

Я поклонился ей и ответил ему кивком.

— Миледи. Перитой. Прошу прощения, я всего лишь…

Элленор одарила меня холодным взглядом странных, чуть раскосых глаз и отвернулась. Ее тонкие пальцы старательно закрепляли шпильками узел волос. Профиль ее, если такое возможно, был еще прекраснее прямого взгляда, потому что теперь она опустила глаза (аметистовые шпильки лежали у нее в подоле) и тень ресниц придавала лицу задумчивое и тихое выражение, мучительно милое.

Видя, что о нем забыли, Перитой сорвал травинку и потянулся пощекотать ушко Элленор. Та нахмурилась, впрочем вовсе не обиженная, и притворилась, будто хочет уколоть его руку острой шпилькой.

Перитой играючи поймал ее запястье свободной рукой и, вероятно, пошел бы дальше, но перехватил мой взгляд и непринужденно выпустил тонкую руку девушки. Я не понимал, как осмелился он быть столь дерзким с этой изысканной и холодной дамой, однако она прятала улыбку, и в глазах ее, устремленных на возлюбленного, плясали искорки.

— Не ожидал найти вас здесь, — неловко выговорил я в наступившей тишине.

— То есть ты хочешь сказать, что мы должны были бежать и не давать застать нас вдвоем, — ответил Перитой. — Оставь, со мной вежливость ни к чему, я вижу самые темные твои мысли. Ты хотел посмотреть на Элленор. Что ж, кто бы не хотел? Ей это известно. Сколько у тебя поклонников, золотая дева? Три сотни?

Кровь ударила мне в лицо — я покраснел, но сказал только:

— Надеюсь, ты видишь и светлые мысли. Из нас троих хоть один должен быть вежлив.

Перитой расхохотался и готов был приказать мне уйти. Однако Элленор, невозмутимая и спокойная, заговорила голосом, в котором я, и только я один, слышал воркование голубки:

— Прошу тебя, присядь. Мы читали новую книгу. У Южного Угла на уровне четыреста семьдесят пять появились ученые, бросившие вызов прежней науке и желающие преобразовать всю программу обучения молодых.

Я послушно сел и подумал про себя, что Элленор воистину хорошо воспитана, если столь сдержанно принимает нежеланного гостя, отнимающего драгоценное время наедине с любимым.

Она подтолкнула ко мне книгу, но я не стал читать, а рассматривал наброски, сделанные пером на вставных листках.

— Кто это рисовал? — спросил я, и мой голос сорвался.

Элленор озадаченно склонила головку набок и ответила, что рисовала она сама, по воспоминаниям снов.

— Знаю. — Я опустил голову. А когда снова поднял глаза, мне уже вспомнились сотни странных событий, случившихся со мной, но не в этой жизни.

Они оба казались такими молодыми, такими мучительно молодыми, до краев полными безрассудством и очаровательным сиянием юности. Такими неопытными.

Перитой странно взглянул на меня. И не владея его даром, я решился бы сказать тогда, что знаю его мысли. Он видел, о чем я думаю, но не мог понять, как может так думать человек моего возраста.

— Каково бы ни было предложение ученых Южного Угла, Телемах будет против, — проговорил Перитой. — У него рот кривится от всего нового, словно оно кисло на вкус.

— Только тогда, когда новое хуже старого, — сказал я.

Перитой кинул в меня травинкой:

— Для тебя новое всегда хуже.

— Почти всегда. Чаще всего «новым» называют старую ошибку, облаченную новыми словами.

— Новое учение — настоящая революция, несущая надежду. Ну же! Стряхни с себя ужасы древних снов! Мир не так страшен, как нам представляется. Их теория утверждает, что окружающий мир никогда не подходил человеку, — ты понимаешь следствие этого утверждения?

Я покачал головой.

Он был счастлив объяснить:

— Это значит, что наши предки родом не из Ночных Земель. Мы не остатки разбитого народа, а первая раса завоевателей! Они утверждают, что мы изначально жили в пирамиде, и оспаривают истинность старых мифов. Присмотрись к размерам и форме дверных проемов и ручек. Разве не ясно, что человек развился из мартышек и им подобных животных из зоологического сада? Наши предшественники содержали и других животных, чтобы сохранить молодость жизни, — котов, собак и человекообразных — в особых зданиях. Это было до Второго Голодного Периода, и я полагаю, наши предки съели их подчистую.

Я смотрел на него, удивленно моргая, гадая, не сошел ли он с ума, или это я потерял способность распознать шутку.

— Развились?

— В силу естественного отбора. Слепого случая. Мы, вероятно, оказались первыми животными, которым размер и рост позволяли легко проходить этими коридорами, входить и выходить из помещений. Другие были слишком велики или малы, и такие после множества доисторических войн оказались выброшены в Ночные Земли. Новое учение дает нашей расе надежду избежать всеобщей гибели: надо только дождаться, пока эволюция сделает нас приспособленными к окружающему миру, — мы изменимся, и ужасы Ночных Земель перестанут быть ужасами для нашего измененного сознания.

— Старое учение тоже допускает такую возможность, — строго заметил я, — в нем есть намеки, что внелюди были истинными людьми, пока дом Безмолвия не изменил их. Недаром обычай требует иметь при себе ампулу Освобождения.

— Суеверие! Всего лишь следование древним предрассудкам. Так называемые истинные люди возобладали только потому, что наша кисть более всего приспособлена к использованию приборов контроля лифтов и клапанов, наши глаза легче переносят яркое освещение и мы достаточно малы, чтобы найти себе убежище в норах, куда не проникают гиганты. Гигантские создания потому и остались снаружи, что слишком велики для помещений пирамиды.

— Но если мы никогда не жили вне пирамиды, откуда явились предки Элленор? Откуда пришла Мирдат? Или твоя книга утверждает, что та вовсе не существовала?

Он открыл рот, взглянул на Элленор, лукаво посматривавшую на него, и отмел вопрос небрежным взмахом руки.

— Как бы то ни было, скепсис взломает рамки старых законов и обычаев, даст нам свободу. Свободу жить и свободу любить. Кто откажется от такой свободы?

— Те, кто знает, в какую пустыню ведут неразумные желания, — тяжело вздохнув, проговорил я, поднимаясь на ноги.

Неожиданно Перитой рассердился и погрозил мне пальцем.

— А куда заведет нас твой образ мысли, Телемах? Неужели мы обречены застыть на месте, живя вечно по обычаям предков?

Тогда я не догадался (а следовало бы), что так задело его. Старинный способ устраивать браки, а вместе с ним и остальные старые обычаи не могли удовлетворить его. Только не тогда.

— Мы — люди, рожденные среди вечной тьмы, — ответил я еще более сурово. — Мы исследуем мир на ощупь, если не можем видеть ясно. Отчего ты не доверяешь древним книгам? И тому, что подсказывают наши собственные души? Праотцы дали нам свет, пламя, зажженное в светлые дни, когда люди видели дальше нас. Согласен, свет тех далеких знаний кажется нам смутным, но тем большей глупостью было бы отказаться от светильников — во тьме мы слепы.

— Что толку нам в свете, открывающем картины ужаса? — спросил он.

— Нас еще ждут великие деяния, еще придут новые герои, — уверенно кивнул я и не добавил вслух, но Перитой, конечно, слышал мои мысли: «Если наше поколение не заставит детей забыть, что значит подвиг».

— Ба! — воскликнул Перитой. Он успел скрыть гнев под маской привычного легкомыслия. — Разве наши летописи прочтут за пределами этих стен? К чему совершать похвальные деяния, если не останется никого, чтобы петь нам хвалу? Даже тебе, уверенному, что ты возродишься снова, негде будет рождаться, когда падет Последний Редут.

— Не будь ревнив. Я такой же, как ты. И эта жизнь может быть для меня последней. Оба вы забыли свои прежние жизни, но не будет ли эта первой, которую вы запомните?

Перитой смотрел на меня с тревогой. В его лице я видел, как странны были для него мои слова (такие понятные мне).

— Что ты запомнил о нас? — жадно спросила Элленор. — Были мы с Перитоем… — Она осеклась и закончила неуверенно: — Были мы трое знакомы прежде?

— Вы, миледи, были среди спутников Асира и жили в крепости, стоявшей в долине, недоступной нашим телескопам, потому что северо-западный Стерегущий загородил ее от нас, — ответил я. — Тогда дом Безмолвия душил долину своим влиянием. Вы были архитектором, потому что в те странные времена женщины изучали науки. И тогда вы владели тем же даром, что и теперь: видели будущее, ставшее для нас настоящим, и вы создали из орихалькума дверь перед главным музеем твердыни Асира и покрыли ее изображениями грядущих событий.

Перитой кисло усмехнулся:

— Телемах не желает сказать нам, что…

Я опередил его:

— Мадам, тогда вы дарили мне благосклонность, хотя я принадлежал к высокому роду, а вы — нет. И я помогал вам высечь на двери сцены будущего.

Элленор казалась смущенной. Надеюсь, мое лицо не выдало моего стыда.

Я обернулся к Перитою, но обращался по-прежнему к Элленор, даже не глядя на нее.

— Раз уж мы говорим откровенно и вольно обходимся с чужими тайнами — Перитой не желает сказать, что не способен понять, почему я не ревную к нему, хотя он видит, что в моих мыслях нет ревности. Но вот ответ. В прошлый раз проиграл он. В этот — я. Все равно мы друзья и навсегда останемся друзьями.

Я заметил беспокойство в глазах Элленор.

— Значит, я любила не одного мужчину во все века, в каждой жизни…

Без сомнения, она думала о Мирдат Прекрасной, пронесшей свою любовь неизменной сквозь все времена.

— Ты всегда любила благородных… — неловко проговорил я.

Но она с сомнением глядела на Перитоя, а он на меня — с гневом. Странно, что он рассердился тогда, ведь он должен был заранее видеть, что я собираюсь сказать. Быть может, он не предвидел, как поразит Элленор мысль, что они не вечно любили друг друга.

Перитой сказал:

— Несомненно, родись мы трое в будущем и последними из человеческого рода, ты бы и тогда совершал благородные деяния, настраивая умы против меня и прокрадываясь незваным в души. Это твои похвальные и благородные деяния, Телемах?

Гневный ответ просился на язык, но я знал, что, и невысказанные, Перитой видит слова, горевшие в моем сердце. Попрощавшись коротким кивком и пробормотав извинение (как я рад теперь, что произнес его, даже если они не расслышали!), я развернулся и ушел через рощу, отводя от пылающего лица мокрые ветви. Несколько капель стекали по моим щекам.

За спиной я услышал голос Элленор:

— Не говори дурно о Телемахе!

В ответе Перитоя: «Почему?» — прозвучало удивление (я принял это как знак, что слова эти вырвались у нее спонтанно).

— Я предвижу, что моя семья станет давить на него, потому что отец заподозрит, будто ему известно место наших тайных свиданий, — произнесла она. — И он вынесет это мужественно и не выдаст нас, хотя за это пострадает его семья. Ты выбрал хорошего друга, Перитой.

— Скорее это он выбрал меня, — ответил Перитой.

Она прошептала что-то, но я был уже далеко и не расслышал ответ.

Циферблат отсчитал шестьдесят часов, прошедших с тех пор, как я начал спускаться по ледяному склону к Месту, Где Молчаливые Убивают. Я спал дважды и трижды глотал таблетки. Встроенный в циферблат альтиметр показал потерю высоты в двадцать две тысячи футов. Я прошел сквозь холодный туман, где воздух был нездоровым, и вышел из него разбитым, пошатываясь от головокружения.

Этот ядовитый туман был нижним слоем облаков, невидимой крышей над холмами пепла, кратерами и сухими руслами, временами освещаемой холодным бледным свечением, идущим сверху. Холмы пепла были здесь настолько высоки, что тучи обезглавили их. Еще тридцать часов я бродил наугад в надежде наткнуться на примету, знакомую по Памяти Снов. Однажды облака осветились особенно сильным трепещущим сиянием, и я увидел силуэт (сперва я счел его еще одной пирамидой пепла), но скоро различил профиль: тяжелое надбровье, скошенную щеку, выпуклые губы Левиафана, но много, много больше, чем его собратья, виденные когда-либо у Последнего Редута. Быть может, новая порода? Он был недвижим, как Стерегущий, но от него веяло бдением. Он был выше Прикованного Гиганта, голова терялась в нависшем облаке, и клочья тумана проплывали мимо горящих яростью глаз. Как оказался здесь один из его племени и какова была тому причина, есть тайна, перед которой я немею.

Я огляделся. В зыбком полусвете облаков мне почудились другие Левиафаны — двое неподвижно взирали на север немигающим взглядом. Далее я крался сухим руслом, в надежде избегнуть их глаз. Но теперь я знал: то, что я ищу, надо искать в стороне, куда обращены глаза чудовищ.

Серый свет померк, и в темноте я шел тридцать пять часов. И снова появилось свечение, но ненадолго. Вдали я успел увидеть нечеловеческий лик, обращенный ко мне, а ближе — еще одного Левиафана, развернутого ему навстречу. По этой примете я понял, что тяжелая тень, отделяющая меня от дальнего Левиафана, — то, что я ищу.

Бесцветная вспышка угасла, и все скрыл могильный мрак. Но я ощутил слабое давление внеземной мысли и опасался, что Левиафан, чей лик я увидел, за много миль заметил меня.

Все осторожнее я продвигался вперед. Земля под ногами стала неровной, шла под уклон. Я пробирался через завалы угловатых камней, нащупывая их ногами и пальцами, и спускался все ниже. Не видя, я догадывался, что спускаюсь в чашу кратера.

Еще миля, и мои руки нащупали песок и пепел: рыхлые осадки, на протяжении эпох осыпавшиеся на дно кратера. Теперь я мог двигаться почти бесшумно и вслепую размахивал перед собой рукоятью оружия, не освещая клинка, как слепец размахивает посохом, в надежде нащупать провал, или скалу, или ногу замершего гиганта.

Прошел час, и я ощутил под ногами гладкий плоский камень. Склонившись, я нащупал края. Квадратные плиты, плотно пригнанные друг к другу. Обработанные рукой человека. Дорога. Еще несколько шагов, и я почувствовал, что нечто возвышается надо мной. Пальцы мои нащупали обелиск — дорожный столб, исписанный буквами чужого языка.

Мне они были знакомы по прежним жизням.

АСИР.

Сто шагов вперед, двести, и пальцы мои наткнулись на створку ворот. Я нащупал изогнутый стебель покореженной петли, коснулся излома древнего засова — мощного стержня, преграждавшего путь Ночи.

За воротами снова был песок да кое-где — обтесанные плиты или куски изъеденной временем стали. Здесь я не чувствовал ничего живого: ни земного тока, пульсирующего в силовых линиях, ни дрожи живого металла. Места, где некогда жили добрые люди, часто сохраняют след в эфире, подобный аромату духов прекрасной женщины, недавно покинувшей комнату: след чего-то прекрасного и достойного. Здесь такого не было.

Зато я ощутил холод. Но в сердце не поселилось страха или ужаса, и я сознавал, как странно все это. Без сомнения, я находился вблизи центра круга Левиафанов, даже во тьме не спускавших с него глаз. Я должен был ощущать тяжесть в сердце, душа должна была задыхаться. Меня же охватил покой.

Или бесчувствие.

Как тихо здесь!

Сперва медленно, затем все быстрей я стал пятиться от разбитых врат былой крепости Асира. Слепой в слепой тьме, я бежал.

Но я не нашел укрытия, когда серое сияние вновь пробежало по облакам, освещая землю дрожащими вспышками. Здесь ее коснулся тусклый луч, там прошла светлая полоса, и в этом свете появлялись и исчезали бесцветные картины.

Я видел величественные руины прежней столицы: разбитые, проваленные купола, темные башни. Здесь и там среди развалин замерли высокие фигуры, которые не были башнями, и глаза их были обращены вниз, на обломки под их ногами. В вечном, бессмертном терпении они выжидали, не мелькнет ли новая искра жизни, погасшей здесь бессчетные века назад.

Но не только гиганты замерли здесь в ожидании. Серый свет скользнул по облаку, и луч упал рядом со мной.

Огромная толпа окутанных серыми мантиями фигур стояла в двадцати шагах от меня, у самых ворот. Неведомо, каким чудом я миновал их, пробираясь вслепую, не подозревая об опасности. Как же тихо я двигался, каким чудом они не услышали меня, проходившего среди них?

И я понял. Не звука, доносимого воздухом, ожидали они. И не ушами слушали. То были духи могучие, грозные и ужасные, и они не спали и не уставали в своем бдении. Сотни, тысячи, миллионы лет были для них ничто. Они ждали, покуда неразумное дитя человека покинет Последний Редут, чтобы найти опустевший дом Асира, оставшийся мертвым все эти годы. Они дожидались, когда их коснется отзвук страха — страха, подобного моему.

Одним согласным движением, без малейшего шума десятки скрытых капюшонами голов повернулись ко мне.

Холод проник в мое сердце, и я знал, что умру, потому что чувствовал: этот холод (не знаю, каким образом, и не знаю, как я понял это) в ужасающем безмолвии поглощает плоть, суть моего сердца. Он отнимал у клеток, крови, нервов самую жизнь или то свойство материи, которое позволяет плоти созданий, подобных человеку, быть живой.

Я хотел бежать, но упал, потому что в ногах не осталось тепла. Я принуждал руку подняться к губам, чтобы раскусить ампулу Освобождения, но рука не повиновалась мне. И другая рука онемела, и пальцы выпустили Великое Оружие. Или моя душа больше не чувствовала силы металла, хотя и клинок, и рукоять были целы. Дискос был еще жив, но я не знал, уцелела ли его душа, и с трепетом ждал, что и моя будет уничтожена.

И я не мог ни отвести глаз, ни сомкнуть их. Надо мной висели лишь черные тучи, освещавшиеся то здесь, то там холодным серым полусветом. Острый осколок камня пробил щель между воротом нагрудника и краем шлема, заставив меня откинуть голову назад, но поднять ее я уже не мог.

Молчаливые не производили ни звука, и глаза мои говорили, что они стоят на месте, но душа чувствовала их неуклонное приближение, и их пустые капюшоны бесшумно и мрачно склонялись надо мной.

И тогда тучи над моей головой разошлись.

Я увидел звезду.

Погасли все звезды, или прозрачная в прошлом зона излучения вокруг нашего мира стала непроницаемой для света, или же просто наш мир окружили плотные тучи, дымы, препятствующие истечению внутреннего тепла, — не один век спорили наши знатоки и мудрецы. Из этих трех мнений я всегда склонялся к последнему, полагая, что звезды слишком высоки и неподвластны разрушительному влиянию Ночных Земель.

Слишком страшно было бы поверить, что Ночь оказалась в силах погасить звезды. Но и надежда, что звезда снизойдет развеять чад и гарь земли ради того, чтобы позволить одному маленькому человеку увидеть в последний миг нечто прекрасное и возвышенное, казалась слишком невероятной.

Не сумею объяснить вам, каким образом я понял, что вижу звезду, а не светящийся глаз зверя, глядящего с высоты утеса, и не таинственный факел Ночных Земель, подвешенный в верхних сферах ради некоей страшной и мрачной цели.

И все же не только глаз моих коснулся серебристый луч, дошедший с небывалых высот. Отчего-то я знал, что небесный бриллиант — это и пламя, и газовый шар в бесконечной дали; и каким образом мог он обрести разум, и заметить меня, и обратиться ко мне, я не знаю, потому что бриллианты, огни и газовые шары не имеют души. Но точно так же я не в силах объяснить, как холм, смутно напоминающий очертаниями уродливого человека, может миллионами лет стеречь Последний Редут, ни разу не шевельнувшись и не ослабив бдительности. Разве первое более невероятно, чем второе?

Я почувствовал, как во мне шевельнулась сила, человеческая сила, и поднял голову.

Молчаливые стояли надо мной, но их безликие капюшоны были откинуты назад, обращены к звезде. Разум, холодный разум Молчаливых больше не замечал меня.

Поднимался туман. Как ни легок, как ни слаб был свет звезды, он заставил нити белого тумана просочиться из-под песка.

Может быть, существует естественное объяснение случившемуся, но я в этом сомневаюсь. Тонкое как вуаль облако поднялось, чтобы скрыть меня от врага. Нежный луч единственной звезды пробивался сквозь его жемчужную завесу и наполнял красотой каждую каплю, каждую прядь тумана. Если то было естественное явление, тогда сверхъестественному миру должно быть стыдно, что подобное чудо могло быть создано простыми каплями росы и звездным светом.

Молчаливые остались за стеной тумана, а я поднял свое оружие и крадучись пошел вперед. Туман слепил и меня, так что я шел на свет звезды. Здесь и там в серебристой дымке маячили силуэты Молчаливых, неподвижные и ужасные. И все же они не замечали меня и не причиняли вреда, что было бы невозможно, если бы только некая добрая сила старых сказок ради спасения человека от ужасов Ночи не задержала течение времени или не заменила жестокий закон природы милосердием.

Лестница привела меня к низким зарослям лишайниковых кустов. Под ними скрывалась дверь — плоский люк в скале, и он был погнут давним ударом, так что немного отходил от петель. В щель мог, наверное, протиснуться человек или одно из мерзких созданий Ночи — червь или многоножка, но большим чудовищам сюда хода не было.

Звезда скрылась, и защищавший меня туман начал редеть. Сквозь него проступали высокие тени, и мой страх перед Молчаливыми вернулся.

Я скинул шлем и нагрудник, отстегнул наплечники, чтобы не застрять в узкой щели. Возможно, благоразумнее было скинуть вниз броню, прежде чем спускаться самому, но то же благоразумие подсказывало избегать шума, так что я спрятал броневые пластины под куст, где (как я надеялся) их не могли найти.

Края люка царапали и обдирали тело. Обливаясь кровью, я упал в темноту.

Здесь нет места описывать чудеса города Асира. Довольно будет сказать, что под куполом в скале на много миль пролегали поля и пастбища, что сам купол, даже разбитый, был величественным сооружением в несколько миль в поперечнике и в полмили высотой. Местами ноги Левиафанов проломили свод. С покосившейся галереи я видел колени и бедра, покрытые грубой чешуйчатой кожей, и сознавал, что где-то глубоко внизу огромные ступни топчут дворцы и музеи, храмы и библиотеки Асира — великой цивилизации, неизвестной народу Последнего Редута. Уровни на много миль были разбиты шагами гигантов в те давние века, когда гиганты еще двигались, и в эти проломы втекали холод и тьма.

Я нашел двери из орихалькума, которые так часто видел во сне.

Правая створка была точно такой (я понял это теперь, когда память вернулась ко мне), какой я сделал ее в прошлой жизни.

Правая створка воскрешала прошлое: барельефы звездных странников, опускающих свои крылатые корабли на голые черепа миров, ужас на лицах людей, осознавших, что наша земля — последний живой мир во Вселенной. Здесь изображалось падение Луны и раскол земной коры. Здесь были Создатели Дорог — величайший из народов древности. Здесь были Жители Скал, чьи исполинские города и империи лепились к бесконечным стенам раскола в те века, когда поверхность земли покрыл лед, а дно огромной трещины оставалось слишком горячим для ног человека. Здесь была Основательница, вспахавшая круг, где предстояло вырасти Последнему Редуту, плугом, запряженным вымершими животными, — то была легенда первой эпохи пирамиды, а с тех пор миновал двадцать один зон — двадцать один миллиард лет.

Левую створку покрывали картины конца времен: здесь изображены были Сокрушенные Врата и человечество, разделенное на две расы — оставшиеся в ловушке подземного мира и запертые в верхних башнях, когда средние уровни Последнего Редута стали обиталищем нечистых созданий, прорвавшихся из тьмы. Здесь была трагедия бегства: миллионы детей и женщин Верхнего народа в попытке спастись на крылатом корабле, подобном кораблю звездных странников. Корабль, утративший подъемную силу, падал среди нетерпеливых толп внелюдей, ухмыляющихся горгулий и Гончих Ночи.

Показано было и время Последней Тысячи, когда каждый живущий знает не одну свою жизнь, но жизни всех, кто был до него, так что в каждом мужчине таится множество, в каждой женщине — все матери до нее.

Было и изображение последнего дитя, рожденного при свете свечей в ледяном гробу его матери: лик Триады. Три тени, воплощение всех мертвых, истаявших в смертной ауре мира, склонялись к младенцу с глазами мудреца, протягивая ему призрачные рукояти своего оружия. И тень, от которой отворачивалось последнее дитя, лишалась надежды на память в ковчеге человечества.

Последняя панель, верхняя в левой створке, изображала Архонта Великой Тьмы, Антисерафима и другие всемогущие силы Великой Ночи восседающими на руинах Последнего Редута, словно на троне. Молчаливые поклонялись им, южный Стерегущий лизал их окровавленные руки. Все знания и достижения человека пылали в огромном костре, вокруг которого кувыркались внелюди, и бо́льшие из темных служителей пожирали меньших в победном пиршестве.

Эта картина была плодом воображения, данью традиции. Высшие существа не имеют ни формы, ни вида, которые можно изобразить карандашом или высечь в камне. Тем не менее создательница двери хорошо сумела передать кошмарную сцену, и я понимал, что она выражала.

Последней справа, на самом верху, была картина — противопоставление торжеству тьмы. На ней сиял золотом лучистый шар, воплощающий последний закат древнейших легенд, а на переднем плане, держась за руки, стояли печальные Отец и Мать человечества, и каждый вскинул руку то ли в приветствии, то ли в последнем прощании с веками радости, правившими тогда небесами.

Радостно было мне думать, что даже древний я, создававший эту картину, не считал дни света ребяческим мифом.

Я уперся плечом в резную створку, и дверь открылась.

Разумеется, то была дверь музея. Внутри я нашел пыльные и ржавые остатки стеллажей и экспонатов: почерневшие механизмы, тусклое стекло и пустые книжные полки. Но один из механизмов, имевший форму гроба, еще блестел. И сквозь оконце лился свет.

Этот механизм, давно забытый в Последнем Редуте, задерживал биотическое движение, которое мы называем жизнью, замораживая, а затем бережно отогревая и оживляя каждую клетку тела в отдельности. Такие аппараты использовались в далекие эпохи, когда человек уходил в пространство Вселенной, но те, кто проспал в них слишком долго, выходили измененными. Их тревожили странные сны, навеянные разумом, странствующим в глубочайшей межзвездной бездне, и верность их уже не принадлежала Земле.

В саркофаге лежал Перитой.

Я стер с окошка изморозь, чтобы заглянуть внутрь. Он был страшно искалечен: рубец пересекал пустые глазницы, левая рука отрублена у локтя. Неудивительно, что он даже не пытался вернуться в Последний Редут: слепой калека без ампулы.

Несколько минут поисков — и я нашел в нише «глаз врача». Через мыслепровод, безжалостно выдранный из пишущей машины, я подключил его к саркофагу и наводил «глаз», пока изображение Перитоя не стало отчетливым. Там, на дне его души, сверкая в путанице ассоциаций, снов, страхов и темных мыслей, словно Последний Редут, осажденный страхами и все же бесстрашный, лежало то, что знает и узнает в нас Главное Слово.

Я прошептал Главное Слово. Сияющий, неподвластный времени осколок в его душе дрогнул в радостном узнавании.

Человек. Перитой остался человеком.

Главное Слово затронуло в нем что-то. Нервы и кровь замерзли, но в мозгу сохранилось достаточно жизни, чтобы мысль пробилась сквозь стены саркофага и коснулась моего мозга.

«Ты пришел!»

— Я пришел.

Не было неожиданностью, что замороженный человек способен все же слышать и посылать мысли. Если бы этот способ сохранения жизни останавливал и сохранял также ее духовную суть, звездные странники древних не кончали бы жизнь в кошмаре, потому что пересекающий пространство остался бы глух к шепоту темных эфирных далей и вернулся бы из пустоты целым и в здравом уме.

«Убей меня, а затем и себя. Мы окружены силами дома Безмолвия».

— Я пришел спасти тебя, а не убить.

«Я заслуживаю смерти. Я погубил Мирдат».

— Мирдат? Она жила и умерла за много поколений до нас.

«Элленор. Я подразумевал Элленор. Мою единственную любовь, прекраснейшую деву, какую знала наша пирамида. Она должна была стать моей невестой. И ее дитя убил я. Дитя в ее чреве тянулось и касалось моего разума и говорило мне то, чего я не смел слушать».

— Твое дитя?

«Нет. Дитя создания, унесшего ее в Башню Без Дверей и там изнасиловавшего. Ее лоно изменили, чтобы заставить ее выносить нечеловека».

Я весь сжался от этой мысли.

— Нечеловека? Внечеловека?

«Нет. Хотя оно отзывалось им. Жених был созданием вскормленным или созданным в доме Безмолвия в века, прошедшие с падения малого Редута».

Я знал — когда пал Редут, из всех его обитателей спаслась одна лишь Мирдат. Из прочих не всем было позволено умереть не страдая, а многие испытали боль, которая не уходит со смертью.

— Ты назвал его женихом. Он вступил с ней в брак?

«Внелюди смеются над нашими святынями. Ты знаешь почему».

Я кивнул. Им мало нашей смерти: смерть не удовлетворяет их. Они стремятся сделать все, что для нас драгоценно, отвратительным и уродливым даже для нас, чтобы ничего прекрасного не осталось в мире. (Я говорю о меньших слугах, тех что были когда-то людьми. Мысли великих от нас скрыты.)

— Оно умерло мгновенно?

«Нет, его неестественная жизнь держалась в теле достаточно долго, чтобы убить оставшихся у меня людей.

Я убил дитя мыслью, потому что жизнь в нем была слаба. Но в Элленор уже не осталось души, которую можно убить, и я задушил ее. Она выцарапала мне глаза. Вот последнее, что я видел.

Убей меня, чтобы я не видел ее снова и снова».

— Много трудных миль я прошел, чтобы спасти тебя, Перитой, потому что я не забыл обещания, данного, когда мы были детьми. Зачем ты звал меня через долгие мили Ночных Земель, если не хочешь, чтобы я вернул тебя к человеческому теплу и защите нашей великой обители?

«Я не могу открыть дверь».

— Крышку саркофага?

— «Дверь, которая ведет к спасению, когда жизнь становится невыносимой. Дверь, которую мужчине велит открыть честь, когда все другие двери закрыты. Ты должен открыть ее для меня. Кто, как не ты, знаешь, что эта дверь не последняя, что она открывается в новую жизнь, но за ней забвение, блаженное забвение, уносящее боль памяти. Мне так много нужно забыть».

В зрительный центр моего мозга передалась картина. Элленор, с детским доверием смотрящая на любимого. Она поднимает броневую рукавицу, слишком большую для ее узкой руки, поднимает забрало шлема для последнего поцелуя, а потом соскальзывает по веревке из оконца в опоре ворот.

Через черный песок и пепел Ночных Земель уходит она, на миг возникает в сиянии Белого Круга и исчезает.

Она двигалась не так, как прошедшие подготовку: перебегая от скалы к скале, избегая освещенных участков и замирая в неподвижности, чтобы серый плащ слился с серой землей. Она не знала, как надо идти.

И Великое Оружие она волочила за собой, потому что его вес был ей не по силам. Она катила его, как тачку, на колесе клинка. Эта картина была бы смешна, не будь она так ужасна.

Его мысли были прозрачны как хрусталь, остры как нож.

«Она не родится снова. Тьма поглотила ее. Я уничтожил ее навсегда. Я послал ее в Ночь без ампулы, без слов и ритуалов, не подготовив души и тела, с оружием, которого она не могла поднять, в броне ей не по росту».

Новые картины. Перитой отсылает ее из пирамиды. Опускает на веревке из окна и смотрит ей вслед. Его дар позволил ему выбрать время, когда на страже стоял юноша, обожавший его и не осмелившийся отказать в просьбе, а привратника он мог шантажировать, подслушав мысли его нечистой совести.

Так велико было это преступление, что я не мог его постичь. Мои чувства пришли в смятение. Ноги отказались мне служить, и я сел. Выпустив из рук оружие, я обхватил голову ладонями.

— Безумие, — сказал я. — Безумие. Можно было умереть проще и не тянуть за собой сотни мертвецов! Неужто она так ревновала к Мирдат, неужто ее так оскорблял запрет женщинам выходить в Ночные Земли? Неужто ей так хотелось показать себя сильнее мужчин? Чего ей не хватало — самой прекрасной из женщин?

«Была другая причина».

После долгого молчания я тихо спросил:

— Какая?

«Любовь».

— Что?

«Любовь. То чувство, которое освобождает от всех границ, от всех законов. Мы думали, что здесь сможем быть вместе. Думали, что твердыня Асира даст нам убежище против Ночи, а вдали от пирамиды мы будем свободны жить, как желаем».

— Безумие! Спустилась бы она на дно моря без скафандра? Стала бы играть с прокаженным без иммунитета? О, но ведь вы ничего не знали о морях и проказе, не так ли? Все старое для вас мертво, включая и мудрость старых законов.

«Не все. Я дал ей старинную аркебузу из музея и оживил ее земным током. Я своей мыслью подчинил ей оружие. Оно било на девятьсот ярдов, и его заряд мог убить Тусклого Гиганта».

— Ты должен знать, отчего древние запретили использовать такое оружие. Энергия каждого выстрела отзывается на мили вокруг. Нет, ты не знал! Как мало ты знал о мире, в котором жил, о том, который был до нас. К чему было убивать ее так сложно? Разве не проще было выбросить ее из амбразуры, или разбить ей голову о стену, или похоронить заживо? Или ты хотел дать им пищу? Накормить Чудовища Ночи?

Я видел: ее застал врасплох скорпион или малый червь, и она включает ток, выпускает молнию, эхом отзывающуюся в темной пустыне. Я представлял: вот тень, виденная нами в одном из окон дома Безмолвия, поворачивает темную голову к источнику световой вспышки. Вот Гончие Ночи, свора за сворой, вылетают из Колокола Тьмы, завывая на бегу.

Мой голос звучал пусто. Я обессилел от ненависти и отчаяния. Как он мог не понять очевидного?

— Никакая женщина никогда не должна выходить в Ночные Земли. Там обитают чудовища, убивающие нас.

«Она думала, что сумеет предвидеть их появление или мой дух предупредит ее заранее. И… и…»

— Что и?..

«Я все подготовил для нас: капсулу, которую она несла бы в ладони, прибор, который указал бы направление к твердыне Асира по излучению земного тока. Если бы прибор не уловил излучения, мы собирались вернуться домой. Риска не было — мы считали, что чудовища избегают мест, под которыми течет земной ток. А отыскав твердыню, мы могли замкнуть Белый Круг, подключив его к току, освятить землю внутри и возвести собственный воздушный фильтр, мощнее нашего. Там было бы не просто надежно как дома — надежнее!»

— Ты отпустил ее одну? Одну?

«Я должен был нагнать ее через час. Меньше часа! Через сорок минут, не более! Ровно столько, сколько понадобилось бы мне, чтобы спуститься и выйти через шлюз с остальным снаряжением. Я должен был остаться, чтобы отключить силовое поле, иначе воздушный фильтр не пропустил бы нас.

Из нижнего окна мы вместе высмотрели скалу, под которой она должна была прятаться, ожидая меня. Не более восьмидесяти ярдов от Круга. Восемьдесят ярдов! Она не могла перепутать скалу: мы любовно изучили каждую ее примету. Она не могла перепутать! Вершина в форме митры и сбоку впадинка, как на носу у моей сестрицы Фегии!»

Он говорил еще много, много слов. Я больше не слышал его мыслей. Слишком громко звучала моя собственная единственная мысль: чем это было для нее.

Темнота внешних земель, рыскающие повсюду Гончие Ночи, глаза внелюдей, шарящие в бесконечном мраке — голод, изнеможение, кошмары и обманчивые надежды, — только для того, чтобы достаться внелюдям, и они уносят ее в свое тайное логово, и вскрывают нервы, обнажая самые потаенные мысли. И потом насилие нечистой твари и брак с насильником. И все это время одна только мысль: где же возлюбленный, которому верила, которого почитала выше всех других, почему он оставил меня на произвол судьбы… Я метался по островку заброшенного музея, разыскивая топор или тяжелый лом. Я ни о чем не думал, но искал что-нибудь тяжелое, чтобы вдребезги разбить крышку саркофага, вскрыть его замороженное содержимое. Даже в гневе и смятении я не пытался обратить против него дискос: это оружие мы поднимаем лишь на чудовищ. Я никогда не слышал, чтобы его обратили против человека.

Перитой прорвался в замкнутый круг моих мыслей.

«Я пытался! Мне помешали! Я хотел идти за ней сразу! Как мы задумали, но…»

Я опустил броневую рукавицу на окошко, за которым застыло его искалеченное лицо. Грохот был силен, но стекло выдержало.

И гнев вытек из меня, как вода из дырявого кувшина. Для ярости нужны силы, а я неделями жил на таблетках.

Я снова сел.

— Но тебя задержали власти, так?

«Так».

— Они обещали помилование, если ты отправишься за ней. Что же, весь мир сошел с ума? Ты насмеялся над законом, запрещающим женщине выходить в Ночные Земли; они — над законом, запрещающим то же человеку, чей разум и воля не безупречны. Ты был незрелым юнцом, быть может, это оправдание, но они, судьи? Хранители закона!

«Судьи сочли, что никакого наказания, наложенного людьми, недостаточно за подобное преступление».

— И только ты мог слышать вопль ее мыслей у себя в голове, только ты мог найти ее по голосу мысли: ты был им нужен!

«Молчаливые позволили ей кричать, чтобы другие вышли за ней из пирамиды на гибель. По той же причине они сняли барьер, чтобы мой зов дошел до тебя».

Я грустно кивнул. И я тоже достался бы Молчаливым, если бы не проявление одной из тех сил, чье вмешательство никто не может объяснить и предвидеть.

«Ты знаешь, я тебя предал».

— Ты боялся, что Молчаливые погубят тебя, если ты не призовешь других детей человека из Последнего Редута. Это старая, старая уловка. Старый страх.

«Которому ты не подвластен. Что творится в твоих мыслях? Почему ты не боишься?»

— Я спасен.

«Молчаливые не выпустят нас отсюда! Я ранен и слеп. Неужели ты надеешься, что мы вместе сумеем пройти Ночные Земли? Элленор говорила, что видит множество следов, уходящих из пирамиды, но лишь одни — возвращающиеся назад. Ты выживешь — но не я. Так суждено».

— Суждено… — повторил я. — Я не понимаю, почему ушла Элленор. Разве она не ясно видела будущее? Быть может, в одном из снов она видела себя женой и матерью и видение жестоко обмануло ее?

«Я ее обманул. Она видела, что будет. Я убедил ее не верить снам».

— Почему она позволила убедить себя в такой нелепости?

— «Потому что ты обманул ее. Ты убедил ее, что судьбу можно изменить».

— Я говорил обратное: что надо принять то, чего мы не можем изменить!

«И с этим она тоже согласилась. Я уговаривал ее решиться, а в ее мыслях и так не было ничего, кроме мрачной решимости. Женщины многим жертвуют, много страдают, становясь нашими женами, вынашивая наших детей. Они по природе стойки к страданиям».

— Какая жертва? Ради чего? Она знала, что за ее уходом последует кровопролитие, гибель многих. Зачем?..

Нечто вроде смеха почудилось мне в его промерзших мыслях.

«Она видела далеко в будущем. Разве и ты не видишь? Я нашел шахту. Я подключил основные проводники. Восстановил питание. Все как мы задумывали. Но на это ушли месяцы».

— О чем ты говоришь? Что?..

«Ты идиот? Саркофаг подключен к питанию. Земной ток здесь жив и силен, хотя пролегает глубоко, глубоко под скалой: и оттого победа темных сил здесь не окончательна.

Ты должен вернуться в Последний Редут с этой вестью: если они пробьют достаточно глубокую шахту под таким углом, чтобы выйти к источнику под этой твердыней, Последний Редут продержится предсказанные нам пять миллионов лет. Иначе нам осталось лишь несколько столетий».

Строительство многомильной шахты, точно выходящей к столь малому источнику, может быть не по силам нынешнему поколению, но за нами придут другие. Сады, поля, копи под великой пирамидой… в сравнении с ними замысел Перитоя не кажется неисполнимым.

Не могу объяснить, отчего я рассмеялся. Смех мой оставил горечь на языке.

— Так, значит, наши гордые и тщеславные мечты о возвращении героями исполняются? — сказал я. — Нас станут восхвалять. Не могу представить более страшного наказания за глупость, чем исполнение дурацких желаний.

«Нас?»

Признаюсь, это слово было неожиданным и для меня. Сорвалось с языка, но, раз сказанное…

— Нас.

«Я слепой калека, и к тому же преступник».

— Ты пойдешь со мной.

«Если я вернусь в пирамиду, власти приговорят меня к смерти».

— И твое желание исполнится. А быть может, закон, по которому дважды не наказывают за одну вину, запретит новый суд. Если судьи все еще придерживаются закона, что, кажется, нынче не в моде. В любом случае это их дело, а не мое.

«Почему ты отказываешь мне в смерти, которую я заслужил? Разве ты лишен чувства справедливости?»

— Что ж, очевидно, у меня его меньше, чем необходимо. Справедливый человек не ответил бы на твой зов.

Я ощутил движение эфира, словно его мозг напрягся, собираясь послать мысль, но мысль эта была слишком невнятна, слишком полна виной, чтобы ее посылать. Хотел бы я знать, что выразило бы его лицо, не застынь оно в неподвижности.

— Ты испытывал меня, не так ли? Притворялся, будто забыл Главное Слово. Будь я справедливым человеком, верным закону, я остался бы под защитой стен и не отвечал бы тебе. Я не прошел испытания, и ты приговорил меня к смерти, предал Молчаливым. Твоя справедливость приговорила меня, но что-то иное пощадило. Почему меня пощадили?

«Ты знал, что не должен приходить. Почему ты пришел?»

Я пришел, потому что я романтичный дурак, из тех дураков, которых легко обмануть. Но он задал не тот вопрос.

— Не спрашивай, почему я пришел. Спроси, почему мне позволили дойти. Спроси, почему сила дома Безмолвия потерпела поражение. Почему меня не настигла верная смерть и гибель души. Почему?

Теперь я понимал, почему звезда прорвала тучи, чтобы коснуться меня и возвратить мне жизнь.

То была отсрочка приговора и в то же время наказание, тяжелее которого я не сумел бы вообразить: потому что наказанием моим было встать за Перитоя, как звезда встала за меня. Спасти его. Быть его другом, несмотря на все преступления, всю его безумную гордость и хвастливое безумие; быть его другом, несмотря ни на что, и спасти его.

Возможно, добрая сила, спасая меня, желала спасти также и Последний Редут, донести до него весть, что где-то в иссохшей коре планеты кроется новая жила земного тока. Но почему-то я усомнился в этом. Я уверен, что дела, представляющиеся людям великими и значительными, мало что значат для высших сил, защищающих порой жизнь.

Я помнил, какие слова запускают цикл возрождения саркофага и как настроить питание от земного тока, чтобы таяние было равномерным и не повредило тело.

Я снова поднял оружие и оперся на него. Земной ток в рукояти отзывался на поток, протекающий в саркофаге; спиритуалисты называют это явление — наведенный резонанс. Хорошо было чувствовать в ту минуту поддержку воинственного духа моего дискоса: в одной из прошлых жизней у меня был большой пес, такой же верный и храбрый.

Разум Перитоя снова коснулся моего, но слабо. Его аура втягивалась в плоть, готовясь к долгому сну возрождения, прежде чем крышка откинется и он проснется. Но я расслышал его слабую мысль:

«Не понимаю».

— Как ты можешь не понимать? Ты видишь мои мысли.

«Мысли я вижу, но в них нет смысла».

Странно, мне мои мысли представлялись совершенно ясными.

То самое безумие, что увело Перитоя в Ночь, — только оно могло спасти его. Любовь, связующая друзей и братьев, не менее сильна, чем та, что связывает любящего и возлюбленную. Сила, спасавшая меня, конечно, знала, какой я хвастливый глупец. Но мать не задушит младенца, родившегося хромым; звезда не перестанет сиять для нас оттого, что мы сами калечим себя.

И мне нельзя бросить друга, даже если он не был мне верен.

Души людей порочны и больны, они — не тот материал, из которого следовало бы строить дружбу, семьи, дома, города, цивилизации. Но нам приходится строить их из того, что есть под рукой, — возводить редуты, прочные и несокрушимые, иначе ужасы Ночи возобладают не через миллионы лет, а сейчас.

«Нас окружают Молчаливые. Мы обречены на смерть. Один из нас погибнет на пути к пирамиде. Элленор видела только одну пару следов, возвращающихся назад. Откуда у тебя взялась надежда, что выживем мы оба?»

А потом цикл возрождения зашел слишком далеко, и его мысли рассеялись. Много часов пройдет, прежде чем я открою крышку и отвечу на его вопрос.

Вынося его на спине из золотой двери, я приложил ладонь друга к барельефу на левой панели. Там в прошлой жизни Элленор изобразила незначительное событие из того, что для нее было будущим, а для нас стало настоящим. Человек без нагрудника и шлема несет на спине другого, однорукого, с повязкой на глазах (теперь я знаю, что это бинты).

Над ними сияет звезда, и ворота Последнего Редута открываются им навстречу. К дому ведет только одна пара следов.