От Ледяного края к Лорским болотам и от Мариусских непроходимых гор до теплого и благодатного Тихого моря распростерлись человеческие земли. Давно прибыли сюда люди на трех десятках больших скрипучих кораблей, да так и остались. Что гнало их, самых первых поселенцев, вдаль от собственного дома, уже никакие хроники и летописи не расскажут. Но с тех пор прошло более пяти столетий, если Пенси, конечно, не изменяет память. Немало времени. Достаточно, чтобы появились крупные города и мелкие поселения и пролегли дороги, а люди стали достаточно сильны и многочисленны, чтобы пройти эти земли с севера на юг и с запада на восток. С того момента других приплывших не было, значит, бежали те первые от чего-то страшного. Здесь же они нашли спасение и новый дом.

Черные леса долго стояли без дела: хватало и обычных рощ и лесов, чтобы прокормить себя и обустроить жилища. Да и мало кому захочется соваться в жуткую чащу без особой на то причины. Когда же первые охотники поняли, что именно попало к ним в руки, какие есть дивности и что можно найти в руинах, появились сотни желающих рискнуть своей жизнью и при этом заработать. Прошло еще немного времени — образовался союз охотников, и уже Пенси, как охотница за дивностями, складывает пакет с контрактом на искомую дивность во внутренний карман куртки и готовит снаряжение к охоте.

Весь лес на Людоедском перевале Черный: разросшаяся угрюмая чаща, кроны деревьев сильно переплетаются, да так, что и летом, и зимой в лесу непроглядная тьма. И только когда выпадет снег, белый и яркий, есть смысл идти внутрь. Поэтому охотники в подобных местах появляются с холодами: ждут, пока всё покроется сугробами, разведывают старые тропы, торят новые и приступают к охоте.

Вплоть до того момента, как снег станет мягким и покажется черная земля, спуститься с перевала невозможно. Слишком уж велик риск не дойти. Первые годы самостоятельной охоты Пенси всё никак не могла рассчитать количество денег нужных на зиму и последние недели до весны и открытия спуска в долину сидела едва ли не впроголодь. В долг на перевале давали редко, а охотникам и того реже. Работа здесь опасная: случиться может всякое. На глазах у Пенси двоих из дружественного отряда утащило под снег. Тел так и не нашли. А сколько таких случаев происходит за зиму, никому и не подсчитать толком.

Лес подступает к поселению очень близко, будто нависает над ним, тянет жизнь из людей, живущих здесь, поглощает огни в окнах и остужает дыхание. Пенси поправляет лыжи — короткие, широкие и хорошо смазанные, — закидывает рюкзак за спину и крепит к поясу повод саней с припасами, палаткой и ловушками. Короткие палки под рукой так же как и огнестрел, и широкий нож.

Первый шаг под черные своды самый страшный. Пенси не может избавиться от мыслей, что она не готова и не всё продумала. Но здесь главное — продолжать движение и сосредоточиться на тропе и окружении, иначе от паники вряд ли получится избавиться. С неспокойным сердцем, нетрезвым разумом и в крайней ярости в Черные леса лучше не входить. Каждому охотнику это известно, но на деле вряд ли это кого волнует.

Пенси мелькает серой тенью на фоне угольно черных деревьев и тускло-белого снега. Ее одежда — это плод долгих изысканий и поисков. Не так просто подобрать цвет и материал, необходимо также позаботиться о легкости движений и тепле. Конечно, старшие родственники готовы поделиться своим опытом, но Пенси хочется сделать всё самой. На экипировку уходит большая часть ее заработка, и оно того стоит. В тишине леса каждый лишний звук или запах, каждое слишком явное движение может указать дивности на охотника, выдать его, а дальше — только смерть.

Пенси внимательно вглядывается в снег, читает следы, не торопится. Пока вокруг только ближний Черный лес, исхоженный и уже знакомый. Здесь опасность может грозить только глупым новичкам и явным самоубийцам. Она аккуратно объезжает заброшенное гнездо курдарки, эта дивность учует непрошеного гостя даже через месяцы. Долго петляет, заметая следы, через тропы мелких сагаликов. Их хорошо ловить на рыбу, а шкурки имеют неплохой спрос в городах Восточного Микада. В прошлом году Пенси именно так и поступила: тяжелая, однообразная и кропотливая охота окупилась сполна. Но нет смысла два года подряд пытаться ловить один и тот же вид дивностей. Вот и сейчас она чувствует: сагалики ушли — то ли дальше от опасности, то ли подчиняясь каким-то своим дивностным инстинктам.

Внутри Пенси тикают часы. Без них она бы никогда не решилась взяться за этот контракт и проверить рассказ пана Лежича. В лесу легко заплутать, сбиться с тропы или переоценить свои силы. А вот Пенси не нужны ухищрения, вроде счета в уме, древних амулетов, химических часов или новомодных механических. В детстве она даже не догадывалась, что другие не могут так отсчитывать время. Долго не могла смириться со своей особенностью, но потом полезность перевесила странность. Через каждые три часа — короткий привал. Через четыре привала — поиск места и обустройство на ночлег.

Пенси дышит этим, живет охотой, это всё, что она умеет делать. В простом человеческом мире ей не особо легко. В приемной семье дарили тепло, учили выживать и следили за здоровьем. Она даже не представляла себе другой путь в жизни, кроме охоты. Но не всё так замечательно, как сказывается в сплетнях и сказочках. Конечно, есть Удачливые — те, чьи имена знают даже в самых отдаленных от Черных лесов местах. Им дано и богатство, и почет. Но чаще охотники не доживают и до тридцати, доля из доживших остаются инвалидами и оказываются выброшенными будто рыба на берег, неспособными на обычную жизнь. А еще среди охотников каждый второй — неграмотный, а каждый пятый из знающих грамоту — читает с трудом. Пенси в свое время пришлось заново учиться говорить и читать, а пишет она до сих пор неуверенно. Возможно, если бы у нее были книги…

Перед тем как уснуть, она позволяет себе немного помечтать. Когда у нее будет дом, почему не сделать в нем специальную комнату, где бы лежали книги? Много книг — ящик или даже два. Сейчас она не может их носить на своих плечах, а вот дом надежно сохранит мудрые сокровища. Если купить его в мирном богатом городе, то, может, ее и к обучению допустят в хорошей школе для взрослых?

Родители, как могли, давали ей знания, да Пенси и сама любит общаться и узнавать новое. Но среди охотников и случайных знакомых много врунов и любителей преувеличить. А ей хотелось бы знать больше о мире вокруг: животных и дивностях, руинах в Черных лесах и руинниках, старых дорогах и статуях, древних артефактах, водных просторах и тому, что можно встретить за горизонтом, об изобретениях людей и в целом об истории этого мира. И всего-то ей нужны новый дом — пахнущий деревом и краской, небольшой, но свой — да уверенность в том, что всё получится.

Второй день до одури похож на первый, и третий — полная копия предыдущих. Пенси пытается не сбиться с пути. Из-за скуки и монотонности многие делают ошибку — начинают напевать в оглушающей тишине или теряют концентрацию и пропускают нужную тропу. Черные леса с удовольствием проглатывают этих неумех. Здесь всё обманчиво и опасно, здесь всё таит сокровища и ценные материалы. Умелый охотник всегда найдет, чем поживиться, если знает, как сделать, чтобы не поживились им самим.

Пенси умеет дожидаться привала. Только когда расставлены ловушки и вокруг относительная безопасность, она погружается в мечты и выдумки. В этих грезах у нее не просто дом, а семья и родители, добрые друзья. Много лет назад охотники вытащили ее из-под руин здания, частью обгоревшего, частью разрушенного чем-то ужасным. Умерших было не видно: возможно, сгорели или были съедены. Проще всего предположить, что все, кто знал Пенси, уничтожены чудовищами. Так что стать охотницей на дивности — чем не возможность отомстить? Если бы у Пенси было прошлое, то мстить был смысл. Но ей остается только мечтать.

Иногда ее воображение заходит слишком далеко. Под коркой снега во тьме она грезит полетом или наоборот глубокими водами. Ей кажется жутко интересным погрузиться в воду, которой нет конца и края, полностью. В мечтах она ест странные плоды и ловит губами соленый ветер. Иногда ей снится зима, но не стылая и черная, а яркая, белоснежно-нарядная и искрометно-желанная. А еще — совсем редко — из ниоткуда возникают ощущение безопасности и радость. Они пушистым шерстяным платком вьются по спине, сворачиваются в мягкий комок в груди и долго греют. Наверное, такими и должны быть материнские объятья. Может, именно они ей и снятся? Но внутренние часы всегда будят ее на самом интересном месте.

Четвертый день приводит Пенси к развилке: тропы смещаются, переплетаются и расходятся в разные стороны. Ближний лес заканчивается — теперь нужно выбрать среди десятка опасностей всего одну. Где-то на востоке от того места, где она сейчас стоит, четырнадцать лет назад ее нашли охотники. Пенси чует это направление, будто нитью привязанная к тому месту. Однажды она непременно шагнет в ту сторону, но не сегодня.

Пан Лежич дал весьма четкие указания. Несколько пунктов в его истории кажутся Пенси подозрительными, но она решается поверить хозяину ночлежки. Вряд ли он хочет ее убить или обмануть, скорее он просто не совсем уверен в том, что знает. Но даже если охота окажется неудачной, это время не было потрачено зря. На обратном пути Пенси легко добудет, по крайней мере, три дивности, причем две — яйца хуриги и лунную плесень — без особого труда.

* * *

— История эта передается со времен моего прапрадеда. Может, кто и до него ее знал, отчего ж не знать. Прапрадед сам услышал ее от сезонного охотника. Тот, как и ты, любил захаживать на перевал с первыми холодами и оставаться до весенней капели. Вот только слыл он большим любителем выпить, и опыта было у него за душой немало. Тогда среди охотников доживал по почтенных лет только удачливый и неленивый — вот такие они были лихачи. Никакой системы и записей, минимум вещей. Хотя о возможном Союзе охотников уже слухи ходили. Но мало кто всерьез о нем говорил! Чаще всего дивность брали хитростью или ловкостью, охотились одиночки или пары. Никакого кодекса — одно лишь слово. Успевал выхватить что-то ценное — богач. Не успевал или доверил негодному человеку прикрывать себе спину — исчез навсегда…

Пан Лежич внимательно присматривается к кружке, которую он натирал всё это время, качает головой, хмурит брови, оценивая чистоту и повреждения, и отставляет ее в правую от себя сторону. Вся стойка уставлена посудой. Перебирал ее трактирщик нечасто. В основном он начинал это дело, когда пытался собраться с мыслями и вёл сложные разговоры. Пенси сталкивается с этим обыкновением пана Лежича не в первый раз и старательно задерживает дыхание, не подталкивает трактирщика, не перебивает.

— Есть в чаще нашего Черного леса руины…

— В чаще? — вырывается разочарованное — почти отчаянное — у Пенси. Но тут любой не сдержался бы. Чаща ей не по зубам. Это тяжелое испытание для отряда охотников — идти в самую глубь смертельно для одиночки.

— Сначала дослушай, — укоризненно грозит пальцем пан Лежич. — Есть в чаще руины, посреди которых высокая башня, несколько улиц домов и круглая площадь вокруг башни. В зданиях всё вымерзло, там еще четыре поколения назад было полно снеголюбов…

Пенси морщится. Снеголюбы — на самом деле неагрессивные и медленные дивности, они всего лишь создают вокруг себя холод. Людьми не питаются, сами первыми не нападают. Охотники с удовольствием продают их всем желающим. При соблюдении всех условий: не оставлять на солнце, содержать в плотно закрытом маленьком ящике и кормить каплей воды в день — можно долго хранить продукты в прохладных каморках или кладовых. Даже десяток снеголюбов не страшны для человека, их небольшие скопления выгоняют из домов или огнем, или обильной водой. Но если внутри их стаи, то не стоит даже пытаться. Потому что стаи могут стать быстрым и смертельным ледяным вихрем.

— В дома идти и не нужно. Что бы там ни находилось, оно смерзлось навеки. Охотник явно указывал на башню, ведь именно там, по его словам, рос видерс… Какое это дерево на вид... увы, никакого описания нет. Важно другое: времени с того года, как собирали последние ветви, прошло немало. Так что новые ветви давно…

— Выросли, — выдыхает Пенси, заворожено глядя на пана Лежича.

Видерс — не просто легенда и не просто дивность. Это дерево чудес, истинное лекарство. Книжники и умные головы в столице говорят, что это дерево — одно из дюжины сокровищ из такой древности, когда людей еще не было на этих землях. Всего лишь одной веточки хватает, чтобы излечить полсотни страждущих от легких болезней. Пепел, развеянный по ветру, делает на три года небывало плодородной землю от твоих ног и до самого горизонта. Если носить его в виде оберега всю жизнь, то удача никогда не отвернется от тебя, а здоровье твое будет крепким как самый прочный камень.

Но видерс не растет, где захочется человеку, он выбирает самые глухие и самые забытые места, прячется в тени и пустоте. Его легко повредить и очень сложно донести в целости. Поэтому срезают самые свежие, самые молодые ветви. О счастливчиках, сумевших продать видерс, ходят легенды. А главное, что чудо работает только, если корень дерева жив. Тогда ветви будут расти снова и снова, медленно, пару раз за поколение достигая нужного размера и силы. Истории о корне передаются из уст в уста, от охотника к ученику или родичу, и обычно не покидают узкого круга знающих…

— Спасибо, — искренне благодарит Пенси трактирщика. Это не просто рассказ, это именно что посвящение в тайну.

— Ты сначала добудь, — хмыкает пан Лежич.

— А когда туда ходили в последний раз?

В голове Пенси сотни мыслей. Она пытается вспомнить всё, что когда-то слышала о дереве видерс, и решить, что из этого правда.

— Мой дед отправлял охотника чуть меньше семидесяти лет назад. В поселок пришла болезнь, заболели и бабка, и дети, — трактирщик откладывает тарелку в сторону и берется за трубку с куревом. Вспоминать о тяжелых временах всегда сложно, Пенси это знает по себе. Болезни — не редкость вблизи Черного леса, здесь они становятся еще ужаснее. — Тогда охотник донес всего две веточки из десятка собранных в спешке. Дед поделил добычу поровну, так всегда было. Ветка не только спасла родных, но и надолго оградила наш дом от бедствий. Остатки дерева в виде пепла сейчас носят мои младшие внуки как амулеты от несчастий. А в трактире до сих пор спится на удивление спокойно… Только ты, несчастная, мучаешься. Видимо, совсем сила ветки ушла.

— Почему он унес так мало? Говорится, что на стволе вырастает никак не меньше полусотни ветвей!

— У всякого сокровища есть страж. Да и охотнику не поздоровилось, дед говорил, что видел кровь…

Пенси закусывает губу. Дойти, имея на руках карту, не составит труда. Но страж! Всё не может быть таким простым, как видится изначально. Манящий воображаемый вид золотистого древа заслоняет на миг всю опасность такой охоты. Пенси трясет головой, отгоняя навязчивый образ будущего дома, купленного на заработанные деньги.

«Нет, — она одергивает себя, — это плохая привычка: рассчитывать потратить то, что еще не заработано. Да и не время сейчас для пустых мечтаний!»

— Когда-то я собирался рассказать эту историю твоим приемным родителям, — пан Лежич погружается обратно в свое кресло и затягивается трубкой. Ароматный дым окутывает все вокруг. — Их отряд был достаточно хорош, чтобы дойти к руинам и отвлечь стража. Но в тот день они вернулись с обгоревшим измученным ребенком. Я понял, что ради интереса они никуда не пойдут, имея тебя на руках. Деньги были не важны: как раз дело близилось к весне, а то был конец богатого на дивности сезона. По правде говоря, и целебная сила была нужна лишь про запас. Так вот, в тот момент мне сразу стало ясно, что для похода за деревом рано. Но сейчас я четко вижу: могу тебе о нем рассказать.

— Но у меня нет отряда, — Панси не страшно, она не особо умеет бояться. Но есть ли у нее шансы там, где нужны силы многих?

— А он не всегда и нужен, — хмыкает трактирщик. — Сейчас самое глухое время. Слишком сонное даже для чудовищ. Людоедский перевал всё-таки мой дом, чуять перемены в его настроении — это другая сторона ужаса, который живет рядом со мной с первого дня моего прихода сюда…

Пенси сдержано кивает. Ничего нового пан Лежич не сказал. Она и сама иногда слышит снег… А что говорить о тех людях, кто с перевала спускается только, чтобы зачать или выносить дитя? Вот такое это ужасное место — Черный лес. Ничего здесь кроме чудовищ и дивностей не плодится.

— Значит, у меня есть шанс?

— Не просто шанс, я почти уверен в твоем успехе, девочка, — трактирщик усмехается, щурясь, и выпускает полдюжины клубов дыма, белых, как весенние парные облака.

Уверенность пана Лежича внезапно передается Пенси. Она чувствует, как внутри нее зарождается маленькое, но такое важное для этих проклятых снежных темных земель солнышко. С ним этот поход возможен, с этим теплом она точно не заплутает в Черном лесу и вынесет дивное дерево к людям.

Нужное место Пенси находит очень быстро, будто сама дивность тянет ее скорее прийти и найти ветви видерса. Она могла не заметить скрытую пышными и заснеженными деревьями расщелину, не увидеть наполовину заметенный межевой столб или не обнаружить остатки древних развалин, замаскированных буреломом и наледью. Но внутреннее чутье проводит ее по заваленной камнями и ветками тропе так быстро и легко, что Пенси, сама того не желая, настораживается.

Руины прячутся за высоким снежным забором — кое-где сквозь толщу льда проглядывают темные камни. Пенси оставляет большую часть поклажи с саней за пределами руин, тихо пробирается к одному из видимых проемов, узкому, но все же не до конца скрытому льдом. Наверное, здесь когда-то были широкие ворота, только с тех времен прошли сотни и сотни лет. Да и кто мог жить здесь? Не дивности же с хвостами и копытами! Хотя есть же в россказнях охотников страшные байки об умных и хитрых человекоподобных чудовищах. Их даже прозвали руинниками, поскольку те, кто выживал после встречи, видели их рядом с остатками поселений, разбросанных в Черных лесах.

Об этих дивностях рассказывают довольно страшные сказки, хотя от родителей и других знакомых охотников Пенси ни разу не слышала о встрече с ними. Но о том, что эти самые загадочные существа всё-таки когда-то существовали, осталось немало свидетельств — руин, рисунков, пещер и, конечно же, загадочных вещиц, которые можно было найти в этих местах.

Очень любят в трактирах таинственным шепотом поведать, что в самой густой чаще Черного леса до сих пор живут те, кто людьми-то и не являются, — они появились и сгинули еще до людей. Пенси обычно фыркает и уходит, не дослушивая историю. Ведь даже если руинники и живут там, то вряд ли им стоит выходить из чащи. Люди — достаточно простой народ. Всё, что появляется из Черной чащи, — лишь добыча для охотников за дивностями. Даже эти здания, на которые она сейчас любуется, за пределами леса останутся только смытым воспоминанием, а не реально существующим местом. Так что руинников она не боится, а вот стража высматривает с самого первого мгновения.

Пенси короткими перебежками просачивается мимо стоящих в руинах домов. Чем ближе она подбирается к центру поселения, тем целее здания и холоднее воздух. Когда дорожка, по которой она идет, закачивается, вливаясь, как и десяток других, в круглую площадь, Пенси на пару мгновений замирает, а ее сердце пропускает удар.

Дерево видерс прекрасно, с этим невозможно поспорить. Но еще удивительнее его делает окружение: белая вымороженная площадь, темный полированный камень древних зданий, провал узкого рва, который окольцовывает центр площади. Через эту искусственную пропасть перекинуты легкие тонкие мосты. Будто вечные они замерли, соединяя площадь с островом. А в центре всего этого: широкие длинные ветви теплого солнечного цвета пронизывают остатки величественного высокого здания. Неизвестно, как и из чего строили эти руины, через которые пророс видерс, но узкий силуэт здания невероятно изящен и тонок. Когда-то высокие окна, по всей видимости, были затянуты стеклом, может даже разноцветным, искрящимся, и под этим чарующим светом внутри росло чудесное дерево. Но с тех пор оно так увеличилось в размерах, что разрушило свое вместилище и показалось этому месту во всей своей красе. И как только никто еще не обнаружил подобное чудо?

Пенси не может оторвать взгляда от этой картины. Ей даже кажется, что дивность зовет ее: низко вибрирует, протяжно гудит и разрешает приблизиться. Видерс не против поделиться с ней своей чудесной силой, отдать полдюжины или чуть больше крепких веточек. Ведь не так и часто появляются в этой чаще охотники за дивностями, и еще реже они уходят отсюда, унося с собой тонкие ветви.

— Я заберу это сокровище, обязательно, — шепчет себе под нос Пенси. И та уверенность, которую когда-то передал ей пан Лежич, снова вспыхивает внутри нее.

Шаг за шагом Пенси осторожно ступает по выбеленному морозом камню, сани ровно катятся след в след. Она напряжена, потому что внимательно следит за местами, откуда ей может грозить опасность. Воздух на площади еще холоднее и пронзительнее. Он будто сотнями ледяных иголочек обжигает горло и нос — нужно стараться вдыхать осторожно и медленно. Ощущение опасности появляется не сразу. Обычно Пенси точно знает, куда не следует ступать и в какой стороне ждет спасение от угроз. Возможно, это еще один ее талант, просто не такой выраженный, как ощущение времени. Но сейчас это чувство спутано. Справа? Или слева? От здания в центре или все же извне? Откуда бы ни пришел страж, ей нужно быть готовой отступать.

Пенси добирается до провала и ближайшего мостика. Позволяет себе быстрый взгляд в пропасть: ров имеет внушительную глубину, даже снег на его дне, кажется, не белеет. А внизу, несомненно, есть сугробы. Вон сколько белых хлопьев тащит по мерзлой площади поднявшийся ветер. Смотреть на зарождающийся снежный ураган, стоя на хрупком мосту, опасно, так что Пенси быстро перебирается на другую сторону. И в том, что происходит дальше, винить некого, только себя — за невнимательность.

Первым тревожным звоночком становится отсутствие ветра на другой стороне, хотя не такой уж и длинный мост — всего с десяток шагов. Чувство опасности накатывает волнами — и Пенси вертится на месте, пытаясь увидеть врага, обнаружить чудовищную фигуру среди снежных смерчей.

«Снежные смерчи?!» — эта мысль, вычлененная из сонма образов, неожиданно всё проясняет. Она слышала, что иногда снеголюбы не просто собираются в стаи, чье предназначение — охрана территории, а превращаются в смертоносные рои, лакомые до чужого тепла. Распушенные снежинки становятся острыми льдинками, а их скопления напоминают невесомые, бесшумные и смертоносные смерчи, вымораживающие всё вокруг себя в считаные мгновенья.

Внутри Пенси всё замирает так же, как замерзает воздух вокруг нее. Потому что снег это иногда не просто снег, а мириады кристаллических ледяных дивностей, которые очень любят тепло. Наверное, успей она попасть под сень ветвей видерса, то пережила бы это нашествие, но рою хватает считаных мгновений, чтобы стать из едва видимого потока белым сумасшествием, охватившим Пенси в свой кокон. Холод сковывает и лишает возможности дышать и думать. Не пройдя и шага, она падает, уже ничего не чувствуя. Поэтому чужая рука, до боли сжавшая ее предплечье и тянущая за собой, кажется ей всего лишь выдумкой.

Пенси выходит к границе Черного леса в тот час, когда сумерки мягко переходят в беспросветную тьму ночи. Из всей поклажи за спиной лишь перевязанный, да на скорую руку отремонтированный рюкзак. Она стоит на небольшом холме между деревьев и просто следит за блуждающими по улицам людьми. Сердце наконец успокаивается. Она действительно дошла. Ноги тут же подкашиваются, и Пенси падает в сугроб. Какое-то время она просто сидит, наслаждается видом жизни внизу, пока кто-то из прохожих не замечает ее издали и не выкрикивает что-то в ее сторону.

— Эй, ты в порядке? — не с первого раза разбирает она слова.

— Да, все хорошо, — Пенси машет в ответ рукой. Она действительно чувствует себя неплохо, просто устала и замерзла. Увы, этот холод до сих пор рядом с ней с того момента, как их тропы — ее и руинника — разошлись. Даже видерс, любовно завернутый в ткань и спрятанный за пазухой, не помогает. Возможно, всё, что ей нужно, это скорее дойти до гостиницы и согреться, а не сидеть в сугробе. Случается, что охотников находят замерзшими у самой границы поселения. Ужасно, но порой не хватает всего лишь капли сил, чтобы дойти до безопасного места. Пенси с трудом поднимается на ноги. Конечно, усталый организм тут же жалуется в ответ — больно, — но холод внутри притупляет остроту ощущений.

На главной улице действительно немало бродящего люда, некоторые из прохожих выглядят скорее как торговцы, чем как охотники. Пенси провожают удивленные взгляды, но никто не останавливает ее. Раз сама идет, то все остальное поправимо. Пенси же беспокоит другое: откуда в поселении столько людей, разве мог перевал оттаять, пока ее не было? Когда она отправлялась в дорогу, до конца зимы оставалась ни много ни мало еще половина срока. Но, похоже, всё действительно так: у гостиницы пана Лежича стоят три тяжелогруженые телеги, а богато одетый купец, растопыривая пальцы в сверкающих перстнях, о чем-то спорит со всадником на гарцующей лошади.

С крыши ей на щеку капает вода — верный признак внезапной оттепели. Пенси протискивается мимо входящих и выходящих людей внутрь постоялого двора, проскальзывает через забитые столы к барной стойке и устало падает на свободное место.

— Эй, здесь занято! Эй, ты оглохла?! — кто-то тормошит Пенси за плечо, но ей всё равно. Отдых для ног и полированная столешница вместо подушки — это предел мечтаний. Кажется, даже холод отступает перед ощущением комфорта. Шум за спиной набирает обороты, она, скорее всего, действительно заняла чье-то место. Но тут среди оскорблений наконец слышен голос пана Лежича:

— Пенси, девочка, это ты?!

Она устало приподнимает голову и кивает. Горячие шершавые пальцы неожиданно касаются ее щеки.

— Да ты ледяная! Перевалом клянусь, я уже проклял тот день, когда отправил тебя за дивностью! Тебя не было тринадцать дней! Я уже подал прошение на поиски в союзный дом! Что случилось?!

Сил Пенси хватает лишь на то, чтобы вытащить из-за пазухи сверток с драгоценной добычей и пододвинуть его ближе к пану Лежичу.

— Мне бы комнату, — просит она, но трактирщик еще долгие мгновения молчит, глядя пустыми глазами на то, что оказывается под слоями тканей.

— Видерс, — наконец, произносит он. Это слово сказано тихо, но мгновенно разносится по всему залу. И даже перестук пивных кружек замирает.

— Да ладно… Не может быть… — блуждает по залу от охотника к охотнику. Никому так просто не хочется верить в то, что какая-то девица определенно случайно нашла золотой клад. Потом ропот перерастает в движение. Каждому охотнику в зале нужно стать тем счастливчиком, кто увидит эту легендарную дивность или, еще лучше, коснется ее. Ведь говорят, что однажды встреченная добыча обязательно попадется и второй раз.

— Иди, отдыхай, — протягивает ей ключ пан Лежич. Он даже не прячет выложенный на столешницу ценный груз. Здесь нет самоубийц. Кража принесенной заказчику добычи в сообществе охотников карается даже суровее, чем предательство или дезертирство. Могут привязать к дереву в чаще Черного леса, могут оставить у позорного столба в центре поселения на потеху людям.

Пенси медленно бредет по лестнице. Ей уступают дорогу спускающиеся постояльцы, ей смотрят вслед притихшие коллеги по ремеслу, в дальнем углу несколько купцов просчитывают, какую цену они готовы заплатить за грамм чудодейственного дерева, и спорят, низко шипя. Стоит ей исчезнуть за дверью комнаты, как из нижнего зала доносится чуть ли не рев — так ошалевшая толпа рвется поглядеть на чужую добычу. Но Пенси уже все равно: она слишком долго мечтала о горячей воде и теплой кровати.

Сон начинает окутывать ее почти сразу, но она отчаянно сопротивляется. Не только потому, что не хочет утонуть. Ее мучает другой страх: ей до сих пор холодно, несмотря на хорошо натопленную комнату. Порой Пенси кажется, что она не добралась до поселения, не выбралась из той ледяной ловушки, а всё вокруг это лишь кошмар, который снится, пока ее тело медленно превращается в лед. Не было никакого видерса, не было горячей руки, выдернувшей ее из-под роя, не было обжигающего дыхания, и огненное солнце никогда не опаляло ее кожу…

Пенси проводит мягкой мыльной пеной по рукам, плечам и груди, медленно опускает ладони в воду, невесомыми касаниями влажных пальцев протирает лоб и щеки от влаги, скопившейся из-за жаркого воздуха и воды. Стоит ли вспоминать, когда в последний раз ей было настолько горячо? Память услужливо подсказывает моменты, от которых на считанные мгновения холод внутри отступает.

Требовательный стук в дверь возвращает ее из мира видений. Горячая вода давно остыла, распаренная и тепло одетая Пенси угнездилась на кровати под одеялами. Купцы уже не первый раз беспокоят и просят выйти и обсудить сделку. Разве что не требуют. Но Пенси пока не готова торговаться. Сначала она планирует выспаться и прийти в себя, потом поделить добычу с паном Лежичем, и только после этого она будет вправе распоряжаться принесенным видерсом. Эх, и надо бы показаться в союзном доме, подтвердить выполненный заказ, оплатить взнос и подвести итог своей охоты в этом году. Пенси с улыбкой представляет, как разошлют во все стороны письма о том, что найден видерс, и ее имя мелькнет перед глазами сотен охотников. Приятное ощущение…

Из коридора снова слышно чье-то бормотание. Очевидно, что сегодня ее не оставят в покое. Спать из-за переутомления и всеобщей суматохи не получается, поэтому Пенси с видом обреченной решается выйти к людям. Среди толпы к тому же может быть теплее, чем в номере под одеялом.

Пенси спускается в общий зал, когда часы показывают за полночь. Внизу, как обычно, шумно и людно, запах табака смешивается с запахом еды и алкогольными парами. Пан Лежич без разговоров ставит перед ней кружку с горячим молоком.

— Я положил ветви в сейф. Завтра с тобой всё рассчитаем, а сейчас отдыхай, умница… Такая бледная вернулась! Хочешь, я сам составлю отчет в ваш союз, чтобы ты не напрягалась?

Она благодарно кивает трактирщику и аккуратно пригубливает молоко. Горячо, но недостаточно. Вокруг Пенси то и дело появляются охотники, каждый стремится коснуться ее плеча, спины или волос — перенять удачу, как говорят. Ведь видерс — это добыча, достойная звания Удачливого среди охотников. Только сейчас это Пенси не интересует. Она не оборачивается, слишком занята теплотой кружки в своих руках, и по-прежнему не может согреться.

— Все хорошо, девонька? — трактирщик озабочен.

Пенси лишь качает головой, дескать, ничего страшного. Заболеть она не сможет по весьма понятной причине. Кусочек видерса обеспечит ее здоровьем на долгие годы. Щепка длиной в палец молочно белого с яркими янтарными прожилками дерева прочно заняла свое место на шее Пенси. Ее предполагаемая доля в добыче — пять тонких палочек. Кусочек на шее отломан от самой маленькой, но и привлекательной — гладкой, прямой, самой молодой из остальных ветвей. Когда пальцы касаются амулета, Пенси почти тепло, но даже видерс не может согреть ее полностью.

— Привет, Удачливая! Не угостишь выпивкой, красавица?

Пенси обычно не обращает внимание на такого рода мужчин, тем более после неудачных экспериментов. Иногда она несмело флиртует, чаще всего просто наблюдает, как другие охотницы и охотники уходят в комнаты, чтобы согреть друг другу ночь. Но сейчас она слишком растеряна и замерзла, чтобы не попробовать еще раз. Ведь с Халисом можно было согреться.

Рука мужчины, коснувшаяся ее запястья, теплая и крепкая. Мысли Пенси кружатся вокруг одного: что в чужих объятьях ей может стать теплее. Ее плечи дрожат, когда она позволяет себя обнять. Трактирщик хмурится и, кажется, собирается что-то сказать навязчивому кавалеру.

— Все хорошо, пан Лежич, — собрав остатки тепла, Пенси щедро ему улыбается.

Кажется, этого достаточно, но старик все равно настороженно провожает их взглядом, пока они поднимаются по лестнице. Правда, никто в своем уме не посмеет отобрать у нее добычу или причинить ей вред. В этот сезон она самая удачливая и самая важная среди охотников за дивностями на Людоедском перевале. Давно эти края не видели видерса, и еще долго ее имя будет возникать в разговорах охотников.

Жар — огни возникают совсем рядом с кожей.

Они сверкают и манят. Они согревают и успокаивают.

Она тянется пальцами к огням.

Холодные.

Дающие тепло, но холодные.

Чужая рука вынимает огонек, ставший камнем, из ее руки…

Так день за днем, неделя за неделей летит время. Сумасшедшая встреча на перевале начинает забываться, холод мучает ее очень редко, но с этими приступами Пенси справляется сама. Да и опасно вне перевала проводить ночи с мужчинами: от этого дети бывают. А Пенси совсем не готова заботиться о ребенке: у нее школа, дом и пока еще заросший сад. Слишком много хлопот для нее одной, а еще беспокоит слегка пошатнувшееся здоровье.

Пенси привыкла к тому, что любые болезни она переносит легко и на ногах. Конечно, не раз родители пытались накормить ее полезными травами и кореньями, но и без такой заботы она никогда не знала сильной боли или жара. Только столкновения с дивностями, как тот случай с холодом, могут истощить ее тел и разум. Но такого, как сейчас, с ней еще не бывало. С каждым днем ее самочувствие все хуже: тошнота, слабость, странные смены настроения и даже внезапный голод. Чудодейственное средство от всех болезней — видерс — никак не помогает. И состояние ее действительно не самое лучшее, раз это замечают окружающие, которые советуют витаминные смеси и чудодейственные чаи. Правда, тетушка, продающая на рынке зелень, прихватывает Пенси за локоть, отводит в сторону и шепотом спрашивает:

— А не в тягости ли ты?

Как тут не рассмеяться в ответ на такое предположение? С чего бы ей быть беременной? Кто же в здравом уме может подумать, что на Людоедском перевале у охотницы зародится жизнь? Но проходит еще несколько дней, а сказанное почти незнакомой женщиной не выходит у нее из головы. Пенси всё внимательнее приглядывается к себе, ощупывает живот, идет в библиотеку при школе и долго листает медицинский справочник, а потом наконец решается пойти к лекарю.

В кабинете ей не становится легче: тошнота, конечно, проходит, изгнанная имбирным чаем, но в голове перемешиваются все мысли. Лекарь подтверждает предположение, случайно высказанное зеленщицей на рынке. Целых пять месяцев беременности. Пенси бы даже уточнила — пять месяцев и неделя. Именно столько прошло с момента, как она разделила постель с охотником. Вспомнилось и отсутствие женских недомоганий все эти месяцы. Но это ее не смущало, ведь мало у кого из охотниц не сбивается цикл.

— Вы не знали, что ждете ребенка? — лекарь поглядывает на нее искоса, чиркая перьевой ручкой по гладкому листу. Пенси долго раздумывает, что бы ответить. Слова находятся не сразу.

— Я — охотница за дивностями. Если такие, как мы, и заводят детей, то это происходит очень редко, — она знает об этом не понаслышке. То, что у нее есть трое братьев и сестер, говорит лишь об исключительности ее приемных родителей и серьезном планировании этих детей. У пары охотников действительно чрезвычайно редко рождаются случайные потомки. Матери приходится пропустить, по крайней мере, один сезон, чтобы организм оправился от влияния Черного леса и появилась возможность успешно забеременеть. Не каждая охотница может себе позволить такое.

— Значит, отец ребенка неизвестен?

— Разве что имя, он тоже охотник… — Пенси гонит прочь случайно возникшую мысль, что могла зачать от руинника. Люди же с дивностями не скрещиваются? — Пятый месяц — это ведь половина срока?

— Больше половины, — кивает лекарь. — Прерывание беременности еще возможно, но опасность для вашей жизни очень велика. Для операции лучше обратиться к лекарям столицы и как можно скорее…

Злой рок это или нелепая случайность, но Пенси отрицательно дергает головой. Она не до конца понимает, что делает, но разум подсказывает ей правильный выход. Если ребенок здоров, то почему бы ему не родиться сейчас, когда у нее есть деньги, дом и крепкое здоровье. В крайнем случае она напишет родителям. Они как раз остались на лето в столице, хотя все сестры и братья разъехались по разным городам. Пенси уверена, что никто из родичей не бросит ее без помощи. Ей страшно, но она решает оставить жизнь, зародившуюся по воле случая.

В этот вечер Пенси возвращается в свой дом медленным шагом, а зайдя внутрь, долго бродит среди едва заставленных мебелью комнат, трогает стены, переставляет посуду в шкафу, расправляет плед на кресле и перекладывает из одной стопки в другую зимние свитера. От своего решения она не отказывается, но как же сложно принять то, что ее размеренные будни и план на несколько лет вперед нужно полностью изменить. Страшно и сложно, но ей это по силам.

Постепенно дом обрастает вещичками, без которых беременной тяжело живется. А потом в небольшой комнатке на первом этаже поселяется добродушная старушка-домработница. Она вместе с сыном и его семьей жила на соседней улице, но внуки уже выросли и отправились на учебу, а сидеть дома у окна у доброй женщины желания нет. Старушка готовит невероятно вкусные оладушки с медом и вареньем. Пенси старается не слишком налегать на сладкое, но отказаться от такой вкусности просто невозможно.

Надоедливый лекарь каждый раз говорит ей о специальных диетах, полезных овощах и уменьшении нагрузки, дескать, нужно меньше ходить и уж точно прекратить посещать лекции в школе. Пенси скорее верит своему собственному организму, чем полностью следует советам чужого человека. К тому же видерс не дает ей переутомиться, а сама она успешно следит за графиком учебы. Главное, что ребенок явно не против того, что его мать пробежится утром по рынку, сама принесет в дом корзину с яркими осенними ягодами, спелыми фруктами и зелеными листьями салата и трав. Да и на уроках Пенси достаточно спокойна — ей еще никогда не становилось плохо, голова тоже не кружилась.

Однако всему приходит конец. Она понимает, что пришло время разрешиться от тягости, когда внезапно возвращается давно забытый холод. Вслед за уже знакомой дрожью приходит страх: а вдруг она ошиблась с личностью отца ребенка? Тогда какое чудовище она родит? Сможет ли она петь колыбельные ребенку руинника? И что сделают люди, когда узнают об этом? Из-за ужаса Пенси не может даже закричать и позвать на помощь домработницу: она и онемела, и не желает рожать.

Но вот долгие минуты одиночества и мук завершаются — ее всё же находят. Дальше Пенси не оставляют одну ни на миг. Она кричит, мечется в постели, сжимая в руках весь видерс, который у нее остался. Ей протирают лоб влажным полотенцем, шире разводят ноги, лекарь что-то бормочет, кажется, о чем-то ее спрашивает. Пенси не уверена, что сильнее: дрожь внутреннего холода или схватки при родах. Всё вокруг как в тумане. Она кричит, делает вдох и снова кричит так громко, что в ушах стоит звон от собственного голоса.

Но когда-то заканчиваются даже самые ужасные муки. Боль внезапно стихает, хотя само тело по инерции всё еще трясет и выгибает на постели. Пенси смаргивает слезы, но увидеть может только свой живот, который стал заметно меньше, и спины лекаря и его помощника. Те о чем-то переговариваются.

— Что случилось? — громким хриплым голосом требует она ответа. И хоть ребенок ей пока не дорог, ведь ее ничего не связывает его отцом, все же этот ребенок ее. Она только что родила, и теперь она в ответе за новую жизнь. Пенси сжимает кулаки, готовая к любому ответу, но лекарь оборачивается с улыбкой на лице:

— У вас девочка. И с ней всё хорошо. У нее немного повышена температура, но так бывает…

— Дайте ее мне! — требует Пенси. Ей сейчас действительно нужно убедиться, что ее не обманывают и что она действительно родила человека.

— Сразу после того, как выйдет детское место. Роды еще не окончились.

Тетушка-домработница протирает ей лицо и шепчет, что всё хорошо, что роды проходят правильно. Это щебетание неожиданно успокаивает. Эта старушка уж точно не могла соврать, если с ребенком действительно что-то не то. Пенси прикрывает глаза и уговаривает себя потерпеть еще немного. Удивительно, но ее не мучает холод, только дискомфорт и спазмы. Она настолько глубоко погружается в собственные ощущения, что не сразу понимает, что на грудь положили нечто горячее и живое, нечто пахнущее кровью, водой и — неожиданно — солнцем. И Пенси широко распахивает глаза, чтобы посмотреть на дочь — на ее собственную человеческую дочь. Она мягкая и горячая на ощупь, с покрасневшей кожей, сбившимися темными мокрыми волосиками на голове. Сложно сказать, какого они оттенка, и Пенси гонит от себя мысль, что они вполне могут быть цвета спелой вишни.

***

Дни бегут. Деревья сбрасывают последние листья, по ночам покрываются узорами первого инея окна дома, а очаг нужно топить всё больше и больше. И теперь появляется кошмар, который оказывается нестрашен. Просыпаясь, Пенси старается остаться на границе сна и яви, затянуть то странное ощущение, с которым чьи-то пальцы — ее или просто выдуманного человека — держат холодный камешек, окруженный теплом. Ах, если бы такая дивность существовала, то она верно помогла бы справиться с любой зимой и с любым внутренним холодом! Но сон истончается, возвращая ее в настоящее.

Пенси требуется больше месяца, чтобы прийти в себя и наладить быт вокруг. У нее никогда не было своего дома. А память о многом из ведения хозяйства стерлась, как не важное для охотницы. Всё нужно узнавать заново: как вести хозяйство, что необходимо для жизни. Но со временем дела налаживаются, страх не справиться отступает. Теперь она позволяет себе читать книги и качать колыбель. А ведь сначала казалось, что стоит ослабить внимание — и с ребенком случится непоправимое. Но обошлось.

По краю кроватки из светлого дерева идет ряд рисунков и знаков — здесь собраны все символы для детского здоровья и хорошего сна. Ее дочь до сих пор не имеет имени, просто потому что Пенси не знает, как ее назвать. Иногда ей кажется, что проще найти отца малышки и спросить у него, чем думать самой. Правда, вопрос об отце по-прежнему не определен. В колыбели дочка почти слепо жует кулачок и стучит ножками. Обычный человеческий ребенок — милый, пухлый и розоватый. Она пахнет молоком и травами, которыми обмывает его тетушка, помогающая Пенси по дому. Девочка тихая и спокойная. Редкие гости восхваляют предков по этому поводу. Ведь это замечательно, когда ребенок дает матери заниматься чтением и домашними делами, не хнычет, не болеет, не капризничает.

Пенси обычно молча улыбается, когда начинаются подобные разговоры. Она-то знает, что сделала всё ради здоровья ребенка. На груди у малышки кулон: узкий деревянный стержень — размером не больше мизинца — на серебристой витой цепочке. Так что заболеть ребенку невозможно. Веточка видерса помогала и во время беременности, и при родах, а теперь поддержит ребенка в жизни. Даже то, что у Пенси так мало молока, а скоро оно и вовсе пропадет, ничуть не страшно, малышка отлично ест смеси и кашки, которые советует лекарь. Чудеса да и только. Казалось бы, какая печаль ни приключится, видерс поможет всегда. Да только не по силам легендарному дереву всё в жизни человеческой расставить по местам. Вот Пенси и хмурится, качая колыбель.

Она получает письма от сестер с братьями. Родители приезжают сразу же после весточки о родах и остаются едва ли не на месяц. Мама нянчится с внучкой, когда та не спит, и учит ее подмигивать голубыми, пока еще ничего не соображающими глазками. Отец приводит в порядок дом, а перед отъездом пытается, как бы невзначай, оставить за хлебницей на кухне туго набитый деньгами кошелек. Конечно же, Пенси находит его раньше, чем было рассчитано.

— Да, деньги нужны, — жалуется она матери, когда отца они отправляют на рынок за погремушками и молоком. Матери почему-то поплакаться о проблемах проще всего, да и спросить о ее опыте не лишнее.

— А как ты справлялась? — ждет она совета, пока в маленьком заварном чайничке настаивается пряная жидкость, а мать дымит тонкой сигаретой в приоткрытое окно. Сквозь щель чувствуется, как на самом деле холодно на улице. В Тамари зима только готовится прийти, а к Людоедскому перевалу, скорее всего, уже и не подобраться, замело все тропы.

— Мы с Рэмом были молоды и глупы, наверное, только это и позволило нам продержаться. К первому ребенку никто не был готов. Осенью мы, как обычно, ждали зимнего сезона. И вдруг выяснилось, что я беременна.

— В Черный лес в тот год вы не пошли?

— Никогда неизвестно, какой след оставит на ребенке и беременной женщине Черные лес. Кто-то теряет плод — кто-то рожает здорового младенца. Ребенок может родиться со странностями или даром, а может, увы, — уродом или болезненным и слабым. Но никакой врач до самых родов не скажет, каким было влияние, — мать протягивает к Пенси руку и касается ее щеки. — Мне кажется, что твоя настоящая мать тоже побывала беременной в подобных местах, иначе откуда твое чутье и счет…

Пенси только пожимает плечами: сложно говорить о том, чего не помнишь. Ее интересует другое:

— И как вы протянули той зимой?

— Сначала проели остатки сбережений, твой отец сразу же нашел работу в кузне, а я, покуда могла, помогала цветочнице с букетами и травами. В год рождения Данаи сложнее всего было продержаться до зимы.

— Ты брала старшую сестру на охоту?

— Конечно, с кем бы я такую кроху оставила? Младенцу требуется видеть мать как можно чаще. Да и начинали мы не с Людоедского. Первые годы наведывались в берестейский Черный лес. Там поселение больше, и леса безопаснее — можно оставить ребенка с наемной кормилицей на пару дней. Но вот на крупный куш там не стоит рассчитывать. Было непросто, — серьезно признается мать, Пенси понимающе кивает головой. — Пришлось охотиться без отдыха, зато к концу сезона у нас было, на что кормить ребенка и с чем начинать следующий сезон.

— Думаешь, я смогу так? — Пенси сжимается в ожидании вердикта. Мама, несмотря на всю свою любовь и нежность, все же остается профессиональной охотницей на дивности и всегда честно даст ответ.

— Полный сезон ты не протянешь, — мать прищуривается, всматривается ей в лицо. — Дело не в твоем опыте, просто слишком мало времени прошло после родов. Твоей дочери будет сложно перенести переход и зимовку в поселении у большого Черного леса. Кормилицу нанять можно почти везде, но сам дух Черного леса неприятен для таких маленьких детей.

Пенси прикусывает губу. Любое такое поселение, даже не на Людоедском перевале, оставляет в людях след. Сердца их грубеют, ни о каком сочувствии и говорить не стоит. Такие, как пан Лежич, что дал ей шанс заработать, скорее исключение. И если рассудить, то трактирщик тоже искал своей выгоды. В любом случае, оставить в поселении ребенка в одиночестве больше чем на несколько дней невозможно. Пенси почти не кормит грудью, но ее дочь слишком мала для такой разлуки.

— Если тебе нужны деньги, то мы с отцом их тебе дадим. Но если, — мать неожиданно понижает голос, будто говорит о чем-то неприличном, — но если тебя тянет в чащу, то я знаю, чем тебе помочь.

Пенси ловит ртом падающий снег. Он белый, пушистый, водяной и замечательно утоляет жажду. Снежинки тают, стоит им только коснуться ее губ или даже попасть под горячее дыхание. Пенси стоит, закинув голову, достаточно долго, чтобы стала болеть шея. Но после продолжительного бега и плутания по тропинкам ей хочется отдохнуть и отдышаться. Ноги гудят, а поясницу немного ломит: всё же почти год без тренировок сказался на ее физическом состоянии. Но главное — она все еще способна найти и добыть дивность.

Вокруг пояса накручена сегодняшняя добыча — хвост водяного коня. Опасное чудовище, которое сложно убить, но при добыче этого и не требуется. Нужна лишь правильно расставленная и заряженная ловушка. Главная сложность этой охоты — убежать с трофеем от недовольной и опасной ревущей дивности. Что действительно нелегко. Пенси утирает влагу с лица, еще раз глубоко вдыхает и выпускает воздух сквозь сложенные трубочкой губы. И понемногу в голове проясняется, часы внутри говорят, что сейчас ранний вечер, а чувство направления четко дает понять, куда именно ей идти, куда возвращаться.

Этот странный компас Пенси ощущает в себе недавно. Начинается всё с того момента, как она впервые оставляет дочь с кормилицей в поселении и углубляется в лес. Новая способность сначала мешает, будто у нее выросла третья рука или еще один глаз, так что приходится приспосабливаться к себе, учиться слушать себя. По-своему странно, что она, пока еще до сих пор не ощутившая истинной родительской любви к своему ребенку, о которой все говорят, оказывается связанной с ним вот таким диковинным способом. Но спустя неделю Пенси привыкает ко внутреннему компасу, начинает доверять ему и использовать его. С этого момента незнакомый лес благодаря новому ориентиру вдруг становится понятным и проходимым.

Жаль только, что чутье не работает по желанию и не может указать на место для привала или логово ценной дивности. Пенси тихонько хмыкает: хотеть она может чего угодно, но использовать нужно то, что есть. Полезно иметь новую способность, но и самой плошать нельзя. К тому же места для стоянки в этой чаще она уже успела разведать.

Черный лес возле Мариусских гор можно назвать особенным местом для охотников. Именно здесь люди стали не просто убивать вышедших из чащи дивностей, а целенаправленно идти в глушь и искать их логова. Конечно, Черных лесов немало, но в то, что Мариусский был первым местом скопления охотников, верится всерьез. Во-первых, эта чаща легкодоступна, нет нужды ждать весны, чтобы спуститься с перевала или же переплывать через широкую реку. Во-вторых, лес сравнительно проходимый, а еще он полон руин. Территория его представляет собой очерченный треугольник: с одной стороны он упирается в горную гряду, с других же его ограничивают две огромные и по виду древние дороги.

Рядом с этими путями немало поселений: побольше и поменьше. Когда-то здесь стаями ходили охотники, поэтому сейчас вряд ли возможно встретить очень редкие и дорогие дивности. Но мама неспроста предложила ей посетить это место — сюда легко добраться, а благодаря людным местам и относительно безопасным тропам Пенси может за несколько недель пробежаться по всему Черному лесу, спустить пар и заработать денег, не покидая ребенка надолго. К тому же хороший охотник добычу найдет везде, а с опытом и удачей ей может попасться и что-то более дорогое.

Для точки возврата Пенси выбрала большое село, где дома показались ей чистыми, а улицы — спокойными. Ей всё равно, с какой стороны заходить в чащу, но важно найти женщину, которая может надежно присмотреть за ребенком.

— Я скоро вернусь, — говорит она дочери, сжав ее маленький кулачек, и выходит из дома. Пенси не волнуется, оставляя ребенка. Она заплатила достаточно, чтобы обеспечить и безопасность, и уход. А если Пенси не вернется с охоты, ребенка доставят бабушке и передадут из рук в руки. Те, кто не выполняет свои обязанности и не обеспечивает оплаченное, не может отметить свой дом особым знаком от союза охотников.

Пенси еще раз оглядывается на закрытую дверь и быстрым упругим шагом идет прочь. Ей предстоит потрудиться, чтобы восполнить потраченные средства, добыть ценных дивностей и продать их. Работа не пугает, а наоборот подгоняет ее, заставляя ускорить шаг. Да и надо всё же придумать имя дочери, а то не по-людски это так долго оставлять ребенка безымянным.

Сон не идет. Пенси ворочается, перекладывает руки, расправляет одеяло и продолжает вглядываться в темноту. Дым от потушенного костра давно развеялся, котелок вымыт, граница ее ночевки опутана ловушками, так что непрошеных гостей она должна и услышать, и увидеть. Но сон все никак не спешит к ней.

Сложно сказать, в какой момент приходят мысли прогуляться. Пенси выскальзывает из спальника и быстро одевается. Голова пустая, глаза настороженно следят за лагерем охотников в сотне шагов от нее, а руки собирают котомку со всем необходимым, в том числе свертком сушеного мяса, заживляющей мазью, зарядами для огнестрела и, конечно же, драгоценными личными вещами, которые нельзя оставить без присмотра. Сумка тяжело опускается на бок. Пенси крепит ее дополнительными ремнями, чтобы не шуметь и ничего не задеть ей. Зачем так серьезно готовиться к простой прогулке, она точно не знает. Единственное, о чем говорит ей чутье: такое соседство, что досталось ей, к добру не бывает.

Из своего закутка она выскальзывает незаметно: давно прошло то время, когда она могла запутаться в собственных сетях. Снежная корка мягко проминается под хорошо смазанными подошвами сапог. Пенси старается переступать легко, не издавая лишнего шума. Луна так и не выбралась из-за белесых толстых туч. Снег вяло слетает с веток деревьев. Лес сегодня неожиданно молчалив и пуст. Что такого могло произойти, что распугало всех ночных тварей?

Пенси недолго блуждает вдоль поляны с остатками руин, она то и дело сужает круг. Что бы она ни имела в виду, думая о прогулке, ноги сами ведут ее к чужому лагерю. Подобраться к бывалым охотниками непросто, тем более те выставили караул, да и спать ушли далеко не все. Да только среди них нет никого с ее зрением, слухом и чутьем. Ей не нужно стоять за спиной, чтобы различать слова в такой тишине.

«Послушаем сказочку на ночь», — Пенси довольно улыбается в шарф и устраивается удобнее в перекрестье стен. Если приложиться ухом к трещинам, то слышимость такая, будто сидишь у костра вместе с остальными охотниками.

— Вот, Карен, держи свою кружку.

— Ай, зараза! Горячее!

— Раззява, — смеются несколько мужских и женских голосов. Потом слышны лишь прихлебывание, бульканье, хлюпанье, стук металла о зубы, дерева о металл и другие обыденные звуки. Пенси почти надоедает, но тут беседа возобновляется и становится интереснее.

— Зря девчонка заартачилась, — говорящий выпускает облако дыма: слышно, как выходит густой воздух, покидая легкие курильщика. Пенси морщится, даже не из-за слов, а из-за легкого запаха, разлетающегося по округе. Разве можно быть настолько легкомысленным, даже в самом безопасном из Черных лесов?

— Джеф ее в любом случае не отпустил бы, а так хоть выспится напоследок… — очень схоже с тем, как дают последний раз вдоволь наесться пред казнью. Пенси морщится, поджимает губы и сосредотачивается. Разговор ей совсем не нравится.

— Негоже поднимать руку на охотницу, да только как иначе? — глубокий вдох и сомневающийся выдох.

— Добыча того стоит! — громкий шепот поддерживают одобрительными звуками.

— Похороним по всем правилам, а сообществу расскажем, как не получилось спасти ее. Победителей никто не заподозрит! — следует деловое предложение от низкого женского голоса. Дельно, ничего не скажешь.

— Или скажем, что чудище ее и задрало. Взяло на рога! — тут же возникает рассудительное предложение от приятного баритона.

— Главное, рога эти самые показать всем. Кто их по карманам растащил?! — на повышенных тонах требует уже слышанный ранее Пенси голос.

— Ларк, а чего сразу я? Это Бажан как с цепи сорвался, — оправдывающееся. — Начал кричать, что за смерть Ладоги хочет виру. Еле уговорил его не рубить ногу руиннику, еще кровью тварь истечет до срока.

— В голове у Бажана дыра с кулак. Урод тупой! — гневные слова женщины звенят в тишине. — Ладогу даже не руинники сожрали, а трупные свистуны. А то, что ему в логове свистунов кто-то еще приморочился... так нечего пить плесневый отвар по вечерам!

— Нашли проблему, — успокаивает ее баритон. — Бажану недолго осталось, вот он и дергается, ищет диво, которое его гнилое нутро вылечит. Помнишь, Дэра, как его корчило, когда какая-то девка видерс с Людоедского принесла?

— Он даже пытался этот видерс купить. Ха, да только откуда у Бажана деньги? — легкие смешки. — У него никогда их не было, как и удачи. Всё лишь на Ладоге держалось, хороша была женка. Да мужик ей негодящий попался, променял всё на плесень.

— Да, жаль Ладогу. Но что было, то прошло. Надо Джефа упросить аккуратно эту случайную охотницу придушить, чтобы без крови и лишних криков. Женщина имеет право на красивую смерть.

— Смерть не бывает красивой, Камил, Черный лес не для этого стоит… Хотя тут я с тобой соглашусь, раз отпустить никак нельзя, то пусть хоть без боли и слез.

Пенси еле удерживается от возмущенного фырканья. А не ошалели ли господа коллеги-охотнички? Так просто решать, как ей умереть? Значит, к лучшему, что ей не спится. Ведь получается, уходить нужно сейчас… Ей вовсе не страшно — бывали моменты и ужаснее, — но достаточно обидно, поэтому она не может просто уйти, ей хочется заставить поплатиться пришлых. К тому же ее тревожит рассказ о добыче. Взаправду они рогатого руинника поймали?

На краткий миг перед глазами Пенси возникает Халис. Вот он проводит пальцами по ее щеке, в следующий миг сидит на фоне руин, сутулясь и закрыв лицо руками. А пару мгновений спустя она вспоминает, как на пике удовольствия хватала руинника за рога и прижималась к нему, горячему, всем телом. Именно это самое предательское тело реагирует на воображаемые картинки как нельзя быстро. Тепло скапливается где-то в области солнечного сплетения и медленно сползает к низу живота. Пенси беззвучно ворчит на себя и быстро протирает покрасневшее лицо снегом. У нее нет лишнего времени на отвлеченные мысли.

Она сознательно оставляет наиболее громоздкие вещи и тяжелые ловушки, а спальник, набитый всякой утварью, должен будет создать видимость, что кто-то спит. Пенси старательно высматривает, не оставила ли она следов там, где их быть не должно. Чтобы не подсказать охотникам, что она покинула ночлег и куда ушла. Конечно, вещи жалко. Однако сейчас главное — спасти свою шкуру, да и добытый хвост водяной лошади весит мало, а торговцы скупают его за золото, как часть снадобья для мужской силы и состоятельности. Все потерянное восстановить будет по силам, если сберечь свою жизнь.

Когда вещи собраны и пути отступления продуманы, она остается перед выбором: посмотреть на диковинного пойманного рунника или исчезнуть в Черном лесу сразу же. И хотя в голове нет какого-то определенного решения, ноги сами несут ее к подозрительному шатру.

У входа в большую палатку дежурят двое. Пенси ждет достаточно долго, чтобы убедиться, что внутрь никто из стражей не заходит, а угол шатра, который прижат к стене, считают недоступным и поэтому не заглядывают в темное узкое пространство. В принципе туда не так и просто заглянуть, если ты, конечно, не летаешь как птица. Простучать саму стену никто не догадался, и Пенси аккуратно вынимает несколько больших фрагментов у самой земли. Дыра достаточная, чтобы она могла пролезть.

Материал шатра укреплен от сильного ветра и снега, это своего рода плюс: он не скрипит, когда нож вгрызается в ткань. Спустя долгие мгновения проем получается достаточным, чтобы любопытные глаза могли оценить обстановку, Пенси спешит заглянуть внутрь и тут же прикрывает нос шарфом. Пахнет кровью. На секунду она замирает, решая, нужно ли ей действительно знать, какая добыча попалась этим охотникам. Секунда проходит, а Пенси всё еще не в силах уйти.

Наверное, так всегда: стоит один раз повстречать что-то действительно редкое, как оно потом будет появляться чуть ли не под каждым кустом. Вот, как сейчас, на ее пути возникают руинники. Сердце замирает, когда Пенси заглядывает внутрь шатра. Конечно, это не может быть Халис, вряд ли он один единственный руинник на все леса. Хотя она позволяет себе крохотную надежду, которая спустя миг не оправдывается. Внутри вовсе не Халис, но даже если бы и был, то она никогда не пожелала бы увидеть его в таком состоянии.

Пенси крепко сжимает в ладони нож. Можно ли рассматривать руинников — этих древних существ — как дивности, как добычу? Определенно, да. Если бы тогда, в темноте рва, всё произошло наоборот, и именно она обнаружила бессознательного руинника, посчитала бы она, сколько стоят его рога, или же подумала о том, как доставить его вживую в ближайший торговый дом и выставить на аукцион? Если бы Халис не говорил и не действовал, то стал бы он просто дивностью в ее глазах? И захотела бы она видеть что-то большее в нём, чем странность и возможность заработать? У Пенси нет ответов на эти вопросы. Даже думать не хочется о том, что и как могло сложиться. Наверное, потому что иной вариант развития своей истории она видит, заглянув за полог.

С первого взгляда ее можно принять за диковинное чудовище. По крайней мере, мощные, покрытые короткой шерстью ноги это подтверждают. Они, похожие скорее на птичьи лапы, чем на лапы животного, оканчиваются четырьмя внушительными когтями. Но устрашающие конечности неожиданно мягко переходят в узкие женские бедра. Шерсть сменяется легким пушком человеческого тела и скрывается под слишком, по мнению Пенси, короткими штанами.

Именно одежда руинницы привлекает внимание больше всего, после того как проходит первый шок. Ткань, даже заляпанная кровью, блестит, а кое-где к тому же переливается всеми цветам радуги. Для этого хватает крошечного светильника у входа в шатер. Штанишки — иначе их не назовешь — обтягивают ягодицы и неожиданно превращаются в такую же блестящую, широкую и спадающую складками с плеч блузу. Хотя точно рассмотреть фасон мешает тот факт, что руинница тщательно связана, а ее руки и вовсе прикручены к металлической основе шатра высоко над головой.

Пенси долго раздумывает, входить или нет в шатер. Разве она может что-то изменить? Хорошо бы — самой сбежать удалось. Но благоразумие отступает, когда чудовище в шатре с глухим стоном шевелится. Тогда запрокинутая голова свешивается вперед, чуть ли не касаясь подбородком ключицы, а темная кровь капает на блестящую ткань. И другого выбора, кроме как войти внутрь, у Пенси не остается. Наверное, после родов она стала более чувствительной к картинам насилия или просто не может считать добычей тех, кто имеет собственную, пусть и забытую в веках историю, кто когда-то был хозяином этих земель, кто разговаривает и мыслит. Смотреть в лицо руиннице с разбитыми до крови губами и синяком под глазом невыносимо, но еще хуже видеть лишь осколки там, где у Халиса были рога.

Пенси проскальзывает в шатер неслышно, ищет ловушки, прислушивается к окружению. Но вот до руинницы остается один шаг, а ничего подозрительного усмотреть так и не удалось. Вблизи картина еще печальнее: видны синяки и порезы на смуглой коже, царапины на диковинной ткани, а половина прядей длинных волос жестоко и неровно обкромсаны охотничьем ножом. Кое-где сквозь проплешины виднеется кожа головы.

Пенси обхватывает пальцами подбородок, кожа руинницы гладкая и едва теплая, на губах скопилась застывшая кровь. Неизвестно, как лечить дивности, но Пенси начинает с малого. Она просто пытается напоить избитое чудовище водой из фляги. Едва ли половина жидкости попадает в рот, чаще она просто льется по шее, смывая кровь, с трудом преодолевая синие бугры, оставленные арканами.

В рюкзаке есть несколько заживляющих средств, но, что из них подходит для чудовища, не ясно. А спросить ее не получается. В глазах руинницы нет ни намека на сознание. Сколько бы Пенси ее не тормошила, та не отзывается. Мысль воспользоваться резким запахом мази от растяжений, чтобы вернуть в реальность жертву охотников, приходит внезапно. Но рука в поисках мази наталкивается на давно забытый мешочек. Ткань мягко касается пальцев, и Пенси понимает: вот оно. Если не это средство, то что еще поможет руиннице?

Листы видерса за прошедший год стали чуть более сухими и серебристыми. Пенси даже немного жаль, что она так и не решилась испробовать это загадочное средство на себе. Ведь что-то он делал, тот лист, с Халисом. Впрочем, сейчас не время для экспериментов. Попав на язык руиннице, лист будто растекается каплями диковинной жидкости во все стороны. Это происходит так быстро, что Пенси не успевает удивиться, а заглядывать в горло руиннице оказывается без толку, ни следа листа или его остатков.

Сначала никаких изменений нет, и ждать становится всё тяжелее. Время уходит, и всё опаснее находиться в чужом лагере. Пенси с замиранием сердца думает о том, что будет, войди в шатер кто-то из охотников. Но тащить на себе бессознательное тело она не в состоянии. Рука нерешительно нащупывает нож на поясе. Наверное, для руинницы лучше оказаться мертвой, чем продолжать жить на потеху публики?.. Но сможет ли Пенси преодолеть свои собственные правила и хладнокровно убить разумное существо? Это ужасно. Чтобы не дрожали губы, Пенси с силой прикусывает их и продолжает ждать.

Неожиданный кашель жертвы так резко разрывает тишину, что Пенси едва не подпрыгивает на месте, а следом бросается вперед и зажимает руиннице рот. Потом приходится и вовсе обхватить ее всеми конечностям, чтобы та не дергала руками и не шумела. К тому моменту, когда в глазах пленницы наконец появляется осмысленное выражение, Пенси уже устала и взмокла — она всерьез считает ошибкой свой приход в шатер. Но, кажется, удача сегодня на ее стороне, потому что никто не услышал шума и не зашел проверить.

— Не дергайся, я тебя освобождаю, — еле слышно шепчет Пенси на ухо руиннице. Та отстраненно смотрит в сторону, делая вид, что не понимает слов, однако лишних движений больше не делает и дышит даже едва-едва, сдержанно пропуская воздух сквозь губы. Только один раз тихий выдох сменяется шипением, Пенси как раз распутывает поврежденные веревкой руки, но звук быстро истаивает.

Руиннице везет. Охотники носят с собой как можно меньше металла, потому кандалов для нее не было припасено, а веревку всегда можно осторожно перерезать. Ей не перебили ноги или руки, и она может идти. А что касается синяков по всему телу и обломанных рогов… Так без последних даже проще пробраться сквозь узкие проемы, которые Пенси делала под себя в ткани шатра и каменной кладке стены.

— Вставай, — обхватив за локти пленницу, она резко вздергивает ее на ноги. Едва ли мгновение удается той стоять ровно, а когда этот краткий миг заканчивается, руинницу кренит на правый бок, и она тяжело опирается всей грудью о плечо Пенси. Спасенная выше ее на голову, но на боках под блузой прощупываются кости ребер, а руки и ноги даже чрезмерно худые по человеческим меркам.

— Я не могу тебя нести, — объясняется Пенси, всё еще надеясь, что ее слова понимают. — Ты либо идешь со мной, либо я оставлю тебе нож. Иначе судьба у тебя незавидная — жить на развлечение толпы.

— Иду, — едва различимый ответ, руинница медленно, тяжело, но решительно отстраняется и переступает с ноги на ногу. Ее бьет дрожь, руки плетями болтаются вдоль тела, но она стоит и осмысленно смотрит светлыми глазами.

— Хорошо, — произносит Пенси. Побег начинается.

В холодном темном лесу внутренний компас оживает и подталкивает Пенси к дочери, но туда как раз нельзя, она поворачивается в противоположном направлении и тянет за собой руинницу. Какое-то время они идут молча. Удивительно, но спасенная не жалуется, двигает ногами, перелазит над поваленными деревьями и выполняет команды: послушно берет одежду охотников, аккуратно след в след идет за Пенси, тихо и размеренно дышит, когда нужно не шуметь. Крепкие существа, руинники, но даже у них есть предел. Когда руинница второй раз падает в снег, Пенси объявляет привал. Они прошли не так и много, как ей бы хотелось. Однако не имеет значения — сейчас остановиться или полчаса спустя: она все равно не знает, куда идти со спасенной дальше. Не к людям точно. Так что необходимо время подумать и решить.

— Дыши размеренно, не садись на землю, лучше выбрать дерево, чистый снег хорошо утолит жажду, но есть его стоит лишь понемногу, — советует руиннице Пенси, по привычке не ожидая ответа. Но он неожиданно раздается:

— Благодарю тебя, — сейчас ее голос звучит гораздо лучше, чем в первый раз, он чистый и высокий, напоминает перезвон дорогих бокалов в родительском доме.

— Благодарность это хорошо, но мы пока не оторвались от охотников. И, честно говоря, я не знаю, куда нам следует идти. Мне нужно к людям, а тебе? — Пенси за разговором перебирает взятую с собой поклажу. Немного. Она не рассчитывала на прибавление в отряде, но даже с этими крохами можно протянуть пару дней. Вот только есть ли у них эти дни, неизвестно.

— Каждый шестой год я хожу своей тропой зимней порою, когда дневное светило не поднимает выше шпиля Релеви, а ночное находится в третьей фазе. Я иду к Серебряному гроту, в котором замыкается Лабиринт Аюлан, чтобы увидеть через его окна пляску зимних созвездий. Это единственное напоминание, что осталось мне от дома… Обычно я сторонюсь людей, но в этот раз…

— Что произошло?

— Даже я не могу смотреть на смерть так просто. Конечно, многие годы я наблюдаю за миром вокруг, но это не значит, что я хочу смотреть на печальные или отвратительные вещи. Эти охотники встретились с хандараге, очень опасный хищник. Для людей.

— Но не для тебя?

— Я — Ланалейтис!

— Ланалейтис — это имя?

— Да, по людским меркам можно назвать это моим именем, — руинница задумывается, качает головой и, что-то решив, продолжает: — Но все сложнее! Ланалейтис — это то, кто я есть сейчас, единственное, что говорит обо мне всё и обозначает меня. Потому что я Ланалейтис, мне никогда не были страшны ни хандараге, ни кеджи, ни роголосы. Я безбоязненно ходила по лесам еще тогда, когда все горело сомой, рождалось, росло, развивалось и пожирало друг друга на моих глазах. С чего бы мне бояться этой пустой угрюмой чащи сейчас?

— С того, что здесь есть люди, — Пенси многозначительно посмотрела на истертые покалеченные руки руинницы.

— Люди… Да. Наверное, кто-то из спасенных мной заметил, что хандараге не сбежал сам по себе. Они выследили меня как зверя. Меня! Ту, которая обходит леса за двенадцать ночей и успокаивает их жителей тремя нотами! — она даже вскакивает на ноги, но быстро успокаивается, бормоча. — Не нужно было поворачиваться к их страданиям лицом. Не нужно было.

— Не все люди такие, — морщится Пенси. Хотя кому она врет? Большинство готово глотку перегрызть другому за пару монет. Кодексы чести и законы связывают их лишь тогда, когда есть страх раскрытия. А если никто не знает о проступке, то можно и добычу увести, и человека убить.

— Все такие. Больше. Или меньше. Думаете о своей выгоде, ведь так? Я вижу, что тебя вели любопытство и месть. Их — жажда денег и славы. Всё достаточно просто.

Пенси морщится, значит, Халис не один такой или может…

— Все руинники читают мысли?

— Нет, не мысли, лишь образы и очень слабо. Мои дейд обломаны — я лишена многого из привычного. Это тяжело. Жизнь уже давно тяжела, но без дейд я не смогу найти дорогу или почувствовать другого.

— Руинника?

— Карена, мы называли себя каренами. Хотя это слово относится к тому времени, когда на местах этих мертвых лесов были сверкающие сомой города, — Ланалейтис замирает на месте, избитая, в чужой одежде и со следами крови на лице, но всё равно диковинно прекрасная. Жаль только Пенси не может разделить ее спокойствия. Ведь это дело нескольких часов, когда охотники поймут, что их добыча сбежала, и выследят ее. Пенси замела следы, как могла, но уничтожить всё темной ночью невозможно.

— Так куда тебе нужно?

— Я шла на запад, меня вела звезда Дов. Ее сейчас не видно из-за деревьев. Но своими дейд я всегда знала, где она горит.

— Я не понимаю. Что это за звезда?

Пенси хватается за голову. Половину последующих объяснений она не понимает, а время всё утекает, как быстрый горный поток. Наконец, Ланалейтис изображает на снегу несколько созвездий, которые Пенси предстоит рассмотреть и определить среди них эту самую звезду Дов. Лезть вверх по дереву ночью в Черном лесу опасно тем, что можно легко наткнуться на острые ветки, наступить на дивность или треснутое дерево, упасть вниз и не в мягкий снег, а в логово какого-нибудь монстра. Но ей везет. Неважно, что низко горящую звезду приходится долго искать.

После обнаружения ориентира с направлением движения становится более-менее понятно. Пенси слетает вниз с дерева, потом еще некоторое время рисует на снегу схемы, пытаясь вывернуть так, чтобы и руинницу не бросить посреди дороги — иначе зачем спасала, — и вернуться к нужному сроку в деревню. Наконец приблизительный план готов.

— Будем идти быстро, останавливаясь только в самых крайних случаях. И если не наткнемся на что-то из ряда вон выходящее, то самое позднее к завтрашнему полудню будем на месте.

— А если наткнемся?

— Тогда каждый сам за себя, — прямо говорит Пенси, не скрывая своих мыслей и не юля. — У нас совсем мало времени и припасов. А меня в деревне ждет ребенок.

— Я понимаю, я согласна, — складывает на груди руки Ланалейтис. — Быть матерью — это большое решение, мать живет ради ребенка. Уходи, как только это станет необходимым.

— Хорошо, что мы поняли друг друга, — на душе становится чуть легче. Руинница прикрывает свои нечеловеческие глаза и качает головой:

— Мне не довелось стать для кого-то началом. Может и к лучшему, как бы жил мой ребенок, если всё вокруг рушилось? А когда наш мир еще был прекрасен, я считала, что мой опыт жизни мал для создания новой жизни, а мое имя еще слишком длинное.

— Длинное имя?

— У нас так заведено: при рождении дается длинное имя, семья старается вложить как можно больше смыслов в каждый слог. Ведь никто не знает, каким вырастет ребенок, что ему будет по нраву, а что — нет. По мере взросления слоги отсекаются, а имя начинает отражать суть карена. Я, Ланалейтис — звук, призывающий к порядку земных существ.

— А что значит Халис?

— Халис? — руинница пристально смотрит Пенси в лицо, пытаясь установить зрительный контакт. Но это непросто — и скоро она сдается: — Значит, он из старшего поколения. Хал-ис — значит пылающий, горящий. Что в нем пылает и в чем он горит неважно — воспоминания это, тепло плоти, радость созидания или сумасшествие, осталось только обозначение процесса. Это можно описать так, будто он закончил создание себя. Я даже завидую. Наверное, не так страшно встретить свою смерть, познав свою сущность до конца…

— Ты еще жива, — напоминает ей Пенси.

— Какой будет эта жизнь? Ты бы смогла жить хорошо, если ты немного слепая, наполовину глухая, иногда забываешь, как говорить, да еще тебя не всегда видно другим?

— Так плохо?

— Без дейд — да. Будет сложно, будет печально, быстрее придется закончить свой путь. Не сейчас, не завтра, но быстрее. Пойдем, я готова идти. Сделаю всё, чтобы не оказаться в плену тех грубых существ.

Пенси кивает и протягивает руку руиннице, помогает встать, а потом забывает разжать ладонь. Так они и идут. Неожиданно именно такое передвижение дает хорошие результаты. Ланалейтис больше не спотыкается и не задыхается. Удобный темп находится сам по себе, и белоснежная чаща проносится мимо них. Но Пенси не спешит себя обнадеживать: она выбрала скорость, но пренебрегла скрытностью. Когда за ними отправится погоня — это всего лишь дело времени. Может, люди Джефа уже идут по следам, а может, охотники видят сны и греются у крохотного, подъеденного зимним ветром, ночью и Черным лесом костра.

— Если волнуешься, то говори о главном, — неожиданно произносит Ланалейтис. Пенси хмыкает и продолжает тянуть ее за собой. Руинница не прекращает бормотать.

— Эти убогие леса просто созданы для того, чтобы прятать тайны. Они жаждут поглотить всех: и того, кто делится, и то, чем делятся. Такова их природа — жадная до сомы поросль.

— Это не тайна, — наконец, решается Пенси. — Просто, если… Когда я вернусь, это будет последняя вылазка в Черный лес в этом сезоне. И вместе с дочкой я покину это место. Вот только я пообещала, что до конца моих блужданий обязательно найду то единственное имя, которым назову ее, всё еще безымянную.

— Имя для дочери? — Ланалейтис качает головой. — Разве не принято у вас называть детей именами собственных родителей или друзей?

— Нет, что ты. Это скорее возможная блажь.

— Тогда обратись к списку твоих предков…

— Такого нет. Еще ребенком меня нашли охотники, и я осталась с ними приемной дочерью, — Пенси на секунду запрокидывает голову и в просвете между деревьями видит нужную звезду, это наводит на интересную мысль: — А как бы ты назвала свою дочь?

— Не буду говорить, что не думала об этом, — Ланалейтис долго молчит, но потом продолжает: — Мне не довелось стать матерью, ведь сома ушла, истощилась. Я помню, как были попытки у других. Неудачные, смертельные, печальные. Теперь даже видерс, некогда проводник и накопитель сомы, лишь хранит и перераспределяет ее остатки. Но если бы у меня была возможность… Я бы дала ей слог Кей, он значит свет, и Да — это радость. В нашем мире так много всего темного и жалкого, жгучего и разрушающего, что я не посмела бы добавить какие-то из этих слогов, — она задумывается и слишком быстро, чтобы Пенси толком могла, произносит: — Кейрамидахатереланатасолис.

— Это как вообще?..

— Это не как, а полное первое имя. Даже немного коротковато. Кей-ра-ми-да-ха-те-ре-ла-на-та-со-лис. Свет, который восходит над миром, несет радость, пылает и воодушевляет, творит красоту в малом и идет первым в поисках большего.

— Это его значение? — переспрашивает Пенси, хотя и с первого раза ее достаточно впечатляет расшифровка.

— Да, — кивает Ланалейтис. — Девочкам еще было принято добавлять в имя сравнение с природой или растением. Да вот только вокруг нас Черный лес, кому такое сравнение нужно?

— Красивое имя, — наконец, оценивает Пенси.

— Да, я долго думала над ним.

С этого момента бежать становится еще легче. С каждым новым словом или жестом руинница открывается с новой стороны. Пенси перестает напрягаться и бояться за собственную спину, благодаря чему голова оказывается открытой для новых мыслей. Чем встретить охотников, когда они придут? А они придут в любом случае. Что такое этот Лабиринт Аюлан? И сколько же на самом деле живут руинники, то есть карены? Между этими вопросами Пенси еще успевает посматривать по сторонам и следить за медленно исчезающей в рассветном мареве звездой.

Когда край солнца показывается в просветах черных ветвей, они как раз заканчивают очередной привал. Времени становится всё меньше, это ощущается по мурашкам, бегущим по спине, по внутренним часам, ровно отмеряющим каждый миг, по неловким дерганым движениям уставшей Ланалейтис.

— Ты как? — кратко спрашивает Пенси, но вместо ответа руинница решительно поднимается на ноги. И они снова бегут.

Пенси никогда еще не видела, чтобы посреди Черного леса внезапно возникала река. Ручьи, мелкие речушки и водопады мало кого удивят, полноводные реки, разделяющие нормальный берег от чащи — тоже. Но с тем, как широкая полоса льда может броситься под ноги, ей никогда сталкиваться не доводилось. Скользкая поверхность не дает удержаться. Пенси с глухим окриком взмахивает руками, тянет за собой руинницу. Та в следующий миг оказывается на льду, также поскальзывается, ухватывает за первое, что есть под рукой, и падает вместе с Пенси на лед.

Хочется набрать воздуха и разразиться бранью, но в сложившейся ситуации никто не виноват. Руинница, постанывая и извиваясь всем телом, сползает с ее спины. Пенси садится и крутит головой: при падении она неприятно ушиблась. Ледяное пространство простирается белесой полосой вперед и в стороны. Медленный и осторожный переход вряд ли займет более часа, да только в течение этого времени они будут легкой мишенью для других охотников.

— Серебряный грот! — шепчет Ланалейтис и дрожащей рукой указывает направление. Пенси тут же оборачивается в нужную сторону и в следующий миг крепко зажмуривается. Снег слишком ярко сияет в утреннем солнце. Так что глазам нужно некоторое время, чтобы привыкнуть. А когда зрение возвращается, становится ясным, что дело вовсе не в снежных покровах, лежащих вокруг.

Через реку действительно виднеется высокий холм невероятного блестящего цвета. Драгоценная серебряная гора зияет несколькими темными провалами — входами внутрь, она густо обросла по боковым склонам черными деревьями и окружена мощными валами снежных сугробов. Да только сильный ветер, дующий на открытом речном пространстве, снес весь снег с ее макушки. И именно та и сверкает на солнце так, что смотреть больно.

— Мы дошли! — с облегчением произносит Ланалейтис. Пенси не успевает ее остановить. Ведь каждому охотнику известно, что в Черном лесу не стоит спешить с подобными словами. Потому всё, что удается сделать Пенси, это подняться на ноги и что есть сил оттолкнуть, протащить удивленно вскрикнувшую Ланалейтис по льду.

— Даран?.. — вырывается у нее странное восклицание. Но остальную часть фразы стирает громкий свист.

Когда Пенси впервые выбирала оружие, она пересмотрела несколько вариантов, пока не остановилась на огнестреле. Снаряд, выпущенный из огнестрела, пролетает не так уж далеко. Он не способен остановить крупную дивность. Зато обойма не занимает много места. Да и точность оружия и тишина выстрела порой гораздо важней, чем его сила. Например, после хорошей тренировки с огнестрелом можно спокойно охотиться на мелкую дивность так, чтобы не испугать остальную часть стаи и не приманить кого-то крупнее и опаснее. Большие орудия звучат по-другому, баламутят мнимое спокойствие Черного леса и привлекают излишнее внимание дивностей.

— Бери огнестрел — не пожалеешь, — говаривал отец, когда вся семья собиралась на исходе осени и готовилась к долгой охоте. — Дивность как бы страшна ни была, а человек всё же страшнее. От дивности можно уйти, спрятаться, ее можно обмануть, отвлечь. И если чудовище убивает, то делает это по весьма понятным причинам: оно оберегает себя, свое потомство или свою территорию, а еще оно может всего лишь искать пропитание, в том числе и вкусных охотников. Но никогда дивность не будет ужаснее, чем обычный человек — завистливый, жадный или забывший о правилах. Тот не откажется от преследования и не даст тебе легко умереть. Остановить его словом почти невозможно, гораздо проще это сделать огнестрелом. Благо шкура у человека мягкая, не чета дивностям…

Всем хорош огнестрел — легко выхватить, легко выстрелить и очень сложно предсказать, куда полетит заряд. Другое дело — громоглас. Шумное оружие, громкое, что отражено в названии, громоздкое, тяжелое, низкоскоростное, малозарядное — неудобное. Казалось бы, зачем вообще кому-то такое нужно? Единственный ответ — это мощь громогласа. Лед совсем рядом с ногами Пенси трескается в один миг, острые крошки впиваются в лицо. Она едва успевает защитить глаза от мелких льдинок.

— Беги! — громко командует она Ланалейтис и кидает ей часть своей поклажи. Если Пенси не суждено выбраться, так хоть руинница выживет. Та всё делает правильно: скользит на своих лапах, взвизгивая испуганной птицей, вращает руками, пытаясь сохранить равновесие, но двигается в сторону Серебряного грота.

Когда под ногами начинает разъезжается казавшийся устойчивым пласт, Пенси почти целое мгновенье думает о том, насколько холодно в реке. Так же, как когда она столкнулась с роем снеголюбов или нет? Но вот лед окончательно расходится в стороны, открывая темные глубины, и тягучая вода утягивает ее в свое ледяное нутро.

Первые несколько мгновений самые ужасные. Пенси полностью утрачивает ощущение дна и поверхности, конечности будто отмирают, а воздух, оставшийся в легких, тут же становится каменным и тянет на дно. Потом в голове проясняется, становится видно дневное солнце, вспышками проникающее между движущимися льдинами, а руки и ноги начинают работать сообща, поднимая тело в свету.

Грудь болит от невозможности вдохнуть, но Пенси не может вынырнуть просто так, нужно выбрать стык между легкими льдинами. Иначе она может покалечиться. Только когда возникает выбор: или задохнуться, или лишиться парочки пальцев, — она делает резкий рывок, расталкивает разбитый лед руками и выталкивает себя из воды по плечи. Поцарапанная, но живая. На воздухе кожа под мокрой тканью сразу же покрывается мурашками. Пенси начинает бить дрожь. Она чуть более слабая, чем та, что не давала покоя год назад, но всё равно даже легкий ветер приносит ужасные мучения. Пенси глотает воздух, молотит руками, ищет более устойчивый край льда, чтобы выбраться из ледяной воды. «Быстрее, быстрее», — подгоняет она себя, пока еще есть сила в руках, а холод не заставил окончательно сдаться.

Пенси замечает приближающиеся чужие сапоги слишком поздно. Да и как ей заметить их, когда все силы уходят на то, чтобы удержаться на скользком льду. Перед глазами маячит только белая спасительная поверхность, за которую она цепляется пальцами в попытке полностью вытащить себя из воды. Так что когда диковинным образом в поле зрения возникают коричневые, потертые, грубые носки сапогов, Пенси даже успевает удивиться.

Человек пришел к ней неспроста. Он пришел мстить и наслаждаться своей местью. Не то чтоб она ожидает от этой встречи что-то хорошее — Пенси давно известны все правила жизни, но надежда на то, что мир не настолько жесток, как она видит, до сих пор жива в ее сердце.

Чужие руки швыряют ее на лед. И обрушивается удар, потом еще один. Больно. Даже холод не способен заглушить эту боль. Но Пенси еще жива и не собирается сдаваться.

Весь ее мир сужается до человека напротив. Охотника с горящими темными глазами, который заносит ногу для очередного пинка. Пенси крепко сжимает губы. Всё равно, что саднит рассеченная щека, что ее трясет от холода, что горит воздух в горле, что болит в месте удара бок и ноет ушибленная грудь. Да, всё верно: за время беременности она стала мягче, круглее и, конечно же, не восстановила форму. Но что тут думать о своих недостатках и боли, когда нужно действовать! Броситься вперед, когда не ожидают, а дальше работа льда — верного помощника. Охотник падает на бок, ударяясь лбом и расшибая бровь. Прозрачное окрашивается розовыми каплями.

Но передышка оказывается недолгой. У мужчины гораздо больше сил, чем у нее, ослабшей, мокрой, избитой и все еще задыхающейся.

— Сука! Сука! Ах ты… — он ползет к ней, протягивает руки, ухватывается крупными пальцами с плоскими острыми ногтями ей в голень, оставляет синяки на запястьях и будто клещами вцепляется в горло.

Это конец. Пенси кричит, пока может, лягается, молотит тяжелыми сапогами по рукам, льду, воздуху. Никакой продуманной стратегии — просто паника и желание выжить. Ей не хватает одного единственного мига, чтобы вытащить огнестрел и выстрелить. Точнее вытащить удается, но оружие выскальзывает из рук и ускользает куда-то в сторону от сведенных судорогой пальцев. Этого мига не будет — перед глазами всё мелькает окровавленное лицо охотника и его широкая довольная улыбка.

— Сдохни, тварь! — толстые пальцы еще сильнее впиваются в шею. Пенси вжимает что есть силы ногти в чужие руки. Воздух в уже опаленной ледяной водой груди замирает тяжелым камнем, перед глазами пляшут черные пятна.

«Нет!» — Пенси хотела бы выть от такой несправедливости. Ведь так не должно быть. Как она может отдать свою жизнь обезумевшему человеку, всего лишь человеку, да еще и такому же охотнику? Разве это достойный конец? Разве сейчас ее время уйти? Именно сейчас, когда она стоит на пороге чего-то нового, когда мечта о доме наконец полностью превращается в реальность?

«Нет!» — Пенси изо всех оставшихся сил пытается вырваться. Слезы потоком текут по щекам. Хотя бы кроху воздуха, хотя бы крупицу…

«Нет!» — Перед глазами все становится мутным и темным. Руки, ее сильные и умелые руки охотника, с каждым мигом становятся всё слабее. Чем ужаснее становится пожар в груди, тем отчаяннее она борется. И когда весь мир сужается до боли и одной ярко белой точки перед глазами, давление исчезает.

Острый болезненный спазм выворачивает Пенси до предела. Воздух, сладкий и будто запретный, заполняет грудь.

«Неужели снова жива?»

— Я убила его? — слышится спокойный голос Ланалейтис. Пенси хрипит и кашляет, но всё же заставляет себя сморгнуть слезы и мокрым рукавом вытереть лицо. Руинница со спокойным интересом рассматривает что-то справа от себя и перекладывает из руки в руку огромный кусок льда. Сложно не проследить за таким увлеченным взглядом.

Охотник лежит ничком в шаге от них и не двигается. И это хорошо, что он не двигается. Наверно, впервые она так рада чужой смерти. На черепе даже глазами Пенси, перед которыми до сих пор всё плывет от удушья, видно огромную вмятину. Кровь тонкими струйками расползается во все стороны по льду, окрашивая его в трепетно-розовый. Такие же разводы и на том куске льдины, что держит Ланалейтис. Кажется, руинница только что спасла ей жизнь.

— Пойдем отсюда быстрее, — хрипло шепчет Пенси. Тело ужасно болит, но нужно спешить. Оставаться на таком видном месте опасно. А она до сих пор не может избавиться от ужаса скорой смерти. Он теплится угрожающим комком где-то внутри, грозит перерасти в панику и накрыть с головой, как холодная жалящая вода.

— Да, пойдем, — тянет ее за руку Ланалейтис. Она же быстро обшаривает лежащего охотника и подбирает брошенные вещи со льда: как вещи самой Пенси, так и чужие. — Тебе холодно, а ему уже не пригодится.

Пенси пытается улыбнуться, но, оказывается, так сложно стереть с лица это липкое чувство собственной беспомощности. Даже холод не так страшен, как вероятность не выжить.

За спиной остается серьезно растрескавшийся лед, до сих пор слышно, как хрустят сталкивающиеся между собой льдины. Пенси идет вперед, покорно ведомая Ланалейтис, слушает, дышит и старается не оборачиваться. Оказывается, когда снаряд повредил поверхность, только один охотник, тот, который бежал впереди всех, успел перепрыгнуть через стремительно увеличивающуюся преграду. Следующий за ним, его товарищ, скрылся подо льдинами. Остальные, как поняла руинница, решили обойти опасное место чуть дальше, где река уже и поверхность льда прочнее.

Пенси морщится: даже одного мужчины хватило, чтобы она почти распрощалась с жизнью. А ведь ее учили лучшие в своем деле охотники! Если она выживет… Нет — Пенси решительно сжимает губы — когда она выживет и вернется к дочери, ей придется серьезно поработать над собственной физической формой. Книги и учеба хорошо, но ее ремесло требует не только ума, но и хорошей подготовки.

Вблизи Серебряный грот скорее серый. Зев пещеры на удивление гостеприимный, нетемный, а проем несколько ниже, чем можно было предположить издали. Они как раз вступают внутрь, когда на берегу из-за дальнего холма показывается группа людей.

— Пойдем, — руинница вновь тянет Пенси за собой. — Мы входим в великий и благостный Лабиринт Аюлан. Я знаю это место даже слишком хорошо, они ничего нам не сделают.

И Пенси соглашается, наверное, потому что ужас истончился, а холод, пробирающийся под мокрую одежду, стал сильнее.

Стены пещеры светлые, гладкие и слегка теплые, пол пористый и странного рыжего цвета. Сначала приходится идти осторожно: ход извилистый и имеет множество ответвлений, таких, что голова у Пенси начинает кружиться уже на третьем повороте. Ей не по себе и из-за странной тишины. Звук шагов формирует слабое эхо, но удивительным образом оно тает, обрывается, будто в этих коридорах живет некая дивность, что впитывает и пожирает каждый лишний звук. Будь то шепот, шарканье ног или звук капель, упавших с потолка на куртку Пенси.

— Здесь мы можем отдохнуть, — наконец, останавливается Ланалейтис. Пенси, убаюканная ритмом шагов и однотонностью переходов, спотыкается, упирается в стену, долго трясет головой и моргает, но всё же в итоге приходит в себя.

— Да, — кивает руинница, — для таких, как ты, здесь и вправду необычно.

— А для тебя? — подает голос Пенси.

— Покой, расслабление, уют… Да, нечто подобное. Лабиринт Аюлан — это особое пространство: здесь можно ходить днями, размышлять, представлять, говорить — и всё только наедине с собой. Очень полезно. Раньше к этому месту приходило множество каренов — и каждый получал то, что хотел: время и место для себя. Ни разу, блуждая в этих коридорах, я не встречала других и не слышала их. Хотя точно знала, что не одинока в своем стремлении бродить этими коридорами. Одновременно со мной могли зайти не менее десятка других. Представляешь, насколько чудесное это место? Понимаешь?

— Одно точно ясно, что оно большое. И те, кто преследуют нас, надолго застрянут в этом лабиринте, — Пенси сложно оценить, почему Ланалейтис в таком восторге. Она — охотник-одиночка и привыкла к тишине вокруг, к отсутствию других людей. Здесь главное — не сойти с ума от одиночества. Но, по всей видимости, те карены не просто так шли в Серебряный грот, а искали то, чего в обыденной бурной жизни не могли найти. Пенси никак не удается представить, насколько богатой и яркой должна была быть тогда жизнь, и она просто не углубляется в размышления.

— Эх, люди! — Ланалейтис фыркает. — Ну хорошо, позже я точно покажу то, что тебя впечатлит. А пока стоит отдохнуть. Возьми сумки, может, есть там что полезное?

Пенси сразу откладывает из вороха, брошенного руинницей, свои вещи, а потом нехотя ворошит чужую поклажу. Когда пальцы касаются чего-то непонятного, но странно знакомого на ощупь, ей становится куда более интересно — и содержимое мешка тут же оказывается вывернуто на пол.

— Это то, о чем я думаю? — Пенси осторожно выпутывает из грязной тряпицы аккуратный, не больше ладони в длину, шершавый на ощупь рог. Да, действительно, именно такими были и рога Халиса, не по форме, но по ощущениям.

— Дейд, — шепчет Ланалейтис и испуганно подбирается ближе, садится рядом, тянется рукой к находке, но не касается ее. — Мой дейд.

— Возьми, — протягивает ладони в сторону руинницы Пенси.

— Бесполезно, — качает та головой и неуверенно улыбается. — Когда-то в далеком детстве я уже ломала свои дейд. Неудачно упала с дерева. Хватило лишь легкой стимуляции сомы внутри меня, и за ночь повреждение залечилось… Вырос новый дейд. Да только, где сейчас та сома? Ширха уничтожала целые общины, отравляла источники и хранилища сомы. Мне больше не вылечиться. Забудь.

Пенси мало что знает о внутренностях руинников, зато ее память — кладезь историй о том, как охотники выживали в самых странных передрягах и как дивности не раз спасали умирающим жизнь и разум. Например, при помощи снеголюбов можно заморозить кровотечение, шкурки рокенов помогают при ожогах, а хвост водной лошади приращивает конечности. Если, конечно, оторванную руку принести с собой и не дать истечь кровью раненому. Пенси думает недолго, всего несколько мгновений: жаль так просто отдавать то, ради чего она несколько дней бегала по лесу, но потом желание помочь перевешивает. Если бы не Ланалейтис, лежать сейчас Пенси на дне реки.

— Вот, возьми.

За время путешествия хвост потерял свой товарный вид, хотя его не за красоту продают лекарям. Руиннице даже объяснять ничего не нужно. Глаза Ланалейтис раскрываются до невозможного широко, а на шее и на руках становятся видимыми напряженные мышцы. Она превращается в безмолвную и бездыханную статую. Пенси немного не по себе, но спустя продолжительное молчание Ланалейтис отмирает и с силой прижимает измочаленный пучок длинных и толстых нитей к груди.

— Без дейд я не могу понять, действительно ли ты делаешь то, что делаешь, — тихо проговаривает она. — Но это, правда, мне?..

— Да, — решительно произносит Пенси. В тот миг ей уже не жаль дивность, а скорее интересно, как подействует лекарство.

На приготовления уходит не слишком много времени. Пенси наматывает нити, присоединив, как получилось, рог к месту слома, а потом аккуратно выдыхает на них. Каждому охотнику известна эта процедура. Известно, что волокна хвоста водяной лошади от горячего дыхания постепенно смягчаются, от тепла открытой кожи плывут, становятся податливыми и исправляют собой все проблемные месте, например, приклеивают руку. В полумраке коридора Пенси присматривает за этим процессом: дышит, где нужно, поправляет толщину слоя, доматывает еще нитей, пусть даже все придется истратить. И рог поддается, присоединяется. Конечно, красиво не будет, место слома останется видимым, но может так будет надежнее. Она осторожно касается вязкой массы, которая как раз начала основательно твердеть, и довольная собой кивает:

— Всё в порядке.

— Не в порядке, — голос Ланалейтис до странности тихий. Пенси не сразу понимает, что руинница выглядит по-другому: губы стали тоньше, кожа — темнее и будто покрылась сухой коркой. — Извини, — шепчет она. — Я переоценила свои возможности. Во мне слишком мало сомы, чтобы соединиться с дейд. Ничего не сделать. Как теперь мне быть? Либо я умру, потратив и сому, и твою помощь впустую, либо останусь без дейд…

Пенси задирает голову к потолку и прикрывает глаза. В темноте под веками никаких ответов нет, но почему-то становится легче. Жизнь всего лишь еще раз доказывает ей, что быть спасителем никогда не просто.

— Легко пришло — легко ушло, — бормочет она себе под нос и достает из-за пазухи мешочек с листьями видерса. Отец всегда говаривал, что если уже взялся помогать, то останавливаться на полпути глупо.

— Открывай рот, — командует она ничего не понимающей Ланалейтис, и та послушно следует этому приказу, измучено прикрыв глаза. Серебристые листья исчезают так стремительно, что Пенси в какой-то момент кажется, что их не хватит. Однако руку с последним листом Ланалейтис отводит самостоятельно. Руинница по-прежнему сидит с закрытыми глазами и не двигается, ее страшный внешний вид не меняется. Пенси вопреки желанию руинницы тянется впихнуть той в рот последний лист, но Ланалейтис открывает глаза и улыбается. Неуверенно, но явно искренне. Это настоящая открытая улыбка, полная облегчения и счастья. И такие же чувства полностью заполняют и Пенси, с головы до ног, да так, что на глаза наворачиваются слезы.

— Тебе удалось, тебе действительно удалось, — говорит Ланалейтис, подается вперед и изо всех сил прижимает Пенси к своей груди. И мягкая тишина обнимает их двоих.

Это ощущение до боли напоминает те времена, когда Пенси, будучи ребенком, укутывалась в шерстяной, кусачий, но невероятно теплый плед и подбиралась ближе к родителям и их гостям, чтобы послушать диковинные истории. Тогда кто-то из старших братьев, а может и отец, брал ее на руки, а тарелка с печеньем загадочным образом оказывалась перед ее носом, и самые страшные истории становились лишь сказками с хорошим концом.

— Это ты? — спрашивает она руинницу, хотя ответ и так ясен.

— Да, хочу тебя отблагодарить, как могу, — Ланалейтис меняется на глазах. Она по-прежнему утомленная, но немного другая — легкая, целостная, живая. Она больше не способна усидеть на месте, принимается расхаживать по пещерке, вышагивая разного размера круги, и сыплет словами без остановки: — О, знаю, что мы сделаем! Я покажу тебе Серебряный грот во всей красе. И комнату прозрения, и мерцающие в естественных кристаллах зимние созвездия, и купальни, и фрески в закатной части… А если шаг за шагом пройти весь Лабиринт, то мудрость предков снизойдет к нам…

— Ланалейтис, Ланалейтис! — зовет Пенси, и руинница не с первого раза слышит свое имя.

— Прости, я совсем одичала. Тебе нужно возвращаться к людям, я помню, не беспокойся, — Ланалейтис крепко сжимает руки Пенси в своих. — Я не задержу тебя здесь более, чем нужно. Теперь все будет так, как должно быть.

И Пенси верит ей. Перед ней больше не та растерянная руинница, забитая, испуганная, измотанная, уставшая и преданная. Чем бы ни была сома, но она явно многое значила для жизни этих существ — таких похожих на людей и настолько же отличающихся от них. Голос руинницы теперь звучит по-другому, особенно, как будто весь мир прислушивается к сказанному этим голосом. Поэтому когда Ланалейтис говорит ей ждать, Пенси послушно сползает по стене коридора. Она-то как раз ужасно устала и чудом не засыпает, стоит на миг лишь прикрыть глаза.

Из-за своего состояния она не сразу понимает, что собственно произошло. В уже ставшей обыденной тишине, когда будто все звуки съедены, она слышит невнятный вопль: резкий, рваный, нечеловеческий. Он становится причиной тяжелой кратковременной боли в затылке. Из-за него Пенси начинает тошнить и ей приходится тяжело втягивать воздух полной грудью, чтобы не согнуться в приступе рвоты.

Она не сразу распознает запах крови: наверное, только после девятого или десятого вдоха на языке появляется металлический привкус. Несмотря на все слова руинницы, Пенси как деревянная кукла поднимается на ноги и бредет в ту сторону, куда ушла Ланалейтис.

От преследователей мало что осталось: ошметки, обломки оружия, бурые пятна на стенах и густой тошнотворный запах. Ланалейтис стоит ровно в центре этого безумия, не обращая никакого внимания на капли крови на щеке и испачканную одежду. Пенси всегда знала, что руинники — опасные чудовища, способные убивать. Впрочем, последнее ничем не отличает их от людей. Шокировала лишь та простота, с которой нечто подобное было сотворено. Страх ярким росчерком пробился сквозь удивление. Но ей некогда переживать. Пенси и страшится произошедшего, и не может унять интереса: чем же являются дейд для руинников?

— Теперь ты меня боишься, — произносит Ланалейтис. Возразить на эти слова нечем. Пенси действительно боится за свою жизнь и будущее, поэтому стоит поодаль. Для безопасности.

— Я не причиню тебе вреда, — руинница смотрит ей в глаза прямо и открыто. Сложно отвести взгляд, но Пенси это удается, так же как и попытка взять себя в руки и перевести все в шутку:

— Я и не боюсь, — преувеличенно фыркает она. — Особенно теперь, когда у тебя есть из чего готовить ужин.

— Если хочешь, чтобы я поделилась, только намекни, — поддерживает игру Ланалейтис и усмехается. Пенси не желает думать, действительно ли руинница съест то, что осталось от охотников. Ясно лишь, что получив обратно даже один из рогов, Ланалейтис стала очень грозным противником.

— Вот именно, не думай, — подглядывает в ее мысли Ланалейтис. — А лучше идем со мной.

Перед глазами Пенси всё кружится. Даже не от впечатлений и жары, есть и другие причины хоровода огней и ощущения комка невнятных ниток вместо мыслей. Это и пар, слегка белесый, ароматный, плотный. Он стелется по камням, клубится в воздухе, формирует почти настоящие кучевые облака где-то вверху. Пенси прищуривается — так и есть: пар вьется вокруг выступов на потолке пещеры. Виной, конечно, и усталость. Она крепко сжимает Пенси в своих объятьях, так что не остается ничего другого, как откинуться на горячие камни, обрамляющие источник, и прикрыть глаза. Не то чтоб шевелиться, даже дышать не хочется. Это и запоздавшее понимание, что в который раз она прошла по лезвию ножа, неожиданно для себя рискнула — и, по всей видимости, победила. Вот только такие приключения не совсем во вкусе Пенси. Ей больше нравится их счастливый конец — звездные переливы, бликами заполняющие огромный зал, щебечущие ручьи в закоулках Лабиринта и круглый зал купальни, где дрожит убаюкивающий ее горячий воздух.

— Не спи! — чужие когти скребут ее за пятку. Пенси от неожиданности подскакивает, баламутя вокруг спокойную воду молочного цвета.

— Эй, мне щекотно вообще-то! — ворчливо протестует она, прежде чем снова откинуться на камни. Руинница только криво усмехается, показывая крупные клыки.

— Вы, люди, такие смешные, — лениво потягивается Ланалейтис и, не обращая никакого внимания на возражения, снова обхватывает цепкими пальцами левую ногу Пенси, тщательно ощупывает пятку и подъем стопы, трогает каждый палец. Очень важно проверить: не отморозила ли Пенси себе что-то важное, пусть это даже и мизинец. Потому приходится терпеть. Хотя сами действия руинницы действительно невыносимы: в горячей воде кожа стала очень чувствительной. Пенси, что есть сил, вцепляется в плоские камни, на которых лежит, и слабо хихикает. На большее сил нет.

— А вы, карены, не смешные? Не так и много между нами различий, если ты об этом.

— Ты про руки, ноги и голову? По-моему вы обращаете слишком много внимания на то, что не стоит его, и не концентрируетесь на действительно важном.

— Например? — Пенси чуть прикусывает губу, чтобы сосредоточиться. Легкий дискомфорт, даже не боль, заставляет вспомнить о том, кто она и что делает, собственные цели. Ланалейтис понятливо хмыкает, похоже, даже одного дейд ей хватает, чтобы читать обычных людей, как книжки.

— Да-да… Ведь ты все это время хотела поговорить о чем-то, но теперь ломаешь голову, можно ли обсуждать со мной какие-то темы, когда мы лежим голые в купальне. Так вот, можно.

— Если вы от людей не отличаетесь, то и дети могут быть? — Пенси задает этот вопрос, будто продолжая веселье, но внутри нее всё замирает в ожидании ответа. Ланалейтис фыркает, отпускает ногу и, наконец, заливисто смеется, потрясая головой.

— Только тройни и только если понесет мужчина! Предки с тобой, человеческая женщина, ты как выдумаешь!

Пенси хмурится и ждет разъяснений, уж больно странная реакция у руинницы. Точнее слишком легкомысленная.

— Вот ты мне ответь тогда первая: собаки и кошки разве имеют общее потомство? А может птенцы из яиц одной кладки вылупляются все разные и от разных родителей? Или есть человекозвери? Ведь у зверей тоже четыре конечности и одна голова. Нет, конечно, не водится такого, даже чудовища имеют свой род, — сама же отвечает Ланалейтис. — Так и мы с тобой: с виду похожи, но живем не так. Да наша кровь красна, в голове схожие мысли, мы представляем, что такое боль и удовольствие, но это лишь из-за того, что вокруг нас один и тот же мир. Поэтому, как два разумных существа, мы можем подарить немного приятного друг другу, но продолжить жизнь… Нет. Это было бы нашим спасением, возможностью сохранить хотя бы осколки нашего мира. Но этого не произошло.

— Ясно, — кивает Пенси. Ей даже немного жаль руинников, но не более того. Зато теперь точно известно, кто отец ее ребенка. Тот случайный охотник. Впрочем, искать его ничуть не проще, чем искать Халиса. Да и нужды больше нет. Имя своей дочери Пенси уже знает.

Потом Пенси остается одна, долго сохнет после горячего озера, перебирает оставшуюся в порядке одежду и с каждым моментом становится всё печальнее. Куртка пропала, от шарфа осталась половина, вещи, сброшенные на камни Ланалейтис, испорчены острыми льдинками и тоже не годятся для носки. Возвращаться к дочери ей не в чем, а почти дневного перехода Пенси, одетая всего лишь в исподний свитер и едва высохшие гамаши, не выдержит. Чувство паники начинает захлестывать ее подобно морским волнам: от мелкой ряби к большим и более грозным перекатам. Пенси закусывает губы и сжимает кулаки. Решение должно найтись. Можно ведь поискать вдоль берега остатки вещей охотников Джефа. А еще очистить от крови и других ошметков вещи мертвецов. Там точно должно найтись что-то годное. Но на всё это нужно время, которого у Пенси нет.

У Ланалейтис наоборот замечательное настроение, такое видно издалека. Она напевает своим чудесным голосом, на лице ее довольная улыбка, а заходит она в пещеру полностью нагая и ни единого мгновения не волуется насчет этого. Так что раздраженная Пенси не сразу обращает внимание на немалых размеров мешок в руках руинницы.

— Вот, — говорит Ланалейтис. — И помни, любой печали всегда можно помочь. Иногда достаточно попросить. А в некоторых случаях хотя бы подумать, — и поклажа оказывается в руках Пенси. — Новой встречи не обещаю, но наша добрая память друг о друге станет ей заменой. Прощай, спасительница по имени Пенси. Добрых дорог тебе и удачной охоты!

Воздух в комнате звенит и наполняется искрами.

Кружащиеся искорки то взлетают, то ныряют вниз.

За ними остается след — тонкие линии призрачного тумана.

Огни манят.

Она протягивает руку, чтобы поймать их — разноцветных и интересных.

И вот — это удается.

В ладони вовсе не искорка, а что-то живое, с тонкими лапками и трепещущими крыльями.

Ох! Чужая рука раскрывает ее ладонь — искорка продолжает свой полет…

Оранжевым росчерком вверх!..

Пенси с выдохом поправляет перевернувшиеся листы. Книга кулинарных рецептов — старинная, тяжелая, с пожелтевшими страницами — занимает почетное место посреди большого кухонного стола. Она настолько монументальна, что предыдущие ее владельцы, да и Пенси тоже, относятся к ней с большим почтением. То ли дело ветер! Он без малейшего колебания ворошит страницы. Устав бороться со сквозняком, Пенси с силой захлопывает узкую форточку. На улице — за окном — колышутся тяжелые ветви пока еще зеленых деревьев. Лишь кое-где виднеются первые желтые пятна — признак похолодания. В прозрачное серое небо вьются дымки; оранжевое солнце заливает округу ярким, но не особо теплым светом. Пенси на мгновенье замирает: притупившееся за лето чутье разрывает ее внутреннее спокойствие, будто предупреждает о чем-то еще неведомом. Но секунду спустя всё утихомиривается. Наверное, всего лишь обиженный ветер пытался что-то прокричать в дымоход, и именно это легкое колебание воздуха Пенси принимает за будущее беспокойство.

Осень в этом году кажется неожиданно мягкой и теплой. Очень незаметно оканчивается лето, и приходит пора урожая. Рынок в Тамари заполняется толпами торговцев, гремит ярмарка, льется домашнее вино в чарки и мимо — на темное полотно небеленых рубах и широкие юбки. Пенси смеется среди других, лихо выигрывает в соревновании на меткость и, схватив главный приз — огромную длинную тыкву — в охапку, кружится вместе с остальными в простом, но веселом хороводе.

Следующей зимой после охоты в Мариусских горах и славной добычи она впервые не видит смысла уходить куда-то и остается в Тамари. Пенси отлично живется с найма дивности — загадочных жар-камней. Охотники разбирают их с удивительной скоростью, а союз за скромную плату выступает гарантом возвращения дивности обратно. Так, не спеша, проходит мимо нее очередной охотничий сезон, а за ним и еще один. Неожиданно, но на сердце всё спокойно, и Черный лес не зовет ее в путь. Встречая очередную осень, Пенси скорее думает о том, как бы попробовать рецепт варенья из кулинарной книги, чем интересуется миграцией дивностей и новыми материалами для экипировки.

Теперь некогда заброшенный пустой дом греет чудодейственный, сложенный из дивных камней очаг. В комнатах всегда тепло прохладными вечерами и зимними днями. Светлое дерево стен украшают гобелены, а под потолком горят светильники. На гладких полах расстелены узорчатые половики. Кладовые полны овощей и фруктов в виде компотов, варенья и сушки. В комнате рядом с кухней есть место и для вяленого мяса, и желтых головок сыра. В большом ларе со снеголюбами лежат портящиеся продукты. Ее дом постепенно пропитывается яркими запахами — цветочными, сладким и соленым — ароматами еды, чистоты и благосостояния.

Пенси с удовольствием и тайной гордостью глядит на свои закрома. Родственники, нагрянувшие в гости, посмеиваются, подшучивают над этой неожиданной стороной ее характера. Но Пенси чувствует, что никакой издевки в их словах нет. Теплый ухоженный дом, полные кладовые и мягкие игрушки на полу — всё это имеет свою причину. Возможно, когда-то ее потянет на охоту… И тогда она хочет быть уверенной, что дом и те, кто останутся здесь, выдержат расставание.

Впрочем, когда еще будет это время… Пенси перекидывает через плечо отросшую косу, заплетенную на классический тамарийский манер. В руках у нее почти готовое тесто для пирога по рецепту из старинной кулинарной книги, и она усердно разминает смесь, доводя ее до идеала. Стол усыпан мукой, челка припорошена белым, но Пенси нравится ее занятие. В готовке нужно немало сноровки и фантазии, вот она и старается изо всех сил. Обыденная жизнь стоит того, чтобы ради нее постараться.

— Мама, гости пришли! — отвлекает ее от теста детский голосок. Следом за ворвавшейся в кухню дочерью входит пани Калис. Стоило Пенси вернуться с той памятной охоты, как старушка-домработница постучалась в дверь уже сама, да так и осталась, продолжая радовать всех — и жильцов, и гостей — вкуснейшими оладьями.

— Пойдем, кроха, у твоей мамы серьезный разговор, — старушка крепко берет Кейру за руку и подталкивает сесть на лавку.

— А серьезный — это как? Это как дяденька дрался с другим дяденькой? Но мама обещала пирог!

— Нет, Кейра, надеюсь, до такого не дойдет, — Пенси наскоро чистится от муки и подмигивает дочери. — Я поговорю с гостями, а потом вместе приготовим тот самый пирог. Мы же не зря купили такие большие и вкусные сливы?

— Сливы! Большеливы! Вкусноливы!

— Именно так, — смеется Пенси. Да и как ей не рассмеяться?

Кейре почти четыре года. Она любопытный, говорливый и непоседливый ребенок, жадный до историй и сказок. Когда Кейра улыбается, будто маленькие звездочки загораются в ее глазах, и невозможно не улыбнуться ей в ответ. Пенси касается коротких волос дочери, темно-вишневых, шелковистых на ощупь. Кейра тут же отзывается на ласку, прижимается к ее бедру, утыкается носом в ладонь. Смешно сопит и лукаво поглядывает из-под густой челки. Не ребенок, а хитрый зверенок. Думает, что Пенси забудет о гостях. Она бы и рада, да только пришедшие не так просты, чтобы отказать им во встрече.

Не каждому обывателю выпадает эта честь — видеть на своем пороге старейшин союза охотников. Чаще всего случается наоборот. Ходить или нет на охоту — это личное дело каждого, а вот нарушить кодекс или правила союза охотников, не покинув его ряды, грозит карами. Могут лицензию отозвать или в контрактах ограничить. Так что не принять этих гостей Пенси не может. Даром звание Удачливой не дают.

К ней на порог являются четверо из тринадцати старейшин. Пенси морщится: значит, что дело серьезное и, скорее всего, опасное. Они пришли лично, зная, что любой может бросить письмо в огонь или оставить курьера без ответа. Личная встреча показывает уважение, но делает отказ более сложным, что бы они ни предложили. Согласиться или нет — ее право, этого никто не отберет. Пенси еще раз встряхивает ладони, делает глубокий вдох и выходит в гостевую.

— День добрый, Удачливая, — кратко кланяется самый старший из пришедших. Несмотря на теплую осень на всех старейшинах меха и охотничьи куртки. Двое вооружены, но под взглядом Пенси тут же отдают оружие сопровождающим, а те покидают дом. Только тогда она приглашает оставшихся в кабинет, говорить о делах.

В этой комнате всё еще пахнет свежим деревом и лаком: ремонт закончили всего несколько недель назад. Пенси долго ходила вокруг да около: маячила возле мебельных дел мастеров, считала шагами размеры комнаты, чертила на бумаге планы, интересовалась стоимостью работ, щупала породы дерева и каждый раз что-то исправляла в очередном чертеже. Теперь кабинет — истинно ее комната. Каждый предмет обстановки здесь выбран после долгих раздумий и сомнений — мощный письменный стол, удобные кресла и длинные книжные стеллажи вдоль стены. Шторы из гладкой ткани обрамляют все три окна, но в комнате не холодно — в резные панели на стенах вставлены жар-камни. А нежные пейзажи на стене и круглый коврик на полу дополняют созданный уют. Пенси гордо обводит взглядом комнату: да, здесь она действительно чувствует себя хозяйкой.

Четверо старейшин рассаживаются по креслам, оставляя удобный диванчик в углу для помощников. Те пытаются уместиться и одновременно не раздавить разбросанные Кейрой игрушки. Пенси посмеивается, но виду не показывает.

Гости вынужденно ждут, пока хозяйка расположится во главе стола и позволит начать беседу. Они пришли как просители, что само по себе удивительно, и не посмеют пойти против кодекса охотников. Пенси дает себе некоторое время на раздумье, разглядывает пришедших со всем вниманием: обветренные лица, видные морщины, мощные ладони и хитрый расчетливый взгляд. Перед ней сидят четверо совершенно разных мужчин, но она без сомнения сразу ответит, кем являются ее гости — опытными и умелыми охотниками, торговцами и лидерами. Ничем хорошим это не кончится, понимает Пенси, но оттягивать разговор нет больше смысла. Она выдыхает и ровным голосом интересуется:

— Более трех лет обо мне не слышно в Черных лесах, а вы говорите — Удачливая?

— Всё правильно, — улыбается ей самый старший, Дарий Жержич. Пенси видела его не раз на Людоедском перевале, всегда с командой и богатой добычей. — Так повелось с начала союза. Кто мог добиться такого звания, навсегда оставался в отдельном списке. Согласись, нужно иметь особый дар, чтобы находить два года подряд в Черном лесу то, что другим не дано и за жизнь отыскать. Всё верно, ты — Пенси Острая, дочь Тивары Острой, Удачливая со дня получения этого звания и до конца истории союза охотников.

Пенси фыркает. Громкие слова, да и только. Но чего еще можно ожидать от прожженных дельцов. Она и сама бы себя не отпустила на вольные хлеба.

— Во-первых, контракт.

По столу в сторону Пенси перемещается широкий темный конверт. Она осторожно касается пальцами упаковочной бумаги: так и есть, она шершавая и согретая теплом тела.

— Мне открыть сейчас? — уточняет она у старейшин. Говорит с ней только Дарий, остальные пожелали остаться неназванными. Впрочем, Пенси уверена, что знакома со всеми пришедшими: слышала их имена от матери и других охотников, читала о них в новостях, сталкивалась в союзных домах и проходила мимо.

— После нашей беседы это будет уместнее. Если твое решение будет положительным, то подпиши контракт и сообщи в ближайший союзный дом, как можно быстрее. В ином случае — просто брось его в камин.

— Хорошо, — кивает она и жестом предлагает старейшине продолжить рассказ.

— Твоя последняя находка дала некоторым из нас больше возможностей, чем мы когда-либо ожидали иметь. Я не буду спрашивать, как именно и где ты достала жар-камни. Не потому что ты мне соврешь, а потому что мы все уверены: в том месте их больше нет. Зная твою мать и ее воспитание, уверен, ты бы давно принесла вторую партию, если бы это было возможно. Это ведь невозможно?

Охотник сверлит ее пронзительным взглядом — острым, тяжелым, не обещающим ничего хорошего. Но ему далеко до чтения мыслей в исполнении Халиса.

— И что вы хотите от меня услышать? — она отвечает, сложив руки на груди, сжав до боли пальцами плечи. Ей казалось, что выдуманные истории о ее последней охоте давно прижились среди охотников и никто не думает, что они выдуманные. Но старейшины опасны именно тем, что они говорят и мыслят категориями всего союза, а не только личной выгодой. Они могут ждать годы. Старейшиной не становится Удачливый, самый богатый или самый успешный в охоте. Нужно иметь недюжинный ум, расчетливость, связи, лидерские способности и умение читать других людей.

— Правду, — звучит веское слово. — Любую ложь мы четверо способны распознать.

Пенси сжимает губы. В голове проносится паническая мысль, что она восприняла эту встречу слишком несерьезно, не настроила себя на защиту. Даже глава в кодексе о тайне места добычи определенных дивностей, о тайне путей и охотничьих троп — ничто по сравнению с властью старейшин и самого союза. Но в следующее мгновение она точно знает, как ответить:

— Я не собирала жар-камни. Они просто свалились мне в руки, уже уложенные в рюкзак. Откуда они — не знаю, я не видела места их добычи. То место, где я их взяла, напоминает жуткий лабиринт, выбраться практически невозможно…

— Почему ты так считаешь?

— Потому что я видела тела охотников. Растерзанные.

— Кто это был? — подает голос до этого молчавший. Пенси даже не требуется притворяться, удивление натуральное и всепоглощающее:

— Вы думаете, мне стоило ковыряться в останках, когда то, что убило этих несчастных, скорее всего, бродило где-то неподалеку?

— Роб, оставь ее в покое. Окажись я в такой ситуации, то первой моей мыслью была бы — как унести сначала собственные ноги, потом добычу и желательно быстро. Покойным, я уверяю тебя, уже всё равно.

— В тот год пропало много хороших охотников. Из тех мест не вернулся отряд Джефа Жесткого, большой, хорошо вооруженный и экипированный. Семьи до сих пор шлют мне прошения о поиске, а жена Джефа переселилась в те края. Сказала — будет ждать. Если это были они…

— Предлагаешь вернуться туда и проверить? В пещеру, где в куски разорвали отряд?

— Нет, — отводит взгляд неназвавшийся старейшина. По всей видимости, разум возобладал над желанием узнать правду и облегчить чьи-то страдания.

— Прости нам, Удачливая, отвлеченные разговоры. Мой товарищ, как и я, видит, что ты говоришь правду. Может, не договариваешь… Но главного это не меняет: жар-камни, как и видерс, останутся легендарными дивностями. Никто не знает, где их искать.

— Мне известен маршрут к видерсу, — напоминает Пенси старейшине.

— Нам тоже, — к ее удивлению кивает пан Жержич. — Да только нет больше в тех руинах видерса.

— Что произошло? — вырывается у Пенси едва сдержанное возмущение. Была вероятность, что кто-то сможет проследить ее маршрут. Но она не ждала, что это случится так быстро. Пан Лежич уж точно не рассказал бы кому-то еще о видерсе.

— Человеческая глупость, смешанная с великолепными охотничьими навыками, — недовольно морщится старейшина. — Вот поэтому есть Удачливые, те, кто чувствует, как нужно обращаться с дивностями и чтут Черный лес, а есть обычные охотники. Лидер отряда вычислил твой путь. Сам отряд был большой и хорошо экипированный. Да только не это главное, и ты, по всей видимости, знаешь, о чем я. Просто подтвержу твои догадки. Они сглупили. В итоге выжила неполная четверть отряда. Первая часть замерзла в снежных вихрях, вторую часть раздавил взбесившийся видерс. Остатки отряда только и смогли, что притащить мертвое белое полено. Идиоты. Через неделю оно сгнило и рассыпалось в труху…

Пенси слушает старейшину, прикрыв ладонью губы. Чтобы случайное восклицание не вырвалось за пределы ее сознания. Еще ее беспокоит, что встретиться с Халисом теперь не удастся — нет даже и шанса. Руинник не придет к месту, где больше нет видерса. А ей так важно было задать ему… по крайней мере, попытаться… один важный вопрос. Но за своими размышлениями, она не может не заметить, что пан Жержич упускает кое-что:

— А что с еще одной частью отряда?

— Еще одна глупость. Почему-то ученик охотника знает истину, которую забывают умелые, богатые, успешные…

— У каждого сокровища есть свой страж, — тихо произносит Пенси.

— Да, снеголюбы не были этим стражем, — хмыкает старейшина. — После потери видерса отряд сутки зализывал раны, а потом пустился в путь. Половина из оставшихся пошла вперед, половина несла… хах… полено. Разница между отрядами была два часа максимум, первые шли налегке. Выжившие говорят, что не слышали криков, было только дуновение сильного горячего ветра, который посшибал снежные шапки с деревьев. А первый отряд… от них остались лишь головешки, семь обугленных тел в растопленном снегу. И ни одного следа вокруг. Не подскажешь нам, охотница, принесшая видерс, какая дивность могла это сделать?..

— Не подскажу, — почти мгновенно отвечает Пенси и напрягается. Не хотелось иметь старейшин врагами, но и о Халисе рассказать невозможно. Слишком это личное, слишком опасное для нее знание, чтобы отдавать его посторонним.

— Нет так нет, — вдруг легко соглашается пан Жержич. И на немой вопрос в ее взгляде объясняет: — Все равно, если видерса больше нет, то и страж ушел в неизвестную сторону. В сторону, далекую от людей. И какой-нибудь другой охотник когда-нибудь о том страже доложит.

Пенси сдержанно кивает и переводит взгляд на конверт с контрактом.

— Но мы действительно отвлеклись. У союза охотников к тебе предложение, Пенси Удачливая. Союз собирает отряд сильных, умелых и особенных охотников. Цель экспедиции — город руинников в сердце Ледяного края. Ты предоставляешь жар-камни — мы не претендуем ни на что, тобой найденное, гасим все траты на экипировку и выплачиваем семь процентов от общей добычи.

— Если я соглашусь, мне нужно что-то большее, чем деньги. Мне нужна безопасность.

Взгляд Пенси скользит мимо гостей — туда, где через щель в неприкрытой двери виднеется крошечный нос и любопытные глаза. Она не может так подвести свою дочь — не вернуться. Пан Жаржич проводит пальцем по забытой на столе детской книге и кивает:

— Мы согласны, Пенси Удачливая. Если ты будешь в составе экспедиции, то я гарантирую твое возвращение домой.

Пенси плохо спит уже четвертый день. Нет, ей не снятся кошмары и посторонние предчувствия не мучают ее. Зачем это им, когда она и сама вполне справляется с задачей — изводит себя. Постепенно стол в кабинете обрастает книгами о Ледяном крае, картами северного Черного леса и разрозненными записями самой Пенси. Даже читая перед сном дочери книгу, она не может избавиться от мыслей об экспедиции. Кейра, конечно же, замечает это и обижается — надувает щеки и набрасывает на голову одеяло.

— Прости, маленькая, — Пенси пробирается ладонью под одеяло и нежно ерошит волосы на голове дочки. — У твоей мамы проблемы, и она не знает, как быть. Но завтра приедет бабушка и дедушка, и всё наладится…

— Бабуля и деда! — тут же выползает из своего укрытия Кейра и с радостью хлопает в ладошки.

Пенси молчит о том, что приезд родителей ей нужен не меньше чем дочке. На что она надеется? Наверное, на опыт старшего поколения или просто на вдумчивый жизненный совет. Сама она нашла немало причин, чтобы не участвовать в опасной экспедиции. Но и та единственная причина, по которой ей нужно это сделать, слишком значима. К тому же в контракте ей обещают дополнительную защиту, даже гарантию возвращения. Но Пенси знает, что в Черных лесах нет ничего более призрачного, чем чьи-то гарантии…

Отряд выходит за черту, отмеченную Крайним прибежищем, рано утром. Впрочем, только благодаря часам и внутреннему чутью ясно, что ночь сменилась днем. Серое марево вокруг чуть лучше беспросветной темноты: и в такой ситуации особенно начинаешь ценить искристый белый снег. Если на Людоедском перевале солнце редко, но проглядывало сквозь переплетенные ветви деревьев, то здесь подобное даже летом относится к особенным, редким чудесам.

Вокруг царит молчание: всё, что нужно, было сказано в предыдущие дни и вчерашний последний вечер. Слышны только редкие советы и указания от лидеров. Пенси оглядывается, насколько позволяет капюшон: три отряда по восемь человек — это не особо много. Однако для такой вылазки — первой вылазки — больше, чем достаточно. Она не знакома и с половиной участвующих, а распознать среди них кого-либо почти невозможно: одинаковая экипировка стирает различия. Но каждый из участников — не абы какой охотник и профессионал. По слухам, старейшины пытались созвать всех Удачливых, которых только смогли разыскать, но согласились только трое. Участники полностью экипированы и вооружены силами союза охотников. Подготовка к экспедиции заняла больше года. Пенси подписала свой контракт едва ли не в последних рядах, и ей немного не по себе от такого размаха.

Местные со страхом следят за тем, как парами охотники проходят мимо символических ворот в ледяное безумие. Напоследок Пенси хочется обернуться и глянуть на ошарашенные, а может наоборот сочувствующие или хоронящие их взгляды. Но сделать этого ей не удается: тропы Ледяного края отличаются от тех, которыми она ходила. Лед под ногами жесткий, а очищенный от снежной крошки и вовсе скользкий и неровный. Приходится внимательно следить за тем, куда и как ставишь ноги.

Первые полчаса пути под гудящим холодным ветром, всерьез разгулявшимся по открытому пространству возле Крайнего прибежища, оказываются лишь разминкой. Сразу под кронами Черного леса обнаруживается холмистая местность, никогда прежде нехоженая, дикая и, естественно, опасная. Вечная мерзлота покрывает землю неровным слоем: она то хрупкая, как стекло, то прочная, как металл. Экспедиция продвигается медленно, следуя одобренной организаторами карте и словам очевидцев. Впереди идет Рональда Ласси, Удачливая, единственная в своем роде — официально нанятая союзом охотница с постоянной денежной платой. Ее берегут двое телохранителей. Пенси и большая часть отряда разрозненно плетутся в пятнадцати метрах от их тройки. За ними на таком же расстоянии держатся остальные.

Сложности возникают всегда неожиданно. В стороне, всего в десятке шагов от Пенси, резко рушится один из пластов льда. Не в первый раз с начала их пути, но привыкнуть к этому невозможно. С противным скрипом льдина скользит со склона вниз. Охотников, которым не повезло стоять именно на этом куске смерзшейся земли, снега и корней деревьев, как могут, подхватывают более удачливые товарищи. На несколько минут отряд прекращает движение. Нужно осмотреть потерпевших и перегруппироваться.

Пенси благодарна передышке. Она глубоко вдыхает и медленно выпускает воздух: белый дымок вырывается из рта, пару секунд еще клубится у лица, а потом растворяется в окружающей темноте. Она увереннее перехватывает длинную палку с острым наконечником, собирается с силами и по команде лидера отряда делает шаг вперед. Третий день без изменений — поднять палку, ткнуть в скопление льда и снега под ногами, проверить его на прочность и шагнуть вперед. Ледяной край сопротивляется, но понемногу начинает поддаваться усилиям охотников.

— Эй, Удачливая, начаруй нам койку мягкую, да девку теплую, — охотник из ее отряда, Мич, кажется, дергает ее за рукав, когда она проходит мимо. Конечно, с таким вопросом ему к той же Рональде не подойти, а вот никому толком неизвестная Пенси — знатный объект для шутеечек.

— А койка чтобы была из видерса! — поддерживает его друг, стоящий рядом.

Пенси недовольно зыркает в сторону весельчаков и проходит мимо. И как только у болтунов хватает сил веселиться? Вот она устала и проголодалась. Как раз объявлен привал: все охотники растекаются в поисках удобных мест. И ей хочется отдохнуть без лишних проблем и потасовок.

За спиной фыркают и смеются. Она еще сильнее хмурится и старается не замечать чужие взгляды, а они есть. Не такая уж и тайна — имена участвующих в экспедиции. Никто не вынуждал ее знакомиться со всеми, но тем не менее постепенно это происходит. Так и ее опознали. Истории, которые ходят о Пенси в среде охотников, относятся к разряду диковинных небылиц, так что удивляться нечему: ни скепсису в чужих глазах, ни восхищению, ни зависти. Но у нее нет желания опровергать или подтверждать слухи. По крайней мере, не сейчас.

Пенси прислоняется спиной к темному широкому дереву с шершавой корой и расслабляется. Тяжелый рюкзак опущен на землю, и спина чувствует небывалую легкость. Впрочем, жаловаться на новую экипировку стал бы только полный болван. Пенси не сразу привыкает к фасону и фактуре, но позже становится сложно удержаться от восторга. На ней куртка из тугого, защищенного от ветра и влаги материала, укрепленная дополнительно вставками из шкуры железной лани. На перчатках нашита нескользящая кожа торро — древесной ящерицы. За спиной плотный тяжелый рюкзак с каркасом из ребер доргоны, в нем питательный паек и всё необходимое для путешествия. Вместо лыж к ботинкам прикреплены съемные металлические шипы, искусно выкованные кузнецами союза. На поясе оружие и серьезная аптечка: такие настойки и выжимки стоят целое состояние — в составе сплошь частички дивностей.

Кто начинает этот разговор, Пенси не знает. Она прислушивается только тогда, когда громкость голосов повышается и спорящие начинают перекрикивать друг друга. В походе, когда небо над головой — это переплетенные черные ветви, многие охотники чувствуют себя гораздо проще, чем в обычных городах. С них слетает учтивость и замкнутость, которую еще можно почувствовать перед началом пути, например, в черных стенах Крайнего прибежища. Конечно, здесь все чтут кодекс, но большинству охотников милее добычи возможность извозить конкурента в грязи.

— Да у тебя самого кишка тонка! Стоило тому заказчику только намекнуть, что в руинах видели что-то крупнее четырехлапки, ты исчез с горизонта! А вот Реджи взялась за контракт!

— И где теперь эта дура Реджи? Белеет костями под сугробами? Никогда от руин ничего хорошего не было…

— Поспорю, — машет рукой, вмешиваясь в спор, пока тот не перерос в ссору, старейшина. — Часы, модели оружия и ножей, некоторые виды швов и заточки. Клееная мебель. Артефакт-сторож. Сигнальный огонь. Чеканка. Что-то там строители обнаружили: то ли материал для уплотнения кирпича, то ли еще какую-то умноту…

— Вы, пан Дерф, красиво говорите. Да только есть такие дивности в тех местах, которые и подстрелить невозможно, не то что поймать. А когда промахнулся, то молить предков изо всех сил, чтобы стрелка выслеживать не стали.

— А зачем ты, Возник, в руинников стрелять вздумал? — старейшина удивленно двинул бровями. — Не трожь их — и тебя никто не тронет.

— Ах, не тронет?! — заорал и взвился на ноги незнакомый Пенси охотник. Но по тому, как зашептались со всех сторон, он известен всем остальным. Кажется, она пропустила даже слишком много за эти три года спокойствия и тихих теплых зим в Тамари.

— Тоннор, уймись, — хмурится старейшина.

— Может, скажешь это моему отряду, старейшина? Или вдове Джефа? И тем сотням, что пропали пропадом из-за чудовищ, которых нам тут предлагают обходить стороной. Мы рискуем своими жизнями, чтобы какой-то грядкокопатель рыл свою землю новенькой лопатой? Так дайте нам защищать свою жизнь так, как мы считаем правильным. Убивать всё, что несет угрозу. А тех, кто в десна целуется в чудовищами, отправлять в самую чащу!..

Пенси чуть ли не подпрыгивает на месте. Тот ли этот Тоннор, которого обсуждали когда-то родители? Даже если и тот, всё равно странные нынче мысли в союзе охотников. Она еще думает — вмешаться или нет, как всё решют за нее.

— Э-э-эх-хех, — громкий демонстративный зевок перебивает тираду охотника. Из-за дерева выходит высокий худой мужчина. Пенси прищуривается: судя по метке на плече, это и есть лидер ее отряда, да только прибыл он в Крайнее прибежище в ночь перед началом экспедиции, поэтому она и не успела толком его рассмотреть.

— Тиш-ше, ти-и-ише, Тоннор, не надрывайся. Куда там ты меня решил отправить? В самую чащу? Так я из нее тридцать лет без малого не выходил, — посмеивается охотник и стягивает с головы огромную меховую шапку.

— Лоухи Каравер, — проносится шепот. А Песни в свою очередь так же удивленно хлопает глазами. Это он, точно он! И как только старейшины уговорили этого человека участвовать в походе? А она всё гадала, кто тот третий Удачливый, о котором шептались меду собой простые члены экспедиции.

Пенси пытается обдумать, почему никто не понял, что опоздавший это Лоухи Каравер. Ведь у Крайнего прибежища он не надевал своей знаменитой шапки, его имя не мелькало в диалогах, и не был слышен глухой хриплый смех. Он опоздал к общему сбору и добирался до Крайнего прибежища самостоятельно? В его-то возрасте?

Лоухи Каравер — легенда, и он и правда стар. Пенси даже с расстояния в десять шагов видит, какая у охотника сухая и морщинистая кожа, абсолютно седые волосы и глаза настолько же блеклые. И хотя он способен шагать в общем темпе, его палец, указывающий в обличительном жесте на Тоннора, слегка дрожит. За спиной Пенси кто-то еще сомневается: действительно ли легендарный Удачливый решил вернуться к охоте. Но она-то точно уверена в том, кого видит. Лоухи Каравера невозможно ни с кем спутать и уж тем более забыть.

У Пенси множество забот что ни день, и самая главная как раз впереди. Не каждый год исполняется четырнадцать и не каждому подростку родители разрешают пройти испытание на звание охотника. Пенси может гордиться собой: она сделала всё, чтобы добиться этого: прилежно училась, слушала старших, овладевала ремеслом. Объявление об экзамене она ждет с нетерпением.

Этой зимой ей стукнет четырнадцать. Так, по крайней мере, считает мама, а с мамой не спорит даже отец. С четырнадцати уже можно попробовать пройти экзамен и вступить в ряды охотников: сначала учеником, а после и полноценным членом союза. Пенси уверена, что справится с самостоятельной поимкой добычи: у нее отлично получается попадать из огнестрела в деревянную мишень, она неплохо читает следы на снегу и знает уйму дивностей и их повадок.

По словам отца для первой охоты она отлично подготовлена, а Пенси доверяет его мнению. Камил Белесый был первым, кого Пенси увидела в том холодном и темном лесу. В тот миг с веток осыпался снег и смешивался в серым пеплом, вьющимся в воздухе. Именно тогда Пенси увидела человека в меховой куртке, плотных штанах и теплой вязаной шапке. Последняя практически сразу оказалась у Пенси на голове. Волосы Камила Белесого действительно будто посеребрил снег, а темнота Черного леса сделала их, некогда золотистые, блеклыми. Шапка, хранящая тепло, грела замерзшие уши: именно тогда Пенси решила, что этот человек стоит ее доверия.

После в ее памяти остается множество историй: про жгучую шерстяную шапку, про сладкую манную кашу с кислой клюквой, про прятки с братьями и ужасную грозу, про уроки этикета и повадки настоящего охотника. Переходя от момента к моменту, Пенси учится жизни заново: разбирает буквы, запоминает слова и становится полноценной сестренкой в их шумной семье.

Отец еще тогда, при первой встрече, говорит Пенси, что не бросит ее, и он действительно держит свое слово. Несмотря на то что она найденыш, ее действительно принимают в семью охотников, тренируют вместе с остальными братьями и сестрами, дарят тепло и опыт, поддерживают, когда она оступается, и хвалят за успех. И в этот важный день, в день экзамена, Пенси не может опозорить проигрышем славное имя родителей.

Сегодня ее первый визит в союзный дом. До сих пор она была знакома только с интересными байками, да историями. А сейчас по-настоящему коснется того, о чем грезила ночами. Мама, конечно же, вызывается сопровождать ее и будто ребенка держит за руку. Пенси закатывает глаза и оттопыривает нижнюю губу, всем своим видом показывая, что слишком большая для таких нежностей. Хотя внутренности давно сжались в комочек, а ладони ужасно потеют.

Чем ближе они подъезжают к Форненскому Черному лесу, где проводится испытание в этом году, тем сильнее ее волнение. Пенси сглатывает вязкую слюну. Немного кружится голова и болит живот. Пальцы в сотый раз поправляют ножны на поясе. В голове роятся дикие и беспорядочные мысли. Конечно, она выглядит как несмышленый ребенок… Среди других участвующих в экзамене она, наверное, будет самой тощей, и даже плотная теплая одежда не сделает ее внушительной. Может, не стоило пытаться подвести глаза черным карандашом, как это делает старшая сестра? И куртка, уж точно, сидит криво, а широкий пояс можно было и не затягивать так сильно.

Но вот повозка останавливается, и незнакомый мир обрушивается на Пенси. Все вокруг уставлено телегами, экипажами, повозками, в стороне бьют копытами лошади и хорны. А люди спешат, смеются, стоят, кого-то ждут и, не останавливаясь ни на миг, разговаривают: такие разные, но сходные в одном — все они так или иначе связаны с охотой на дивности. Даже вон тот лоточник с горячими пирогами и травяным настоем!

Пенси нервно переступает с ноги на ногу. Это не укрывается от стоящей рядом мамы: она мягко взъерошивает ей челку, убирает волосы со лба. Мамины пальцы горячие и шершавые. Пенси прикрывает глаза, пытаясь удержать ощущение заботливого касания, и неожиданно для себя успокаивается.

— Может, по пирожку? — подмигивает мама и, не дожидаясь ответа, подзывает продавца. Вкусная сытная еда действительно уносит остатки волнения прочь.

Они проходят к большому высокому зданию, проталкиваются сквозь толпу и, наконец, минуют широкий дверной проем. Пенси старается не поднимать взгляда, хотя глазеть по сторонам хочется всё сильнее. Пока ей видны только темные стены, столы вдоль этих стен и множество ног других охотников. Но постепенно вокруг становится слишком интересно, чтобы сдерживать себя. Пенси запрокидывает голову и вертит ею.

Потолок огромного зала в перекрестьях широких балок скрадывает темнота, на каменных, облицованных деревянными панелями стенах коптят светильники, и огонь жадно облизывает стеклянную оболочку. Опорные колонны покрывает прихотливый узор. Но не только размеры помещения поражают. Глаза Пенси загораются от восторга: здесь собрано всё могущество и знания общины охотников за дивностями. Стены и деревянные щиты в зале увешаны рукописными ордерами на отлов чудовищ, сведениями о новых маршрутах и готовящихся экспедициях. Рядом информация о цене самой распространенной добычи и сводки новостей по регионам. А между ними карты путей: важные и нужные каждому, кто охотится в Черных лесах.

Еще одну стену занимают изображения этих самых Черных лесов: схематические, неточные, скорее художественные, чем истинно достоверные. Из изображения чащи, сотворенной человеком, выглядывает опасное создание, и даже Пенси, начитанная и знающая сотни историй, не может сказать, какую именно тварь задумал ее творец. Картина завораживает ее, и она замирает от неясного, накатившего ни с того ни с сего страха.

Пенси зачарованно выдыхает: она до сих пор не верит, что всерьез решила стать охотницей. Хотя как иначе, если каждая новая охотничья история заставляет ее сердце биться быстрее? Знания ее влекут, как и приключения, удивительные и опасные. Ведь есть Черные леса, которые давно исхожены вдоль и поперек. А есть страшные чащи, где не ступала нога охотника, и даже сумасброды не решаются заглядываться в тех направлениях. В этом союзном доме есть карты, где указаны и просто опасные места — глухие, но проходимые. И где-то среди этих изображений и очерченных областей, Пенси в этом уверена, есть дивности, никем не виданные и оттого еще более жуткие. Наверное, такое чудовище и оставило ее сиротой: ужасное, опасное, таинственное…

Когда-нибудь она наведается в те края, где ее нашли отец и мать, и попытается узнать о своих корнях. Но пока у нее слишком много других дел: например, пройти экзамен и получить в свои руки лицензию на охоту — белый лист бумаги с блестящей краской и печатью союза по центру. И тогда пусть только попробует Эгор назвать ее малявкой!

Чем дальше она пробирается вслед за мамой вглубь зала, тем становится более людно. Пенси не нравится толпа, она не привыкла к ней, хотя дома постоянно бывают гости: знакомые родителям охотники и торговцы. Но там она в родных стенах, а здесь ей приходится оглядываться с опаской. Впрочем, разве может охотник бояться таких мелочей? Пенси храбрится и ускоряет шаг. Мама остается позади, остановившись рядом с каким-то мужчиной и начав неспешный разговор. Пенси не прислушивается: вряд ли там что-то серьезнее взаимных воспоминаний.

Самое интересное зрелище, как обычно, обнаруживается в конце. Пенси вытягивается ввысь, прищуривается, пытаясь разглядеть длинный список у самой дальней от входа стены. Там не просто имена и прозвища, это перечень самых подкованных, самых отчаянных и везучих охотников. Таких называют Удачливыми, и Пенси мечтает, что когда-нибудь ее имя будет увековечено на этой стене. Она протягивает руку и щупает выпуклые литеры чьего-то имени, потом касается узкой ленты на собственном плече — знак экзаменующегося. Может, получится взять немного удачи про запас?

— Ребята, смотрите, какую кроху принесло на экзамен! — слышит Пенси веселый смех и оборачивается. За спиной собралась компания ребят, едва ли старше ее. Мальчишка-заводила в дорогой экипировке смотрит нагло, победно и как-то чересчур самоуверенно. Его преимущество поддерживают еще трое: широкий румяный парень, девчонка в красивой меховой куртке и высокий нескладный хмурый подросток.

— На себя посмотри — ты как лупоглазый головастик среди мелкой рыбешки! — слова вырываются, прежде чем Пенси успевает себя остановить. На улицах города, где семья арендовала дом, никто не смел ее задирать: она просто перекусала всех, кто посмел над ней смеяться. Конечно, мама после такого взялась за ее воспитание всерьез, но дело оказалось сделанным — пальцем тыкать в Пенси перестали.

— Ах ты, мелочь! Да тебя первая же дивность пополам перекусит! — вспыхивает мальчишка и тут же покрывается некрасивыми красными пятнами: его приятели хохочут с ответа Пенси. Хотя хмурый не смеется, только зыркает исподлобья.

— Ты о себе беспокойся! И штаны запасные захвати: вдруг в Черном лесу на тебя страшная зубастая снежинка упадет! — подмигивает заводиле Пенси и пытается сбежать, пока тот, красный от злости, топает ногами и беспорядочно размахивает руками. Да только тут же она наталкивается на хмурого: и как только тот оказался на ее пути так быстро? Тонкие сильные пальцы неприятно впиваются ей в плечо. Пенси шипит сквозь зубы и резко дергается, вырывается, отпрыгивает в сторону. Пальцы сами наталкиваются на рукоять широкого ножа на поясе. Хмурый парень, странный и неприятный, напрягается, чуть сгибается посередине, будто сейчас бросится на нее.

— Эй, Алар, ты чего? Расслабься! — теребит хмурого за рукав заводила. Пенси заворожено следит за этим движением.

— Она сбежать от тебя хотела, — тихо хрипит странный парень.

— Ну так и пусть, это ж всего лишь малявка. Ты меня защищать от дивностей должен, а не от мелких девчонок. Всё равно она провалит экзамен, а я с твоей помощью — нет, — хмыкает заводила и тянет своего, судя по всему, телохранителя за собой. Пенси не двигается с места, пока спины этих четверых не исчезают в толпе людей. Тогда она сглатывает вязкую слюну и быстрым шагом бежит туда, где осталась мама. На экзамене, кажется, будут очень неприятные соперники.

Перепалка посеяла внутри Пенси семена сомнений: а вдруг не получится, а если она не справится? Потому ноги сами несут ее в другую часть зала за поддержкой. А еще хочется пожаловаться на несправедливость: разве же это настоящий охотник, который берет на экзамен телохранителя? Эти вопросы она спешит задать маме. Но не тут-то было. Она до сих пор увлеченно смеется над шутками того самого мужчины. С чего бы это вдруг? Нахмурившись, Пенси подкрадывается к маме и тянет за рукав.

— Подожди, родная, у меня важная встреча, — отстраняется та, придерживая Пенси за плечо, и продолжает разговор.

— Мам, а мы на экзамен не опоздаем? — Пенси спрашивает, хмуро поглядывая на этого важного и разговорчивого знакомого. Может, мужчина поймет ее взгляд и исчезнет? Увы, он глупый, как и большинство взрослых. Мамин собеседник непримечательный: не слишком высокий, не особо красивый, да еще в потрепанной охотничьей экипировке и огромной, полысевшей местами меховой шапке. В короткой бороде мужчины виднеется седина. «Совсем старик, — ужасается Пенси, — полвека, не меньше». И о чём с таким стариком можно говорить? К тому же сегодня ее день, а не каких-то там стариканов, это ей нужно внимание! Она снова тянет маму за рукав, скорчив свое самое противное и скучающее выражение лица.

— Пенси! — гневно возмущается мама. — Ты как себя ведешь?! Лоухи, извини девчонку…

— Нет, Тивара, забудь. Твоя младшая — просто прелесть, — у старика оказываются очень яркие блестящие глаза, а еще он осмеливается смеяться над Пенси. Она тут же хмурится и недовольно поджимает губы. Что за день такой — все над ней потешаются?

— Прекрати сейчас же, — мама несильно шлепает ее по спине. — Я хотела попросить Лоухи поделиться с тобой удачей, но теперь уже думаю, что ты этого не заслужила!

— Поделиться удачей? Лоухи? — хмурится Пенси и внимательнее приглядывается к старику.

— Всё верно, — усмехается тот и кладет тяжелую ладонь ей на голову. — Я — Лоухи, Лоухи Каравер Удачливый желаю тебе успешной охоты, маленькая вредина. Будь быстрой, расчетливой и смелой. Выживи любой ценой и вернись к тем, кто тебя ждет. Пусть Черный лес будет к тебе милостив.

Пенси в ошеломлении застывает, приоткрыв рот, выпучив глаза и забыв, как дышать. Ладонь Лоухи Каравера, того самого, который нашел и нанес на карты восемь совершенно новых областей Черного леса, организовал три успешные экспедиции и исследовал одни древние руины, описал четыре новых вида дивностей, нашел жемчужный порох в печени пещерного парвиса и сошелся один на один с граучем, пахнет металлом и почему-то медом. Пенси становится стыдно за свои мысли и слова. Мама пыталась сделать как лучше, нашла самого Каравера, попросила его о благословении, а она чуть не испортила всё. Пенси закрывает глаза и старательно представляет, как пожелание этого, несомненно, великого охотника впитывается под ее кожу.

— Спасибо — бормочет в ответ Пенси и не знает, куда деться от стыда. Румянец яркими пятнами покрывает ее щеки и уши, пока мама смеется, что есть сил, а Удачливый прячет широкую улыбку, заслоняя ее длинным облезлым ухом меховой шапки.

Первые руины на их пути появляются незаметно. Сначала дорогу, мощеную красивыми разноцветными камнями, не видно из-за наледи. И только когда кто-то из охотников спотыкается, обращает внимание на то, обо что запнулся, и расчищает лед, становится ясно — где-то рядом может скрываться сокровище. Пенси тут же начинает оглядываться, и не она одна. Да только в чаще среди плотно стоящих деревьев не разберешь, где могут появиться темные или, наоборот, белые стены давно забытых своими обитателями домов.

— Сюда, — первой окликает остальных Рональда. Она плотной тенью появляется из-за деревьев и машет рукой. Отряд ровным рядом спускается вслед за ней к первым встреченным руинам в Ледяном краю. К сожалению, они находят не город, а всего лишь скромное поселение.

— Маловаты, — громко шепчет кто-то за спиной у Пенси. Она не оглядывается, ей хватает зрелища вокруг. Спорить здесь не о чем, ведь сама она никогда за руинами не охотилась. А некоторые ищут их целенаправленно, чтобы вынести оттуда таинственные вещи, что пользуются спросом порой даже больше отловленных дивностей.

Покуда заинтересованные разбрелись по зданиям, Пенси обходит темные длинные дома, оглядывается, мучительно соображая, что именно в окружении не дает ей покоя. Казалось бы, здания, расположенные по кругу, — это не редкость. Но зачем круглый большой дом без следов крыши в центре поселения?

— Это место не для жизни.

Пенси с трудом удается не подпрыгнуть: так бесшумно подкрался Каравер. Но его слова удивляют.

— Как это?

— Видел такие, — тонкий палец указывает на здания, в которых сейчас ходят охотники. — В одних только места для сидения и столы, я бы назвал их едальнями, в других — просто лавки. В центральном доме, скорее всего, была прозрачная крыша из стекла или чего-то сходного, а еще там статуи, странные борозды и… Ах, я — старый дурак! Быстрее внутрь!

Каравер с небывалой для своего возраста скоростью срывается с места и бежит в сторону центрального здания. Растерянно пожав плечами, Пенси решает не отставать и тоже двигается за Удачливым. Они вдвоем неожиданно привлекают много внимания: охотники поворачивают головы и начинают медленно двигаться вслед. Действительно, Лоухи Каравера могут считать замшелым стариком, но никак не выжившим из ума.

— Стойте, идиоты! — удивительно, но этот крик подействовал на охотников: часть роющихся в грудах странных артефактов застыли на своих местах. — А теперь медленно положили всё, что взяли, и отошли в сторону.

Внутри стен творится что-то невероятное. В самый первый миг Пенси чувствует, как сердце пропускает удар: он снова видит Халиса. Потом пелена с глаз сходит, и она понимает, что ошиблась. Серая в вечных сумерках Ледяного края статуя в самом центре комнаты только похожа на Халиса: длиной волос, чертами лица, человекоподобной формой. Но вот форма дейд у изображенного карена другая, и фасон свободной одежды отличается. Даже удивительно, как четко она запомнила руинника и как много воспоминаний удалось создать за те несколько дней в далеком прошлом. Пенси даже приходится прикрыть глаза, чтобы образ Халиса исчез, а она смогла обратить внимание на окружение.

Статуя, которая возвышается на постаменте, небольшая, наверное, не выше оригинала. Вдоль круглых стен в центр смотрят еще полдюжины подобных изображений: некоторые сохранились идеально, но по большей части они либо повреждены, либо совсем раскрошились. Ближайшая ко входу статуя осталась без рук, головы и части груди, но Пенси готова поспорить на все дивности Черного леса, что время к этим разрушениям не имеет никакого отношения. Чья-то рука, сильная и непоколебимая, навсегда уничтожила этот образ.

Ноги Пенси почти сразу нащупывают странные борозды на полу, они будто крошечные ступеньки на пути к центру зала, идти неудобно, назначение их тоже загадка. Также кое-где под ногами виднеются странные шестиугольные пластинки. В пальцах они тонкие гладкие и гибкие, удивительно прозрачные. Если поднести их к глазу, окружение делается темнее. «А можно ли сквозь них смотреть на солнце?» — задается вопросом Пенси. В Тамари никого не удивляет жаркая летняя погода, но ей, больше привычной к темноте лесов, хочется порой отдохнуть от ярких лучей солнца. Пенси восхищается и тут же видит выгоду: если из подобных пластин сделать навес, то спасение наступит моментально! Да, кроме как удивительными, изобретения каренов и не назовешь.

А еще пластинки совсем не ледяные, да и на полу и статуях льда тоже не видать.

Впрочем, собравшихся охотников не интересуют ни отсутствие крыши, ни странный пол, ни повышенная температура внутри здания, ни история статуй. У ног каменного Халиса разложены дары, а никак иначе Пенси не может назвать то, что видит. Это не только знакомые людям вещицы. Здесь есть и странные ткани, которые нельзя ни разорвать, ни помять — эти свойства она прекрасно помнит по рубахе Ланалейтис; непонятные приборы, изящные браслеты и цепочки, яркие камни: сверкающие, манящие, горсть жар-камней — шкуры и кости дивностей, металлические цветы с тонкими лепестками… Пенси наклоняется и поднимает из-под ног фиолетовую расписанную бусину. Очень красиво, необычно и так и тянет положить эту находку в карман.

— Бросьте, что схватили! — командует Лоухи, и бусина тут же соскальзывает с ладони Пенси на пол, звонко подпрыгивая по гладкому камню.

— Каравер, здесь богатая добыча, — тихо обращается к Удачливому как раз вошедший старейшина.

— Забудь, пан Роб, просто забудь. Покуда цела хотя бы одна статуя, трогать здесь ничего нельзя: ни кусочка ткани, ни самой простой бляшки с цветком. Так будет лучше для всех.

— Вы слышали его, выложили всё из карманов. Кто скроет хоть камешек — лишится лицензии на пять лет, — неожиданно для Пенси заявляет старейшина. Надо же, поверил Караверу без лишних вопросов. А пять лет для охотника, не имеющего другого занятия, кроме добычи дивностей, это долгий срок, утомительный и голодный.

— Чтоб тебя, умалишенный! — пока остальные шепчут проклятия, Тоннор вымещает свое несогласие, разбивая что-то хрупкое об пол. — И что мне будет, старик, если я приду сюда после экспедиции и заберу всё, что смогу утащить?

Пенси видит, как переглядываются некоторые охотники, каким оценивающим взглядом осматривают они лежащие богатства. Попасть в немилость к союзу на пять лет ни у кого желания нет, но экспедицию можно собрать и без участия старейшин.

— Не вопрос, забирай, раз ты можешь это сделать, — пожимает плечами Лоухи, — Но когда-нибудь руинник, в точности такой, как выбит из камня, найдет тебя и всех, кто забрал вещи, ему принадлежавшие. И отберет нечто важное для каждого из вас — здоровье, конечности, друга или брата, что угодно. Просто потому что может это сделать. Руинники не похожи на ни обычных зверей, ни на дивностей…

— Они чудовища! — незнакомый охотник тычет пальцем в рогатую статую.

— Моя жена тоже называла меня чудовищем, особенно, когда я выпивал бутылочку-другую темного крепкого пива, — ухмыляется Лоухи. — Но прожили мы вместе неполных сорок лет и не пристрелили друг друга. Так и с руинниками: лучше придерживаться правил. Тогда это самое чудовище не только не тронет тебя, но, может, и наградить. Не всё, что есть в Черном лесу, лежит для нас, не всё можно брать без зазрения совести, не на всё охотиться. Нужно помнить об этом.

— Ох, темнишь ты, старик, — взгляд у Тоннора нехороший, расчетливый, подозревающий что-то этакое, непонятное Пенси. — Может, всё сказанное — это байки. Может, Удачливые боятся, что кто-то упрямый и разумный возьмет то, что им отдавать не хочется…

Пенси видит, как округляются глаза Рональды, а сама она растерянно приоткрывает рот, как губы Лоухи медленно растягиваются в ухмылке. Она тоже в некотором ошеломлении: ни о каких сговорах она не знает, в тайном обществе не состоит, а охотники со списка Удачливых для нее всего лишь такие же имена в листе, как и для других. Охотники же реагируют на слова Тоннора по-разному: кто-то смеется, а кто-то задумчиво кивает головой. Это настораживает, но Лоухи Каравер выглядит расслабленным:

— Это же надо было такое выдумать! — посмеивается он.

— Почему же, всё как раз достаточно ясно. Невозможно попасть в круг старейшин и в ваш этот список легендарных охотников! Мой отец пытался всю жизнь, я продолжил его старания. Вы подмяли под себя союз, раздаете нужные контракты нужным людям, а простых охотников пускаете на корм дивностям!

— То-то все мои друзья и ученики остались в Черных лесах, — Лоухи больше не смеется: усмешка истаивает, брови хмурятся и взгляд меняется на цепкий, оценивающий. Так охотник мог бы смотреть на добычу.

— Вот именно, еще одно доказательство, — разводит руками Тоннор. — С тебя труха сыпется, все тебя покинули, но сам-то ты жив. Так хоть в Ледяном краю открой свои тайны для молодых, дай нам выжить. А я в ответ, так и быть, тебя уважу за секретик, — он делает паузу. — Так в каком Черном лесу выкопать для тебя могилу? Ты же пришел, чтобы здесь сдохнуть, я прав?

— Тоннор, хватит! — одновременно со старейшиной раздаются несколько голосов. Возмущается и раскрасневшаяся от гнева Рональда, и смеявшиеся над Пенси охотники из ее же отряда, и другие. А кто не возмутился вслух, тот укоризненно качает головой. Разговор об избранности и несправедливости в одно мгновение забывается. Потому что есть темы, которых нельзя касаться даже в самых жестких словесных перепалках. А Лоухи неожиданно смеется:

— Мальчик, существуют вещи, куда ценнее видерса и куда страшнее руинников. Последних увидел — отойди, сверни с тропы, не тронь то, что хотел тронуть, и вернешься домой живым. Я не в обиде на твои слова, моя жизнь остается моей до последнего мгновения. А через каких-то тридцать лет и с тебя, о, великий охотник, будет сыпаться труха. И это рядом с тобой не останется никого, а потом время, обычное, берущее свое всегда и от каждого, заставит и тебя подбирать Черный лес для собственной могилы. Тогда чужие люди будут решать: какую память ты после себя оставил…

— Хватит этого разговора, закопаться в черную землю еще успеешь, — перебивает Лоухи старейшина Роб. — Тебе еще отряд водить и руины исследовать…

— Это я всегда и с удовольствием, — фыркает Лоухи. — Ну и напоследок. Насчет контрактов, Тоннор. Все дивности и находки, за которые меня внесли в список Удачливых, это результат или долгой и кропотливой работы, или стечения обстоятельств. Любой другой Удачливый, я уверен, подтвердит мои слова. Контракт — это редкость… Последний был, если мне не изменяет память, у Пенси Острой, — он поворачивается в ее сторону и спрашивает. — Но там наниматель сам выбирал, кому дать наводку, я прав?

— Да, — немного хрипло отвечает Пенси. Оказывается, она молчала всю перепалку, и горло пересохло.

— Вот такие дела, — миролюбиво разводит руками Лоухи. — Никакие контракты на легендарные растения и зверей союз не выдает. Своими собственными ручками и глазками искать приходится…

Но Тоннора вдруг перестает интересовать Каравер, он быстрым шагом, чуть ли не бегом мчится в сторону Пенси.

— Это была ты! — крик, не рев резонирует в кругу каменных стен. Охотник замирает напротив нее.

Пенси растерянна, она не понимает, с чего это Тоннор так возмущен. Она медленно переводит на него взгляд и осматривает его с ног до головы, будто в первый раз видит. Мужчина — высокий и худой, моложе, чем ей показалось вначале. У него непримечательное лицо, русые густые короткие волосы и такие же бесцветные глаза, небольшая бородка, вертикальная глубокая морщина на лбу, густые ресницы, крупный нос с горбинкой. Кто он такой? И что ему от нее надо? Воротник его куртки оторочен коротким черным мехом, а сама она укреплена металлическими бляшками для дополнительной защиты. Пенси удивленно приподнимает бровь, всем видом показывая, что она, в общем-то, не имеет понятия, о чем он говорит. Но Тоннор вместо объяснений резко хватает Пенси за плечо и дергает на себя. Острая неприятная боль вынуждает ее вскрикнуть, а миг спустя рявкнуть во весь голос:

— Какого руинника?! Ты что себе позволяешь?

— Вот именно, руинника! — отвечает криком на крик Тоннор. — Я не верю, что какая-то дивность может сознательно преследовать людей! Он не просто так напал. Говори, ты вынесла что-то еще, кроме видерса? О чем ты договорилась со стражем? Отдала чужие жизни за свою?! Конечно, ты так и сделала!

— Отпусти, — требует Пенси. Ей в достаточной мере надоел этот балаган. Ее бесит, что в обвинениях этого человека нет логики, а объяснения он не примет. Да и какие могут быть объяснения, если в произошедшем лично ее вины нет? Всё просто: он в ярости и пытается переложить ответственность за гибель людей на нее и на руинников.

Они сверлят друг друга взглядами. И Пенси вдруг чувствует это: всепоглощающее желание вонзить нож глубоко под ребра и провернуть его в ране. Это настолько непонятное и неожиданное для нее чувство, что она вздрагивает и в панике пытается отступить. Хватка на плече усиливается, пока кому-то не приходит в голову их развести. Пенси чувствует, с каким трудом, какой неохотой разжимаются пальцы, сдавившие ее плечо будто клещами. Она поворачивает голову: в крепких успокаивающих объятьях ее держит Рональда, а охранники этой Удачливой оттаскивают Тоннора в сторону.

— Не трогай ее, Тоннор, — недовольно говорит старейшина. — Это была твоя ошибка. Пора признать!

— Это ты их убила, — с ненавистью выплевывает в сторону Пенси охотник. Еще мгновение — и он расталкивает удерживающих его мужчин и быстрым шагом выходит из здания.

— На сегодня хватит свар, — старейшина обводит взглядом собравшихся, немного задерживаясь на Лоухи и на самой Пенси. — Обращаюсь к недовольным: вы подписали контракт, ваши симпатии, антипатии и чувство юмора меня не интересуют. В ситуации ссоры между Удачливым и любым другим охотником я приму сторону Удачливого. Неповиновение букве контракта будет приравниваться к отказу от него и вычеркиванию провинившегося из распределения добычи… Общий сбор через четверть часа, ночевать в руинах мы не будем.

Пенси благодарно кивает старейшине. Впрочем, им движет естественное желание довести до успешного финала эту экспедицию, а в этом на Удачливых поставлено даже слишком многое.

Охотники продолжают движение. Пенси старается не подходить ближе к Тоннору, да только ничего не поделать — он в том же отряде, что и она. Сомнения снова вгрызаются в ее уставшее сознание: стоит ли результат таких мучений? Но спросить не у кого, а Лоухи Каравер слишком сосредоточено пьет что-то из фляги и так же рассматривает черные деревья. Ей почему-то кажется, что Удачливый чего-то ждет, но читать по лицам — не лучшее ее умение. За мыслями Пенси не замечает, как разведчики находят просторную поляну, а старейшина объявляет привал. И действительно, стоит дежурным развести костры, как Лоухи Каравер машет ей рукой: присоединяйся.

Пенси раздумывает недолго, подхватывает рюкзак и перебегает к приятно греющему пламени. Интересно, что Лоухи Каравер помнит дочь Тивары Острой даже спустя долгие годы. Хотя они с мамой слишком хорошие знакомые, чтобы он не помнил имена ее детей. Но как Каравер узнал ее в лицо? Пенси всегда казалось, что она сильно изменилась с того памятного дня, с той самой страшной, ее первой охоты.

Вблизи Каравер еще старее: он будто высушенный ветрами и истрепанный невзгодами, потемневший от времени. Посреди Черного леса, где даже в могучих деревьях мало жизни и отовсюду торчат острые сухие ветки, он кажется частью окружения. И его меховая шапка — всего лишь диковинный мох, а потрепанная куртка слишком похожа по цвету на темно-серую кору дерева, к которому Лоухи прислонился. Можно ненавидеть Каравера, можно махнуть на него рукой, можно сознательно отворачиваться от него. Однако стоит Пенси оказаться в шаге от сидящего Удачливого, как чужие взгляды перестают ей мешать: он, как ни крути, слишком знаковая и легендарная персона. С его мнением считаются. Потом к их компании присоединяется старейшина Роб, и остальные члены экспедиции тут же возвращаются к своим обыденным делам.

— На-ка, подкрепись, — шуршит в карманах Лоухи. — После такой словесной драки, крайне важно промочить горло отличным напитком!

Пенси берет из его рук длинную объемную флягу из потемневшего серебра и принюхивается: запах напитка странный — спиртной и будто бы вязкий. Старик подмигивает ей выцветшим серым глазом и тихо смеется:

— За встречу! Скажи, ничего же не меняется: я такой же старый, а ты — маленькая и вредная.

Пенси фыркает и делает глоток. Обжигающая пряная жидкость со сладким и одновременно жгуче-горьковатым вкусом опаляет горло. Послевкусие внезапно оказывается более свежим, мятным — удивительное сочетание для настойки на дягиле. Пенси смакует, оттаивает, прислушивается к себе. Где-то в желудке уютно расползается тепло, а легкий вкусный холодок остается на кончике языка. Пенси не особо жалует алкоголь, старается пить только то, что считает вкусным, но этот напиток определенно лучше всего, что она пробовала. Ну разве что молоко без пенки и с медом остается в лидерах этого списка. Пенси довольно улыбается и возвращает выпивку.

— Хороша, огневушка, — бережно касается фляги Лоухи и тоже делает глоток. — Такая получалась только у моего давнего друга Ларри. Но со временем уходят и самые лучшие из нас. Увы, никто среди его многочисленных потомков не получил и капли таланта Ларри. Мне осталась в наследство лишь пара фляжек этого пойла…

— Мне жаль, — говорит Пенси, просто чтобы что-то сказать. Она не знает, о ком говорит Лоухи, но в такие моменты вроде бы принято сочувствовать утрате.

— О, не стоит, малышка. Ларри прожил счастливую жизнь. А мне, ходячей развалине, больше пары фляжек и не надо.

Лоухи глядит, прищурившись, на его губах легкая улыбочка, и не поймешь: то ли действительно не так много времени осталось этому человеку, то ли это всё говорится ради смеха, и сидящий напротив охотник соберется с силами и обрыщет как минимум весь Ледяной перевал. А дайте ему такую возможность, так путь его уведет и дальше, за горизонт.

— Потрепал тебя Тоннор знатно, — качает головой Лоухи.

— Тоже нашел время, когда претензии предъявлять, — хмурится старейшина и потирает ладони друг о друга. — Да и какие могут быть претензии? Контракт на видерс ему никто среди старейшин и торговцев заверять не стал. Глупости какие. Даже если бы удачная была охота, что они бы принесли? Почки?

— Этот мальчик ищет признания, — почти шепчет Лоухи. — И так сильно его хочет, что забывает обо всём остальном. Старый Тоннор всегда был жестким и требовательным человеком, а уж когда его единственного сына не стало, то и вовсе перестал меры знать…

— Постойте, — встревает Пенси. — Как сын мог умереть? Кто же тогда идет с нами в отряде? Да и родители говорили, что сын Тоннора взял его имя.

— Сын, да только приемный, — старейшина достает из-за пазухи мешочек с пряностями и щедро сыпет их в котел с супом. Несмотря на свой опыт и статус, Роб Хваткий остается одним из лучших поваров среди охотников и любит кашеварить. Пенси принюхивается к бурлящему вареву и на секундочку забывает о теме разговора: так уж вкусно пахнет.

— Дурная история, — Лоухи между тем расставляет у костра странные керамические чашки. Пенси жестом просит разрешения потрогать и, дождавшись кивка, поднимает одну. Таких она еще не видела: поверхность исписана изящными цветными полосами и тонкими бороздками, а сама посуда гораздо легче, чем кажется.

— Одна из лучших моих находок. Лет уже двадцать назад я обнаружил в руинах небольшую комнатку под землей: подвал или нижний этаж. Вся была уставлена посудой — хорошая добыча. И даже самый горячий суп в этой миске не обжигает, — хвастается Каравер и открывает еще один секрет. — А у пана Роба есть такая особая штучка, которая превращает пряности — листья и коренья — в мелкую труху почти без усилий…

— Но-но! Не выдавай моих тайн, болтун, — посмеивается старейшина. Пенси даже кажется, что ее разыгрывают, но приправы из мешочка действительно очень мелко растерты.

— А почему дурная история? — ей с трудом удается оторваться от супа, но интерес к истории этого охотника не утихает.

— Потому что старый Тоннор был из тех людей, кто признает только родную кровь. При других называл мальчонку сыном, но в каждом его вдохе видел только ошибки да оплошности. В дом принял, а в сердце не пустил, — печально вздыхает Лоухи. — Подросток стал взрослым, жестким с соперниками, не признающим свои ошибки, упрямым до глупости, деятельным и жаждущим славы и признания. Для охотника неплохие качества, но среди людей с таким характером жить сложнее.

— Это точно, — кивает старейшина, хотя в монолог Лоухи не вмешивается, полностью занятый миской с супом.

Пенси пожимает плечами. Она не видит проблемы, почему взрослый человек с печальным прошлым не может измениться. Тем более, то самое прошлое должно было показать, как правильнее сделать хорошее для другого человека — ребенка или взрослого, — если уж тебе так не повезло в жизни. Изменить чью-то жизнь, дать кому-то возможность провести детство счастливо или позаботиться о поддержке, когда кому-то нужно смириться с потерями, — это, наверное, правильные решения. Вот Пенси не помнит первого десятилетия своей жизни и не особо переживает на этот счет, что там было: может, счастливое, а может, худое. «Хотя, — она вдыхает слегка царапающий горло морозный воздух. — Возможно, мы просто разные. И меня не интересует то, что важно для Тоннора. Поэтому я и не могу его понять».

Успокоив себя этими словами, Пенси откидывается назад, прислоняясь к шершавому дереву, и поднимает вверх голову. Высоко, в перекрестье черных веток, за пределами освещенного кострами круга, серебрятся и вьются крохотные снежинки. И хотя Пенси старательно высматривает все повороты и переплетения снежных потоков, их замысловатый хоровод очень сложно проследить. К тому же подлетевшие к кругу света и жара кристаллики тут же превращаются в воду и мелкой капелью осыпаются ей на лицо.

Спуск вниз происходит общими силами. Им приходится потратить несколько часов на поиск ровной площадки, с которой удобно будет спускаться. Часть отряда остается сворачивать лагерь, часть уходит готовить удобную тропу для остальных. Когда платформа для безопасного спуска создана, первыми за тросы берутся сестры Гладкие. Пенси знает об этом семействе не понаслышке: дядя сестричек Гладких давно входит в члены отряда ее старшего брата. И лучших скалолазов, чем они, не найти среди охотников.

Пенси кажется, что время тянется невыносимо долго: пока спустят вещи, пока сползут вниз охотники, пока все поправят экипировку, а старейшина проведет общее собрание и составит план исследования города. Ей же хочется коснуться стен руками именно сейчас, посмотреть на светящиеся шары, заглянуть в каждый дом… Собственно, до цели остается едва ли четверть часа ходьбы. Но Пенси терпит: это не просто очередная ее вылазка, есть такие места, куда не стоит ходить одной. Прошедшей ночью это ей весьма ясно продемонстрировал Лоухи.

— И это город? — не удерживает от вопроса кто-то из охотников.

— Город, что это еще может быть? — раздраженно рявкает Тоннор и быстрым резким шагом идет по широкой улице вперед. Пенси едва удается уйти с его пути. Охотник явно пытался сбить ее с ног.

— Не обращай внимания, — тихо произносит Лоухи, хотя он тоже хмурится. — Он просто никак не может признать то, что кому-то дано строить дома по чертежам, а кому-то создавать новые чертежи. Пусть, это отличные друг от друга работы, но делать их можно превосходно и за это получать уважение других.

— Да, но… Мне это не нравится, — тихо говорит Пенси. — Он мне не нравится.

— Мне тоже, — разводит руками Удачливый. — Но я лидер этого отряда, и я прослежу, чтобы Тоннор не вышел за рамки.

— Хорошо, — кивает Пенси и проходит вперед мимо стен, внутрь города. Хотя стенами или защитными укреплениями их сложно называть: максимум, от чего они защитят, так это от тяжелого снега, который ветер сносит к городу.

— На наши города он уж точно не похож, — слышится удивленное, и Пенси полностью согласна.

Множество руин в Черных лесах, Лабиринт Аюлан, черная башня Крайнего прибежища — всё выглядит теперь совершенно не так, неполноценным, куцым, по сравнению с городом руинников. Первое, что бросается в глаза, — это множество входов и выходов как из города, так и из домов. Иногда к площадкам на высоте подведены фигурные лестницы, иногда их нет — будто жильцам предлагалось самостоятельно слететь на узорную мостовую. А может, это вовсе не ее выдумка, и всё так и было? Шарообразные светильники растут везде. Ряды почерневших кряжистых деревьев с большими шарами освещают широкие улицы. Тонкими плетущимися ветками растения обхватывают верхние этажи зданий. Тусклого света достаточно, чтобы не потеряться и всё рассмотреть. Дома на одной улице отличаются друг от друга. Все они выстроены из странного, на вид будто пористого камня, заброшенные, но привлекательные. В свете горящих странных шаров сверкают искрами застекленные или забранные другим материалом окна — круглые и полукруглые. А еще город оказывается разноцветным: оттенок стен почти у каждого дома разный, то тут, то там мелькают черные и некогда ярко-синие полосы, нежно переливаются розовые лестницы, а дорога под ногами выглядит так, будто по ней прошлись кистью, украсив всё вокруг легкими мазками краски.

Пенси долго бредет между зданиями и увлеченно смотрит вокруг, так что начинает болеть шея и появляется резь в глаза. Если бы растения были зелеными, а город не покрылся коркой льда, если бы по улицам шли не охотники в мехах и серых куртках, а карены в блестящих накидках, если бы… Но даже ее воображения не хватает, чтобы представить этот мертвый город другим.

Из темноты ее вырывает неприятная боль: какой-то сучок или камешек впивается ей прямо в спину и не дает лежать тихо, не беспокоясь ни о чем. На вопрос, где именно лежать, Пенси не находит ответа. Потом из темноты то тише, то громче слышатся голоса, зовущие ее по имени. Этого оказывается достаточно.

— Очнись… Очнись, девочка. Ну же, приходи в себя.

— Брось, старик, она…

— Жива и здорова. Поверь мне, Удачливые не умирают просто так. Видерс при ней, сердце бьется, дыхание нормальное, крови особой нет.

Сухой, глухой и будто надломленный голос Лоухи Каравера ввинчивается грохотом в голову. Пенси сгибается в спазме, выкашливает серую пыль, а она забила всё: и нос, и горло, и, кажется, легкие. Потом она морщится, прикладывает руки к ушам и стонет от усилившейся боли.

— Где болит? — спрашивает тот же голос, скорее всего, это пан Дабрей: он по-особому произносит слова, немного растягивая их. Пенси послушно прикладывает руки к боку и ноге, а потом обхватывает голову. Последняя едва ли не раскалывается пополам.

— Дай ей настойку, — требует у кого-то Лоухи. Тот, второй или третий, что-то ворчит, этот голос отдается в ушах Пенси срывающимися с горы камнями. Тяжелые, грубые и громкие звуки.

— Пей.

В губы упирается горлышко фляги, и Пенси без сопротивления делает глоток, лишь бы только никто больше не произносил ни слова. Травяная на вкус жидкость прокатывается по горлу и вдруг начинает печь изнутри так, что слезы на глаза наворачиваются. Чужая рука зажимает ей рот.

— Еще два глотка, и не смей выплевывать.

Пенси возмущенно сопит, дескать, что за шуточки. Но послушно отпивает столько, сколько сказано. Грохот в голове постепенно стихает, а боль в теле притупляется. Бедро больше не горит огнем. Она осторожно вдыхает раз-другой, касается пальцами висков и внимательно смотрит на держащего ее охотника. Широкоплечий и молчаливый Кевин хмыкает и отстраняется.

— Спасибо, — хрипло говорит Пенси.

— Сочтемся, — кивает он и отодвигается. Его место тут же занимает Лоухи. Лицо Удачливого не особо радостное, во взгляде нечто такое, что вынуждает Пенси вспомнить сразу, где они и что произошло.

— Я рад, что с тобой все в порядке, — он вцепляется в ее ладонь своими руками и крепко держит ее.

— А кто… не в порядке? — она понимает, что охотники всегда рискуют жизнями: многие не возвращаются, и в любой момент их может покинуть удача. Но лучше бы опасность обошла их стороной: не было смертей и не было печали.

— Макерс неудачно упал, и его погребло под обломками.

Пенси отводит взгляд. Она не слишком знакома с Макерсом, но даже этих считанных дней хватило, чтобы запомнить его, балагура и силача, с самыми густыми усами, какие она только видела. Никаких погребальных церемоний не будет. Его родственники получат компенсацию, долю добычи в экспедиции, но это не вернет родного и близкого человека, не заменит его.

Пока она приходит в себя, охотники собираются и наскоро лечатся средствами из драгоценной аптечки. Конечно, кто-то из них все равно будет хромать, а другой продолжать задыхаться при нагрузках. Но с такими лекарствами умереть можно только или, как Макерс, внезапно, или истечь кровью, оставаясь без сознания. Пенси повезло, что ее нашли.

Каравер подходит к ней, когда остальные уже собраны и готовы идти.

— Я бы предпочел, чтобы ты осталась наверху, — он недовольно вздыхает. — Но ничего не поделать, будем выбираться вместе. Пойдем.

— Я почти выбралась, но… этот выкормыш слизня! — шипит Пенси сквозь зубы и от души бьет кулаком по каменному полу. Боль немного развеивает ярость. — Тоннор мог подать мне руку, мог вытащить. Я бы поняла, если шансов не было. Но они были. Всего три мгновения: лечь на пол, протянуть мне руку и хорошенько потянуть. Устойчивая часть пола начиналась совсем рядом, мне просто не хватило протянутой руки…

— Это серьезное обвинение, — качает Каравер головой. — Прибереги-ка его, пока мы не выбрались. Сейчас в нем нет никакого смысла.

Пенси всё прекрасно понимает. Если они не выберутся отсюда, как можно быстрее, то их конец не будет легким: сначала закончится еда и вода, потом станут отказывать жар-камни. К тому же остальные члены экспедиции не будут ждать дольше, чем положено. Даже ради нее, даже ради специального пункта в контракте. Но она всегда знала, что в Черных лесах нет ничего более призрачного, чем чьи-то гарантии…

Чудесный зал с высокими потолками и яркими фресками остается позади. В первый день они идут достаточно долго, прежде чем Каравер объявляет привал. Пенси устало падает на пол. В коридорах и переплетениях комнат ее внутренние часы сбоят, а пробудившееся чувство направления иногда и вовсе показывает, что они ходят кругами. Эти подозрения развеиваются достаточно быстро: фрески в комнатах еще ни разу не повторились. К концу второго дня привал приходится объявить еще раньше: слишком непривычное для людей окружение давит на всех, а поглощающее звуки покрытие ужасно действует на нервы и выматывает, заставляет постоянно быть настороже. Пенси удается как-то приноровиться к этим особенностям, поэтому она жестом указывает Караверу, что проверит несколько боковых коридоров и вернется через пару часов. Неожиданно, но тот не знает, стоит ли ее отпускать. Пенси понимает это беспокойство, но, что важнее, она помнит о времени. А его осталось не так много.

— Хорошо, иди, — наконец кивает Каравер.

Это боковое ответвление заинтересовывает ее своей простотой. Не сказать, что в лабиринтах из комнат она видела что-то чрезмерно вычурное, но этот коридор выполнен из простого, шлифованного, а кое-где и неровного камня без фресок и узоров. Это настораживает. Пенси идет очень тихо, очень незаметно, но то, что оказывается на том конце, то, какая комната ее встречает, полностью обескураживает ее.

Здесь есть сад. Под землей есть сад, пахнет фруктами и слышен звук журчащей воды.

Первым делом Пенси замечает, что изменилась температура воздуха. Здесь достаточно тепло, чтобы зеленела трава и плодоносили деревья. Может, дело даже не в самой комнате, а в том, что они под землей. Просто жар-камни не давали ей понять разницу в температуре.

Оказывается, деревья с шарами светятся белым цветом, а кора живого дерева светло-коричневая, а не черная. А еще в саду нет ничего похожего на видерс. Сад зарос деревьями: обычными на ощупь и запах, высокими, с множеством длинных толстых узловатых ветвей, которые местами усыпаны круглыми плодами с кулак величиной. Пенси осторожно подходит к ближайшему дереву, касается его листьев и вдыхает аромат. Нет, таких плодов — сладких на запах, желто-розовых и слегка ворсистых, нежных на ощупь — она никогда не видела.

Они съедобные? Пенси сглатывает мгновенно скопившуюся слюну. Кожица плода очень тонкая, неуклюжее движение пальца обнажает золотистую мякоть. Сок скапливается в получившейся ложбинке и стекает по шкурке. Желудок рассерженно ворчит, что пора бы его покормить. Но есть в городе руинников незнакомые плоды — что может быть глупее? Пенси с сожалением делает шаг назад и вытирает сладко пахнущий палец об штаны.

Радом с лицом что-то мелькает — блестящее, сверкающее, искрящееся. Пенси с испугом отпрыгивает, прикрывая глаза рукой. Таким может быть уголёк или осколок. Но опасности нет, и любопытство побеждает: она осторожно оглядывается и на секунду не верит, что всё происходит не во сне. Сладкий запах манит не одну Пенси.

Они вылетают из-за листьев деревьев, выемок в стенах и откуда-то из темноты потолка. Крохотные, яркие, светящиеся точки расчерчивают окружающее ее пространство. Они тихо стрекочут и вьются вокруг сладкого плода: огненные, голубые, ярко-зелёные, нежно-синие. Пенси осторожно обхватает одну искру пальцами — и она действительно живая, щекочет крошечными лапками по ладони, трепещет сверкающими крыльями, а мгновение спустя срывается в полет, оставляя в воздухе призрачную цветную полосу.

— Они действительно существуют, — Пенси ошарашено шепчет себе под нос, а затем прикрывает рот руками. Как то, что казалось сном, может существовать? А если это не сон…

— Удачливая, — раздается в тишине мужской хриплый голос. Пенси чуть ли не подпрыгивает на месте от испуга. Мысли о снах и прочем она оставляет на потом и оборачивается. Кевин стоит у самого входа в сад и с опаской поглядывает на светящиеся искры.

— Что случилось?

— Каравер зовет обратно. Мичу стало плохо.

Ожидание заканчивается. Пенси крепче сжимает челюсти: всё тело, а особенно кожа, начинает нестерпимо чесаться. Это почти болезненно, да так, что ей хочется кричать. Но нельзя. Пытка постепенно стихает. Для Пенси, но не для того, кто пожертвовал собой ради нее. Лоухи Каравер кричит, сначала охая, надрывно, потом, когда слезы прорываются наружу и текут по морщинистым щекам, всхлипывая, стонет и хрипит, хватаясь за грудь, раздирая ногтями кожу.

За криками Лоухи она не слышит тихих шагов — просто в один миг понимает, что внизу есть некто. Этот некто кажется громадным и ужасающим, бесшумным и смертельно опасным. И он идет сюда за ними. Пенси не хочет его видеть, но маленькие живые огоньки вьются вокруг нее, и несколько искорок садятся на листья, оттягивают их вниз, показывая ей то, что творится внизу.

Этот руинник удивительно невысок, как для жути, что его окружает. Места он занимает меньше, чем распростершийся на полу, высохший от возраста Каравер. У него длинные и заостренные дейд, украшенные цепочками и красивыми камнями. Его одежда — всего лишь длинная юбка из странного материала — шелестит по камням, вслед за шагами ног в тонких золотистых сандалиях. Пенси изо всех сил пытается сосредоточиться на этих сандалиях, на коротких, чуть торчащих в стороны темных волосах, на странных узорах на бледной, совсем нечеловеческой коже груди, на прикрытых глазах с густыми черными ресницами. Лишь бы не слышать его.

— С-с-с… сколько вас явилось сюда? — тонкий широкий рот раскрывается в шипении, и постепенно возникают слова. Видно, что говорить руиннику тяжело и непривычно, гораздо сложнее, чем это делали Халис или Ланалейтис. Пенси чувствует, как от этих слов вся ее кожа покрывается мурашками. Шипение ввинчивается в сознание.

— Несколько отрядов. Мы пришли в город…

— Да, город. Мы отдали вам его! Но вы пришли и с-с-сюда! Сколько? — руинник грубо толкает лежащего Каавера ногой в тех самых тонких и изящных сандалиях.

Наверное, Пенси чем-то выдает себя. Руинник резко вздергивает и втягивает воздух, раздувая ноздри. Отвратительное ощущение, то, что делает этот карен, как он причиняет боль, еще раз заполняет комнату, погрузив всех остальных в кошмар. Но как только Лоухи начинает кашлять кровью, боль стихает.

— Говори! — наклоняется над стариком чудовище. — Я узнаю, если ты с-с-соврешь! Верх и так ваш-ш-ш, но вы всегда берете еще. Так сколько?

— На нижние этажи упали пятеро мужчин, — хрипит Каравер. — Все они, кроме меня, мертвы.

— Ты сказал правду, — после недолгого раздумья кивает руинник. — Но ты тоже умрешь. Здесь никого из вас не должно быть.

— Тогда убей меня быстро, — кашляет Удачливый. Пенси сильнее закусывает губы, чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, но оторваться от того, что происходит внизу, не может.

— Раз ты не соврал, то я исполню твою просьбу.

Руинник делает какой-то странный жест рукой: и Лоухи Каравер Удачливый успокаивается. Тело его расслабляется, болезненное выражение на лице пропадает, морщины немного разглаживаются, и он так и остается неподвижно лежать на полу, глядя куда-то в потолок светлыми старческими глазами.

— О изанара ва клентор!.. — резко выдыхает руинник, а потом повторяет, будто раздумывает над этими словами: — Не соврал, нет, не соврал. Айталесте.

Он молниеносно наклоняется над телом и касается лица Каравера, прикрывая распахнутые глаза. Потом на секунду замирает, что-то проговаривая про себя. Пенси видит, как шевелятся тонкие губы. Наконец руинник кивает каким-то своим мыслям и удовлетворенный быстрым шагом выходит из зала.

Пенси долго сидит на дереве, не ощущая себя, не думая ни о чем. Огоньки ползают по ее рукам и ногам, принимая, по всей видимости, за еще одну ветку дерева. Только щекотное прикосновение лапок к щеке выводит ее из этого странного состояния. От неожиданности она кашляет и тут же прижимает ладони ко рту. Страх снова завладевает ей, давит комом в груди. Она не может двинуться с места и какое-то время ждет, что вернется руинник и тоже ее… как Каравера…

О, Предки. Он убил Лоухи Каравера. Они все умерли: кто — от странной болезни, ну а кто — от рук руинника. Пенси нервно всхлипывает, а после глубоко дышит. Ей нужно выбираться отсюда, сейчас, срочно. Иначе жертва Лоухи, его удачный обман, окажется напрасным.

Сознание возвращается не сразу. Внутренние часы сбоят, но Пенси уверена, что не провалялась в отключке долго, может, полчаса или час. Всё вокруг освещено тускло-желтым светом засохших шаров-фонарей. Пахнет льдом и почему-то кровью. Последнее придает сил. Пенси переворачивается на живот, садится и подтягивает к себе свою поклажу. На несколько секунд она дезориентирована, но потом картинка складывается.

Она внутри здания, того самого, высокого, с длинными окнами и острой крышей. Она не ошиблась: здесь действительно когда-то рос видерс. Внутри всего лишь один большой зал, в центре которого торчат три сухие белые ветви и холмы серебристой трухи вокруг. Пенси встает и медленным шагом проходит к центру помещения. А вот цветные, прекрасно сохранившиеся до недавнего времени окна неожиданно почти все разбиты. Пыль и осколки под ногами мягко скрипят, своим шагом она взбивает крошечные серебристые тучки в воздухе.

Откуда пахнет кровью, Пенси находит почти сразу. Неряшливые темно-красные пятна на светлом полу приковывают ее внимание. Болезненное любопытство тянет посмотреть, что же там за остатками видерса, хотя чутье просит этого не делать. За белыми ветвями в осколках стекла и плитки лежит тело охотника. Пенси с трудом опознает залитое кровью лицо, а потом поднимает взгляд вверх. Да, этого беднягу действительно сбросили вниз с далеких небес. Пенси чувствует, как тревожно колотится ее сердце и потеют ладони. Она шла наверх с ужасной новостью, но, судя по всему, здесь тоже произошло что-то страшное.

Снаружи она сразу находит следы столкновения: обрушенные громогласом стены, выемки, оставленные снарядами из огнестрела, следы крови на цветной мостовой, выбитые окна, разряженные ловушки. Она ступает медленно, держась стен и оглядываясь по сторонам, но когда ветер доносит весьма разборчивые обычные слова, переходит на бег. Охотники расположились возле крайнего дома, совсем рядом с центральной дорогой, что ведет к огромному зданию. Взгляд сразу отмечает ряд тел в стороне, а в тишине четко слышны стоны и плач.

— Пан Роб! — зовет она, мысленно холодея: а вдруг тот не выжил. На ее крик тут же оборачиваются испуганные бледные лица.

— Предки! Девочка, Пенси, ты жива! — Пенси с трудом узнает старейшину. Он выбегает ей на встречу, точнее пытается — пан Роб подволакивает ногу, тяжело опираясь на сделанный на скорую руку костыль. На лице старейшины рваная рана, а его куртка залита уже высохшей кровью. — А ребята? А Каравер?

Пенси медленно поводит головой из стороны в сторону. Среди оставшихся в живых охотников она пострадала меньше всего и выглядит самой чистой. Даже Тоннор баюкает сломанную руку. На мгновенье они сталкиваются взглядами, и она с трудом удерживается: ей хочется пристрелить этого слизня из огнестрела. Хотя он же не виноват, что пол так внезапно провалился под ногами остальных. А ненависть… что ж, в окружении трупов и раненых людей ее злость будет выглядеть бледно. Она не простит его, нет, но бросаться громкими словами сейчас не будет.

Старейшина отводит Пенси в сторону. Они проходят мимо упакованных телег, по всей видимости, Рональда закончила со своим заданием, ненадолго задерживаются у выложенных в ряд тел охотников — если прибавить лежащего в здании, их ровно десять. Всего восемь человек из двадцати четырех вернутся из этой экспедиции. Но пан Роб не останавливается, тянет ее за дом и замирает, давая возможность рассмотреть то, что там находится. Пенси сглатывает вязкую слюну. Это страшно: то, что случилось внизу, и то, как это произошло наверху. Когда молчать становится невыносимо, она спрашивает:

— Как это произошло? — и внимательно слушает старейшину.

— Я еще толком даже не приступил к исследованию здания, как вернулся Тоннор с плохими вестями. Его пришлось оставить с Рональдой, а свой отряд я забрал к тому месту, где вы провалились. Потерять сразу двух Удачливых мы не могли. Я знал, что Лоухи в любом случае поставит твою жизнь выше своей и попробует выпихнуть тебя наружу…

— Из-за контракта?

— Не совсем, — вздыхает старейшина. — Старый-добрый Каравер последние годы искал благородной смерти. Да только она обходила его стороной, хватая других — и юных, и не очень. Но не его. Он согласился участвовать в экспедиции, только если рядом будет еще один Удачливый.

— Молодой и рисковый, так? — Пенси хмыкает, такая теория вполне вписывается в то, что она слышала о Каравере и что смогла понять о нем за эти дни. Но насколько нужно отчаяться и какой силы одиночество чувствовать, чтобы быть уверенным в своем желании пожертвовать собой?

— Мы обязаны были вас найти. Но сколько бы ни искали, все пути вниз были перекрыты. Доходило до абсурда: чутье подсказывало, что ход есть, но посреди пути появлялась стена. Я даже разрешил использовать громоглас. Но всё без толку. Мы провозились почти три дня. К этому времени Рональда закончила с укладкой добычи и присоединилась к поиску, — старейшина вздыхает и прячет взгляд. — Вчера я решил, что у нас больше нет ресурсов, чтобы оставаться в городе… Сегодня мы должны были выдвигаться. Прости.

— Вы и так задержались дольше положенного, — качает головой Пенси. Сама бы она оставалась так долго, как могла. Но у старейшины гораздо больше обязательств: подвергнуть опасности экспедицию ради нескольких охотников он не мог.

— Но лучше бы мы продолжили поиски, — тяжело опирается на костыль пан Роб. — Оставались, так сказать, последние приготовления и распределение груза. Так что я всё же отправил Тоннора и еще нескольких ребят посмотреть на то высокое здание, так, напоследок. Глупец!

— Что они сделали?

— Стреляли по окнам, звон стоял такой, что даже мое сердце не выдержало, — с тихой яростью проговаривает старейшина. Пенси не удерживается от удивления.

— Они в своем уме? Это же Черный лес, а не сад двоюродной бабушки! Это чужой город! — от возмущения перед глазами темнеет, и ей приходится опереться о стену дома. — Это Тоннор придумал, да? Отомстить решил?

— Кто ж признается, — скрипит зубами пан Роб. — Он единственный выжил среди четырех дураков. Ему впору Удачливым называться: провалились под землю все, кроме него, да и руинники его не трогают…

— Боятся заразиться придурью, — зло бросает Пенси и вновь поворачивается к тому, на что привел ее посмотреть старейшина. Картина настолько же неприятная, как и ряд мертвецов неподалеку.

— Они пришли неожиданно. Нас спасло только то, что мы были разделены на несколько групп и полностью экипированы к дороге. Иначе не выжил бы никто.

— Они пришли защитить то, что было им дорого.

— Ты думаешь…

Их разговор перебивает появление рядом еще одного охотника. Пенси с трудом узнает в потерянном мужчине телохранителя Рональды. Тот проходит мимо них, идет вперед, падает на колени и поднимает руку. Только тогда Пенси видит, что в ней зажат тяжелый острый нож. Она едва успевает перехватить занесенную руку и не дать совершить охотнику то, что он хотел сделать.

— Нет, — говорит она.

— Они убили Рональду! Кто я теперь без нее?! — мужчина поднимает на Пенси лицо и слепо смотрит вперед обезумевшими пустыми глазами.

— Нет, — твердо стоит она на своем.

— Ты, как ты смеешь? Да тебя здесь не было… — в голосе охотника слышится рыдание.

— Это не вернет тебе Рональду, — вынимает нож из ослабевших пальцев Пенси и просит. — Оставь в покое тело, просто оставь. Они мертвы.

Охотник исчезает так же тихо, как и пришел, спотыкаясь, вяло передвигая ногами и роняя слезы. А Пенси остается стоять над телами руинников.

Одному люди прострелили крылья, скорее всего, он еще долго сопротивлялся, даже упав на землю. В его теле не менее трех дюжин снарядов огнестрела: грудная клетка напоминает месиво. Пенси уверена, что часть из них попала в него уже после смерти. Вторая — хрупкая и смертоносная, наверное, это она украсила пана Роба — и не только его — такими длинными и кровоточащими царапинами. Руинница была похожа на Ланалейтис, но не владела таким же жутким голосом, иначе ее бы ни за что не спутали ловушками и разрубили на куски — отдельно покрытые мехом когтистые лапы, отдельно голова с острыми изящными дейд. Третья тоже оказывается женщиной, на это указывают широкие округлые бедра, но выше пояса тело покрывают ожоги и не хватает руки. Странно, что лицо руинницы почти не тронуто боем — пара царапин не в счет: у нее белая гладкая кожа, высокий лоб, красиво очерченные губы, ровный нос и крупные выразительные глаза. Пенси хотела бы сказать, что в этих глазах цвета яркой зелени застыла ярость, но нет. Смерть стирает все мысли и эмоции.

Пенси наклоняется, касаться тела не хочется, но нужда сделать это есть: дрожащими пальцами она закрывает глаза мертвой руиннице.

— Что скажешь? — спрашивает старейшина, и она в ответ лишь качает головой:

— Выберемся ли мы, я не знаю. Но чтобы был хотя бы шанс уйти отсюда живыми, нужно оставить тела, как есть. Не трогайте их.

Пенси мучает вопрос: у руинников, скорее всего, была причина, зачем они напали на охотников именно сейчас. Не тогда, когда они вошли в город и когда отряд Каравера ушел под землю, и не потом, когда три дня охотники бродили, где хотели… Пенси обходит тела по кругу. Их всего трое… Но она-то прекрасно знает возможную силу этих чудовищ. Ту же Ланалейтис охотники застали врасплох, чем и смогли одолеть. А уж Халис или тот руинник, который убил Лоухи, людям не по зубам. Но эти трое, пришедшие защищать свой город, кем были они? Пенси наклоняется и нехотя касается одного из тел. На поясе мертвого руинника болтается узкий чехол, точно такой же, какой она видела у статуй под землей. Она несколько секунд гадает, как открыть его, но замочек в итоге поддается ее пальцам. Пенси уже догадывается, что найдет, и для проверки вытаскивает на свет свою находку.

— Осторожно! — волнуется пан Роб. — Что там?

— Палочки для письма или нечто подобное им, — Пенси проводит тонким концом по руке, вычерчивая ровную зеленую линию.

— Что это значит? — старейшина морщит лоб.

— Всего лишь то, что у каждого есть свой предел, — Пенси прикрывает глаза. Голова начала болеть уже давно, и с каждой секундой боль только усиливается. — Скажите, старейшина, если бы в ваш дом ворвались чужаки, как бы долго вы их терпели? Смогли бы смотреть, как они трогают ваши вещи? Как бьют дорогие и памятные вашему сердцу предметы? Как уничтожают просто ради потехи вашу гордость, историю, места для памяти? А если бы чужак перевернул могилы ваших предков?

— Мы же не знали! — охает старейшина.

— Да, не знали, — Пенси поджимает губы. — Но сейчас там внизу больше ничего нет, пусто, только пыль. Мы очень страшные, пан Роб, мы вынудили жутких руинников уйти, сбежать, выкурили их из собственного города… Но эти трое не смогли стерпеть и вернулись.

— Ты видела их там, внизу, — догадывается старейшина. — Лоухи убили они?

— Лоухи Каравер умер — и всё. Как и другие ребята, — она жестом прерывает его слова. Пан Роб гулко выдыхает и опускается на землю, кладет костыль рядом, трет ладонью лицо, стараясь не касаться раны. Его мысли где-то далеко, и он морщится, когда наконец возвращается обратно к разговору с Пенси.

— Жаль, что ничего не изменить, — вздыхает он. — Говоришь, просто ушли?

— Пан Роб, мне очень жаль и Рональду, и других ребят. А уж потерю Каравера будет оплакивать не один охотник, — Пенси сложно даются слова, но она продолжает: — Но мне кажется, мы совершили ошибку и зашли туда, куда не стоило заходить.

— Ты права, — старейшина фыркает, видя, как проскальзывает удивление на ее лице. — Он бы так и сказал, этот упертый старик, замшелый упрямец и страдалец в одном лице. Я уверен, он бы так и сказал. И его словам я бы поверил без возражений. Я мало знаю о тебе Пенси Острая, но что-то такое в тебе Каравер рассмотрел. Поэтому я скажу тебе: ты права.

— И что теперь?

— Теперь совет старейшин будет не один месяц рассматривать случившееся. Но скажу точно: Ледяной край на долгие годы останется закрытой территорией. Покуда цела хотя бы одна статуя, ничего кроме льда отсюда будет не вынести. Об этом упоминал Каравер. И я буду голосовать за это.

— По причине?..

— Если бы чужак пришел в мой дом, даже если по незнанию, а дом казался бы заброшенным, я бы не стал ждать ни секунды, — тяжелый взгляд старейшины не обещает ворвавшимся ничего хорошего, но ощущение опасности исчезает так же быстро, как появляется. — А они терпели нас до последнего. Это моя благодарность им, что оставили хоть кого-то из нас в живых.

Следующие часы выматывают Пенси настолько, что она просто заходит внутрь дома, поднимается по узкой лестнице на второй этаж, а там сползает на пол и засыпает. Она устала пробираться по коридорам, бояться, рыдать, жалеть, стирать с лиц кровь и помогать лечить раны. А ведь нужно еще помочь перенести все тела охотников и соорудить что-то отдаленно напоминающее погребение. Когда Пенси добирается до мертвых руинников, тела которых сторожит пан Роб, она едва соображает, что делает. О том, что произошло и как произошло, старейшина рассказывает всем. Тоннор не верит ни одному ее слову, но высказываться не спешит, просто сверлит ее ненавидящим взглядом. Почему так, она узнает чуть позже.

— Он думает, что вы со старейшиной специально придумали всё это. Чтобы не дать другим честным охотникам заработать в Ледяном краю. А что: лицензии только союз выдает, а жар-камни взять можно только у Пенси Удачливой. Разве ж это совпадение? — невесело смеется охотник по имени Лавер. Ему вторят еще двое.

— А вы в это верите?

Неожиданно, но эти трое вызываются помочь ей с захоронением руинников. Хотя какое это захоронение. Они просто обведут тела кругом из ярких камней из разрушенных домов. Второй такой, гораздо больший круг уже создан для тел охотников. К сожалению, они не могут вернуть тела их близким, слишком долог путь обратно.

— Всё может быть, — качает головой один из друзей Лавера. — Да только странно это. Ну, руинники. Одно дело в лесах, там и не видно, что мимо пробежало. А тут жуть прям. На них и одежда, и утварь есть, у них город был хороший. Оно-то добыча, может, и ценная, но не по себе брать то, что чужими руками делано и не тебе отдано. Я бы не хотел вернуться домой, а там — пусто. А соседи мне и говорят: «Какой-то мужик заходил и всё вынес».

— Да, неприятность, — качает головой Лавер.

— Вот и я о том же. Лучше я за рексарем пробегусь по Черному лесу. Там уж точно всё ясно: вот зверь с когтями — вот его шкура.

— Или твоя шкура с мясцом, — фыркает их третий товарищ.

— И это тоже может быть, — кивает Лавер. — А вот красивые миски я бы лучше обменял на что-то, чем за них жизнью рисковал.

Когда круг закончен, Пенси устало потягивается. Она попыталась сделать всё, что могла. Завтра им предстоит покинуть этот город, а значит — сегодня хорошо бы выспаться. Охотники перешептываются между собой, выбирая, что бы съесть на ужин из нехитрого оставшегося пайка, и гадают, будет ли варить пан Роб свой знаменитый суп. Ужас произошедшего еще никуда не исчез, но его перебивают более прозаичные дела. А вот Лавер задерживается всего лишь на секунду. Он неуклюже наклоняется вперед, что-то высматривая в лежащих телах руинников, и когда Пенси спрашивает, что случилось, неловко бормочет:

— А она ж была красавицей, пусть рогатой…

На следующий день охотники выдвигаются обратно — прочь из города. Всего восемь человек бредут по широкой дороге, украшенной разноцветной плиткой, и больше никого не тянет заглянуть в диковинные дома и поискать в них еще каких чудес. На границе тускло освещенного города и тьмы леса Пенси останавливается и ждет, пока в темноту уйдут все остальные. Книга во внутреннем кармане куртки не дает ей покоя. Может, не стоит ее брать? Да, карены забыли ее в библиотеке, но вдруг она тоже кому-то дорога, а Пенси не хочет быть вором. Поэтому она оставляет ее на самом видном месте: посреди широкой улицы, так ее уж точно кто-то найдет. Иногда, как бы ни хотелось владеть чем-то, приходится расставаться даже с самым драгоценным. Положив книгу, Пенси разворачивается и быстрым шагом догоняет остальных.

Они идут так долго, что Пенси едва передвигает ногами.

Вокруг лес… лес… лес… Ей скучно и хочется обратно, туда, где были цветные кубики и веселые фонтанчики.

На голову сыплется белый и пушистый снег. Болят усталые ноги. Даже под курткой она дрожит от холода. Но жаловаться нельзя, она уже достаточно взрослая, чтобы потерпеть.

Единственное, что важно, это то, как крепко сжимает ее ладошку чужая большая рука.

«Еще немного — и мы будем дома» — обещает ей кто-то, кто идет следом.

Пенси пытается обернуться, посмотреть, но перед глазами всего лишь снежное марево.

Пенси выходит из дома во время легкого снегопада. На волосы за считаные минуты насыпает целую шапку снега, а снежинки с ресниц то и дело приходится смахивать. Несмотря на пелену облаков, позднее утро приветливое, и это подтверждает проглянувшее сквозь серую пелену яркое солнце. Конец зимы в этом году выдается неожиданно морозным и снежным. Несколько недель температура за окном стремительно поднимается, и Пенси всем сердцем верит, что вот-вот — и запахнет весной. Но за одну ночь всё вокруг снова заметает снегом. Горожане заново вытаптывают тропинки и чистят дорожки перед домами. Впрочем, тепло всё равно пытается прийти в Тамари: днем снег подтаивает и смешивается с черной землей в неопрятную серую грязь, которую тут же припорашивает белым. Понемногу растаявшего становится всё больше, но пока ясно одно: до полноценной весны еще не скоро.

Два десятка шагов — и дом остается позади, за калиткой. Пенси оглядывается и расплывается в улыбке. Ее дом за эти годы ничуть не изменился: те же медового цвета стены, добротная крыша и высокое крыльцо. Но нечто определенно другое — ощущение жизни. В окнах приветливо колышутся белые тонкие занавески, из трубы вьется сизый дымок, а необычайно серьезная Кейра машет ей с крыльца рукой: возвращайся быстрее, мама, сегодня немало дел.

— Доброго дня! — кивает Пенси пробегающей мимо соседке, и они боком пытаются разойтись на узкой дорожке. Она-то, кажется, искренне рада встрече, не против задержаться на десяток минут в стороне и обсудить последние новости, но сегодняшний день у Пенси расписан до последней минуты, и опаздывать никак нельзя. До приезда первых гостей остается не так много времени.

В духовке томится запеченное с пряностями мясо, в кладовой скучают другие блюда, а в холоде своего часа ждет сок из ярких тамарийских фруктов. Дом блестит чистотой, все игрушки убраны на полки, а Кейра — с трудом отмытая от красок и тщательно расчесанная — листает книги и нетерпеливо ждет гостей.

Ну а сама именинница спешит завершить последние приготовления, чтобы потом в полной мере расслабиться и получить удовольствие от поздравлений. Путь Пенси лежит через рыночную площадь, мимо ратуши к трактиру. У его владельца она заказывает ту самую «огневушку», как ласково обозвал настойку Лоухи Каравер. Кому-то из родственников — то ли внуку, то ли двоюродной племяннице — создателя этого спиртного напитка в итоге удается воспроизвести большую часть того вкуса, что был присущ оригиналу. Пенси становится едва ли не первой покупательницей, а вслед за ней настойку оценивают и друзья, и родственники. Вот и к собственному дню рождения — ко дню, когда ее нашли на Людоедском перевале, — она заказывает две большие стеклянные бутылки с вычурными вензелями.

В трактире темнее, чем на улице: дневной свет едва просачивается сквозь крошечные окна, а фонари на стенах не особо помогают. Пенси щурится, зайдя с улицы в темноту помещения. Говорят, что в полумраке тянет больше выпить, но так оно или нет — сейчас не время проверять. Пенси замечает за столиками знакомые лица, кивком приветствует, но на предложение присоединиться к позднему завтраку отвечает отказом. Как-нибудь в другой раз. Из-за стойки хозяйка, пани Калина, машет Пенси рукой.

— Ты, верно, чувствовала, — смеется она. — Борис как раз решил спуститься в погреб за твоим заказом. Будто подтолкнуло его что-то, подсказало, что ты скоро объявишься на пороге.

— Чутье на прибыль? — фыркает Пенси.

— И это тоже, — кивает трактирщица. — Пока Бориса нет, садись. Налить тебе морса?

Пенси кивает и в ожидании кружки с кисло-сладким напитком оглядывается по сторонам. Ближайший к стойке столик заняла шумная компания. Да только Пенси так погружена в свои мысли, что сначала даже не замечает ни громкого смеха, ни гулкого голоса рассказчика. Но стоит промелькнуть в разговоре слову «дивность», как она тут же поворачивается к столику и начинает слушать внимательнее.

— Да что там дивности! Тьфу, на одну ладонь положить и второй прихлопнуть, — складывает руки на груди рассказчик. — Скажу я вам так: прут из чащобы черной настоящие чудовища. И скоро надоест им одними охотниками лакомиться.

— Тобой же не полакомились, — фыркает молодая горожанка и между делом снимает со своего колена руку мужчины, будто невзначай опустившуюся туда.

— Так я ж будущий Удачливый, нас всякая зараза обходит, — с важным видом поднимает вверх указательный палец рассказчик. — И эта жуть новая — умная и страшная.

— А чего ж союз охотников молчит? — подает голос кто-то из слушателей.

— Так то союз! Старейшины пузы наели, обдирают честных охотников до нитки. Такие трясутся от страха и в лес носа не кажут. А уж я видел, так видел…

В какой-то момент Пенси понимает, что предел удивления всё же есть, и за ним, что и не удивительно, находятся возмущение и раздражение. Почему бы не вмешаться? Ведь ее заказ до сих пор не принесли, да и не годится плодить по трактирам всякие глупые слухи об охотниках и союзе.

— Быть охотником — великий риск, — переставляет табурет Пенси и лучезарно улыбается рассказчику, захватывая его внимание. Вблизи от мужчины пахнет пивным духом и рыбой: не особо ловкие пальцы пытаются свернуть голову засохшему доннику, небольшой рыбке размером с ладонь, которой всегда вдоволь у берегов Тамари.

— Да-да, — важно кивает тот и, отложив непобежденную рыбу, с важным видом складывает руки на груди.

— И давно вы охотничаете? А много поймали? — Пенси подается вперед, изображая интерес. Играть у нее выходит не слишком хорошо, так что некоторые слушатели начинают подозревать, что не так просто она подсела к столу. На ней обычная одежда, не привыкла она вне охоты в экипировке красоваться. И зачем бы ей это? А вот рассказчик так наряжен, что хоть сейчас сани в руки, огнестрел за пояс — да в Черный лес по дивности бежать.

— Давненько, — рассказчик не замечает подвоха. — Команда у нас богатая, известная, один только лидер чего стоит! Гора-человек, важная особа среди охотников. Вот только его заботами и живем. Никто не заступится за охотника-одиночку! Союз может лицензию забрать, а Удачливые уведут всю славу…

— Удачливые? Славу? Зачем им это нужно? — ей не нужно играть удивление, поскольку эти слова действительно слишком разнятся с мыслями самой Пенси.

— А то вы не знаете! — поднимает голос рассказчик, да так, что за соседними столиками начинают шипеть другие выпивохи, а пани Калина поглядывает недовольно из-за стойки. — Они-то как раз горазды обманывать простой люд! Ледяной край из-за Удачливых закрыли, охоту на вахриков и сбор сон-травы тоже...

— Потому и закрыли, что ни вахриков, ни сон-травы не найти. Вообще-то есть список дивностей, на которые не выдают лицензии. И есть списки с ограниченным отловом. Вы, пан охотник, сколько лет в союзе? Неужто не знаете таких простых вещей?

— Пани, вы верите этой ерунде? Неужто не знаете, что дивностей этих в Черном лесу видимо-невидимо.

— Невидимо, я бы сказала, — Пенси озадачено качает головой.

Сама она каждый раз, когда бывает в союзном доме, сразу направляется к доске с объявлениями. Благодаря этим спискам многим охотникам, и ей в том числе, удавалось и до сих пор удается заканчивать сезон с прибылью в кармане. Каждый год союз распределяет, какие дивности и в каких лесах можно бить и собирать, а какие — запрещено, а также вывешивает списки запросов от гильдий, торговцев и городов. Старейшины тщательно помогают охотникам с добычей и выручкой, отслеживают тропы и перемещения и сохраняют популяции редких и немногочисленных дивностей, порой выдавая лицензии на сбор и охоту не чаще раза в два, три, а то и пят лет. Пенси знает об этом с детства. Родители сразу объяснили ей так: чтобы что-то взять в следующий раз, нужно что-то оставить и подождать, пока это «что-то» вырастет. Этим же принципом руководствуются и рыбаки в Тамари, не ставя сети в нерест и не рыбача на мальков. Поэтому странно слышать подобные слова от такого же охотника… Или он и не охотник вовсе?..

Пока рассказчик продолжает описывать, как несправедливы старейшины и ужасны Удачливые, Пенси приглядывается к нему внимательнее. А когда она начинает говорить, то ее слова привлекают больше внимания, чем жалобы мужчины:

— Что-то мне кажется, пан охотник, вы не договариваете. Говорите, вы такой бедный и несчастный. Но до конца сезона осталось минимум две недели, а в некоторых лесах и того более. Трудолюбивые охотники дивности бьют, а вы уже отдыхаете. Экипировка, как я вижу, новая, недешевая, значит, не так уж вас старейшины с Удачливыми обобрали. Или нынче «до нитки» означает «не дают пить в три горла и ходить в мехах»? Все вас обворовывают. Ну а вы работать чаще не пробовали? Черный лес отсюда не далеко, полдня пути — и еще успеете на меха настрелять кагарликов.

Рассказчик краснеет, люди вокруг него смеются и качают головами: дескать, как заливал, хвастался, а сам всего лишь на чужое засматривается. Пенси упирает кулаки в бока, она еще много может сказать, но у барной стойки как раз появляется пан Борис с двумя большими бутылками в руках:

— Зачем же так сразу, пани Острая? — пофыркивает от смеха трактирщик. — Пусть сначала за пять кружек пива заплатит, а тогда и в Черный лес отправляется. Вот, твой заказ.

Пенси благодарно кивает и забирает свою покупку. Бутылки с легким звоном умещаются в прочной сумке. К болтливому рассказчику, который-то и на охотника уже не похож в ее глазах, интерес тут же пропадает. Его слушателям она кратко кивает, добавляя тихо, что не все охотники такие, как этот неумеха, что это действительно рисковая и трудная работа, и старейшины союза хорошо справляются со своими обязанностями.

— Острая? — вдруг отмирает пристыженный рассказчик и вскакивает на ноги. — Ты та самая Пенси Острая? Это о тебе говорил наш лидер! И сколько мертвецов к тебе приходит по ночам, Удачливая? Сколько жизней оплатили тебе вино в стекле?

— Так! А ну проваливай из моего трактира! Будешь еще напраслину на хороших людей наводить, — не выдерживает пан Борис, а его жена, пани Калина, и вовсе хватается за большую сковороду на длинной ручке, которая обычно висит возле барной стойки, чтобы пугать разошедшихся пьянчуг. Вслед за ними на защиту Пенси поднимаются горожане, спокойно завтракавшие до поры до времени в зале трактира. Она сама не успевает и слова сказать или спросить у подозрительного охотника со странными мыслями в голове, как его уже подхватывают под руки и ноги и толпой выносят во двор.

— Тьфу, только пиво на него перевел, — ругается трактирщик и благодарит собравшихся: кружечкой пенного напитка — пьющих и стаканом морса — трезвенников.

— И попадется же такая зараза! — поддерживает мужа пани Калина. — Страстей расскажет, народ взбаламутит, очернит хороших людей.

— Так ведь смерти действительно были, пани Калина, — расстроено качает головой Пенси. Слова охотника живо напомнили ей и про ужас Ледяного края, и про растерзанных Ланалейтис людей. Может, она и правда не имеет права жить счастливо в теплом уютном доме и праздновать свой день рождения?

— Так ведь, милочка, и рыбаки в море тонут, но никто море не проклинает из-за этого, и другим рыбакам, более удачливым, претензий не предъявляет, — пани Калина похлопывает ее по сжавшимся в кулак пальцам и понимающе мягко улыбается. — Ступай, пани Острая, у тебя же сегодня праздник. Не порти себе настроения чужими глупостями.

Пенси благодарит хозяйку от всего сердца, поправляет на плече звякающую сумку и выходит из трактира на улицу. Морозный воздух помогает ей прийти в себя, а беготня людей в центре Тамари — вспомнить о времени.

В доме ее ждет громкий смех и разговоры. В коридоре натекает лужа с пары опушенных мехом ботинок на толстой подошве, и на крючке поселилась темная охотничья куртка, уплотненная вставками из кожи какой-то дивности. Пенси быстрым взглядом просматривает гостевые тапочки: не хватает одной пары. Значит, не так сильно она и задержалась. Пани Калис выглядывает из кухни, помогает ей снять припорошенную снегом куртку и забирает бутылки. Пенси перекидывается со старушкой парой слов, уточняет последние распоряжения перед приездом остальных гостей и наконец заходит в большую комнату. Кто именно явился раньше всех, ей и так ясно: удивительно, как это старший брат — большой любитель везде приходить заранее — не приехал еще вчера.

— Ты опоздала. И выглядишь так, будто мы пришли пить за упокой, а не за твой день рождения, — посмеивается Эгор, встает с пола и раскидывает руки в стороны, предлагая свои объятья. Пенси выдыхает с облегчением и подается вперед, утыкается носом в колючую теплую шерсть свитера.

— Хорошо, что ты приехал, спасибо.

— Всегда пожалуйста, — подозревая неладное, Эгор даже не уточняет, что она вообще-то всех сама пригласила. — И что случилось? Расскажешь?

Они устраиваются на диване в окружении вышитых подушечек и книг Кейры. Пенси собирается с мыслями и кратко пересказывает произошедшее в трактире. Ощущение после того разговора паршивое, и чтобы отвлечься, она находит взглядом дочку.

Кейра сидит чуть в отдалении от них, у кресла, и перебирает привезенные Эгором подарки: цветные карандаши, металлические пластинки, яркие бусины и шнуры, красивые перья и кусочки диковинного меха. Она тщательно просматривает взятое, аккуратно трогает и раскладывает по только ей понятной системе в разные кучки. Пенси надеется, что Кейра не пойдет по ее стопам, не станет охотницей, ведь опасное это дело. Но отказать дочери в специфических подарках и безделушках не может. Что будет дальше — время покажет.

А еще, несмотря на свое занятие, Кейра настороженно поглядывает на взрослых, прислушивается к незнакомым словам, чутко реагирует на изменения настроения. В начале зимы она отпраздновала свое шестилетие и считает себя не такой маленькой, как раньше, частенько корчит серьезные гримасы и повторяет движения за Пенси и другими, просит давать ей поручения и даже пытается читать книги из кабинета. В них почти нет картинок, они скучные и непонятные, но Кейра отчаянно пытается разобрать хоть что-то и часто засыпает за этим делом. Тогда Пенси осторожно поднимает ее, стараясь не разбудить, и переносит в кровать. Сейчас дочь весит не так много, и она может ее взять на руки. А вот что будет через пять лет? Впрочем, до этого у нее будет еще немало возможностей устелить весь дом мягкими половиками и шкурами и купить большой пушистый плед специально для того, чтобы укрывать уснувшую на полу Кейру.

— Что вообще происходит в союзе? — от растерянности Пенси трет лоб, голова слегка побаливает в районе висков. Эгор долго и с увлечением рассматривает собственные пальцы, прежде чем ответить:

— Раскол происходит. Всегда были те, кто оставался недоволен системой. Союз несовершенен, да, — кивает брат своим мыслям. — Но он пытается быть лучше для охотников. Его основа — это старейшины: опытные управленцы, лидеры, «хорны» среди нас, простых лошадок, привычные к тяжелой работе и представители власти. На них лежит ответственность. Они поддерживают союз, укрепляют его, регулируют деятельность охотников, заключают контракты с торговцами и городами. А вот подталкивают нас всех вперед как раз Удачливые, — он указывает на Пенси и хмыкает: — И этого звания сложно добиться тяжелой работой или большими богатствами. Нужно иметь что-то этакое… особенное чутье и нравится Черному лесу, так сказать. Удачливый в отряде — это верный признак успешной охоты, талисман и лучшая из возможных ищеек, имеющих нюх на дивности. Они достают и применяют то, что другим и в голову бы не пришло. Без них союз был бы как человек без зрения.

— Ты преувеличиваешь, — фыркает Пенси.

— Скорее преуменьшаю, — в ответ качает головой Эгор. — Остальной массе охотников важно видеть не только обыденность. Должен быть кто-то, кто сделает фантазии былью, покажет нам, о чем можно мечтать и чего хотеть. Так, чтобы темными ночами в Черном лесу ты припрятывал дешевенькие тушки морьков и думал о том, как поймаешь водяную лошадь и получишь ее хвост, а потом с этими мыслями собирал команду и в итоге добивался своего. Хотя это, конечно, слишком идеалистичный пример.

— Но чего хотят те, кто откалывается?

— Привилегий без обязательств, конечно, — смеется Эгор. — Я вот не хотел бы быть старейшиной. Да и отец отказался. Всё время старейшины принадлежит союзу, права на ошибку у них тоже нет. А у Удачливых тоже незавидная доля. Прости, сестренка, но за свои ошибки вы платите жизнью друзей и родных и, только вдоволь настрадавшись, наконец, прощаетесь с этим миром…

Пенси кратко кивает. Эгор не сказал ей ничего нового. То, что она ходила в одиночку и никого не потеряла на охоте, не отменяет того, как прожил свои последние годы и умер Лоухи Каравер. А уж Рональда иногда меняла своих телохранителей несколько раз за сезон: слишком часто их ранили.

— И знаешь, что самое забавное? — посмеивается брат, но Пенси это только настораживает, потому что забавное для Эгора — это большие проблемы для остальных.

— Удиви меня, — требует она.

— В это раз всё несколько серьезнее, чем случалось когда-то. Теперь у них есть и деньги, и серьезные отряды охотников. Они распространяют сплетни о нашествии руинников, и простой народ пугается неизвестного. По всем городам и поселениям ходят пострадавшие от несправедливости охотники и твердят, как им надоели правила, что честным людям не дают вынести весь Черный лес до последней букашки, а старейшины наживаются на всех. Лидер этого сброда, кстати, твой давний знакомый…

— Тоннор? — кривится Пенси. Довольный собой Эгор водит пальцем перед ее носом:

— Не просто Тоннор, это имя приемный сын взял после смерти отца. На самом деле его зовут Алар. Алар Кражич. Ты же не забыла свой самый первый экзамен на звание охотника?

В груди неприятно колит, и Пенси, поморщившись, потирает заболевшее место. Эгор действительно относится ко многим вещам спокойнее, чем она. А экзамен, что он вспомнил, оставил неприятный след в ее жизни — даже мысли о том дне пропитаны страхом и липким ощущением беспомощности. Но один момент всё же заставляет ее невесело хмыкнуть. Ведь чудно выходит: тогда, много лет назад, Алар Кражич также выжил там, где другие не смогли.

Задыхаясь, Пенси бежит через лес. В горле пересохло, грудь сдавливает тисками, а по боку больно хлопает нож. Когда она выбросила огнестрел? Пятнадцать минут или час назад? Разодранный когтями рюкзак кажется ненужной ношей, но остановиться и сбросить его она не может. Всё еще не может: вдруг зверь до сих пор гонится за ней. Но вот усталое тело подводит ее, нога цепляется за корень в снегу, подворачивается — и Пенси резко влетает в сугроб. Боль не дает ей тут же подняться. Она замирает в ожидании: сейчас на нее налетит смерть. А дальше? Наверное, никакого «дальше» не будет.

Снег водой стекает за воротник, каплями оседает на щеках и морозит колени, но, кажется, ей удалось уйти. Пенси медленно переворачивается, садится и, морщась, трогает ноющую левую ступню. Ой, как неприятно! Встать она сейчас не сможет. Во все стороны от нее один Черный лес, и уже с трудом можно понять, откуда она бежала.

Пенси отщелкивает карабины на лямках рюкзака и кладет перед собой остатки содержимого, что не вывалились во время бега. Пропала почти вся еда, кроме свертка с орехами, котелок, одеяло, запасной нож и топорик, две складные ловушки, огненные камни и еще кое-какие нужные мелочи. А вот заряды от огнестрела остались в рюкзаке. Да только зачем они ей теперь? Удивительно, что вообще всё не выпало: плотная ткань разорвана наискось от самого верха. Пенси с подозрением заводит руку за спину и нащупывает порез в куртке, а чуть дальше и царапину на плече. Она неглубокая, да и крови почти нет. Пенси сует окровавленный палец в рот и некоторое время сидит, покачиваясь. Ей до сих пор слышится рычание.

Постепенно она приходит в себя. Пропавшее жалко. Но, наверное, только из-за потери вещей ей и удалось убежать, а металлический котелок и вовсе спас ей жизнь. В рюкзаке, выданном на время экзамена, уложены только самые необходимые вещи, всего понемногу, в достаточном количестве на два-три дня. Пенси ворошит внутренности поклажи и отбрасывает уже ненужную порванную вещь в сторону. То, что не выпало по дороге, она без проблем уложит в карманы, моток веревки обернет вокруг пояса, так же как и остатки сети.

Холодный металл карабинов уменьшает боль. Пенси до крови закусывает губу, но продолжает прикладывать их к припухшему месту на ноге. На глаза набегают слезы. Зачем?! Зачем она пошла в ту сторону? Зачем вышла за пределы зоны экзамена? Ну подумаешь — огненный мох! Возомнила себя охотницей! Пенси с силой ударяет себя ладонью по лбу раз, потом еще один раз.

«Дура!»

Но тогда она думала только о том, что вернется одной из первых, да еще и с невероятным уловом. Видела, как будет держать свою первую лицензию на охоту — белый лист бумаги с блестящей краской и печатью союза по центру. Родители гордо обнимут, а старший брат, насупившись, всё же признает, что она такой же охотник, как и он сам. Именно поэтому она и совершила большую глупость: вырезала ножом дыру в сети, которая опоясывала полигон, и вылезла наружу в Черный лес.

Мох рос на высоком холме, не так близко, как ей показалось сначала, просто по сравнению с бело-черным окружением яркие искры видны издалека. Пенси сначала оглядывается по сторонам, но чем ближе добыча, тем быстрее становится ее шаг. Хотя часть пути приходится проползти наверх. У самого кустика мха она садится на пятки и втягивает носом воздух. Да, всё так, как написано в книгах: чувствуется легких запах приготовленных на отрытом огне грибов.

Пенси разгребает снег у корней дивности. Теперь важно аккуратно отделить небольшой участок, обернуть в мягкую тряпицу и переложить его в специальную коробочку, чтобы хрупкие веточки не помялись. Огненный мох — растение нежное, не терпит спешки и в случае чего жжет обидчика. Ее руки дрожат, но Пенси справляется. С восторгом она прячет коробочку в карман куртки — переложить в рюкзак можно и потом. Не оставлять же ее сейчас прямо на снегу. Увы, сама она так сильно утонула коленями в сугробе, пока собирала мох, что подняться без помощи обеих рук сложно. «Вот так», — довольно помогает себе мыслями Пенси, аккуратно вынимая ноги из снега, пытаясь не сломать снегоступы.

Она слышит звук еще до того, как он формируется в низкое, довольное рычание. Ей кажется, что время еще никогда не тянулось так медленно за ту жизнь, что она помнит — всего-то четыре неполных года. Рычание — это не к добру, это сигнал опасности и напоминание, что она за пределами отпугивающей дивности сети. Ведь охота — это и смерть тоже.

В тот миг, когда Пенси начинает двигаться, большая тень проносится совсем рядом и занимает всю не особо широкую макушку холма. Пенси падает лицом в снег, подскакивает, переворачивается, хватается за огнестрел, но палец так и не попадает на спусковой крючок — огнестрел улетает в сторону оскалившейся морды. Зверь легко отпрыгивает, а оружие пропадает в снегу.

«Нужно бежать. Сейчас. Быстрее!» — приказывает себе Пенси и пятится. А дивность нападает. В следующий миг только округлость холма спасает ее от ранения: под лапу попадает рюкзак. Слышится скрип когтей по металлу и треск ткани рюкзака. Резкий удар в область спины добавляет скорости. Пенси падет или даже летит с холма. Последнее, что она видит, прежде чем вокруг завертелась земля, да так, что не ясно, где верх, а где низ, это мощная рыжеватая лапа, опускающаяся на яркий кустик мха. Растение тут же взрывается, разбрасывая вокруг яркие, хлопающиеся в воздухе споры. Больше думать и куда-то смотреть ей некогда.

Внизу холма она вскакивает и быстро-быстро перебирает ногами в сторону, где осталась сетка. Хорошо, что место разрыва такое заметное, хорошо и то, что мох отвлек зверя. Пенси резво впрыгивает в дыру, но не останавливается на этом. В голове ни намека на мысль, а ноги всё двигаются и двигаются, пока не приходит усталость. И только тогда она выдыхает.

Деревья вокруг похожи друг на друга, так что Пенси не сразу понимает, что заблудилась. Казалось бы, территория, где проходит экзамен, не такая уж и большая. Но вот она бредет уже час, неуклюже припадая на ногу, а никого так и не встречает. Время всё близится к ночи, в горле першит от съеденного снега, и всё больше хочется просто лечь и не подниматься. В какой-то момент картинка перед глазами начинает плыть. Пенси моргает, и этого хватает, чтобы слезинки покатились по щекам.

«Нет-нет!» — шмыгает она носом и стирает влагу со щек рукавом куртки. Плотный материал оставляет неприятное, почти болезненное ощущение на коже: он слишком шершавый и грубый. Но слезы всё никак не перестают течь. Так она и бредет, подволакивая ногу и утирая раскрасневшийся, саднящий нос, пока не замечает старое, расщепленное молнией дерево с огромными корнями.

Пенси обходит это место со всей возможной осторожностью, но ничего подозрительного не находит и в итоге начинает устраиваться на ночлег. В глубине дерева сильно пахнет трухой, но перетерпеть можно. Пенси старательно закладывает вход ветками и опутывает их сетью. Она уже сделала одну ошибку, но не настолько выжила из ума, чтобы бродить ночью в лесу без оружия. Усталость понемногу берет свое, но страхи не отступают. В ночной тишине Черный лес живет своей жизнью. Она вздрагивает от каждого необычного скрипа снега. Иногда ветер доносит какие-то странные звуки: то ли скрежет когтей, то ли быстрый бег множества лап, то ли чьи-то испуганные крики. Она всё ждет, когда же ночная жуть придет за ней. Но потом сон наконец настигает и ее.

Пенси будит рычание: жуткое и торжествующее, оно взрезает тишину леса и отзывается ноющей болью в груди. Страх тут же сковывает конечности, и она сильнее сжимается в своем убежище. И только долгие секунды спустя приходит понимание, что ужасная дивность нашла добычу где-то еще. Страх сменяется облегчением. Пенси расслабляется и даже начинает дремать, пока голова продолжает обдумывать ситуацию.

«Если добычей стала не я, то…» — от этой мысли ее бросает в холодный пот. Сонливость спадает в тот же миг. Еще секунду она колеблется: идти или нет, но потом чувство вины перевешивает, и она выскакивает из своего убежища. Точнее, пытается это сделать: сетка цепляется за куртку, куртка — за деревяшки, а ветки, с усилием вставленные вчера в землю и щели в расколовшемся дереве, — за сетку, и Пенси повисает в проеме, как в паутине.

— Ну же! Давай! — она дрыгает ногами, пытается упереться в дерево, но резкая боль в ноге предупреждает, что лучше быть осторожнее. Пенси закусывает губу: она не захнычет, нет-нет, ей нельзя, ведь где-то ужасное чудовище, которое она запустила на территорию экзамена, нападает на других.

— Хэрри, я тут еще одного нашел! — слышит Пенси мужской незнакомый голос и вертит головой, пытаясь увидеть, кто и откуда идет. Тень падает на нее сверху: мужчина залез на дерево, а теперь осматривает округу, судя по всему.

— Эй, ты жива-здорова? — сбоку показывается еще один, наверное, тот самый Хэрри. Пенси присматривается к его экипировке и позволяет себе вздохнуть мечтательно, с ноткой зависти. Но миг проходит, а ситуация, которой она виной, остается.

— Там что-то рычало, — она тычет пальцами в предположительную сторону.

— За тем, что рычало, уже отправились охотники. Не беспокойся, — Хэрри выпутывает ее из сетки, придерживает большими руками, вскользь осматривает и тут же замечает поврежденную ногу. — Джесил, мне придется понести девочку. Скорее всего, растяжение, но может быть и перелом.

— Я понял, — второй охотник резво спускается рядом с ними на снег и корчит рожицы: — И так каждый экзамен. Простреленные конечности, выбитые зубы, переломанные руки и ноги. Обязательно кто-то вылезет за пределы огороженой территории…

— За пределы?.. — слабо шепчет Пенси, но охотник умудряется услышать ее.

— Да, обязательно! В этом году мы уже насчитали семь дырок, и это в первый день. В прошлом году хотя бы второго дня дождались. Говоришь вам, талдычишь: не выходите за пределы, не рискуйте жизнями, не запускайте внутрь дивности…

— Хватит, Джесил, ты и так напугал девочку. Ты же не подозреваешь эту молодую охотницу в нарушении правил? — улыбается Хэрри и вопросительно смотрит на Пенси. Секунду — не больше — она еще думает, как признаться в том, что одна из дырок сделана ею. Но сказать вслух так и не отваживается. Ей стыдно и страшно.

Еще пара таких проникновенных, заинтересованных и требовательных взглядов, и Пенси выдержит — признается. Но тут эхо доносит резкий хлопок, и в утреннее марево Черного леса взлетает сигнальный огонь. Охотники быстро собираются. Хэрри устраивает Пенси у себя на спине так, чтобы она не потревожила ногу. Джесил вынимает оружие, и они отправляются в путь.

Кажется, здесь собрались все, кто мог добежать за такое краткое время, что прошло с момента рычания и сигнального огня. Хэрри проталкивается мимо других охотников в сторону скоро разложенной палатки со знаком лекарей. Пенси с высоты его роста видно многое, но первым делом в глаза бросаются следы борьбы, темные тела на снегу и большая туша опасного чудовища у низкой скалы. Судя по всему, дивность будто врезалась в скалу, на нее сверху упали камни, а потом косматую голову изрешетили снарядами из огнестрела. Пахнет кровью. Пенси с трудом сдерживает подкатившую тошноту и поспешно отворачивается.

— Еще одна пострадавшая, — сгружает ее на руки лекарей Хэрри. Пенси неуклюже стоит на земле. Голова немного кружится: может, от голода, а может, от осознания, что она виновата.

— Как тебя зовут? Я вызову твоего попечителя, — обращается к ней мужчина в наброшенной поверх куртки накидке. На серой ткани кровавые разводы. Этого хватает, чтобы Пенси спешно сделала пару шагов в сторону и согнулась пополам у дерева. Она давно не ела, поэтому рвоты нет, но спазм всё продолжает скручивать и трясти ее. Когда она наконец может спокойно выдохнуть, ее подхватывают чьи-то руки и устраивают на спальнике в палатке.

— Держи, пей, — незнакомый охотник протягивает кружку с каким-то содержимым. Пенси поднимает взгляд и без возражений отпивает. Это молоко с медом и пряностями: горячая, сладкая жидкость опаляет горло и попадает в желудок. Кажется, это самое вкусное, что она когда-либо пила. Покончив с напитком, Пенси оглядывается. Через один пустой спальник от нее стонет какой-то парень. Белый бинт хорошо виден в мареве зимнего дня. Она присматривается, а потом рвано выдыхает и сильнее сжимает пальца на кружке. Это же тот самый задира, которого она встретила в союзном доме. Но тот был наглый и самоуверенный толстячок, а у лежащего перед ней парня сильно повреждено лицо, перевязана грудь и нет руки: повязка с пятнами проступившей крови стягивает обрубок посередине плеча.

Пенси всхлипывает и спешно зажимает себе рот, чтобы не разбудить раненого, чтобы не смотреть ему в глаза. Больше находиться в палатке она не может и быстрее, как получается, выскакивает наружу.

— Ты жива! — Пенси не успевает понять что и как. Но оказывается, это к ней кидается мама. Она же крепко прижимает ее, растерянную и полную ужаса, к груди. — Девочка моя, я так испугалась!

Пенси никогда еще не видела маму такой. Запоздалое понимание приходит к ней: смелая и сильная мама будет очень горевать, если Пенси не вернется. Так же как будут горевать родители и учителя тех, кто сегодня получил увечья, а то и вовсе… Поэтому она сильнее сжимает мамины плечи, утыкается в пахнущую костром шапку и затихает. Она ценит это беспокойство и понимает, что это и есть любовь.

— Спасибо, что ты жива!

— Лучше бы ты умер!

Мама вздрагивает, отстраняется и будто бы прикрывает Пенси от того, что происходит за их спинами.

— Ты, никчемным выродок! Ты должен был защитить его! — орет мощный черноволосый мужчина и трясет за воротник хмурого подростка. Пенси узнает того странного, опасного парня, который вел себя как телохранитель. Его ноги почти не касаются земли, голова мотается туда-сюда, но он молчит. В следующий миг мужчина отпускает — почти бросает — его на землю.

— Но Дарис сам пошел вперед, — бормочет парень. — Я не мог ничего…

— Дарис теперь не сможет стать охотником. И это из-за тебя! Ты должен был броситься чудовищу в пасть,— тяжелый кулак опускается на скулу безучастно сидящего на земле подростка.

— Тоннор, что ты делаешь?! — к мужчине подбегают несколько охотников и удерживают его за руки.

— Что делаю? — возмущается он и отходит от парня. — Наказываю этого никчемного мальчишку! Я доверил ему своего сына, а он…

— Ты отпустил своего сына и дал ему разрешение на охоту, Тоннор, — Пенси оборачивается и видит того самого Лоухи Каравера. Тот кажется ей грустным и сочувствующим, но его взгляд цепко следит за всеми. И Пенси прячет лицо в воротник маминой куртки: а вдруг этот Удачливый прочтет, что это она во всем виновата.

— Он больше не может быть охотником, Каравер! Ты думаешь, я этого хотел? Ты хотел бы видеть, как мучается твой ребенок?! — охотник Тоннор находит себе новую мишень, быстрым шагом оказывается около Каравера и хватает его за куртку.

— Не хотел бы, — Удачливый делает какое-то резкое движение — Тоннор одергивает руку и шипит от боли. — Не хотел бы. Но видел. А ты… У тебя еще есть шанс просто быть со своим ребенком.

— Ты! — тяжело дышит Тоннор, но его ярость стихает. Проходя мимо Удачливого, он не отклоняется, пытается сшибить более хрупкого мужчину плечом.

— И, Тоннор, у тебя замечательный воспитанник, который поддержит тебя в свое время. Только удели ему больше внимания. Как его имя?

— Алар. Алар Кражич, пан Удачливый, — хрипло отвечает парень вместо молча уходящего Тоннора. Он всё так же сидит на земле, но Пенси видно, как загораются его глаза: еще бы, такой известный охотник к нему обратился.

— Ты очень талантливый, Алар. Ведь когтизор никогда не выпускает своей жертвы из лап. А тебе удалось отогнать его от Дариса, да еще и так удачно, что он пошатнул камень…

— Да, земля тряслась, — Алар кивает словам Каравера. Тот качает головой и еще раз поворачивается к туше монстра:

— А выстрелов из огнестрела я бы советовал делать меньше. Со временем, я думаю, ты научишься экономить заряды и не вымещать свой страх и злость на уже мертвом чудовище. Твой наставник научит тебя…

В глазах Алара Кражича тает восхищение, они становятся всё более безразличными и пустыми, стоит Караверу упомянуть Тоннора. Пенси-то прекрасно известно, что Удачливые не берут учеников. Но вдруг Алар этого не знает, вдруг он принял интерес Каравера за что-то большее. Хотя его наставник такой страшный, что она бы сама хваталась за любую возможность сменить что-то в жизни.

Экзамен заканчивается досрочно. Тела умерших выдают родителям и попечителям. Раненых еще не раз осматривают лекари. Впрочем, кое-кто умудрился сдать экзамен. Пенси расстроено выдыхает: она в любом случае — с мхом и без — не была бы первой.

Коробочку со мхом она подкидывает в рюкзак тому парню, пусть хоть дивность как-то примирит его с поступком наставника. Огненный мох точно обеспечит ему лицензию охотника, а еще его можно продать за приличные деньги. Но это никак не влияет на ее ошибку, не исправляет ее проступка.

Как только Пенси остается одна, она сразу же заливается слезами. Родители искренне пытаются ее расшевелить и считают, что это всего лишь последствия столкновения с ужасом охоты: всё же пострадали такие же, как она, дети. Пенси не может сказать им правду, признаться, что она виновата. Она уверена: это из-за нее погибли люди, из-за нее того парня бил наставник. Это она поддалась своим желаниям и впустила смерть туда, где ее не должно быть. Она не хотела умирать в тот миг, но за нее умерли другие. Пенси точно знает: она никогда не будет охотиться в команде и никого не подвергнет опасности.

После дня рождения дни летят вперед без остановки, и произошедшее в трактире постепенно стирается из памяти. Слишком много забот выпадает Пенси в конец этой зимы. Кейра вредничает, убегает на улицу в снегопад и впервые за долгое время заболевает. Очень странно, ведь цепочку с видерсом она не снимает. Пенси на всякий случай меняется с дочерью кулонами и уходит к лекарю за помощью. На тумбочке у детской кровати поселяются порошки и сиропы. Пани Калис с того дня начинает варить целебные напитки, укрепляющие организм и помогающие справиться с простудой. Пенси днями выматывается так, что ей просто невыносимо хочется спать, да только беспокойство и усталость не дают.

Родители, к сожалению, помочь не могут: сразу после дня рождения они отправились в ближайший к столице Черный лес, чтобы вспомнить молодость и пробежаться между сугробами. Эгор в письме передает, что экипировка у них замечательная, опасностей никаких не предполагается, хотя место для романтического свидания они, конечно же, выбрали странное. Пенси не может сдержать широкой улыбки: она рада за родителей. Правильно, когда в жизни есть место внезапным приятным приключениям. И она почти не беспокоится, Эгор уж присмотрит за ними.

Шаг за шагом весна наконец входит в свои права. Всё больше снега тает на крыше. Всё ярче полуденное солнце. Всё искреннее улыбки на лицах людей. И вот: Пенси впервые после зимних метелей открывает форточку и оставляет ее так на всю ночь. С улицы пахнет свежестью, талой водой и сырой землей, еще не прогретой, но уже показавшейся солнцу. Она долго всей грудью вдыхает всё еще холодный воздух, а потом довольная укрывается пушистым одеялом и тут же засыпает.

Сны ей снятся обычные, хотя ночь как раз подходит для особенных, таинственных. Но нет. Мельтешат калейдоскопом обыденные места и уже знакомые люди. Пенси просто поворачивается с боку на бок, чтобы увидеть очередную историю. Но в какой момент теплые, добрые сновидения сменяются давящим ощущением чьего-то взгляда, тяжелого и требующего.

Она слышит будто бы протяжный крик, и всё вокруг во сне заволакивает туманом.

Она слышит, как завывает странный голос.

Она слышит, как плачет жуткое создание, а затем оно касается холодной лапой ее ноги.

— Предки! — подскакивает Пенси, вертит головой и — ошеломленная, испуганная — замирает. Это был сон. Всего лишь сон и прохладный холод ранней весны. Или не только?

— Ма-ама-а, — плачет шепотом рядом с кроватью Кейра, гладя выставленную из-под одеяла ногу. Пенси моргает, сосредотачивается, проводит руками по лицу, стирая остатки сна и избавляясь от кошмара.

— Маленькая, что случилось? Иди сюда, — она протягивает руки к дочери. Кейра приходит уже не в первый раз. Ее сильно напугала простуда, так что о любом плохом сне или неприятном ощущении она тут же рассказывает Пенси. Пани Калис говорит, что со временем волнение и страх пройдут, просто всё незнакомое кажется ребенку жутким. Вот и сейчас Кейра хнычет жалобно и растерянно:

— Мамочка, мне больно! — и утыкается макушкой Пенси в грудь. Пенси едва сдерживает зевок, волноваться пока нет причины, хотя и слегка беспокойно, что Кейра снова заболела. Вроде бы лекарь обещал, что она поправится. Пенси затаскивает легкое тельце дочери к себе на колени, укрывает их одеялом и гладит ее по напряженной спине и мягким волосам.

— Я же не умру? — слышится взволнованный голосок откуда-то изнутри этого кокона.

— Нет, конечно. Сейчас я заварю тебе полезный чай, а завтра покажемся лекарю, — Пенси с улыбкой приободряет дочь. — А где болит?

— Вот тут, — Кейра выпутывается из одеяла, садиться и дрожащими пальцами приподнимает челку, открывая лоб. Пенси в первое мгновение не верит своим глазам, изображение несколько раз порывается расплыться, и чтобы убедиться окончательно, она кладет ладонь на лоб дочери. Ее пальцы тут же нащупывают нечто, что она до сих пор не ожидала увидеть и о чем никогда раньше не думала. Потому что всем своим сердцем она желает Кейре обычной жизни: охотницы, торговки, ремесленницы — той, какую выберет ее дочь в будущем. Но на лбу Кейры проросли два маленьких дейд. И это страшно. Пенси изо всех сил прижимает дочь к груди, до боли, пытается закрыть ее от того, что, возможно, будет преследовать ее всю жизнь: от страха и непонимания, от ненависти и злобы, от чрезмерного внимания и грязных слов.

— Мама! — задушено пищит дочь, и Пенси, будто очнувшись, отстраняется.

— Извини, родная, — гладит она ее по волосам и пытается сдержать слезы: не морщить лоб, не закусывать губу и дышать спокойнее.

— Мне больше не больно, — с удивлением говорит Кейра и касается крошечных рожек пальцами. — Ой!

На ее тонкой шее больше нет кулона с видерсом, он осыпался тонкой пылью, измазал пижаму и кожу груди. Пенси мягко целует Кейру в лоб и говорит: «Давай разберемся со всем с утра».

Дочка засыпает очень быстро, в отличие от самой Пенси. Холодный воздух блуждает по спальне: из незакрытой форточки дует. Видерс на груди Пенси так же рассыпался в пыль, теперь у них больше нет чудодейственного дерева. Ждать помощи неоткуда? Или же?.. Пенси закрывает глаза, загадывает найти решение, и верное ощущение направления тут же тянет ее в дорогу. Она уже знает, кто ей нужен.

Пенси никогда еще не приезжала к родителям после того, как поселилась в Тамари. И, наверное, ехать без предупреждения — не самый лучший вариант. К сожалению, чтобы сохранить тайну Кейры ей нужно рассказать обо всём кому-то еще, тому, кто поможет. Иначе слухи о рожках могут распространиться случайно, так что Пенси никогда не узнает, от кого они пойдут. И что будет дальше? Им всё равно придется уехать, но только с багажом сплетен и обидных слов за спиной.

Они покидают Тамари поздним утром. Кейра не понимает зачем, но молча кивает на просьбу собрать самое нужное и любимое. Пани Калис удивлена, хотя и не особо: никому обычно не хочется разбираться в охотничьих делах. Нужно срочно уехать — и всё тут. Она спрашивает лишь, когда хозяйка собирается вернуться и не лучше ли закрыть дом до возращения. Но Пенси не хочет оставлять свой дом в одиночестве, она надеется на лучшее — на возвращение, и щедро платит старушке, чтобы та по возможности присматривала за домом и садом.

Очень быстро находится повозка, которая довезет их в столицу. Пенси понимает, что ей нужен Халис или хотя бы кто-нибудь из руинников — кто захочет разговаривать и, что еще маловероятнее, помочь. Но как разыскать их? Не ходить же с Кейрой в Черные леса? Пенси искренне надеется на понимание самых близких ей людей. Если же нет, то… Страх не дает ей закончить мысль: о таком развитии событий она даже думать не желает.

Кейра спит, опустив голову ей на колени, а Пенси всё поглядывает по сторонам. Сначала был просто лес и небольшие поселения, но чем ближе вечер, тем больше домов по обе стороны дороги и тем виднее высокие башни на горизонте. Первое, что бросается в глаза: столичный город выделяется гладкими и ровными дорогами. Это настолько необычно, что закрадываются сомнения, а не принесли ли эти камни откуда-то еще. Например, из руин. Пенси изменяет свое мнение достаточно скоро. Никто ничего сюда не приносил, по крайней мере, не в таком объеме, как ей показалось. Этот город выстроен на руинах. Конечно, чтобы заметить признаки этого, стоит сначала присмотреться и к высоким — в три этажа — домам и к нескольким башням — переделанным, по-другому украшенным, но явно принадлежащим когда-то каренам. Остальное же она вряд ли сможет распознать.

Пока Пенси всматривается в остатки домов руинников, вокруг нее кипит обычная человеческая жизнь. Лоточники спешат со своим товаром, закрывают лавки торговцы и растягивают хорнов и лошадей в разные стороны возницы. Из трактиров слышен шум и песни, кое-где играют что-то мелодичное и плавное, откуда-то доносятся отрывки неприличной песни, распеваемой громкой компанией. Заходящее солнце золотит верхушки четырех башен — по количеству широких столичных дорог.

Их повозка останавливается на повороте, чтобы пропустить длинную череду телег, груженных какой-то мебелью. Пенси из скуки внимательнее читает вывески на домах. Конечно, же ей попадается книжный магазин, и как же хочется зайти внутрь большого помещения и заблудиться среди полок и стеллажей. Она чуть расстроено вздыхает, смотрит с завистью на выходящих из магазина людей: компания в одинаковых плащах верно принадлежит к книжникам, тем особенным ремесленникам, которые собирают в гильдии не бусы и огнестрелы, а историю и мысли людей. И даже когда повозка трогается и магазин скрывается за поворотом, Пенси всё пытается рассмотреть ту самую компанию. Говорят, что сама сестра-близнец градохранителя столицы числится в этой гильдии и добилась немалых успехов.

Пока они добираются до нужной улицы, окончательно темнеет. Уже перед самым родительским домом Пенси испытывает неприятное ощущение: а вдруг хозяева еще не вернулись с охоты. У нее есть ключи, но вдруг соседи, с которыми она не знакома, увидят и поднимут шум? Пока она раздумывает и расплачивается с возницей, проснувшаяся Кейра уже дергает за шнур от звонка. Веселый перезвон такой громкий, что Пенси морщится, а где-то дальше по улице лают псы. Ее опасения не сбываются: хлопает, открываясь, входная дверь дома, слышится невнятное ворчание и шорканье ног по дорожке. Не успевает тот, кто идет, взяться за замок в калитке, как Кейра зовет:

— Деда! Это мы!

— Что за?.. — показывается в проеме удивленное лицо отца, немного сонное и с примятой подушкой щекой. Он моргает и осматривает улицу. — О, Предки, заходите в дом! Что случилось? Что-то с Тамари или с домом?

— Всё хорошо, — Пенси глазами указывает ему на Кейру и успокаивающе гладит отца по всё еще крепкой руке. — Нам нужно поговорить. Чуть позже.

— Все разговоры после позднего ужина, — одобряюще подмигивает ей он, а затем подталкивает ее к дому.

Родительское гнездо совершенно отличается от того дома, что приобрела Пенси. Оно выстроено из белых кирпичей, а крыша окрашена в синие тона. Так принято в столице, и каждый житель издавна придерживается таких цветов. Перед домом небольшое пространство, достаточное для повозки и цветочных клумб, за домом — дворик и заботливо высаженные предыдущими хозяевами фруктовые деревья. На первом этаже огромная комната, сочетающая в себе и гостиную, и кухню, и трофейную, а вот второй этаж — сплошь спальни и кабинеты. В доме Пенси комнат в два раза меньше, но по величине сам дом больше. Но ни родители, ни их гости не жалуются на тесноту. Жизнь столицы отличается от жизни мелких городов и прекрасна тем, что сидеть дома днями и вечерами нет никакого смысла.

Если родители и удивлены, то очень хорошо скрывают это. За ужином мама взахлеб делится впечатлениями о прошедшей охоте, подмигивает Пенси и кулачком стучит по отцовскому плечу. Тот лишь едва заметно улыбается и подкладывает сонной Кейре самые вкусные кусочки. Пенси вовремя угадывает, когда эта сонливость перерастает в дрему, и подхватывает дочь, когда она пытается напоить свой нос компотом. Умываться и переодеваться — всё потом, пусть Кейра немного отоспится и придет в себя после поездки.

— Я тут кое-что заметил, — осторожно говорит отец и с некоторой заминкой продолжает: — На лбу у Кейры.

Пенси ласково гладит спящую дочь по волосам и отодвигает ей со лба густую челку. В комнате достаточно яркий свет, чтобы заметить рожки — темно-бордовые, маленькие, длиной и шириной не больше ногтя. За день они совсем не выросли, и Пенси надеется, что это не произойдет в ближайшее время.

— Как же так? — мама прижимает ладонь к губам, и отец, на лице которого такое же ошарашенное выражение, успокаивающе обхватывает ее руками. Не дает ни себе, ни ей шагнуть к спящему ребенку и трогать то, что не вписывается во внешность обычного человека.

— Пойдемте, я всё расскажу, — зовет их Пенси и выходит из комнаты. Ей не по себе. Когда-то это должно было случиться, когда-то ее истории будут рассказаны другим людям. Почему бы не сделать это сейчас?

Нитка скользит между пальцами, путается на спицах, петля опять выходит кривая, она совсем не похожа на свою соседку: Пенси пытается вязать. Кроме как попытками, получающееся кособокое изделие назвать никак нельзя. Зато это занятие помогает ей успокоиться и продолжить ждать, пока отец принесет хоть какие-то сведения.

Кейра чувствует себя хорошо, головные боли ушли, а рожки, подпитанные видерсом, выросли совсем чуть-чуть, едва ли с фалангу ее пальца. И ей они уж точно не мешают веселиться. Сейчас она посмеивается над шутками бабушки и поглядывает в сторону Пенси. Пальцы Тивары Острой мелькают, спицы стучат и живут своей собственной жизнью, понемногу, ряд за рядом, возникает цветной узор. У нее с вязанием всё замечательно, также охотно вяжут и отец, и братья, и сестра. Одна только Пенси всё никак не может освоить эту науку. Кажется, даже у Кейры получается лучше, а ведь ребенку всего-то шесть с хвостиком лет.

Видерс в продаже ищет вся семья, но находит в итоге младший братец Рег в западных землях. Продавец просит двадцать жар-камней — небывалая, слишком завышенная цена, но Пенси соглашается. Она и так не рассчитывала, что эта дивность надолго задержится с ней, одна тоненькая веточка видерса в данный момент стоит двадцати жар-камней. Сразу же ползут слухи о том, что у Тивары Острой и Камила Белесого что-то не в порядке со здоровьем. Иначе зачем еще так волноваться и срочно собираться в столичном городе их детям?

И, конечно, веточка видерса рассыпается в пыль, стоит дочке взять ее в руки.

— Кейра, солнышко, почитаешь что-нибудь вслух? А то скучно сидеть, — посмеиваясь, просит ее бабушка. — А то я, кажется, слышу, как напрягаются пальцы твоей мамули, когда она провязывает очередную изнаночную.

Пенси фыркает, но продолжает сражаться с петлями. Кейра возвращается очень быстро, она явно не раздумывает, что взять. Из любимых книжек она привезла всего две: словарь в цветных картинках и книгу из города каренов.

— Жила-была Удачливая, — открывает на первой страничке книгу Кейра и начинает рассказывать. По картинкам можно составить хорошую историю, если обладаешь хотя бы каплей фантазии. У дочери последней огромное озеро, если не больше.

— Почему Удачливая? — переспрашивает ее бабушка, а Пенси только посмеивается, ведь она-то слышала эту сказку с вариациями не раз.

— Потому что, бабушка, она красивая, сильная и всё у нее получается. А еще с кого сказкам начинаться, как не с Удачливых? — очень серьезно смотрит Кейра: мол, взрослые, вы ничего не понимаете. — Жила-была Удачливая, и как-то раз нашла она видерс… И пришла она к старейшинам союза…

Пенси кивает вслед рассказываемой сказке. Конечно, там не об Удачливых и не о союзе точно. Подписи к ярким картинкам крупные, простые и короткие, как раз для детей, и нарисовано всё так, что понятно и без слов. История действительно рассказывает о какой-то значимой особе в истории каренов, о видерсе, который сыграл немалую роль в их жизни, и о том, как создавалось сообщество каренов. Героиня — на картинках явно видно, что это женщина, — большее похожа на того страшного руинника из города в Ледяном краю. Но те, кто встречается с ней, кто остается рядом, кому она помогает, выглядят совершенно по-другому. Если бы Пенси сама не видела, как такие разные снаружи существа общаются между собой и признают себя каренами, то никогда не поверила, что они один народ. Постепенно под ветвями сияющего дерева собираются всевозможные карены, и та, самая первая, зовет всех в новый дом. Тот дом, который они же сами и создадут: сияющие башни, белые, золотистые и алые дома и разноцветная мостовая. Интересно, мог ли этот город через многие годы стать теперешней столицей. Или же он до сих пор скрыт где-то в непроходимых чащах Черного леса?

Картинки в конце книги напоминают Пенси статуи на нижних этажах города: особенности во внешности, разные занятия и эмоции нарисованных персонажей показывают, как сложилось будущее. После первого прочтения она долго не может очнуться от загадочных картин исчезнувшего мира. Если оставшиеся крохи столь невероятны, то каким же были эти земли до всех катастроф, что разрушили мир каренов?

— …Но, бабушка, это же видерс! — покуда Пенси отвлекается, разгорается нешуточный спор.

— Да, милая, но у самих руинников он по-другому называется.

— Мам, это странно, — вмешивается Пенси в спор. — Но, кажется, так и называется. По крайней мере, два руинника называли это дерево видерсом. И припоминаю, что они называли некоторые дивности, названия которых для меня ничего не значили, но были и одинаковые в наших языках.

— Скорее пришедшие из их языка, — мама откладывает вязание в сторону, соединяет пальца между собой и задумывается. Пенси даже перестает мучить спицы, а вдруг мысль уйдет, испуганная ее неловкими движениями. Наконец она отмирает: — А если?.. Если ты не первая и не единственна, кто говорила с ними? Если на протяжении долгих лет люди сталкивались с этими каренами, и очень редко, но те делились своими знаниями. Например, где и как собирать видерс, зачем он нужен и как называется. Как поймать ту или иную дивность. Обезвредить. Получить добычу и не убить. К тому же у некоторых дивностей есть два названия: народное и более сложное. Что, если то, второе, иногда происходит не из мыслей людей? Просто охотник, которому посчастливилось получить долю знания, записывает новую дивность тем именем, что ему назвали.

— Но это значит, что есть люди, которые могут мне помочь. Они знают, как связаться с руинниками! — Пенси сжимает пальцы на спицах.

— Да, это хорошая возможность. Нужно проверить, кто за последние годы вносил в реестр новые виды.

Пенси хочется пойти вместе с матерью, но кто тогда присмотрит за Кейрой? Она же самостоятельная девочка, но вдруг, пока их не будет, заглянет сосед или друг родителей. Что они могут сделать или сказать ребенку с рожками на лбу и темно-вишневыми волосами? Может и ничего, но плохой исход тоже возможен. И Пенси остается ждать: стирать пыль с охотничьих трофеев, готовить пироги по книжному рецепту, читать с дочкой подаренные ей простые детские рассказы и писать вместе с ней, измазавшись в красках с ног до головы. Они занимаются всем этим вплоть до позднего вечера. К этому времени Кейра уже клюет носом, а сама Пенси, изведясь от волнения и нетерпения, постепенно начинает испытывать страх. Но вот лязгает дверь во дворе, и в дом входят довольные и взволнованные родители и Ланар.

Пенси замирает от удивления. Она не видела старшую сестру уже много лет. Та не смогла приехать ни на последний день рождения, ни ранее. Братьям как-то удается заглядывать в Тамари еще и из-за того, что он рядом со столицей, но Ланар еще в год рождения Кейры вошла в состав отряда старейшины Миры Громкой и с тех пор пропала. Пани Мира Громкая на месте не сидит: она торит тропы, координирует охотничьи отряды, воюет со сданной отчетностью, в конце сезона подводит итог каждой выловленной и проданной дивности. Войти в отряд старейшины, стать помощницей — серьезный шаг, это заявка на будущее, возможность со временем, возможно, занять место старейшины. Но только до этого момента нужно трудиться, не покладая рук. Всё, что может сделать Ланар, это писать редкие письма. Но Пенси понятно и без слов, как занята сестра и как важна ее работа. Увидеть ее в столице — это действительно редкость.

— Да, тебя уже и не назовешь малявкой, — улыбается Ланар и повисает на шее у Пенси. Она пошла внешностью в отца, только роста невысокого, даже ниже самой Пенси. — Ты гляди: наша любимая младшенькая уже взрослая пани с большим светлым домом, вкусной едой и приличным достатком. Братья мне всё в письмах рассказали: что подрастает у тебя умница-дочь, что старейшины ходят к тебе на поклон, зовут Удачливой и даже про то, как ты себе врага нажила. Я рада, что у тебя всё хорошо сложилось, — смеется она, хлопает Пенси по спине. — Ну а случилось что, так для этого есть мы. Семья всегда поможет.

Ланар, оказывается, не просто так решила заехать к родителям. Братья уже успели намекнуть ей о случившемся с Кейрой, так, осторожно, вдруг сестренка Ланар не разделит всеобщего стремления помочь Пенси с руинниками. К успокоению всей семьи она сначала написала гневные письма, а потом переговорила с лидером отряда о свободных днях. Время для отпуска, конечно, не самое удачное: как раз закончился сезон во всех Черных лесах, и служащим союза еще только предстоит разобрать сотни листов с отчетностью. Но пани Громкая отпускает помощницу, ведь всем известно, что Ланар Белесая никогда не увиливает от работы. Отец встретил ее в союзном доме: она передавала документы и почту распорядителю и уже собиралась навестить родителей, узнать, как добираться до того самого Тамари.

Ланар знакомится с Кейрой аккуратно, будто боится ее и одновременно волнуется, что ребенок испугается саму Ланар. Отец фыркает:

— Твои новости важнее моих. Так что начнем с самого обыденного. У нас есть конкуренты. Тоннор и компания, они себя называет «Крылом справедливых», скупают всевозможные дивности, в том числе и видерс. Пытаются, по крайней мере. Также, судя по слухам, они брались за контракты с особенными запросами, но выполнили их едва ли на половину. И никто не может сказать: то ли действительно не потянули, то ли забрали добычу себе.

— Пятно позора на репутации союза. Я бы на месте старейшин после такого лишала бы лицензий, — недовольно замечает мать. Пенси согласна с ней: проштрафились охотники, но отвечает за всё союз.

— Если нет очевидных доказательств, то нужно инициировать расследование. Но на всё нужно время, — качает головой Ланар. Она как раз с восхищением смотрит на протянутую Кейрой книгу, осторожно переворачивая тонкие листы.

— Их действительно так сложно обойти? «Крыло справедливости»… Ну надо же, — фыркает Пенси.

— Никто из охотников еще не собирал такие отряды. Такие сообщества. Разве что экспедиции, но у них совершенно другая цель. В этом не было нужды с момента формирования союза, — мама с отцом переглядываются, и она продолжает мысль: — Хотя если я напишу нашим друзьям и знакомым, то мы вполне сможем сформировать фронт достаточный, чтобы заблокировать действия этого «Крыла». Но нужна внятная причина сбора: что именно они делают не так, чем это грозит для союза и охотников. Мало кто готов тратить свое время из-за слухов…

— Ма, напишите всем, кого знаете, причину я вам дам, — Ланар улыбается притихшей во время разговора взрослых Кейре и возвращает ей книгу: — Спасибо, она замечательная.

— Это мне мама подарила, — шепотом отвечает Кейра и убегает в свою комнату, подслушивать и подсматривать. Пенси знает это наверняка.

— Вы все знаете, что звание Удачливого дается за особенные находки или выходки. Или удачу, или выдумку...

Охотники в комнате посмеиваются. Несмотря на серьезную тему и состояние постоянного беспокойства Пенси тоже не удерживается — улыбается. Ведь Удачливые — это вечная тема для басен и анекдотов.

— Так вот. Выдаваться оно может заочно по результатам контрактов и зарегистрированной добычи. Как это было у тебя, сестренка, — Ланар устраивается в ближайшем кресле, вытащив оттуда чье-то недоделанное вязание. — Или же добыча предоставляется на рассмотрение старейшин и самого союза. Так делал, например, Каравер, когда представлял результаты своей первой экспедиции. Не то, что это зрелище для толпы, как его описывали очевидцы, было необходимо, но внимание к своей персоне он умел привлечь. В итоге по документам у него был один из самых больших отрядов за последние сто лет. В пик его карьеры. После случая с женой он долго не участвовал в охоте и вернулся лишь тогда, когда его сын получил лицензию... В любом случае, он создал прецедент. И этот ваш Тоннор сейчас пытается провернуть нечто подобное. Старейшины слегка выбиты из колеи.

— Получить звание Удачливого? — хмурится Пенси. Не то чтобы этот охотник не мог добыть нечто невероятное. В этом она как раз не сомневалась. Как показало время, Тоннор — весьма интересный лидер, и многие готовы идти за ним. Что же он придумал? Сместить верхушку союза, даже получив это звание, будет сложно. Удачливые почти не сталкиваются со старейшинами и подчиняются общим правилам.

— Когда мы с Тиварой последний раз смотрели на список заявок, там не было ничего настолько ценного или примечательного, — говорит отец.

— Так что же он такое добыл? — задает Пенси интересующий всех вопрос.

— Не что, — хмыкает Ланар. — А кого. Он притащит на радость толпе настоящего руинника.

Ланар приносит с собой новости, важнее которых пока еще ничего не было. Пенси нужен этот руинник, живым и желательно неповрежденным. Он должен быть способен сказать, что делать, объяснить, как ей быть и как помочь Кейре. Если нужно, она проведет его туда, куда он скажет, и даст ему то, что он захочет. Она уговорит его или запугает, если он не захочет помогать. Пенси тошно от своих мыслей. Всё же права была Ланалейтис: люди всегда думают о своей выгоде. Она ничуть не лучше других, ничем не отличается в своих стремлениях от Тоннора. Разве что используемыми средствами, но желание приобрести нечто для себя у них одинаковое.

«Крыло справедливости» не спешит. Сначала появляется объявление о том, что некий Алар Тоннор будет претендовать на звание Удачливого. Рассылаются подробные приглашения, где и когда будет проходить презентация, во все союзные дома и лично охотникам, оставившим адрес проживания. Письмо с приглашением приходит родителям. Пенси, в свою очередь, очень интересно, ждет ли подобное письмо ее в Тамари? Потом появляются слухи, что этот самый Алар привезет на рассмотрение старейшинам нечто жуткое, такого никто еще не видел. Участники отрядов из «Крыла» загадочно молчат и закатывают глаза, когда их принимаются расспрашивать. Что из этого постановка, а что — настоящее, разобрать не так уж и легко. Пенси лишь видит заинтересованность, но что ее подпитывает, не понимает.

За неделю от указанной в объявлении даты Пенси начинает чувствовать беспокойство. А не слишком ли они поспешили: вдруг у Тоннора нет никакого руинника или тот не доживет до нужной даты. Но, к сожалению, узнать, откуда будут перевозить дивность, почти невозможно. Несмотря на большое количество участников в «Крыле», знают о местонахождении добычи немногие. И сколько бы братья не выспрашивали, а сестра не высматривала в документах союза, ни одного намека на место они не нашли.

А за окнами всё явнее входит в свои права лето. Пенси скучает по тишине и простоте быта в обычном прибережном городке. Тамари сейчас на диво хорош: весь в цвету и зелени, пахнущий и морем, и завязями фруктовых деревьев. Утром доносятся крики собирающих улов рыбаков. Потом слышны зазывалы с рынка неподалеку: нужно продать всё молоко и скоропортящиеся продукты — вот они и стараются, напоминают хозяйкам. Потом возле забора примется играть малышня с соседних домов. А ближе к вечеру во дворах слышны песни и в воздухе чувствуется легкий запах браги. Пенси тогда собирает пряные травы с грядки, достает с полки темную бутыль с травяным ликером, шипящую воду из скважины в соседнем леске и кусочки льда. Смешав всё на глаз в пузатом стеклянном графине, она угощает пани Калис или садится в одиночку в саду, вдыхая запах остывающей земли, морской соли и зелени.

В столице слишком много домов, шума и людей: выйти погулять с дочерью негде, кроме как на заднем дворе. И если зимой рожки вполне можно прикрыть шапкой, то летом Кейре жарко, толстая повязка вызывает вопросы и постоянно норовит слететь с деятельного ребенка. Пенси нервничает, Кейра ходит недовольная, но ничего поделать с этим нельзя. С каждым днем напряжение всё сильнее и сильнее. Время понемногу тает — и вот пора собраться и узнать, что именно задумал Тоннор.

Они выезжают заранее, путь не особо долгий, но летом весьма загруженный. «Крыло справедливости» не рискует приехать с добычей в столичный союзный дом. Они обосновываются в поселении неподалеку, у границы местного Черного леса, прозванного «столичными угодьями». Здесь уже не просто Черный лес, а место для прогулок тех, кто к охотникам не относится, но иногда хочет прочувствовать, как это. Также сюда выбираются начинающие лекари и аптекари, учится распознавать следы животных малышня… От более густой чащи этот Черный лес давно огорожен и рвом, и искусственными насаждениями.

— Да, недооценили мы их, — присвистывает отец и правит повозку, пытаясь отыскать свободное место. К небольшому, тихому и обычно скучному поселению невозможно подъехать: вокруг толкутся охотники. Скромный союзный дом не в силах вместить всех. Так что приезжие соорудили помост чуть в стороне от центральной улицы, там, где пространство сможет вместить всех, кто желает поглазеть.

На помосте уже расставлены крупные объекты, высотой не меньше роста обычного мужчины. Сверху всё это прикрыто тканью, а детальнее разглядеть не получается: мешает оцепление из сторонников «Крыла справедливости». Кейра с Ланар остаются ждать результатов в гостинице. Ее здание расположено так, что видно часть приготовленной для представления площади. Тащить с собой дочь в толпу очень неразумно.

Непонятно, сколько уже охотников на площади, но явно больше, чем она видела когда-либо в одном месте. Пенси проталкивается чуть дальше, но они пришли не первыми, и охотники уже плотными рядами заняли места перед помостом. Старейшины еще не появились, а Тоннор уже выходит к толпе. Люди приветствуют его нестройным гулом. На самом деле это прорыв — обычному, как кажется, охотнику стараться пробиться в ряды Удачливых. И многие в толпе гордятся происходящим и желают стоящему на помосте человеку доказать свое право. Если бы всё было так просто, то Пенси даже в голову не пришло бы в чем-то обвинять Тоннора. Несмотря на их неприязнь, подкрепленную его действиями, он в некотором роде пример для других. В умении собрать вокруг себя людей и подогреть всеобщий интерес уж точно.

— Я начну, — неожиданно говорит Алар Тоннор, и пришедшие с удивлением оглядываются. Нет, старейшин так и нет. Пенси понимает, что так оно и было задумано: начать раньше, занять всё внимание, а потом оставить старейшин разбираться с недовольством толпы.

— Сегодня я открою вам ужасную тайну. Удачливые знают об этом и молчат, старейшины отворачиваются и предпочитают не замечать. Но мы скажем прямо: Черный лес всегда принадлежал чудовищам. Кто мы? — Тоннор бьет себя кулаком в грудь. — «Крыло справедливости» — это люди, которые потеряли близких из-за бездействия союза. Много кому известно, что почти всю мою команду уничтожили. Я скорблю по ним, но я ничего не мог сделать для них. Команда Джефа Жесткого, Рональда Ласси и даже Каравер — никто не смог противопоставить ничего этим ужасным существам. Ни опыт, ни удача, ни связи не помогли. Союз говорит мне молчать. Но мы имеем право знать, что нас убивает! И должны дать отпор — вот этому!

Он хватает ткань на ближайшей к нему таинственной добыче и срывает ее. В тот же момент остальное открывают помощники.

— Это то, что следит за нами из темноты Черных лесов. То, что убивать нас. То, что выйдет из леса и уничтожит нас. То уродство, которому мы должны дать отпор!

— Это что за?.. — отец ошарашено выдыхает и добавляет несколько бранных слов. Пенси полностью согласна с ним, но поскольку уже видела нечто подобное, молчит. Охотники вокруг тоже потрясены: одни заинтересованы, другие смотрят с отвращением, кто-то отворачивается, кто-то возмущен. Толпа шумит: она взбудоражена. То тут, то там раздаются выкрики. И не сказать, чего с них больше: то ли одобрения, то ли осуждения. Пенси закрывает глаза: Тоннор провернул всё с небывалой тщательностью. Он показал людям руинников.

— Предки, он с ума сошел? — отец, закаленный Черными лесами охотник, без жалости бьющий дивности, с трудом смотрит на то, что вынесено на помост.

— Я не могу, — шепчет Пенси и делает шаг вперед. Это действительно выше ее способности выдержать. Она чувствует необходимость сделать то, на что еще не решилась.

— Не смей! — хватает ее за руку отец. Он будто почувствовал что-то неладное. — Разберутся и без тебя. Старейшины уже на подходе. Этот Тоннор специально начал без них. Да и Тивара обещала…

— Папа, пожалуйста, — Пенси тяжело дышит. Она очень любит свою дочь и готова на всё ради нее. Или, как оказалось, всё-таки не на всё. Смотреть на распятые, разложенные, выставленные на потеху толпы мертвые тела руинников она не может. Предки! Жар-камни, сколько она их продала? Немало, достаточно, чтобы люди Тоннора купили их, вернулись в заброшенный город в Ледяном крае и принесли оттуда не миски с блестяшками, а отлично сохранившиеся во льду тела. Пенси судорожно выдыхает: она снова делает ошибки, каждое ее решение оборачивается недобрым, она снова где-то ошиблась. Смотреть вперед больно. Кроме трех тел, Тоннор представил еще и живого руинника. Но надолго ли он жив: прикрученный к клетке, он выглядит обычным измученным, окровавленным человеком, если бы не дейд. Многие охотники тоже отворачиваются, как только проходит удивление. Но многие продолжают жадно рассматривать то, на что не способны больше смотреть первые. Человеческая природа двоякая, а невинное любопытство граничит с более жуткими его формами. Но она должна это остановить.

— Он втопчет тебя в пыль! Я не хочу, чтобы ты пострадала, — отец крепко держит ее за руку. — Он знал, что делает, когда принес жутких чудовищ на потеху другим. Напуганные люди ему верят. Они разорвут тебя! Конечно, позже многие обдумают то, что сейчас происходит, и ужаснутся, но это будет потом. Старейшины еще смогут управлять этой толпой…

— Мы не можем смотреть на это… Какой я человек, чтобы наслаждаться этим? Кем я буду, если закрою глаза? — Пенси оборачивается к отцу. Как выразить то возмущение и ужас, что поднимается внутри нее? Но кажется, ей удается, пусть и не полностью.

— Иди, — насупливается отец. — А я пойду за тобой. И если он тронет тебя, я прострелю ему руки. Ноги. И если потребуется, голову.

— Пап! Не смей, — Пенси ошарашено поворачивается к нему. Никогда раньше она не видела Камила Белесого таким. — Тебя же исключат из союза! Тебя накажут…

— Ты моя дочь, я тебя нашел и воспитал. Пусть меня накажут, но я буду прав, — в его глазах решимость, но миг спустя он выпускает ее руку из плена и толкает ее в спину. — Иди, но тебе понадобится большое покрывало…

Покрывала нет, но по пути к помосту находится несколько одеял. Пенси выдергивает их из чужих рюкзаков и поклаж, их хозяева возмущаются, но ее слишком быстро проглатывает толпа. Она знает, что всё делает правильно. Потому что никому не желает такого: ни в жизни, ни после смерти. Что дальше? Ее Кейра в клетке? Рожки у изувеченного руинника совсем немного длиннее рожек дочери. И потом? Подозревать каждого, кто ходит в шапке, в инаковости? Любой, кто не похож на жителей твоего города, враг? Пенси не желает жить в таком мире. Существующее сейчас полно опасностей и несправедливостей, смертей и неверных решений, с которыми приходится жить и которые важно помнить. Она готова делиться своим опытом и знаниями, готова признаться в проступках и извиняться за беды, пришедшие к другим по ее вине. Но она не согласна с тем, чтобы сделать этот мир еще хуже.

Пенси проходит сквозь толпу будто тенью. Чувство направления корректирует ее путь, так что окружение, защищающее помост, даже не понимает, как именно она проникла внутрь. Одеяла укрывают выставленные тела, а огнестрел в ее руке заставляет отойти помощников Тоннора в сторону. Несколько зарядов у ног противника — и Пенси приковывает к себе внимание. Но ее не беспокоит толпа внизу, важно другие:

— Алар Тоннор, ты мог забрать из того города всех, — громко говорит она. — Шестнадцать человек не вернулись из Ледяного края, десять тел ты мог вернуть скорбящим родственникам и тем самым утолить их горе. Но сделал всё наоборот. Ты разграбил могилы.

— Ты разве видишь здесь что-то, кроме мертвых дивностей? — Тоннор проходит вперед и становится напротив выставленного огнестрела. — Ты хочешь, чтобы наш мир заполонили эти существа? Я называю то, что выглядит как чудовище, чудовищем. А ты? У тебя плохо с глазами. Или ты забыла, как охотиться, Пенси Острая?

— Я вижу амбициозного охотника, идущего к власти. Ты хочешь стать Удачливым, там стань им. Но не за счет чужой смерти, — дергает головой Пенси в сторону все еще живого руинника. — И чужих мучений.

— И это говорит тот человек, кто на мучениях себе дом в два этажа купил? Не жизнь, а мечта. Какой была твоя доля в экспедиции? А ведь чем меньше вернулось людей, тем больше денег тебе досталось.

— Если так нужны средства, то мог бы и попросить, — кричит ему в ответ Пенси, — а не врать по тавернам о сирых и убогих охотниках, не рассказывать сказки о злобных руиниках и уж тем более не издеваться над этими несчастными! Это не по-человечески!

— А ты хочешь сказать, что это тоже человек? Не думал, что ты так слепа, — играя, удивленно разводит руками Тоннор. — Ты не помнишь, что такое дивность? Всё, что выходит за пределы нашего понимания. Всё, что не является человеческим. Всё, что живет в Черном лесу…

— Ты путаешь животных и тех, кто обладает умом, — Пенси горячится. — Они такие же, как мы…

— Ох… — хмыкает Тоннор и поворачивается к толпе внизу хотя по-прежнему обращается к Пенси. — Ты, верно, хочешь поставить это чудовище рядом с собой? А может, ты готова от такого ребенка родить?

— Что? — поворот в разговоре выбирает Пенси из колеи, она теряется: — Причем здесь это? Твое-то какое дело?

— А такое, что никто не беременеет в Черных лесах. Никто, кроме Пенси Острой. Отдалась зверю и гордишься этим?

— Пересказываешь трактирные сплетни и гордишься этим? — громко передразнивает его Пенси, но внутри груди всё замирает будто во льду.

— Тогда где отец твоего ребенка? Дивности съели? — Тоннор подходит близко, огнестрел упирается ему в грудь. Но он знает, что она не выстрелит. А Пенси понимает, что он прав в своих догадках.

Конечно, большинство охотников всего лишь посмеиваются над словами Тоннора. Но она чувствует и совсем другие взгляды: оценивающие, подозревающие и презрительные. Они не уверены в том, что от руинника можно родить, но всё равно сомневаются, они боятся и заранее ненавидят. «Оправдываться — не выход», — понимает Пенси. Как только она станет говорить в свою защиту, ей не удержаться, ее слова только укрепят сплетни. Еще не зная, что сказать, она набирает в грудь больше воздуха, ведь главное говорить, сбить Тоннора с толка напором слов.

— Что это за чушь! — раздается откуда-то из самых дальних рядов громкий мужской голос. — Чушь и только! — в толпе кто-то шустро проталкивается вперед, а за ним еще несколько человек. Когда говоривший наконец показывается, Пенси не сразу понимает, кто он, но следующая фраза мужчины всё расставляет по местам:

— Мой это ребенок! Мой! Как ты смеешь наговаривать! И команда моя подтвердит, что… было всё у нас, — гулко бьет себя в грудь Марек, охотник, с которым она провела свою последнюю ночь на Людоедском перевале. Он хмуро обводит собравшийся народ взглядом, а потом поворачивается к Пенси и с гулким выдохом проговаривает в одно слово: — Прости меня, мерзавца, я не знал, как к тебе подойти после всего…

Несколько секунд она совершенно растеряна и не знает, что сказать, только непонимающе смотрит Мареку в лицо. Взгляд охотника в отличие от голоса, полного раскаяния, острый и серьезный. Это отрезвляет. Пенси понимает, что придется объясниться с Мареком, но это можно сделать позже, а сейчас он предоставил ей возможность надавить на Тоннора, убрать его со сцены.

— Ты всё сказал? — со смешком кричит она Тоннору и тоже поворачивается к толпе. — Хотел запутать людей? Да, всё правда: у меня добротный дом, есть семья и ребенок. Ради этого я трудилась, охотилась, зимовала впроголодь на Людоедском перевале. Я нашла видерс и принесла жар-камни. Я теряла людей, я делала ошибки, я видела, как умер Лоухи Каравер. Я с трудом выжила в Ледяном краю. Но я не одна такая. У многих здесь семьи и дети, многих ждет после охоты теплый дом или комната, а не общежитие. Кто-то потерял друзей или супруга, кто-то не знает, как погиб его сын или дочь, кто-то до сих пор ждет возвращения пропавших…

— И что ты… — Пенси резким движением ударяет огнестрелом о железо клетки. Звон перебивает начавшего говорить Тоннора и еще больше притягивает внимания к ней.

— Я о нашей работе! Мы — охотники на дивности, — кричит она и перестает понимать окончательно, откуда берутся слова, выстраданные, выплаканные, отчаянные, те, что мелькали в мыслях в самые черные часы ее жизни: — А это значит не только деньги и приключения, не только дружбу или власть. В первую очередь это опасность. Обманчивое ощущение скорой победы. Это смерть, явившаяся из ниоткуда. Раны и кровь. Слезы друзей и родных. Предательство. Белый душащий снег и Черный жуткий лес. Это страх, который следует по пятам, и постоянный риск не вернуться домой. Но мы всё равно идем в чащу. У нас есть причины, у нас есть мечты, то, чего мы хотим добиться! — Пенси тяжело дышит, в ее глазах стоят слезы, перед взглядом мелькают лица тех, кто не выжил, не дошел, не вернулся. Она поворачивается к Тоннору, указывает на него пальцем и громко заканчивает: — И я не желаю нам еще больших смертей! Я не желаю, чтобы в мой дом и к моей дочери пришла война. Ты запер в клетке не чудовище, ты запер жертву, ты принес сюда на потеху трупы. Это ты начнешь бойню. А умирать будем все мы!

— Ах ты!.. — Тоннор сжимает челюсти, чтобы не вырвалось что-то грязное, отвратительное. Пенси не сводит с него взгляда, охотники волнуются и переговариваются, Марек и его отряд, между тем, становятся барьером между подмостками и толпой. Смешиваются «Крылья справедливости» и знакомые Пенси охотники. В этот напряженный момент ей кажется, что даже подмостки вибрируют. Мелькает опасливая мысль: сейчас они проломятся под ней, под распятыми мертвыми телами и под клеткой с умирающим руинником. Обломки погребут под досками и щепой всех, кроме Тоннора.

— Хватит!

И хотя о старейшинах сегодня было сказано немало нелестных слов, пусть в толпе не было единого мнения, но то, что все старейшины собрались в одном месте, заставляет всех — и согласных, и нет — слушать их. Ведь союз без глав представить почти невозможно. Эту привычку, эту обязанность подчиняться еще не скоро можно будет изъять из голов охотников. Толпа расступается перед идущими. Пенси с удивлением обнаруживает в передних рядах маму. Рядом с ней шагают несколько охотников, отличающихся от старейшин диковинной внешностью и экипировкой. Неужели, Удачливые? Пенси слабо верит в происходящее, но мама, та самая Тивара Острая, смогла сплотить многих, ей это действительно удалось.

— Ты говорил здесь об отличиях дивности от человека, — громким басом нарушает на мгновение наступившую тишину пан Дарий. — Ты забыл, Алар Тоннор, что решать о видах и методах — это привилегия старейшин и специальных книжников. Нет никакой войны, кроме той, что ты пытаешься развязать. Нет никаких чудовищ, кроме тех, о которых ты плодишь слухи. Если же мы неправильно тебя поняли, и это всё досужие мысли, то прими звание Удачливого и оставь добытое тобою в союзе. Что ты скажешь?

Старейшину пропускают на помост без возражений. Пенси чувствует, как спадет напряжение внутри, когда тот становится между ней и Тоннором. Пан Дарий встречается с ней взглядом всего раз и то указывает глазами на застывшего, безучастного руинника в клетке. Дескать, сделай что-то, если сможешь, как бы не помер, сердечный. Пенси и рада. У нее до сих пор сохранился один, последний лист видерса. Она не решилась дать его Кейре, ведь веточки чудесного дерева и так помогали. Но этому руиннику не жалко отдать последнее. Может, Ланалейтис чувствовала, что этот лист поможет еще кому-то. Он, растаявший, действительно приходится к месту: руинник приоткрывает глаза и тихонько стонет.

Тот день заканчивается очень странно. Пенси видит по глазам Тоннора, что это не то, чего он в действительности хотел добиться. Предложение старейшины кажется привлекательным всем, кроме него. «Бери, бери!» — подбадривают его еще несколько минут назад сбитые с толку охотники. Для них всё случается, как нельзя лучше. Ведь ради чего еще Тоннор мог привезти этих чудовищ? В глазах большинства всё верно выходит: он отдает страшную добычу, получает статус Удачливого, а союз разбирается, что делать с дивностями, которые не дивности.

Пенси видит и другие, более осознанные мнения. Есть те охотники, которые поняли чуть больше. Беспокойно оглядываясь, они собираются в группы, разделяясь на два лагеря: против любых чудовищ Черного леса и против неразборчивой жестокости. Но компания Удачливых быстро занимает внимание обоих лагерей, а помощники старейшин начинают освобождать помост от так называемой добычи. Понятно, что никто из охотников не забыл своих мыслей, но дивности спрятаны и быстро перестают быть главными темами обсуждения. Тоннор еще не дал своего ответа, старейшина Дарий всё также стоит перед ним, прикрывая своей спиной Пенси и пришедшего в себя руинника, но всё уже решилось и без их участия или согласия. Управляемой толпе нет разницы, кто ей будет управлять.

Пенси не удается задержаться рядом со спасенным руинником. Ее вежливо отстраняют, благодарят за сотрудничество, хлопают по спине, но намек она понимает правильно: союз с происходящим хочет разобраться и без ее помощи. Она едва не пробалтывается, что знает о руинниках больше, чем они думают. Но в следующий миг закусывает губу, не произнеся ничего. А что, если кто-то в союзе действительно знает, что делать? Они ведь с мамой подозревали, что есть охотники, пересекающиеся с руинниками так же часто, как она. И Пенси отступает. Тем более Ланар клятвенно обещает снабжать ее новостями. Раз все старейшины собрались, то и Мира Громкая тоже здесь.

Постепенно собравшаяся толпа расходится по округе. И Пенси обнаруживает, что в маленьком союзном доме есть свободные комнаты и они гораздо удобнее, чем в гостинице. Семья занимает несколько смежных номеров и остается на ночь. Пенси зевает от перенапряжения: следующий день она потратит на согласование с Ленар, как и когда та будет сообщать об изменениях в состоянии руинника. Информация это закрытая, и вряд ли сестру простят за такую болтливость.

Марек появляется в союзном доме ранним утром. Пенси будит тихий, но требовательный стук в дверь, голос распорядителя спрашивает, может ли она спуститься вниз к гостю. Она гладит по голове спящую Кейру и встает: этот разговор должен состояться. Охотник занял один из дальних столов, вдали от других завтракающих постояльцев. Пенси рассматривает его будто впервые. Той далекой ночью она не смогла бы рассмотреть много, но крошечные морщинки у глаз и шрам на шее — явно приобретения последних лет. Но улыбается он по-прежнему обаятельно и всё также носит короткую бородку.

— Спасибо, что пришла.

— Не стоит, ты вовремя помог там, на площади, — качает головой Пенси.

— На всякий случай я спрошу: это мой ребенок? — по сжавшимся в кулаки ладоням видно, что ему важен ответ.

— Нет, — отвечает она. Охотник выдыхает, напряжение за столом спадает, но Пенси не может до конца понять, чего больше — облегчения или расстройства — в этом выдохе.

— Я был готов ко всему, хотя и не верил в это, — нервно смеется Марек. — Всё же Черные леса — не для новой жизни.

— Если не верил, то зачем сказал? — качает головой Пенси.

— Так этот Тоннор чушь и городил, — хмурится Марек и стучит по столу кулаком. — Пусть не про тебя, но про союз в общем. Будешь смеяться, но после той ночи наши с ребятами дела пошли вверх: охота ладится, я встретил любимую женщину, мы думаем о том, чтобы накопить на дом. Это немало денег, но свой дом — это важно для семьи. Как уж тут не поверить в особенность Удачливых. Союз помог, когда одного из наших неприятно поранило, нужны были дорогие лекарства. А еще, я в долгу перед Рональдой Ласси… Может, ты помнишь?.. А да, ты же была в той экспедиции.

— Да, была. Там погибло много хороших охотников, — ее голос звучит глухо.

— Мы помним об ушедших, — тихо проговаривает Марек. — Но мало кто в действительности осмеливается об этом говорить. Будто всё и так решено. Будто ничего не изменить. Будто их жизни прошли зря. Спасибо, что сказала об этом вслух. Это важно! Если нужна будет помощь, я и мои ребята не откажем!

— Хорошо, — соглашается Пенси. — И если будете в Тамари, заходите.

— Обязательно! Я бы глянул на тот самый дом, что достоин Пенси Удачливой, — смеется Марек и крепко обнимает ее на прощанье.

— Как ты назвала ее? — уже у выхода оборачивается он.

— Кейра.

— Хорошее имя, светлое. Здоровья ей! — машет рукой Марек и скрывается за дверью.

— Спасибо, — шепчет в ответ Пенси. Ах, если бы чужие добрые слова имели силу.

Их первая встреча была до жути несуразной. Когда Ланар передает письмо с местом и датой, Пенси готова выезжать в ту же секунду. Но приходится ждать без малого еще неделю. Они отправляются в указанное место вдвоем с мамой: отец остается развлекать Кейру. Руинник, судя по слухам, очнулся, выздоровел, продемонстрировал, что знает человеческий язык, но на этом дело застопорилось. Поэтому — хоть и редко — к нему стали пускать охотников и Удачливых, которые заинтересовались этим вопросом. А вдруг кто-то его разговорит.

У нужной двери Пенси мешкает. Сейчас будет решаться, как именно она получит помощь. Мама остается в коридоре, присматривать за окружением. По факту именно ее пустили к особенному гостю союза, а вовсе не Пенси. Стоит ей зайти, как руинник поднимает на нее темные глаза и садится на кровати. Он и в клетке казался немаленьким. Пенси на глаз отмеряет, что рост этого карена примерно такой же как у Халиса. Но широкие плечи, мощная грудная клетка позволяют с легким сердцем сказать, что руинник огромный. Она тратит немало драгоценного времени, разглядывая его, и лишь потом приходит в себя.

— Пенси Острая, — она представляется.

— Фалетанотис, — указывает на себя пальцем руинник. От него идет ровный фон безразличия. Пенси про себя содрогается: вряд ли она смогла бы находиться среди людей после того, что довелось перенести этому карену.

— И что это значит? — несмотря на важность встречи, она всё равно не удерживается от интереса.

— Ценитель порядка и искатель знания в мире, — руинник заметно удивляется и внимательно осматривает ее. — Необычно. Для человека. Знаешь о таком. Встречала других.

— Да, — не видит смысла открещиваться от его умозаключения Пенси. — Я хочу твоей помощи.

— Все хотят. Но я не могу помочь, — чуть помолчав, он добавляет. — Не хочу. Что у тебя?

— Я провела ночь с руинником, — она говорит напрямую, нет смысла ходить вокруг да около. — Я родила ребенка от него.

— Это. Быть. Не может, — качает головой Фалетанотис. Пенси выходит из себя:

— А если ребенок от человека, то как объяснить рожки? У моей дочери есть эти ваши дейд. Они растут, и она болеет в это время. Мы спасаемся только видерсом. Но его уже невозможно найти у торговцев…

— Это тоже. Быть. Не может, — перебивает ее руинник.

— Ты что, думаешь, я сказку рассказываю? Это мой ребенок! Ей нужна помощь! Что мне сделать, чтобы ты поверил? — Пенси срывается на крик. Наверное, что-то слышно и в коридоре, потому что дверь приоткрывается и заглядывает мама.

— Всё хорошо? — волнуется она. — У нас немного времени.

— Да, мама, я знаю, — успокаивается Пенси и поворачивается к руиннику. Тот крутит головой, поглядывая то на закрывшуюся дверь, то на саму Пенси.

— Твоя мать? Не похожи.

— Я приемная, — резко отвечает она. — Тебе-то какая разница?

— И давно. Приемная?

— Зачем тебе?

— Расскажешь обо всем. Помогу, — предлагает Фалетанотис. И Пенси сдается. Это небольшая плата — история ее жизни — в обмен на жизнь и здоровье Кейры.

Их первая встреча действительно проходит бесцельно, как ей кажется. Пенси вынуждена уйти, не получив ответа. Руинник выслушивает все истории, что она успевает рассказать, и перестает на нее реагировать. Не добившись ответа ни на один вопрос, она уходит. Родители пытаются поддержать, напомнить, что это не конец, что еще есть время и возможности. Но Пенси настолько устает от всего, что однажды просыпает и понимает, что сил нет, что за окном ранняя осень и что есть предел страху и ожиданию. И Кейра нервничает в последнее время не из-за собственной болезни, а потому что ее мама в постоянном напряжении.

— Поедем домой? — спрашивает она дочку. Всё в этот момент кажется правильным: они вернутся в окружение родных стен, и станет лучше. Может, это чутье подсказывает, а может, она всего лишь устала пытаться планировать то, что не поддается ее усилиям. Ей нужен отдых.

В доме немного пахнет запустением и одиночеством. Пенси искренне извиняется перед заросшим садом, высоким крыльцом и медового цвета стенами, перед заброшенной гостиной, одиноким очагом и пустой кладовой. Кто-то скажет, что это блажь, но для нее этот дом — мечта, пришедшая в этот мир, или самое важное и безопасное место, место для отдыха и счастья. Они с дочкой дружно приводят в порядок комнаты, пока пани Калис уходит на рынок за продуктами первой необходимости. Очень многое из съестного пришлось выбросить, но закатка спокойно выдержала отсутствие хозяев, так же как и мед в глиняном горшке. К часу, когда дом начинает пахнуть водой и чистотой, из кухни доносятся другие запахи: сдобы, сладости и ароматного чая. Пенси почти готова расплакаться, настолько она забыла, как хорошо и спокойно в своем доме. У родителей тоже неплохо, но свое — это то, что ты ощущаешь всем сердцем.

Кейра серьезно относится к своей особенности и сначала опасается выходить из дома. Но постепенно ночи становятся чуть холоднее, шапка на ребенке уже никого не удивляет. Всё чаще она выбегает на улицу играть с соседскими детьми. Пенси долго разговаривает с дочерью: о том, что происходит, почему это так опасно для нее и что, собственно, делают все родные ей люди, чтобы помочь. Через пару лет Кейре, как бы это ни было больно для Пенси, придется начать тренировки на охотника. Дочка, конечно, и рада вырасти такой же «Удачливой, как и ты, мамочка». Пенси не видит другого выхода, пусть она и не хочет, чтобы Кейра ограничивала свою жизнь охотой. Но так ей будет проще затеряться среди людей. И раз уж руинник не откликнулся, искать новые способы выздоровления для Кейры придется им самим.

Кажется, в тот день она разбирает письма. Родители как раз прислали списки охотников, которые находили новые дивности последние десяток лет. Она чертит таблицу: место охоты, название дивности, имя охотника. Когда появляются совпадения, она подчеркивает их ярким цветом. Работа спорится, поэтому Пенси не сразу слышит, как громко зовет ее Кейра из гостиной:

— Мама, я еще немножко погуляю?

— Хорошо, — бездумно кричит она в ответ. И только спустя еще парочку писем понимает, что для гуляния уже достаточно поздно. Все дети ее возраста в это время уже сидят по домам. Обеспокоившись, Пенси накидывает на плечи теплую кофту и выбегает во двор. На ступенях она спотыкается и хватается за гулко стукнувшее от испуга сердце: Кейра летит очень высоко вверх, подброшенная каким-то мужчиной. Две долгие секунды продолжается ее полет. Пенси не успевает даже набрать воздуха, чтобы закричать, как незнакомец успешно ловит падающую Кейру в объятья.

— Еще? — спрашивает мужчина.

— Еще! — радостно визжит дочь.

— Хватит! — Пенси резко прекращает этот балаган. Кажется, только ей было страшно, потому что лица повернувшихся к ней удивленные.

— Ой, мамочка! — пищит Кейра и мечется, не зная то ли спрятаться за пришедшего гостя, то ли подбежать к Пенси.

— Иди в дом, маленькая, — более мягко говорит Пенси. — Тебя ждет повторение разговора о том, почему нельзя без мамы общаться с незнакомыми людьми.

— Но, мам… — Кейра тянется и повисает на ее локте, показывая, что ничего страшного не случилось.

— В дом.

Когда дочь скрывается за дверью, Пенси медленно поворачивается ко все так же скучающе стоящему посреди двора мужчине и спрашивает:

— Зачем пожаловал?

— Ты меня заинтересовала. Пришел сам посмотреть, — Фалетанотис осматривает дом, делает пару шагов в сторону, чтобы окинуть взглядом сад, всматривается во что-то за спиной Пенси: она уверена, что это Кейра смотрит в окно на двор, и с довольной улыбкой кивает: — Да. Останусь здесь.

И он как ни в чем не бывало проходит мимо Пенси в дом. А она слишком ошарашена, чтобы найти слова и высказать руиннику всё, что о нем думает в данный момент. Нет, она вспомнит о его наглости гораздо позже, потребует причины, по которым он пришел, заставит рассказать, как вообще его отпустил союз. Но сначала ей приходится утихомиривать двух рогатых детей: Кейру, показывающую все свои сокровища новому другу, и Фалетанотиса, восторженно сующего свой нос везде, куда ему хочется. Хорошо, что пани Калис ушла на ночь к родным, иначе вместо одной кружки с успокоительным чаем Пенси готовила бы две.

Фалетанотис приживается даже слишком быстро. Не проходит и нескольких недель, как и Пенси кажется, что в доме всегда жил этот тихий здоровяк. «Как ты это делаешь?» — злится она, когда очередная соседка подмигивает ему и потягивает завернутую в тряпицу свежую сладкую булку. Руинник берет предложенное осторожно, благодарит, но никогда не съедает. По всей видимости, опасается, хотя еду, приготовленную Пенси, ест и добавки просит.

Понятное дело, что во всем виной дейд. Нет, он никогда не делает ничего, что ему не хочется или что сложно для него. Просто как-то так выходит: он первым чувствует, когда начинает капризничать Кейра, знает, с чем приходят соседи, выбирает самые свежие продукты и уходит за миг до того, как Пенси понимает, что хочет остаться в одиночестве. Иногда он настолько удобный в общении, что становится страшно.

Слава предкам, что у этого чудовища есть и слабые стороны. Конечно, Пенси не уверена, получилось бы у нее так же читать того же Халиса. Но с Фалетанотисом это возможно. Люди ему нравятся, и одновременно он их обходит стороной, второе, скорее всего, из-за происшествия с Тоннором. О других руинниках говорит мало, отнекивается, а о себе — лишь то, как путешествовал, да что видел. В этих знаниях — о мире, о жизни лесов и гор, о дивностях и животных, о таких местах, куда еще не дошли люди — Пенси готова потеряться. Поэтому она каждый вечер ждет момента, чтобы заварить чай с кусочками фруктов и устроиться в мягком кресле возле очага. Вот только раньше она брала с собой книгу, а сейчас восторженно слушает Фалетанотиса.

Руинник не сразу выдает, почему пришел именно в ее дом, не сразу рассказывает, о чем договорился со старейшинами. Так же как сама Пенси следила за непрошеным гостем и ходила за ним хвостом, так и тот присматривался, приживался и, наконец, стал доверять.

— Я не могу им помочь. Им нужны другие. Но и вывести на тех, старших, не могу. Давно ни с кем не виделся, — Фалетанотис качает головой и усиленно берется разгребать лопатой свежевыпавший снег. — Тот человек, что причинил мне боль…

— Тоннор, — Пенси проговаривает это имя с уханьем: она забралась на крышу и счищает оттуда вездесущий снег.

— Да. Мои дейд не такие острые. Я не очень хорошо распознаю издали. Думал, свои. Не подготовился.

— Ты определенно обознался! Как так?

— Охотники, — вздыхает Фалетанотис. — Появились. И всё стало не так. Для меня.

— Это еще почему? — Пенси свешивается с крыши, чтобы лучше его видеть.

— Из-за сомы. Мелкие частички остаются в зданиях достаточно долго. Их можно вдыхать, носить на себе. Сома осталась в каренах и… дивностях, да. Но охотники пьют, едят, одевают крохи сомы. Это сбивает меня с толку, — морщится руинник. — Сома накапливается на охотниках и в них. Иногда это даже хорошо — здоровье лучше. Но много — неполезно.

— Насколько неполезно? — уточняет, посерьезнев, Пенси. Фалетанотис даже отставляет лопату в сторону, что-то про себя считая.

— Если много по частям, то человек будет долго болеть. У каждого по-разному. Но если много и сразу, то человек точно умрет нехорошей смертью. Никто бы из людей не смог бы выжить в том мире — до Элерского угасания и ширхи. Даже мне было бы сложно…

— В ваших городах эта сома есть? — уточняет Пенси.

— В давно заброшенных почти нет. В закрытых помещениях — да, вероятно. А что? — тут же реагирует на изменение ее настроения руинник. Пенси лишь качает головой: она только что узнала, почему умерли ребята и Каравер. Наверное, они взяли большую часть это самой сомы на себя. А ей, как самой легкой в отряде, или досталось меньше, или же что-то защитило ее. Например, видерс.

— А может видерс защитить человека?

— Видерс — накопитель сомы, — хмыкает руинник. — Он наоборот притянул бы большее скопление. Недавно отрезанная веточка впитывает сому еще несколько десятков лет.

— Но человек мог выжить!

— Нет, — качает головой Фалетанотис и замолкает. И это одна из его странностей: есть определенные вещи, которые он упорно отрицает и не жалеет слышать никаких аргументов. Например, то, что Кейра — полукровка.

Зимой тишина всегда пронзительнее, чем летом. Слышно, как шелестят на крыше новые снежные сугробы и скрипит под чьими-то ногами наст. На первом этаже в гостиной возятся у очага два рогатых «чудовища»: и та, что меньше и визгливее, каждый раз побеждает огромного и неповоротливого второго. Фалетанотис откуда-то притаскивает большую мягкую шкуру. Она такая приятная и теплая, что Пенси дает добро на валяние на полу. Пани Калис что-то громко шинкует на кухне. Это словно напоминание, что время близится к обеду. Пенси в очередной раз вглядывается в сведенные ею таблицы и находит среди бумаг лист с выписанными именами. Здесь двое охотников-одиночек, четверо Удачливых и шесть подходящих под нужные параметры отрядов. Вряд ли все они общаются с руинниками, хорошо, если хотя бы парочка из них видела кого-то подобного, не говоря уже о том, что разговаривала. Но проверить сейчас нет возможности: середина зимы — не самое удачное время для подобного похода, все разбрелись по Черным лесам. Через Ланар она узнает, кто из нужных ей людей, где обосновался, и планирует свои действия. А пока… Пенси довольно потягивается: хороший день, и пани Калис обещала пироги.

— Соседка спрашивала, почему ты так странно произносишь слова?

Пенси спускается вниз: Фалетанотис лежит, вытянувшись на полу, а Кейра умчалась на кухню, чтобы первой получить вкусный пирожок.

— А. Ты слышала. Они считают, что я так разговариваю, потому что мысль слишком долго идет из большой головы ко рту, — он поворачивается на бок и подпирает голову рукой. — Слова дороги. Меньше скажешь — точнее поймут. Слова — обещание. Я серьезно отношусь к ним.

Пенси кивает. Что ж, вполне понятно, особенно, если сидящий перед тобой нечеловек. Но кое в чем, а именно в удобствах, мнения у них сходятся: шкура действительно очень мягкая, и лежать на ней — чистое удовольствие. Пенси устраивается на ней и потягивается, расслабляясь после сидячей работы.

— Обещание, — гудит на ухо низким голосом Фалетанотис. — Я сказал, что помогу. Значит, пора.

— Куда пора? — не понимает немного задремавшая Пенси.

— Отдать долги. Тебе. И вашему союзу. Я долго думал как. И всё достаточно ясно. Союз идет искать особенное место. А мы с тобой идем туда, откуда ты пошла, — в его голосе слышится довольство и уверенность. Дескать, посмотри, какой я молодец, всё решил, обо все позаботился.

— Откуда пошла? — Пенси поворачивается к нему лицом и недоуменно переспрашивает.

— Где нашли, — следует уточнение.

— На Людоедский? С чего вдруг, — она даже садится, недоумевая. — Там же больше нет видерса. А я просила тебя помочь Кейре.

— Я помогаю или ты споришь? — хмурится Фалетанотис. — Твой выбор.

— Но сейчас середина зимы! — Пенси искренне пытается до него достучаться. Бывают момента, когда она не понимает этого карена.

— Я доведу. Я обещал.

Он так долго буравит ее серьезным и пронзительным взглядом, что Пенси соглашается. Наверное, потому что Фалетанотис — это еще и весьма упрямый тип. Проще сходить на Людоедский, раз он так хочет. Кто поймет их, этих каренов! Вдруг он действительно хочет помочь, просто сказать словами не получается? Людоедский — значит, Людоедский.

Поселение на Людоедском перевале встречает их густым зимним вечером. На открытом пространстве округу еще сильнее засыпает снегом. Пенси прикладывает ладони ко лбу и пытается рассмотреть хоть что-то в белой пелене. Впрочем, первый же дом дает ей верный намек, где именно они вышли из леса. Она долгие годы ходила по этим улицам, и не узнать их невозможно. Фалетанотис скоро набрасывает на плечи куртку и натягивает шапку. В человеческом поселении он следует строго за Пенси, чуть ли не ступая шаг в шаг.

— Ты обещала мне защиту, — он напоминает, оглядываясь по сторонам. И пускай вокруг один лишь снегопад, кажется, то, что он пережил полгода назад, как его поймал в свои сети Тоннор, забудется не скоро. Пенси кивает. Это входит в их договоренность: он ведет ее на Людоедский перевал, она проводит их через поселение и разбирается с людьми.

— Тебе точно туда надо? — сначала он даже порывается подождать Пенси где-нибудь в лесу.

— Да, мы зайдем всего лишь в одно место. В такое время вряд ли там кто-то еще не спит, кроме хозяина. Это важно — слухи и последние карты троп, — она же наоборот уверена, что никто здесь Фалетанотиса не тронет. Людоедский — своеобразное место.

— Верю, — слегка наклоняет голову руинник, но сильнее натягивает шапку на лоб.

Снег больше не мешает, Пенси упрямо перебирает ногами, стараясь не завалиться на бок. О снегоступах она как-то не подумала, а старые, которые обошли весь Людоедский, сгинули в путешествии за видерсом. Но, наверное, у пана Лежича что-то подобное валяется? Его гостиницу она найдет и с закрытыми глазами, даже чувство направления не нужно. Пенси несмело касается темной деревянной двери, плотной и тяжелой. Много раз она прошмыгивала между чьими-то руками, да так, чтоб дверь не прихлопнула ее. Много дней провела в крохотных комнатушках на втором этаже, натягивая теплое одеяло по шею, всматриваясь во тьму, белый, светящийся снег и мрачный, глухой лес за окном. Много раз приходила обратно, едва переставляя ноги после неудачной охоты, и слушала в тишине, как жалуется от голода живот. И уж точно съела немало здешней каши с мясом, да выпила кружек горячего молока с медом. Пенси улыбается: кажется, она даже соскучилась по этому ужасному месту.

Дверь со скрипом поддается, Пенси балансирует, пытаясь ее вытянуть, распахнуть. Она сражается, пока за дело не берется Фалетанотис: ему вовсе не сложно придержать и три таких двери. Резкий щелчок среди однообразного завывания ветра. Пенси тут же застывает на пороге и указывает жестом не двигаться Фалетанотису.

— Пан Лежич, вы чего огнестрелом тычете? — осторожно спрашивает она. Ранее хозяин ночлежки никогда не держал оружия. Что же изменилось на Людоедском перевале за те годы, что ее не было?

— Предки! Пенси, девочка, ты ли это? — пан Лежич суетливо откладывает оружие на стойку, быстро для такого массивного тела подходит к ней и от души обнимает. — Сколько лет! Я всё следил за новостями, думал, появишься когда. Но с чего бы тебе здесь появляться, если дом есть и достаток при тебе. Ведь так?

— Всё, как вы говорили, — от всего сердца улыбается ему Пенси. — И дивности нашла, и на благо себе применила. Будете в сторону столицы ехать, заверните в Тамари, покажу вам дом и хозяйство.

— Это хорошо, это правильно, — кивает ей пан Лежич. — А это твой…

— Это вторая часть моего отряда, — жестом указывает она руиннику войти внутрь. Тот если и сомневается, то не показывает своей неуверенности.

— Не спрашиваю, как ты на перевал поднялась. Это те самые камни, да?

— Вот смотрите, — протягивает она пану Лежичу жар-камень. — Лучше вы уж поведайте, с чего вдруг огнестрел в руки взяли. От роду не видела при вас оружия.

— Странные вещи происходят, девочка. Прям с того года, как наглец Тоннор видерс упустил и отряда лишился. Я ни слова ему не сказал, ты не думай! Но тогда и затряслась земля. Несколько недель не прекращался этот ужас.

— Как именно затряслась? — что-то эти землетрясения как-то подозрительно смотрятся, особенно из-за того, что поблизости всегда есть Алар Тоннор. А может, это и не совпадение? А может, нашел что-то Тоннор в руинах?

— Тогда и тарелки в посудном шкафу гремели, и пьяные постояльцы с лестницы ссыпались. В поселении тряска всех напугала, но ничего не разрушила. Но вот в лесах… — пан Лежич качает головой и заходит за стойку. Его руки тут же тянутся к посуде: протереть, переставить. — Хорошо, что это был конец сезона. Охотники уже не заходили глубоко в чащу, и многие смогли вернуться. Часть троп оказалось повреждена, дивности взбесились, земля ходуном ходила. Страх, да и только.

— Но больше земля не тряслась?

— Нет, недели две или больше так было, как раз и перевал к тому времени оттаял. С первого же дня многие бежали вниз от страха. Но всё прекратилось так же внезапно, как началось. Больше не повторялось. Но Людоедский перевал с тех пор стал другим, девочка, совсем другим, — расстроено качает головой трактирщик. — Лес и без того опасный, а теперь еще и не проходим. А еще мне кажется, что по улицам поселения ходят не только охотники, но и другие — неизвестные. Никто у нас никогда не считал, сколько, кого и когда пришло, но бывают такие — подозрительные… Посреди зимы оказались на улицах, будто впервые. В окна заглядывают, людей сторонятся.

— Они вам ничего не сделали?

— Нет, что ты, — машет руками пан Лежич, — просто я-то давно людей вижу: кто и чем живет, на кого надеяться можно, кому в долг дать, а к кому спиной поворачиваться не стоит. С возрастом и опытом замечаешь многое. А эти…

— Пугающие?

— Незнакомые. Непонятные. Поэтому-то и огнестрел у меня. А вдруг в голову пришедшим что-то недоброе придет?

— Пан Лежич, а если бы, — Пенси не сразу решается на этот вопрос. — А если бы с этими странными познакомиться, если бы за них поручиться?..

— Стал бы я стрелять? Если бы ты такого гостя привела? — хмыкает трактирщик и с подозрением косит внимательным взглядом на широкие плечи Фалетанотиса. — С кем попало ты не ходишь, так что я бы спросил, пьет ли этот гость пиво и не впадает ли в ярость во хмелю. А то я как раз новую бочку открыл — медовое, пенное.

— Тогда нам пива и еды к нему. Уж больно тяжелый был подъем, — кивает Пенси и благодарно улыбается хозяину. Вторая улыбка достается Фалетанотису, вдобавок к предложению занять стол в самом углу.

— А напарник твой что ест? — понизив голос, интересуется пан Лежич и поглядывает на руинника, что же с ним не так: внешности он, конечно, странной, но не особо пугающей, не такой, как любят описывать неизвестных чудовищ пьяные охотники. — Видерса в собственном соку не держим. А мясо наглых охотников как раз закончилось.

— Хватит и картошки на сале, — смеется Пенси.

Кажется, ей удается подобрать правильные слова, потому что трактирщик уходит, посмеиваясь, качая головой и бормоча себе под нос: «Ну надо же, руинник и картошка на сале, ох, расскажу внукам, будут смеяться!»

— Хороший человек. Любит прибыль. Но и дело свое любит. Тебя любит.

— И много ты своими дейд слышишь? — ворчит Пенси. Фалетанотис поправляет шапку и прикрывает на пару секунд глаза:

— Обычно не много, только самое яркое. Лучше, когда рядом Черный лес. Хуже, когда вокруг много других людей. И тем более хуже, когда толпа охотников.

— А что про меня скажешь?

— Рада. Волнуешься. Для этого дейд не нужны. И как ты узнала, что я люблю картошку на сале?

Пенси фыркает и стаскивает с плеча уже надоевшую куртку. Она-то, конечно, даже не охотясь, поддерживает себя в форме и следит за новостями сообщества, как может. Так что поход на Людоедский перевал — это не настолько тяжело. Но постоянная нужда укутываться, чтобы не привлекать лишнего внимания, особенно когда жар-камни исправно работают, надоедает. Хотя Фалетанотис не жалуется и вообще готов пришить свою шапку к голове.

Сначала руинник ведет себя очень тихо, но постепенно становится всё спокойнее и уже не сидит на месте, вертится, оглядываясь по сторонам. В зале есть, на что посмотреть. С первого взгляда понятно, для кого открыты трактир и ночлежка пана Лежича. По стенам развешаны картинки с дивностями и пряные травы. Со стороны барной стойки на посетителей с укоризной смотрит чучело хровеста — грустное и слегка покосившееся, из-за чего еще более отвратное на вид. На столах, чистых и тщательно протертых, виднеются выцарапанные имена, даты и бранные слова — куда же без них. Разнокалиберные пивные кружки, вереницы глиняных тарелок, запах еды и едва ощутимое горькое послевкусие пива — Пенси откидывается на спинку лавки и прикрывает глаза. Она действительно скучала и по этому тоже.

Картошка на сале оказывается выше всяческих похвал, пиво пьется мягко и настраивает ее на спокойствие и легкий интерес там, где раньше было возмущение. Подумаешь, новые тропы и середина зимы. Да и Людоедский уже не так пугает после всех происшествий, что выпали на ее долю. Ну и пусть она так и не добилась от Фалетанотиса, что именно они будут искать на перевале. Когда найдут — она всё поймет. А если что-то слишком сложным окажется, то Пенси за себя ручается: без знаний она точно не покинет этот Черный лес.

— Люди замечательные, — неожиданно произносит руинник. Он настолько серьезен, что Пенси едва ли не давится пивом. — Они многое не знают, но стремятся узнать: делают предположения, часто неверные, рискуют, проигрывают и наконец находят верный путь или решение. Или не находят. Не то, что карены…

— С чего это ты? — хотя причина того, что Фалетанотис поднял ту тему, которую обычно обходил стороной, заключается в почти пустой кружке пива. До сих пор руинник при ней ничего подобного не пил.

— Карены всегда идут по верному пути. Загадываешь направление — и шагаешь. Всем можно. Но не мне. Ты знаешь, почему я не могу связаться ни с кем?

— Нет.

— Потому что… Не могу, — разводит руками Фалетанотис. — Карены — как давно созданная самая крепкая паутина, один — как ячейка в огромной сети: сколько не растягивай — связь рвется только со смертью паука. Так и тут. Они ходят, где хотят, пропадают, исчезают на долгие годы, но на самом деле не теряют связи с другими. Благодаря дейд они постоянно в контакте, благодаря воспитанию они выстраивают круги близости: как и когда хотят слышать других. И никого не волнует, что ты потерялся, потому что этого никогда не происходило… А я…

— Ты потерялся? — от удивления Пенси даже икает.

— Меня нет в этой сети. Не хватает силы дейд, не хватает сомы. Пока был отец, я мог с ним связаться. Но он умер, а мне стало страшно, — руинник трет глаза и наконец сползает на столешницу, прикладывается к ней щекой. — Когда прошло немало времени. Я привык. Зато я сильный и здоровый. Смотрю на мир. Он интересен. Сам могу узнавать о нем всё. Люди удивительны, но они тоже страшные. Они это нечто другое, многогранное. Они то тесно сбиваются в стаи, то остаются в совершенном одиночестве. Ни то, ни другое для каренов неизвестно. Даже для меня. Мои дейд всё ищут других, таких же как я…

— Тише-тише, — гладит его по плечу Пенси. Руинник что-то еще бормочет, потом сбивается с человеческого на свой родной язык, но постепенно его дыхание становится всё глубже. Фалетанотис засыпает.

Пенси растерянно смотрит на заснувшего на столе руинника: она его точно не поднимет ни сама, ни с паном Лежичем.

— Пусть спит, — советует трактирщик. — Через пару часов он проснется и будет соображать достаточно, чтобы добраться до комнаты и лечь. Уж я-то знаю, поверь.

— Тогда мне еще одну кружечку, — подхватывает пустую кружку Пенси и перебирается к барной стойке.

— Какая ты печальная стала, — сразу замечает пан Лежич.

— Ничего такого, пройдет, — отмахивается Пенси. А сама думает: как, наверное, сложно, когда ты отличаешься ото всех остальных, пусть и хорошо к тебе относящихся. Как тяжело пытаться объяснить то, что другие и представить не могут. Разве что сломав им дейд. И вряд ли родители Фалетанотиса хотели, чтобы с ним случилось такое. Но как она не может убрать рожки со лба Кейры, так никто не мог вернуть в мир всю ту сому, что была нужна, чтобы Фалетанотис стал таким же как и все.

Пенси уже и забыла, что это такое охота на Людоедском перевале, в диком Черном лесу. За последние пять часов они успевают трижды наткнуться на гнезда игольщиков, едва не падают в ловчую яму курдарки, обходят скопление снеголюбов и под конец, как на десерт, из густых кустов вываливается хорнбарун. Такое чудище она видела только на картинках.

— Да не может быть! — задыхаясь, кричит Пенси. И это действительно так: хорнбаруна в последний раз ловили без малого лет десять назад вблизи Лорских болот, а не на Людоедском. Такого сюрприза она не ожидает, как и прыгучести этого чудовища.

— Осторожно! — Фалетанотис подхватывает ее на руки и какое-то время они так и бегут. Пенси высматривает хорнбаруна и другие опасности позади и по бокам, а руинник мчится через лес.

— Всё, останавливайся, — она хлопает его по плечу. — Оторвались. Удивительно, как тебя вообще поймали? Ну даже если ошибся, то мог бы убежать.

— На самом деле нет, — успокаивает бег Фалетанотис. — Это я сейчас такой быстрый. Лист видерса. Причина. Мы не тренируемся как люди. Среди каренов сома и предрасположенность решает многое. Ты строишь внутри себя крепость. Со временем она всё мощнее. Но у тех, кто пережил уход сомы в раннем возрасте, не найдется достаточно материала для строительства. Меньше защиты. У меня тем более.

Пенси вспоминает, как странно было то, что охотники вышли победителями в той схватке в городе руинников. Против Халиса им, наверное, было бы не устоять. Просто оказывается, что убитые были слишком молоды, и этот мир уже изменил их, сделал их уязвимыми. Вот и Фалетанотису никакие дейд не помогли.

— Если бы я жил среди других, мне стало бы легче, — он замедляет бег и шумно выдыхает: — Добродушное отношение усиливает способности, есть связь с другими — есть жажда к жизни. Нет ее — больше печали. Это беда всех нас.

Пенси сразу вспоминает, как поглощал листья Халис. Наверное, подпитка видерсом не просто давала ему погрузиться в ощущения прошлого, но поддерживала в нем дальнейшую жизнь, заставляла идти дальше. Хотя точно она, конечно, не знает.

— Говори. Куда, — она и не заметила, а Фалетанотис ногами в это время утаптывал снег вокруг. Пенси даже не успевает что-то сделать, как он ставит ее на эту площадку и мягкими толчками начинает раскручивать. Ей остается только кричать:

— Ты с ума сошел? Ты что делаешь? Будто бы я знаю?!

Но еще до того как головокружение прекращается и мир становится на свои места, до того как она заканчивает возмущаться, Пенси понимает: «Да, я знаю». И ее рука — будто по собственной воле — указывает направление.

— Что за бред? — шепчет Пенси.

Она давно примирилась с собственными особенностями. Ладно, когда направление ведет ее домой или к Кейре. Здесь ведь замешаны сильные чувства, а чутье всего лишь обостряет те вещи, которые она уже заметила. Наверное. Она примирилась с тем, что ее тянет к родителям в момент сильнейшего бессилия и внутреннего ужаса. Это ведь естественно — искать защиты у близких. Но как объяснить, что она знает то, о чем никогда не помнила? Как объяснить, что перед глазами на секунду появляется вид белых стен и ярко-синего, набранного из тонких пластин потолка? Что это за видения?

— Пойдем, — тянет ее Фалетанотис.

Пенси отрицательно мотает головой, но руинник подхватывает ее подмышками и двигается таким образом вперед.

— Пойдем. Так надо.

* * *

В этих руинах на первый взгляд нет ничего целого. С трудом угадываются залы, коридоры, входы и окна. О том, что здесь когда-то был достаточно большой дом в типичном стиле каренов, можно догадаться только, если долго рассматривать развалины. И, как назло, они не спешат.

— Дверь… — шепчет Пенси. И тут же находит ее: две высокие ступени и скругленный проем, стены рядом нет. За входом три ступени вниз и широкий зал. У стены осколки и остатки двух статуй, некогда замерших плечом к плечу.

— Отец рассказывал, что так было всегда, — тихо говорит Фалетанотис. — Когда ты становишься взрослым, ты должен создать такое вот изображение, вкладывая частичку своего дейд, тонкую полоску. И пока ты жив и здоров, камень держится. Когда изображение повреждается, это означает…

— Смерть, — продолжает за него Пенси. Но статуи не так волнуют ее, ноги сами идут дальше.

Из большого зала ведут три коридора. Боковые опоясывают весь дом, создавая лабиринт, соединяя комнаты, оплетая центр дома; оканчиваются они выходами в сад. Хотя какой сад может быть в Черном лесу? А прямой и короткий коридор выводит их в такую же полуразрушенную, как и всё здесь, комнату. Но скорее, это комната в комнате: посреди большого помещения стены поменьше, и они-то как раз хорошо сохранились. Пенси идет вперед, под ногами хрустит снег и ветки какого-то растения. Когда-то оно было здесь везде, пока холод и время окончательно не уничтожили его.

— Это лаваска. Она вьется, быстро растет, оплетает всё, что попадается ей на пути, и отпугивает животных. Неприхотлива, не боится холода, ей хватает даже крошек сомы. Защита. Но срок жизни ее ограничен.

— Сколько лет?

— Человеческих? — с сомнением в голосе уточняет Фалетанотис и, дождавшись кивка, отвечает: — Около сто сорока.

— А, ясно, — шепчет Пенси в ответ. Мысли заволакивает туманом. Дверца, которая ведет в комнатку, рассчитана на ребенка, а не взрослую женщину. Но ей удается протиснуться. Внутри ее накрывает волной спокойствия и сонливости. Пенси устраивает на боку, сворачивается, как может. Тепло жар-камней топит многолетний лед, под пальцами появляются капли воды. Пенси нащупывает что-то под снегом, обхватывает это всей ладонью и притягивает к груди. Глаза ее закрываются, и звуки пропадают, поглощенные частично разрушенной, но всё еще действующей комнатой.

Вопль пришедшего в себя хорнбаруна оглашает окрестности. Но к этому моменту они уже давно шагают на восток, в противоположную от спуска с перевала сторону. Дела не ждут. Конечно, руинник мог бы и сам отправиться, но Пенси не хочет отпускать его или, скорее, не хочет оставаться в одиночестве. Так, без особых разговоров, она не только пристраивается к Фалетанотису, но и даже возглавляет их маленький отряд. Оказывается, ее чувство направления точнее, чем у Фалетанотиса.

Перед походом на Людоедский Пенси просит родителей приехать погостить к ней домой, так Кейре будет и развлечение, и присмотр. Фалетанотис тем временем отсылает сообщение в союз. Пенси сама лично пишет его со слов руинника, хотя Кейра искренне пытается помочь. Охотники должны будут отыскать определенное место, наиболее популярное у каренов, в Черном лесу Восточного Микада. Где-то там есть большое скопление руин и целых статуй, а в самой глуши растет видерс. К самому дереву Фалетанотис категорически запретил подходить. А чтобы карены заинтересовались, но не напали на людей, к посланию прилагалась бумажка с надписью на языке руинников. Именно ее и следовало показывать, если появится нужда и встретится руинник, а в конце оставить посреди руин в самом центральном и хорошо сохранившемся здании. Самим же охотникам он рекомендовал стать лагерем поодаль от руин.

Пенси очень хочется затянуть свое возвращение, а может, поучаствовать в еще одном приключении. Наверное, всё же стоило выбираться на охоту почаще. Фалетанотис решает, что будет лучше, если Пенси будет сопровождать его. Ей-то уж точно лучше, учитывая, что знает руинник много и делится этими знаниями охотно.

— А где мои рожки? — она оборачивается к Фалетанотису, не прекращая шагать вперед. Так странно, что кто-то безоговорочно доверяет ее чутью. Он просто сказал «веди».

— Ты много хочешь, — улыбается ей в ответ руинник. — Ты и так заставила свое детское тело ждать… хмм, немалое количество времени. Какие еще дейд? Их формирование в таких условиях привело бы к твоей смерти. А наша природа не настолько жестока.

— Но теперь они не вырастут? — она щупает под шапкой голову. Фалетанотис посмеивается и качает головой:

— Уже нет. Но если хочешь проверить, то у тебя где-то в этих областях, — он приставляет большие ладони к бокам головы, накрывая виски, область над ушами и часть лба, — должны были остаться два симметричных по расположению круглых следа. Хочешь, я посмотрю?

— Не надо, — вздыхает Пенси. Она и так знает, что они там есть — две светлые отметины, скрытые волосами. Родители обнаружили их еще давным-давно, а Эгор дразнил ее пятнистой из-за этого. Когда она только поселилась в семье охотников, у нее были очень длинные волосы. Их, конечно же, пришлось остричь, тогда-то пятна и обнаружили… Но сколько же она провела в той комнате, если волосы так отросли?

Головокружение приходит внезапно. Пенси покачивается, цепляется за ближайшее дерево и упирается лбом в шершавую кору. Приходится глубоко дышать, мир пляшет вокруг нее, а она себе кажется еще одной снежинкой, мчащейся среди других таких же в снегопаде. Лучше быть снежинкой, чем признать что-то настолько не укладывающееся у нее в голове.

— В порядке? — беспокоится Фалетанотис.

— Нет, — шепчет она в ответ. — А я действительно там была?

— Да.

— Сколько времени? Как долго?

— Не знаю. Достаточно, чтобы лаваска проросла внутри дома, оплела всё и засохла, — не жалеет ее Фалетанотис.

— О, Предки! — она резким движением выбрасывает все жар-камни, что есть при ней, и падает плашмя в снег, катится по нему из сугроба в сугроб. Перед глазами мелькают пятна, болят неудачно стукнутые об корни места. Обжигающе холодный и противно мокрый снег забивается в нос, оказывается внутри куртки, на волосах — внутри нее. И немного успокаивает тот жар, который сжигает ее изнутри.

— Пришла в себя? — интересуется Фалетанотис, когда она появляется из очередного сугроба и просто садится в нем.

— Кое-как, — Пенси трясет головой. Сколько же снега нужно высыпать на себя, чтобы наконец внутри ее головушки перестало кипеть так, что путаются мысли?

— Я удивлялся. Ты слишком хорошо держалась, — руинник фыркает и подает ей руку.

— И мне действительно уже… сто лет? — заканчивает она шепотом.

— Скорее всего, чуточку больше, — неуклюже пытается соврать Фалетанотис.

— Ага, — Пенси кивает и бормочет себе под нос: — Я в порядке. Я в полном порядке.

Камни оказываются на своем месте: у нее за пазухой. Постепенно начинает сохнуть одежда. Раз уж так вышло, она объявляет привал. После истерики с нырянием в снег просыпается звериный аппетит. Пока она барахталась в снегу, Фалетанотис успел высушить немного веток жар-камнями и поставить котелок на огонь. Горячий настой немного расслабляет сведенные переживаниями мышцы. Пенси расслаблено выдыхает и обнаруживает, что пока внутри нее воцарился относительный покой. Надолго ли — неизвестно, но кто сказал, что настолько странные знания о себе так легко усвоить?

— А вот твоя Кейра, кстати, вовремя развивается. С подпиткой, — Фалетанотис кивает в сторону лежащего у ног Пенси рюкзака: именно туда она сложила весь видерс, что они нашли, — и вовсе всё будет замечательно.

Тропа снова вьется меж деревьев, они продолжают шагать на восток от горной гряды. Ранее подобного еще никто не делал. Зачем? Ведь здесь совершенно невозможно спуститься. Но с руинником всё достижимо: перейти весь Людоедский перевал, пройтись по кромке горы, сойти с нее в совершенно неприспособленном для этого месте и добраться до другого Черного леса. Риск оправдан: так их дорога займет чуть ли не в два раза меньше времени.

— Послушай, в некоторые моменты беременности, — Пенси даже замедляет шаг, чтобы спросить, — хотя я тогда еще не знала, что беременна, — мне становилось очень холодно… Но потом, когда я начала носить видерс, холод пропал.

— Ага. И у людей, и у каренов ребенок живет за счет матери. Пока сома была в достаточном количестве, ты не мерзла. Потом у тебя ее стало недоставать. Ребенок тянул, что мог, пока ты не стала помогать себе видерсом.

— Если бы не было видерса?

— Ты бы не забеременела или не смогла бы выносить, или умерла бы родами, — Фалетанотис тихо добавляет. — Так умерла моя мать.

— Мне жаль.

— Мне тоже. Но пойдем.

И они идут. Путь не мешает Пенси перебирать свою жизнь заново с учетом открывшихся знаний. Интересно, как бы сейчас произошла их встреча с Халисом? Предложил бы он ей то, что в итоге произошло между ними, или нет? Или как было бы с той же Ланалейтис? Они бы быстрее стали доверять друг другу? На каких условиях она смогла бы зайти в город руинников? Может, никто бы из убежавших не покинул своего дома и никто не умер, если бы первой вошла она? Хотя разве Пенси может доказать, что пусть у нее нет дейд и выглядит она обычно, но по крови она — нечеловек?

Мысли мыслями, но бодрым темпом они добираются к спуску вниз. Открывшийся вид стоит долгих скитаний по Черному лесу. Облака вокруг такие низкие и тяжелые, какие могут быть только зимой или в Ледяном краю. Солнце то проглядывает, то исчезает, а тонкие лучи соединяют белесое небо и черно-белый лес в самом низу. Где-то там у горизонта виднеются крошечные города. На востоке возвышается и нависает над Людоедский перевалом остальная громада Мариусских гор.

— Люди никогда еще не спускались здесь, — Пенси смотрит вниз, крепко вцепившись в острые камни и древесные корни пальцами. Резкий порыв ветра дует на нее из пропасти, из-за чего глаза слезятся и невозможно определить, насколько далеко внизу лес.

— Люди еще многое не покорили. Но поэтому они и чудесны. Они никогда не прекращают попыток, — фыркает Фалетанотис. Он как раз не страшится высоты и спокойно высматривает возможную тропу.

— Ты до сих пор восхищаешься ими?

— Вами, — Фалетанотис поправляет ее. — И да. Не всё одобряю. Но восхищаюсь. И тобой тоже.

— Но я… — голос Пенси дрожит. Она еще не свыклась, но уже прекрасно помнит, где началась ее жизнь.

— Узнала о себе новое? — руинник только смеется, глядя на ее сомнения: — Но это не делает тебя человеком меньше. Ничего не изменилось: ни способностей, ни возможностей, ни даже имени, данного родителями, ты не нашла. Ничего, кроме знания своих корней.

— Ты так говоришь, будто всё это путешествие прошло впустую!

— Глупость. Пойми. Для тебя не существует границ. Люди. Карены. Ты протянула руки в разные стороны, — Фалетанотис косит на нее серьезным глазом. — Я вижу, как за протянутые тобой руки крепко схватятся те, кто разделены. Границы сначала размоет, как снег весной. А потом под солнцем они и вовсе исчезнут. Это возможно.

Фалетанотис замолкает, и некоторое время они осматривают округу в тишине. Пенси особо не задумывалась о будущем, что меняет это новое для нее знание. Что и для кого она может сделать, с кем поделиться своей удачей? А вдруг есть такие же, как она? Или такие же, как Кейра и Фалетанотис, которые прячутся и мучаются из-за своих особенностей? Они не карены, но могут жить как люди или, по крайней мере, вместе с людьми. Она ведь в себе не чувствует чего-то выдающегося, так зачем лишать других обычной жизни? К тому же, может быть, она должна постараться, чтобы в будущем Кейра не скрывалась и не прятала дейд, чтобы никто не сделал ей больно из-за ее происхождения. Из-за ее корней или имени…

— О, насчет имени! В воспоминаниях мне показалось, что Пенси — это не имя, а скорее милое словечко. Это правда? — она перепрыгивает со слишком печальной темы и серьезных мыслей.

Они готовятся к спуску, и Пенси пытается удобнее устроиться на спине руинника, обвязывает себя ремнями и распределяет вес поклажи. Участок скалы, который им нужно преодолеть, отвесный и небезопасный для нее. А вот Фалетанотис уже не первый раз сталкивается с такой высотой и спуском.

— Имя, — возражает он. — Если назвали, значит, имя. Но меня тоже называли «пенси», когда я был совсем крохой. Это устоявшееся сокращение от «ар ха пенаселаре», что значит «единственное важное для меня сокровище».

— Значит, сокровище, — повторяет за ним Пенси.

— Угу, — кивает Фалетанотис. — И я согласен. То, что ты не дрыгаешь ногами, не хватаешь меня за дейд и не визжишь от страха, уже делает тебя сокровищем!

— Кто это тебя хватал за дейд? — она посмеивается и старательно не смотрит вниз. Руинник как раз начал спуск.

— Мне интересны люди. Есть те, кому интересен я. Только я. Не моя шкура! — немного обиженно объясняет руинник.

— Хорошо, не спорю, только не сбрось ненароком, — торопливо объясняется Пенси и прекращает хихикать, но это действительно уморительно: представлять, как Фалетанотис тащит на загривке визжащую девицу или, и того забавнее, орущего от страха парня.

Они спускаются в предгорье, когда уже начинают сгущаться сумерки. Хотя оба отлично видят в темноте, Пенси предлагает остановиться на ночь. Из-за переживаний она устала, а Фалетанотис пусть и невероятно выносливый, но долго спускал их по отвесным скалам. В четыре руки расчищают снег, и под защитой скального уступа вырастает крошечный лагерь. Руинник приносит несколько охапок огромных толстых веток. Пенси растапливает небольшую полянку и укладывает ветки как настил, остальные формируют крышу над головой. Разводить огонь нет желания: ведь для этогго нужно высушить ветки, а усталость берёт свое. В такие моменты Пенси вспоминает Халиса с его невероятной способностью зажечь пламя, кажется, даже на голом снегу.

Они встречают ночь, сидя с удобством под крышей, жуя сушеное мясо и отпивая из потертой фляги. Пенси щурится, глядя вдаль: пытается высмотреть огни городов и поселений. Но, по всей видимости, они слишком далеко. Рядом только Черный лес, поселение с другой стороны от него, и его не видно, а охотники в глубине леса и вовсе незаметны.

В лесах Восточного Микада Пенси была только проездом. Несколько раз ей удалось продать там добычу, еще раз они проезжали мимо с экспедицией в Ледяной край. Природа здесь совсем другая, не такая как в Тамари: море бурное, скалы острые, а вместо желтых песчаных пляжей побережье усыпано мелкой галькой и редкими вкраплениями полос белого лучистого песка. Несмотря на лес под боком, здесь в ходу камень. В городах строят большие дома с широкими стенами и небольшими окнами: зимы тяжелые, сказывается влияние Ледяного края. Часто у семьи есть два дома — летний и зимний, более основательный и крепкий. Материал для стройки добывают в Мариусских горах. Поэтому Пенси уже ждет, затаив дыхание, удастся ли им заехать в какой-нибудь город у моря или нет.

Засыпать, прижимаясь к теплому боку Фалетанотиса, удобно, так же как жить с ним в одном доме, общаться и ходить на охоту. Но всё-таки между ними нет ничего похожего на то, что зародилось с первым ее прикосновением к Халису. И даже хорошо, что нет: ни с ее стороны, ни с его. В качестве доброго друга он ей нравится больше.

— Ты обо мне думаешь.

— Это у всех так работает? — она даже садится от удивления. — Как только кто-то произносит, даже мысленно, твое имя, будто звоночек в голове звенит?

— Нет, конечно, — сонно фыркает Фалетанотис. — Только если этот карен попал в твой ближний круг. В моем случае, если он попал в ближний круг и находится рядом.

— А я в него попала? — пихает его в плечо Пенси. Но он только ворчит себе под нос, что некоторые неугомонные девицы спать не дают, и снова затихает. Пенси еще пару минут думает о Халисе и о том, как всё странно у них вышло. Но долго обдумывать не получается, убаюканная глубоким дыханием спящего Фалетанотиса, Пенси и сама достаточно быстро засыпает.

Дрожь и нарастающий гул появляются на рассвете. От этого внезапного звука Пенси подбрасывает на месте, она сонно моргает и не сразу понимает, что собственно происходит. А потом ее охватывает паника: земля дрожит и с каждой секундой всё сильнее. Потом гул становится грохотом, от которого закладывает уши, а перед глазами мелькают вспышки. Пенси пытается вскочить на ноги, но Фалетанотис крепко прижимает ее к себе и тянет под скальный выступ. Крыша из веток и снега, натрушенного сверху за ночь, рассыпается. От скал откалываются камешки и тяжело летят вниз, выбивая искры. Но всё это не страшно. Осыпающаяся мелочь не страшна. Над ними только отвесные и гладкие скалы, а эпицентр происходящего чуть восточнее. Она боится не за свою жизнь. Ужас охватывает ее от другого: им прекрасно видна соседняя гряда, нависающая над лесом, она более низкая и пологая, с тяжелой снежной шапкой. Пенси зажимает рот, хотя ее крика не услышал бы и Фалетанотис. И огромная масса снега и камней всё быстрее и быстрее двигается вниз с горы, поднимая белые клубы и расползаясь во все стороны.

Не больше десяти секунд требуется волне снега, чтобы достичь края леса и врезаться в него. В небо взметается огромный слой снежной пыли, образуя сплошной туман. Лавина сметает всё на своем пути, заполоняет пространство вокруг и продолжает движение как вглубь, так и в стороны.

— Держись, — орет ей на ухо Фалетанотис и еще сильнее прижимает ее и драгоценный видерс к скале и земле. А потом снежная волна настигает и их.  

* * *

Когда Пенси приходит в себя, то первым делом пугается, что ослепла и оглохла. По потом рядом шевелится Фалетанотис, немного сдвигает ее, она различает его тень — и страх пропадает. Она не пострадала, просто снег поглощает звуки и в толще его темно.

— Ты как? — она хрипит, но не помнит, когда успела так сорвать голос. Неужели она кричала?

— Всё болит. Живой, — отзывается руинник.

— Больше не трясется, — Пенси обнаруживает камень, стоит протянуть руку в сторону. Никакой дрожи и гула.

— Меня не это беспокоит, — голос Фалетанотиса звучит глухо. Наверное, из-за снега.

— А что?

— Это было странное землетрясение.

— Почему?

— Ты тоже бы так посчитала, знай, какое оно — обычное землетрясение. Как оно начинается. Как ощущается. Я бы предвидел. Но это… оно просто возникло. Странно.

— Давай сначала выберемся, — вздыхает Пенси. — Мне даже страшно подумать, что там — в лесу.

— Мы поможем им, — отвечает Фалетанотис.

И они начинают осторожно выбираться из снежной западни: с жар-камнями, силой руинника и чутьем самой Пенси это оказывается не так уж сложно. Когда же наконец показывается дневной свет, то она видит плотные груды снега, посреди которого торчат ветви, остатки деревьев и каменные глыбы. Черный изломанный лес, кружащие над ним птицы, почти голая горная гряда, усыпанная острыми темно-серыми камнями — всё кажется вывернутым, безжизненным.

Пенси даже жаль этот лес. Некогда страшная чаща теперь изувечена, так же как и всё выжившее здесь. Мимо пробегает стая сагаликов, совсем крошечная, не более десяти особей. Они даже не обращают внимания на идущих куда-то опасных существ: так торопятся покинуть лес. Чем дольше они идут, тем страшнее Пенси.

— Где потерпевшие? — вертит головой Фалетанотис. — Я не чувствую, всё смешалось.

— Туда, — у Пенси выходит определить направление, она показывает рукой. — Много людей там и в той стороне. Постой, к нам движется кто-то. Наверное, выбрался из-под завала.

Они спешат вперед. Пенси прижимает к груди рюкзак с видерсом. Сложное решение — применять ли его для лечения. Но тогда вдруг Кейре не хватит того, что она собрала? Со слов Фалетанотиса она поняла, что рожки будут расти в течение долгого времени, а также постепенно будут проявляться и способности дочки. Небольшие, по крайней мере, сначала, но те самые, которых никогда не будет у Пенси. Ведь у нее нет дейд. Даже весь видерс в мире не поможет им вырасти.

— Стой, — Фалетанотис хватает ее за руку и дергает к себе за спину. И Пенси сначала не может понять, что именно он имеет в виду. Но человеческий силуэт внезапно оказывается ближе, чем она ожидает. А еще тот, к кому она шла на помощь, держит их под прицелом огнестрела. Пенси не сразу узнает этого человека: под глазами черные круги, лицо бледное, а волосы в беспорядке и отрасли, кажется, что он стал выше и худее. Но это Алар Тоннор, в этом она не сомневается.

— Я ждал тебя, — говорил он. — Ты оказалась очень полезной: приручила зверя, принесла мне видерс. Это же он, я чувствую. А теперь медленно кинь мне рюкзак, иначе я пристрелю твоего рогатого друга. Я уверен, что его рога не спасут от очереди из огнестрела.

— Нет, — выдыхает Фалетанотис. Но Пенси понимает, что не может поступить по-другому. В том, что Тоннор выстрелит, она не сомневается. Ей жалко не видерс, а заботливо вырезанные и отполированные фигурки, то единственное, что осталось от каренов, которые дали ей жизнь. Но она бросает рюкзак.

— Молодец. Предки, — качает головой Тоннор. — Такие люди, как ты, вызывают у меня только жалость. Твои действия так легко предугадать.

— Зачем ты это делаешь? — проглатывает рвущиеся бранные слова Пенси. — Если тебе нужны деньги, я их дам.

— Зачем мне деньги? — фыркает он. — Мне нужно другое. Счастье.

— Что? — недоуменно переспрашивает Пенси.

— Тут ты меня должна понять, — на лице Тоннора появляется дружелюбная улыбка: — Разве вся эта охота в действительности делает кого-то счастливым? Ты сама говорила о смертях и о горе, об ужасе и бедах. Так почему бы действительно не уничтожить все Черные леса: с руинниками, руинами, проклятыми городами и дивностями? Разве это не замечательно? Людям больше нечего будет бояться.

— Но подожди, союз… — она растерянно пытается понять, о чём это он.

— А что союз? — поводит огнестрелом Тоннор из стороны в сторону. — Кучка болванов, которые верят чудовищам? Или торгашей, которые заставляют других рисковать жизнями? Или просто трусов, не способных дать отпор тому, что нам угрожает?

— О чем ты, Алар? — кричит она ему и делает шаг вперед. Фалетанотис пытается ее удержать.

— О том, что стоит рядом с тобой и держит тебя за руку. Об этом уродстве. Вы мне еще спасибо скажете, когда я уничтожу всё это. Останутся люди — и никаких ночных страхов. Никаких разрушенных судеб.

Кажется, она рвется вперед так сильно, что Фалетанотис не в силах остановить ее. Но стоит ей сделать всего несколько шагов, как раздается легкий хлопок. За спиной слышится стон. Пенси тут же оборачивается: снаряд впивается в живот Фалетанотиса, тот падает на колени, прижимает ладони к ране, и кровь тут же заливает их.

— О, Предки!

Она кидается к раненому, но второй снаряд взбивает снег у ее ноги.

— На твоем месте я бы просто оставил всё как есть и ушел из леса. Все эти уродства обречены, но ты человек. Ты еще поймешь, пусть и не сразу, что я прав. Уходи в сторону от Черного леса.

Это и тот Тоннор, которого она знает, и не тот. Определенно, он был не в себе еще в Ледяном краю, но сейчас он просто сума сошел. Ненависть, откуда она? Тоннор уходит, а Пенси склоняется над Фалетанотисом и заставляет его перевернуться на спину. Снаряд впился глубоко, но не смертельно. Хотя крови много. Может, снаряды чем-то смазали? Она быстро достает из поклажи руинника аптечку, хорошо, что он настоял, что понесет всё самое нужное и тяжелое. Пузырьков немного, но лекарства из дивностей, кажется, на Фалетанотиса действуют. Пенси щедро заливает рану одной настойкой, протирает руки жидкостью из другого пузырька и, собравшись с силами, лезет в рану пальцами. Хорошо, что у снарядов этого оружия есть удобные бороздки, за которые их нелегко, но можно вытащить. Фалетанотис глухо стонет сквозь зубы.

— Прости-прости, — шепчет Пенси и теперь заливает рану из третьего пузырька. Поверх накладывает толстый слой мягкой ткани. Потом берет за руку руинника и показывает, как держать, чтобы кровь перестала течь, а лекарства подействовали. Хорошо бы был видерс под рукой… Без него она никому не сможет помочь: ни Фалетанотису, ни людям под лавиной, ни своей дочери.

Она достает из поклажи Фалетанотиса свой огнестрел, хорошо, что она спрятала его туда и оружие не снесло с пояса лавиной. Ей нужно всего ничего: догнать Тоннора, забрать видерс и лишить его возможности сотворить что-то ужасное. Не зря он настоятельно советовал уходить из этого места.

— Я быстро, — обещает она руиннику и срывается в бег. Она — Пенси Острая, охотница, Удачливая, совсем каплю руинница, и уж с другим таким же охотником она справится. Она точно знает, где Тоннор. Ему не уйти.

Пенси нагоняет его нескоро, уже в предгорьях. Тоннор зачем-то поднимается на лишившуюся снежного покрова гору. В определенный момент она начинает подозревать, что неспроста охотник выглядит так. Он явно что-то принял, что-то, что помогает ему передвигаться так быстро. Пенси чувствует, что с каждым шагом вверх, она упускает время, поэтому она нажимает на курок. Мимо. Тоннор еще не успевает дернуться в ее сторону, как второй ее снаряд выбивает икру в камне у его лица.

— Ты меня догнала. Высшая оценка тебе за поиск. Но сама себя вини, что не послушалась совета. Тебя поглотит эта земля, как и остальных.

— Что ты задумал? — кричит Пенси, вновь стреляет, отпрыгивает в сторону, уходя от ответной любезности. Они медленно передвигаются выше, петляя меж камней.

— Я ведь помню тебя. Ты была на том экзамене, — внезапно меняет тему Тоннор. — Ты думала, я не увижу, что это ты подсунула мне шкатулку со мхом? Так вот, мне не нужна была твоя жалость.

— Это была не жалость!

— Из лучших побуждений? Нет, ты пожалела меня. Или это была вина? Может, ты виновата в том, что сын Тоннора стал калекой? Молчишь? Ты мне отвратительна. Вы все мне отвратительны. Со своей охотой!

— Зачем ты это говоришь? — она не может признаться в том, что виновата. К сожалению, это уже ничего не изменит.

— Потому что стать охотником должен был сын Тоннора, а не я. И почему охотник? Не пекарь, не торговец, не градохранитель! Из-за того что меня нашли в Черном лесу?

— Постой!.. — пытается вклиниться в его слова Пенси, но тот не слышит, только нажимает на курок.

— Думаешь, это моя мечта, — Тоннор пинает камень, и тот катится вниз, — ты, девочка, возжелавшая дом и семью? Да с того момента, как меня во всё это вовлекли, как нашли у меня тот гадкий мох, как почему-то решили, что я убил то чудовище, это один непрекращающийся кошмар. Черные леса, охота, тупые охотники, заглядывающие мне в рот, «наследник Тоннора», как же это важно... Дураки и простофили, лезущие туда, куда не нужно, задающие вопросы, тычущие пальцем. Жадные люди, готовые брать больше и больше! Я не хотел этого!

— Ты вообще нормальный?! — Пенси настолько шокирована словами, что внутри нее поднимается гнев. — Ты что, уйти не мог? Если всё настолько надоело!

— Уйти? Когда на мне его имя, его долг, его слизень-знает-что? Зачем они все смотрят на меня, чего-то от меня хотят?

Тоннор выходит из-за камня. Пенси понимает: вот оно, надо стрелять. Но земля под ее ногами вдруг вздыбливается, она не удерживается и падает. Казалось, ей нужно две секунды, чтобы вскочить на ноги, но Тоннор каким-то немыслимым образом оказывается рядом и придавливает ее руку, наступив на нее. Он ухмыляется и продолжает говорить, глядя на нее сверху вниз. В его расширенных зрачках она видит что-то страшное, но пока не оформившееся.

— Был миг, когда я почти ушел. Но отряд так мечтал о видерсе, так просил его найти. Я решил, пусть. И это было то, из-за чего стоило мучиться столько лет! Это было чудо, я понял, что был избран этим миром! Видерс дал мне силу выдержать всё. Он меня выбрал, чтобы я покончил со всем. Я собирал его листья, я ломал его ветви, и он был благосклонен, он чувствовал, что я чист в своих желаниях. Я вышел из сердцевины дерева с новым взглядом на мир. А потом видерс убил тех, кто пришел с жаждой наломать больше и продать его. Это был знак!

— Ты рвал листья видеса? — переспрашивает Пенси.

— Я их ел. И твое чудесное дерево дало мне силу, которой не знали еще эти леса.

Он разводит руки, блаженно улыбаясь. Пенси чувствует, как волна ужаса затапливает ее полностью, от головы до пят: земля уже знакомо дрожит, с каждым мигом всё сильнее и сильнее. Это же так просто, но невероятно: Тоннор не просто нашел что-то в руинах, он сам вызывает разрушения. Он — приемный ребенок, найденный в Черном лесу, он рвал листья видерса, он двигается быстрее обычного и имеет жуткие способности, он выживал там, где другие не смогли. И у него нет дейд. Он такой же, как она? Он тоже сын мертвых родителей? Что же ей делать с этим знанием? Сказать ему? Кто ей поверит! По крайней мере, она теперь хотя бы немного понимает, что происходит:

— Ты сожрал огромное количество видерса. И ты трясешь землю. Ты пытался сбросить меня в экспедиции, это ты разрушил пол в здании. Ты хотел, чтобы помост под нами провалился. Ты вызвал лавину и убил этих людей в лесу! Зачем? Ты хоть понимаешь, что ты творишь?!

— Они бы всё равно умерли. Неужели ты думаешь, что с чудовищами действительно можно говорить?

— Можно, — кивает она. — Я же говорю с тобой.

— Ты мне никогда не нравилась, — криво усмехается Тоннор.

— Ты мне тоже, — не остается она в долгу.

Он поднимает огнестрел, но в этот момент она готова, она быстрее него. Камень в ее руке бьет без жалости. Слышится хруст раздробленной кости. Выпущенный снаряд проходит в стороне от нее. Тоннор с криком падает, подтягивая к себе левую ступню. Пенси вложила в этот удар многое, ударила там, где защита ботинок тоньше всего.

— Я избранный! — стонет он.

— Да-да, — Пенси в два удара сердца находит выроненный Тоннором огнестрел. Правда, пальцы неприятно сводит от боли, этот сумасшедший их качественно отдавил.

— Ты меня не остановишь!

Земля расползается под ее ногами. «Откуда такая силища?» — возмущается Пенси и, отскочив от очередной трещины, находит взглядом Тоннора: тот запихивает что-то себе в рот. Листья, корни да хоть ветки — но это нужно остановить. Если он сейчас такой разрушительный, то что будет потом? Ах, если бы она могла, как Халис, сжечь все… Она не карен, но кое-что у нее есть, те крохи способностей — отточенные, проверенные, готовые к использованию. Например, ей доступна способность рассчитать свои действия и чужие реакции.

«Ну что тут поделать?» — рассеянно думает Пенси: разбегается и бросается вперед, чтобы сбить поднявшегося на ноги Тоннора. Он-то стоит не так далеко от пропасти. Так, как хотелось, не выходит: она не промахивается, просто Тоннор устойчивее, чем ей казалось. Он просто делает три быстрых шага и замирает на краю.

— Неудачно, Удачливая, — смеется он, и его глаза светятся каким-то тускло-синим цветом. — Меня отблагодарила эта земля, она выбрала меня и дала мне, обычному человеку, чудодейственные силы. Так что умереть от моей руки тоже честь!

Пенси морщится от боли: камень расползается под ее ногами, и левая нога попадает в ловушку, сжимается внутри раскола. Гул всё нарастает. Но она собирается с силами и поднимает огнестрел. Ей нужно совсем немного: выстрелить и попасть. Не сложно. Хотя она никогда не стреляла в людей.

— Непросто, да?

Тоннор показывает ей на что-то. Несмотря на свою сосредоточенность, Пенси на секунду поворачивается и замирает. Потом снова смотрит на Тоннора. Тот добродушно улыбается и стоит на краю обрыва, всё также держа рюкзак с видерсом в руке. А на нее сверху, с горы, несутся камни.

— Стреляй, — слышит она. Это не просто слово, это приказ, это безоговорочное указание. — Стреляй, не беспокойся ни о чем. Сейчас!

И она нажимает на спусковой крючок. Снаряд быстрой вспышкой вонзается в руку, в которой рюкзак. Тоннор выпускает ценный груз. Он вскрикивает от боли, но и вместе с тем ухмыляется: дескать, трепыхайся, пока можешь, это не продлится долго. Но в следующий миг Тоннора охватывает пламя — ярко-рыжее, грозное, оно впитывается в его экипировку, дымится на волосах, ползет по ткани. Тоннор кричит, взмахивает руками, кружится на месте, оступается и исчезает, ступив в пустоту.

Пенси не успевает удивиться или осознать увиденное. Первые камни, мчащиеся с горы, вонзаются в ее тело. Они маленькие, но острые, причиняют боль, даже песчинки колют будто иголкам. Она пытается защитить лицо и бок. Выживет ли она?

— К земле! — раздается новый приказ, и тяжелое тело придавливает ее, прикрывая от камней. В узкую щель между чужим боком и рукой она видит пролетающие валуны, кусок жемчужной одежды и пряди вишневых волос. Она дергается, как только понимает, кто пытается ее защитить.

— Как?! — хрипло спрашивает она.

— Лежи тихо, — медленно произносит Халис. Это точно он, его голос она никогда не забудет.

— Что ты делаешь?

— Держу камень, — он немного меняет позу, и Пенси видит, что Халис действительно удерживает перед ними большой осколок скалы. — Сама не видишь, нечеловеческая женщина Пенси! Сказать не могла?

— Не могла, — шипит она в ответ. — Я-то не знала о своем происхождении, а ты? Что, тоже не догадался?

— Не догадался, — неожиданно мирным, спокойным тоном отвечает Халис. — Ты была… такая, что я ни о чем не догадался. Да и характерные признаки сейчас виднее, чем тогда. Наверное, из-за того, что ты видерс носила. Ты же его носила, да?

— Носила, — Пенси тоже как-то утихомиривается, настолько, что сообщает: — И дочка носила.

— Дочка? — руинник едва не выпускает из рук камень. — Моя?

— Вообще-то моя, тебя-то там не было, — бурчит она в ответ.

— Шаез хара! — Халис вдруг утыкается лицом ей волосы, она чувствует его дыхание, жаром опаляющее ей ухо. — Кажется, нам нужно многое обсудить. Извини, что так долго искал тебя. Сначала я не понял, в чем дело, а потом не мог определить, какая ты сейчас. Среди охотников сложно искать. Но в последнее время ты часто звала меня или думала обо мне. Это помогло.

— Ты успел вовремя, — отвечает Пенси и прикусывает губу. Прикосновения Халиса вытаскивают изнутри нее такие ощущения, какие она уж и не думала снова испытать. Было что-то еще в тех жарких днях и ночах, что не дает забыть этого огненного руинника.

Они плотно прижимаются друг к другу, пока не заканчивается камнепад, а потом еще немного дольше. Когда причин больше не остается, они сначала освобождают застрявшую ногу Пенси, потом ищут видерс. Причем она сильно опирается на Халиса, обхватывая его рукой за талию. Спуск с горы выглядит и того кошмарнее: дело в том, что Халис ни в чем теперь не уступает ей в потрепанности, кажется, он останавливал камни своим телом, пока не смог ухватить и поставить перед ними защиту. А так, он не изменился. Всё еще босиком, светящийся и не прекращающий улыбаться.

— У тебя дейд отбит, — охает она, закончив осмотр. И действительно, левый рог теперь чуть короче правого.

Халис лишь отмахивается и внезапно прижимается губами чуть выше челки, там, где у нее могли бы расти ее собственные дейд:

— Пустяки. И давай ты понесешь видерс, а я понесу тебя? Так быстрее будет.

Пенси не думает о том, что произошло с Тоннором: выжил ли он, помог ли ему тот видерс, который он уже съел, и как же так случилось то, что случилось. В этот момент ей просто хочется прижиматься к Халису и слушать биение его сердца. Она заслужила совсем немного спокойствия? Халис наоборот не выглядит безмятежным: на его губах улыбочка, взгляд то и дело опускается на Пенси, а пальцы… Ей кажется, или пальцы у него даже слишком горячие для и так высокой температуры. Она, сама того не ожидая, начинает краснеть. А губы Халиса еще сильнее растягиваются в улыбке: он знает, что она помнит всё, что произошло между ними, более чем подробно.

Уже в лесу Халис притормаживает, будто к чему-то прислушивается, и через минуту их догоняет Фалетанотис:

— Хорошо, хоть кто-то не опоздал, — он по-прежнему зажимает бок, но, судя по виду, явно не находится на пороге смерти, а на Халиса теперь смотрит с интересом.

— А ты как? — спрашивает она.

— Я-то уже хорошо. А ты. Слушай, в следующий раз будь осторожнее! — возмущается Фалетанотис. — Хорошо, что я учуял, что к тебе спешат на помощь! Но куда ты в одиночку пошла против Тоннора? Неужели не видела, как его разрывает от сомы? Как он вообще оставался в сознании при такой концентрации, непонятно!

— Этого я не вижу, — вздыхает Пенси, — но всё же хорошо закончилось…

— Да, — но руинник замечает ее потрепанный вид, окровавленное плечо и выщербины на дейд Халиса и качает головой: дескать, да что б я еще раз поверил в твое «хорошо». Потом Фалетанотис смотрит куда-то выше ее глаз, а Халис зачем-то кивает. Это настораживает. Но пока она пытается догадаться, что именно произошло между этими двумя, Халис напоминает:

— Ты, кажется, хотела помочь.

И Пенси откладывает все разговоры на потом. Сейчас бы разобраться, выжил ли кто-нибудь после лавины.

Нужную часть леса легко узнать по заметенным остаткам руин. Они переступают через вывернутые деревья и обходят трупы дивностей. Тела людей тоже есть. Но заняться мертвыми можно и позже. Ведь пока есть возможность помочь живым, это нужно сделать — и быстрее. Пенси просит Халиса поставить ее на ноги: весь этот путь она прижимала видерс к поврежденной ноге, и его сил — даже за такой короткий срок — хватило, чтобы привести лодыжку в порядок. Ей всё еще больно, но ходить она уже может.

— Где-то здесь люди под снегом, — Пенси широким жестом указывает на занесенную снегом площадь. — Что делать будем? Я, конечно, могу растопить их жар-камнями…

— Долго будешь возиться. Есть способ лучше, — Халис обнимает ее за талию и снова улыбается. Так, что ее сердце начинает стучать еще быстрее.

Пенси даже немного одергивает себя: ну что такое? Стоит показаться этому карену на горизонте, и она уже сама не своя? А когда он берет ее за руку, то время снова останавливается. «Пенси, очнись, — говорит она себе, — вы всего лишь провели пару невероятных ночей вместе, да пережили пару коротких приключений, и всё». Но убеждения впустую. И дело даже не в том, что с Халиса всё началось, и не в том, что теперь у нее есть дом и Кейра. И краснеет она совсем уж не из-за того, что он слышит, когда она думает о нем. Просто он ее немного бесит, а еще он ей определенно нравится. Сильно. Нравится с того самого момента, как во мраке показались горящие глаза, а потом и сам он — наглый, горячий и усыпанный светящимися пятнышками.

— Ты опять думаешь обо мне, — Халис смотрит на нее и берет за руку. — Но мне приятно, продолжай.

Пенси фыркает. Как о нем не думать, если в этот момент он творит небывалое чудодейство? Он действительно может заставить гореть снег. Пенси ахает, приближает руку к ближайшему огоньку, но тот не обжигает, он подобен жар-камням. Снег понемногу отступает. То тут, то там появляются темные тела людей. Пенси игнорирует тех, кто поднимается сам, и торопится к тем, кто лежит ничком. Здесь будет много работы. Но кто сказал, что охотники настолько слабы, чтобы не справиться?

Когда людей становится слишком много, а снега остается совсем крохи, Халис появляется за ее спиной и шепчет на ухо:

— Мне придется покинуть тебя. Но когда всё успокоится, я тебя снова найду. Теперь я знаю, как искать.

Пенси стоит в перекрестье чужих взглядов, но ей, кажется, всё равно. Ладонь Халиса касается ее щеки, и кожа горячая, едва ли не раскаленная. На мгновение ей хочется прижаться к нему всем телом. Но она останавливает себя. Всё же они не в темноте рва и даже не наедине в Черном лесу. Вокруг слишком много других забот, чтобы вот так терять голову: в этот раз она предпочтет сделать всё осознанно.

— Я ухожу, — повторяет он и, не дожидаясь ответа, поворачивается к ней спиной. Пенси вздрагивает: так вот, как выглядело ее прощание на Людоедском. И пусть сейчас они не прощаются навсегда, ей хочется сделать то, что внезапно приходит в голову. Она бросается за ним. Конечно, Халис поворачивается, дейд ни за что бы не скрыли от него ее порыв. Он вопросительно смотрит, и Пенси решается. Она вытягивается вверх так высоко, как только может, — всё же карена ростом не обделила природа — и касается его губ своими губами:

— Возвращайся.

Пенси понимает, что всё сделала правильно. Для себя — в первую очередь. Но, кажется, и для Халиса тоже. Потому что он с удовольствием возвращает ей поцелуй, да так, что кто-то из охотников присвистывает, а Фалетанотис ворчит: «Не глазейте, не на что тут глазеть!»

Не проходит и часа после ухода Халиса, как появляются разведчики от союза. Поселение по ту сторону Черного леса практически не пострадало, но сход лавины повредил дорогу между лесом и ближайшим крупный городом. Поэтому основная помощь, собранная и охотниками, и градоправителями, немного задержалась. Постепенно людей вокруг становится всё больше. Пенси отстраняют от раненых добравшиеся до места лекари. Она еще пытается помочь, но вскоре оставляет всё пришедшим и отходит к Фалетанотису. Тот сидит на огромном камне чуть в стороне. Его сразу поместили под охрану, рядом с руинником трое вооруженных телохранителей. Они косо поглядывают на Пенси, но то, что Фалетанотис позволяет ей сесть рядом и привалиться к его плечу, кажется, означает для них всего лишь увеличение защищаемых объектов. Незаметно к трем телохранителям добавляется еще двое.

Пенси сидит на камне, болтает ногами и смотрит вверх. Там сталкиваются друг с другом стены синих и серых облаков, и изредка в проемах между ними проглядывает белое солнце. Высоко мелькают птицы, виднеются тычущиеся в небо черные обломанные ветви, и на фоне окружения короткие дейд и взъерошенные волосы Фалетанотиса. Пространство вокруг гудит, растревоженное десятками человеческих голосов — и печальных стонов, и радостных восклицаний. В ее руках сумка с видерсом: на ощупь фигурки гладкие и немного мягкие, по ощущениям это самый обычный видерс — его будто окружает легкое облако загадочной и непонятной сомы. Это и дерево чудес, и истинное лекарство. Хотя действие его гораздо глубже, чудеснее и страшнее. Впрочем, чему тут удивляться: любое лекарство в больших дозах может стать ядом. Пенси вдыхает морозный воздух, потягивается и спрашивает Фалетанотиса:

— Ты же не собираешься никуда исчезать?

— Он вернется, — фыркает руинник. — А мне и в твоем доме хорошо. Так зачем пока искать что-то лучше?

Пенси раскачивается на стуле и рассматривает потолок. В большом союзном доме тишина и спокойствие. За окном туман и серый день последних дней зимы. Фалетанотис и вовсе дремлет, положив голову на стол. В комнате еще несколько охотников, но на их лицах такая же скука и сонливость. Если в самом начале их снедало беспокойство и взаимный интерес, то сейчас, спустя семь часов бестолкового сидения в одной комнате, все устали, и ни о чем другом, кроме как выйти отсюда, уже и не мечтают. И будь, что будет.

У старейшин совет: вопрос на повестке дня интересует каждого, кто хоть краем уха слышал о руинниках. В комнате собрали то ли свидетелей, то ли обвиняемых. Впрочем, они уже по десять раз рассказали то, что могли рассказать. Разве что о Тонноре она не упоминала, так никто и не спрашивал. Пенси демонстративно зевает и сильнее отталкивается от пола. Стул замирает на двух ножках, еще немного — и она может завалиться на спину. Хотя нет, не может. Спящий Фалетанотис молниеносно протягивает руку и толкает спинку стула вперед. Ножки клацают об пол, Пенси шумно прыгает на стуле. Взгляды присутствующих тут же скрещиваются на ней. Они скорее понимающие, чем укоризненные. Всем скучно.

Но вот слышно, как где-то в конце коридора открывается тяжелая дверь. Шум ног и разговоры, кажется, заполоняют всё, как будто в высохшую пройму реки снова стекает бурлящим потоком вода, оживляющая всё вокруг. Пенси приоткрывает дверь из их комнаты ожидания и выглядывает в коридор. Выходить им запретили, но она и не выходит. Эта мысль посещает не ее одну: спустя несколько секунд почти все охотники толпятся у приоткрытой двери.

Пенси краем глаза видно, как выходят старейшины. На вид они в хорошем настроении, переговариваются дружественно и с энтузиазмом. Следом за ними спешат помощники, нагруженные кипами бумаг. С каждым мгновением в коридорах становится всё люднее и шумнее.

— Что они решили? — Пенси пытается поймать служащего, который пробегает мимо.

— О, это просто жуть! — парнишка округляет глаза и присвистывает.

— Отличный ответ, — фыркают за спиной у Пенси другие охотники.

Их держат в неведении еще немало времени. Стоять у двери надоедает. Фалетанотис по-прежнему спит. Пенси возвращается к стулу, с которым, как ей кажется, она уже сроднилась. Предки, прошел почти месяц с момент той ужасной лавины, и почти два месяца она не видела свою дочь. Видерс удалось передать через Ланар, но на этом посещения членов семьи закончились. Союз отделил их от всех остальных для детального разбора произошедшего. По крайней мере, так ей объяснили.

Но что тут можно разбирать? Халиса-то видела не она одна, и ее поцелуй с ним из памяти людей никуда не исчез. Хотя стоит отдать должное, охотники долго отпирались и даже, как ей передали, называли произошедшее прощальными объятиями. Пенси всего лишь один раз намекает, что без Халиса она бы долго всех размораживала. На этом вопросы заканчиваются.

Из столицы даже приезжает гильдия книжников. А потом ее и Фалетанотиса перевозят в другое место, более удаленное от города. Пенси видит через окошко незнакомый Черный лес и большой союзный дом: новый, недавно построенный, судя по свежему запаху лака и светлому, еще не затоптанному дереву на полу. С того дня постепенно собираются старейшины, книжники и еще какие-то люди. Они же начинают что-то решать. Вот и решили, наконец.

Фалетанотис неожиданно поднимает голову и встает. Пенси понимает это как сигнал. И действительно: к ним заглядывает один из служащих и только их двоих зовет за собой. Пенси пытается взглядом спросить Фалетанотиса, что он чует своими дейд, но тот молчит и вид имеет, она бы сказала, испуганный.

В комнате, куда их отводят, есть, на что посмотреть. От такого кабинета она и сама бы не отказалась. Широкая комната, мягкие кресла, теплое дерево стен и полок на оттенок темнее — никаких излишеств — только уютная рабочая обстановка. Все поверхности заполнены бумагами: их хватает на полках, на столах, а кое-что даже упало на пол.

— Вот и они, — первым она видит пана Дария и кратко кивает ему вместо приветствия. А вот вид его собеседника заставляет Пенси сделать шаг назад и упереться спиной в замершего на месте Фалетанотиса. Она узнает его даже в человеческой одежде. Сандалии ведь были не главной особенностью того карена, и длинную юбку он, конечно же, снял. Но вот цепочки на дейд позвякивают, стоит ему пошевелиться в кресле. Пенси сглатывает вязкую слюну — ей всё еще страшно.

— В целости и сохранности. Да иначе и быть не могло, пан Лейдалис.

— Я вижу, — он встает с места каким-то плавным, откровенно нечеловеческим движением. Так, будто специально подчеркивает свое происхождение. «Лей-да-лис, что-то там приносит или несет», — Пенси пытается вспомнить то, что когда-то рассказывала ей Ланалейтис. Кажется, этот слог есть в полном имени Кейры, а другой — в имени самой руинницы.

— Земной порядок несущий, — карен проговаривает вслед ее мыслям. Пенси прикрывает глаза: когда она перестанет удивляться тому, что ее размышления не такая уж и тайна?

— Пенси, — представляется она. Пан Дарий таращит от удивления глаза, но молчит.

— Фалетанотис. Ау этеле, Лейдалис. Даран хе ди ранатавилеритана? Даран мирата вишаде? — Фалетанотис вдруг отмирает, и по голосу слышно, как сильно он волнуется.

— Даран не. Айх. Тавилери са, Фалетанотис, — отвечая, он улыбается. Пенси присоединяется к пану Дарию и также таращит глаза, потому что улыбка полностью меняет этого ужасного карена. Он не выглядит безобидно, нет, но нечто невидимое перестает давить на окружающих его людей. Ничего сходного с той жутью, что она видела в коридорах под городом в Ледяном краю.

— Я сожалею, — Лейдалис обращается к ней. Пенси закусывает губу от накатившейся печали. Но кроме смерти ребят были более жуткие вещи, не говоря уже о поступках Тоннора. И она произносит дрожащим голосом:

— Я тоже сожалею.

— Пан Дарий, вы выполнили свое… обещание.

— Пан Лейдалис, союз искренне хочет наладить добрососедские отношения, — старейшина сжимает кулаки. — Мы не меньше вашего не хотим ходить туда, куда ходить не стоит, и умирать за это. И уж тем более мы не хотим никакой войны.

— Никакой войны, — шепчет Пенси. Стоящий за ее спиной Фалетанотис мягко гладит ее по плечу.

— Считаю, что детей стоит отпустить, — карен качает головой в сторону их пары. — Ваши… книжники полезны в составлении… договоров. Пригласите их. Сегодня я останусь в этом доме.

— Союз искренне ценит такое содействие, пан Лейдалис, — с едва ощутимым облегчением проговаривает старейшина и поворачивается уже к ним: — Пани Острая, пан Фалетанотис, Тави проводит вас.

Фалетанотис выходит неожиданно радостным, и Пенси долго приходится выспрашивать у него, по поводу чего такое воодушевление. Оказывается, его крайне беспокоил вопрос: а не собирается ли этот карен разрушить его дружбу и надежды, действительно ли он поддержит союз.

— И что он ответил? — подпрыгивает от ожидания Пенси.

— Сказал, что все мои вопросы — глупость. Пожелал «идти в мире». Неточный перевод. На человеческом я бы сказал: «Не выдумывай и живи, как живется». Потому что если «идти в мире», то никакие проблемы тебя не тронут.

— Хорошее пожелание, — смеется Пенси и тоже заражается настроением Фалетанотиса. — А знаешь, что еще лучше? — она выдерживает паузу, хотя прекрасно знает, что друг уже догадался о ее мыслях: — Нас наконец-то отпускают домой. А я так соскучилась по Кейре и по моему родному, чудесному дому!

Дни бегут вперед с неуловимой скоростью. Кейра впервые показывает свой характер и выбирается на улицу, явив всему миру уже заметные рожки. Конечно же, кто-то из детей говорит обидные слова, которые дочь даже не желает повторять ей. Пенси посмеивается, перебирая воспоминания: первая драка и подбитый дочкой глаз, и содранные колени и локти, первые восклицания соседей про невоспитанную девочку, первые уроки самообороны… Оказывается, ее дочка еще та маленькая упрямица. Вторая драка заканчивается в ее пользу. Но к тому времени на рожки Кейры уже никто не обращает внимания. Оно оказывается приковано к Фалетанотису. Тамарийские сплетницы вовсю судачат, что удача Удачливую подвела. Мол, мужика из Черных лесов привезла, да только рогатый он оказался. Рогатый мужик посмеивается и продолжает ходить рядом с ней по рынку. Но, кажется, все всерьез решили, что именно Фалетанотис — отец Кейры. Пенси ничего не говорит, только загадочно улыбается и ждет другого, но тоже рогатого, который дал ей обещание.

Последний месяц весны выдается таким жарким, что Пенси уже и не знает, насколько укоротить юбку, чтобы и приличия не нарушить, и от жары спастись. Но то на улице. У себя во дворе она вообще предпочитает носить длинные сорочки без низа и легкие тапочки из мягкого южного дерева. Когда гости дергают в колокольчик, приходится натягивать штаны из легкой ткани. Но в этот раз она выбегает во двор, даже не подумав об одежде — только об оружии. Потому что они не ждут гостей, а в саду ходит кто-то неизвестный.

И только подбегая к засаженному старыми яблонями углу, она чувствует, кто именно посетил ее. Халис оборачивается сразу же, стоит ей выйти из-за дерева. На первый взгляд выглядит он очень странно. Впервые она видит его без традиционной одежды и в обуви: рубаха, штаны и ботинки похожи на самые обычные, но всё же отличаются то ли кроем, то ли материалом.

— Ну как? — он улыбается и поворачивается вокруг своей оси. Длинные волосы, собранные в низкий хвост, взвиваются в воздух.

— На человека всё равно не похож. Но интересно, — Пенси осматривает его и даже немного ощупывает. — Это же работа каренов?

— Да, осваиваем вашу манеру одеваться. После подписания этого самого договора теперь можно даже в городах показываться. Из наших это мало кому интересно. Но ваши книжники уже покоя не дают, пропадают в лесах: собирают историю этих земель до прихода человека.

— Охотники выиграли больше, чем вы? — Пенси интересуется не просто так. Ведь и правда, чем может заинтересовать каренов союз?

— Как сама знаешь, карены — это не только такие древние и могущественные существа, как я, — важно тычет в себя пальцем Халис. — Союз нашел еще нескольких потерявшихся детей. Почти все они захотели посмотреть, как мы живем и что из себя представляем. Это тоже своего рода наше будущее. Это будущее твоей дочери.

— Нашей, так уж и быть, — фыркает Пенси. — Я не сказала тебе спасибо. За то, что спас там, в горах.

— Вы, люди, иногда придаете слишком большое значение словам.

— Люди? — удивляется Пенси.

— Еще и какие, — Халис усмехается, но улыбка сменяется волнением: — Как девочка? Не болеет?

— Видерс хорошо помогает. Дейд не растут. Но Фалетанотис говорит, что они еще долго не будут меняться.

— На ранних стадиях он подскажет лучше, чем я, — качает головой карен. — Даже с видерсом и всеобщей поддержкой она будет очень долго входить в силу.

— Тебе неприятно, что она другая? Что я другая? — задает волнующий ее вопрос Пенси. Ей помнится, как Ланалейтис переживала, потеряв дейд. Как она говорила, что без дейд она немного слепая, наполовину глухая, что ее не всегда видно другим. А какая она в глазах Халиса?

— Тавилери са, Пенси, — он наклоняется и касается лбом ее плеча. — Мне было бы проще, если бы ты слышала меня так же, как это делаю я. Но это мой выбор, и я буду стараться больше говорить словами то, о чем думаю. Наоборот, я чувствую стыд, что в ответственный и опасный момент я ни о чем не знал, что не был рядом. Но я хотел бы этого. Если я так скажу, ты поймешь меня?

— Да, конечно, — Пенси шепчет ему и осторожно проводит пальцами по напряженной спине. Как бы ни бахвалился Халис, как бы ни улыбался, но она видит, что не всё так замечательно, как он говорит. Чуть потускнели яркие пятна на коже, чуть виднее стали морщинки у глаз, а кончик обломанного дейд еще больше раскрошился. Наверное, неоткуда ему было брать подпитку.

— Тебе нужен видерс, — серьезно говорит она.

— Всем нам нужен видерс, ар ха пенаселаре, — он щекотно дышит ей в шею, пытаясь отвлечь, а когда понимает, что ничего не выходит, отстраняется: — Я слишком много сомы потратил и еще не сбалансировал внутренний запас. Мне просто нужно немного времени. А еще я хочу проверить сведения. Передали, что в Карастафере вывели новый вид видерса — собирает сому не просто из округи. Листья нового растения особенным образом пропускают солнечный свет и наращивают прослойку сомы внутри себя. Насыщенность меньше, но это уже прорыв! Впервые за долгие столетия у нас есть, куда стремиться. Умники Карастафера всегда славились своей выдумкой, а теперь к ним перебрались еще книжники из Ханэ…

— Если есть видерс, то никто не будет умирать?

— Да, никто не будет умирать, а дети не будут болеть, — в его глазах надежда. — Поэтому пойдешь со мной?

— Пойду, но не сейчас. В другой раз.

— В другой раз обязательно?

— Обещаю, — улыбается ему Пенси и просит: — Подожди немного, мне нужно кое-что тебе отдать.

Она возвращается очень быстро, просто схватив одну из выставленных Кейрой на столе фигурок. Ту, которая показалась ближайшей. Идея подарить Халису одну из фигурок, принесенных с перевала, правильная. В этом даже сомневаться не нужно. Ей невыносимо видеть его уставшим и потухшим. А видерс… Это важное, но не самое главное в жизни.

— Вот, — протягивает она. — Я хочу, чтобы ты взял. Мне не нравится, что ты выглядишь так, будто сейчас ляжешь под яблоней и уснешь навсегда.

Он берет фигурку обеими руками и долго рассматривает изящно прорезанные линии. Пенси давно поняла, что это изображения каренов, они все отличаются. Наверное, мастеру просто было скучно вырезать одно и то же.

— Ты выбрала видалу наобум?

— А это называется как-то по-особому? — удивляется она. А Халис вдруг начинает громко смеяться. Пенси ждет, не понимая, что происходит. Но вот карен успокаивается, а затем дает совет:

— Скажи своему другу, пусть хоть что-то расскажет тебе о нашей истории и обычаях.

— Я сделала что-то не так?

— О, нет. Мне очень нравится твой подарок. Это Натис — Заботливая. Но теперь мне определенно стоит поторопиться в Карастафер, там отвоевать немалый кусок видерса и принести тебе Нолис — Поддерживающего. И прости, такой шанс я не упущу.

— Да что ты, не нужно, — торопится сказать Пенси. Она уже догадывается, что вступила на тонкий лед каких-то незнакомых ей традиций. Даже не то чтоб ступила, а конкретно вляпалась. И выбраться, когда Халис так довольно улыбается, будет сложно.

— Я вернусь очень быстро, — многообещающе говорит он, а затем склоняется к ее лицу. Это поцелуй хорош, настолько, что она сама тянется за вторым или за третьим, когда Халис пытается сбежать. Вот еще! Она-то его никуда не отпускала. И только когда из окна выглядывает Кейра и зовет ее, Пенси отскакивает от Халиса и прижимает ладонь к покрасневшим щекам.

— Очень-очень быстро, — дает ей зарок Халис и исчезает меж деревьев.

Пенси сладко выдыхает, но потом, встрепенувшись, бежит в дом. Ей нужно выяснить одну мелочь. Друг полулежит в кресле, медленно пьет из маленькой кружечки полюбившийся ему горький напиток из южных земель и поглядывает в книгу.

— Фалетанотис! Что значит подарить другому карену фигурку, то есть эту… видалу Натис?

— Ты сделала что? — кружечка звенит о блюдце, темная жидкость плещется через край и оставляет капли на штанах. Фалетанотис качает головой, отставляет всё в сторону и садится ровнее — он готов слушать.

— Я просто выбрала ту, которая стояла ближе всего. Ну извини, что не посоветовалась с тобой! Кто же знал?

Пенси меряет шагами гостиную, поглядывая на задумчивого и что-то бормочущего себе под нос друга. Когда терпение заканчивается, она просто подходит к нему вплотную и внимательно прислушивается, какую он там проблему решает у себя в голове?

— Предложение поступило не в той последовательности… но с другой стороны, есть общий ребенок. И дом. Предложение с той стороны, где есть дом. Почему бы и нет, — бормотание заканчивается, Фалетанотис поднимает на нее глаза. — Всё нормально, если он не принесет тебе Нолис.

— Сказал, принесет, — сообщает ему эту крошечную деталь Пенси. — Я влипла, да?

— Скорее он влип, — Фалетанотис трет глаза и криво улыбается. — Но да, ты предложила ему жить в паре. Так что начинай шить, вышивать или вязать. Я как-то не в курсе, что там у вас на свадьбы надевают?

— Ага… — садится в соседнее кресло Пенси.

Так они и сидят: Фалетанотис, зажав в ладонях крошечное блюдечко с еще более крошечной чашкой, и Пенси, уставившись в противоположную стену. Пока в гостиную не прибегает Кейра с какой-то из фигурок с руке.

— Мам, мам, смотри какой забавный вот этот! Он с огнем. Правда, крутой?

Кейра вкладывает ей в ладонь фигурку. Несмотря на округлость фигурок, видно, что изображен мужчина: прорисованы линии длинных, слегка волнистых дейд, фасон продолговатой рубахи, спадающей с плеча, волосы, опускающиеся ниже лопаток, и широкая улыбка. Вокруг фигурки действительно вырезано пламя.

Пенси со стоном падает обратно в кресло. Фалетанотис громогласно смеется, а отсмеявшись, утирает слезы и просит Кейру принести остальные фигурки. Она забирается к Фалетанотису на колени, и тот начинает рассказ:

— У каждой видалы есть свое имя. Это не просто фигурки, а изображения очень могучих каренов.

— Как ты?

— Я не такой могучий, но можешь считать и так. Но каждый из них могуч в чем-то одном, поэтому их называют Одногласными. Так что давай я тебе назову всех по именам. Это, например, Халис — Пылающий…