© Алексей Ракитин, 2022

ISBN 978-5-0056-0566-5 (т. 3)

ISBN 978-5-0053-5460-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Утро 20 февраля 1926 г. для проживавшей в Сан-Франциско семьи Ньюман обещало быть ничем не хуже и не лучше любого другого утра.

Клара Ньюманн (Clara Newman), 60-летняя вдова, владелица нескольких доходных домов, комнаты в которых сдавались внаём, готовила завтрак на кухне своего дома №2037 на Пирс-стрит (Pierce street). Её племянник, Мертон Ньюманн (Merton Newman), отправивший жену и дочку в кинотеатр на утренний сеанс, работал в комнате второго этажа. В хлопотном хозяйстве своей оборотистой тётушки Мертон был своеобразным завхозом: пилил, сверлил, ремонтировал мебель, водопровод, одним словом, тащил на себе всю мужскую работу, получая за это вполне приличную зарплату.

В 10:30 Мертон почувствовал, что в комнате, в которой он приступил к работе, стало зябко. Он отправился вниз, в подвал дома, чтобы подбросить угля в находившуюся там печь. Проходя через кухню, мужчина обратил внимание на сосиски, лежавшие на сковородке, которая в свою очередь, стояла на газовой плите с выключенными конфорками. Сосиски были хорошо поджарены и аппетитно пахли. Видимо, тётушка готовила завтрак и на минутку отвлеклась.

Пройдя сквозь кухню, Мертон очутился в длинном коридоре, в другом конце которого, возле двери на улицу, увидел незнакомого плотно сложенного мужчину в чёрном пальто с поднятым воротником и в тёмной фетровой шляпе. «Могу ли я вам чем-то помочь?» – спросил озадаченный Мертон, никак не ожидавший подобной встречи. Незнакомец инстинктивно отшатнулся от него, видимо, он тоже не предполагал повстречаться с кем-либо здесь и сейчас. Впрочем, он тут же взял себя руки и, надвинув шляпу на самые глаза, учтиво ответил: «Сообщите домовладелице, что я вернусь через час. Я хотел бы арендовать комнату.» После этих слов, он, не дожидаясь реакции Мертона, шагнул за дверь.

Мертон не придал особого значения этой встрече: в конце-концов, клиенты постоянно приходили к тётушке, такие визиты можно было счесть неизбежным злом её работы. Или достоинством – это как посмотреть!

Подбросив угля в печь, он вернулся в комнату на втором этаже и продолжил свою работу. Примерно через два с половиной часа, Мертон спустился вниз, дабы сделать перерыв для приёма пищи. К немалому своему удивлению он увидел на кухне всё ту же сковородку с сосисками. Теперь сковородка полностью остыла и сосиски лежали в толстом слое холодного жира.

Увиденное вызвало тревогу Мертона: значит, тётушка так и не позавтракала. Чем же в таком случае она могла заниматься? И где?

Жильцы двух комнат уже вернулись и Мертон Ньюман обратился к ним с просьбой помочь осмотреть все закоулки дома. Хотя здание было довольно большим – пятнадцать комнат – плюс к ним большие чердак и подвал, три человека [Мертон и жильцы] осмотрели его без затруднений.

Клару Ньюман они нашли очень быстро. Она была мертва и насильственный характер её смерти не вызывал сомнений.

На место совершения преступления сразу же были вызваны полицейские. Поскольку для того времени убийство представительницы среднего класса было событием экстраординарным, на месте убийства появился прокурор округа Лос-Анджелес Кларенс Уорд (Clarence Ward). Оперативное сопровождение расследования было поручено сержанту – старшему детективу Отдела расследования тяжких преступлений Департамента полиции Сан-Франциско (DPSF) Чарльзу Даллеа (Charles Dullea).

Клара Ньюман. Снимок относится к началу XX столетия, Клара на нём ещё очень молода.

Это был опытный 36-летний полицейский, начавший свою работу на ниве охраны правопорядка в 1914 г. после увольнения из рядов морской пехоты. За 2 года до описываемых событий Даллеа стал сержантом в специальном мобильном полицейском отряде, созданном для ночного преследования преступников на автомобилях. Погони, перестрелки, автомобильные тараны, задержания самых опасных грабителей стали для него и его подчиненных повседневными буднями, точнее, еженощными.

В конечном итоге Чарльз сделал карьеру, о которой абсолютное большинство полицейских могло только мечтать – в 1940 г. он возглавил Департамент полиции Сан-Франциско и оставался в этой должности 7 лет. За время своей многолетней службы в DPSF Даллеа принял участие в огромном количестве расследований самого разного сорта – какие-то из них требовали живости ума и аналитического мышления, какие-то – личного мужества; одни казались настоящими шекспировскими драмами, другие же больше походили на глупые анекдоты.

Например, в апреле 1932 г., Даллеа, ставший к тому времени капитаном, при поддержке тогдашнего окружного прокурора Пикерта (Pickert), осуществил задержание группы опасных преступников, готовивших рейдерское поглощение горнорудной компании в Неваде. В группу входили нефтяной магнат из Оклахомы Джулиан (C. C. Julian), его секретарша Хуанита Кемпбелл (Juanita Campbell), гангстер Фрэнки Фостер (Frankie Foster), представлявший организованные преступные группы из Чикаго и Нью-Йорка, а также известный автомобильный гонщик Эдвард Роллинз (Edward Rollins). Формально Даллеа задержал эту компанию за бродяжничество – подобная формулировка выглядит настоящим издевательством, учитывая, что все взятые под стражу мужчины являлись миллионерами!

Задержанные немедленно задействовали то, что мы сегодня называем административным ресурсом. С требованиями освободить замечательных и ни в чём невиновных гостей Сан-Франциско к Даллеа и Пикерту обратились высокопоставленные чиновники правительства штата и несколько судей. Даллеа, не поддавшийся давлению, произнёс фразу, пережившую его на десятилетия: «Мне плевать на „хабеас корпус“1, у этих людей не будет спокойной жизни в Сан-Франциско!» А судья Верховного суда штата Калифорния по фамилии Рош, в ответ на это, произнёс другую, ставшую не менее известной фразу: «За задержание этой четвёрки он будет уничтожен и выброшен пинком под зад из департамента полиции!» (дословно: «broken and kicked out of the department for arresting the quartet»). Время расставило всё по местам – энергичная четвёрка после 2-х ночей в окружной тюрьме вышла на свободу и сразу же покинула Калифорнию, а Чарльз Даллеа остался в звании капитана и, как было сказано выше, впоследствии дорос до начальника Департамента полиции Сан-Франциско.

Спустя чуть более 3-х лет – 15 августа 1935 г. – Даллеа изящно и словно бы мимоходом разоблачил Нормана Пикока (Norman Peacock), жестокого убийцу из Цинциннати. Этот 24-летний моральный урод полугодом ранее жестоко убил супругов Морриса и Мэри Хокфилд (Morris and Marie Hockfeld), владельцев обувного магазина, а сам магазин ограбил. После этого он бежал в Калифорнию, где своим неопрятным видом привлёк внимание патрульного полицейского. Пикок был доставлен в отдел полиции, где назвался Чарльзом Крейгом (Charles Craig) и предъявил водительские права на эту фамилию. Преступник держался очень спокойно и имел все шансы быстро выйти на свободу, но Даллеа, случайно оказавшийся в соседнем помещении, услышал упоминание о Цинциннати, откуда приехал задержанный.

Капитан вспомнил, что некоторое время назад проходила ориентировка на убийцу супругов Хокфилд, который унёс с места преступления не только деньги, но и пару ботинок с лакированными носами и шнурками на крючках, а также дюжину носков с широкими оранжевыми полосами. Даллеа вошёл в комнату, где допрашивали «Чарльза Крейга», и потребовал, чтобы тот поднял нижний край брюк. На ногах задержанного были ботинки с лакированными носами и шнурками на крючках, а также носки с широкими оранжевыми полосами.

Чарльз Даллеа в форме Начальника Департамента полиции Сан-Франциско (фотография 1940 года)

Чарльз Даллеа тут же объявил «Чарльзу Крейгу», что тот арестовывается за убийство супругов Хокфилд, и предложил сделать чистосердечное признание, гарантировав, что лично явится в суд, дабы сообщить судье о сотрудничестве арестованного во время следствия. «Чарльз Крейг» заколебался на секунду и… сообщил свои настоящие имя и фамилию, а также сообщил важные детали преступления. В частности, Пикок рассказал о том, как ловко сбил преследователей со следа. Он знал, что полиции известно описание его внешности и весь район будет наводнён детективами и патрульными. Двое суток он просидел без еды в заброшенном доме в 2-х кварталах от места убийства, опасаясь выйти на улицу, а затем в ночное время покинул убежище, никем не замеченный.

А ещё через год – в июне 1936 г. – Чарльз Даллеа возглавил масштабную охоту на пироманьяка, поджегшего 4-этажный отель в Лос-Анджелесе. Жертвами пожара стали 7 человек, в том числе 60-летняя женщина, выпрыгнувшая из окна в попытке скрыться от огня. Местная полиция обратилась за помощью к коллегам из Сан-Франциско и Даллеа отправился в «Город Ангелов» во главе небольшой группы опытных детективов. Это была резонансная и весьма любопытная история, заслуживающая отдельного обстоятельного рассказа.

И хотя в феврале 1926 г. Чарльзу Даллеа было ещё далеко до того, чтобы о нём говорили как о легендарном детективе, тем не менее, уже тогда это был крепкий оперативный работник, проницательный, умный, с отличным профессиональным чутьём. И убийство Клары Ньюман стало одним из тех, о которых этот детектив никогда не забывал.

Итак, что же показал осмотр места преступления?

Тело женщины находилось в ванной комнате первого этажа, одежда её была поднята выше талии, а нижнее белье грубо разорвано. Сексуальный характер нападения был очевиден. На шее были хорошо различимы следы сдавления руками, можно было видеть положение отдельных пальцев. Повреждения кожи, оставленные ногтями убийцы, свидетельствовали не только о том, что тот не следил за их длиной, но и о том, что убийца несколько раз менял хват. Вообще же, убийство не было быстрым, оно растянулось на несколько минут, в течение которых преступник находился к жертве лицом к лицу – не всякий человек способен на такое! На Ньюман явно напал человек свирепый и физически сильный.

Проведенное в тот же вечер патологоанатомическое исследование предоставило в распоряжение полиции три важных заключения:

а) Преступник не пользовался оружием, от начала нападения до его конца он действовал голыми руками [т.е. никаких кастетов, палок и тому подобного];

б) Жертва была задушена руками;

в) Половой акт убийца осуществил уже с трупом.

Впрочем, всю важность сделанных судебным медиком выводов ни один полицейский того времени оценить не мог. Мировая криминалистика середины 20-х годов 20-го столетия не имела ни малейшего представления о «многоэпизодных преступлениях» на сексуальной почве. «Царицей» доказательств было сознание подозреваемого, да, пожалуй, ещё показания свидетелей. Научно-криминалистическая база была весьма несовершенна, достаточно упомянуть, что далеко не во всех преступных эпизодах, связанных с этим делом, полиция проводила поиск отпечатков пальцев убийцы. Для многих американских полицейских того времени дактилоскопия была тёмным лесом. Отдельные полицейские, прошедшие соответствующую подготовку, ценились на вес золота и зачастую приглашались в соседние штаты для участия в особо сложных или ответственных расследованиях.

То, что убийца, имея возможность изнасиловать живую женщину, предпочёл вместо этого сначала убить её, а потом совокупиться с трупом, указывало на наличие у него серьёзных психосексуальных проблем. В частности, можно было предположить, что этот мужчина испытывает немалые затруднения в общении с противоположным полом, возможно, является ситуационным импотентом, ранее демонстрировал отклоняющееся от нормы поведение при выборе партнёра и т.п., но для детективов той поры подобные детали являлись совершеннейшими дебрями. Их представление о ненормальности сводилось к незатейливой форме – убийца скорее всего сумасшедший и прежде помещался в психиатрическую лечебницу.

В настоящем очерке нам придётся неоднократно упоминать в разном контексте склонность преступника к некрофилии и по этой причине необходимо сказать несколько слов о том, как судебная медицина устанавливала в те годы факт полового акта с трупом. Тема, конечно же, очень специфичная и кому-то может показаться неприятной, но для нашего повествования она важна. Тем более, что современным судебным медикам не рассказывают об устаревших приёмах работы и старых технологиях ввиду очевидной ненужности, а между тем иметь представление о них всё-таки следует. По крайней мере тем, кто читает исторические детективы и книги подобные этой.

Сейчас технология выявления спермы довольно проста и весьма эффективна. На месте преступления устраняются все источники света и в темноте включается кварцевая лампа с увиолевым фильтром. В её свете пятно, содержащее сперму, начинает светиться. Далее вырезается нужный фрагмент и отправляется на морфологическое исследование, во время которого сперматозоиды, подкрашенные специальным веществом [эритрозином], прекрасно определяются визуально под микроскопом при увеличении более 600 раз. Разумеется, исследование биоматериала на этом не заканчивается, проводится ряд важных анализов, в частности, устанавливаются особенности состава секрета предстательной железы и пр. Но для нашего повествования эти детали неважны, поскольку в первой трети XX столетия всех этих технологий и знаний не существовало.

Да и микроскоп с 600-кратным увеличением являлся тогда инструментом если и не уникальным, то уж точно редким и очень дорогим.

Как же действовали судебные медики в то время? Насильственные действия сексуального характера, имевшие место при жизни потерпевшего, определялись довольно хорошо визуально. Опытный судебный медик без особых затруднений распознавал специфические потёртости кожи, надрывы и разрывы слизистых оболочек и пр. – судебных медиков учили видеть и узнавать такие повреждения на большом количестве наглядных пособий, фотографий, во время стажировок. То есть изнасилования либо попытки изнасилований судебные медики выявляли без особых проблем – их хорошо ориентировал уже визуальный осмотр тела.

Но всё резко усложнялось в том случае, если преступник не пытался совершить половой акт с потерпевшим при жизни последнего, а делал это после наступления смерти. С наступлением смерти происходит расслабление мышц и практически исчезает кровяное давление – а значит нет условий, необходимых для появления специфических следов полового акта. Визуальный осмотр не даёт результата, тело ничего "не говорит", если можно так выразиться.

Что мог сделать судебный медик в таком случае? Ему было необходимо найти сперматозоиды насильника – в полостях тела, на его кожных покровах, на одежде жертвы, на предметах в непосредственной близости от трупа. Но ультрафиолетовых ламп судебная медицина тогда ещё не использовала, стало быть, судебный медик собирал на тампоны образцы всех подозрительных следов – фактически засохших пятен – которые могли оказаться спермой.

Но что дальше? Есть у судебного медика 20 тампонов с чем-то, что может быть спермой, слюной, высохшей каплей воды, вина, яичного белка, растительного масла, уксуса… да мало ли какой жидкости, вплоть до керосина, который широко использовался тогда в обиходе! Микроскопов с 600-кратным и более увеличением было мало, наверное, они имелись в университетах, но не факт, что в каждом.

Поэтому для обнаружения сперматозоидов следовало использовать некие химические реакции, результат которых легко распознавался и был специфичен, то есть являлся следствием присутствия в образце именно человеческих сперматозоидов.

Таких реакций, точнее, цепочек реакций, было известно несколько:

– "реакция Флоранса" (проба Флоранса), предложенная в 1896 г., выявляла наличие спермы на предметах с использованием йода и йодида калия. Она была очень популярна ввиду простоты и доступности всех необходимых компонентов. В результате её проведения образовывались коричневые кристаллы, хорошо различимые на глаз. Однако русский судебный медик Николай Сергеевич Бокариус доказал, что данная рекция неспецифична, т.е кристаллы образуются не только из-за наличия спермы. Имелся и другой серьёзный недостаток – сам образец в ходе обработки претерпевал необратимые изменения (деградацию), что делало невозможным его использование в дальнейшем.

– «реакция Барберио – Чивидалли» (проба Барберио – Чивидалли), разработанная в 1905 г., была основана на взаимодействии эякулята с пикриновой кислотой. В ходе реакции образовывались очень мелкие (менее 22 микрометров) жёлтые кристаллы игловидной и эллиптической формы, которые при повороте «в профиль» имели крестообразную форму. У данной реакции имелись неустранимые минусы. Прежде всего тот, что получавшиеся кристаллы были лишь ненамного больше самих сперматозоидов [головка сперматозоида имеет длину 5 микрометров и ширину 3,5, так что кристаллы превышали его величину всего лишь в 4 раза]. Другой проблемой стало то, что упоминавшийся выше Бокариус в 1912 г. доказал неспецифичность этой реакции. То есть к образованию точно таких же или похожих жёлтых кристаллов могло приводить взаимодействие пикриновой кислоты не только с семенной жидкостью, но и с другими веществами, точнее, растворами.

– «реакция Бокариуса», которая по сути являлась модификацией упомянутой выше «пробы Барберио – Чивидалли». Бокариус предложил усовершенствование техники проведения реакции, что позволило получать кристаллы другой формы – ромбовидной – и гораздо большего размера. Это усовершенствование значительно облегчало их распознавание при микроскопическом исследовании. Но как и «проба Барберио – Чивидалли» предложенный Бокариусом способ не являлся специфичным и, строго говоря, не являлся доказательством того, что призван был доказывать. Кроме того, американцы с большой вероятностью о Бокариусе ничего не знали. Не будет большой ошибкой сказать, что американская криминалистика долгое время находилась на периферии мировых трендов развития этой науки [этот тезис можно развернуть подробно, но автор не видит смысла углубляться в данную тему здесь и сейчас].

Таким образом, в середине 1920-х гг. в распоряжении судебных медиков имелись 3 способа выявления спермы и каждый из них не являлся специфичным. Собственно, отказ от них и произошёл впоследствии именно потому, что полученные в ходе применения проб результаты не исключали ошибки. Другими словами, судебный медик мог «обнаружить» сперму там, где в действительности её никогда не было! И данную деталь следует не упускать из вида.

После этого вынужденного естественно-научного отступления, вернёмся к содержательной части повествования.

Разумеется, большое значение для следствия имели показания Мертона Ньюмана (Merton Newman). Ведь тот, скорее всего, видел именно убийцу.

Мертон описал незнакомца как невысокого, широкоплечего мужчину, без усов и бороды. Свидетель имел рост 170 см. и по его словам, увиденный им незнакомец был несколько ниже его ростом. Мертону больше всего запомнились глаза странного визитёра: тёмные, немигающие, с сумасшедшинкой. Мертону показалось, что этот человек, возможно, имел примесь итальянской или греческой крови, во всяком случае, кожа его казалась темной. При этом никакого акцента, характерного для недавнего иммигранта, Мертон не заметил.

Детективов сбивало с толку то обстоятельство, что убийца не ограбил свою жертву. Отсутствие меркантильного интереса заставляло искать иной мотив убийства, а таковой представлялся не таким уж очевидным. В самом деле, неужели преступник пошел на убийство только для того, чтобы осуществить половой акт с трупом? Ведь вокруг была масса молодых, здоровых, дешёвых и доступных проституток!

Полиция опросила жителей окрестных домов, торговцев, кондукторов трамваев, в надежде проследить путь человека, отвечавшего приметам предполагаемого убийцы. Однако, результатов эти опросы не дали: откуда пришёл и куда ушёл неизвестный установить так и не удалось.

Прошло чуть более недели и 2 марта 1926 г. в калифорнийском городе Сан-Хосе, расположенном в 65 км. к югу от Сан-Франциско, произошло преступление, во всём повторившее убийство Клары Ньюман. Жертвой стала 65-летняя Лора Бил (Laura J. Beal), владелица многоквартирного дома №521 по Ист-Санта-Клара стрит (East Santa Clara street), жена успешного риэлтора Харви Била. Лора часто принимала на себя функцию агента, то есть она встречала клиента и ходила с ним по зданию, показывая свободные квартиры.

Около 15 часов 2 марта некий широкоплечий мужчина, незнакомый жителям района, входил и выходил из дома. Описание его внешности хорошо соответствовало приметам убийцы Ньюман – смуглая кожа, рост около 175 см., неряшливый внешний вид, слишком короткие для его роста брюки.

Отсутствие Лоры встревожило её мужа, который появился чуть позже 18 часов. К удивлению Харви дверь их квартиры оказалась открыта, а очки Лоры остались лежать на подлокотнике кресла. Проходивший мимо жилец сказал Харви, что дверь открыта с 16 часов и это сообщение вызвало обоснованную тревогу. Начались розыски исчезнувшей женщины и примерно в 18:30 Лора была найдена в 2-комнатной квартире на 3-м этаже, предназначенной к сдаче; рядом с ней лежала связка ключей от пустых комнат. Обстановка на месте преступления выглядела так, словно женщина повела клиента выбирать комнату, а тот неожиданно напал на неё.

Убитая женщина оказалась обнажена ниже талии и судебно-медицинское вскрытие подтвердило предположение о совокуплении преступника с жертвой. Как и в случае с Кларой Ньюман, половой акт имел место после наступления смерти женщины. Т.е. некрофил остался верен себе!

Рентгеновский снимок шеи, сделанный во время вскрытия, продемонстрировал, что шейные позвонки имеют сдвиги травматической природы; скорее всего, шея оказалась повреждена в самом начале нападения. Убийца некоторое время душил свою жертву руками, но не удовлетворившись результатом, использовал поясок халата Лоры как гарроту.

Карта Калифорнии с указанием мест первых нападений таинственного некрофила: 1 – убийство Клары Ньюман в г. Сан-Франциско 20 февраля 1926 г.; 2 – убийство Лоры Бил в г. Са-Хосе 2 марта того же года. Расстояние между этими городами ~65 км. по прямой линии.

Как и в случае с Кларой Ньюман, жертва не была ограблена [она имела при себе 6$, которые преступник не взял].

Вообще, сходство манеры действия преступника на месте преступления в обоих случаях было до такой степени очевидным, что вывод о виновности одного и того же человека напрашивался сам собой.

Если первое нападение неизвестного преступника вызвало лишь ряд обычных в таких случаях коротких публикаций в разделах криминальной хроники местных газет, то после гибели Лоры Бил в калифорнийской прессе разразилась настоящая буря. Всё в преступлениях странного насильника для обывателей тех лет казалось невероятным и шокирующим: и пожилой возраст убитых, и то, что неизвестный негодяй допускал чудовищные надругательства над трупами, и даже то, что загадочный изувер не потрудился обворовать пострадавших. Газеты немедленно окрестили неизвестного преступника «Тёмным Душителем». Эпитет «Тёмный» в данном случае был многозначным: он «обыгрывал» и темные глаза убийцы, и его смуглую кожу, и тёмную одежду, в которой его видел Мертон Ньюман, и тёмные дела, которые творил неизвестный неизвестный изувер.

5 марта примерно в час пополудни смуглый мужчина ростом 175 см. или чуть выше вошёл в небольшой магазин на Уолш-авеню в городе Сан-Хосе. Пальто с потрепанными обшлагами и несвежая рубашка выдавали в нём человека простого и небогатого. Он прошёл вдоль прилавка, задал несколько вопросов о товарах продавщице Элси Элкхарт (Elsie Elkhart). В его поведении не было ничего подозрительного. Один из заданных покупателем вопросов Элси не расслышала и наклонилась вперёд, переспросив. В это мгновение смуглый мужчина схватил девушку за горло одной рукой и потащил к выходу из торгового зала. Хотя их разделял прилавок, это не помешало незнакомцу крепко удерживать Элси и полностью управлять ею. Преодолев в общей сложности более 10 м., злоумышленник выволок девушку из зала и вошёл с нею в заднюю комнату. Всё происходило в полной тишине – Элси кричать не могла, а мужчина не проронил ни слова. Он был спокоен, деловит и казался человеком, который знает, что делает. Элси пыталась бороться, но с таким же успехом она могла пытаться повалить дуб. Незнакомец обходился с нею так, словно на месте Элси был цыплёнок, а не девушка весом 48 кг.

Ничем хорошим для Элси Элкарт это нападение скорее всего не закончилось бы, но… на её счастье звякнул колокольчик, свидетельствовавший об открытии входной двери. В торговый зал вошла семейная пара и мужчина позвал продавца!

Нападавший, не издав ни единого звука, разжал пальцы и пошёл к двери чёрного хода. Буквально через пару секунд он вышел из магазина, оставив потрясенную девушку приходить в себя на полу в кладовке. Элси кое-как выбралась в торговый зал и жестами – говорить она не могла – показала покупателям, что нуждается в помощи. Воспользовавшись телефоном, находившимся тут же, в торговом зале, они вызвали врача и полицию.

Из-за повреждения горла и последовавшего отёка, Элси на некоторое время потеряла голос, но она дала показания полиции письменно и, в частности, сообщила приметы напавшего на неё мужчины. Это был человек в возрасте до 30 лет, ростом от 175 см. до 180 см., похожий то ли на грека, то ли на корсиканца, с глазами немного навыкат, без усов и бороды, очень спокойный, уверенный в себе, одетый бедно и неряшливо.

Едва детективы полиции закончили работу с Элси, поступило сообщение о новом инциденте, в деталях напоминавшем нападение в магазине на Уолш-авеню. Некий смуглый мужчина обратился к Дайане Карриер, владелице дома, в котором можно было арендовать комнату, с вопросом об условиях поселения. Хотя незнакомец и выглядел неряшливо, он был очень учтив и коротко подстрижен; вообще же, он выглядел как обычный трудовой мигрант, приехавший в Калифорнию на заработки – такой человек по определению не может разгуливать в смокинге и ездить на собственном «роллс-ройсе». В общем, мужчина не внушил Карриер каких-либо подозрений и женщина предложила ему войти в дом. Тот вошёл, осмотрелся и… внезапно схватил домовладелицу за горло.

Произошедшее в точности повторило то, что случилось несколькими часами ранее с Элси Элкхарт. Злоумышленник в полной тишине перетащил безвольно повисшую на его руке женщину в дальнюю комнату. Что произошло далее Дайан не знала – она потеряла сознание. Когда же дыхание восстановилось и сознание вернулось к женщине, она обнаружила себя лежащей на полу с верёвкой на шее.

При ближайшем рассмотрении «верёвка» оказалась лоскутом ткани, оторванным от подола её же платья. Карриер не помнила как преступник это делал, по-видимому, к тому времени она уже потеряла сознание. Что вспугнуло преступника и почему тот не довёл душение до логического конца, потерпевшая объяснить не могла. Дайан Карриер не была изнасилована и из её дома ничего не пропало, по-видимому, нападавшего что-то вспугнуло, но что именно, выяснить не удалось.

Дом Карриер находился всего в 800 метрах от магазина, в котором неизвестный напал на Элси Элкхарт. Полиция практически не сомневалась в том, что оба преступления связаны между собой. Также представлялась весьма вероятной связь с убийствами Ньюман и Бил. Тут следует отдать должное полицейским департаментам Сан-Франциско, Сан-Хосе и полиции штата – все 4 нападения были связаны с одним человеком в первые же часы.

Информация о появлении сумасшедшего, нападающего на женщин с целью их душения, была незамедлительно передана прессе. Уже на следующий день – 6 марта – появились первые публикации, посвященные таинственному смуглокожему душителю. В последующие дни количество газетных сообщений увеличилось кратно. Газетчики продолжали называть преступника «Тёмный Душитель» («Dark Strangler»), но к этой кличке добавилась ещё одна, не менее пугающая – «Безумный Душитель» («Mad Strangler»). Очень скоро эти прозвища стали известны не только жителям северной Калифорнии, но и далеко за пределами этого штата.

В марте 1926 г. газеты, издававшиеся в разных штатах – Калифорнии, Техасе, Вашингтоне – вовсю уже обсуждали похождения таинственного сумасшедшего маньяка, получившего прозвище «Тёмный Душитель». Появилось, впрочем, и другое прозвище, не менее броское – «Безумный Душитель». Если преступник следил за газетами, то он мог быть доволен – слава летела впереди него!

Руководство полиции Сан-Хосе демонстрировало оптимизм, заявляя о том, что если только убийца не покинул город, то он будет схвачен в течение ближайших дней. И действительно, было осуществлено несколько задержаний. Особенно подозрительным оказался некий 33-летний австрийский эмигрант Джои Кесесек (Joe Kesesek), идеально соответствовавший словесному портрету «Тёмного Душителя». Джои производил впечатление не вполне адекватного человека, в частности, рассказывая о своём времяпрепровождении, он упомянул, как подошёл к полицейскому и попросил у него денег, чтобы доехать до больницы, и полицейский дал ему 5$. Рассказ показался детективам совершенно невероятным – ну где это видано, чтобы полицейский отдал деньги бродяге и притом такую большую сумму, ха-ха-ха!2

Однако затем детективы обратили внимание на плохую дикцию задержанного и его сильный акцент – между тем «Тёмный Душитель» имел правильную речь, характерную для людей, давно укоренившихся в США. Проверка показала, что Кесесек действительно обращался в больницу из-за обострения астмы и получил там лекарство, которое было найдено в арендованной им комнате. Удалось найти и щедрого полицейского, снабдившего бедолагу деньгами. В конечном итоге рассказ задержанного о его поездках и времяпрепровождении в период с 15 февраля по 6 марта получил полное подтверждение и стало ясно, что австрийский эмигрант никак не мог быть «Тёмным Душителем». Надо же, а ведь он так был похож на разыскиваемого преступника! 8 марта Джои Кесесек был освобождён и руководство полиции Сан-Хосе пришло к выводу, что преступник, по-видимому, покинул город ещё 5 или 6 марта.

Тем не менее, калифорнийские «законники» смотрели в будущее не без оптимизма – они были уверены, что отыщут таинственного душителя быстро и без особых затруднений. В их распоряжении имелись свидетели и потерпевшие, сообщившие детальные описания внешности разыскиваемого. Кроме того, если у преступника действительно имелись некие отклонения психиатрического свойства – а судя по всему, так оно и было – то долго бегать от Закона он не сможет – такие люди обращают на себя внимание, их легко запоминают, им трудно долго скрываться. Помимо сказанного, лица этой категории испытывают перманентные проблемы с деньгами и не имеют связей в преступном мире, что ещё более усложняет их жизнь «в бегах».

Направление развернувшегося розыска выглядело довольно очевидным и сулило скорый эффект. По крайней мере так казалось на первый взгляд. Детективы взялись проверять известных преступников и мужчин, проходивших лечение в психиатрических лечебницах. Проводились специальные «парады заключенных», во время которых задержанных правонарушителей выстраивали перед детективами и зачитывали имена, фамилии, особые приметы и причины задержаний.

Детективы не только запоминали преступников, но и сличали их с описаниями разыскиваемых лиц. Не вызывало сомнений, что как только «Безумный Душитель» по какой-либо причине попадёт в руки полиции, его моментально опознают.

Другое направление розысков, также сулившее на первый взгляд скорый эффект, касалось использования осведомительской сети в преступных сообществах. Преступник, являвшийся представителем социальных низов, должен был крутиться в люмпенизированной среде – обращаться к проституткам за интимными услугами, продавать вещи скупщикам краденого или закладывать их в ломбарды, появляться в ночлежках и т. п.

Детективы Департамента полиции Сан-Франциско на «параде заключенных».

Полицейские структуры располагали в этой среде значительным агентурным аппаратом, который мог сообщить полиции о появлении человека, подозрительно подходящего под описание разыскиваемого изувера. Привлечение к розыску осведомительской сети в преступной среде сулило скорый успех.

Однако закончился март, прошёл апрель, затем май. Преступник оставался неуловим, все подозреваемые, попадавшие в поле зрения правоохранительных органов, выпускались на свободу после соответствующей проверки.

Утром 11 июня, в пятницу, почтовый работник Роберт Брайан (R. C. Brian) возвратился домой после ночной смены на сортировочном узле. Он не увидел хозяйку меблированных комнат Лилиан Сейнт-Мэри (Lillian St. Mary) – энергичную 63-летнюю вдову, управлявшую довольно большим зданием под №1073 по Долорес стрит (Dolores street) в Сан-Франциско вместе со своим сыном-холостяком Джеймсом. Уходя с работы, Брайан получил зарплату за неделю и хотел заплатить Лилиан, а потому отправился на её поиск.

Женщину он обнаружил в пустующей комнате на втором этаже, она лежала на кровати лицом вверх с широко разведенными руками и ногами. Одежда Лилиан была разорвана так, что нижняя часть тела оказалась обнажена. Женщина была мертва, причём синяки на лице не оставляли сомнений в том, что незадолго до смерти Лилиан подверглась жестокому избиению.

Перепуганный неожиданным открытие Брайан помчался вызывать полицию.

Изучение следов на месте преступления с очевидностью продемонстрировало усложнение и видоизменение преступником своей манеры криминального поведения. Лилиан зашла в комнату вместе с убийцей, очевидно, показывая ему комнату для аренды. Преступник убил её стремительно и без борьбы. В современных книгах, посвященных этому преступлению, упоминаются очки женщины, якобы оставшиеся на своём месте, но в документах того времени об очках нет ни слова. Кроме того, современные американские писатели [вроде Марка Гриббена (Mark Gribben), но и не он один] почему-то относят убийство Лилиан к марту месяцу. Эта неосведомленность заставляет подозревать, что они вообще не знакомы с «фактурой» и повторяют чью-то отсебятину, в частности, наличие под поясницей убитой сложенного пальто, удушения руками и т. п.

Карта Калифорнии с указанием мест нападений «Тёмного Душителя». Своё первое по мнению правоохранительных органов убийство он совершил в Сан-Франциско 20 февраля 1926 г. (цифра 1), затем выехал в Сан-Хосе (цифра 2), где в первой декаде марта совершил 1 убийство и 2 неудачных нападения, после чего вернулся в Сан-Франциско, где после более чем 3-месячного перерыва совершил 11 июня третье убийство.

На самом деле ни очков на носу, ни пальто на кровати, ни следов душения в данном случае не было. Лилиан Сайнт-Мэри была жестоко избита и именно пережитый ею коллапс [резкое ослабление сердечной деятельности] и спровоцированный им тяжёлый шок послужили причиной смерти.

Уже после этого негодяй действовал в своей прежней манере: задрал и частично разорвал подол платья выше талии, грубо сорвал пояс и трусы, осуществил половой акт с трупом и, не ограбив его, ушёл прочь. В небольшом ридикюле убитой женщины остались 11$ – они заинтересовали бы любого бродягу! – но преступник его даже не раскрыл. Головной убор убитой – шляпку с 3-дюймовыми полями, шёлковой лентой и заправленной под неё бутоньеркой – он аккуратно поставил возле головы трупа. Это была явная инсталляция – частично обнаженный труп с обезображенным лицом и шляпка на подушке подле.

После этого неизвестный убийца, очевидно, моментально потерял интерес к происходящему, о чём недвусмысленно свидетельствовала комнатная дверь, оставленная открытой. Хотя с точки зрения профессионального преступника, в его интересах было как можно дольше скрывать факт совершения убийства. А потому дверь следовало бы закрыть и желательно на замок!

Все эти детали, конечно же, производили при внимательном их изучении очень тяжёлое впечатление. И дело тут было даже не в жестокости – этим детективов полиции Сан-Франциско было как раз не удивить! – а в иррациональности и бессмысленности того, что творил нападавший. Если ранее версия убийцы-сумасшедшего считалась приоритетной, но оспариваемой, то теперь сомнения в том, что нападения совершает ненормальный человек, отпали.

Начиная с этого времени газеты стали прямо называть «Тёмного Душителя» сумасшедшим.

«Считается, что злобный убийца может быть сбежавшим сумасшедшим» («Vicious killer believed to be escaped lunatic») – под таким заголовком 11 июня 1926 г. газета «Imperial Valley press» разместила материал, посвященный убийству Лилиан Сайнт-Мэри.

Кроме того, в действиях убийцы имелось нечто по-настоящему ставящее в тупик, не поддававшееся рациональному объяснению. Было совершенно непонятно, как он убивал свои жертвы. В случае с Лилиан Сейнт-Мэри это ощущение странности приобрело прямо-таки гротескные размеры: дело в том, что под комнатой, явившейся местом преступления, проживал постоялец, работавший по ночам и бывавший днём в своей комнате. В момент совершения убийства он, вне всяких сомнений, находился в комнате и… ничего не услышал! Для американских сыщиков 1926 г. это было поразительно, невероятно, это выходило за рамки понимания и повседневного опыта. В то время ничего ещё не знали о джиу-джитсу, кунфу, карате; европейское искусство убивать беззвучно требовало ножа, дабы рассечь трахею и не позволить воздуху из лёгких попасть на голосовые связки.

В данном же случае получалось нечто мистическое: в двух случаях из трёх в доме, где орудовал убийца находились люди и никто из них не слышал ничего подозрительного! Следует уточнить: речь идёт о деревянных домах, фактически коттеджах, лишённых капитальных перекрытий и сколько-нибудь серьёзной звукоизоляции стен и потолков. Представлялось непонятным, как именно убийца умудряется голыми руками абсолютно беззвучно убивать свои жертвы.

Полиция Сан-Франциско настойчиво искала кряжистого смуглого мужчину с тёмными глазами. Кондуктор одного из трамваев, чей маршрут проходил мимо дома Лиллиан Сейнт-Мэри, вроде бы вспомнил такого пассажира. Этим успехи полиции оказались исчерпаны. Откуда приехал «Тёмный Душитель» и куда уехал так и осталось невыясненным.

Тем не менее, инспектор детективов Чарльз Даллеа, обращаясь через прессу к жителям города, оптимистично заверил, что «разоблачение преступника является всего лишь вопросом времени». По большому счёту, он был, конечно же, прав, только следовало добавить, что это также вопрос и количества жертв, которых успеет за это время убить преступник.

Шло время. Загадочный убийца оставался не пойман. Его следующее дерзкое нападение произошло 24 июня 1926 г., четверг, в курортном калифорнийском городке Санта-Барбара, расположенном в южной части штата Калифорния, более чем в 400 км. от Сан-Франциско. Прежде убийца не отдалялся от этого города так далеко. Очередной женщиной, павшей от рук «Тёмного Душителя», стала 53-летняя Олли Рассел (Ollie B. Russell). Как и предыдущие жертвы убийцы она владела меблированными комнатами. И также, как в других случаях, маньяка видел свидетель, потенциально очень ценный, только реальной помощи следствию он в тот момент оказать не смог.

Лицо эпохи: Сан-Франциско 1920-х гг. мог бы показаться гражданам большинства стран планеты райским уголком. Тут был и прекрасный климат, и необычная уютная архитектура, и спокойные зажиточные жители. Хотя у города, разумеется, существовали и свои мрачные тайны, одной из которых являлась тайна «Тёмного Душителя».

Железнодорожный рабочий Уилльям Фрейни (William J. Franey) занимал комнату в доме №425 по Чэйпэла-стрит (Chapala street), соседнюю с той, которая явилась местом драмы. Работая по ночам, Фрейни имел обыкновение днём спать. Около 14 часов 24 июня он был разбужен странным ритмичным звуком, доносившимся из соседней комнаты. Фрейни не мог понять, что производит этот звук и отправился к соседу, чтобы попросить того вести себя потише.

Выйдя в коридор и остановившись перед дверью, из-за которой доносился ритмичный стук, Фрейни заглянул в замочную скважину. Увиденное оказалось зрелищем весьма заманчивым: мужчина совокуплялся с лежавшей на кровати женщиной. В замочную скважину были хорошо видны женские ноги, положенные на плечи стоявшего перед кроватью мужчины. Его брюки были спущены до колен. Он совершал фрикции и его толчки раскачивали кровать, которая ударялась спинкой о стену и производила тем самым стук, разбудивший Фрейни.

Последний понаблюдал за происходившим некоторое время и из чувства мужской солидарности решил не мешать любовникам. В конце концов, не будут же они заниматься сексом целый день, верно? Поактивничают немного, да и разойдутся… Ситуация была хотя и необычна, но по-человечески вполне понятна. Фрейни вернулся в свою комнату, где вскоре услышал, что удары спинки кровати о стену прекратились. Через несколько минут шаги в коридоре возвестили, что мужчина удалился.

Между тем, движений женщины не было слышно. Фрейни вернулся на своё место перед замочной скважиной и увидел, что женские ноги безвольно свешиваются с кровати. Что-то в женской позе показалось Фрейни подозрительным. Кроме того, по туфлям на ногах Фрейни опознал хозяйку пансиона Олли Рассел, женщину весьма строгих правил, бывшую к тому же замужем за полицейским. Полицейские в своей массе являлись людьми очень религиозными, соответственно, и их жёны тоже. Неужели жена Джорджа Рассела могла вот так предаваться пороку, зная, что её муж находится на службе? Нет, в такое невозможно было поверить! На матрасе Уилльям увидел тёмное пятно, похожее на кровавое и это открытие его очень встревожило.

Подозревая самое худшее, Фрейни отправился на розыск её мужа, для чего позвонил в участок и попросил немедленно явиться домой. Джордж так и поступил. Воспользовавшись запасным ключом он открыл дверь комнаты и…

Четвёртое по счёту убийство, приписанное «Тёмному Душителю», произошло 24 июня 1926 г. с г. Санта-Барбара в 400 км. южнее Сан-Франциско (цифра 4). Со времени первого убийства (цифра 1) минуло ровно 4 месяца и, глядя на активность преступника, можно было не сомневаться в том, что он любит дорогу и любит путешествовать. Тяга убийцы к перемене мест потенциально грозила сильно осложнить его розыск.

Лежавшая на кровати женщина действительно оказалась Олли. Первоначально женщину душили руками, но затем убийца, обрезав шнур оконных занавесей, привязал шею своей жертвы к спинке кровати. Петля была не очень тугой, скользила по шее, да и убийца нещадно тряс её тело, в результате чего шнур причинил телу посмертные повреждения в виде надрывов кожи. Через эти повреждения вытекло некоторое количество крови, которая запачкала кровать, стену у изголовья и даже попала на входную дверь. Преступник запачкался кровью жертвы и оставил на дверной коробке и дверной ручке кровавые следы пальцев и ладони. Из-за наличия крови этого место преступления выглядела жутко, как никакое другое, связанное с делом «Тёмного Душителя». Репортёры поначалу сообщили о том, будто убийца пустил в ход нож, но вскоре стало ясно, что никаким ножом преступник не пользовался: он остался верен своей привычке и орудовал руками.

Первые подозрения предсказуемо пали на Уилльяма Фрейни. Его рассказ вызвал определенное недоверие, поскольку не вполне соответствовал некоторым деталям, установленным местными "законниками".

В частности, Фрейни утверждал, будто звуки из соседней комнаты разбудили его в 14 часов. Однако в это время Олли находилась в гостях у своей подруги Лоры Филдс, проживавшей в рядом стоящем доме, где получила в подарок банку желе. Рассел вернулась домой и после этого позвонила Лоре, поблагодарив за угощение. Звонок имел место в 14:45 – после этого Олли Рассел никто не видел и не слышал – а значит, нападение произошло значительно позже того времени, которое указывал Фрейни.

Помимо этого несоответствия подозрения полицейских вызвало и кое-что другое. Заглянув в замочную скважину, детективы обнаружили, что кровь на матрасе находится вне поля зрения наблюдателя, а значит, Фрейни не мог её заметить, подглядывая так, как он об этом рассказал в своих показаниях. Скорее всего, он подглядывал через окно, находившееся напротив двери. Оттуда обзор был получше, но появлялась другая нестыковка – кровь на матрасе не была видна через окно, поскольку голова и шея лежавшей женщины закрывали пятно.

В общем, Фрейни вызвал подозрения полиции и прошёл тем тернистым путём, который до него [и после] проходили тысячи других свидетелей, искажавших свои показания в силу неких причин. Или даже без причины, просто в силу специфики работы собственной психики и памяти. Увы, такие ситуации нередки и Уилльям Фрейни познал эту истину на собственном опыте. Капитан полиции Санта-Барбары Стивен Келли распорядился задержать свидетеля на 48 часов и постарался за это время оформить ордер на его арест.

По просьбе капитана Келли из Лос-Анджелеса, находившего от Санта-Барбары на расстоянии 150 км., прибыл криминалист Селлерс (J. Clark Sellers), владевший самыми совершенными приёмами и методами исследования следов на месте преступления. Перед ним была поставлена задача обнаружить в комнате Фрейни следы, указывающие на причастность последнего к убийству Олли Рассел. Селлерс добросовестно отнёсся к поручению и… ничего не обнаружил. Между тем, Фрейни, если только он действительно убил Олли Рассел, должен был оставить кровавые помарки на предметах в комнате и собственной одежде, поскольку он попросту не имел времени на тщательное сокрытие всех возможных следов!

Прокурор округа Лос-Анджелес Кларенс Уорд (Clarence Ward), узнав, что работа Кларка Селлерса оказалась безрезультатной, распорядился немедленно освободить Уилльяма Фрейни. Можно сказать, что последний отделался малой кровью, если бы не принципиальная позиция прокурора, всё для бедолаги Фрейни могло закончиться куда печальнее.

Лицо эпохи: после землетрясения 1925 г. город Санта-Барбара стал стремительно отстраиваться. Программа развития города предусматривала его превращение в лучший курорт на Тихоокеанском побережьи США, своеобразный оазис для толстосумов. Здесь должен был обеспечиваться нулевой уровень преступности. Понятно, что остающийся на свободе жестокий убийца грозил обнулить высокобюджетную программу городской реновации.

Но властям нужен был результат! Годом ранее – 29 июня 1925 г. – Санта-Барбара, уже получившая к тому времени репутацию города богатеев, пережила самое сильное в своей истории землетрясение. Теперь, год спустя, город активно восстанавливался, была принята единая концепция его застройки в испано-мавританском стиле, под которую привлекались большие деньги как частных инвесторов, так и из бюджета штата. Санта-Барбара должна была стать настоящим оазисом солидности и покоя, где богатые люди могли наслаждаться прекрасным климатом, океанским пляжем и абсолютной безопасностью. А тут происходит чудовищное убийство и кто может дать гарантии, что подобное не повторится, если преступник останется на свободе?! Розыск просто обязан был увенчаться успехом! И не потому, что этого желали полицейские, а потому, что на подобный исход расследования существовал чёткий политический заказ – остающийся на свободе жестокий убийца одним фактом своего существования грозил администрации города серьёзными имиджевыми потерями.

Руководство полиции Санта-Барбары после совещания с коллегами, действовавшими на прилегающих территориях (службы шерифов округов Санта-Барбара, Вентура, Сан-Луис-Обиспо, города Голета и Карпинтерия), приняло решение придать огласке детальное описание внешности человека, предположительно убившего Олли Рассел. Для того времени эта мера выглядело весьма необычной.

В распространенном полицией Санта-Барбары официальном документе, подозреваемый описывался в следующих выражениях: «Возраст около 35 лет. Рост около 5 футов 8 дюймов. Среднего телосложения. Достаточно высокие скулы. Кожа смуглая, лицо довольно худое. Длинные волнистые волосы песочного цвета. Похож на разнорабочего. Был одет в тёмно-серый костюм, одежда не в очень хорошем состоянии и довольно ветхая. Носит серую шляпу-федору, на которой, возможно, заметны жирные пятна. Широкая грудь и плечи. Немедленно свяжитесь с полицейским управлением, если увидите мужчину, отвечающего этому описание.»3

Прошла неделя и стало ясно, что придание гласности описания преступника никаких особенных успехов расследованию не принесло. Тогда было решено представить общественности уточненный портрет разыскиваемого. 1 июля полиция распространила новое описание, в котором можно видеть акцент на шляпе подозреваемого. Содержательная часть опубликованного документа гласила: «Ниже приводится последнее описание подозреваемого, разыскиваемого по обвинению в убийстве в Санта-Барбаре: он также подозревается в совершении убийств в Сан-Франциско и Сан-Хосе и известен как „Душитель – Убийца“. Национальность, вероятно, грек, возраст около 35 лет, рост 5 футов 7 или 8 дюймов [то есть 1,7 – 1,73 м. – прим. А. Ракитин], среднего телосложения, довольно высокие скулы, тёмная кожа, довольно худое лицо; длинные волнистые волосы песочного цвета; волосы длинные не по бокам, а сверху; похож на разнорабочего; был одет в довольно потрепанный тёмно-серый костюм. На нём была коричнево-коричневая шляпа „J. B. Stetson“ размера 7,2 или 7,25 дюймов, сделанная для компании „Maxwell company“ из Фресно или Стоктона; на шляпе аббревиатура из букв „G.W.R.“, перфорация на внутренней стороне ленты, а на тулье шляпы размещена масонская эмблема. Шляпа ему, наверное, велика. Арестуйте [этого человека] и сообщите Отделу убийств, Детективное бюро, Центр.»4

Шло время, а розыск «Тёмного Душителя» не приносил результата. Давление на руководство полиции возрастало – интересы бизнеса требовали доказать делом, что нарушение безопасности жителей Санта-Барбары не останется безнаказанным, а доказать это было нечем. Поэтому не следует удивляться тому, что как только в поле зрения правоохранительных органов попал некто, соответствовавший описанию внешности разыскиваемого преступника, «законники» вцепились в него мёртвой хваткой.

Началось всё буднично и вне всякой связи с убийством в Санта-Барбаре. 10 августа некий мужчина затрапезной внешности был задержан в городке Нидлесе (Needles) на востоке штата Калифорния в 450 км. от Санта-Барбары. Этот посёлок в полупустынной местности ничем не примечателен, статус города он получил только в 1913 г. и его главное назначение вплоть до Второй Мировой войны заключалось в том, что здесь обычно останавливались мигранты в Калифорнию. Въезжавшие на территорию штата по шоссе №66 [а также по железной дороге] люди имели возможность купить здесь местные газеты, осмотреться, навести необходимые справки, привести себя в порядок после дороги. В те времена это был город дешёвых гостиниц, парикмахерских и питейных заведений. В нём было много разного рода небогатого люда, подозрительного и не очень, перемещавшегося во всех направлениях.

И вот один из таких мужчин неопрятной наружности вызвал подозрения владельца магазина, который без долгих колебаний вызвал полицию. Мужчина не пытался ничего украсть и, в принципе, ничего плохого не сделал, вся его вина заключалась в том, что говорил он невпопад и заметно испугался появления полицейских, а потому патрульные решили препроводить его в камеру и обстоятельно допросить попозже.

Задержанный назвался Филипом Брауном (Philip H. Brown), он был худощав, сутул, светловолос и голубоглаз, возраст – около 30 лет, возможно, чуть больше или меньше. В розыске Филип Браун не значился, какого-то явного совпадения внешности с разыскиваемым преступником не просматривалось, никаких конкретных обвинений в его адрес не выдвигалось. По всем прикидкам Филипа надлежало освободить немедленно, но местные полицейские решили продержать его в камере до утра. Как нетрудно догадаться, в камеру подсадили осведомителя, дабы тот поговорил с задержанным по душам, вдруг услышит нечто интересное…

Браун рассказал осведомителю о том, что дважды сидел в тюрьме – один раз в штате Колорадо, а другой – в Айдахо. Затем совершенно спокойно, словно речь шла о разорвавшемся шнурке, сообщил, что за последние месяцы «имел проблемы» примерно с дюжиной женщин на Тихоокеанском побережьи страны. Осведомитель, разумеется, стал расспрашивать, что это за женщины и что за проблемы с ними имел Филип? Рассказчик безо всяких эмоций пояснил, что задушил некоторых из них и они умерли.

Разумеется, после таких разговорчиков никто поутру об освобождении Филипа Брауна уже не заикался. Для допроса необычного бродяги в Нидлес приехал шериф округа Сан-Бернардино Уолтер Шей. Задержанный непринужденно рассказал ему, что убил трёх женщин, по одной в Сан-Франциско, Сан-Хосе и Лос-Анджелесе. Шериф в этом месте прервал допрос и отправился наводить справки по телефону. Он выяснил, что в течение последних 6 месяцев ни одна женщина в Лос-Анджелесе не была задушена.

Брауна покормили и шериф после обеда продолжил допрос. Задержанный, узнав о том, что в Лос-Анджелесе на протяжении полугода не фиксировались удушения женщин, не моргнув глазом выдал новую версию своего рассказа. Теперь он заявил об убийстве по меньшей мере 5 женщин – двух в Сан-Франциско, одной в Сан-Бернардино, одной в Санта-Барбаре и одной где-то «около Окленда». Уолтер Шей вновь отправился наводить справки по телефону и вскоре выяснил, что в районе Окленда удушений женщин не фиксировалось более 2-х лет. Кроме того, шериф знал, что в Сан-Бернардино менее года назад имело место убийство женщины посредством удушения, но преступник был быстро найден, дал признательные показания и вина его не вызывала сомнений.

В общем, шериф потерял интерес к болтливому бродяге, но история на этом не закончилась. О задержании Филипа Брауна было оповещено руководство правоохранительными органами штата и Департамент юстиции не только санкционировал его арест, но и дал «добро» на перевод в Санта-Барбару.

С арестованным стали работать детективы и быстро выяснилось, что молодой мужчина не дружит с головою, причём натурально, без каких-либо мистификаций или симуляций. Он демонстрировал отчётливые нарушения процесса мышления – «соскальзывание» мысли [когда углублялся в абстрактные рассуждения, теряя нить повествования] и, наоборот, «залипание» [т.е. бесконечные возвращения к некоему тезису, о котором он не мог перестать говорить]. Департамент полиции Санта-Барбары 13 августа сообщил о проведении допросов подозреваемого в убийстве Олли Рассел и сразу же уточнил, что контакт с арестантом затруднён. Начальник городской полиции Лестер Десграндчампс (Lester Desgrandchamps) не без апломба заявил журналистам: «Он начинает рассказ о своих путешествиях и преступлениях, а затем переключается на второстепенные темы. Его речь скомкана, его утверждения неконкретны. Он явно неспособен к последовательному изложению мысли или повествования.»5

Общая тональность заявлений представителей полиции и газетных публикаций тех дней казалась довольно оптимистичной – все демонстрировали уверенность в том, что арестован настоящий убийца и его разоблачение является всего лишь делом полицейской техники. То, что Филип Браун неадекватен и не вполне здоров душевно никого не смущало, ведь с самого начала «Тёмный Душитель» рассматривался, как человек психически ненормальный – так чему же тут удивляться?

В середине августа 1926 г. калифорнийские газеты с воодушевлением поведали своим читателям о подозрениях в адрес душевнобольного Брауна. По общему тону публикаций тех дней можно было заключить, что дело идёт к скорой развязке и в самое ближайшее время будет объявлено о разоблачении «Тёмного Душителя».

И никого из местных полицейских не смутило то обстоятельство, что облик Филипа Брауна мало соответствовал внешности «Безумного Душителя». «Законники» предпочли не вспоминать, что 2 месяцами ранее они же сами распространяли описания внешности убийцы, в которых использовались такие словосочетания, как «предположительно грек», с «тёмной кожей» и «широкой грудью», в то время, как арестованный Браун являлся типичным светлокожим англо-саксом, сутулым и с впалой рахитичной грудь.

Хотя полиция Санта-Барбары была настроена весьма оптимистично, руководство на уровне штата испытывало сомнения в объективности расследования. Начальнику полиции Десграндчампсу было рекомендовано собрать данные на задержанного – его фотографии, детальный словесный портрет, фрагменты показаний, связанные с преступлениями в Сан-Франциско – и отправить их Чарльзу Даллеа, дабы тот мог проверить Брауна на причастность к убийствам Клары Ньюман и Лилиан Сейнт-Мэри.

После того, как эти документы были получены полицией Сан-Франциско и надлежащим образом изучены, сомнения в причастности Филипа Брауна к преступлениям «Тёмного Душителя» были высказаны открытым текстом. Детективы даже позволили Мертону Нюману, племяннику убитой Клары, видевшему преступника, пообщаться с прессой и дать необходимые пояснения. Мертон без околичностей заявил репортёрам: «Если сообщение о том, что [задержанный в Нидлесе имеет] рост пять футов восемь дюймов [~173 см.] верно, я сомневаюсь, что он тот человек. Мой рост пять футов семь дюймов [~170 см.], и я уверен, что человек, с которым я разговаривал в холле дома моей тёти, был ниже меня, если только угол зрения, под которым я его видел, не обманул меня. Он был коренастого телосложения, имел очень смуглое лицо с гладкой, ровной кожей. У него были очень чёрные волосы, черты его лица казались полными и имели общий контур восточного [человека], хотя в его выражении имелся европейский оттенок. У него был квадратный мускулистый торс и он казался мощного сложения, хотя и был очень невысок.»

Буквально на следующий день последовала точная идентификация арестованного в Нидлесе мужчины. Оказалось, что это вовсе не «Филип Браун», следы коего в документах отыскать не удавалось, а житель расположенного в Небраске города Линкольн (Lincoln) по имени Пол Кэмерон (Paul Cameron). Ему исполнилось 28 лет и к этому возрасту он успел уже стать законченным наркоманом и преступником. Его привлекали к ответственности в разных штатах за правонарушения, связанные с мелкими кражами и попытками подделки чеков. В возрасте 14 лет у Пола начались проблемы психиатрического свойства, родственники – люди состоятельные и уважаемые в обществе – поместили юношу в профильную лечебницу, но там Полу помочь не смогли. Вернувшись и из «юдоли скорби», молодой человек принялся воровать из дома, занимать деньги у родственников и знакомых семьи, устраивать поджоги, бродяжничать. Семья была вынуждена разорвать с ним все отношения и предупредить от этом знакомых и родственников, поскольку пускать Пола на порог стало просто опасно.

Дядя Пола рассказал эту невесёлую историю репортёрам и попросил их не связывать племянника с семьёй, которая не поддерживала отношения с Полом Кэмероном уже несколько лет.

Тем не менее, данная информация оказалась весьма важна. Зная истинные имя и фамилию арестованного, правоохранительные органы сумели восстановить путь его перемещений с начала 1926 г. и выяснить, что у Кэмерона имеется прекрасное alibi на все дни активности «Тёмного Душителя». Так что рассказывать о себе он мог что угодно, но убийств в Сан-Франциско, Сан-Хосе и в Санта-Барбаре этот человек не совершал. Чтобы закончить историю этого персонажа, сообщим, что 27 августа доктор-психиатр Норман Браш (N. H. Brush) после надлежащего обследования официально признал Пола Кэмерона душевнобольным, нуждающимся в изоляции от общества. Он отправился в профильное лечебное учреждение и о его дальнейшей судьбе ничего неизвестно.

Впрочем, непричастность Пола Кэмерона к нападениям "Тёмного Душителя" стала очевидна ещё до того, как его alibi было достоверно установлено. И произошло это при обстоятельствах трагических – 16 августа, в то время, когда Кэмерон безвылазно сидел в окружной тюрьме Санта-Барбары, настоящий убийца совершил свою очередную вылазку.

На этот раз он объявился в Окленде, городе-спутнике Сан-Франциско, находящемся на противоположной стороне одноименного залива. Все 3 города, в которых «Тёмный Душитель» демонстрировал свою активность – Сан-Франциско, Сан-Хосе и Окленд – находились на берегу залива Сан-Франциско и казалось очевидным, что преступник крепко связан с этим районом. То, что убийца переместился из Санта-Барбары на 450 км. к северу, означало, что он вернулся в свой привычный «ареал». По-видимому, он заметил усиление активности и бдительности правоохранительных органов в южной Калифорнии и предпочёл отправиться туда, где чувствовал себя гораздо увереннее и спокойнее.

На этот раз жертвой преступления стала ещё одна владелица пансиона Мэри Несбит (Mary Nesbit), энергичная и довольно привлекательная женщина 52 лет. Мэри и её муж Стефен (Stephen) владели довольно большим домом под №525 по 27-й стрит, часть помещений которого сдавали как апартаменты. В тот день Стефен утром отправился в школу, где работал комендантом [смотрителем], а Мэри уехала в редакцию местной газеты «Oakland tribune», где подала платное объявление о сдаче апартамента с кухней, ванной и просторной комнатой на 1-м этаже.

16 августа 1926 г. Стефен вернулся домой около 16:30 и обнаружил частично сервированный стол и овощи, нарезанные для заправки тушеного мяса – морковь, картофель, лук. Мэри нигде не было видно и Стефен разумно предположил, что жена выскочила в магазин за какими-то продуктами, недостачу коих обнаружила при приготовлении ужина. Он подождал её некоторое время – почитал газету и послушал выпуск новостей по радио – после чего прошёлся по комнатам и обнаружил в гостиной сумочку Мэри, а в ней кошелёк. Тут-то Стефен сообразил, что жена никак не могла уйти за покупками!

Карта Калифорнии с указанием мест нападений "Тёмного Душителя"  по состоянию на вторую половину августа 1926 г. Можно видеть, что после первых нападений в районе залива Сан-Франциско (цифры 1-3), преступник совершил вылазку далеко на юг – в город Санта-Барбара (4). Однако там он не задержался, по-видимому, из-за активных розысков полиции, и вернулся в область залива Сан-Франциско, где 16 августа совершил убийство в Окленде (5). Очевидно, область залива была ему хорошо знакома и там он чувствовал себя уверенно и комфортно.

Встревожившись, он бросился к арендатору квартиры на втором этаже – это была 32-летняя Маргарет Булл, судя по всему, женщина низкой социальной ответственности. В тот час она принимала у себя двух мужчин, которые не были ни её родственниками, ни мужьями, ни даже знакомыми. Понятно, что появление владельца дома оказалось несколько не ко времени. Чтобы отвязаться от взволнованного Стефена, отвлекавшего её от работы в самую неподходящую для этого минуту, женщина без долгих раздумий подкинул ему мыслишку, дескать, Мэри хотела купить мясо и наверняка ушла в мясной магазин!

Стефен вспомнил, что на кухне лежали овощи, предназначенные для тушения, а мяса-то там действительно не было! В общем, мужчина помчался в продуктовую лавку и застал хозяина, закрывавшего её. На вопрос, появлялась ли здесь Мэри, владелец магазина ответил, что в течение этого дня – ни разу!

Пытаясь сохранить самообладание, Стефен вернулся в свой дом и просидел там в одиночестве почти 1,5 часа – до 19:30. Поскольку жена так и не появилась, мужчина отправился в полицию. Там его обращение просто не поняли – женщина отсутствовала несколько часов, какие тут могут быть розыски?! Дежурный полицейский посоветовал Стефену внимательно осмотреть дом и расспросить соседей, может быть, проблема решится сама собою?

Совет оказался дельным, Стефен Несбит понял, что надо методично осмотреть дом. Он начал с пустовавшей квартиры на втором этаже. Ни в комнате, ни на кухне обстановка казалась не поврежденной, следы присутствия здесь постороннего визуально не определялись. Но войдя в ванную комнату, Стефен увидел ужасную картину – забрызганные кровью стены и тело Мэри на полу. Лицо женщины было обезображено травмами и его сложно было опознать.

Нападение на Мэри Несбит произошло в ванной комнате второго этажа. Это преступление характеризовалось чрезвычайной яростью нападавшего, можно сказать, что «Тёмный Душитель» превзошёл самого себя. Преступник с такой силой ударил женщину лицом о ступеньку кафельного пола ванной, что выбитые зубы и их осколки разлетелись по всему помещению. Помимо этой травмы убийца причинил своей жертве и иные повреждения: разбил сильными ударами кулака скулы и сломал нос. Непосредственной причиной смерти явилось удушение Мэри Несбит кухонным полотенцем. Во время его затягивания на шее жертвы, преступник встал коленом на обнаженную спину женщины в результате чего образовалась гематома размером примерно 8 см. на 8 см. Во время убийства «Тёмный Душитель» оставил выразительное свидетельство своей необыкновенной силы: он надорвал толстое и прочное банное полотенце. Полицейские, осматривавшие место преступления, были поражены этим фактом – подобная сила казалась прямо-таки невероятной.

После умерщвления жертвы преступник совершил с телом половой акт.

В том, что убийство Мэри Несбит совершил именно «Тёмный Душитель», практически никто не сомневался. Хотя мужья при убийствах жён обычно попадают под подозрения первыми, в данном случае полицейский шаблон оказался очевидно неприменим. Стефен Несбит до такой степени был потрясён гибелью жены, что полицейским на протяжении нескольких часов пришлось силой удерживать его от самоубийства. Причём никто даже не заподозрил, что это была симуляция или попытка мистификации следствия – Несбиты являлись идеальной парой, что подтвердили все, знавшие эту чету, и переживания убитого горем мужа никто из детективов даже не поставил под сомнение. Правда, если быть совсем уж точным, следует заметить, что Стефен Несбит был помещён в окружную тюрьму на 48 часов, но представители полиции впоследствии настаивали на том, что сделано это было с целью обеспечения постоянного надзора за мужчиной [дабы исключить суицид], а вовсе не потому, что его всерьёз подозревали в убийстве жены.

Расследование чудовищного преступления возглавил начальник Департамента полиции Окленда Дрю (Drew), который первым распоряжением категорически запретил сообщать какую-либо информацию газетчикам. Впоследствии, кстати, его за это сильно ругали.

В течение нескольких часов детективам удалось разыскать свидетелей, предположительно видевших убийцу. Около 2 часов пополудни почтальон Дэвид Этвуд (David Atwood) проходил мимо дома Несбитов по противоположной стороне улицы. Он обратил внимание на мужчину «приблизительно сорока лет» в тёмно-сером костюме и шляпе-федоре в тон костюму. Мужчина был коренаст и невысок ростом – приблизительно 1,65 – 1,68 м. – на его лице блуждала странная полуулыбка.

Через 20 минут этого же самого мужчину увидела Шарлотта Джаффи (Charlotte Jaffey), снимавшая апартаменты в доме Несбит. В 14:20 она вышла на крыльцо и столкнулась с мужчиной в сером костюме и такого же цвета фетровой шляпе с шёлковой лентой на тулье. Незнакомец посторонился и что-то пробормотал, что именно свидетельница не расслышала. Пристальный взгляд его глаз навыкате и странная неуместная улыбка произвели на Шарлотту неприятное впечатление. Захлопнув за собой дверь, она быстро пошла по тротуару. На допросе в полиции женщина заявила – мужчина показался ей до такой степени подозрительным, что она искренне опасалась его преследования и раздумывала над тем, как ей надлежит поступить, если он увяжется следом?

Между тем, в данном случае «Тёмный Душитель» продемонстрировал существенное изменение своей прежней манеры действия. С пальцев убитой женщины были сняты два перстня, в предыдущих эпизодах преступник интереса к материальным ценностям не демонстрировал.

С точки зрения современных представлений о поведении серийных преступников, подобное изменение не представляется чем-то необычным (оно, как раз вполне логично). Преступники по мере накопления «опыта» постепенно видоизменяют и совершенствуют своё криминальное поведение [то есть приёмы и способы подготовки нападения, его осуществления и последующих действий с целью маскировки своего участия в нём, запутывания следствия и покидания места совершения преступления]. Криминальный «почерк» оттачивается как раз путём постепенного приближения к тому, что в воображении убийцы рисуется эдаким «идеальным преступлением». Обычно представители этой категории правонарушителей остаются верны однажды выбранной манере действий, но в рамках общего для разных эпизодов «сценария» нападения они допускают определённые изменения, призванные повысить общую эффективность преступного посягательства. То, что «Тёмный Душитель» ограбил Несбит явилось вполне логичным и оправданным с точки зрения убийцы дополнением «сценария»: в самом деле, зачем отказываться от материальных ценностей, если их можно безо всякого труда прихватить с собою?

После случившегося 16 августа в Калифорнии началась настоящая паника. Всем уже стало ясно, что преступник может перемещаться по штату, а стало быть, он мог появиться в любом месте в любое время. Неспособность полиции предпринять сколько-нибудь эффективные шаги для задержания «Тёмного Душителя» только усиливала всеобщее недоверие и ничуть не способствовала нормализации атмосферы в обществе.

Через 3 дня после убийства в Окленде последовало новое аналогичное преступление в отношении 76-летней Исабель Галлегос (Isabel Gallegos), домовладелицы в г. Стоктоне (Stockton), удаленного от Окленда примерно на 100 км. Потерпевшая сдавала комнаты в собственном доме, её труп с затянутой на шее наволочкой, обнаружил один из бывших клиентов, явившийся за почтой. Комнаты, занятые Исабель, подверглись обыску, что казалось нехарактерным для "Тёмного Душителя". Сомнения в том, что это убийство является делом его рук, ещё более усилились после того, как выяснилось, что преступник не совершил с жертвой полового акта. И даже не предпринял такой попытки.

Дочь Исабель сообщила на допросе, будто её мать имела среди местных жителей репутацию зажиточной женщины, не доверявшей банкам и складывавшей нажитые деньги в некие тайники. Эта информация подкрепляла версию о нападении с целью ограбления.

В тот же самый день другая домовладелица из Стоктона – Сэйди Пауэрс (Sadie Powers) – подверглась схожему нападению, но осталась жива. Некий смуглый мужчина рост 5 футов 7 дюймов (~1,7 м.) с густыми бровями поинтересовался у неё возможностью арендовать комнату и едва Сэйди впустила его внутрь, сразу же набросился на женщину. Правда, за горло он её не схватил, а вместо этого пытался повалить, удерживая за руки. Сэйди оказала отчаянное сопротивление и принялась кричать. Преступник после не очень продолжительной борьбы пустился наутёк. Сэйди Пауэрс хорошо рассмотрела нападавшего и заявила полицейским, что сможет опознать его.

Хотя полиция штата настаивала на том, что нападения в Стоктоне должны связываться с "Тёмным Душителем", начальник местной полиции Поттер (C. W. Potter) с таким взглядом не согласился и заявил, что случившееся в его юрисдикции надлежит расследовать независимо. Его подчиненные пошли "мелким чёсом" по доходным домам Стоктона, выискивая всех, похожих на имевшееся в их распоряжении описание. Всякого, кто хотя бы приблизительно соответствовал ему, немедленно задерживали и доставляли в здание Департамента полиции, где Сэйди рассматривала подозреваемых буквально в режиме "non-stop".

Расчёт Поттера строился на том, что преступник не покинет Стоктон без денег, которые он в доме Исабель Галлегос отыскать не смог, а потому в ближайшие дни его можно будет задержать по месту проживания, И вскоре этот расчёт полностью оправдался!

Уже 21 августа на опознание был доставлен человек, которого Сэйди Пауэрс опознала без колебаний. Им оказался некий Джон Сливковв (John Slivkoff), эмигрант, бежавший из России во время Гражданской войны. Поймали Сливковва благодаря наблюдательности детектива Джона Гринхолла (John Greenhall), обратившего внимание на то, что некий мужчина, шагавший прямиком к пансионату, резко изменил направление движение едва на пороге появился полицейский в форме. Детектива заинтересовало очевидное желание мужчины избежать общения с полицией и Гринхолл остановил незнакомца. Одного взгляда в лицо неизвестного оказалось достаточно, чтобы понять, насколько же описание Сэйди Пауэрс было точным – брови у незнакомца и впрямь были очень густыми и почти сростались на переносице.

Сливкофф был коренастым, невысокого роста и из-за загара имел тёмную кожу. В принципе, он неплохо соответствовал описанию «Тёмного Душителя», хотя в его облике имелись и некоторые отличия, например, о его глазах нельзя было сказать, будто они навыкате, да и привычки скалиться он не имел. Тем не менее, его опознание свидетелями, видевшими «Тёмного Душителя», следовало провести непременно.

Уже 22 августа в Стоктон прибыли Мертон Ньюман, Дэвид Этвуд и Шарлотта Джаффи. Все трое Джона Сливковва не опознали. Таким образом, предположение Начальника полиции Окленда Поттера о непричастности «Тёмного Душителя» к двум нападениям в его городе, получило полное подтверждение. Чтобы закончить со Сливковвым и более к нему не возвращаться, добавим, что его впоследствии опознали 2 женщины [обе владели меблированными комнатами], которые заявили полиции о подозрительных инцидентах. В одном случае, Сливковв пригрозил хозяйке пансиона, что задушит её, если она не отдаст ему деньги – женщину тогда спасло самообладание, она ответила, что будет кричать и её услышат рабочие на заднем дворе [на самом деле никаких рабочих рядом не было]. В другом случае Сливковв попытался войти в дом, но владелица пансиона, почуяв неладное, не позволила ему это сделать и захлопнула перед его носом дверь.

В последней декаде августа произошли ещё кое-какие события, отчасти имевшие отношения к «Тёмному Душителю». Сначала о своей виновности в убийстве Мэри Несбит заявил житель Окленда Ральф Оливера (Ralph Olivera), явившийся в полицейский участок и сделавший там «чистосердечное признание». Оливера был признанным сумасшедшим и все это знали, а потому его признание с самого начала было воспринято с большим скепсисом. А затем Раймонд Абрего (Raymond Abrego), батрак, работавший на ферме неподалёку от Мэрисвилла (Marysville) в 130 км. от Окленда, рассказал друзьям во время попойки о том, что хочет кого-нибудь задушить и недавно он такой фокус уже проделывал. Дружки на Абрего моментально донесли, его задержали, стали проверять и выяснили, что ранее он пользовался другой фамилией. А также выяснили, что Абрего хронический алкоголик и разного рода причудливые утверждения делает отнюдь не впервые. В общем, после надлежащий проверки все подозрения с него были сняты, поскольку оказалось, что на время совершения «Тёмным Душителем» преступлений у него имеется непробиваемое alibi.

Настоящий же преступник, скорее всего, почувствовал изменение обстановки и на некоторое время затихарился. Всеобщая подозрительность и недоверие ко всем малознакомым людям, видимо, существенно затруднили дальнейшие действия изувера в этом районе.

Объективности ради следует упомянуть о том, что в последней декаде октября 1926 г. калифорнийские правоохранители на некоторое время решили, будто им удалось изловить опасного маньяка и на этот счёт даже были сделаны кое-какие заявления. Этот небольшой зигзаг настоящей истории можно рассматривать как своеобразный казус, не лишенный некоторой толики чёрного юмора, а потому имеет смысл уделить произошедшему тогда некоторое внимание.

История эта началась с того, что в городе Сан-Хосе была изнасилована некая Мария Ди Фиори (Di Fiori) владелица меблированных комнат в доме №181 по Фрутдэйл-авеню (Fruitdale avenue). Мужчина вполне респектабельной внешности и приличных манер попросил женщину показать комнаты, предназначенные для сдачи. Оставшись с нею наедине, он вытащил пистолет, приставил к голове Ди Фиори и посоветовал не сопротивляться. И добавил, что те женщины, которые с ним не соглашались, потом были найдены задушенными. Женщина вспомнила о старой циничной шутке, гласящей, что если у вас нет возможности избежать изнасилования, то постарайтесь хотя бы получить удовольствие, и решила подыграть насильнику.

По-видимому, сделала она это очень убедительно и полностью усыпила его бдительность. Во всякому случае преступник расстался с нею почти по-дружески, не причинив ни каких-то особых телесных повреждений, ни физических страданий. Он явно пребывал в уверенности, что полностью подчинил женщину своей воле и опасаться её более не следует. Мужчина спокойно вышел из дома и двинулся по тротуару, явно недооценив коварство жертвы. Точнее, её находчивость.

Женщина, накинув тёмное пальто и надев шляпку с вуалью, через минуту отправилась вслед за ним. Слежка не продлилась долго, мужчина свернул за угол, сел за руль автомобиля и уехал. Ди Фиори, разумеется, запомнила номерной знак и сразу отправилась в ближайшее отделение полиции.

Насильник оказался не просто беспечен, но и по-настоящему глуп – он не только отправился на преступление в собственной автомашине, но даже не подумал о смене номерного знака. А потому через пару часов он уже стоял на опознании рядом со стеной-линейкой в ряду мужчин схожего возраста, роста и веса.

Потерпевшая его моментально опознала, так что можно было сказать, что срок он уже получил. Но дело этим не закончилось!

Детективы припомнили, что двумя месяцами ранее – 23 августа – очень похожее преступление произошло в меблированных комнатах на Дельмас-авеню (Delmas avenue), менее чем в 2-х км. от дома Ди Фиори. Тогда жертвой изнасилования также стала владелица здания Эдна Джонсон (Edna Johnson).

Потерпевшую пригласили на опознание и она уверенно узнала в нём насильника. Так в его послужном списке появился второй эпизод.

Преступником оказался некий Джеймс Росс (J. E. Ross) – персонаж этот для нас совершенно проходной и всё, что нам следует про него знать, так это только то, что он совершенно не соответствовал существовавшему на тот момент описанию «Тёмного Душителя». Тем не менее, полиция Сан-Хосе попыталась связать его с убийством Лоры Бил, произошедшем в этом городе 2 марта.

Логика «законников» легко объяснима. Если с подозреваемым удалось связать 2 нападения, то может быть, на него можно навесить ещё и третье? Аппетит, как известно, приходит во время еды… И у полицейских тоже!

В том, что Росса стали проверять на причастность к убийству Лоры Бил, нет ничего удивительного. Удивительно в этой истории то, что не дождавшись результатов проверки шериф округа Санта-Клара, территория которого граничит с городом Сан-Хосе, в беседе с журналистами брякнул – иного слова не подобрать! – про арест «Тёмного Душителя». Особый комизм ситуации придало то обстоятельство, что расследованием преступлений в Сан-Хосе занимался городской Департамент полиции, а шериф к этому делу отношения не имел и сам, подобно журналистам, кормился слухами.

В общем, история получилась совершенно дурацкая, а заявление шерифа оказалось неуместным, несвоевременным и, скажем прямо, глупым. Непричастность Росса к убийству Лоры Бил выяснилась довольно быстро – насильник имел alibi. Кроме того, в те самые дни, когда «Тёмный Душитель» по мнению шерифа уже чалился в тюрьме, настоящий преступник заявил о себе совсем в другом месте, причём события, связанные с его появлением, оказались очень драматичны и взволновали огромное число людей.

19 октября 1926 г. в г. Портленд, штат Орегон, пропала без вести 35-летняя Беата Уизерс (Beata Withers). Это была молодая, весьма привлекательная женщина, буквально месяцем ранее разошедшаяся с мужем Чарльзом. Развод был довольно конфликтным, его причиной послужила измена жены, так что муж наверняка бы попал под подозрение, если бы не уехал из Портленда на восточное побережье страны, где и находился во время совершения преступления. Беата проживала вместе с 15-летним сыном и планировала сдавать жильцам несколько свободных комнат своего большого дома №815 по Ист-Линкольн стрит (East Lincoln street).

Женщина исчезла в середине дня, если быть совсем точным, то исчезновение матери обнаружил её сын Чарльз, возвратившийся домой в 15:30 из школы. Он ушёл из дома по своим делам и возвратился после 17 часов.

Поскольку мама не появилась, сын решил позвонить её другу Уилльяму Роберту Френцелю (W. R. Frentzel), проживавшему буквально в полукилометре. Насколько можно понять из весьма скупой официальной информации, «Боб» Френцель был тем самым мужчиной, отношения с которым послужили причиной распада семьи Уизерсов. Точный возраст его автор установить не смог, но поскольку Френцеля характеризовали как «почтенного» и «уважаемого», он был заметно старше Беаты, то есть, в возрасте за 50 лет. Уилльям заверил подростка, что Беата к нему в тот день не заходила. Почувствовав тревогу подростка, мужчина явился в дом Уизерсов и предложил Чарльзу осмотреть гардероб матери. По результатам осмотра выяснилось, что отсутствуют кашемировое пальто Беаты, её полусапожки, шарфик и шляпка. То есть, судя по всему женщина куда-то ушла или уехала.

Сделав этот вывод, Уилльям Френцель постарался успокоить юношу и убедить его в том, что, по-видимому, какой-то неотложный вопрос потребовал немедленного отъезда матери и она скоро обязательно вернётся.

Чарльз лёг спать и провёл ночь один в пустом доме. На следующий день он отправился на лекции в политехническую школу, в которой учился, а по возвращении пережил нечто похожее на паническую атаку. Он опять позвонил «Бобу» Френцелю и сказал, что боится находиться в доме, поскольку… поскольку… он не сумел объяснить рационально свой страх, но Френцель понял, что с парнишкой творится что-то совсем уж неладное и тот нуждается в помощи. Пообещав тому приехать, Френцель уселся в свой автомобиль, но поехал не к дому Беаты Уизерс, а к их общему другу Джеймсу Куку.

Проницательный читатель наверняка раскусил неявный смысл этой поездки. Уилльям Френцель почувствовал, что исчезновение Беаты имеет некую скрытую подоплеку, скорее всего, криминальную, а потому, ему желательно иметь свидетеля своих слов и поступков. Как показали дальнейшие события, житейская мудрость Френцеля не подвела.

Он привёз Кука к дому №815 и сообщил Чарльзу, что они вдвоём [т.е. Френцель и Кук] могут спокойно осмотреть здание, а Чарльз в это время может заниматься своими делами.

Чарльз не протестовал, юноша, по-видимому, был рад любой помощи и возможности передать инициативу другому.

Насколько можно заключить из описания дома №815 по Ист-Линкольн стрит – ныне исчезнувшего – это было довольно большое здание с площадью первого этажа не менее 120 кв. метров. На первом этаже находились просторная гостиная, кухня, отдельное помещение для завтраков – это такая «повседневная» кухня – две спальни и гардеробные комнаты при них, одна ванная комната. Под ним находился подвал, а сверху – мансарда. Последняя представляла собой чердак с прорезанными в крыше окнами и разделялась перегородками на несколько довольно просторных отсеков.

Френцель и Кук не стали задерживаться на первом этаже, понимая, что Чарльз уже не раз осмотрел находившиеся там помещения. Они спустились в подвал, быстро прошли по его отсекам и закоулкам и поняли, что там нет ничего для них интересного. Тогда мужчины поднялись на второй этаж, то бишь в мансарду.

Там их внимание сразу же привлёк большой сундук с металлическими уголками и накладными металлическими стяжками. В Америке тех лет их называли «пароходными», поскольку в таких вместительных сундуках транспортировался багаж при длительных путешествиях, в т.ч. через океан. Крышка сундука была опущена, но навесные замки отсутствовали, а потому открыть его удалось без проблем. Сундук оказался заполнен доверху различной женской одеждой, наваленной безо всякого разбора и порядка, что выглядело весьма странно – Беата Уизерс была аккуратисткой и к вещам относилась бережно. Странным было и то, что поверх одежды оказался уложен большой поднос [в некоторых источниках сообщается о большом блюде]. То, что посуда находилась в сундуке с платьями, противоречило всем понятиям о порядке – ни одна уважающая себя домохозяйка не засунула бы поднос вот так под крышку сундука.

Мужчины вытащили поднос, стали перебирать платья и под ними увидели голые ноги. Через несколько секунд, выбросив из сундука всю лишнюю одежду, они увидели обнаженное тело Беаты Уизерс, лежавшей в "позе эмбриона", её ноги и левая рука были прижаты к груди, а выпрямленная правая рука оказалась пропущена между ног. Если быть совсем точным, то женщину не следовало называть полностью обнаженной – из одежды на ней была ночная рубашка, поднятая в область подмышек, так что наготу она не скрывала.

Инцидент, конечно же, выглядел очень странным. На место происшествия прибыл окружной коронер Эрл Смит и судмедэксперт Роберт Бенсон, который позднее произвёл вскрытие тела. В течение дня в доме Уизерс побывали капитаны-детективы Тетчер и Грейв и большое количество рядовых детективов. Все они с умным видом ходили от стены к стене и многозначительно спрашивали друг друга: «Что ты об этом думаешь?» Полицейских сбивало с толку то, что следов грубого физического насилия на трупе найти не удалось и последовавшее судебно-медицинское вскрытие не подтвердило предположение об изнасиловании или посмертном совокуплении с трупом.

Детектив Такаберри (Tackaberry) выдвинул версию о самоубийстве и обосновал её изумительной аргументацией. Рассматривая картинки на стенах, он обнаружил карандашный рисунок в рамке, изображавший ребёнка, сидящего на крышке сундука. Рядом был приписан шутливый стишок из 16 строк, который советовал избавиться от жизненных проблем, просто спрятав их в сундук. Не будем цитировать его целиком – это очевидно излишне – но приведём самую существенную часть:

Такаберри был до такой степени возбуждён собственной версией случившегося, что без долгих колебаний провёл следственный эксперимент, в ходе которого рослый патрульный Ричард Крэддок (R. H. Craddock) залез в «пароходный сундук», завалил сам себя одеждой, положил сверху поднос и после этого удачно опустил крышку. Всё отлично сходилось! Чего там ещё расследовать-то?!

Заметка в газете от 21 октября 1926 г. с говорящим заголовком «Тело женщины найдено засунутым в сундук» поведала жителям Портленда о странных обстоятельствах смерти Беаты Уизерс, труп которой был найден в сундуке на чердаке её собственного дома.

Энергичному детективу Такаберри имело бы смысл не слоняться по комнатам, рассматривая картинки на стенах, а заняться чем-либо более полезным для расследования. Например, изучить содержимое плательного шкафа Беаты Уизерс, может быть, тогда бы он обратил внимание на отсутствие там нижнего женского белья, что для сравнительно молодой и очень привлекательной женщины никак не могло быть нормой. Или, например, повнимательнее изучить содержимое её письменного стола – это позволило бы детективу отыскать там дневник Беаты.

К сожалению, детектив Такаберри не нашёл времени на эти пустяки! Ему хватило нескольких минут для того, чтобы распутать все загадки случившегося в доме №815 по Ист-Линкольн стрит, после чего он с гордо поднятой головой умчался защищать справедливость в другом месте.

Выдумка Такаберри до такой степени понравилась начальнику Департамента полиции Портленда Дженкинсу, что уже вечером 21 октября он поделился ею с журналистами. Рассказ про женщину-самоубийцу, накрывшуюся подносом и задохнувшуюся под ворохом платьев в сундуке на чердаке, поразила воображение газетчиков своей новизной. Кто-то из них поинтересовался, известны ли другие примеры таких вот необычных [мягко говоря] самоубийств? Дженкинс, не моргну глазом, ответил, что не может ничего припомнить… и при этом никакого внутреннего диссонанса не испытал. Версия самоубийства Беаты Уизерс овладела умами портлендских полицейских и в последующие дни неоднократно повторялась, несмотря на всеобщее недоверие.

С точки зрения современной криминальной психологии факт убийства в данном случае очевиден и особого доказывания не требует. Суицидология – один из разделов криминальной психологии, изучающий причины возникновения и формы реализации суицидальных намерений – довольно чётко разделяет особенности пред-суицидального поведения мужчин и женщин. Человек склонен детально обдумывать свой добровольный уход из жизни вне зависимости от половой принадлежности, но подобное планирование приводит к тому, что картины самоубийств мужчины и женщины весьма различны. Мужчина в своём планировании делает акцент на эффективности суицидальной попытки – из всех доступных вариантов он выбирает наименее энергозатратный и сулящий скорейший успех: выстрел из огнестрельного оружия, прыжок с моста, прыжок под поезд и т. п.

Для женщины выбор способа ухода из жизни осуществляется по другим критериям. Она всегда беспокоится о том, как будет выглядеть после смерти – по этой причине женщина перед суицидом постарается [если есть такая возможность] сделать маникюр и причёску, наложить макияж, обязательно одеться. Женщина не захочет, чтобы после смерти её обнажённое тело рассматривали какие-то непонятные чужие мужики, поэтому она будет одета в свою лучшую одежду… Женщины избегают использования огнестрельного оружия, поскольку причиняемые им повреждения обезображивают, а потому отдают предпочтения ядам, хотя это менее надёжный способ самоубийства.

Разумеется, у всех правил есть исключения, но данные наблюдения появились не на пустом месте и мы можем быть уверены, что женщина из среднего класса, имеющая возможность выбирать время, место и способ своего ухода из жизни, никогда бы не отдала предпочтению такому дикому и отвратительному варианту, каковой детектив Такаберри приписал Беате Уизерс.

Интересно отметить то, что её смерть до некоторой степени напоминает смерть Элизы Лэм7. Напомним, что после обнаружения трупа Элизы официальное расследование моментально пришло к выводу о самоубийстве. Главным – и строго говоря, единственным – доводом в пользу такого странного вывода послужило то, что примерно за год до смерти Элизы у последней было диагностировано биполярное расстройство. Дескать, психически нездоровый человек мог учудить и не такое! Девушку стали изображать чуть ли не законченной шизофреничкой, что истине не соответствовало и прямо противоречило известным фактам, в частности, содержанию её многочисленных записей в социальной сети [таковых записей известно более 400] и тому, что Элиза перед поездкой прошла комплексное обследование у известного женщины-психиатра, которая санкционировала турпоездку девушки в США. Тот сценарий самоубийства, который был озвучен детективами Департамента полиции Лос-Анджелеса, совершенно не соответствует традиционным [или предпочтительным] для лиц женского пола. История эта очень интересна и необычна, если читатель с нею не знаком, то автор рекомендует потратить пару вечеров на ознакомление с деталями.

Как видим и в Портленде в 1926 г., и в Лос-Анджелесе в 2013 г., стереотипы поведения и рассуждений детективов оказались весьма схожи – если есть шанс объяснить необычный инцидент самоубийством, давайте объясним и поскорее о нём забудем!

Между тем, информация, постепенно стекавшаяся к детективам, давала всё более богатую пищу для размышлений.

Роберт Френцель, тот самый любовник Беаты, отношения с которым привели к её разрыву с мужем, неоднократно повторял, что в день смерти женщины он с нею не виделся. Однако некоторые свидетели сообщили, что утром 19 октября автомашина Френцеля стояла перед домом №815 по Ист-Линкольн стрит.

Город Портленд (цифра 6), в который «Тёмный Душитель» перебрался в октябре 1926 г., удалён от района прежней активности преступника в Калифорнии (городов Сан-Франциско, Сан-Хосе и Окленда) более чем на 830 км. По этой причине необычная смерть Беаты Уизерс первоначально не связывалась с этим преступником. Да и местные детективы не хотели квалифицировать случившееся как убийство, настаивая на суициде.

Ошибиться было сложно – Френцель управлял довольно дорогим и необычным по тем временам 2-местным «купе» с кузовом синего цвета!

При обыске дома была найдена подушка со следами крови и слюны. Беату Уизерс не душили руками – в этом судмедэксперт был уверен – но описанная при вскрытии клиническая картина не противоречила тому, что рот и нос женщины могли быть закрыты подушкой.

По-видимому, последним человеком, кто разговаривал с Беатой и признал это, стала её соседка по улице Мириам Райт (Miriam Wright). Незадолго до полудня 19 октября Мириам увидела Беату, работавшую в саду на заднем дворе. Та закрывала георгины, опасаясь заморозков. Женщины разговорились, свидетельница утверждала, будто Беата пребывала в отличном настроении и делилась планами на будущий год по переустройству сада. Сообщение Мириам Райт полностью опровергало предположение о суициде, который должен был последовать в течение не более чем 4-х часов после этого разговора.

Однако это была не главная ценность данного свидетельства! По словам Мириам, к тому времени, когда состоялся этот разговор, синий «купе», стоявший перед домом Беаты, уехал. Если эта машина действительно принадлежала Бобу Френцелю и последний сидел за рулём, стало быть… Беата Уизерс после встречи с ним была жива и находилась в прекрасном расположении духа! То есть фактически Мириам Райт отбивала подозрения от самого перспективного подозреваемого.

На третий день после предполагаемой даты смерти Уизерс при повторном обыске дома был найден блокнот с записями, сделанными рукой Беаты. Почему его не обнаружили раньше совершенно непонятно, но как говорится, лучше позже, чем никогда! Записи являлись своеобразным интимным дневником, который вёлся нерегулярно, от случая к случаю, но его прочтение позволило лучше понять существенные обстоятельства последнего периода жизни Беаты.

Будущий муж ухаживал за нею 3 года, на протяжении которых женщина не допускала интимной близости. В браке она была верна супругу и не искала развлечений "на стороне". Однако всё моментально изменилось 11 января 1925 г. – в тот день Беата познакомился с Робертом Френцелем и тут-то, что называется, душа понеслась в рай. Можно пространно порассуждать на тему, что побуждает женщину к адюльтеру, хотя по мнению автора гораздо более пикантным представляется рассуждение на другую тему: что побуждает женщину описывать адюльтер в дневнике – но ни та, ни другая тема неважны в рамках настоящего повествования.

Важно то, что некоторые детали отношений, доверенные дневнику, носили характер весьма фривольный. Например, Беата рассказала о поездке в такси, во время которой любовник посадил её себе на колени и они скоротали весьма длинный маршрут непринужденным петтингом. Другой фрагмент касался совместного посещения театра и уединения в уборной во время представления. В общем, отношения любовников были разнообразными, весёлыми и даже зажигательными.

Роберт рассказал Беате о своей прежней семейной жизни в штате Айдахо, о том, что является отцом дочери, о разводе и последующем переезде в Орегон.

Эти отношения настолько увлекли Беату, что она решилась на развод и рассказала своему мужу Чарльзу об измене. Муж, архитектор по профессии, воспринял заявление жены на удивление адекватно, сцен закатывать не стал, собрал вещи и уехал. Развод был зарегистрирован по обоюдному согласию в кратчайшие сроки.

Беата осталась с сыном Чарльзом. Она испытывала определенные материальные проблемы и признание в суде факта измены лишило её надежды на алименты, так что выкручиваться женщине предстояло самостоятельно. Но она была окрылена предвкушением будущего счастья с Уилльямом Робертом Френцелем.

Счастья, однако, не случилось. Оказалось, что рассказ Френцеля о разводе – ложь, он жил с женой и дочерью и разводиться не собирался. Можно удивляться наивности Беаты, безрассудно бросившейся в омут отношений с каким-то мутным джентльменом, но рассуждать на эту тему особого смысла, по-видимому, нет. Каждый человек обречён на то, чтобы за годы своей жизни собрать некий минимум неизбежных ошибок, для Беаты этот минимум оказался вот таким вот…

Последние недели её жизни были наполнены депрессией и дезадаптацией, женщина явно искала своё место в новой жизни.

Именно из-за последних трёх записей в дневнике Уизерс полиция приняла решение предать гласности часть записей [поэтому они нам известны]. По мнению "законников", дневник прекрасно подтверждал версию о самоубийстве. Можно не сомневаться в том, что если бы дневник работал против этой версии, мы бы не только не узнали о его содержании, но и скорее всего, сам факт его обнаружения оказался бы скрыт.

Другой важной информацией, совершенно неправильно оцененной в те дни, стало известие о том, что Беата Уизерс приняла решение сдавать часть дома в аренду и подала в газету "Morning Oregonian" соответствующее объявление. И утром 19 октября это объявление было опубликовано.

Полиция Орегона всё ещё упражнялась в красноречии, доказывая горожанам наличие у Беаты Уизерс суицидальных намерений, как через день – 21 октября – был обнаружен труп 59-летней Вирджинии Грант (Virginia Grant), владелицы большого доходного дома. Тело находилось в подвале, в узком проёме между кирпичной стеной и печью. По своей воле человек не мог туда залезть – да и незачем было туда залезать! – но портлендских детективов это соображение не смутило и они на голубом глазу заявили о том, что женщине стало плохо и она попросту упала… прямо в щель шириной 40 см.

Подобное объяснение появилось ещё до того, как судмедэксперт Харви Мейерс (Harvey Myers) произвёл судебно-медицинское вскрытие трупа.

Родственники умершей женщины – две дочери и брат – возмутились безапелляционным заключением детективов, оформившимся после получасового осмотра места происшествия. Они указали на то, что с руки умершей пропали два кольца с довольно крупными бриллиантами, по их словам стоимость каждого из колец превышала 200$. Это была весьма значительная сумма для того времени8. Полицейские в ответ на сообщение об утрате перстней лишь пожали плечами и посоветовали получше поискать в личных вещах Вирджинии. Судя по всему, они попросту не поверили рассказу о пропавших драгоценностей.

Через день – 23 октября в субботу – была обнаружена мертвой 37-летняя Мэйбл МакДональд Флак (Mabel MacDonald Fluke), дочь крупного портлендского предпринимателя и сама по себе очень зажиточная женщина. Случившееся с ней заслуживает обстоятельного рассказа.

Мэйбл прожила в счастливом браке с Робертом Флаком 12 лет. Чета владела роскошной резиденцией в сельской местности и наслаждалась жизнью на пленэре. В 1924 г. у Роберта выявили онкологическое заболевание и для удобства лечения супруги решили переехать в Портленд, для чего стали строить просторный дом по Восточной 21-й стрит (Twenty-first street). К середине 1925 г. дом под №1521 был частично возведён и Флаки стали жить в комнатах на первом этаже [на втором продолжались строительные работы]. В конце 1925 г. Роберт Флак умер и Мэйбл переехала жить в дом отца – Уилльяма МакДональда (William MacDonald) – где кроме неё проживал младший брат, также как и отец носивший имя Уилльям.

Судя по всему, Мэйбл была сильной женщиной. Она смогла быстро побороть стресс, вызванный смертью мужа и уже в начале 1926 г. отправилась учиться на курсы стенографисток, а после их успешного завершения надумала заняться бизнесом самостоятельно. Перебрав доступные женщине виды коммерческой деятельности, Мэйбл остановилась на гостиничном бизнесе и сдаче недвижимости в аренду. Начать решила с малого – с достройки дома №1521 по Восточной 21-й стрит и сдаче его в долгосрочную аренду.

Мэйбл Флак

В здании имелись 5 полностью законченных и оборудованных мебелью комнат – 3 на первом этаже и 2 на втором. Чердачные помещения не были закончены. Несмотря на неполную готовность дома, Мэйбл успешно сдавала его несколько раз, последний арендатор выехал в середине октября 1926 г. после 3-недельного проживания.

Рано утром 20 октября, в среду, Мэйбл уехала из резиденции отца в дом №1521 для того, чтобы сделать там уборку и подготовить к показу потенциальным арендаторам. Ранее она разместила в газете объявление, в котором предлагала всем желающим арендовать дом в течение дня 20 октября приезжать для его осмотра.

Вечером того дня Мэйбл в дом отца не вернулась, но тот не встревожился, поскольку предположил, что дочь осталась заночевать в своём доме.

На следующий день – 21 октября – Уилльям МакДональд испытал какую-то странную тревогу из-за отсутствия вестей от дочери и вечером попросил сына отправиться к дому сестры и удостовериться в том, что там всё в порядке. Уилльям-младший сел в автомашину, живо метнулся к №1521 по Восточной 21-й стрит и убедился, что дом заперт и свет внутри не горит. Не довольствуясь увиденным, Уилльям-младший отыскал открытое окно в подвале, проник через него в дом и, не зажигая света, прошёлся по комнатам, убедившись, что посторонних там нет. Как именно убедился? Да покричал в темноте – и всё.

Отец, узнав от сына, что портлендский дом дочери пуст, успокоился. Он припомнил, что Мэйбл говорила что-то о своём желании отправиться к родственникам мужа, с которыми у неё были очень хорошие отношения. Родственники жили на юге Орегона, вот туда-то доченька, наверное, и подалась!

Эта мысль грела отца ровно до 10 часов утра 23 октября, то есть до того момента, когда ему позвонила Мэрион Флак, 18-летняя племянница умершего Роберта Флака. Девушка сошла с поезда и стояла на портлендском вокзале, ожидая, что её встретит Мэйбл, как они условились неделей ранее, а Мэйбл… не появилась!

Вот тут у Уилльяма МакДональда в голове-то и щёлкнуло – он понял, что дочь не могла уехать к родственникам мужа, поскольку на субботу у неё была договоренность с Мэрион. Отправив сына забрать девушку с багажом, Уилльям-старший помчался в местный полицейский участок [полицейскую станцию, как говорили тогда]. Там хорошо знали МакДональда и отнеслись к его словам серьёзно. Патрульный Чарльз Максвелл (C. D. Maxwell) был отправлен вместе с Уилльямом для осмотра дома дочери.

По прибытии на место, патрульный открыл входную дверь отмычкой и приступил к осмотру комнат. Почти сразу же была найдена сумочка Мэйбл, а также продукты, взятые ею из дома перед уходом утром 20 октября. Мэйбл рассчитывала поесть в середине дня, но… что-то помешало ей это сделать. После осмотра обеих спален стало ясно, что женщина не ложилась в кровати.

Всё это укрепляло мрачные предчувствия, однако непонятно было, где находится Мэйбл и что с ней произошло?

Продолжая осматривать дом, Максвелл и МакДональд поднялись на второй этаж, оттуда выше – на чердак. Там было темно и патрульный был вынужден включить электрический фонарь. Чердак представлял собой своеобразный коридор шириной 3,6 метра и высотой 2 метра, тянувшийся через весь дом. Чердак был пуст, здесь находились только кое-какие строительные материалы, ничего подозрительного при осмотре чердака найти не удалось. Между потолком чердака и коньком крыши имелось некоторое пустое пространство, в которое можно было проникнуть через специальный люк в конце коридора. Под люком была смонтировала лесенка. Максвелл открыл люк, поднялся на несколько ступенек и посветил фонарём в тёмное пространство между коньком крыши и потолком чердачного коридора.

Труп Мэйбл Флак лежал на спине на крыше чердака ногами к люку. На правой ноге женщины осталась туфля, вторая находилась подле. После того, как тело спустили вниз, выяснилось, что вокруг шеи женщины закручен её же собственный шёлковый шарф, затянутый двумя узлами. Место сокрытия трупа оказалось весьма нетривиальным! Преступник, умудрившийся в одиночку поднять тело жертвы на чердак, пронести в противоположный конец дома и затем засунуть через люк в пустоту под коньком крыши, должен был обладать немалой физической силой.

На место обнаружения тела прибыл один из высших чинов портлендской полиции – капитан Джон Т. Мур (John T. Moore), выполнявший функции, как мы сказали бы сейчас, начальника уголовного розыска. Он поставил перед подчиненными задачу с максимальной точностью восстановить события дня 20 октября, поскольку Мэйбл Флак была убита ещё до обеда того дня и её смерть, возможно, не имела никакой связи с показом арендаторам дома.

Выяснилось, что в тот день ранним утром Мэйбл приехала в магазин сантехники, где поговорила с владельцем и пожаловалась на работу одного из его мастеров. Хозяин записал претензии Мэйбл и пообещал в течение дня прислать человека, который устранит недочёты.

После этого женщина благополучно добралась до дома и в 11 часов утра её увидела соседка Эмма Шульц (Emma Schultz). По словам свидетельницы, Мэйбл мыла ступени крыльца. Эмма подошла и женщины немного поговорили, в частности, Мэйбл сообщила Эмме о намерении сдать дом и уехать к родственникам мужа. Как мы знаем, об этих же планах Мэйбл говорила и отцу, так что показания Эммы хорошо соответствовали информации, полученной от других свидетелей.

Вторая соседка, жившая прямо напротив дома №1521, видела, как около 13 часов на автомобиле подъехала молодая пара, которую Мэйбл впустила в дом. А вот в 15 часов подъехала семья из 4-х человек – 2-х взрослых и 2-х детей – муж позвонил в колокольчик, но дверь никто не открыл. Семья уехала.

Таким образом, предполагаемое время убийства ограничивалось сравнительно небольшим интервалом – после 13, но ранее 15 часов 20 октября – и это соответствовало тому, что Мэйбл не успела в тот день пообедать. Судя по всему, убийца явился в её дом под видом арендатора. С пальцев Мэйбл Флак пропали 3 кольца с бриллиантами. Также не удалось обнаружить пальто женщины, которое она вряд ли стала бы снимать в неотапливаемом доме.

Вечером 23 октября капитан Мур собрал местных газетчиков и сделал заявление, в котором признал не только наличие сходства между убийствами миссис Уизерс, Грант и Флак, но и отметил, что случившееся в Портленде "тревожно напоминает" недавнюю волну убийств в Калифорнии.

Не смолчал и начальник Департамента полиции Портленда Леон Дженкинс (Leon Jenkins), также пожелавший порассуждать перед журналистами о свежих криминальных новостях. Он заявил, что убийца читает газетные объявления о сдаче комнат и маскируется под арендатора. Начальник полиции рекомендовал женщинам вести переговоры с потенциальными клиентами в присутствии мужчин, а также предложил избегать оставаться дома в одиночестве надолго. Итог сказанному он подвёл весьма эффектно: «Это [моё объявление] может напугать многих женщин. Но лучше будет, если кое-кто испугается, нежели погибнет больше людей. Мне кажется, что нападает некто, отслеживающий рекламу [недвижимости].» (дословно на языке оригинала: «This may frighten many women. But it is better that some should be frightened than there should be any more lives lost. It appears to me that this is the work of someone who is watching these advertisements.»)

Честное слово, полицейским чинам следовало бы не пугать обывателя запоздалыми рассказами про злобного убийцу, а покаяться за ту борьбу со здравым смыслом, что они устроили при расследованиях смертей Беаты Уизерс и Вирджинии Грант. Свои пугающие откровения им имело бы смысл изречь уже после первого убийства – глядишь, это позволило бы спасти жизни двух других женщин. Но ожидать подобной самокритичности от тогдашнего руководства портлендской полиции вряд ли следовало – её шеф Дженкинс, насколько можно судить по известным ныне материалам, был человеком очень недалёким и в профессиональном отношении стоил немногого.

Можно привести несколько довольно познавательных сюжетов, позволяющих составить представление о том, как работал Департамент полиции Портленда под чутким руководством этого яркого «американского Держиморды». В ноябре 1923 г. полиция арестовала известного бутлегера Уолтера Брауна (Walter E. Brown) с большой партией виски (108 коробок). В обществе стали муссироваться слухи, из которых можно было заключить, что полиция уничтожит только часть алкогольного груза, а другую оставит для собственных нужд, например, для встречи Рождества в узком кругу, совместного распития спиртного руководством полиции, подарков нужным людям и т. п. Накал страстей в обществе достиг такого градуса, что Мэри Мэллет (Mary L. Mallet), президент общества борьбы за трезвость с говорящим названием «Женский христианский союз воздержания» («Women’s Christian Temperance Union») позвонила Дженкинсу по телефону и потребовала допустить её на процедуру уничтожения спиртного, дабы она лично проконтролировала ход процесса. И убедилась, что будут уничтожены все 108 коробок! Дженкинс, услыхав требование активной дамы, в крайнем раздражении воскликнул: «Да я вам налью по рюмке из каждой разбитой бутылки». Не совсем понятно, что он хотел сказать этой странной фразой, но несложно догадаться, что отношения полиции и обывателей были полны подозрительности и скрытого (либо не очень) недоброжелательства.

Начальник Департамента полиции Портленда Леон Дженкинс (фотография 1926 года).

Через несколько лет после описываемых в этом очерке событий – в сентябре 1931 г. – приключилась другая скандальная история. На этот раз Дженкинс отличился на ниве борьбы с Коммунистической партией в Портленде. В ряды коммунистов был внедрён полицейский провокатор Майкл Бэйкон (M. R. Bacon), рецидивист, судимый ранее бутлегер, гангстер, внутрикамерный осведомитель. Партийный билет местной партийной ячейки он получил 15 марта 1931 года и через 6 месяцев с его подачи полиция организовала захват штаб-квартиры организации. В ходе этой акции были арестованы 25 рабочих, из которых 12 являлись нелегальными иммигрантами [их в течение 72 часов депортировали из США], а 13 отправились под суд. Корявые действия полиции привели к тому, что её осведомитель Бэйкон оказался расконспирирован на первом же заседании суда, а из числа отданных под суд оправданы оказались 10 человек! Подобный результат судебного процесса следует признать, конечно же, провальным и позорным, хотя он вполне адекватен тому уровню полицейской работы, что демонстрировал в те годы Департамент под руководством Дженкинса. Кстати, одним из 3 осужденных оказался эмигрант, точнее, невозвращенец из Советской России некий Болотов. Человек бежал от Советской власти, чтобы сесть в американскую тюрьму на 10 лет!

Буквально в те же самые сентябрьские дни 1931 г. при ограблении «First national bank» в городе Аврора (Aurora), в 50 км. южнее Портленда, были задержаны 3 грабителя – некие Фрэнк Фарли (Frank Farley), Эдвард Зигмунд (Ed Sigmund) и Луис Браггман (Louis Bruggman). Портлендская полиция объявила, что задержанные грабители являются коммунистами, вознамерившимися провести экспроприацию банковских средств. Грабители это вроде бы подтверждали. Но 16 сентября в суде Портленда они заявили, что признание в их причастности к Коммунистической партии полицейские из них выбили жестокими побоями. И вышел очередной скандал!

В общем, полиция Портленда под деятельным руководством своего начальника Леона Дженкинса не особенно блистала и работала от скандала до скандала. Поиск «Тёмного Душителя» тоже не обойдётся без скандала, как мы увидим в своём месте.

Хотя шеф полиции Дженкинс и капитан Мур после обнаружения трупа миссис Флак моментально изменили первоначальную точку зрения и заговорили о появлении в городе убийцы из Калифорнии, их точку зрения разделили далеко не все должностные лица. Судебный медик по фамилии Гулдрансен (Guldransen), занимавший должность помощника коронера, в беседе с журналистами оспорил факт убийства и заявил, что суицид в случае Мэйбл Флак исключать нельзя. Гулдрансен не имел отношения к судебно-медицинскому вскрытию трупа женщины – этим занимался судмедэксперт Фрэнк Менне (Frank Menne) – но, используя своё служебное положение, он сумел прочитать акт вскрытия и принялся делиться соком собственного мозга с журналистами. Гулдрансен считал, что синяки на локтях Мэйбл Флак, обнаруженные в ходе вскрытия доктором Менне, появились оттого, что женщина, затягивая шарфик на собственной шее в тесном пространстве под коньком крыши, билась локтями о стропила и пол.

А окружной коронер Эрл Смит (Earl Smith), хранивший до этого молчание, в те же самые дни заявил журналистам, что смерть Беаты Уизерс с точки зрения медицинской науки выглядит как убийство. Это многозначительное утверждение появилось уже после того, как от версии суицида отказались даже те детективы, которые её изначально поддерживали. Так и хочется спросить: где вы раньше были, господин коронер, и почему ваше веское слово не помогло полиции сориентироваться в начале расследования?

25 октября поступила довольно любопытная информация, связанная с убийством Беаты Уизерс. Её двоюродный брат Карл Даркуп (Carl Duhrkoop), осматривая вещи сестры, обратил внимание на отсутствие нижнего белья. Это выглядело очень странным, Беата никак не могла выбросить сразу все пояса для чулок, трусики и бюстгальтеры и остаться лишь в той одежде, что была на ней в момент нападения. Казалось логичным предположить, что нижнее бельё похищено преступником – фетишисты так поступают очень часто! – но в других эпизодах, связанных с «Тёмным Душителем», прежде ничто не указывало на его особый интерес к женскому белью.

Не совсем понятно, как расценивать открытие Карла Даркупа – то ли нижнее бельё действительно было похищено преступником, то ли это произошло позже и никакого отношения к «Тёмному Душителю» данный инцидент не имеет. В своём месте было отмечено, что осмотр дома Беаты проводился небрежно и в нём побывало множество людей, не имевших непосредственного отношения к расследованию. Непонятно также, что происходило с домом в последующие дни – кто туда входил и с какой целью мы не знаем. Несомненно только, что у газетчиков и зевак это место вызывало определенный интерес и желающих осмотреть место преступления могло оказаться немало. Нельзя полностью исключить того, что бельё было похищено уже после убийства и притом человеком, вообще никак не связанным с нападением на Беату.

Вся эта крайне неприглядная история стала возможна только потому, что в самом начале расследования портлендская полиция ненадлежащим образом отнеслась к своим обязанностям, а именно – не обеспечила изоляцию места обнаружения трупа, не провела надлежащий осмотр дома с привлечением родственников жертвы с целью фиксации существенных для расследования деталей, не озаботилась последующим сохранением аутентичности места преступления [по крайней мере на время начального этапа расследования].

Ситуация, при которой представители правоохранительного сообщества делали прямо противоположные умозаключения и радикально меняли первоначальные суждения, стала до такой степени нетерпимой, что в дело вмешался мэр города. 25 октября он встретился с начальником полиции и обсудил ход расследования недавних убийств. В результате этой встречи городская казна выделила 1 тыс.$ для создания премиального фонда, средства которого должны были использоваться для оплаты услуг тех лиц, кто поможет изобличить «Тёмного Душителя». Мэр Бейкер, по-видимому, остался не удовлетворён встречей с шефом полиции Дженкинсом и вечером следующего дня – 26 октября – в своём кабинете провёл совещание представителей правоохранительного сообщества в расширенном составе.

На этой встрече присутствовал начальник полиции и её капитаны, окружной прокурор и его помощник, коронер и судебно-медицинские эксперты, проводившие вскрытия трёх женщин, предположительно убитых «Тёмным Душителем». На этом совещании разгорелась нешуточная полемика между сторонниками и противниками версии существования странствующего серийного убийцы [разумеется, «серийным» его тогда никто не называл, вместо этого прилагательного использовались другие – «многоэпизодный», «повторяющийся» и пр.]. Может показаться удивительным, но именно судебные медики выступили против того, что Беата Уизерс, Вирджиния Грант и Мэйбл МакДональд Флак убиты одним человеком однотипным способом. Они категорически настаивали на том, что эти женщины не подвергались сексуальному нападению ни при жизни, ни после смерти – а эта деталь противоречила известной информации о нападениях «Тёмного Душителя» в Калифорнии. Начальник полиции Дженскинс, услыхав от врачей коронерской службы этот довод, не без ехидства заметил, что существует множество извращений, не оставляющих явных следов на местах преступлений, и добавил, что по его мнению, жажда убийцей острых ощущений не может быть поставлена под сомнение.

Удивительно, конечно же, то, что мэр города полез разбираться во всех этих нюансах, не имеющих никакого отношения к его прямым служебным обязанностям. Но ещё более удивительно другое – все причастные к обсуждениям подобного рода стороны постоянно делились своими мнениями с газетчиками, сбивая с толку обывателей, не понимавших кому верить.

По результатам совещания 26 октября Департамент полиции создал группу из 12 детективов, которой надлежало сосредоточиться на расследованиях убийств Беаты Уизерс, Вирджинии Грант и Мэйбл МакДональд Флак, исходя из предпосылки, что совершены они были одним человеком.

А служба коронера продолжала удивлять. В среду 27 октября состоялось заседание коронерского жюри, призванное решить вопрос о причине смерти Беаты Уизерс. Жюри, состоявшее из 6 человек, разделилось поровну: одна половина считала, что смерть женщины последовала ввиду самоубийства, а другая – по причине убийства. При таком результате голосования тело нельзя было кремировать – его следовало сохранить для обеспечения возможности проведения повторной судебно-медицинской экспертизы в будущем. Но… коронер посчитал дело решённым и оформил разрешение на кремацию.

На следующий день – 28 октября – первая из трёх жертв "Тёмного Душителя" в Портленде была предана огню в местном крематории. Это странное рассогласование в работе местного правоохранительного сообщества, при котором каждый из фигурантов говорит одно, а делает – другое и при этом со всеми спорит, комментировать невозможно. Такое положение дел сложно назвать иначе как полный раздрай.

Серия из 3-х портлендских убийств в октябре 1926 г. хорошо соответствовала деталям нападений "Тёмного Душителя" в Калифорнии. А именно:

– Объектами нападений в обоих регионах становились женщины-хозяйки пансионов, либо управлявшие пансионами;

– Для проникновения в дом убийца, очевидно, всегда пользовался одинаковой легендой. Под видом осмотра сдаваемой комнаты он проходил внутрь и, если убеждался в том, что дом пуст, совершал нападение. Если же он видел, что в доме присутствуют люди он спокойно его покидал, якобы, недовольный предложенными условиями найма;

– Поведение преступника во всех случаях не вызывало подозрений и найти свидетелей нападений не удавалось;

– Убийца был очень силён физически. Наиболее ярким свидетельством его незаурядных физических данных стал выбранный им способ сокрытия трупа Мэйбл Флак, помещенного в пространство между потолком чердака и коньком крыши. Переноску мёртвого тела внутри дома и его последующий подъём через узкий люк мог осуществить только мужчина с очень сильными руками и хорошо развитыми мышцами плечевой области.

– И в Калифорнии, и в Портленде преступник душил жертвы, в тех же случаях, когда он наносил побои, то действовал голыми руками, не используя холодное оружие (кастет, кистень и т.п.).

Вместе с тем имелись и некоторые отличия, которые не следовало упускать из вида:

– В Калифорнии «Тёмный Душитель» совершал половые акты с трупами. В портлендских убийствах следов сексуальной активности преступника выявить не удалось. В своём месте было обращено внимание на то, что судебная медицина тех лет сталкивалась с серьёзными проблемами при выявлении совокупления с трупом – точных научных методик, способных решить эту задачу, не существовало, а те, что использовались, были неспецифичны и могли привести к ошибочным выводам;

– Первые убитые в Калифорнии женщины не подвергались ограблению, между тем в Портленде все 3 жертвы остались без украшений, надетых на них во время нападений;

– «Тёмный Душитель» в Калифорнии не предпринимал попыток скрыть тела убитых им женщин. Совершив половой акт он немедленно терял интерес к трупу. Однако в портлендских эпизодах убийца продемонстрировал склонность к довольно сложным постмортальным манипуляциям: он переносил тела задушенных на другой этаж или в подвал, где размещал их таким образом, чтобы максимально затруднить последующее обнаружение.

Можно ли было объяснить указанные отличия постепенной эволюцией манеры действия преступника? Кто-то из детективов отвечал на этот вопрос положительно, указывая на то, что любой более или менее смышленый преступник учится с набором опыта. Некоторые же детективы считали различия слишком серьёзными и на основании этого были не склонны считать преступления в Калифорнии и в Портленде делом рук одного человека. В рассуждениях каждой из групп присутствовала своя логика и только время могло рассудить, чья аргументация лучше соответствует истине.

Но времени-то у правоохранительных органов и не было, ведь в данном случае бесцельно потраченное время влекло за собой появление новых жертв.

И вскоре стало известно о таковой жертве! 18 ноября 1926 г. 32-летний Рауль Эдмондс (Raoul Edmonds) приехал навестить свою мать, владевшую домом №3524 по Фултон стрит (Fulton street) в Сан-Франциско. Тремя неделями ранее его 56-летняя мать – Энн Эдмондс (Anna Edmonds) – упала с лестницы и сломала лопатку и потому сын практически ежедневно или через день приезжал к ней с продуктами. Энн была разведена и жила одна, большой 2-этажный дом был для неё слишком велик и женщина надумала продать его. Соответствующее объявление она в середине ноября разместила в местных газетах.

Чтобы не беспокоить маму, сын не стал звонить в парадную дверь, а обошёл дом и достал ключ, дабы открыть заднюю дверь, но… та оказалась приоткрытой. Это выглядело очень странно. Энн следила за такими мелочами и всегда держала окна и двери закрытыми. Дом оказался непривычно тих. Рауль несколько раз позвал мать и, не получив ответа, поднялся на второй этаж. Там всё выглядело как обычно за исключением того, что одна из комнат оказалась закрыта на замок. Это была любимая комната Энн – в ней она слушала радио, глядя в окно, из которого открывался прекрасный вид.

Взволнованный Рауль не стал тратить время на поиск ключа. Вытащив из кармана перочинный нож, он с его помощью быстро провернул личинку замка, тем самым открыв его. В комнате на полу без признаков жизни лежала Энн Эдмондс.

Вызванные полицейские и врач коронерской службы довольно быстро пришли к выводу о совершении убийства. При первичном осмотре на шее женщины были обнаружены два небольших синяка, которые могли быть следами сдавления шеи пальцами. Судмедэксперт заверил, что если душение рукой действительно имело место, то через несколько часов проступят новые следы и процесс этот будет продолжаться примерно 12 часов с момента наступления смерти. Прогноз этот полностью подтвердился – к ночи на горле Энн Эдмондс проступили хорошо заметные багрово-синюшные следы пальцев правой руки и части ладони.

По словам Рауля, с рук его матери исчезли 2 кольца с бриллиантами, а также пара серёг с бриллиантами. Через некоторое время, осмотрев её личные вещи, он уточнил своё заявление и добавил, что из дома пропала дамская сумочка, в которой должен был находиться кошелёк, а также парфюмерные и косметические принадлежности.

Произошедшая трагедия вызвала среди детективов полиции Сан-Франциско оживленные споры. Часть из них считала, что убийство Энн Эдмондс – это обычное ограбление, которое «пошло не по плану», и связывать произошедшее с «Тёмным Душителем» не нужно. Хотя длинная юбка Энн оказалась поднята выше колен, никакого сексуального интереса к жертве преступник не выказал – об этом в течение первых же суток сообщил судмедэксперт. Исчезновение сумочки и драгоценностей также, казалось, опровергало предположение о причастности к преступлению «Тёмного Душителя», ведь тот во время ранних нападений в Калифорнии игнорировал ценные вещи жертв. Сторонники же противоположной точки зрения здраво указывали на то, что преступник появился в доме №3524 по Фултон стрит после того, как хозяйка дала в газеты сообщение о его продаже. Интерес представляла и другая деталь, а именно – хронологическая последовательность нападений. В самом деле, «Тёмный Душитель» начинает серию своих нападений с поездок по Калифорнии и это продолжается до середины августа. Затем в октябре происходят 3 убийства в Орегоне, в городе Портленд, а в Калифорнии в это время его активность на нуле. И вот теперь, во второй декаде ноября новое нападение в Калифорнии, а в Портленде – тишина. Нападения в разных регионах следовали в хронологическом порядке и ни разу не произошли одновременно – это означало, что один и тот же человек переезжает с места на место.

Карта США с указанием мест нападений «Тёмного Душителя» по состоянию на конец второй декады ноября 1926 г. Можно видеть, как преступник, совершивший вылазку далеко на север – в Портленд – и убивший там 3-х женщин в октябре (цифры 6,7 и 8), возвратился в «зону комфорта» в районе залива Сан-Франциско и своё очередное преступление 18 ноября (цифра 9) совершил там же, где действовал ранее.

Сложно сказать, чья бы точка зрения восторжествовала, но вскоре события получили весьма драматическое обострение. 19 ноября в меблированные комнаты в доме №1463 по Пост-стрит (Post street) в Сан-Франциско явился худощавый молодой мужчина, попросивший показать ему комнату для аренды. Владелица дома 34-летняя Жозефина Аллен (Josephine Allen) поднялась с ним на второй этаж и открыла своим ключом нужную дверь, но в комнату не вошла, а осталась стоять у порога. Возможно, именно эта предосторожность и спасла ей жизнь.

Неизвестный схватил женщину за горло, но оказалось, что справиться с нею не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Жозефина была прежде замужем за офицером, ветераном американо-испанской войны, скончавшимся за 4 года до описываемых событий. Муж некогда дал женщине несколько практических советов относительно того, как надлежит себя вести при нападении насильника и тут-то советы эти оказались очень даже к месту. Жозефина не стала паниковать, а сразу же перешла в атаку, попытавшись ударить нападавшего пальцами в глаза. В глаза она не попала – без тренировки это сделать намного сложнее, чем можно подумать! – но очень удачно расцарапала ногтями лицо. Не довольствуясь этим, женщина ударила неизвестного каблуком по пальцам ноги – и это без сомнений было больно! В общем завязалась борьба, во время которой нападавший и Жозефина не только очутились в коридоре, но кубарем скатились с лестницы на первый этаж.

Визги, крики и грохот падающих тел привлекли внимание жителя меблированных комнат Круза Маркузе (Cruz Marcuse), проживавшего на втором этаже. Он отворил дверь, глянул сверху на происходившее и моментально сообразил, свидетелем чему стал. Понимая, что спускаться вниз опасно – ведь у злоумышленника может быть при себе револьвер и тогда он попросту убьёт обоих противников – Маркузе закричал: «Я тебя запомнил и опознаю!» Преступник, сообразив, что появился опасный свидетель, оставил Жозефину и помчался наверх, выхватив из кармана пальто опасную бритву. Маркузе хладнокровно подождал, пока преступник взбежит по лестнице, после чего захлопнул перед его носом дверь в комнату, повернул в замке ключ и подпер с обратной стороны тумбочкой.

Преступник попытался выбить дверь ногой, но у него ничего из этого не вышло. Вообще же, выбить дверь из древесного массива совсем не так просто, как это показывают в кинофильмах и преступник познал эту истину на собственном опыте. Пока Круз Маркузе успешно отвлекал внимание преступника, Жозефина бросилась к телефону.

Преступник сообразил, что не контролирует ситуацию на первом этаже и побежал вниз. Увидев, что владелица пансиона сняла телефонную трубку и с кем-то разговаривает, мужчина на секунду замешкался, очевидно, он пытался сообразить, следует ли ему убить её. Но Жозефина хладнокровно сказала, обращаясь к нему «мой жилец вас видел и опознает!», тем самым показав бессмысленность убийства. Преступники закрыл опасную бритву, которую всё это время держал в руке, спрятал её в карман пальто и вышел из дома.

Таким образом, все участники происшествия остались живы, хотя и испытали немалый стресс.

Нападение на владелицу меблированных комнат в доме №1463 по Пост-стрит вызвало незамедлительную реакцию местной полиции. Жозефину Аллен несколько раз допрашивали различные полицейские чины, даже начальник городского департамента полиции О'Брайен (O’Brien) пожелал лично с нею побеседовать, дабы составить собственное впечатление о случившемся. После разговора с потерпевшей О'Брайен обратился через прессу к жителям Сан-Франциско с грозным предостережением, смысл которого можно выразить одной фразой: «Будьте бдительны, „Тёмный Душитель“ вернулся!»

Любопытно то, что детектив Чарльз Даллеа, который с самого начала занимался расследованием преступлений «Тёмного Душителя», считал случившееся с Жозефиной Аллен не имеющим связи с легендарной серией убийств. По мнению Даллеа, нападение 18 ноября на Энн Эдмондс действительно могло быть делом рук «Тёмного Душителя», но на следующий день в меблированных комнатах Жозефины Аллен бесчинствовал явно не он. Несовпадение внешности напавшего на Жозефину с описанием «Тёмного Душителя» было слишком серьёзным! 19 ноября нападал сухопарый, светлокожий с вытянутым худым лицом мужчина – согласитесь, в этих приметах нет ничего общего с оливковой кожей, круглым лицом, глазами навыкате и коренастой фигурой.

На этой фотографии в номере газеты «The Washington times» от 30 июня 1922 г. можно видеть О'Брайена, шефа полиции Сан-Франциско (сидит слева), проверяющего на себе работу «детектора лжи третьей модели». Допрос проводит детектив Уилльям Пинкертон (William Pinkerton), однофамилец знаменитого частного сыщика, сидящий напротив начальника полиции.

Кроме того, Даллеа считал, что «Тёмный Убийца» не стал бы бегать по зданию с опасной бритвой наперевес – подобное поведение совершенно не отвечало стереотипу поведения этого преступника. Если бы тот понял, что на месте преступления появился свидетель, он бы пустился наутёк, то есть выбрал бы простейший и самый безопасный для себя выход.

Но понятно, что мнение отдельно взятого сержанта-детектива, пусть даже толкового, компетентного и знающего все детали расследования, в те дни никого не интересовало. Начальник полиции сказал, что страшный убийца вернулся, стало быть, так оно и есть, обсуждать нечего!

Последовавшие события только нагнали на население страх. Вечером 21 ноября некий мужчина напал на 46-летниюю Глэди Маллинс (Glady Mullins), вышедшую из дома для того, чтобы выбросить бумажный мешок с мусором в мусорный бак. Неизвестный стал душить женщину, при этом он не пытался её раздеть, куда-то утащить, не требовал денег и не шарил по карманам. Нападение, конечно же, выглядело несколько необычным из-за неочевидности мотива. Сложно сказать, чем бы этот инцидент закончился для Глэди, но вмешался случай. Сосед женщины – Фрэнк Хикс (Frank Hicks) – возвращался в машине с работы и остановился возле своего дома так, что свет фар осветил Маллинс и нападавшего. Надо отдать должное находчивости Хикса, тот моментально сориентировался в обстановке и, выскочив из кабины с воплем «я тебя застрелю!», и помчался на помощь соседке. Нападавший не стал испытывать судьбу и побежал прочь, перемахнув стоявший на его пути высокий забор.

Начальник полиции Сан-Франциско расценил произошедшее как подтверждение собственного утверждения об активности «Тёмного Душителя», однако Даллеа и тут не согласился с шефом, здраво указав на то, что нападение на Глэди Маллинс не имеет ничего общего с преступлениями Душителя. Тот всегда нападал внутри дома, причём предварительно проведя разведку места будущего преступления и убедившись в том, что посторонние ему не помешают. Описание примет напавшего на Глэди Маллинс совершенно не соответствовало внешности «Тёмного Душителя» – по словам Фрэнка Хикса это был мужчина высокого роста [и даже «огромного»], а кроме того, очень молодой, потому что через забор он прыгнул ну очень резво!

Следующий день – 22 ноября – принёс несколько важных новостей. Судмедэксперт Болин (Z. E. Bolin) из службы окружного коронера, исследуя биологические материалы, полученные от трупа Энн Эдмондс, заявил, что выявил сперму. В начале этого очерка был сделан особый акцент на том, что с точки зрения современных судебно-медицинских представлений те анализы по выявлению спермы и эякулята, которые проводили судебные медики в 1926 г., не могут считаться специфичными и в действительности не доказывают факт сексуальной активности преступника с трупом. Поэтому у нас не может быть уверенности в том, что результат Болина точен и убийца действительно осуществил с телом убитой женщины половой акт. Но для нашего повествования сейчас важен другой аспект, а именно – в ноябре 1926 г. окружной прокурор и детективы считали доказанным факт некрофилии в случае убийства Энн Эдмондс. И данная деталь, разумеется, укрепляла уверенность в том, что «Тёмный Душитель» совершил это преступление.

В тот же самый день появился важный свидетель, который, по-видимому, видел убийцу Эдмондс. Это была её соседка Марджери Пэтч (Margery Patch), которая заглянула к Эдмондс около 13:30. Последняя разговаривала с незнакомым мужчиной и насколько поняла Пэтч, речь шла о продаже дома. Чтобы не мешать разговору, Пэтч ушла, но успела хорошо рассмотреть и запомнить гостя Эдмондс. По её словам незнакомец выглядел как «синий воротничок», т.е. человек рабочей специальности, но одет он был в чистую добротную одежду и казался в целом заслуживающим доверия человеком. Его возраст свидетельница определила в 35—40 лет. Он был хорошо выбрит, имел тёмные волосы с залысинами, кожа казалась тёмной, оливкового цвета, глаза навыкате. В общем, его можно было принять за грека или итальянца.

Легко заметить, что описание, сообщенное Марджери Пэтч, отлично соответствовало известным приметам "Тёмного Душителя".

В тот же самый день 22 ноября произошло ещё одно важное событие, по-настоящему экстраординарное. Около 17 часов неизвестный мужчина напал на Хиллари Мюррей (H. C. Murray), владевшую домом №1114 по Гроув-стрит (Grove street) в Сан-Франциско. Женщина, бывшая на 8-м месяце беременности, пережила нападение и смогла дать весьма ценные показания.

Согласно её рассказу, преступник явился под видом покупателя дома, выставленного несколькими днями ранее на продажу. Он выглядел солидно, был одет как джентльмен, говорил спокойно и с достоинством. Хиллари, по её собственным словам, всегда настороженно относилась к незнакомым мужчинам, поэтому при появлении потенциального покупателя она оставила входную дверь настежь открытой. Эта деталь, как вскоре выяснилось, спасла ей жизнь.

Хиллари ходила с мужчиной по дому, следя за тем, чтобы у неё всегда оставалась за спиной дверь и расстояние между нею и собеседником не становилось менее 2—3 метров. Если мужчина пытался приблизиться, она сразу же отступала. По-видимому, незнакомец почувствовал её настороженность и попытался усыпить бдительность Хиллари. Он задавал много вопросов о конструкции и состоянии дома, чувствовалось, что он знает толк в строительных вопросах. Ему удалось ловко навести разговор на время прихода с работы мужа Хиллари и женщине пришлось сказать, что тот появляется после 18 часов. Общались они довольно долго, но Хиллари всё время держалась настороже, не позволяя мужчине приблизиться и не поворачиваясь к нему спиной. Они осмотрели все комнаты второго этажа и спустились вниз.

Дело явно шло к окончанию визита и Хиллари немного расслабилась. Они вышли на веранду в задней части дома и незнакомец задал владелице дома вопрос о люке в потолке, женщина механически подняла голову и мужчина тут же схватил её за горло. Завязалась борьба, в ходе которой Мюррей сумела сначала пробиться в гостиную, а затем выбежать на крыльцо, там нападавший моментально отпустил жертву и бросился бежать в противоположном направлении через задний двор. Во время борьбы Хиллари сумела сильно расцарапать лицо преступника и женщина не сомневалась в том, что по этим царапинам его можно будет легко опознать.

Женщина до такой степени распалилась во время борьбы с незнакомцем, что была готова броситься за ним в погоню. Увидев автомашину, проезжавшую по Гроув-стрит, Хиллари вскочила на подножку и стала требовать от водителя, чтобы тот объехал квартал и помог ей схватить преступника. Изумленный водитель, разумеется, остановился и никуда не поехал, а Хиллари стала кричать на него и требовать принять участие в погоне.

Её крики вызвали переполох на улице, из домов стали выходить соседи, решившие поначалу, что на Хиллари напал мужчина, сидевший за рулём автомашины. Бедолагу окружили взволнованные жители района, некоторые из которых вышли из домов с оружием наперевес. Лишь после появления полицейского патруля и последовавшего довольно продолжительного выяснения деталей инцидента, водитель машины доказал свою полную непричастность к нападению на беременную женщину и смог продолжить движение.

Если бы Хиллари при появлении незнакомца закрыла входную дверь, то скорее всего, из дома выбраться не смогла бы! Предусмотрительность спасла ей жизнь. Преступник явно рассчитывал задушить жертву на втором этаже, но Хиллари не предоставила ему такой возможности. Незнакомец тянул время сколько мог и решился на нападение уже перед самым уходом. Близость открытой двери не позволила реализовать почти идеальный план, Хиллари Мюррей осталась жива и уже через час давала обстоятельные показания детективам полиции Сан-Франциско.

Описание, сообщенное потерпевшей, вроде бы неплохо соответствовало известным приметам «Тёмного Душителя» – рост до 175 см., тёмный цвет кожи, залысины, похож на итальянца. Интересной деталью в рассказе Хиллари стало указание на добротную одежду преступника – тот был в хорошем синем костюме, при галстуке, в шляпе, новых блестящих ботинках. Он явно приоделся и стал выглядеть солиднее, чем раньше. Другая любопытная деталь оказалась связан с тем, что говорил этот человек. По словам Хиллари он был довольно болтлив, причём все его рассказы можно кратко озаглавить «я и мои женщины». Он рассказал, что женится через 3 дня, это будет его второй брак, а первый брак распался, потому что жена ему изменяла и пр. Понятно, что в этой болтовне не было ни слова правды, но интересна тематика свободного общения этого человека. Согласитесь, большинство мужчин не стали бы вываливать в уши едва знакомому человеку столько деталей, причём деталей довольно личных, если угодно интимных. Преступник явно был зациклен на женщинах, причём в своих рассказах он позиционировал самого себя в роли обманутого мужа, что следует признать очень нехарактерным для мужчины.

Полицейские, прибывшие на Гроув-стрит спустя считаные минуты после нападения, приняли меры по блокировке района. На примыкавших улицах были выставлены полицейские кордоны, затем за их спинами появилась вторая линия оцепления. Патрули принялись обходить дома и осматривать домовладения. Если у преступника не было автомашины, он не мог далеко уйти. Его внешность была узнаваема, царапины на лице его явно демаскировали. Шанс арестовать в те часы «Тёмного Душителя» по горячим следам был отнюдь ненулевым.

Однако, не получилось! Убийца ускользнул.

На следующее утро начальник Департамента полиции устроил пресс-конференцию, на которой признал, что его подчиненные были близки к задержанию преступника, но тот всё ещё остаётся на свободе. Далее О’Брайен позволил себе немного порассуждать: «У него [т.е. у убийцы] отнюдь не отталкивающий вид. Ошибочно полагать, будто у него черты обезьяны или гориллы, или будто он не отёсан в речах или манерах. Он может добиться дружеского расположения женщин благодаря своим учтивым манерам. Месяц назад (…) я попросил издать приказ, предписывающий сотрудникам отдела предупреждать женщин, обслуживающих общежития. Теперь душитель, похоже, переключил свою деятельность со съемных комнат на дома, [выставленные] на продажу. Ни одна женщина в Сан-Франциско не находится в безопасности пока этот мужчина на свободе. Департамент полиции делает всё возможное для того, чтобы его схватить, но при этом нам необходима максимальная поддержка граждан.»9

Шеф полиции Сан-Франциско запугивал горожан рассказами о неуловимом «Тёмном Душителе», выходящем на свою страшную охоту буквально каждый вечер, но правда жизни была на стороне детектива Даллеа, продолжавшего настаивать на том, что ужасному убийце приписывают то, чего тот явно не делал. Детектив считал, что неудачные для преступника нападения на Глэи Маллинс и Хиллари Мюррей, в действительности не имеют отношения к таинственному «Тёмному Душителю». Напавший на Хиллари человек был заметно старше и одевался гораздо лучше разыскиваемого убийцы. Кроме того, напавший на Хиллари оказался преступником неопытным и неуверенным в своих силах – по этой причине он тянул с нападением и не смог справиться с женщиной на 8-ом месяце беременности. «Тёмный Душитель», напротив, был очень эффективен и если бы Хиллари повстречалась с ним, то шансы на её спасение оказались бы нулевыми.

Детектив Даллеа оказался прав и выяснилось это очень скоро.

Дело заключалось в том, что во второй половине дня 22 ноября – примерно тогда, когда некий преступник появился на пороге дома Хиллари Мюррей – настоящий «Тёмный Душитель» заявил о себе в городе Сиэттле (Seattle), штат Вашингтон, городе, удаленном от Сан-Франциско на 1100 км.

Дом №723 по 12-й Северной авеню (12th avenue North) в Сиэттле принадлежал 48-летней Флоренс Физиан Монкс (Florence Fithian Monks), женщине очень зажиточной, переехавшей на Тихоокеанское побережье из Нью-Йорка в 1921 году. Флоренс была дважды вдовой, помимо внушительных состояний своих мужей она обладала и серьёзными связями. Монкс возглавляла женскую масонскую ложу – да-да, в США были и такие политические организации! – и в последней декаде ноября занималась организацией банкета для членов ложи, на котором ожидалось 60 персон.

Флоренс жила в большой загородной резиденции и дом на 12-й Северной авеню был для неё обузой. На протяжении нескольких недель она давала объявления в местные газеты, в которых сообщала о желании продать дом и назначала дату его показа. В последнем объявлении в качестве такой даты было указано 22 ноября, а время – с 11 до 15 часов. В течение дня соседи видели как саму Флоренс, так и людей, к ней приходивших.

Около 20 часов соседи видели некоего человека, стоявшего на крыльце дома №723 без всякой видимой цели.

По прошествии почти что суток – около 18 часов 23 ноября – на крыльце дома Флоренс Монкс появилась пара. Мужчина настойчиво стучал и тем привлёк внимание соседей. Один из них – некий Эдвард МакДональд (Edward McDonald) – подошёл к ним, чтобы выяснить цель визита. Оказалось, пара прибыла для того, чтобы осмотреть дом с целью покупки, более того, свой визит они согласовали с миссис Монкс по телефону и крайне удивлены тем, что их никто не ждёт. МакДональд имел запасные ключи от дома Монкс и договоренность с Флоренс о том, что в её отсутствие он будет показывать дом визитёрам. Эдвард решил воспользоваться этим правом и открыл дверь.

Пара явно была раздражена тем, что их не встретила хозяйка, а потому осмотр не затянулся надолго. Бегло осмотрев комнаты первого этажа, визитёры развернулись и ушли, заявив, что дом им не подходит.

Карта США с указанием мест убийств, совершенных «Тёмным Душителем» в 1926 г. После убийства в Сан-Франциско 18 ноября (цифра 9) преступник отправился далеко на север, преодолев более 1100 км., и появился там, где его никто не ждал. Спустя всего 3 дня после убийства в Сан-Франциско, он совершил убийство в Сиэттле (10).

МакДональд запер дверь, вернулся в свой дом и стал думать над произошедшим инцидентом. Флоренс Монкс была очень деловой женщиной и её неявка на назначенную встречу без заблаговременного уведомления представлялась чем-то невозможным. МакДональд решил посмотреть стоит ли автомашина Флоренс в гараже дома №723 – если машины там не было, стало быть Флоренс находится в своей загородной резиденции. Эдвард быстро прошёл к гаражу, открыл его и… увидел машину миссис Монкс!

Тут он встревожился по-настоящему. Флоренс не могла уйти далеко пешком, она должна была находиться где-то рядом!

Эдвард направился к другому соседу – Бенджамину Гордону (B. E. Gordon) – объяснил ситуацию и предложил вместе осмотреть дом Монкс. Гордон согласился и двое мужчин отправились к дому №723. Они бегло осмотрели комнаты первого этажа, ничего подозрительного не увидели и решили спуститься в подвал. Спуститься-то они спустились, но электрический выключатель отыскать не смогли, поэтому некоторое время осматривались, зажигая спички.

Не увидев ничего подозрительного, мужчины вышли из дома и разошлись, полагая ситуацию проясненной.

Но – нет! – не прошло и часа, как на крыльце перед домом миссис Монкс появился ещё один мужчина, явно имевший намерение увидеть хозяйку. Он заглянул в окна первого этажа, обошёл здание, вернулся обратно. Эдвард МакДональд подошёл к нему и представился, мужчина представился в ответ.

Оказалось, что это Томас Рэймонд (Thomas J. Raymond), работник Флоренс Монкс, следивший за её загородным домом в районе Эхо-лэйк примерно в 20 км. севернее 12-ой Северной авеню. Он объяснил, что уже почти двое суток не видел и не слышал Флоренс, ему нужны деньги на текущие расходы и есть вопросы, требующие согласования, он уже несколько часов ищет миссис Монкс и нигде не может найти.

МакДональд рассказал о событиях последних суток, а также сообщил о том, что автомашина миссис Монкс стоит в гараже, а значит Флоренс не должна находиться далеко от дома.

Рэймонд, выслушав соседа, заявил, что имеет при себе ключ и намерен осмотреть дом, МакДональда он пригласил в свидетели. Мужчины вошли внутрь. Для Эдварда это было уже третье посещение дома за несколько последних часов.

Рэймонд сразу же принялся зажигать в комнатах свет и благодаря хорошему освещению стали заметны детали, ускользнувшие от внимания МакДональда при беглом осмотре. В доме, подготовленном к продаже, находилось мало мебели, но состояние оставшихся тумбочек и плательного шкафа свидетельствовало о торопливом обыске – дверцы открыты, ящики тумбочек выдвинуты… На кухне Рэймонд обнаружил два сэндвича, которые накануне утром сам же сделал для миссис Монкс перед её отъездом в Сиэттл. В термосе, стоявшем на кухонном столе, находился кофе. То, что женщина не притронулась к еде, означало, что уже вчера она не обедала.

Взволнованные мужчины быстро пробежали по дому, выкрикивая имя хозяйки, но ответа не услышали. Перед спуском в подвал Томас Рэймонд включил там свет – он знал, где находится выключатель – а потому мужчины без особых затруднений обнаружили труп Флоренс Монкс за печью.

Уже первый осмотр тела на месте его обнаружения, который провёл лично коронер Уиллис Корсон (Willis H. Corson), заставил заподозрить нападение с целью ограбления. Во-первых, врач обнаружил на затылке Флоренс обширную гематому, которая явилась по его мнению следствием удара лопатой по голове. Лопата, которой пользовались для подбрасывания угля в печь, находилась буквально в полуметре от трупа. Во-вторых, на шее женщины остались багрово-чёрные отпечатки растопыренных пальцев, однозначно свидетельствовавшие о душении. В-третьих, исчезли многочисленные украшения, которые Флоренс имела обыкновение носить.

Список пропавших ценностей оказался достаточно велик и на то, чтобы его составить, детективам потребовались почти сутки, в течение которых они допросили более дюжины лиц, хорошо знавших жертву. Выяснилось, в частности, что пропал гарнитур из золотых серёг с бриллиантами и браслета, 4 кольца с бриллиантами, брошь [также золотая и также с бриллиантами], 2 или 3 булавки с бриллиантами, колье из 3-х нитей крупного жемчуга, а также ряд других украшений. Стоимость этих предметов определить было сложно, но не вызывало сомнений, что она была очень велика. Так, например, 4 перстня, которые Флоренс обычно надевала на пальцы, стоили не менее 5 тыс.$, а цена броши могла достигать 3 тыс.$.

При осмотре трупа были найдены пустые тайники для украшений, спрятанные на теле и обнаруженные убийцей. Чуть ниже правого колена Флоренс был привязан пустой мешочек, в котором потерпевшая носила бриллианты россыпью. А к корсету крепился булавками скрученный носовой платок, в котором по словам подруг убитой, та обычно хранила две изумительных золотых броши с драгоценными камнями.

Узнав, что убитая занимала видное общественное положение и возглавляла масонскую ложу, на место преступления прибыл капитан-детектив Чарльз Теннант (Charles Tennant), который и возглавил расследование.

Довольно быстро удалось установить, что Флоренс за 2 недели до убийства забрала из сейфа в «Seattle national bank» драгоценности. Стоимость их определить было сложно, но полиция считала, что таковая составляла не менее 4—5 тыс.$. То, что нападение произошло вскоре после изъятия драгоценностей из банка, заставляло предположить, что преступник близко знал Флоренс и руководствовался хорошо понятным мотивом – завладением ценным имуществом.

По этой причине розыск первоначально сосредоточился на поиске человека, замеченного возле дома №723 в районе 20 часов 22 ноября. Однако долго искать его не пришлось – он сам заявил о себе. Подозрительным мужчиной оказался Джеймс Кой (J. M. Coy), крупный местный масон, приезжавший к дому Флоренс по её приглашению. Предполагалось, что они обсудят детали банкета, запланированного на 4 декабря, но миссис Монкс дверь не открыла, что Коя весьма удивило. Он прождал некоторое время Флоренс возле её дома, затем отправился к ближайшей аптеке и позвонил оттуда по её домашнему телефону. По словам Коя, никто трубку не поднял.

Этот рассказ при проверке нашёл полное подтверждение и подозрения с Коя были быстро сняты.

Тогда детективы взялись за установление личностей тех, кто днём 22 ноября приезжал осматривать дом в целью его покупки. Напомним, Флоренс Монкс предполагала встречаться с покупателями в интервале с 11 до 15 часов.

Вскоре и в этом вопросе возникла ясность. Оказалось, что в 14:30 Флоренс позвонила Отто Кирбаху (Otto Kirchbach), оптовому поставщику продуктов, с которым принялась обсуждать меню для банкета, запланированного на 4 декабря. В самом начале разговора миссис Монкс заявила Кирбаху, что закончила показ дома и более покупателей не ждёт. Они проговорили около четверти часа, но примерно в 14:45 Кирбах услышал звон дверного колокольчика. Флоренс заявила ему, что явился ещё какой-то покупатель и она перезвонит позже. Но не перезвонила.

Детективам полиции Сиэттла менее чем за 48 часов удалось установить личности всех людей, посещавших дом №723 по 12-й Северной авеню до 14:45 22 ноября. Строго говоря, эти люди сами звонили в полицию, узнав из газет о преступлении. Лишь человек, пришедший в 14:45 не пожелал заявить о себе. Подобная скромность укрепляла полицейских в уверенности, что именно этот посетитель и был преступником.

Но был ли этот человек знаком Флоренс Монкс или же он действовал наобум, не имея представления о богатстве жертвы?

В Сиэттле, разумеется, знали о похождениях «Тёмного Душителя», но отношение к версии возможной причастности последнего к убийству Флоренс Монкс было двояким. Упоминавшийся выше коронер Уиллис Корсон заявлял, что «Тёмного Душителя» не существует – это всего лишь городская легенда, удобная «законникам», которые могут сваливать собственные провалы на таинственного неуловимого преступника.

Капитан Теннант был склонен согласиться с коронером. Уверенность его в том, что Флоренс Монкс стала жертвой кого-то, кто целенаправленно её выслеживал на протяжении некоторого времени, особенно окрепла после того, как племянница убитой рассказала о подозрительном инциденте, произошедшем приблизительно за 3 недели до дня трагедии. По словам девушки, к резиденции Монкс в районе Эхо-лэйк явился некий мужчина, показавший Флоренс листок бумаги, на котором были написаны её имя и фамилия и какой-то адрес. Он стал уточнять, проживает ли там Флоренс? Последняя возмутилась его расспросами, выставила вон и запретила появляться возле её дома, пригрозив вызвать полицию.

Однако Начальник Департамента полиции Сиэттла Уилльям Сёринг (William H. Searing) счёл аргументацию капитана Теннанта и коронера Корсона неубедительной, а доводы в пользу существования «Тёмного Душителя», напротив, заслуживающими доверия. Сёринг официально пригласил в Сиэттл сотрудника полиции Портленда, знакомого с деталями тамошних расследований, дабы тот изучил обстоятельства убийства Флоренс Монкс и высказался относительно того, можно ли считать вероятным появление здесь опасного преступника?

27 ноября портлендский детектив Арчи Леонард (Archie Leonard) прибыл в Сиэттл и побеседовал как с капитаном Теннантом, так и его подчиненными. Леонард указал на явное соответствие манеры криминального поведения убийцы Флоренс Монкс тому, что можно было видеть в преступлениях, приписанных «Тёмному Душителю». А именно: 1) нападение в доме, выставленном на продажу или предлагаемом в аренду; 2) нападение совершалось при отсутствии свидетелей; 3) жертвой явилась женщина в старшем возрастном диапазоне [45—60 лет]; 4) преступник затратил время на обыск жертвы и взял её ювелирные украшения.

О спорах между старшими офицерами полиции стало известно газетчикам, которые, разумеется, подкинули эту информацию жадной до криминальных сенсаций публике. В последнюю неделю ноября жители Сиэттла с большой заинтересованностью обсуждали версию возможной причастности к таинственному убийству легендарного преступника и каждый имел возможность самостоятельно найти устраивающий его ответ.

Определенный градус накала возникшему дискурсу придало «прозрение» приехавшей в Сиэттл с гастролями «провидице» Юджинии Деннис (Eugenia Dennis). 19-летняя жительница Канзаса заслужила себе репутацию человека, способного проникать мысленным взором в прошлое, будущее и открывать тайные связи в настоящем. Её можно было спросить о чём угодно и получить какой угодно ответ. Разумеется, «ясновидящую» спросили о преступлении, взбудоражившем весь город и 29 ноября газеты поделились тем соком мозга, что Юджиния выплеснула на журналистов.

Приводить текст её «видения» незачем, ибо он не имеет отношения к реальности чуть менее, чем полностью. Единственное, что Юджиния Деннис сообщила более или менее верно – это то, что убитая являлась женщиной средних лет и смерть свою она нашла в подвале. Это те детали, что мог узнать из газет всякий, интересовавшийся городскими новостями. Весь остальной поток сознания «ясновидящей» оказался полнейшей отсебятиной. Деннис заявила, будто убийца являлся любовником Флоренс Монкс, который восхищался ею, но ссора отравила их отношения. По словам «ясновидящей» преступник вынес из дома коробку с драгоценностями и деньгами, коробку он передал сообщнику, который на яхте уплыл в Канаду. Убийца по словам Деннис продолжал оставаться в штате Вашингтон и в кармане его пальто до сих пор лежат деньги, взятые с места преступления.

Экстрасенс рассказала, как можно опознать преступника – тот высок ростом, широкоплеч, силён физически, его брови сходятся на переносице.

Как мы увидим из дальнейшего хода событий, всё сказанное совершенно не соответствовало действительности, но обывателю нравились рассказы про похотливых вдов, кровожадных любовников и бриллианты в коробках, так что после таких «видений» гастролям канзасской «ясновидящей» был гарантирован колоссальный успех!

В тот же самый день 29 ноября, когда «ясновидящая» Юджения Деннис поделилась с репортёрами своими «видениями», в Портленде, штат Орегон, началась цепочка драматичных событий. Лоуренс Мейерс, 16-летний учащийся Политехнического училища, вернулся домой и не нашёл матери. Бланш Мейерс (Blanche Meyers) проживала вместе с сыном Лоуренсом в доме №449 по 10-й стрит, но не владела им, а являлась кем-то вроде администратора меблированных комнат. Владелец же здания Александер Мьюир (Alexander Muir) по этому адресу не проживал, хотя и регулярно там появлялся.

Сразу внесём ясность: Мьюир был на 16 лет младше 48-летней Бланш и отношения между ними являлись сугубо деловыми. Бланш сама платила Мьюиру за аренду двух комнат, но при этом собирала деньги и с других арендаторов, выступая в роли доверенного лица хозяина здания.

Итак, Лоуренс, не застав маму дома, некоторое время позанимался черчением, сходил в магазин, вернулся домой, но мама всё ещё не появлялась. Юноша по-настоящему встревожился и методично осмотрел дом, разумеется, кроме сданных жильцам комнат.

После этого он позвонил в полицию, сообщил об исчезновении матери и попросил направить к нему патруль. Патруль действительно быстро пришёл, полицейские, выслушав молодого человека, попросили у него разрешения осмотреть здание. На втором этаже в комнате, подготовленной к сдаче, был найден труп Бланш Мейерс. Розовый фартук, который носила женщина при жизни, был туго затянут вокруг её шеи, так что факт убийства никаких сомнений не вызывал.

Убийца спрятал труп, засунув его глубоко под кровать и низко приспустив край одеяла. Судмедэксперт службы коронера Роберт Бенсон (Robert Benson), осмотрев тело, довольно уверенно назвал время наступления смерти – примерно за 6—8 часов до осмотра, то есть около 14 часов 29 ноября. Другое его сообщение было связано со способом умерщвления – по мнению судебного медика, фартук был завязан на шее уже после наступления смерти, душение же Бланш осуществлялось руками.

Данное преступления явилось, пожалуй, первым из числа описанных в этом очерке, при расследовании которого очень хорошо проявили себя криминалисты. Точнее, криминалист [в единственном числе]. Полицейским хватило ума понять, что в комнате, подготовленной к сдаче, то есть недавно прошедшей уборку, могут остаться отпечатки пальцев. Комната сразу же была опечатана и оставалась закрытой вплоть до прибытия детектива Гарольда Андерсона (Harold A. Anderson), обученного технике выявления, фиксирования и идентификации отпечатков пальцев. На металлическом изголовье кровати детектив нашёл отличные отпечатки 3-х пальцев. Они были надлежащим образом зафиксированы и проверены по базе тюремных заключенных штата Орегон. Хотя совпадений не нашлось, детективы практически не сомневались в том, что отпечатки оставлены именно убийцей.

Забегая вперёд, можно сказать, что эта догадка оказалась верна и правоохранительные органы заполучили в своё распоряжение отпечатки пальцев неуловимого «Тёмного Душителя»!

Другая мелочь, на которую обратил внимание Гарольд Андерсон, оказалась связана с окурками. Зная время убийства Бланш – около 14 часов, когда все мужчины-арендаторы были на работе – и найдя окурки в пепельнице на кухне, детектив предположил, что преступник является курящим человеком.

И пять-таки, забегая вперёд, можно сказать, что детектив в своих догадках оказался прав – убийца действительно курил и именно оставленные им окруки привлекли внимание Андерсона.

Допросами Лоуренса Мейерса и Александера Мьюира, владельца дома, удалось установить что именно преступник забрал у жертвы. Пожива убийцы составила 8,5 долларов наличными из кошелька, золотые дамские часики и обручальное кольцо с бриллиантом.

Алекандер Мьюир во время допроса сообщил кое-что, заинтересовавшее детективов. По его словам, в первой половине дня он находился в доме №449 по производственной необходимости – текла кровля и ему пришлось потратить пару часов на замену треснувшей черепицы. После этого, утомленный созидательным трудом, Александер позавтракал с Бланш и попил с нею кофею. Расстались они немногим ранее часа пополудни, то есть приблизительно за час с небольшим до убийства.

По его словам, приблизительно в полдень некий мужчина явился, дабы арендовать одну из комнат на 2 этаже [там находились 2 комнаты под сдачу]. Бланш открыла незнакомцу дверь и немного поговорила; она показала мужчине комнату, после чего тот ушёл. Возвратившись в гостиную, Бланш сообщила Мьюиру, что договорилась с новым жильцом и тот даже оставил задаток – 3,5 доллара, которые женщина передала владельцу дома. Сумма эта состояла из 50-центовых монет, что выглядело немного странным: из детской копилки, что ли, он их достал? Мьюир был уверен, что Мейер показывала неизвестному мужчине именно ту комнату, где вечером был найден её труп. Судя по всему, именно убийца и был арендатором, он расправился с женщиной, вскоре после возвращения.

Мьюир не видел неизвестного арендатора и толком не слышал его голос. Хотя рассказ владельца дома выглядел в целом правдоподобным, это не избавило его самого от подозрений полиции. Детективы всерьёз рассматривали Александера в качестве возможного убийцы, но неожиданный поворот событий вскоре отвёл от него все подозрения и серьёзно продвинул расследование вперёд.

Началось всё с того, что 1 декабря в полицию Портленда обратились две женщины, проживавшие в меблированных комнатах на 3-й стрит – Эдна Гэйлорд (Edna Gaylord) и Софи Йетс (Sophie Yates). Если говорить совсем строго, то Гэйлорд являлась владелицей этой самой «меблирашки», а Йетс – одной из её арендаторов, но для их рассказа данная деталь не была существенной. Утром 1 декабря они прочитали в газете статью об убийстве Бланш Мейерс и других преступлениях вдоль Тихоокеанского побережья страны, предположительно связанных с «Тёмным Душителем», и в этой статье нашли описание внешности убийцы. Прочитанное поразило женщин – они поняли, что ужасный душегуб прожил с ними под одной крышей несколько дней и ночей.

По словам заявительниц, мужчина появился в меблированных комнатах 24 ноября. Он был одет скромно, держал в руках новый чемоданчик, говорил тихим голосом и был очень вежлив. При поселении он заплатил вперёд 2$ монетами по 50 центов. В этом месте детективы, слушавшие женщин, немного напряглись, поскольку предполагаемый убийца Бланш Мейерс внёс задаток за комнату также 50-центовыми монетами. Мужчина сообщил, что зовут Эдриан Харрис (Adrian Harris), родился он в Копенгагене, но в детском возрасте переехал вместе с родителями в США. Работая плотником, но скопил 1,2 тыс.$, которые положил в портлендский банк и теперь планирует начать небольшой бизнес по постройке недорогого жилья.

В течение последующих дней «Эдриан Харрис» имел возможность свободно общаться с женщинами и те выяснили, что мужчина прекрасно знает Библию, которую цитирует с любого места и очень глубоко трактует. Его религиозность произвела на женщин чрезвычайно сильное впечатление, которое не смогло испортить даже то, что «Эдриан» курил сигареты «Lucky Strike» [а благонравные строгие методисты курение безоговорочно порицают!].

Продолжая свой рассказ, женщины сообщили полицейским, что подозрительный жилец выехал утром 29 ноября, то есть за несколько часов до убийства Бланш Мейерс. Это было интересное совпадение, но детективов оно не очень впечатлило, поскольку они знали, что всегда сохраняется вероятность даже самых невероятных совпадений. Пётр Первый в таких случаях говаривал «небывалое бывает!» и даже выбил эти слова на одной из медалей.

Женщины подчеркнули, что внешность «Эдриана Харриса» отлично соответствовала описанию, приводимому в газетах. Полицейские знали, что в первые дни после газетных публикаций несколько десятков человек обязательно сообщали о том, что видели описанного в статье человека – так работает закон больших чисел в городах. Не все из этих сообщений оказывались ошибочны, но большинство являлись именно таковыми.

Самую убийственную деталь женщины припасли на конец своего рассказа. 25 ноября «Эдриан Харрис» принёс к праздничному столу на День Благодарения большой мешок продуктов, общей стоимостью «не менее 14 долларов». Женщины были очень впечатлены его щедростью, на главный сюрприз последовал на следующий день, когда необычный жилец подарил им… ювелирные украшения.

Эти украшения они принесли в полицию. Эдна Гэйлорд выложила на стол колье из трёх нитей крупного жемчуга, золотую булавку и перьевую ручку из чёрного поделочного камня с тонкой серебряной инкрустацией. А Софи Йетс удостоилась гарнитура из браслета и серёг с бриллиантами, броши, усыпанной бриллиантами и хрустального флакона для духов с золотой инкрустацией.

Увидев перед собой эти вещи, детективы немедленно позвали Арчи Леонарда, только что вернувшегося из командировки в Сиэттл. Тот имел копию описи драгоценностей, взятых убийцей у Флоренс Монкс. Все «подарки» «Эдриана Харриса» оказались в этом списке!

Через несколько часов начальник детективов полиции Портленда – читай, местного уголовного розыска – позвонил в Сиэттл и сообщил коллегам, что Флоренс Монкс убил именно «Тёмный Душитель». А затем сделал новый телефонный звонок – на этот раз в Калифорнию – и рассказал тамошним «законникам» последние новости.

Теперь правоохранительные органы располагали свидетелями, которые не просто видели преступника на расстоянии или слышали отдельные фразы, им произнесенные, а непосредственно общались с ним на протяжении нескольких дней. Не могло быть сомнений в надёжности опознания этого человека Эдной Гэйлорд и Софи Йетс!

То, что в Портленде появился опасный преступник, вызвало в обществе вполне понятную тревогу. Дабы показать заботу о населении и попиариться на сложившейся ситуации, местный политик Джордж Бэйкер (George Baker), занимавший должность мэра Портленда в 1907 – 1919 гг., 1 декабря объявил о создании премиального фонда для оплаты информаторов, способных помочь изобличить неуловимого убийцу. Бэйкер внёс в учрежденный им фонд 100$ из личных средств. В следующие 24 часа местный политический истэблишмент к этой сумме добавил ещё 1200$. Самое смешное заключается в том, что на следующий день – т.е. 2 декабря – Джордж Бэйкер без лишней шумихи отозвал из фонда своё пожертвование, объяснив это тем, что «денег в нём и без того хватает». Что тут скажешь… циничненько!

Полиция Портленда в те декабрьские дни работала с полным напряжением сил. И кое-какие результаты были получены.

В частности, удалось установить, что некий мужчина, соответствовавший описанию «Тёмного Душителя», по меньшей мере в 4-х ломбардах предлагал довольно необычное украшение – масонский знак из белого золота. Подобное украшение имела Флоренс Монкс. Цены, предложенные ему владельцами ломбардов, не устроили мужчину и тот украшение так и не сдал. Эта информация подтолкнула полицию к масштабной проверке всех ломбардов и замаскированных под эти учреждения скупок краденного, заодно была проведён рейд по ночлежкам и приютам для бездомных при церквях.

В ходе этой проверки было задержано более 10 человек, соответствовавших описанию разыскиваемого преступника. Один из них, назвавшийся неудобоваримым для англо-саксонского уха фамилией «Варчевич», особенно хорошо соответствовал поисковым критериям. Этот 44-летний мужчина приехал в США из Югославии, его смуглая кожа, глаза навыкате и коренастое телосложение превратили мужчину в отличный объект полицейского расследования. Хотя подозреваемый настаивал на наличии у него alibi, проверка показала, что такового у него нет. К счастью для эмигранта, в начале декабря 1926 г. полиция уже располагала прекрасными свидетелями, способными опознать настоящего преступника. Эдна Гэйлорд и Софи Йетс уверенно заявили, что «Варчевич» никак не может быть «Эдрианом Харрисом», хотя и очень на него похож.

Кроме того, отпечатки пальцев, которые полиция связывала с «Тёмным Душителем», также не совпали с отпечатками «Варчевича», так что для последнего всё закончилось довольно неплохо и притом быстро. Не будь в распоряжении полиции отпечатков пальцев и хороших свидетелей, задержание могло бы обернуться для югославского эмигранта большими неприятностями.

4 декабря поступила новая важная информация. Упоминавшийся выше детектив-криминалист Гарольд Андерсон отправился в Сиэттл и там, изучая улики по делу Флоренс Монкс, обнаружил важное совпадение. С книги, имевшейся в доме Монкс, был снят отпечаток пальца неизвестной принадлежности [т.е. не принадлежавший хозяйке дома]. Андерсон установил, что этот отпечаток совпадает с одним из 3-х отпечатков, найденных на кровати на месте убийства Бланш Мейерс!

Таким образом была установлена связь между схожими убийствами 2-х женщин в разных городах, а кроме того, подтверждено предположение, что отпечатки пальцев на кровати оставлены именно преступником и никем иным.

Памятуя о том, что «Эдриан Харрис» принёс полный пакет продуктов, поразив своей щедростью воображение Эдны Гэйлорд и Софи Йетс, портлендская полиция приложила немало сил для розыска магазина, где подозреваемый мог их приобрести. Удача сопутствовала «законникам» – магазин был найден! Его владелец Рассел Гордон (Russell Gordon) рассказал о необычном посетителе, которого он хорошо запомнил. По его словам этот человек оказался весьма необычным – тихим, вежливым и предупредительным. Гордон заявил, что среди его покупателей никогда не было такого деликатного человека. Согласитесь, интересная и неожиданная информация, учитывая, что характеристика эта дана исключительно жестокому убийце.

Вечером 6 декабря произошло событие, мало связанное с настоящим повествованием, но анекдотичное и потому заслуживающее того, чтобы о нём упомянуть. Некий разнорабочий Морис Йоффе (Morris Yoffee), чрезвычайно интересовавшийся похождениями «Тёмного Душителя», попросил владелицу меблированных комнат каждый день покупать для него свежие газеты, которые он читал и обсуждал по вечерам. Морис казался чрезвычайно озабочен убийствами в Сиэттле и Портленде. В одной из заметок перечислялись приметы «Тёмного Душителя» и владелица меблированных комнат обратила внимание на то, что её жилец неплохо им соответствует. Дамочка позвонила в полицейский участок и поведала о возникших подозрениях.

То, что случилось далее сложно описать в нейтральных выражениях, ибо ход последовавших событий никого не оставит равнодушным! Информация о Морисе Йоффе, обсуждающим криминальные новости по вечерам, почему-то без всякой предварительной проверки попала на стол начальника Департамента полиции Дженкинса. В своём месте уже отмечалось, что тот являлся полицейским довольно бестолковым и малопрофессиональным, возможно, что он сам отдал приказ передавать ему информацию обо всех подозреваемых без исключения… Как бы там ни было, Дженкинс чрезвычайно впечатлился тем, что некий Йоффе похож на «Тёмного Душителя» и притом читает газетные заметки про убийства, и решил взять дело в свои руки.

Преподнести так сказать, мастер-класс своим тупоголовым подчиненным, явить эталонный образец настоящей полицейской работы.

Начальник полиции Портленда облачился в штатское и вечером 6 декабря отправился к хозяйке меблированных комнат, позвонившей с заявлением о подозрительном поведении жильца. Разумеется, в свой поход он пошёл не один, а в сопровождении двух десятков детективов и сотрудников в форме. Познакомившись с дамой, Дженкинс попросил её показать подозрительного Мориса Йоффе. Тот как раз сидел в гостиной с газетой в руках. Начальник полиции, конспирируясь под нового жильца, познакомился с Морисом… После 20-минутного разговора, придя к убеждению, что перед ним «Тёмный Душитель», Дженкинс засвистел в свисток, после чего выхватил револьвер и направил его на обалдевшего разнорабочего. В дом, выбивая двери, ворвался табун полицейских.

Морис проявил похвальное самообладание и даже попытался пошутить, сказав, что сам явился бы в полицию, если бы знал, что его разыскивают, но после того, как бедолагу доставили в окружную тюрьму, ему явно стало не до смеха!

Дженскинс поспешил сообщить газетчикам о поимке "Тёмного Душителя" и своём непосредственном участии в этой хитроумной операции. После этого начальник полиции не без толики самодовольства позвонил в Сиэттл и сообщил, что убийца Флоренс Монкс наконец арестован.

Торжество, правда, оказалось недолгим! Отпечатки пальцев бедолаги Йоффе не соответствовали отпечаткам убийцы, свидетели его не опознали, но самое главное заключалось в том, что внешность задержанного на самом деле мало соответствовала описанию преступника. Йоффе был субтильным и высоким, примерно на 10 см. выше «Тёмного Душителя». Ни один полицейский, способный работать со словесными портретами, никогда бы не задержал этого человека!

Дженкинс, приняв решение о заключении Йоффе под стражу, показал себя полнейшим тупнем. И ведь сам же обо всём рассказал журналистам! Казалось бы, кто его за язык тянул, правда? И такой вот нелепый человек руководил серьёзным полицейским аппаратом!

8 декабря прошла информация о задержании нового «Тёмного Душителя». На этот раз таковым оказался некий Джеймс Форд (James Ford), приехавший в Сиэттл из Небраски. Этот молодой мужчина – ему шёл 31-й год – явился в полицейский участок и сообщил дежурному сотруднику, что является «Человеком-Зверем» и устал от своей «зверской» жизни. Начало беседы выглядело как чистосердечное признание и неудивительно, что этого человека задержали.

Далее последовала череда напряженных допросов, в которых Джеймс Форд продемонстрировал фантасмагорическую картину внутреннего мира. Он признавался в убийствах, в том числе и женщин в Сиэттле, в бутлегерстве10, в хищениях взрывчатки со складов и пр. Довольно быстро допрашивавшим его детективам стало понятно, что Форд признаётся во всём, о чём его спрашивают. Когда его показали психиатру, последний отметил нестабильность задержанного и предположил наличие неких душевных болезней, но с точной диагностикой затруднился, поскольку это требовало тщательного обследования. Специальным решением окружного суда Джеймса Форда отправили в клинику душевных болезней для принудительного обследования.

В общем, полиция быстро потеряла интерес к этому человеку и информацию о задержании "Тёмного Душителя" пришлось дезавуировать.

Шло время, розыск ненормального убийцы на Тихоокеанском побережьи буксовал, все ниточки обрывались, зацепки никуда не вели. Преступник мог находиться где угодно и эта неопределенность страшила не менее тех убийств, что он уже успел совершить.

В пятницу 24 декабря 1926 г. в городке Кансил Блаффс (Council Bluffs), штат Айова, 19-летняя Корин Бирард возвратилась к себе домой с работы около 16 часов. Девушка проживала в доме №351 по Уиллоу авеню (Willow avenue) вместе с матерью и отцом. В одной из комнат также проживал 34-летний Роберт Мур (Robert Moore), работавший на той же железной дороге, что и Джон, отец Корин. Обнаружив дом пустым, девушка не встревожилась. Через несколько дней – 28 декабря – её матери должно было исполниться 42 года и буквально накануне она обсуждала с мужем список необходимых покупок для торжественного стола. Поэтому Корин решила, что мама отправилась за покупками и это предположение следует признать вполне разумным.

Через час появился Джон Бирард (John Е. Berard). Вместе с дочерью он отправился в магазин. Отец и дочь возвратились домой в начале 7-го часа вечера – миссис Бирард по-прежнему отсутствовала.

И вот тут Джон заволновался. Он стал искать жену и нашёл её тело за печью в подвале. На шее женщины была туго затянута рубашка Джона, сушившаяся после стирки на верёвке, натянутой под потолком подвала.

Кансил-Блаффс в те годы был сравнительно небольшим городом с населением около 40 тыс. человек [сейчас примерно в 1,5 раза более]. На место преступления немедленно прибыл начальник городской полиции Каттерлин (E. N. Catterlin), но поскольку подчиненных ему полицейских сил могло оказаться недостаточно для раскрытия опасного преступления, к нему почти сразу же присоединился шериф округа Поттаваттами (Pottawattamie county) Лэйнсон (P. A. Lainson). Кансил-Блаффс являлся [и является ныне] административным центром округа, поэтому взаимодействие двух ведомств в ответственном расследовании представлялось вполне оправданным.

Если описанный выше начальник полиции Портленда Леон Дженкинс являлся эталонным Держимордой, то Лэйнсона с полным правом можно приводить в качестве примера сотрудника правоохранительных органов, нашедшего своё место в жизни. Это был довольно интересный человек, заслуживающий того, чтобы уделить сейчас его персоне немного внимания.

Во времена американо-испанской войны 1898 г. он служил офицером в Вооруженных силах США, участвовал в высадке на Кубу, демобилизовавшись, вернулся в Кансил-Блаффс, где его род был широко известен и проживал ещё с периода до основания города. Избранный шерифом бывший кавалерийский офицер проявил кипучую энергию и незаурядную настойчивость в борьбе с преступностью. Дела окружной шериф решал самые разнообразный и порой неожиданные. Например, в 1924 году он выследил похитителей стада племенных свиней числом 27 голов. Некий владелец гаража Лайл Белден (Lyle Belden) при содействии местной знаменитости, кулачного бойца [ярмарочного боксёра] Чарльза Готта (Charles Gott) вывез стадо на 2-х грузовиках и успел пустить на мясо 5 хрюшек. Похитителей быстро выследили и арестовали, боксёр без долгих колебаний во всём сознался и покаялся, дал показания против подельника и поклялся впредь никогда более не нарушать закон. Своё соучастие в преступлении он объяснил сильным алкогольным опьянением. Такая вот простодушная криминальная история из американской глубинки.

Не прошло и года, как в марте 1925 года шериф Лэйнсон отметился в другом криминальном сюжете, намного более запутанном и неоднозначным. Шериф во главе группы помощников производил арест крупного местного наркоторговца – да-да, в 1925 году в Штатах тоже существовала нелегальная наркоторговля! Операция, проведенная Лэйнсоном, была объявлена крупнейшей в истории округа Поттаваттами, в ходе неё были изъяты 5 (пять!) ампул с морфином. Следует понимать, что тогдашняя "ампула" – это не ампула для разовой инъекции в современном понимании, а склянка объёмом 200 мл. В ходе этой операции наркоторговец Говард Койл (Howard Coyle) оказал сопротивление, пытался бежать и был застрелен. Родственники убитого преступника заявили о том, что имела место расправа и Койл сопротивления не оказывал [все 3 пули попали ему в спину]. На этом основании они стали грозить судом всем участникам операции.

Шериф Лэйнсон в сложившейся непростой обстановке повёл себя по-настоящему достойно. Он взял всю вину на себя и объявил газетчикам, что лично застрелил Говарда Койла, поэтому родственники могут подавать в суд непосредственно на него. Как догадались самые проницательные читатели, никто никаких исков ни против шерифа, ни против его подчиненных так и не подал.

Ещё более показательная история произошла через 7 с половиной лет – в сентябре 1932 г. Тогда Америка переживала тяжелейший экономический кризис в своей истории и разного рода "леваки" всячески пытались использовать в своих интересах существовавшее в обществе напряжение. В том году появилась мода перекрывать дороги с целью… да непонятно с какой целью! Просто активная публика требовала драйва, а идейные борцы за всеобщее равенство на деньги Коминтерна пытались направить энергию недовольных на агрессивный гражданский протест. Дескать, заставим к себе прислушаться, передадим петицию Губернатору, иначе по дороге никто бесплатно ездить не будет! Начались такие выходки и в округе Поттаваттами.

Шериф Лэйнсон, узнав о перекрытии дороги, не долго думая, выехал в указанное место, разгромил баррикаду и задержал 4 нарушителей порядка. Они были помещены в окружную тюрьму и должны были предстать перед судом. Как несложно догадаться, произошедшее подействовало на "леваков" как красная тряпка на быка. Перед тюрьмой собралась громадная толпа активистов, требовавшая освобождения задержанных и грозившая штурмом.

Шериф однако оказался готов к подобному повороту событий. Сначала он вышел к топе и вежливо предупредил, что не допустит штурма тюрьмы и если потребуется, применит пулемёты – и в эту минуту на крыше здания появилась группа тюремных охранников с двумя ручными пулемётами. Продолжая свою речь, шериф дал толпе 3 минуты на то, чтобы разойтись и очистить пространство перед тюрьмой, пригрозив арестом всем не подчинившимся. Толпа не поверила в серьёзность угрозы, раздались свист и оскорбительные выкрики в адрес шерифа. Лэйнсон с часами в руке стоически выждал 3 минуты, после чего двери тюрьмы распахнулись и навстречу беспокойной публике вывалила толпа из 110 сотрудников службы шерифа с деревянными палками в руках. В результате короткого столкновения толпа недовольных была рассеяна, а 60 наиболее оголтелых скандалистов взяты под стражу. Впоследствии их судили, так что итог оказался вдвойне поучительным – смутьянам не только рожи разбили, но ещё и к принудительным работам приговорили!

Никто никогда больше не пытался перекрывать дороги в округе Поттаваттами, хотя у соседей разного анархисты, социалисты и маскирующийся под них уголовный элемент упражнялся в подобных проделках на протяжении ещё почти 3-х лет.

Шериф, как можно видеть по приведенным примерам, являлся толковым начальником, а кроме того, человеком энергичным и преданным своему делу. Он лично возглавил расследование убийства миссис Бирард, первые результаты которого сразу же навели его на определенные размышления.

Прежде всего, осмотр подвала, в котором оказался найден труп владелицы дома, ясно указал на то, что именно там и произошло нападение. Верстак Джона Бирарда был перевёрнут, а на выступающих частях печи оказались найдены капли крови с прилипшими к ним длинными женскими волосами – миссис Бирард явно били головой о печь. На предплечьях женщины остались многочисленные синяки, ногти оказались обломаны и эти защитные повреждения однозначно свидетельствовали об отчаянном сопротивлении, оказанном нападавшему. На шее убитой хорошо просматривались иссиня-чёрные следы ладоней и пальцев, женщину душили голыми руками, а рубашку затянули уже после наступления смерти. Последняя деталь показалась шерифу знакомой – о чём-то подобном он не так давно читал в газетах.

То, что преступник поместил труп в узкое пространство за печью, также напомнило шерифу детали преступлений, недавно описанных в газетах. Смутное предчувствие чего-то узнаваемого усилилось после того, как осмотрев дом №351 по Уиллоу-авеню, Лэйнсон увидел в окне объявление о сдаче комнаты за умеренную плату.

Важную информацию дал допрос Роберта Мура, пожарного на железной дороге, арендовавшего у семьи Бирард комнату на протяжении последних 5 месяцев. Свидетель сообщил, что уходил на работу примерно в 15:15, в это время миссис Бирард разговаривала с неким джентльменом, имевшим намерение снять комнату. Хозяйка дома представила незнакомца Муру, назвав нового жильца "мистером Уилльямсом" (“Mr. Williams”). Мур спешил на работу и не имел времени на долгие разговоры, по его словам, он лишь кивнул незнакомцу, подал ему руку и, торопливо откланявшись, вышел за дверь. Голоса неизвестного мужчины он не слышал и толком его не рассмотрел.

По общему впечатлению, «мистер Уилльямс» являлся кряжистым парнем с бычьей шеей ростом примерно 175—177 см. По словам Мура, этот человек казался загорелым, что выглядело для декабря месяца в Айове несколько необычно, возможно, кожа мужчины была смуглой с рождения. Насчёт возможности опознания «мистера Уилльямса», свидетель высказался неопределенно, он не рассматривал незнакомца и видел его считаные секунды, поэтому опознание оставалось под вопросом.

Тем не менее, информация, сообщенная Муром, оказалась чрезвычайно полезной хотя бы потому, что время совершения преступления удалось чётко локализовать в интервале от 15:15 до 16:00 [когда домой возвратилась Корин и не нашла мать].

На следующий день опрос окрестных жителей принёс новую ценную информацию. Некая миссис Браун, жена пекаря, проживавшая буквально за 3 дома от Бирардов, сообщила, что к ней около 14 часов зашёл некий мужчина, интересовавшийся сдачей комнат. Брайны действительно сдавали пару комнат о чём оповещал большой плакат, вывешенный в окне первого этажа. Женщина показала комнаты мужчине, но тот поинтересовался подвалом и… вот тут миссис Браун испытала тревогу. Арендатору незачем было осматривать подвал! При этом женщина поняла, что своё недоверие показывать незнакомцу нельзя – это может спровоцировать совершенно непредсказуемую реакцию. Некое интуитивное опасение заставило миссис Браун извиниться и с максимальной любезностью ответить, будто она очень торопится к мужу в пекарню, она и так задержалась с показом комнат, а он её уже ждёт… В общем, женщина вышла с незнакомцем из дома и стремглав помчалась к мужу. Она не могла рационально объяснить пережитый ею страх, но была уверена в том, что к ней действительно заходил тот же человек, что вскоре убил миссис Бирард.

Свидетельницу попросили описать неизвестного визитёра и тот оказался очень похож на таинственного «мистера Уилльямса», увиденного Муром. Его рост составлял несколько более 175 см., грудь бочкообразная, широкая, шея – крепкая, толстая, смуглая кожа, как у итальянца, полные губы, без усов и бороды, глаза навыкате, взгляд пристальный. Описание, конечно же, так себе, но в целом неплохо соответствующее тому, что уже не раз появлялось в этом очерке.

Карта США с указанием мест убийств, совершенных «Тёмным Душителем». Можно видеть, что после убийства 29 ноября 1926 г. в Портленде (число 11) преступник не давал о себе знать почти месяц. Своё следующее преступление он совершил 24 декабря в Кансил-Блаффс, штат Айова (число 12), удаленном от Портленда на 2200 км. Тихоокеанское побережье стало слишком опасно для убийцы и тот отправился в поездку вглубь страны.

Шериф Лэйнсон связал увиденное на месте совершения преступления и услышанное от свидетелей с тем, о чём прежде читал в газетах. По мнению шерифа «Тёмный Душитель» оставил Тихоокеанское побережье и, преодолев более 2 тыс. км., перебрался в Айову, где его никто не ожидал увидеть. Сделав несколько телефонных звонков коллегам в Сиэттл, Портленд и Сан-Франциско, Лэйнсон утвердился в справедливости своей догадки.

Начальник полиции Каттерлин полностью поддержал это предположение, он лично звонил в Сан-Франциско и обсуждал детали убийств, приписываемых "Тёмному Душителю".

Уверенность в том, что именно этот преступник появился в Кансил-Блаффс, ещё более окрепла после того, как в субботу 25 декабря правоохранительные органы узнали о том, что некий мужчина, называвший себя «инспектором печей», ходил по Кансил-Блаффс и пытался попасть в дома горожан якобы для проверки отопления. Никто этого человека в дом не пустил, люди отвечали, что сначала позвонят в пожарную охрану и лишь потом откроют дверь «инспектору». Как несложно догадаться, «инспектор» сразу же уходил.

Начальник пожарной части Кансил-Блаффс Джеймс Коттер (James Cotter) сообщил полиции, что дежурный диспетчер принял по меньшей мере 6 телефонных звонков из разных частей города. Адреса звонивших были зафиксированы, а потому детективы получили возможность допросить этих людей. Не все из них имели возможность рассмотреть «инспектора печей», поскольку разговаривали через закрытую дверь, но те, кто видел подозрительного мужчину, сообщили приметы, хорошо соответствовавшие уже известному описанию предполагаемого убийцы миссис Бирард.

Самое смешное в этой ситуации заключалось в том, что в те же самые дни окружной прокурор Фрэнк Нортроп (Frank Northrop) выступил с резкой критикой проводимого службой шерифа и полиции Кансил-Блаффс расследования. По мнению прокурора шериф Лэйнсон увлёкся «погоней за химерами», поскольку предположение о существовании убийцы, проехавшим 2200 км. ради того, чтобы бросить труп жертвы за печью в подвале дома, является абсурдным. Прокурор не сомневался в том, что миссис Бирард покончила с собой – да-да, вы всё поняли правильно! – задушила саму себя! По версии Нортропа женщина сначала пыталась повеситься на потолочной балке и во время этой попытки опрокинула верстак… затем она душила себя руками… а в конечном итоге нашла упокоение в петле, сделанной из рубашки мужа.

Эту поразительную во всех отношениях версию окружной прокурор обосновал тем, что за 5 месяцев до смерти миссис Бирард была помещена в местную психиатрическую лечебницу «St. Bernard’s mental hospital» («Госпиталь душевных болезней Св. Бернарда»). Точный диагноз, поставленный там женщине, неизвестен, муж и дочь говорили о пережитой миссис Бирард депрессии. Сопровождалась ли эта депрессия суицидальными попытками мы также не знаем, но упоминавшийся выше Роберт Мур появился в доме Бирардов как раз после лечения хозяйки дома в клинике Св. Бернарда. Джон пригласил его жить под одной крышей для того, чтобы жена поменьше оставалась одна.

Эту информацию можно истолковывать по-разному. Нельзя исключать того, что миссис Бирард действительно предприняла попытку самоубийства в июле 1926 г., но даже если это действительно было так, данный инцидент никак не доказывает самоубийство в декабре. Тем более самоубийство в той причудливой последовательности, как её изобразил окружной прокурор – с опрокидыванием верстака, самоудушением руками… Забавно, что прокурору мысль о переезжающем с места на место убийце казалась абсурдной, а самоубийство по выдуманному им сценарию – нет.

Хотя окружной прокурор подверг проводившееся расследование публичной обструкции, шериф Лэйнсон заявил, что работа по данному делу будет проводиться исходя из того, что миссис Бирард была убита «Тёмным Душителем».

Клиника душевных болезней имени Святого Бернарда в Кансил-Блаффс была известна далеко за пределами штата Айова. Её открыли в 1887 г. и на протяжении многих десятилетий она признавалась одной из лучших профильных клиник в стране – все помещения были электрифицированы, здание имело весь комплекс сантехнического оборудования и принудительной вентиляции, что являлось для того времени удивительным новшеством. Оснащение операционных позволяло проводить самые сложные хирургические операции на мозге. Миссис Бирард попала в эту лечебницу летом 1926 г. и данный факт послужил основанием для безапелляционного утверждения окружного прокурора, будто её смерть явилась следствием самоубийства.

26 декабря – т.е. спустя 2 суток со времени убийства – некий мужчина попытался вломиться в дом на окраине города Крестон (Creston), штат Айова. На беду злоумышленника дома оказались не только хозяйка, но и её муж и взрослый сын. Негодяя не только скрутили и передали местному шерифу, но и разбили лицо рукоятью револьвера, что до некоторой степени затруднило опознание задержанного. Ясно только было, что его рост 175 см., он брюнет, без усов и бороды и кожа у него смуглая.

Расстояние от места убийства в Кансил-Блаффс до пригорода Крестона, где был задержан злоумышленник, составляло около 130 км., понятно, что за 2 суток преодолеть его можно было без особых затруднений. Шериф Лэйнсон, узнав о задержании этого человека, немедленно выехал в Крестон с несколькими свидетелями, предположительно способными опознать «мистера Уилльямса» и «инспектора печей».

Результат опознания оказался несколько не тот, на который рассчитывал шериф. Одежда задержанного не соответствовала той, в которую предположительно был облачён убийца миссис Бирард. В лицо его никто не опознал, хотя это можно было списать на повреждения, поученные при задержании. Сам задержанный, сообразив, что его проверяют на причастность к какому-то серьёзному преступлению, поспешил назвать себя и заявить о наличии alibi. По его словам, его звали Джон О'Брайен (John O’Brien), он никогда не бывал в Кансил-Блаффс и прибыл в Крестон из Мичигана. Мужчина настаивал на том, что на протяжении последних дней практически всё время находился в обществе каких-либо людей и его alibi может быть подтверждено многочисленными свидетельствами.

Последующая проверка показала, что он не лгал. Джон О'Брайен действительно не имел отношения к трагедии к Кансил-Блаффс, причём это стало ясно даже до окончания всех необходимых допросов.

По той простой причине, что в оставшиеся до Нового года дни «Тёмный Душитель» вновь заявил о себе и сделал это в присущей ему хорошо узнаваемой манере.

Город Канзас-сити в штате Миссури удалён от Кансил-Блаффс почти на 270 км. и в последние дни уходившего 1926 г. там мало кто знал о драматических событиях в соседнем штате. И уж точно никто не ожидал появления там убийцы, отметившегося несколькими днями ранее жестокой расправой над миссис Бирард. Около 2 часов пополудни 27 декабря строительный рабочий Рэймонд Пэйс (Raymond Pace) возвратился в свой дом под №3920 по Хэммонд-стрит (Hammond street) и буквально с порога услышал голос 6-летнего сына Виктора, кричавшего что-то вроде «папа, папа, мама упала с лестницы!» Сын Рэймонда страдал туберкулёзом позвоночника и не мог ходить, мальчик слышал нечто похожее на звук падения тела и подумал, что упала мама, но самостоятельно проверить пугающую догадку не мог.

Рэймонд стремглав бросился к лестнице, но ничего подозрительного не увидел. Тогда он обратился за разъяснениями к сыну и тот рассказал отцу, что слышал звук дверного колокольчика. К маме пришёл какой-то мужчина, мальчик решил, что это был друг семьи Роберт МакКинли (Robert McKinley) – тут Рэймонд помрачнел – и они вдвоём поднялись наверх. Потом раздался какой-то необычный звук, как будто упало что-то массивное, и мужчина быстро выбежал из дома. Виктор принялся звать маму, но та не отзывалась… И вот он уже почти час зовёт маму, но не слышит её и боится, что она разбилась, упав с лестницы!

Встревоженный Рэймонд поднялся по лестнице и принялся осматривать комнаты 2-го этажа. В комнате, которую супруги предполагали сдать в аренду, он обнаружил тело своей жены Бонни (Bonnie Pace), лежавшее на кровати с разбросанными в стороны руками. Платье было разорвано и поднято в область талии, а нижнее бельё грубо сорвано… обнаженная нижняя часть тела недвусмысленно указывала на сексуальный подтекст нападения. Одного взгляда на тело было достаточно, чтобы понять – Бонни мертва.

Судебно-медицинский эксперт Нелсон, осмотревший тело на месте его обнаружения, уверенно отнёс время наступления смерти к интервалу от 10 часов утра до полудня. Душение преступник осуществлял руками, судмедэксперт особо подчеркнул, что подобный способ душения самый тяжёлый в исполнении, чтобы задушить человека пальцами надо удерживать их в максимальном напряжении не менее 2-х минут. Это только на первый взгляд кажется простым, в действительности же люди, которых душат голой ладонью, обычно теряют сознание, но впоследствии приходят в себя. Убийца Бонни Пэйс имел очень сильные руки – это было несомненно.

Также для судмедэксперта несомненным было и то, что преступник совершил с жертвой половой акт.

Рэймонд Пэйс не смог ответить на вопрос, пропало ли что-то из дома? Все вещи, вроде бы, находились на своих местах, но кошелёк Бонни оказался пуст. Непонятно было, взял ли деньги убийца или же женщина попросту их потратила? В любом случае, в кошельке Бонни не могло быть много денег, по мнению Рэймонда, его жена могла иметь буквально 2-3$, вряд ли больше.

Местные «законники», приступив к расследованию, не стали долго ломать голову, посчитав, что подсказка к установлению личности преступника содержится в рассказе маленького Виктора. Роберт МакКинли явился в гости к 23-летней очень привлекательной женщине в отсутствие её мужа – это подозрительно? Очень скоро выяснилось, что подозрения были небеспочвенны – Бонни действительно изменяла мужу с Робертом, муж знал о происходившем и очень сильно страдал. Неверность Бонни являлась причиной частых ссор супругов.

Поэтому неудивительно, что Роберта МакКинли сначала допросили, а потом взяли под стражу, несмотря на его уверения о наличии alibi. А затем, когда стало ясно, что у него, судя по всему, действительно есть alibi, взяли под стражу и Рэймонда Пэйса. На всякий случай! Появилась версия, согласно которой Пэйс убил жену дабы бросить тень подозрений на Роберта МакКинли. При этом самого МакКинли освобождать не стали, рассудив, что будет лучше, если оба – муж и любовник – посидят некоторое время «под замком». А там, глядишь, что-нибудь да прояснится!

Карта США с указанием мест убийств, совершенных «Тёмным Душителем». После убийства 23 декабря 1926 г. в Кансил-Блаффс (12) преступник не повернул назад в зону своего комфорта, а продолжил движение вглубь страны и уже через несколько дней совершил убийство за 270 км. в г. Канзас-сити.

Кое-что прояснилось буквально на следующие сутки. Около 2 часов пополудни в доме №2330 по Мерсье-стрит (Mercier street) всё в том же Канзас-сити были обнаружены тела проживавших там Джермании Харпин (Germania Harpin), 28 лет, и её 8-летнего сына Роберта [во многих современных публикациях о данном преступлении сообщается, будто убита была 8-месячная дочь Джермании, но такая информация истине не соответствует. Очевидно, авторы копируют друг у друга допущенную однажды кем-то ошибку]. Тела обнаружил глава семьи Мариус (Marius Harpin), явившийся домой в обеденный перерыв.

Шеф детективов Департамента полиции Канзас-сити Ларри Тойн (L. R. Toyne) привлёк к расследованию тех же самых сыщиков Роя Бандара (Roy Bondure) и Уилльяма Шамвэя (W. S. Shumway), что занимались "делом Бонни Пэйс". И они, разумеется, быстро увидели схожие детали обоих преступлений – нападения в домах, в которых имелись пустующие комнаты в аренду, душение руками, половой акт с женщиной либо после её смерти, либо в агональном состоянии.

Довольно точно удалось установить время нападения на Джерманию и Роберта. Дело заключалось в том, что на крыльце стояли молочные бутылки, которые молочник оставил в 10 часов утра. К этому времени обитатели дома – мама и сын – были уже мертвы. Поскольку Мариус Харпин уходил на работу в 8 часов, стало быть, убийца появился в доме в интервале от 8 до 10 часов утра.

Следует отметить, что общую постановку уголовного розыска в Канзас-сити в те годы сложно назвать удовлетворительной. Полицейский департамент был коррумпирован снизу доверху. Менее чем через 3 года после описываемых событий – в июле 1929 г. – шеф детективов Тойн окажется в эпицентре крупного скандала, разрушившего его карьеру. Скандал начался с того, что жена одного из полицейских, некоего Уилльяма Дюваля (William Duval), после развода с последним сделала заявления о его участии в ограблении аптеки, произошедшем в декабре 1928 г. Дюваль не стал молчать и рассказал об известных ему противоправных действиях других детективов и патрульных. В первый же день внутреннего расследования, начатого Начальником городской полиции Джоном Майлсом (John L. Miles) на пенсию добровольно-принудительно вышел капитан Вайболд (Wiebold). Понял, видимо, что пенсия лучше суда. Кроме того, в тот же день были отстранены от несения службы 7 патрульных и детективов. Все они сделали заявления о том, что в разное время передавали шефу детективов Тойну информацию о различных преступлениях – в т.ч. и ограблении упомянутой аптеки – которой тот не давал ход и не позволял другим вмешиваться в происходившее. Шеф детективов, разумеется, отрицал все эти заявления как оговор, но дыма без огня, как известно, не бывает.

Понятно, что шеф детективов полиции Канзас-сити обделывал свои делишки и поиски разного рода идиотов, маньяков и прочих дуроплясов лишь отвлекали его от основного занятия – зарабатывания денег на тихую безбедную старость.

В конце декабря 1926 г. подчиненные Тойну детективы довольно быстро заподозрили, что до Канзас-сити добрался тот самый «Тёмный Душитель», о котором весь год сообщали газеты, издававшиеся на Тихоокеанском побережьи. Тем более, что последнее преступление, весьма напоминавшее то, что творил «Тёмный Душитель», произошло в Кансил-Блаффс, сравнительно недалеко от Миссури. Эти догадки окрепли после того, как в доме Харпинсов был найден окурок «Lucky Strike». Ни Джермания, ни Мариус Харпинс не курили, зато сигареты такой марки курил «Тёмный Душитель»!

Представлялось разумным связаться с коллегами из других штатов и получить необходимую уточняющую и ориентирующую информацию, но шеф детективов запретил это делать. Очевидно, он просто не хотел пускать на "свою" территорию "законников" из других регионов страны. Причина подобной осторожности крылась, скорее всего, в нежелании Тойна видеть в Канзас-сити опытных полицейских, над которыми он не имел никакой власти. Мало ли что они могли увидеть, о чём догадаться, какую информацию получить… Тойну, если он действительно был коррумпированным полицейским, не нужны были лишние глаза и уши.

Свой отказ взаимодействовать к другими юрисдикциями шеф детективов обосновал тем, что согласно показаниям одного из свидетелей, некоего Конрада Бака, предполагаемый убийца Бонни Пэйс подъехал к её дому на светлом 2-местном автомобиле «Ford». Поскольку ни в одном из эпизодов, связанных с «Тёмным Душителем», не упоминалось о возможном перемещении преступника на машине, Тойн заявил, что этот убийца не может иметь отношения к трагедиям в Канзас-сити.

По этой причине убийства Бонни Пэйс, Джермании и Роберта Харпин некоторое время не связывались с активностью «Тёмного Душителя» и должна была последовать череда немаловажных событий, прежде чем эту ошибку удалось исправить.

Новый год начался на удивление мирно. Преступления на территории США, разумеется, не прекратились и убийства женщин также продолжались, но все они совершенно не соответствовали той довольно специфичной и узнаваемой манере, что была присуща «Тёмному Душителю». Минули январь, февраль, март, первая половина апреля, а неуловимый загадочный преступник ничем себя не проявлял. Оставалось лишь гадать, что послужило причиной странной паузы: смерть? тяжёлая болезнь? инвалидность? тюремное заключение? выезд из страны?

Около 15:20 27 апреля 1927 года Джон Донован (John Donovan) явился в дом №1942 по Южной 60-й стрит (South sixtieth street) в городе Филадельфия по производственной, если можно так выразиться, необходимости. Этим большим 2-этажным зданием владела его тёща – 53-летня Мэри МакКоннелл (Mary McConnell) – женщина энергичная и неуступчивая. Уже целый год она пыталась продать дом, но покупателей не находилось – стоимость была слишком велика. Вместо того, чтобы назначить адекватную цену, Мэри надумала улучшить потребительские качества товара путём проведения косметического ремонта. И чтобы снизить стоимость ремонта, Мэри поручила его зятю, поскольку родственникам необязательно же платить, верно? Свои люди – сочтёмся!

Итак, около 15:20 Джон явился с ведром краски для того, чтобы продолжить работу в комнате 2-го этажа, с которой он возился уже несколько дней. Какое-то время – минут 5—10 – он потратил на то, чтобы переодеться в рабочую одежду и подняться на 2-й этаж. Там он сразу же обратил внимание на подозрительный беспорядок – стол, стоявший в проходной комнате, оказался опрокинут, подле него лежало ведёрко с пастой [речь о блюде итальянской кухни], размазанной по полу. Непонятно было, почему тёща понесла ведёрко с едой наверх, ведь кухня находилась внизу… Заглянув в одну из нескольких спален на этаже, Джон обнаружил труп Мэри частично скрытый под кроватью. Можно было подумать, что кто-то попытался спрятать тело, но затем бросил это занятие, не доведя задуманное до конца.

На шее женщине была затянута мягкая трикотажная тряпка, которой Мэри обычно протирала пыль. Донован, не отдавая себе отчёта в том, что делает, бросился её развязывать и к своему удивлению понял, что не может этого сделать! Узел оказался затянут с такой силой, что казался не тряпичным, а металлическим. Джон отыскал ножницы и с лихорадочной поспешностью разрезал узел и лишь после этого сообразил, что его действия лишены всякого смысла – МакКоннелл была очевидно мертва.

Сложно сказать, в каком направлении пошёл бы розыск убийцы, нельзя исключать того, что в серьёзную переделку угодил бы бедолага-зятёк, но случилось так, что буквально в первые же часы расследования детективы получили ценную информацию от довольно необычного свидетеля. Таковым оказалась Энн Кейчлайн (Anna Keichline), жительница одного из домов напротив [№1935 по Южной 60-й стрит], прикованная к каталке женщина-инвалид. Кейчлайн вынужденно проводила всё своё время у окна и прекрасно рассмотрела человека, явившегося убийцей.

По словам свидетельницы, в 14:45 к дому Мэри МакКоннелл подошёл смуглокожий белый мужчина, похожий на грека или итальянца. Он был коренастого телосложения в возрасте 35-40 лет. Из одежды свидетельница запомнила серое пальто, явно великоватое владельцу, и в тон ему серую шляпу. Мужчина покрутил дверной колокольчик и ему открыла Мэри, то есть в тот момент она была жива.

Неизвестный вышел из дома торопливой походкой через 30 минут. На его пальто было нечто белое, что именно Энн сказать не могла. По её мнению «белым следом» могла быть либо пена, оставшаяся от жидкого мыла, либо туалетная бумага, приставшая к ткани и незамеченная мужчиной. Таким образом, неизвестный покинул дом №1942 в 15:15, а буквально через 5 минут появился Джон Донован и к этому времени Мэри МакКоннел уже была мертва.

Учитывая сходство убийцы с приметами «Тёмного Душителя» и то обстоятельство, что в окне первого этажа был укреплён большой плакат «Продаётся», версия о виновности в случившемся таинственного охотника на пожилых женщин выглядела более чем весомо. К тому времени полиция Филадельфии уже связывала с «Тёмным Душителем» 3 убийства, совершенные в октябре и ноябре 1925 года – о чём в своём месте упоминалось – так что предположение о возвращении в город тихоокеанского гастролёра лишь укрепляло эту версию, ставшую превалирующей буквально с первых часов расследования.

На следующий день произошёл инцидент, укрепивший местных детективов в том, что принятая ими версия справедлива. Около полудня некий мужчина позвонил в дверной колокольчик дома №5583 по Локатс-стрит (Locust street). Дом этот, удалённый от места произошедшего накануне убийства приблизительно на 5 км. по прямой линии, уже некоторое время был выставлен на продажу. Мужчина был настойчив и трезвонил довольно долго, в конце концов он привлёк внимание Мэри Фой, жившей по соседству и как раз в ту минуту вышедшей из своего дома, чтобы развесить стиранное бельё.

Женщина решила помочь мужчине и крикнула ему, что владелица дома уехала. Это было действительно так, миссис Фой знала, что та отправилась на неделю в Атлантик-сити.

Голос Мэри заставил мужчину переключить внимание на её дом и её саму. Неизвестный спрыгнул с крыльца и решительным шагом направился к миссис Фой, поинтересовавшись на ходу, идентична ли планировка её дома планировке дома №5583? Нелогичность и решительность поведения неизвестного мужчины насторожили Мэри, она вернулась к входной двери в собственный дом и, загородив проход, заявила, что она не продаёт свой дом и его планировка не должна интересовать незнакомца.

Тот, однако, был иного мнения. Схватив миссис Фой за горло одной рукой, он без лишних слов толкнул её через порог и уже намеревался закрыть за собой дверь, как женщина выкрикнула имя мужа «Джон!» Несмотря на крепкую хватку за шею, миссис Фой не потеряла возможности кричать и эта мелочь спасла ей жизнь. Джон Фой являлся полицейским, отдыхавшим после ночной смены в спальне на втором этаже. Он услышал крик жены и моментально подскочил с кровати, прихватив револьвер.

Карта США с указанием мест убийств, совершенных «Тёмным Душителем» в 1926—1927 гг. После 3-х убийств в Канзас-сити в декабре 1926 г. (13; 14; 15) преступник пропал на несколько месяцев, но 27 апреля 1927 г. заявил о себе в Филадельфии (16).

Топот ног Джона Фоя услышал нападавший. Он моментально отпустил шею женщины и стремглав бросился прочь от дома. Злоумышленнику необычайно повезло, если бы Джон Фой оказался чуть проворнее, если бы он не так громко топал ногами, то развязка этого инцидента могла бы оказаться совсем иной! К тому моменту, когда мужчина сбежал вниз, неизвестный скрылся, Джон не стал его преследовать, опасаясь за состояние немолодой уже жены.

Мужчина, напавший на миссис Фой, полностью соответствовал описанию, сообщенном накануне миссис Кэйчлайн: ширококостный, коренастый, смуглокожий, в тёмно-серой шляпе и великоватом сером пальто.

Итак, получалось, что неизвестный убийца осенью 1925 года совершил первые убийства в Филадельфии – 2—3, может быть, больше! – затем перебрался на Тихоокеанское побережье США и на протяжении 1926 г. совершал убийства там, после чего пустился в обратном направлении, к Атлантическому побережью, и в апреле 1927 г. вернулся в Филадельфию. Это было похоже на продолжительные гастроли артиста, который описав замысловатый замкнутый маршрут, оказался в конечном итоге в той точке, с которой начинал свою поездку. Был ли преступник родом из Филадельфии? Может быть, в этом городе проживали его близкие? Должен же кто-то его знать, коли он вернулся в этот город!

Полицейские подразделения Филадельфии и штата Пенсильвания приложили немало сил для розыска людей, которые могли бы опознать «Тёмного Душителя». Разумеется, упор в этой работе делался на сбор информации в эмигрантских диаспорах, проживавших на территории штата – итальянской, греческой, еврейской, сирийской, турецкой. В мае была проведена большая работа в этом направлении и даже были обнаружены подходящие на первый взгляд зацепки, но сразу скажем, что никуда они не привели – личность преступника в те дни и недели установить так и не удалось.

30 мая 1927 г. в г. Баффало, штат Нью-Йорк, стало известно об убийстве 53-летней Дженни Рэндольф (Jennie Randolph), сдававшей в аренду комнаты в собственном доме, расположенном по адресу: Плимут авеню (Plymouth Avenue), 175. Помимо Дженни по этому адресу проживали её старший брат Гидеон Джиллет (Gideon Gillett), страдавший от артрита 60-летний мужчина, и три квартиранта – Фред Мерритт, Майкл Мэллоу и Джеймс Боттингер. Муж Дженни умер в 1909 году, а единственный сын – в 1915 г. Дом был довольно большим и несмотря на проживание 3 квартирантов, родного брата и самой Дженни в нём пустовали 2 просторные изолированные комнаты, которые хозяйка дома планировала сдать. На газоне перед домом стоял большой транспарант, в котором сообщалось о наличии свободных комнат по умеренным ценам.

За несколько дней до преступления Дженни Рэндольф нашла-таки жильца в одну из свободных комнат. Вернее, он явился сам! Назвавшись Чарльзом Харрисоном (Charles Harrison), маляром из Нью-Йорка, мужчина 27 мая занял комнату на 2-м этаже в конце коридора и вручил Дженни 5-долларовую банкноту в качестве предоплаты.

Утром 30 мая – приблизительно в 07:30 – Фред Меррит, один из квартирантов Дженни, вернулся с работы [он работал ночным сторожем]. Не обнаружив хозяйки дома на кухне, он удивился, поскольку в это время Джейн обычно уже хозяйничала у плиты, готовя постояльцам завтрак, который входил в стоимость проживания. Мужчина не стал искать Дженни, а отправился в булочную неподалёку, где купил 3 коврижки, с которыми намеревался попить чая. Вернувшись назад и снова не обнаружив хозяйки на кухне, Фред встревожился. Ведь скоро поднимутся все жильцы, им надо будет завтракать и может получиться неприятное для всех объяснение! Фред отправился к старшему брату хозяйки Гидеону Джиллету и сообщил тому о проблеме.

Гидеон тут же отправился в комнату сестры. Кровать оказалась заправленной, а это могло означать лишь то, что женщина не ложилась спать! Не на шутку озадаченный Гидеон буквально побежал на кухню. Включив свет, он увидел то, чего в полутьме не разглядел Фред – капли крови на полу. Идя по этим каплям подобно герою сказки, следовавшему за просыпанными зёрнышками, Гидеон и Фред достигли лестницы на второй этаж… поднялись по ней… прошли по коридору в самый конец и остановились перед дверью в комнату, арендованную Чарльзом Харрисоном. Гидеон явно раздумывал над тем, постучать ли в дверь и что сказать, но Фред не стал церемониться и с разбегу ударил дверь плечом.

Из-под кровати торчали голые женские ноги. Потянув их, мужчины вытащили тело Дженни Рэндольф. Лицо её было сильно разбито, именно кровотечение из носа и рассеченной брови и послужило причиной появления кровавых капель, замеченных Гидеоном. Платье, в котором женщину видели накануне вечером, оказалось грубо разорвано, нижнее бельё отсутствовало – его чуть позже нашли в этой же комнате – что сразу же навело на мысль о сексуальном надругательстве.

Чарльза Харрисона в комнате не оказалось. Вещи его тоже отсутствовали…

Это был шок! Все обитатели дома оказались по-настоящему потрясены случившимся.

Прибывшим полицейским обитатели дома поведали свои воспоминания о Чарльзе Харрисоне. Фред Меррит рассказал как сходил с Чарльзом в местный ресторанчик поужинать и новый сосед поразил его тем, насколько безобразно ел – он заталкивал пищу в рот с таким остервенением и жевал с такой жадностью и быстротой, словно боялся того, что её отнимут. Гидеон Джиллет поведал о том, как Чарльз Харрис помог ему с ремонтом протекавшего крана. При этом жильцы дома №175 по Плимут авеню сошлись в том, что предполагаемый преступник был занимательным собеседником и знал массу всяких интересных деталей, связанных с религией, спиритизмом, разного рода чудесами, привидениями и всем тем, что сейчас принято называть паранормальными явлениями.

Старший брат убитой сообщил детективам любопытные детали поселения Чарльза Харрисона. По его словам, мужчина появился сначала около 11 часов утра 27 мая, но цена его не устроила – 5 долларов в неделю и притом с предоплатой! – он попросил о скидке, получил отказ и ушёл. Гидеону он сразу понравился, по словам брата Чарльз Харрисон выглядел очень респектабельно – в тёмно-синем костюме, красивом галстуке, начищенных туфлях «оксфорд» он выглядел намного приятнее обычных жителей меблированных комнат. Брат сказал об этом сестре и заметил, что такого клиента, пожалуй, следовало бы удержать, но Дженни ответила, что цена и так невелика и больше понижать её нельзя. Прошло некоторое время и около 2 часов пополудни Чарльз Харрисон вновь появился на пороге дома. Он вручил Дженни 5-долларовую банкноту и, осмотрев свободные комнаты, выбрал ту, что поменьше и дальше от кухни.

Рассказывая о событиях последнего вечера, все жильцы дома сообщили одно и то же. Дженни Рэндольф посетила методистскую церковь, членом общины которой являлась, и, вернувшись домой, стала рассказывать брату о последних новостях прихода. Их беседу услышал Харрисон и подключился. Быстро выяснилось, что он хорошо ориентируется в различных вопросах христианской веры – так теологических, так и обрядовых – знает массу необычных историй, деталей, всевозможных примеров и является прекрасным рассказчиком. Он чрезвычайно заинтересовал Дженни, которая не отправилась спать в положенное время, а задержалась с постояльцем в гостиной у камина. Все жильцы разошлись спать по своим комнатам, кроме Дженни и Чарльза.

Никто не мог предположить, что их дружеская и по-настоящему заинтересованная беседа закончится такой вот чудовищной трагедией!

Проницательные читатели без малейших колебаний смогут назвать приметы таинственного Чарльза Харрисона – они в точности соответствовали внешности «Тёмного Душителя». Также они без затруднений угадают характер телесных повреждений, полученных Дженни Рэндольф – выбитые зубы и сломанный нос, как следствие избиения кулаками, душение руками с повреждением трахеи и переломом подъязычной кости, посмертный половой акт. Именно для осуществления последнего преступник потащил женщину из кухни, где началось нападение, в свою комнату на втором этаже.

Карта США с указанием мест убийств, совершенных «Тёмным Душителем» в 1926—1927 гг. Спустя немногим более месяца после убийства в Филадельфии (16) таинственный убийца появился в 440 км. к северо-западу – в Баффало (17), городе на границе с Канадой. Означало ли это, что убийца готовится перейти границу и покинуть страну?

Хотя «Тёмный Душитель» не появлялся ранее в Баффало, местные детективы читали газеты и очень быстро сделали необходимые выводы. Уже через несколько часов с момента начала расследования была выдвинута версия о причастности к преступлению таинственного маньяка, совершавшего смертоносные гастроли через всю страну. Детективы поделились своими соображениями с газетчиками и уже 31 мая [т.е. на следующий день] заметки об очередном преступлении «Тёмного Душителя», прежде известного как «Эдриан Харрис», появились в газетах.

Уже 31 мая в газетных сообщениях, посвященных убийству Дженни Рэндольф, преступник, скрывавшийся под псевдонимом «Чарльз Харрисон», был связан с таинственным «Эдрианом Харрисом». Само же преступление совершенно оправданно объявлялось полностью аналогичным тем, что имели прежде место в Портланде, Сиэттле и других городах Тихоокеанского побережья США.

Полицейским быстро удалось установить дальнейший путь «Чарльза Харрисона», который, разумеется, не являлся Чарльзом Харрисоном, как не являлся и «Эдрианом Харрисом».

Преступник ранним утром явился в ломбард, расположенный приблизительно в 1,5 км. от дома Дженни Рэндольф, и отдал его владельцу Уилкерсону сумку, набитую различной одеждой, и попросил дать за неё «столько денег, сколько не жаль».

Владельцы ломбардов были те ещё твари без части и совести, а потому Уилкерсон предложил мужчине всего 4$, хотя одежду из сумки он рассчитывал продать приблизительно раз в 15 дороже. Владелец ломбарда почти не сомневался в том, что видит преступника, хотя, разумеется, он не предполагал, что к нему заглянул убийца, по его мнению это был обычный квартирный вор. То, что посетитель не стал торговаться, а молча взял деньги и сразу же ушёл, лишь укрепило Уилкерсона в справедливости его предположения.

Он проследил в окно за незнакомцем – тот махнул рукой перед грузовой автомашиной, та остановилась и мужчина уехал. Уилкерсон был уверен, что утренний клиент покинул Баффало, хотя, разумеется, доказать этого не мог. Просто владелец ломбарда знал жизнь и людей, по его мнению, человек, продавший ворох разнообразной одежды всего за 4 доллара от чего-то бежал и отчаянно нуждался в деньгах.

Полицейские приняли во внимание сообщение Уилкерсона, но не очень-то ему поверили – им нужны были факты, а не домыслы – но дальнейший ход событий показал, что владелец ломбарда в своих предположениях оказался абсолютно прав. За годы своей работы и плотного общения с уголовниками этот человек научился понимать публику такого сорта без лишних слов.

2 июня Леонард Синк (Leonard Sink), владелец дома №640 по Вест-Филадельфия авеню (Philadelphia avenue West) в городе Детройте, вторично явился по указанному адресу по причине весьма веской. Будучи владельцем доходного дома, он намеревался получить деньги за минувшую неделю от миссис Фанни Мэй (mrs. Fannie C. May), которую он назначил пару лет назад управляющей своего маленького бизнеса. Накануне Леонарду никто дверь не открыл и теперь он явился с твёрдым намерением получить то, что причиталось ему по закону и праву владельца дома.

На крыльце лежала почта, оставленная утром почтальоном, но эта деталь в ту минуту не особенно встревожила Леонарда. Он знал, что Фанни частенько запирала парадную дверь и заставляла жильцов ходить через чёрный ход, так что оставленную на крыльце почту обитатели дома могли заметить не сразу. Леонард на некоторое время ушёл по своим делам, а когда возвратился к дому около 2 часов пополудни, заметил, что почты на крыльце заметно прибавилось.

На звонок никто внутри дома не реагировал… Вот тут-то Леонард Синк подумал о том, что ситуация выглядит как-то слишком уж подозрительно! Тут уместно будет припомнить анекдот про индейского вождя Зоркого Сокола, заметившего после недельного заточения в тюрьме, что у его камеры нет задней стены. В общем, владелец дома №640 во Вест-Филадельфия авеню надумал позвать полицейских.

Прибыл наряд патрульных и при помощи отмычек открыл входную дверь [отмычки в ту светлую пору входили в штатное снаряжение патрульного]. Дом казался пустым. Полицейским в сопровождении хозяина пришлось обойти его почти полностью, прежде чем был найден первый труп. В спальне на втором этаже находилось тело Фанни Мэй, её хлопчатобумажное платье было поднято в область подмышек, нижняя часть тела оказалась полностью обнажена. На шее женщины был затянут электрический провод, глубоко врезавшийся в кожу. Впоследствии судебный медик пришёл к выводу, что первоначально женщину душили руками и затягивание электрического шнура явилось мерой избыточной, по-видимому, преступник решил так подстраховаться. На багрово-чёрном лице были хорошо различимы гематомы и рассечения бровей и губ, женщину перед смертью явно сильно избили. То, что тело 53-летней женщины было частично обнажено, наводило на мысль о сексуальном надругательстве.

В соседней комнате находился второй женский труп, принадлежавший Морин Освальд (Maureen Oswald), квартирантке, проживавшей в доме №640 по Вест-Филадельфия авеню последние 8 месяцев. Её тело также оказалось обнажено ниже талии, на шее трупа была затянута корсажная лента, прочная, как канат. На шее также просматривались следы душения руками. На полу возле трупа лежала дамская шляпка и лёгкое летнее пальто.

Комнаты, в которых были найдены тела подверглись обыску, следы которого преступник не посчитал нужным скрыть. Содержимое комода и плательного шкафа оказалось бесцеремонно вывалено на кровать, по-видимому, в одежде и белье преступник искал спрятанные деньги и ценности.

Детективы после небольшого анализа того, во что были одеты жертвы, пришли к выводу относительно того, как развивались события [вскоре выяснилось, что их реконструкция оказалась верной]. Сначала преступник под каким-то благовидным предлогом вошёл в дом и в обществе Фанни Мэй поднялся на 2-й этаж. В процессе общения он выяснил, что женщина находится дома одна и это обстоятельство придало ему уверенности. Он напал на Фанни в спальне, жестоко её избил, потом задушил жертву и совершил половой акт с трупом. Обыскав убитую женщину, он нашёл деньги, предназначенные для передачи домовладельцу, но результат убийцу не удовлетворил и он решил дождаться появления квартирантки. О её существовании преступник, по-видимому, узнал в процессе общения с Фанни, задав вопрос о наличии соседей. При появлении Морин Освальд преступник заговорил с женщиной в коридоре, возможно, познакомившись и представившись новым жильцом, в тот момент, когда женщина открыла дверь в свою комнату, он вломился следом, что называется, «на плечах» и далее расправился со 2-й жертвой. Нападение явилось для Морин полной неожиданностью, она, судя по всему, почти не сопротивлялась, поэтому её телесные повреждения оказались минимальны [особенно в сравнении с тем, насколько сильно оказалась избита Фанни Мэй].

Одна из соседок, проживавшая с доме поблизости, видела, как в середине дня 1 июня некий коренастый смуглокожий мужчина позвонил в дверь дома №640 по Вест-Филадельфия авеню и ему открыла Фанни Мэй. Эта свидетельница оказалась последней, кто видел женщину живой.

Казалось бы, детройтские полицейские должны были предположить появление в городе «Тёмного Душителя», ставшего к тому времени уже широко известным по всей стране. Ведь то, что случилось в доме Леонарда Синка до мельчайших деталей напоминало аналогичные убийства как в городах Тихоокеанского побережья США, так и в Филадельфии, Баффало, и в других местах, но два довольно веских обстоятельства не позволили сделать очевидные на первый взгляд выводы.

Во-первых, расстояние от Баффало, где "Чарльз Харрисон"-"Эдриан Харрис"-"Тёмный Душитель" совершил убийство 30 мая, было довольно велико – примерно 350 км. по прямой через озеро Эри или 520 км., если объезжать его по американскому побережью [северный берег принадлежит Канаде]. Согласитесь, совсем неочевидно то, что человек за сравнительно небольшой промежуток времени – приблизительно 48 часов – преодолеет такое значительное расстояние и не задержится где-то на полпути.

Во-вторых, в жизни одной из убитых 1 июня женщин – а именно, Морин Освальд – обнаружилось столько подозрительных лакун, что детективы вполне оправданно заподозрили в причастности к случившемуся кого-то, кто прежде был с этой женщиной как-то связан.

Карта США с указанием мест убийств, совершенных «Тёмным Душителем» в 1926—1927 гг. После убийства в Баффало 30 мая 1927 г. (17) преступник преодолел около 520 км. и через 48 часов совершил двойное убийство в Детройте (18; 19). Удаленность городов и малое время между нападениями послужили серьёзным доводом против того, что эти преступления совершены одним и тем же человеком. Прошло время, прежде чем стало ясно, что это суждение ошибочно и убийства действительно совершены одним и тем же преступником.

Дело заключалось в том, что в годы Первой мировой войны Морин служила в военно-полевом госпитале Вооруженных сил США в Европе и там пристрастилась к морфию. Вернувшись после окончания войны на Родину, Морин вышла замуж за врача-индийца Нореша Чандру Аторти (Noresh Chandra Atorthy). Семейная жизнь Морин закончилась весьма неприятным бракоразводным процессом, в ходе которого женщина упрекала Нореша в грубом насилии, унижении и побоях, а последний заявил о пропаже из принадлежавшей ему аптеки значительного количества морфия. Нореш настаивал на том, что Морин подала на развод с единственной целью упредить его заявление в полицию о краже, которую якобы совершила. Сложно сказать, где в этой истории была правда, вполне возможно, что правдой было всё [или вообще ничего], но в конечном итоге Морин осталась на улице буквально ни с чем. Бывший муж быстренько продал аптеку и уехал из США, а Морин… как женщина в её положении может заработать? Уж точно не на фабрике и не со шваброй в руках.

Лицо эпохи: таким был Детройт в 1920-х гг.

К лету 1927 г. Морин Освальд опустилась на самое дно, фактически превратившись в проститутку. Она водила знакомства с уголовниками, разного рода деградировавшими люмпенами, наркоманами и самым настоящим сбродом, безо всяких оговорок. Когда это стало известно детективам, неудивительно, что именно среди её знакомых и было решено искать убийцу.

Уже вечером 2 июня, то есть спустя несколько часов со времени обнаружения факта двойного убийства, детективы задержали двух знакомых Морин Освальд – неких Жака Хильберга (Jacques Helberg) и Чарльза Вашингтона (Charles Washington). Оба имели уголовное прошлое, оба являлись наркоманами и оба пользовались интимными услугами Морин. Они не были смуглы и широкоплечи, но их несоответствие описанию неизвестного, вошедшего в дом около полудня 1 июня, никого не интересовало. Версия об участии в нападении 2-х мужчин отлично объясняла сексуальное нападение на 2-х женщин и грубый обыск – наркоманы искали наркотики, считая, что у Морин должна быть какая-то заначка!

Всё вроде бы отлично сходилось!

Не прошло и 2-х суток как 4 июня стало известно об убийстве в Чикаго Мэри Сесилии Сьетсема (Mary Cecilia Sietsema, встречаются также ошибочные написания фамилии Sietsma, Sietsoma и пр.), 67-летней владелицы дома №7501 по Саус-Сангамон стрит (South Sangamon street). Мэри планировала сдать 2 или 3 комнаты в аренду, в окне первого этаже висело объявление, приглашавшее арендаторов.

Женщина была убита накануне, картина на месте обнаружения тела поразительно напоминала ту, что можно было видеть во многих других эпизодах, приписанных «Тёмному Душителю». Сьетсема была избита кулаками, задушена голыми руками, после чего преступник затянул на её шее поясок банного халата; трусы, пояс для чулок и сами чулки оказались грубо разорваны. Спальня миссис Сьетсема и кухня подверглись поспешному и, по-видимому, поверхностному обыску. Убийца вытащил из тумбочек, комода и шкафа вещи, но впопыхах не заметил потайного отсека в тумбочке, в котором оказалась спрятана шкатулка с драгоценностями и сбережениями пожилой женщины. В шкатулке находились в общей сложности 17 ювелирных украшений и 550$ наличными – это был бы неплохой куш, но преступнику он не достался.

За подозреваемыми дело не стало – полиция в те годы обычно находила таковых в ближайшем окружении жертвы. Узнав, что 3 июня владелец расположенной неподалёку мясной лавки Майкл Хирш (Michael Hirsch) приходил к Мэри, детективы взяли «в оборот» мясника. Последний признал, что действительно приносил Мэри Сьетсема заказанный ею фарш, но подобная предупредительность лишь усилила подозрения детективов: для чего Мэри нужно было 2 фунта фарша [900 грамм], ежели её холодильник был неисправен? То обстоятельство, что на кухне действительно оказался найден фарш, подозрения от мясника отвести не помогло.

Другим подозреваемым стал некий Джек Гримм (Jack Grimm), молодой человек, работавший в гараже, расположенном на расстоянии менее 100 метров от дома, ставшего местом преступления. Джек был знаком с убитой, несколькими месяцами ранее он хотел снять комнату в её доме. Беда Гримма заключалась в том, что 3 июня – в день убийства Мэри Сьетсема – он отпросился с работы, но по месту проживания не появился. Когда его отыскали и привели на допрос, полицейские обратили внимание на следы крови на его лёгких теннисных туфлях.

Джек признал наличие следов крови на обуви и показал порезанную ладонь. По его словам, утром 3 июня он поранил её, открывая банку с краской в гараже. Это заявление было проверено и нашло полное подтверждение, Гримм поранил руку на глазах нескольких свидетелей, так что важная улика, на его счастье, отпала сама собой.

Тем не менее, 4 июня Департамент полиции Детройта распространил заявление, из которого следовало, что расследование убийства Мэри Сьетсема даёт основания надеяться на то, что убийца будет назван в ближайшее время.

Этот оптимизм рассеялся довольно быстро. Alibi и Гримма, и Хирша было проверено и подтверждено довольно быстро. То, чем занимались подозреваемые во второй половине дня 3 июня и в первой половине следующего дня, удалось восстановить буквально по минутам и благодаря этому версии их виновности отпали сами собой. Уже 6 июня они оказались на свободе, должно быть, чрезвычайно довольные таким исходом дела.

Прошло несколько дней. Полицейские департаменты Детройта и Чикаго вели расследования описанных выше убийств, никак не связывая их с аналогичными преступлениями, произошедшими ранее в других регионах страны. А в это же самое время в канадском городе Виннипег в тугую спираль завернулась череда трагических событий, никак не связанных на первый взгляд, с тем, что произошло в Детройте и Чикаго, но тем не менее, явившихся их прямым следствием. И череда упомянутых событий в скором времени и притом совершенно неожиданно для современников объяснила многие странности этой запутанной истории.

Хотя 10 июня никто ни в Виннипеге, ни в США и представить подобного не мог. Утром того дня Кэтрин Хилл (Catherine Hill), владевшая вместе с мужем домом №133 по Смит-стрит (Smith street) поднялась на второй этаж, дабы осведомиться у своего жильца по фамилии Вудкоатс (Woodcoats) о возможности оплаты им своего проживания. Проживание в доме Хиллов было совсем недорогим – всего 3 канадских доллара в неделю – но Вудкоатс при своём заселении 8 июня внёс предоплату в размере всего 1 доллара и попросил немного подождать с внесением оставшейся части. По правилам, принятым тогда в США и Канаде, проживающий обязан был при поселении внести предоплату за первую неделю проживания, но миссис Хилл была приятно удивлена учтивостью нового постояльца и согласилась ограничиться всего 1 долларом. Утром следующего дня Вудкоатс, увидев супругов Хилл на кухне, пообещал принести оставшиеся 2 доллара вечером, но… так и не принёс.

И вот теперь, 10 июня, миссис Хилл отправилась к новому жильцу, чтобы напомнить тому: задаток потому и называется задатком, что платится вперёд, а мистер Вудкоатс уже провёл в её доме 2 ночи! Пора бы и честь знать, как говорят в таких случаях люди, разбирающиеся в вопросах чести.

Подойдя к двери комнаты, занятой Вудкоатсом, хозяйка дома не без удивления обнаружила, что та приоткрыта. Кэтрин вошла внутрь, осмотрелась – всё-таки, это был её дом и она имела право входить во все помещения! – и была приятно поражена чистоплотностью нового постояльца. Всё в комнате Вудкоатса стояло на своих местах, а кровать была идеально заправлена, можно было подумать, что помещение все эти дни оставалось нежилым. Миссис Хилл с теплотой подумала о новом клиенте – человеке опрятном и очень деликатном, ну а то, что у него были некоторые материальные затруднения – так это дело житейское, с кем такого быть не может?

Запомним этот момент – открытую дверь, чистоту и порядок в комнате и необъяснимое отсутствие деликатного постояльца в доме №133 по Смит-стрит.

В тот же день 10 июня, примерно через 9 часов, в другом районе Виннипега – в доме №100 по Ривертон-стрит (Riverton Street), удаленном от Смит-стрит примерно на 3 км. – завязалась цепочка других событий, на первый взгляд совершенно не связанных с тем, что произошло в доме Хиллов. В 18:25 владелец упомянутого дома 27-летний Уилльям Паттерсон (William Patterson) возвратился с работы и сильно удивился, обнаружив дом пустым. Своих сыновей – 5-и и 3-х лет – он нашёл у соседей, куда их отвела Эмили, жена Уилльяма и мать обоих мальчиков. Мужчина провёл вечер с детишками, покормил их в конце концов уложил спать. А Эмили не появлялась…

В 22:30 Уилльям позвонил друзьям, к которым могла уйти жена, и узнал, что Эмили у них нет и в течение дня она к ним не заходила.

Мужчина в сильной растерянности прошёл по комнатам и… обратил внимание на свой чемоданчик, в котором были спрятаны деньги на «чёрный день». Обычно чемоданчик стоял задвинутый в самый угол и его скрывала мебель, но теперь он оказался на виду! Встревоженный этим открытием, Паттерсон открыл чемоданчик и увидел в нём молоток, который он туда не прятал. И молоток был в крови… А деньги, спрятанные в кармашке на внутренней стороне крышки чемоданчика, пропали! Все семейные сбережения – 60 канадских долларов.11

Тут Паттерсону стало по-настоящему страшно. Впоследствии он признавался, что стал горячо молиться, прося Бога послать знак, который укажет, где надлежит искать Эмили.

Окончив молитву, он облокотился на кровать, перед которой стоял на коленях, и увидел, как из-под приподнявшегося края матраса стал виден рукав свитера, который иногда одевала жена. Приподняв матрас, Уилльям увидел труп Эмили. Он был уложен на дощатое дно кровати и накрыт толстым матрасом с постельными принадлежностями, поэтому его невозможно было заметить даже находясь на расстоянии вытянутой руки.

Уилльям бросился к соседям. Полиция появилась в доме №100 по Ривертон-стрит в течение следующих 5 минут.

Осмотр трупа на месте обнаружения, проведенный врачом коронерской службы по фамилии Кэмерон, зафиксировал следующие телесные повреждения: сломанный нос, рассечение губ и левой брови в результате побоев, нанесенных кулаками, большая гематома на лбу, повреждение затылочных костей черепа, причиненное, по-видимому, молотком, найденным в чемоданчике Уилльяма Паттерсона. Женщина была найдена одетой, но её юбка оказалась поднята к талии, а чулки опущены к лодыжкам, трусы отсутствовали [впоследствии они были найдены в соседней комнате]. Предположение о сексуальном надругательстве подтверждалось обнаруженным на бедре Эмили Паттерсон пятном засохшей спермы.

Причиненные женщине телесные повреждения привели к сильному кровотечению, однако следы крови на полу и мебели оказались затёрты. Преступник явно озаботился сокрытием содеянного, что указывало не только на его хладнокровие, но и немалую криминальную опытность.

Детективы местной полиции Чарльз МакАйвер (Charles McIver) и Гарольд Фокс (Harold Fox) увидели в соседней комнате мужской костюм на вешалке. Рядом находился платяной шкаф. Владелец дома опознал костюм как принадлежавший ему, но то, что его не спрятали в шкаф, навело детективов на кое-какие размышления. Они предположили, что убийца осматривал одежду Паттерсона, выбирая ту, которая понравится. И если убийца действительно переоделся, то, стало быть, он где-то оставил старую одежду!

Осмотрев и рассортировав с помощью Уилльяма Паттерсона всю одежду в шкафу, детективы не только установили в какой костюм облачился преступник, но и нашли несколько грязных вещей, не принадлежавших владельцу дома и явно оставленных убийцей.

Проверив карманы оставленного пиджака, детективы отыскали ворох смятых кусочков газетной бумаги, развернув которые, поняли, что видят перед собой газетные объявления с предложением аренды жилья. Стало ясно, что преступник просматривает газеты и обращает внимание на рекламу меблированных комнат.

Этот вывод подтолкнул детективов к двум предположениям. Во-первых, они рекомендовали руководству немедленно организовать обход всех дешёвых гостиниц и «меблирашек» с целью поиска преступника, который, возможно, ещё не покинул Виннипег. Всем владельцам заведений надлежало предлагать опознать преступника по описанию его одежды – той самой, что была найдена в шкафу Уилльяма Паттерсона. Одежда была довольно примечательной – грязный засаленный коричневый пиджак с 1-й пуговицей, коричневые брюки другого тона, чем пиджак (темнее) и летний плащ из тонкого сатина синего цвета без пуговиц (все они были оборваны). Человек в такой одежде должен был выглядеть как оборванец – это если очень мягко говорить! Кто-то его должен был опознать…

Лицо эпохи: Виннипег во второй половине 1920-х уже являлся крупным транспортным узлом, административным центром канадской провинции Манитоба.

Во-вторых, детективы предположили, что в Виннипег приехал тот самый «Тёмный Душитель», что на протяжении последнего года с лишком бесчинствовал на территории соседних США. Буквально за пару часов до выезда в дом Паттерсонов детективы изучали ориентировку, полученную от Департамента полиции Баффало [напомним, что двойное убийство в Детройте и последнее по времени убийство в Чикаго не связывались тогда с «Тёмным Душителем» и таким образом считалось, что последнее преступление тот совершил 30 мая, убив в Баффало 53-летнюю Дженни Рэндольф]. Хотя супруги Паттерсон не сдавали комнаты в своём доме, детективы предположили, что убийца решился на нападение ввиду крайней нужды. Об отсутствии у него денег убедительно свидетельствовало убожество одежды, в которой тот расхаживал.

Это предположение могло показаться преждевременным и плохо обоснованным, но очень скоро оно получило отличное подтверждение. Сосед Паттерсонов, живший от них через дорогу и немного по диагонали, видел днём 11 июня убийцу! По его словам, мужчина с распахнутом синем плаще, под котором были видны коричневые пиджак и брюки, поднялся на крыльцо дома Паттерсонов и некоторое время возился с замком. Сосед никогда не видел Уилльяма Паттерсона, поскольку семья переехала в этот дом всего лишь 2 неделями ранее, поэтому у свидетеля не имелось ни малейших оснований подозревать что-то плохое. Спустя некоторое время после того, как мужчина в синем плаще вошёл в дом, появилась Эмили Паттерсон – её свидетель уже знал в лицо! – и также вошла внутрь.

Эти показания позволили уточнить картину произошедшего. Преступник сначала планировал осуществить обычную кражу – он явно нуждался в приличной одежде и деньгах – и поэтому занимался методичным обыском дома. Появление женщины отчасти спутало его планы, но не изменило их – он внезапно напал на Эмили, нанеся удар или несколько ударов молотком по затылку, затем принялся её избивать, а после смерти жертвы осуществил с телом половой акт, как не раз проделывал это в США. После этого он устранил следы крови, попавшие на предметы окружающей обстановки, спрятал тело жертвы в кровати, продолжил обыск, переоделся в одежду Уилльяма Паттерсона и только после этого покинул место совершения преступления. Что тут скажешь – поразительное хладнокровие!

Карта США и южных районов Канады с указанием мест нападений «Тёмного Душителя» в 1926—1927 гг. После двойного убийства в Детройте (18; 19) 1 июня 1927 г. преступник стремительно переместился в Чикаго и уже 3 июня совершил убийство там (20). После этого он отправился в Канаду и, преодолев более 1100 км., совершил через неделю убийство в Виннипеге (21).

Свидетель, хотя и признался, что неспособен опознать человека, ошибочно принятого им за проживавшего в доме мужчину, тем не менее дал кое-какую информацию о его внешности. Уже через несколько часов полиция Виннипега передала описание внешности местной прессе и утром 12 июня газеты, издававшиеся в канадской провинции Манитоба, административным центром которой являлся Виннипег, разместили эту информацию на своих страницах. Убийца Эмили Паттерсон описывался так: «Мужчина от двадцати шести до тридцати лет, ростом около пяти футов шести или семи дюймов [т.е. ~171—174 см.], весом около 150 фунтов [~68 кг.], с большими темными глазами, полным лицом, землистым цветом лица, чисто выбрит, тёмно-коричневые волосы, широкоплеч. Очевидна схожесть с лицом еврейской или итальянской внешности, но в действительности может быть любой национальности. Он хорошо говорит по-английски».12 На чём основывалась уверенность в том, что разыскиваемый хорошо говорит по-английски, не совсем понятно – в те часы ещё никто не знал, как именно говорит убийца Эмили Паттерсон, по-видимому, тут сработал своего рода логический шаблон. Полиция хотела показать, что преступник ничем не выделяется из толпы и хотя внешность его отнюдь не англо-саксонская, тем не менее, он не является недавним эмигрантом и полностью адаптирован к жизненным реалиям.

В первой половине дня 12 июня патрульные полиции Виннипега постучали в дом супругов Хилл, сдававших в аренду комнаты. Чуть выше супруги Хилл уже упоминались – это именно в их доме №133 по Смит-стрит 8 июня остановился благовоспитанный «мистер Вудкоатс». Ко времени появления полицейских супруги уже прочли утренние газеты и знали о розыске «Тёмного Душителя», более того, они даже знали его приметы! Тем не менее, патрульные ещё раз зачитали владелице меблированных комнат словесный портрет убийцы и задали Кэтрин Хилл несколько вопросов. В частности, они спросили, знает ли она кого-либо, чья внешность и одежда отвечает описанию? И миссис Хилл твёрдо ответила «нет», хотя мистер Вудкоатс, так и не заплативший ей оставшиеся 2 доллара, отлично соответствовал облику предполагаемого преступника. Более того, он даже был одет в точности как разыскиваемый, а ведь синий сатиновый плащ без пуговиц, согласитесь, в качестве верхней одежды встретишь нечасто! Тем не менее Кэтрин Хилл заверила полицейских, что не знает никого, подходящего под приметы разыскиваемого мужчины. После этого патрульные поинтересовались тем, поселялся ли кто-то либо в её заведении в последние дни? И миссис Хилл снова уверенно ответила «нет», хотя Вудкоатс появился в её заведении 8 июня, то есть четырьмя днями ранее.

Впоследствии, когда Кэтрин Хилл спрашивали о том, почему она ввела полицию в заблуждение и не сообщила о том, что именно в её доме остановился убийца, дамочка утверждала, будто не могла подумать, что благовоспитанный «мистер Вудкоатс» мог оказаться ужасным изувером. Но трудно отделаться от ощущения, что женщина цинично врала и прикидывалась эдакой глупышкой (или простушкой, если угодно), каковой на самом деле не являлась. Владельцы меблированных комнат в своей массе являлись людьми с жизненным опытом и немалым цинизмом, они должны были хорошо понимать людей и обмануть их хорошими манерами и вежливой речью было непросто. В наивность Кэтрин Хилл верится плохо.

Гораздо правдоподобнее другое объяснение – дамочка очень хотела получить от «мистера Вудкоатса» оставшиеся 2 доллара и по этой причине скрыла от полиции тот факт, что её жилец по всем статьям подходит под описание разыскиваемого. Рассудила своим куриным умом так: сейчас я признаюсь, что мой жилец похож на разыскиваемого, его арестуют и плакали мои денежки, обратно ко мне он уже не вернётся и 2 доллара не отдаст! И руководствуясь этой нехитрой логикой, предприимчивая хозяйка меблированных комнат решила оградить своего постояльца от подозрений полиции.

Однако Судьба распорядилась так, что Кэтрин Хилл пришлось-таки сознаться в том, что она пустила на постой убийцу и скрыла этот факт от полиции.

После того, как патрульные ушли, миссис Хилл испытала некоторую тревогу и решила подняться в комнату на 2-м этаже, занятую мистером Вудкоатсом. Может быть, она хотела его о чём-то предупредить, может быть, всё-таки желала получить 2 доллара – мы не знаем, зачем именно она отправилась в ту комнату, но что-то её туда явно манило! Наверное, неспокойная совесть… Переступив порог Кэтрин ужаснулась отвратительной вони, наполнявшей помещение. Что удивительно, даже этот ужасный запах не заставил её задуматься над происходившим – женщина решила, что постоялец снял свою грязную одежду и этот запах издаётся ею… хотя никакой одежды в комнате не было вовсе!

Кэтрин Хилл открыла окно и ушла, оставив дверь открытой. Так она рассчитывала проветрить помещение.

А через некоторое время Бернхардт Мортенсон (Bernhardt Mortenson), один из жильцов миссис Хилл, отправился наверх, чтобы принять ванну. На обратном пути, спускаясь по лестнице, он случайно посмотрел в сторону комнаты «мистера Вудкоатса», дверь которой, напомним, оставалась открытой. С того места, где находился Мортенсон, была видна кровать и… нагое человеческое тело под нею! Потрясенный увиденным, Мортенсон побежал с криком вниз… миссис Хилл, привлеченная его воплем, помчалась смотреть под кроватью, а потом также с криком бросилась вон… И Бернхардт Мортенсон, и Кэтрин Хилл с перепугу забыли, что в доме есть телефон – они вместе побежали к соседям, чтобы воспользоваться их телефоном для вызова полиции.

Прибывшие к дому №133 по Смит-стрит сразу после 18:00 полицейские первым делом оцепили квартал и осмотрели здание. Из содержания поступившего сообщения они предположили, что убийца находится где-то неподалёку и прошло некоторое время, прежде чем стало ясно, что преступник не появлялся в доме по меньшей мере 2 суток или около того. Тогда полицейские приступили к осмотру комнаты, арендованной «мистером Вудкоатсом» 8 июня. Переставив кровать они поняли, что видят перед собой труп совсем юной девушки. Она была убита довольно давно – двумя или тремя днями ранее – на это указывал сильный запах разложения и практически исчезнувшее трупное окоченение, которое пропадает обычно в течение 72 часов со времени наступления смерти. Девушка была избита кулаками и задушена голыми руками – это определялось легко по явственно различимым следам сдавления шеи растопыренными пальцами. Кроме того, потерпевшая при жизни подверглась изнасилованию – на это указывали следы крови на внутренней стороне бёдер.

Тело было полностью обнажено, никаких вещей потерпевшей в комнате найти не удалось. Поэтому первым встал вопрос об идентификации трупа. Другой вопрос касался времени совершения убийства, но с ответом на него могла бы помочь идентификация тела.

Начальник городской полиции Кристофер Ньютон (Christopher H. Newton) в это время находился на международной конференции сотрудников полицейских служб, проходившей в канадском городе Виндзоре, провинция Онтарио. Узнав из телефонограммы об обнаружении второго женского трупа, он немедленно отправился в Виннипег, пригласив с собою детектива полиции Сан-Франциско Данкана Мэзесона (Duncan Matheson), работавшего по делу "Тёмного Душителя" ещё в первой половине 1926 г. Предполагалось, что Мэзесон познакомится с материалами, собранными виннипегскими детективами и выскажет собственное мнение о возможной причастности к преступлениям убийцы из США.

Кристофер Ньютон, начальник полиции Виннипега (фотография 1930 года).

Первое, что сделали детективы, расследуя новое убийство – провели небольшой эксперимент. Супругам Хилл, владельцам здания №133 по Смит-стрит, предъявили одежду, оставленную убийцей в шкафу Уилльяма Паттерсона – синий плащ – "пыльник" без пуговиц и коричневые пиджак и брюки. Хиллы опознали эту одежду – в ней ходил "мистер Вудкоатс". Также они подтвердили прекрасное соответствие внешности этого человека известным приметам убийцы Эмили Паттерсон.

Это был очень важный результат! Теперь полиция могла уверенно связать 2 преступления – в домах №133 по Смит-стрит и №100 по Ривертон-стрит – с одним и тем же убийцей, предположительно «Тёмным Душителем».

Опознание последней жертвы грозило стать серьёзной проблемой, однако вопреки опасениям, этот вопрос разрешился неожиданно быстро. Во-первых, один из полицейских, дежуривших на вокзале, припомнил, что утром 11 июня в его отделение явился некий мужчина, заявивший об исчезновении дочери. Он просил полицейских обращать внимание на детей, садившихся или выходящих из поездов. Мужчине разъяснили, что розыском пропавших без вести занимается городское управление, а не маленькое отделение на вокзале, но тем не менее адрес проживания заявителя записали – дом №3 по Юнивёсити-плейс (University place). По указанному адресу вечером 12 июня немедленно был направлен патруль. А во-вторых, по чёрной иронии Судьбы, сам заявитель вечером 12 июня проезжал на трамвае мимо Смит-стрит и услышал разговор двух женщин, поднявшихся в вагон на остановке. Те обсуждали последние городские сплетни – обнаружение трупа молодой девушки в доме №133 и то, что улица запружена взволнованными жителями района.

Мужчина немедленно выскочил из вагона и побежал по улице в поисках дома, где было найдено тело. Долго его искать не пришлось – Смит-стрит оказалась запружена толпой более чем в 500 человек, так что ошибиться было невозможно.

В это же самое время полицейские везли мать пропавшей девушки в морг похоронной компании, куда было доставлено тело для судебно-медицинского вскрытия.

В общем, ещё до полуночи личность убитой была установлена. Ею оказалась Лола Коуэн (Lola Cowan), ученица 5-го класса. Нельзя не упомянуть чёрную иронию Судьбы ещё раз – в тот самый день 12 июня девочке должно было исполниться 12 лет! то, что произошло с Лолой кажется чудовищной несправедливостью и немыслимым стечением чудовищных обстоятельств – дело в том, что она вообще не должна была повстречаться со своим убийцей. Однако, человек всего лишь предполагает…

9 июня она пришла домой в 17:20, переоделась и в 18:15 отправилась продавать бумажные цветы. В этом месте следует пояснить, что супруги Коуэн жили вместе с 4-я детьми [самый старший сын, которому уже исполнилось 25 лет, работал на лесозаготовках и жил отдельно]. Отец семейства в середине мая заболел воспалением лёгких и перенёс заболевание очень тяжело. В те годы такая болезнь очень часто заканчивалась фатально, ибо антибиотиков тогда не знали и медицина была намного примитивнее современной. Отец остался без работы и дети решили помочь матери. Старшая дочь делала из цветной бумаги красивые бутоньерки – маленькие букетики для ношения в нагрудном кармане мужского пиджака – а Лола их продавала в районе городского вокзала. Не надо удивляться странному бизнесу – бумажные бутоньерки в те годы были весьма популярны потому, что их опрыскивали одеколоном и они благоухали, распространяя вокруг владельца аромат. Не совсем понятно, почему одеколоном нельзя было опрыскать сам пиджак или волосы, но столь сложные вопросы не следует адресовать автору.

Итак, 9 июня 1927 года Лола с бумажными бутоньерками отправилась на свой незатейливый детский промысел. Полицейские отыскали свидетеля, некоего Уилльяма Филлингхэма (William Arthur Fillingham), в дом которого она постучала. Филлингхэм сообщил полицейским, что девушка предложила ему бумажную бутоньерку за 25 центов, он предложил ей войти в дом и задал несколько вопросов. Свидетель признался, что принял 12-летнюю девочку за вполне взрослую девушку и то, как она ходила от дома к дому, показалось ему полным безрассудством. Он посоветовал ей не вести себя подобным образом, поскольку такое поведение могло оказаться небезопасным для юной и явно неопытной особы. Лола явно не понимала, что ей нельзя входить в чужие дома в одиночку, и не представляла чем может закончиться такой визит.

Что последовало далее полицейские выяснить не смогли, но представлялось очевидным, что в какой-то момент Лола Коуэн повстречала на своём пути убийцу. Он пригласил её войти в дом, она простодушно согласилась… Никакого корыстного мотива нападение иметь не могло, понятно было, что у продавщицы бумажных бутоньерок не может быть при себе много денег, хорошо, если доллар или два! Тем не менее, "мистер Вудкоатс" решился на жестокое убийство и управляла им в ту минуту похоть.

Как развивалось расследование далее?

Итак, к дому Хиллов первые полицейские прибыли сразу после 18 часов 12 июля. Уже через 1,5 часа некоторые местные радиостанции прервали вещание для передачи сообщения об обнаружении второго женского трупа. Про толпу, собравшуюся на Смит-стрит, упомянуто было чуть выше – она простояла всю ночь, лишь немного поредев к утру. Именно в этой толпе родилось новое прозвище убийцы – «Горилла» или «Человек-Горилла» («Gorilla man’). Утром 13 июня местная газета «Winnipeg tribune» обозвала этим именем американского «Тёмного Душителя», фактически заменив одну кличку другой.

Автор должен признаться, что вплоть до декабря 2021 г. пребывал в уверенности о связи клички "Горилла" с убийствами на территории США [и даже провёл специальный поиск по этому слову!] и теперь могу признать собственное заблуждение. Кличку "Горилла" придумали именно в Канаде! Причём моё исследование этого вопроса вывело на высшей степени интересные совпадения и открытия. Например, 9 июня того же самого 1927 г. в Голливуде было совершено изуверское убийство, виновного в котором также назвали "Гориллой" – но этот "Горилла" не имел ничего общего с антигероем настоящего повествования. Интересно то, что новую кличку моментально подхватили газетчики в США! "Тёмный Душитель" одномоментно исчез, вместо него явился "Горилла".

Произошедшее вызвало в Виннипеге невиданный ажиотаж. На волне всеобщего возбуждения появились люди, сумевшие сообщить полицейским важную информацию. Владелец ломбарда на центральной городской улице Мэйн стрит (Main street) Сэмюэл Уолдман (Sam Waldman) сообщил о том, что 10 июня в его заведении появился разыскиваемый убийца – его Уолдман узнал по описаниям в газетах. Преступник оставил у него свою одежду, которую пообещал забрать через несколько дней и заплатил за хранение 1 доллар, после чего полностью переоблачился, купив даже новые носки и ботинки. Полиция изъяла оставленную у Уолдмана одежду и – как несложно догадаться – ею оказался костюм, похищенный из дома Уилльяма Паттерсона.

Уолдман сообщил, что клиент поинтересовался у него возможностью побриться и постричься. Владелец ломбарда отвёл щедрого клиента к своему приятелю Нику Тэйбору (Nick Tabor), работавшему через дорогу. Будучи допрошенным, Тэйбор сообщил, что за 1 доллар он постриг, побрил, разогрел лицо горячими полотенцами и помассировал лицо и голову разыскиваемого мужчины, последний никуда не торопился и провёл в его кресле 55 минут! В этом месте прямо просится цитата из известной песни Александра Новикова про парикмахера: «Он подкрасит, он подбреет, Он закрутит завитки, Бабы в кресле розовеют, Голубеют мужики»… Мы не знаем, насколько «поголубел» в кресле Ника Тэйбора преступник, но нам точно известно, что парикмахер и владелец ломбарда сообщили следствию очень важную информацию об убийце. А именно:

1) Выбирая в лавке Сэма Уолдмана обувь, преступник настаивал на том, чтобы тот предлагал ему только такие ботинки, которые были заведомо большего размера, нежели нужен, и притом имели широкий носок. Исходя из этого Уолдман заключил, что клиент имеет явные проблемы со ступнями и пальцами на ногах – у него либо сильно запущенные мозоли, либо вросшие ногти, либо бурсит стопы, либо комбинация чего-то из названного. Это было очень ценное замечание в контексте того, что преступник явно тяготел к бродячему образу жизни и был вынужден много ходить пешком.

2) Ник Тэйбор сообщил при допросе, что у преступника какая-то болезнь кожи головы – под волосяным покровом его головы находилось множество небольших кровоточащих язвочек, отчего при зачёсывании волос назад становятся видны их окровавленные корни. Заболевание это, по-видимому, доставляло мужчине неприятные ощущения и поэтому он сначала отказывался от массажа, но убедившись, что Тэйбор очень аккуратен, разрешил парикмахеру помассировать голову и втереть ароматизированное масло. Сообщенная Тэйбором информация имела важное ориентирующее значение, поскольку язвы кожи головы являлись отличной приметой, весьма редкой.

Как мы увидим вскоре, важной деталью оказалось и то, что Ник Тэйбор увлажнил волосы преступника ароматическим маслом, хотя во время допроса парикмахера об этом, разумеется, никто из полицейских не догадывался.

Допросы Сэма Уолдмана и Ника Тэйбора позволили в значительной степени уточнить описание внешности разыскиваемого убийцы. По распоряжению начальника полиции Виннипега Кристофера Ньютона, новое описание было не только сразу же передано в газеты, но и доведено до сведения владельцев всех частных радиостанций. На протяжении 13 июня его зачитывали каждые 2 часа, прерывая для этого все передачи. Текст уточнённого словесного портрета гласил: «28—30 лет, рост 5 футов 7 или 8 дюймов [170—173 см.], вес 150 фунтов [~68 кг.], смуглый землистый цвет кожи, еврей или итальянец, необычные глаза, довольно хорошо сложён, волосы на макушке тонкие и зачесаны назад, длинный помпадур, недавно остриженный и склонный к курчавости, считается, что у него очень плохие мозоли или бурситы на ногах. Одет в синюю рубашку, серовато-коричневые носки, коричневые ботинки с „бычьими пальцами“, кардиган палевого цвета, серо-коричневый кожаный ремень с бело-зелёной полосой по центру, белый шелковый шарф, серое пальто и мужской костюм-двойка секонд-хенд, очень светло-серый, простой, без видимой полосы. У него очень приятная манера представлять себя при знакомстве. Знакомясь, он не выглядит злобным. Он читает и свободно говорит о религиозных конфессиях. Заядлый курильщик сигарет, обычно курит „Lucky Strike“ или другие американские сигареты. В прошлом он передвигался, используя грузовые маршруты, пешие переходы и любительский автостоп, останавливался в ночлежках. Он просматривает разделы объявлений о сдаче комнат в местных газетах и после этого начинает их посещать.»13 В обращениях к населению особо подчёркивалось, что преступник пытается маскироваться, для чего часто меняет одежду и постарается переодеться в ближайшее время при первой же предоставившейся ему для этого возможности.

С утра 13 июня в Виннипеге стали распространяться слухи об убийстве 3-й женщины, совершенном «Гориллой». Они не соответствовали действительности и властям пришлось на сей счёт давать особое разъяснение.

На волне всеобщего ажиотажа и волнения Генеральный прокурор провинции Манитоба Уилльям Мэджор (W. J. Major) объявил о том, что его ведомство назначает премию в размере 1 тыс. канадских долларов за любую информацию, способную привести к поимке убийцы. На следующий день – 14 июня – городская администрация Виннипега добавила к этой премии ещё 500 канадских долларов. Назначение таких выплат – надо сказать, весьма значительных! – было призвано продемонстрировать населению то, что Власти отдают отчёт в серьёзности ситуации и принимают все возможные меры к обнаружению преступника.

Патрульные автомобили полиции Виннипега перед зданием управления полиции на Руперт-авеню (Rupert avenue). Снимок сделан в 1930 году, то есть через 3 года после описываемых событий.

Виннипег в те дни пережил небывалую в своей истории панику. Все, кто мог покинуть город, уезжали, кто не мог – укрепляли жилища. Магазины скобяных изделий опустели в считанные часы, замки и засовы стали привозить из других городов Манитобы, но этих поступлений не хватало, чтобы удовлетворить ажиотажный спрос. Ожидая, что спрос продлится несколько недель, местные торговцы стали размещать заказы на доставку таких товаров среди американских компаний, причём даже таких, которые дислоцировались в Детройте [а это – секундочку! – 1300 км. от Виннипега].

Полиция вывела на улицы весь личный состав. Было сформировано 215 скрытых патрулей, разместившихся в различных районах города, везде, где только мог появиться преступник. Помимо меблированных комнат и дешёвых гостиниц проверялись бордели, места проживания уголовников, заброшенные объекты. Команда полиции Виннипега заняла в предыдущем 1926 г. первое место в чемпионате полицейских Канады по стрельбе из револьвера – теперь членов команды распределили по особо ответственным местам и предупредили о крайней опасности преступника. Предупреждение можно было истолковать так: если вы технично его застрелите при задержании, то все вздохнут с облегчением!

В 1926 г. команда полиции Виннипега заняла 1-е место на чемпионате полицейских сил Канады по револьверной стрельбе. Не прошло и года как эти стрелки заняли места в засадах, расставленных в местах возможного появления «Гориллы».

Следует отдать должное сотрудникам полиции Виннипега – в те дни они поработали исключительно эффективно! Ничего подобного их коллеги из США в этом деле продемонстрировать не смогли.

Как же развивались события далее, после того, как полиция допросила владельца ломбарда Уолдмана и парикмахера Тэйбора?

След убийцы вроде бы терялся, поскольку свидетели не запомнили, куда тот отправился, но обращение к средствам массовой информации возымело свой эффект и вскоре в полицию обратился человек, сообщивший ценную информацию. Некий Джон Хофер (John Hofer) сообщил, что после 16 часов 10 июня в трамвае с ним заговорил некий мужчина, в точности соответствовавший распространенному полицией описанию. Он, по-видимому, пребывал в прекрасном расположении духа и ему хотелось с кем-либо пообщаться. После нескольких бессвязных фраз о Боге, Вере и воздаянии, он неожиданно отдал Хоферу бумажный свёрток, сказав, что это подарок для него и тут же уточнил, что если эта вещь ему не нужна, то её всегда можно выбросить. После такой вот неожиданной репризы незнакомец вышел из трамвая, перешёл улицу и поднял руку, голосуя. Пока трамвай не тронулся, Хофер наблюдал за необычным собеседником и видел, как тот сел в грузовую автомашину. Развернув свёрток, свидетель обнаружил… кепку. Самую обычную мужскую кепку, ничем не примечательную, разве что запахом!

Кепка действительно издавала узнаваемый аромат – это был запах масла, которым парикмахер Тэйбор смазал голову преступника. Так что ошибки быть не могло, Хофер действительно повстречался с «Гориллой».

Теперь следовало отыскать водителя грузовой автомашины, согласившегося подвезти преступника. Может показаться невероятным, но детективы справилась с этой задачей! Водитель Хьюг Элдж (Hugh Elde) был найден, он сообщил, что отвёз смуглокожего мужчину в город Портейдж-ла-прейри (Portage la prairie) в 75 кг. западнее Виннипега. Во время допроса Элдж сообщил, что спрашивал пассажира о цели поездки и тот ответил, что ему «просто надо на запад».

Полиция решила, что преступник на этом пути доедет до Реджины (Regina), административного центра провинции Саскачеван, расположенного в 580 км. западнее Виннипега. Кристофер Ньютон, начальник полиции Виннипега, руководивший поиском преступника, принял решение дать ориентировки во все города от Виннипега до Реджины. А в Реджину отправился десант полиции Манитобы и Виннипега – 3 автобуса, в которых ехали 50 полицейских вместе с парикмахером Ником Тэйбором, который согласился стать опознавателем преступника.

Руководство полиция Реджины, получив утром 13 июня ориентирующую информацию, немедленно выделило силы на обход меблированных комнат и гостиниц. Вечером того же дня был установлен адрес, по которому преступник проживал с 11 по 13 июня. Владелица дома №1852 по Лорн-стрит (Lorne street) Мэри Роув (Mary Rowe) поведала явившимся к ней полицейским довольно любопытную историю.

По её словам «Горилла», назвавшийся «Гарри Харкуртом» (Harry Harcourt), появился на пороге примерно в 15 часов 11 июня, то есть ещё до того, как в Виннипеге были найдены тела убитых им людей. Он выглядел весьма респектабельно, был весел и дружелюбен, что легко объяснимо – его никто не искал и при себе он имел достаточную сумму денег. В доме на тот момент проживали 3 человека – сама домовладелица, её 9-летняя дочь Джесси и квартирантка по фамилии Нелсон, очень милая 23-летняя девушка. Убийца, оказавшийся в окружении такого количества привлекательных для возможного в будущем посягательства лиц, решил, по-видимому, не спешить, поскольку пребывал в уверенности, что у него имеется некоторый запас времени.

На следующий день произошло кое-что, неприятно поразившее Мэри Роув. Утром она обратила внимание на то, что «Гарри Харкурт» пристально наблюдает за её 9-летней дочерью Джесси, игравшей на заднем дворе. Через некоторое время – примерно через 3 часа – Мэри сообразила, что давно не слышала голос дочери, стала звать девочку и обнаружила, что та исчезла. Мать бросилась на поиск дочери, перебежала через парк, начинавшийся рядом с домом, и вышла на 12-ю стрит. Там она наткнулась на «Гарри Харкурта», мирно шагавшего по улице вместе с Джесси. Оказалось, что постоялец сходил с девочкой в кондитерскую и накормил мороженым! «Харкурт» лучезарно улыбался и уверял, что они уже возвращались домой… Мэри отчитала дочь за то, что та ушла из дома, не предупредив маму, но девочка не поняла высказанных претензий, ведь «дядя Гарри» не был чужим человеком – он жил в их доме!

На следующее утро постоялец вышел из дома около 8 часов утра и вернулся через полчаса. В его руке Мэри Роув увидела местную газету «Regina Leader», в ней на первой полосе приводился словесный портрет «Гориллы» и содержался призыв немедленно вызывать полицию при появлении человека, соответствующего описанию. Но Мэри в ту минуту этого не знала. «Гарри Харкурт» повёл себя очень странно – он стремительно пробежал мимо Мэри, завтракавшей на кухне, заперся в своей комнате на несколько минут, после чего также стремительно выбежал из дома. Его вещи, кроме той одежды и обуви, что были на нём, остались в комнате и потому Мэри была уверена, что постоялец вернётся, но… в 16 часов появились сотрудники полиции и прочитали описание внешности разыскиваемого убийцы. Узнав, что человек, соответствующий описанию, провёл в доме Мэри Роув 2 ночи, полицейские попросили показать его комнату. В ней они обнаружили некоторые его вещи, в частности, плащ и скомканный утренний номер газеты, изъяли их и оставили засаду.

Впрочем, засада оказалась избыточна – «Гарри Харкурт» никогда более не возвратился в дом №1852 по Лорн-стрит.

Карта США и южных районов Канады с указанием мест криминальной активности «Тёмного Душителя» -«Гориллы» в 1926—1927 гг. После совершения 9 и 10 июня 1927 г. двух убийств в Виннипеге (21;22) преступник 13 июня был идентифицирован на удалении более 580 км. в городе Реджина (знак !), откуда скрылся в неизвестном направлении.

Как видим, отставание правоохранителей от «Гориллы» сократилось до нескольких часов! Полиция шла по следу и никогда прежде преступник не был так близок к поимке.

Нельзя не отметить того, что на данном этапе преследования канадские «законники» допустили довольно странную ошибку. Они посчитали, что «Горилла» продолжит движение на запад, хотя подобный маршрут являлся, как минимум, нелогичным – западные районы Саскачевана и территории, расположенные далее, были пустынны и чужому человеку прятаться там было бы крайне затруднительно. Намного логичнее было бы предположить, что «Горилла» двинется на юг, к границе США, до которой было около 160 км. Движение на юг давало беглецу возможность выбирать между возможностью остаться в Канаде и возвратом на Родину – у каждого из вариантов имелись свои плюсы и минусы – и выбор этого направления представлялся намного более рациональным, нежели бессмысленное бегство на запад. Но предположение о возможном движении «Гориллы» на юг почему-то [автор не может объяснить почему именно!] оказалось в те часы отвергнуто полицейским руководством.

Проводя сплошное прочёсывание городских кварталов, сопровождавшееся опросом населения, полиция сумела отчасти восстановить маршрут движения преступника после того, как тот покинул дом на Лорн-стрит. В частности, удалось выяснить, что преступник зашёл в ювелирный магазин и за 3 доллара 75 центов продал золотое кольцо, принадлежавшее Эмили Паттерсон. Обнаружение этой ценной улики послужило неопровержимым доказательством того, что правоохранительные органы следуют верной дорогой и не ошибаются относительно причастности разыскиваемого к убийствам в Виннипеге.

Владелец магазина, описывая внешность клиента, продавшего золотое кольцо Эмили Паттерсон, сообщил о поразивших его руках мужчины. По словам свидетеля, тот имел очень широкие и крепкие кисти рук, красноречиво свидетельствовавшие о том, что их обладатель очень силён физически. Для придания словам убедительности владелец магазина заявил, что никогда прежде не видел таких рук. Упоминание о необычно больших и сильных кистях рук представляется довольно необычным и может показаться на первый взгляд явным преувеличением свидетеля. Это сейчас, в эпоху развития культуризма и различных силовых видов спорта, можно «накачать» до аномальных размеров практически любую группу мышц на любой части тела, а в первой трети XX столетия ничего подобного тогдашние физкультура и спорт предложить не могли. Тем не менее, какая-то аномалия в развитии рук «Тёмного Душителя», по-видимому, имелась, потому что на неё указывали независимо друг от друга самые разные свидетели.

Тут уместно процитировать канадского журналиста Криса Пайпера (C. B. Pyper), имевшего возможность на протяжении нескольких часов наблюдать преступника в непосредственной близости [в своём месте мы остановимся особо на том, когда и при каких обстоятельствах это случилось]. Пайпер оставил детальное описание внешности и поведения этого человека и мы сейчас процитируем ту часть этого описания, где говорится о руках убийцы: «Его руки толстые и чрезвычайно мощные, с узловатыми костяшками пальцев и широкими плоскими пальцами… Цвет его лица не бледный, а светло-шоколадный, как у обычного загорелого рабочего иностранного происхождения. Но внешний вид ничуть не отталкивающий»14.

Как видим, ювелир не ошибался! Преступник и в самом деле обладал необычно крупными и, по-видимому, сильными кистями рук. Помимо того, что это отличный ориентирующий признак, способный помочь опознанию подозреваемого, кисти рук также несут важную информацию об общих показателях силы человека. Житейский опыт учит, что физически слабый мужчина не будет иметь широких, жилистых и крепких ладоней. «Тёмный Душитель» определенно был силён! Он потому и душил руками – что далеко не каждый мужчина сможет сделать! – ибо знал свою силу и полагался на неё.

После продажи кольца преступник перешёл в комиссионный магазин, где продал брюки, рубашку и нарядный свитер-безрукавку, а вместо них приобрёл полинялый комбинезон и клетчатую рубашку. Эта смена имиджа моментально сделала его похожим на сантехника или дорожного рабочего.

Двигаясь далее, преступник в третьем магазине обменял свою изящную фетровую шляпу на обычную кепку и получил в качестве доплаты 50 центов.

Далее след "Гориллы" терялся. Однако он не потерялся насовсем. Обращение к населению через газеты и частные радиостанции стало приносить плоды – люди начали обращать внимание на всякого, кто более или менее соответствовал описанию неуловимого убийцы.

Уже утром 14 июня в полицию Реджины позвонил некий Уилльям Дэвидсон (William Davidson), сообщивший о том, что накануне он подвозил разыскиваемого преступника из Реджины в город Дэвин, расположенный на полпути к американской границе. Благодаря этому сообщению "законники" поняли, что "Горилла" отнюдь не едет на запад, а направился на юг, возможно, с целью возвратиться на территорию США.

Далее «ниточка» обрывалась. И вскоре выяснилось почему. Ночь с 13 на 14 июня преступник провёл в дешёвой гостинице в городе Эркола (Arcola), провинция Саскачеван, удаленном от американо-канадской границы на 80 км. Преступник заночевал в 2-местном номере с неким Сильверманом (Silverman). Последний был известен как скупщик металлолома, он катался по фермам по всей провинции, скупал и вывозил на своём грузовике всевозможный лом. «Горилла» нанялся к нему в качестве чернорабочего, назвавшись Вирджилом Уилсоном (Virgil Wilson). Именно Сильверман оплатил совместное с работником проживание в гостинице.

Следующую ночь – с 14 июня на 15 – пара провела в аналогичной гостинице в городке Делорэйн (Deloraine), провинция Манитоба, удаленном от американо-канадской границы всего на 20 км. Таким образом «Горилла», описав протяженную петлю, возвратился в ту самую провинцию, где менее недели назад совершил 2 отвратительных убийства. Жители Манитобы были напуганы «Гориллой» намного более жителей Саскачевана. Крис Ньютон, начальник полиции Виннипега, узнав о возвращении преступника, немедленно собрал газетчиков и поделился с ними этой новостью. При этом была допущена некоторая неточность, потенциально способная сильно осложнить розыск, а именно – никто не уточнил, что преступник сменил одежду. Полиция Саскачевана к 15 июня уже знала, что «Горилла» одет в комбинезон и клетчатую рубашку, а вот их коллеги в Манитобе продолжали считать, что преступник передвигается в той же одежде, в какой покинул Виннипег 11 июня [костюм, фетровая шляпа, галстук, брючный ремень со светлой полосой и пр.]. Ньютон не без пафоса заявил журналистам, что возвращение в Манитобу станет для убийцы «фатальной ошибкой» и добавил, что «Горилла свернул на дорожку, ведущую к виселице», но вот о перемене одежды не сказал ни слова [он об этом просто не был осведомлён!].

Ньютон хорошо знал своих сограждан и не сомневался в том, что благодаря массированной обработке средств массовой информации преступника теперь станет опознавать всякий, кому он попадётся на глаза.

Так и вышло! 15 июня в 11:30 фермер Рой Армстронг (Roy Armstrong) увидел человека, соответствующего описанию "Гориллы", на просёлочной дороге возле городка Бойссевэйн (Boissevain). Впоследствии выяснилось, что часом ранее преступник расстался с Сильверманом, который отправился на свою ферму, так и не догадавшись, что на протяжении почти 40 часов находился в обществе самого разыскиваемого преступника Северо-Американского континента. "Горилла" поднял руку, голосуя, и Армстронг посадил его в свою машину.

Фермер сразу опознал убийцу, но помня об обещанной премии в 1,5 тыс. долларов, решил его задержать. Он подвёз "Гориллу" примерно на 3 мили (~5 км.) и высадил у своей фермы. Преступник двинулся далее пешком по дороге, а Армстронг помчался к телефону. Он позвонил в ближайшее отделение полиции и вскоре для производства ареста на ферму прибыл констебль Джо Янг (Joe Young). Попутно к ферме Армстронга стали подъезжать вооруженные окрестные жители, оповещенные как самим Армстронгом, так и полицией. В течение часа собралось около 100 человек, готовых принять участие в погоне.

Но Армстронг вместо того, чтобы привлечь этих людей к массированной облаве, решил действовать лишь в обществе Джо Янга. Очевидно, фермер опасался того, что не получит обещанную премию в 1,5 тыс. долларов, если задержание преступника будет произведено не им персонально, а кем-то другим. По этой причине Армстронг согласился взять в свою машину одного только полицейского, а всем остальным запретил следовать за собой.

Погоня оказалась довольно комичной, поскольку Армстронгу не удалось встретить преступника на том участке дороги, где по его расчётам тот должен был находиться. Можно было бы подробно описать как отважные преследователи шли «по следу», то теряя его, то вновь беря, но делать это вряд ли нужно, поскольку Армстронг в роли преследователя очень сильно напоминает Луи де Фюнеса в роли инспектора Жюва. В конце концов, в 17:45 автомашина предприимчивого фермера застряла в грязи на лесной дороге и на этом погоня для него закончилась.

Однако «Горилла» привлёк к себе внимание в другом месте, зайдя в продуктовый магазин в небольшом посёлке Вэйкопа (Wakopa), расположенном всего в 5 милях от американо-канадской границы. Преступник, по-видимому, решил подкрепиться перед последним рывком на Родину! Заплатив 70 центов он купил сыр, 2 бутылки «кока-колы», пачку сигарет и коробку спичек. Его внешность привлекла внимание продавца Лесли Моргана, а также некоторых других людей, оказавшихся в ту минуту возле магазина. После того, как «Горилла» ушёл в сторону леса, видевшие его жители Вэйкопы – всего таковых насчитывалось 3 человека – обсудили между собой внешность незнакомца и посчитали нужным проинформировать полицию. Лесли Морган позвонил в ближайший полицейский участок, находившийся в городке Килларни (Killarney) на удалении 17 км. северо-восточнее Вэйкопы, рассказал о появлении подозрительного мужчины, но сразу же уточнил, что тот одет совсем не так, как об этом говорят в по радио. Также продавец сообщил, что неизвестный ушёл по железнодорожным путям в южном направлении – там находился посёлок Баннерман, а немного за ним – американская граница.

Констебль Уилтон Грей, разговаривавший с Морганом по телефону, решил лично приехать в посёлок Баннерман, дабы разобраться с происходящим на месте. В эту поездку он взял патрульного по фамилии Сьювэлл (Sewell). Фактически полицейские отправились на перехват преступника с некоторым упреждением по месту.

После звонка в полицию Лесли Морган позвонил знакомым в Баннерман и предупредил о том, что к ним направляется «Горилла», а также сообщил о своём разговоре с Уилтоном Греем.

В 18:45 констебль Грей вместе со Сьэвэллом прибыл в Баннерман, где уже собралась компания из 7 человек, готовых принять участие в преследовании преступника. В их распоряжении имелся автомобиль и 1 револьвер. Буквально через минуту или две появилась автомашина с жителями Вэйкопы, ею управлял Лесли Морган, имевший при себе пистолет. Грей здраво рассудил, что в темноте от большого количества невооруженных людей будет мало толку, но много путаницы и риска застрелить невиновного. Потому полицейский решил действовать тремя парами, в каждой из которых хотя бы один человек имел пистолет. На 3 автомашинах 3 пары преследователей – Джон Уайтингхэм (John Whittingham), Джейсон Хэндерсон (Jason Henderson), Роберт Гир (Robert Gear), Данкан Мерлин (Duncan Merlin) и полицейские Грей и Сьювэлл – поехали прямо по железнодорожным путям, по которым в сторону американской границы должен был двигаться неизвестный мужчина.

На расстоянии полумили от населенного пункта они оставили автомашины и пошли пешком, прячась за кустами. В 19:35 преследователями был замечен мужчина, шедший вдоль глубокого оврага. Всё его внимание было сконцентрировано на том, чтобы в темноте не свалиться вниз – по этой причине он не заметил того, как его обогнал констебль Грэй, который внезапно заступил ему дорогу и приказал остановиться, направив в грудь револьвер.

Мужчина в синем линялом комбинезоне и красно-синей клетчатой рубашке попытался объяснить, что у него и в мыслях не было пересекать границу, но в какой-то момент его нервы не выдержали и он расплакался. В ту минуту он выглядел очень жалким. В ходе личного обыска у задержанного были изъяты товары, купленные в магазине Моргана, а также кое-какие мелкие предметы – расчёска, карта провинции Манитоба, мелочь на 20 центов. Никакого оружия при задержанном не оказалось.

Мужчину, назвавшегося Вирджилом Уилсоном, усадили в полицейскую автомашину и повезли в Вэйкопу. Поскольку задержанный не казался опасным, его не стали заковывать в наручники. Сначала он, рассказывая о себе, утверждал, будто работал на одной из местных ферм, но его быстро разоблачили, сообщив, что названного им фермера в окрестностях нет и никогда не было. Тогда мужчина моментально перестроился и заявил, что в действительности он родом из Ванкувера, но назвался батраком из опасения попасть в тюрьму за бродяжничество. Он был очень убедителен и казался совершенно спокойным, Грей едва мог поверить в то, что убийца, сознающий угрозу смертной казни, может после задержания сохранять такое самообладание. Во время поездки в автомашине констебль склонился к мысли, что допущена какая-то ошибка и они задержали невиновного человека, хотя и похожего внешне на «Гориллу». В этой уверенности констебля укрепляло и то обстоятельство, что задержанный был одет совсем иначе, нежели разыскиваемый убийца.

Может показаться невероятным, но «Вирджил Уилсон» умудрился уговорить полицейских накормить его! Он сетовал на то, что толком не ел весь день и очень проголодался, урчание его живота слышали и сидевший за рулём Сьювэлл, и констебль Грэй, разместившийся подле задержанного. Все 3 автомашины, участвовавшие в погоне, остановились у вокзала в Вэйкопе, после чего полицейские завели задержанного в местный ресторан и заказали ему ужин. Жители городка, предупрежденные уже о задержании предполагаемого убийцы, стали собираться перед ресторанной витриной, рассматривая того, кто должен был быть «Гориллой».

Довольно быстро образовалась толпа из нескольких десятков человек. По иронии Судьбы именно в это время – то есть сразу после 20 часов – в Вэйкопу приехали Армстронг и констебль Янг, едва-едва сумевшие вытащить автомобиль из грязевого плена на лесной дороге. Уставшие и чумазые они, должно быть, немало скрежетали зубами, узнав, что объект их преследования благополучно взят под стражу и сейчас лакомится бифштексом за казенный счёт.

После того, как "Вирджил Уилсон" покончил с едой, его повезли в Килларни и там поместили в камеру, представлявшую собой самую настоящую клетку. Клетка эта запиралась мощным засовом, который в задвинутом состоянии фиксировался двумя огромными навесными замками. Констебль Грэй отобрал у задержанного носки, ботинки и ремень, заявив "Уилсону", что тот может отдыхать до утра. Мужчина поблагодарил за любезность, лёг на деревянную "шконку" и закрыл глаза, давая понять, что хочет уснуть.

Грэй со Сьювэллом отправились в здание телеграфа, дабы уточнить детали, связанные с одеждой разыскиваемого преступника, а в помещении полицейского участка остался констебль Уилльям Данн.

Примерно в 22:30 Грэй по телеграфу связался с отделением полиции в городе Брендоне и попросил дать последнюю информацию об одежде «Гориллы». К этому времени в Манитобе уже стало известно о том, что преступник, покинув дом Мэри Роув, сменил одежду и ныне должен быть облачён в светло-голубой комбинезон, рубашку в красно-синюю клетку и кепку. Сообщение об этом Грэю передал офицер Джеймс Браун. Констебль понял, что задержал кого надо и, приободренный этой информацией, направился обратно в здание полицейского участка, дабы поделиться новостью с Данном.

Но… там Грэя ждал удар, который констебль не мог позабыть до последних мгновений жизни. Клетка, в которой он 20 минут назад оставил дремлющего преступника, оказалась пуста! Два навесных замка, запиравших засов, оказались открыты и аккуратно уложены на «шконку». Преступник воспользовался для бегства несколькими минутами, в течение которых констебль Данн сначала искал спички в кабинете, чтобы покурить, а затем уединялся в уборной. Беззвучно открыв замки пилкой для ногтей, «Горилла» беззвучно прошёл через полицейский участок, спустился в подвал, прошёл через него, пересёк расположенное там топочное отделение, после чего поднялся на поверхность и, никем не замеченный, исчез в июньской ночи. Уилльям Данн не подозревал о бегстве задержанного вплоть до той минуты, пока на пороге не появился констебль Грэй со своей сногсшибательной новостью.

Полицейские ударили в пожарный колокол и немедленно подняли по тревоге весь городок, также они передали сообщения о бегстве «Гориллы» в соседние населенные пункты – Кристал-сити (Crystal City), Делорейн (Deloraine) и Морден (Morden). Также была предупреждена пограничная охрана США и с другой стороны границы были выставлены усиленные пикеты. Мужская часть населения Килларни, хранившая на дому огнестрельное оружие, тут же отправилась в лес в сторону американской границы, стремясь догнать беглеца, поскольку именно бегство в южном направлении представлялось самым очевидным направлением его движения.

В 2 часа 30 минут пополуночи из Виннипега в Килларни отправился специальный литерный состав, состоявший из паровоза и единственного вагона, в нём для участия в розыске ехала группа из 17 патрульных и детективов под руководством полковника Мартина из провинциальной полиции Манитобы. Группа везла с собою 2-х собак-ищеек, способных идти по следу – это было усиление, призванное помочь выследить опасного беглеца. Однако ещё до прибытия этих сил местные полицейские вместе частью местных жителей приступили к осмотру всех городских построек. Поскольку беглец лишился ботинок, была надежда на то, что он не ушёл далеко, а затаился где-то в черте населённого пункта.

Примерно в 08:25—08:30 16 июня констебль Уилльям Рентон (W. A. Renton), прибывший в Килларни из Кристал-сити для помощи в поисках «Гориллы», стоял возле гаража, в котором ремонтировалась вышедшая из строя служебная машина. Возле него остановился «шевроле», в котором сидели братья-старшеклассники Кевин и Брайан Бест (Kevin Best, Brian Best). Перебивая друг друга, они закричали полицейскому, что их прислал некий фермер по фамилии Вуд, к которому беглый преступник обратился несколько минут назад. Рентон не стал терять время на лишние разговоры, прыгнул в машину к подросткам и предложил им отвести его к тому месту, о котором идёт речь.

Проехав совсем немного – буквально 200—250 метров – констебль увидел коренастого мужчину в тёмном кардигане и синем комбинезоне, скрывшегося в кустах. Полицейский на ходу выпрыгнул из машины и побежал за подозрительным субъектом. Тот легко перескочил через забор и оказался на территории депо, но тут-то погоня и закончилась. Рентон, также перепрыгнувший через забор, выхватил пистолет и пригрозил застрелить беглеца, если тот не остановится. Мужчина моментально подчинился и попытался объяснить, что является местным фермером, но Рентон слушать его не стал, а без долгих разговоров повёл к зданию полицейского участка.

По пути им попалась группа из примерно 20 местных жителей с ружьями, топорами и вилами в руках. Люди, увидев человека в кардигане и синем комбинезоне, стали задавать вопросы, которые очень быстро могли закончиться самосудом, но тут появилась полицейская автомашина и ситуация сразу разрядилась. Задержанного благополучно доставили в полицейский участок, где тот был моментально опознан констеблями Грэем и Данном.

Сержант Рентон, увидевший «Гориллу» при попытке преступника скрыться в кустах. Именно благодаря наблюдательности Рентона преступнику не удалось уйти от полицейской облавы утром 16 июня 1927 г.

Это был тот самый «Вирджил Уилсон», что 9 с лишком часов назад сбежал из отведенной ему клетки. За то время, что преступник провёл на свободе, он успел обзавестись драным шерстяным кардиганом и хоккейными ботинками без коньков. Последние заменили ему обувь, изъятую констеблем Грэем при помещении задержанного под замок.

Карта США и южных районов Канады с указанием перемещений «Тёмного Душителя» -«Гориллы» в 1926—1927 гг. Преступник, бежавший из Реджины утром 13 июня (знак!) в течение следующих 60 часов преодолел более 500 км. по просёлочным дорогам и был пойман буквально в 5 км. от канадо-американской границы (знак #). Пунктир показывает примерный маршрут его следования. Большую часть пути преступник фактически следовал вдоль границы на удалении около 20 км. Это было ошибочное решение, он тратил время на поиск попутного транспорта вместо того, чтобы преодолеть несколько десятков километров пешком и очутиться в безопасности на территории США.

«Вирджил Уилсон» рассказал, что пилку для ногтей отыскал на полочке, имевшейся в камере [полицейские так и не выяснили, кому она принадлежала].

Также задержанный показал где и как скрывался во время начавшейся за ним погони. Часть ночи он провёл, сидя высоко на дереве, затем спустился и спрятался в старом зернохранилище. Там он нашёл старые хоккейные коньки, открутил лезвия и таким образом получил подобие обуви. Кроме того, в ворохе старой одежды он обнаружил просторный шерстяной кардиган, завернувшись в который, смог согреться и проспать часть ночи под мерный стук дождя по крыше. Пока преследователи метались под дождём по мокрой траве, прочёсывая окрестные долы и веси, беглец в относительном комфорте скоротал ночь менее чем в 900 метрах от железно-дорожной станции. Комизм ситуации усугубляло то обстоятельство, что владелец зернового сарая – Джеймс Аллен – той ночью участвовал в прочёсывании местности за многие километры от собственного участка, за которым как раз следовало бы последить!

Литерный состав, вышедший из Килларни в Виннипег вне расписания в 10 часов утра 16 июня, прибыл в административный центр штата в 17:30. На вокзале необычный поезд встречала толпа численностью до 4 тыс. Полицейскому конвою пришлось принять особые меры предосторожности, дабы исключить самосуд разъярённых горожан.

Первые опознания задержанного были произведены буквально через 45 минут после прибытия поезда в здании полицейского управления на Руперт-авеню. Владелец автомобиля Уилльям Чендлер (W. E. Chandler), гражданин США, опознал в «Вирджиле Уилсоне» того самого человека, которого 8 июня подвозил к канадской границе. Свидетель в тот день направлялся из Детройта в Манитобу на своём автомобиле, в 2 км. от городка Луна, штат Мичиган, он увидел «голосовавшего» мужчину и взял его к себе в попутчики. По словам Чендлера, мужчина встал посреди дороги и загородил проезд, так что у владельца автомашины выбор был небольшой – либо сбить неизвестного, либо уступить его настойчивой просьбе. Свидетель уступил. Вместе они доехали почти что до канадской границы в штате Минессота, неподалёку от которой расстались. А утром 9 июня, уже на канадской территории, арестанта взяли в свою машину супруги Ханна. Они-то и довезли его до Виннипега.

Другим свидетелем, опознавшим «Вирджила Уилсона», стал владелец комиссионного магазина Сэм Уолдман, к которому 10 июня задержанный заходил с целью обзавестись новым комплектом одежды.

В тот же день «Вирджил Уилсон» появился в городском суде, где его арест был санкционирован безо всяких проволочек. После бегства из Виннипега преступник оставил след, который в точности восстановили полицейские службы Манитобы и Саскачевана, так что сомнений в том, что именно этот человек убил Лолу Коуэн и Эмили Паттерсон, практически никто не испытывал. Поэтому не надо удивляться тому, что арестный ордер на преступника был оформлен даже до формального установления его личности.

Вечером того же дня преступник уже в статусе арестанта был доставлен в виннипегскую тюрьму, где ему предстояло находиться до суда. Во время оформления учётной карточки, ему было предложено написать свои имя, фамилию, дату и место рождения. На листе бумаги преступник сначала написал «Virgil Wilson, Vancouver», затем, подумав немного, приписал ниже: «Earle Nelson. Born in San Francisco, 1897».

Что же последовало далее?

На следующий день – 17 июня – были проведены опознания арестованного ключевыми свидетелями. Эти мероприятия с одной стороны можно было бы счесть пустой формальностью, но они были необходимы для исключения любых разночтений относительно личности арестанта в будущем. Всякий раз в один ряд с «Вирджилом Уилсоном» вставало 29 других заключенных виннипегской тюрьмы, имевшие с ним один рост и похожие внешне. Это делалось для того, чтобы исключить любые подозрения в оказании влияния на свидетелей со стороны полиции.

"Вирджила Уилсона" после доставки в тюрьму штата Манитоба переодели в обычный костюм, а комбинезон и рубашку изъяли в качестве улик. Облик преступника сразу же стал широко известен, однако никто в Канаде его не опознал, что послужило серьёзным доводом в пользу того, что преступник действительно прибыл из США. Как то и предполагалось с самого начала.

В тот день арестанта без колебаний опознала Кэтрин Хилл, так и не дождавшаяся от него 2 долларов и поделившаяся своей обидой с газетчиками [всё-таки, специфическая дама, что и говорить! В её доме труп 12-летней девочки пролежал под кроватью 2 суток, а она обижалась на убийцу, не заплатившего ей 2 доллара]. Также арестанта опознал Джон Хофер, тот самый пассажир трамвая, которому преступник отдал свою кепку, пахнувшую ароматным маслом для волос.

Ещё одним лицом, привезенным в Виннипег для опознания преступника, стала Грейс Нелсон, 23-летняя соседка «Вирджила Уилсона» в доме Мэри Гроув. Она также без колебаний опознала в нём человека, проживавшем с нею в одном доме в Реджине с 11 по 13 июня.

Приглашались для опознания арестанта и другие свидетели – их показания позволили очень точно, порой по минутам восстановить действия и последовательность перемещений преступника, привязав его по месту и времени к убийствам Лолы Коуэн и Эмили Паттерсон в Виннипеге.

Начиная с 18 июня, после того, как фотография «Вирджила Уилсона» [он же Эрл Нелсон] была получена полицейским службами в США, начались опознания этого человека свидетелями, связанными с расследованиями преступлений «Тёмного Душителя». В Портленде он был опознан как «Эдриан Харрис», тот самый человек, что подарил украшения убитой в Сиэттле главы масонский ложи Флоренс Монкс в декабре 1926 г. А в Филадельфии его опознали как человека, причастного к убийству в апреле 1927 г. Мэри МакДоннел [в частности, он пытался продать золотые часики, принадлежавшие жертве]. Также «Вирджил Уилсон» в те же самые дни уверенно опознавался свидетелями в Баффало, Детройте, Сан-Франциско и других городах. То, что этот человек связан с жестокими преступлениями на территории США, казалось теперь довольно очевидным и могло быть доказано в суде без особых затруднений.

Полиция штата Калифорния провела большую работу по выяснению деталей биографии «Гориллы» и максимально точному восстановлению жизненного пути этого необычного преступника.

Заметка из американской газеты за 24 июня, в которой рассказывалось о том, что арестованный в Канаде Вирджил Уилсон по кличке «Горилла», может быть причастен к ряду убийств в Филадельфии. Хотя к тому времени уже было известно, что арестованный подписался как «Эрл Нелсон», в прессе его продолжали называть «Вирджилом Уилсоном».

Эрл Леонард Нелсон родился 12 мая 1897 г. Его мать – Франциска Нелсон – скончалась от сифилиса когда сыну было 9 месяцев. Через 5 месяцев от сифилиса умер и отец мальчика – Джеймс Феррел. Кстати, именно он и заразил венерической болезнью свою жену и мать собственного сына. Остаётся добавить, что Франциске Нелсон к моменту смерти едва исполнилось 17 лет…

Ребёнок, рано ставший сиротой, воспитывался его дедом Ларсом Нелсоном и бабушкой Дженни. Вместе с Эрлом росли и двое других детей деда и бабки (их имена – Уильям и Лилиан), которые для Эрла были дядей и тётей. Но фактически все трое воспринимали друг друга как братьев и сестру. Семья жила скудно, лишних денег в доме не было, но в начале 20-го века в Сан-Франциско так жили многие.

Уже в детском возрасте Эрл Нелсон обратил на себя внимание родных некоторыми поведенческими девиациями. Так, например, он никак не мог научиться есть с помощью ножа и вилки: вылив постное масло в салат Эрл, по словам тётушки Лилиан, «начинал жрать как собака, опустив лицо в тарелку». В детском возрасте Эрл получил свою самую первую кличку, а если точнее – характеристическое прозвище (впоследствии их будет немало): «Животное». Трудно не согласиться с тем, что в отношении подобного ребёнка такое прозвище, несмотря на всю его неблагозвучность и оскорбительность, выглядело небезосновательным. Уже в 7 лет маленького Эрла выгнали из начальной школы «за невоспитанность». Владелец книжного магазина, расположенного по соседству, неоднократно ловил мальчика на краже книг, тащил его за ухо в дом бабушки и в конце-концов запретил переступать порог своего заведения.

В возрасте 11 лет Эрл Леонард Нелсон попал в ДТП. Он ехал на велосипеде рядом с трамваем, неожиданно для водителя вильнул прямо под колёса, был сбит и получил тяжёлую травму головы. Мальчик 7 дней пробыл в коме, врачи испытывали сомнения в том, что он останется полноценным человеком. Однако, когда ребёнок пришёл в себя, быстро выяснилось, что он не стал инвалидом, а напротив, словно заново родился.

Эрл, живший в очень набожной семье, до этого был абсолютно индифферентен к религии, но после выхода из больницы неожиданно начал демонстрировать интерес к христианскому вероучению. В течение короткого промежутка времени он выучил всю Библию, детально изучил круг вопросов, связанных с Реформацией, преданиями Святых отцов Церкви и историей Вселенских Соборов.

В 1912 г. бабушка Эрла Нелсона умерла. Мальчик стал жить с тётей Лилиан, которой к тому времени исполнилось 24 года. Она была замужем, но при этом искренне любила племянника. К 14 годам мальчик полностью забросил учёбу в школе; не было силы, которая могла бы заставить его вернуться за парту. В этом возрасте Эрл уже вовсю пил крепкие спиртные напитки и курил. Также его чрезвычайно интересовали различные аспекты человеческой сексуальности, по его собственному признанию в возрасте от 13 до 18 лет он занимался онанизмом не менее раза в сутки, а с 15 лет начал регулярно посещать проституток. Впрочем, до поры эти аспекты жизни подростка оставались никому не известны; тётя Лилиан только видела, что племянник забросил учёбу и пытается устроиться на работу.

Уже в этом возрасте Эрл Нелсон начал демонстрировать незаурядную физическую силу: выпив бутылку виски он имел обыкновение выходить на улицу и, встав на руки, обходить по периметру квартал. Как-то раз местные пьянчужки стали его подначивать, дескать, четыре длины квартала ты обойти на руках можешь, а пять – слабо ? Эрл принял вызов и прошёл на руках… 9 кварталов, поразив воображение взрослых мужчин. Он очень любил разного рода силовые упражнения и хотя никогда систематически не занимался спортом с лёгкостью бегал "крокодилом", подолгу мог стоять "скорпионом", без труда выполнял разные акробатические трюки, требовавшие как хорошего управления телом, так и физической силы.

А вот с работой у молодого Эрла Нелсона не заладилось с самого начала. Для него был невыносим твёрдый график; необходимость приходить к определённому часу и весь день находиться на рабочем месте представлялась ему мучительной. Обычно уже в первый день после устройства на новое место молодой человек сбегал, прихватив с собою форменную одежду.

С одеждой была связана самая, пожалуй, явная девиация Эрла Нелсона. Он имел совершенно неконтролируемую тягу к переодеванию: уходя из дома в выстиранной наглаженной одежде, он буквально за пару часов умудрялся либо полностью её испачкать, либо обменять у какого-нибудь нищего на настоящее тряпьё. Потребность носить грязную рваную одежду повергала в ужас его родственников, никакими воспитательными беседами, разговорами «по душам» невозможно было добиться от Эрла внятного объяснения этой отвратительной наклонности. Родственники быстро убедились в том, что призывы к логике, здравому смыслу и культурной традиции в данном случае бессильны: молодой человек просто-напросто не желал ничего слышать.

В скором времени в поведении Эрла Нелсона проявилась ещё одна тяжёлая девиация, хотя и не столь заметная, как тяга к переодеванию. Он начал убегать из дома. Примерно с весны 1915 г. молодой человек стал исчезать на 2—3 дня, а в скором времени такие «загулы» удлинились и достигли недели. У Нелсона появились карманные деньги и хотя молодой человек нигде не работал, он начал содержать себя сам и даже стал давать деньги тёте Лилиан. Всем было очевидно, что эти доходы имеют криминальное происхождение, но ни тётя, ни дядя Эрла уже не могли на него влиять.

Летом 1915 г. молодой человек имел первую серьёзную стычку с законом. Эрл Леонард Нелсон залез в дом на территории посёлка Плимут (Plymouth) в округе Амадор, очевидно, с целью совершения кражи. Впоследствии Неслон настаивал на том, что считал постройку ничейной и просто намеревался там выспаться. Как бы там ни было, вернувшийся владелец домика вспугнул непрошенного гостя и тот умчался в ближайший лес. Однако, в силу особенностей местности, он не мог бежать дальше и оказался в своеобразной ловушке. Местные жители с ружьями наперевес выгнали беглеца из леса и сдали полиции. 25 июля 1915 года Эрл Леонард Нелсон был осуждён на 2 года лишения свободы, которые ему предстояло отбыть в тюрьме Сен-Квентин.

Правда, отсидел он только половину срока и уже 6 сентября 1916 г. был условно-досрочно освобождён. Минули полгода и 9 марта 1917 г. Эрл был арестован за мелкое воровство. Назвавшись фамилией «Кларк», он под этой фамилией отбыл 3-месячное тюремное заключение.

Летом 1917 г. Эрл Нелсон вышел из тюрьмы и тут же помчался в вербовочный пункт армии США. На него, видимо, сильно подействовала «ура-патриотическая» пропаганда, достигшая в США в конце Первой Мировой войны высокого накала. При вербовке он скрыл судимость и вступил в Вооружённые Силы под фамилией матери: Феррал. Через неделю после подписания контракта и принятия присяги, будучи в первом в своей жизни карауле, новобранец оставил пост и направил свои стопы в Солт-Лейк-сити, к мормонам. Но аккуратисты-мормоны быстро разобрались с неряшливым адептом, любившим переодеваться в чужое платье, и без раздумий выгнали Эрла Нелсона.

Тот не особенно грустил. Эрл вернулся в Сан-Франциско и… вновь завербовался в вооружённые силы, на этот раз во флот. Разумеется, он скрыл и прежнюю судимость, и дезертирство. Кстати, тот факт, что человек со столь тёмным прошлым без труда мог попасть в вооружённые силы, весьма выразительно демонстрирует явное несовершенство тогдашней системы воинского учёта в США.

На этот раз Эрл устроился, вроде бы, неплохо. Почти месяц он отслужил помощником повара, но на этом терпение Нелсона иссякло и он вторично оставил службу.

Чуть менее двух месяцев Эрл Леонард Нелсон слонялся по городкам в окрестностях залива Сан-Франциско. В конце-концов, он этим пресытился и снова поступил в армию. На этот раз он попал в санитарно-медицинскую службу. Там на молодого человека с причудами быстро обратили внимание непосредственные начальники, благо, в отличие от предыдущих, они имели медицинское образование. Уже через четыре дня новобранца было решено отправить на обследование к психиатру. Эрл, узнав о предстоящей процедуре, немедленно собрал вещички и в новой военной форме дезертировал в третий раз.

Однако, тяга к переодеванию была сильнее тяги к свободе. И Эрл Леонард Нелсон [тогда ещё Феррал] в декабре 1917 г. завербовался в американскую армию – точнее, военно-морской флот – в четвёртый раз! Немного смешно, правда? Надев новую, с иголочки форму военного моряка, он в первый же день взгромоздился на тумбочку в казарме и прочёл весьма пространную проповедь о предстоящем апокалипсисе. Шокированные сослуживцы – такие же новобранцы, как и сам Нелсон – немедленно сообщили и происходящем командиру роты. Последний вместе с группой старослужащих стащил Нелсона с тумбочки, нацепил на его запястья наручники и отправил на гауптвахту. На протяжении последующих месяцев молодой моряк кочевал из казармы на гауптвахту и обратно. Службу он то ли не мог нести, то ли не хотел, жаловался на головные боли и на то, что за ним «следят глаза из стен», периодически начинал цитировать Библию и вся эта комедия в конце концов начальству надоела. После того, как 24 апреля 1918 г. Эрл отказался от работ по казарме и пожаловался на головную боль, его отправили в военно-морской госпиталь «Мэйр» (Mare island Naval hospital).

Там повнимательнее присмотрелись к знатоку библейских текстов и через 4 недели отправили его в государственный психиатрический госпиталь в г. Напа, куда Эрл благополучно прибыл 21 мая.

Там он был подвергнут первому по-настоящему квалифицированному психиатрическому освидетельствованию. Нелсон признал себя алкоголиком, но утверждал, что за последние 7 месяцев не выпил ни капли спиртного. Анализ крови показал, что Эрл болен сифилисом и гонореей, его стали лечить от этих болезней.

При собеседовании с лечащим врачом по фамилии Роджерс молодой моряк заявил, что «озабочен судьбой Бога». В дальнейшем он чистосердечно рассказал о своих неоднократных попытках попасть в вооружённые силы. Сообщённые Эрлом детали были проверены и нашли подтверждение. Его выходки и заявления дали основание психиатрам диагностировать у пациента психопатию в форме «эмоциональной тупости» (другое название: «moral insanity» или «нравственное помешательство»). Современная медицина такими понятиями не оперирует, а для того времени они являлись нормой и не считались оскорбительными. В России в то же самое время термин «нравственный идиот» [являвшийся синонимом понятию «эмоционально тупой»] признавался вполне медицинским и юридически корректным.

Среди большого количества психопатий разных видов (эксплозивная, истерическая, психастеническая, циклоидная, шизоидная, мозаичная и пр.) указанное расстройство является наиболее тяжёлым с точки зрения социальных последствий. Поведение эмоционально тупых психопатов характеризуется полной неспособностью создавать нормальные личные и социальные отношения, нескрываемым эгоизмом, самонадеянностью, неспособностью переносить критику в собственный адрес. Своею конфликтностью, безудержной агрессивностью (которая м. б. направлена даже на самых близких людей) эта категория больных превосходит всех прочих психопатов. Данное обстоятельство делает их очень опасными в повседневной жизни. Они как никто другой способны на самые неадекватные реакции по малозначительным, с точки зрения нормального человека, поводам. Понятно, что эмоционально тупой человек никогда не будет работать по той простой причине, что он неспособен понять радость созидательного труда. В силу этого обстоятельства многие социопаты имеют тягу к бродяжничеству, попрошайничеству, склонны зарабатывать деньги криминальным способом. Настойчивая тяга к побегам проявляется у социопатов уже в юношеском возрасте. Вообще же, можно сказать так: здоровый и богатый социопат превращается в плейбоя, а бедный и больной – становится бродягой-попрошайкой.

Психиатрия считает, что эмоциональная тупость является следствием объективной задержки развития эмоциональной сферы (высших эмоций) человека. Однако, данное отклонение не обуславливается некими органическими заболеваниями или физиологическими дефектами; социопаты не имеют врождённых отклонений и в физическом отношении являются совершенно здоровыми людьми. Хотя отягощённая наследственность негативно влияет на потенциальных социопатов, определённым образом программируя их ненормальное поведение, всё же их асоциальность во многом обусловлена тривиальным недостатком воспитания, заботы и коррекции поведения со стороны родителей в детском возрасте.

Все эмоционально тупые психопаты полностью ответственны за своё поведение. Хотя эти люди иногда демонстрируют симптоматику полноценного психиатрического заболевания, тем не менее они никогда не теряют контроль за своим поведением, не переживают бредовых состояний, не подвержены аффектам и т. п.

Эрл Леонард Нелсон предпринял несколько попыток побега из госпиталя в г. Напа. Считается, что за 12 месяцев пребывания в лечебнице он не мене 4-х раз успешно «уходил» в город, но значительно большее количество попыток бегства пресекалось либо в самом начале, то есть внутри охраняемого периметра, либо на этапе подготовки. Дважды пациент порывался убежать из собственной камеры, но далее коридора, оборудованного решётками, пройти не сумел. Первый из числа успешных побегов он совершил, переодевшись в комбинезон грузчика, которым обзавёлся во время работы на кухне [спокойным пациентам разрешалось трудиться и Эрл Нелсон с удовольствием занимался топкой печей на кухне]. В комбинезоне и с банданой на голове Эрл спокойно вышел в город, не вызвав подозрений на проходной.

Второй побег он совершил без всякой предварительной подготовки, просто преодолев стену, ограждавшую прогулочный дворик. Кирпичная стена высотой 4 м. казалось неприступной, но Эрл взобрался на неё, используя небольшие щербины в кирпичной кладке, и сделал это прямо на глазах больничного персонала и других пациентов. За этот выдающийся поступок он получил среди сумасшедших почётное прозвище «Гудини» и сделался героем местного больничного эпоса.

Стену после этого, как несложно догадаться, пришлось штукатурить, дабы исключить повторение такого рода фокусов.

Вырвавшийся на свободу социопат немедленно помчался в Сан-Франциско, к тётушке Лилиан. Там он был накормлен, лёг спать, а когда проснулся, оказалось, что за ним приехали санитары из госпиталя в Напе.

Водворённый на прежнее место в лечебнице, Эрл Нелсон месяц сидел в строгой изоляции, затем, продемонстрировав «позитивную динамику», был выпущен на прогулку. К этому времени стена в прогулочном дворе была уже оштукатурена и администрация госпиталя пребывала в уверенности, что более никто и никогда через неё не перелезет. Наличие штукатурки не смутило молодого и полного сил социопата: Эрл прямиком направился к стене и на глазах конвоиров и старых друзей повторил фокус с преодолением препятствия. Произошедшее вызвало аплодисменты среди гулявших и истерику госпитальной администрации.

Впрочем, через два дня санитары повторили фокус с задержанием беглеца в собственной кровати в доме тётушки Лилиан. Водворённый в камеру для буйных, Эрл Нелсон просидел без прогулок четыре недели, после чего был выпущен во двор и… в этом месте проницательные читатели станут хохотать в голос!.. и в третий раз повторил так понравившийся местной публике фокус с лазаньем по гладким стенам. На этот раз главврач госпиталя решил не ловить «Гудини», а поступил проще и циничнее. В истории болезни Эрла Леонарда Нелсона [Феррала] появилась запись, свидетельствовавшая об излечении пациента и его неопасности для окружающих. Кроме того, поскольку Нелсон формально всё ещё считался призывником и теоретически мог попасть в армию, психиатры подготовили специальное заключение о негодности сбежавшего пациента к службе в вооружённых силах.

И с лёгкой совестью забыли о «Гудини». Военно-морской флот также постарался поскорее избавиться от бесполезного новобранца и 17 мая 1919 г. Эрла Феррала уволили со службы.

Эрл Леонард Нелсон вернулся к тёте Лилиан и устроился на работу в больницу в больницу «Святой Марии» на окраине Сан-Франциско. Он исполнял функции швейцара и охранника, что, принимая во внимание его незаурядную силу и агрессивность, было, пожалуй, единственным ремеслом, способным хоть в какой-то мере удовлетворить темперамент Нелсона. В этой больнице он познакомился с 58-летней санитаркой Мэри Терезой Мартин (Mary Teresa Martin), очень набожной католичкой, до той поры так ни разу и не вышедшей замуж.

Трудно сказать, что сподвигло 22-летнего Эрла сделать предложение руки и сердца этой женщине. Но ещё труднее объяснить, чем руководствовалась Мэри Мартин, отвечая на это предложение согласием. Брак с самого начала строился на нескольких весьма специфических условиях, предусмотрительно оговорённых сторонами. Так, Эрл потребовал, чтобы супруга разрешила ему: а) никогда не мыться; б) не мыть посуду; в) использовать её гардероб; г) бросить работу. Мэри в свою очередь оговорила в качестве непременного условия венчание в католическом храме. Требование невесты, как несложно догадаться, не стало для жениха большим обременением.

Молодые обвенчались 5 августа 1919 г., после чего поселились в домике жены в районе Пало-Альто и Эрл Нелсон с удивительной ретивостью принялся за кромсание гардероба Мэри. Он примерял на себя её одежды, отрезал рукава понравившихся ему блуз и кофточек, «перешивал» юбки в брюки и пр. Легко понять, что не будучи портным, он был не в силах сделать из женской одежды что-то стоящее, а потому в течение короткого времени молодой супруг просто-напросто извёл почти все вещи своей жены. Та мирилась с этими милыми проказами. Гораздо труднее для Мэри оказалось удовлетворять сексуальные притязания своего чрезвычайно активного мужа. Как жена, она не могла отказаться от исполнения супружеского долга, но очень скоро выяснилось, что диапазоны сексуальной приемлемости супругов разительно не совпадали. Мэри, ревностная католичка, искренне страдала от необходимости исполнять интимные фантазии мужа, оказавшиеся весьма бесстыжего свойства.

Эрл бросил работу в больнице и опять принялся бродяжничать, надолго исчезая из дома. Примечательно, что периодически возвращаясь к жене, он всегда платил ей по 2$ за каждые сутки проведённые вместе. Мэри была чрезвычайно ему за это благодарна и считала подобную щедрость проявлением любви, хотя скорее всего, Эрл руководствовался опытом, полученном в общении с проститутками, которые традиционно брали деньги не только за секс, но и за время проведённое вместе.

К этому времени – речь идёт о 1920 г. и первой половине 1921 г. – в Эрле уже стала вовсю ощущаться большая мужская сила: он заматерел, стал по-настоящему опасен. И тётя Лилиан, и Мэри Мартин [она же Феррал], рассказывая впоследствии об этом периоде жизни Эрла, упоминали о том чувстве страха, которое всегда их охватывало в его обществе. Даже будучи в добром расположении духа Эрл производил впечатление опасного человека. И жена, и тётя с облегчением выпроваживали его из дома и с трепетом дожидались возвращения.

В начале 1921 г. Эрл стал испытывать сильные мигрени. Никакие лекарства не помогали справиться с жуткой головной болью; по его словам, у него темнело в глазах и он терял сознание. В момент одного из таких приступов молодой мужчина упал с лестницы, лишился чувств, был доставлен в больницу с подозрением на сотрясение мозга. Через два дня он оттуда сбежал, потому что не мог долго находиться в одном месте – его звала дорога!

После падения с лестницы у Эрла начали появляться чудные видения, ему стали слышаться «голоса святых», с которыми он порой вступал в продолжительные беседы. По словам очевидцев, все эти беседы с самим собой были на редкость малосодержательны и производили крайне тягостное впечатление.

В середине мая 1921 г. домовладелица, у которой аредовала жильё Мэри Мартин, попросила освободить домик. Нелсон, узнав об этом, заявил жене, что никуда с ней не поедет. Супруги расстались, Эрл ушёл из дома. Однако, на следующее утро он явился обратно и заявил, что передумал. Но тут уже Мэри заявила мужу, что никуда с ним не поедет и он может отправляться куда ему заблагорассудится. Так что в конечном итоге, жизненные пути молодой супружеской пары разошлись.

Через несколько дней – 19 мая 1921 г. – Эрл Леонард Нелсон явился в частный дом Чарльза Саммерса по адресу №1519 по Пасифик-авеню (Pacific Avenue) в Сан-Франциско и, представившись водопроводчиком, заявил, что ему надо осмотреть газовые коммуникации в доме. Чарльз Саммерс-младший, 24-летний сын хозяина, пустил Нелсона в дом и тот прошёл в подвал. В это время там оказалась 12-летняя дочь хозяина Мэри (Mary Summers). Увидев девочку, Нелсон без раздумий бросился на неё. Скорее всего, он рассчитывал изнасиловать девочку, но та оказала ожесточённое сопротивление, стала кричать. На крик сестры в подвал бросился брат, который вступил в противоборство с Нелсоном. Тот, сообразив, что ситуация вышла из-под контроля, помчался на улицу. Чарльз Саммерс преследовал его какое-то время, он трижды сбивал преступника с ног, но Эрл был очень крепок, в какой-то момент ему надоело убегать, он развернулся и ударом в челюсть отправил преследователя в нокаут. Придя в себя, Чарльз помчался к ближайшему телефону и вызвал полицию. В считанные минуты полицейские оповестили соседние участки, благодаря чему удалось надёжно оцепить довольно большой район города.

У Нелсона было разбито в кровь лицо и разорвана одежда, что облегчало его возможное опознание. Через два часа преступника схватили при попытке выехать за пределы оцепленной части города на трамвае.

Задержанный производил впечатление ненормального человека. Всю ночь он орал, что со стен на него смотрят "красные лица". Когда караул явился к нему поутру, то изумлённые полицейские увидели, что Нелсон… вырвал пальцами себе брови. Зрелище до такой степени поразило полисменов, что о случившемся они немедленно дали знать в психиатрическую клинику.

Эрл Леонард Нелсон после задержания полицией Сан-Франциско 19 мая 1921 г.

Там Нелсон был помещён в отделение для буйнопомешанных и прикован к кровати. В течение последующих двух недель он то приходил в себя, то вновь начинал бредить и орать на весь этаж о «красных лицах», «глазах» и «лезвиях» на стенах. Во время одного из просветлений он назвал себя, рассказал, что лечился в госпитале в г. Напа. Туда был направлен запрос и вскоре полицейские «раскрутили» историю с фиктивным освобождением Нелсона после 4-го побега в мае 1919 г.

В палату к Эрлу пришла Мэри Мартин [она же Феррал] и между супругами как будто бы восстановились добрые отношения. Кстати, только теперь Мэри узнала о том, что её муж четырежды дезертир, судим и, кроме того, официально признанный психопат. Тем не менее Мэри, как настоящая католичка, решилась нести свой крест до конца и оставалась с Эрлом всё время, пока он находился в палате для буйнопомешанных.

Ровно через месяц после нападения на Мэри Саммерс Эрла доставили в окружной суд, где судья заслушал заключение психиатров, признавших, что подсудимый "(…) эгоцентричен, разнуздан, разрушителен и весьма активен. В состоянии беспокойства силён, становится опасен и неадекватен. Опасен для жены, окружающих и самого себя". Судья постановил направить Феррала-Нелсона на бессрочное принудительное лечение в госпиталь в г. Напа с периодической проверкой состояния его здоровья. Надо ли говорить, что это был тот самый госпиталь с кирпичной стеной во дворе, из которого Нелсон-«Гудини» уже четырежды убегал?

История болезни Эрла Леонарда Феррала [Нелсона] после поимки «Гориллы» была передана канадским властям, благодаря чему сохранилась в полном объёме и ныне хорошо известна. О некоторых её деталях, представляющих интерес, имеет смысл упомянуть.

После более чем 3-недельного обследования 5 июля 1921 г. Эрлу был поставлен официальный диагноз «конституционный психопат со вспышками психоза» («constitutional psychopath with outbreaks of psychosis»). Поскольку у пациента был выявлен сифилис, в больнице его стали лечить сальварсаном – препаратом на основе мышьяка. Сальварсан вводился внутримышечно и являлся чрезвычайно токсичным, к его приёму были очень чувствительны люди с больными почками, подверженные аллергиям и иные категории больных. Впрочем, и вполне здоровые люди тоже переносили эту лечебную отраву плохо.

Уже первая инъекция, введенная Эрлу Нелсону 13 июня, плохо отразилась на его состоянии – больного сильно тошнило, он пережил состояние крайней слабости. Не желая терпеть крайне болезненное лечение, Нелсон на следующий день предпринял неудачную попытку побега и… после этого его поместили в «ограничители». Попросту говоря, в кандалы.

Пациент притих, но не смирился. Эрл стал готовить побег. 1 ноября 1921 г. администрация больницы обнаружила в его вещах кусок проволоки в виде отвёртки. Тогда же было установлено, что пациент вступил в сговор с несколькими другими опасными больными – некими Гэри, Хатчинсоном, Старком, Сешнсом и Рейнольдсом, в числе которых были убийцы – с целью организации побега. Судя по всему, к Эрлу были применены меры жёсткого дисциплинарного воздействия, хотя никаких записей на сей счёт в документах, связанных с его пребыванием в больнице в Напе, не имеется.

Но нам известно, что после инцидента 1 ноября Эрл неожиданно исправился и на протяжении длительного срока никаких замечаний по дисциплине не получал. Он перестал жаловаться на режим, «с удовольствием получал назначенное лечение» и при этом в истории болезни отмечается «отличная физическая форма» пациента.

В конце года Эрл заявил лечащему врачу, что на Рождество 1921 г. испытал перерождение, вернулся к Вере и жалеет о своих прежних поступках. К этим словам можно относиться по-разному – можно верить, а можно – нет. Психиатры хорошо знают, что существует категория больных, стремящихся симулировать позитивную динамику лечения при отсутствии этой самой динамики.

Во всяком случае, Эрлу тогда никто не поверил и он продолжал оставаться в психиатрической лечебнице под строгим надзором.

Может показаться удивительным, но в первой половине XX столетия в стране «торжествующей демократии» права тюремных узников и пациентов психиатрических лечебниц не регулировались федеральным законодательством и потому в учреждениях, где содержались эти категории граждан, царил страшный произвол. Страшный – это не преувеличение и не метафора, этот эпитет следует понимать буквально. Тюремные узники и душевнобольные фактически являлись рабами и воспринимались таковыми окружающими. В публикациях тех лет можно найти массу материалов о пытках лиц этой категории и их неправомерном содержании в кандалах.

В марте 1922 г. было зафиксировано резкое ухудшение здоровья пациента – из-за плохой переносимости сальварсана он оказался прикован к постели. При этом лечение нужного эффекта не давало – сифилис не отступал и дозу лекарства приходилось увеличивать. Мы можем не сомневаться, что Эрл в те весенние дни сильно страдал.

В октябре 1922 г. персонал больницы установил, что Эрл готовился к побегу, в его вещах найдена пил. После этого пациента поместили в камеру во всём аналогичную тюремной.

Больной долгое время симулировал улучшение и позитивную динамику, но в конце концов ему это надоело и начиная с января Эрл вернулся к своему естественному состоянию. Он начал скандалить, принялся настаивать на том, что не сумасшедший и подлежит освобождению, стал жаловаться на отсутствие сна. В период с января по апрель 1923 г. предпринял 4 неудачных попытки побега. К пациенту вновь применены жёсткого дисциплинарного характера [кандалы, длительное обездвиживание].

Эрл на некоторое время присмирел. Но в июле он перешёл к новой тактике, надо сказать, довольно смешной и неумной. Больной принялся шантажировать администрацию отказом от помощи другим больным и отказом от лечения. И то, и другое выглядело одинаково глупо. Дело заключалось в том, что возможность помогать другим больным являлась привилегией и объективно была намного полезнее самому Эрлу, нежели администрации. А угроза отказаться от лечения вообще выглядела смехотворно по той причине, что лечение пациента в госпитале отнюдь не являлось добровольным и его согласие или желание никого не интересовало. Не хочешь принимать лекарство – будешь получать его принудительно, вот и всё!

Свой бестолковый шантаж Эрл подкрепил требованием разрешить ему гулять в «переднем» дворе госпиталя, где не было строгой охраны и, разумеется, никто это требование выполнять не стал. Летом того же года в истории болезни Эрла Нелсона появилась запись, гласившая, что «больной имеет плохую репутацию». Имелась в виду репутация не только среди медицинского персонала, но и среди других пациентов госпиталя. Обычно такая запись означала, что больной являлся источником проблем для других больных, например, в случае их запугивания, принуждения к сексу и т. п.

2 ноября 1923 года Эрл совершил-таки успешный побег! Очутившись на воле, он вполне ожидаемо прибежал к тётушке Лили, та его накормила, одела в костюм мужа и отправила с глаз долой, сказав, что его станут искать в её доме. Эрл согласился с этой здравой мыслью и отправился гулять. Тётушка ту же сняла телефонную трубку и позвонила в госпитал. Через день – 4 ноября – полицейские поймали Эрла на улице и водворили обратно в лечебницу в Напе.

На этом история болезни, переданная канадским властям обрывалась. Эрл Леонард Нелсон оставался в госпитале до 10 марта 1925 г., то есть ещё 16 месяцев, но история болезни не содержит никакой информации о том, что же происходило с пациентом на протяжении этого весьма немалого срока. Понятно, что ничего хорошего Эрла по возвращении в госпиталь не ожидало. Видимо, последовало ужесточение режима пребывания, наложение каких-то очень строгих мер дисциплинарного воздействия – обо всём этом мы можем только догадываться. Удаление из истории болезни записей за период с 4 ноября 1923 г. по 10 марта 1925 г. означает, что госпитальная администрация не сочла возможным предать огласке этот материал.

Но из показаний, данных Мэри Феррал, женой Эрла, канадской прокуратуре нам известно, что в ноябре 1924 г. ей была предоставлена возможность навестить мужа. Мэри нашла его слабым, меланхоличным, пребывавшим в глубокой депрессии. Эрл заявил, что не находит в себе сил, чтобы жить, и перережет вены, едва получит такую возможность.

И потому очень неожиданно выглядит последняя запись в истории болезни, относившаяся к 10 марта 1925 г.: «Выписан ввиду улучшения состояния» («Discharged as improved.»). В чём выразилось улучшение состояния Эрла и имело ли оно место в действительности – то нам неведомо, точнее, никому неведомо. Этого, скорее всего, не знал и сам автор.

Похоже, что врачи отчаялись подкорректировать больного и решили предоставить его судьбу естественному ходу событий.

Однако, дело о нападении на Мэри Саммерс официально оставалось незакрытым. В принципе, Эрла Нелсона, как якобы излечившегося, можно было отдать под суд, но… до суда дело не дошло. Верховный суд Калифорнии по прошению адвоката Эрла посчитал недопустимым судить последнего на основании обвинительного заключения, подготовленного в 1921 году. Окружная прокуратура подготовкой нового обвинения себя утруждать не стала и преследование Эрла Феррала формально было прекращено 13 июня 1925 года за истечением срока давности.

Учитывая то, какие последствия имело это решение, остаётся лишь сожалеть о продемонстрированном окружной прокуратурой формализме. Если бы Эрла Нелсона летом 1925 г. отправили бы за решётку годков, эдак, на 10, то сколько людей остались бы живы!

Последний раз жена и тётя Эрла Нелсона видели его в октябре 1925 г. Что с ним происходило далее они не знали. Но канадской прокуратуре при поддержке калифорнийских полицейских удалось отыскать человека, у которого Эрл работал садовником в первой половине 1926 г. Свидетель этот, занимавшейся книготорговлей и постоянно пребывавший в разъездах, мало что мог сказать о работнике, поскольку с Эрлом преимущественно общалась его жена. Последняя тоже ничего ценного или интересного обвинению не поведала, но отметила, что поведение Эрла было не без странностей. Тот иногда начинал разговаривать сам с собою, однажды уселся на стуле под дождём и не хотел уходить под крышу… В целом же, никакой агрессии Эрл никогда не демонстрировал и казался совершенно безобидным парнем, хотя ко времени увольнения [в мае 1926 г.] он уже успел убить от 2 до 5 человек [в зависимости от того, считать ли убийства в Филадельфии, совершенные в октябре и ноябре 1925 г., делом рук Нелсона].

Арестованный заявил, что не имеет средств для найма адвокатов и защита ему была назначена судом. Защитниками «Гориллы» стали довольно заурядные виннипегские юристы Джеймс Ститт (James H. Stitt) и Честер Янг (Chester Young), о которых и рассказать-то особенно нечего – суд над Эрлом Нелсоном явился апогеем их профессиональной карьеры. На том же самом заседании суда была определена и дата начал судебного процесса – 26 июля 1927 г., то есть всего лишь через 5 недель. Адвокаты бросили все свои силы на перенос процесса [дабы отодвинуть его на как можно более поздний срок], обосновывая необходимость такого переноса невозможностью выбрать непредвзятое жюри присяжных.

Своей цели они отчасти добились – суд был перенесён на 1 ноября всё того же 1927 г. – но это мало чем помогло обвиняемому. Хотя накал газетных публикаций в силу очевидных причин к тому моменту снизился, тем не менее, жители Виннипега ничего не позабыли и вряд ли стали менее предзвзяты. Даже если бы суд перенесли на год – сие вряд ли объективно помогло бы Эрлу Нелсону. При той убедительности и исчерпывающей полноте обвинительного материала, что сумели собрать манитобские и саскачеванские «законники», никакие юридические ухищрения обвиняемому помочь не могли. Единственная возможность спасения его жизни, надо сказать, довольно призрачная, могла быть связана с попыткой доказать невменяемость Эрла Нелсона, то есть его неспособность управлять собственными волевыми импульсами. Но то, как этот преступник готовился к своим нападения, как их совершал, как запутывал следы и изменял свою внешность – всё это убедительно свидетельствовало о его полной вменяемости, хладнокровии и несомненной криминальной опытности. Сумасшедший так себя вести не мог – и это понимали как защитники Эрла, так и он сам.

О судебном процессе, в ходе которого рассматривались только обвинения в убийствах Лолы Коуэн и Эмили Паттерсон, сказать практически нечего – там не произошло ничего, достойного упоминания. Подсудимый в начале суда, продлившего 6 дней, заявил о своей невиновности и ожидаемо отказался от дачи показаний. Даже в самые острые минуты процесса, например, при оглашении протоколов аутопсии, Эрл оставался совершенно равнодушен к происходившему и демонстрировал полное самообладание. По-видимому, он всё прекрасно понимал и никаких иллюзий насчёт возможного исхода процесса не испытывал.

4 ноября в суде появилась женщина, заявившая, что она является женой подсудимого. И действительно это оказалась Мэри Феррал, не поленившаяся приехать в Виннипег из Сан-Франциско. Выглядела она довольно необычно – седая, сухая старушка, которая скорее годилась обвиняемому в матери или даже в бабушки. Нелсону явно стало не по себе при её появлении, по словам свидетелей, он выпрямился на своём стуле и, ни к кому конкретно не обращаясь, громкой произнёс, что-то вроде «я вообще не знаю эту женщину». Поскольку подсудимый официально отказался от дачи показаний, эти слова в протокол не вносились.

Адвокаты Нелсона предъявили суду документы о заключении брака, так что никаких сомнений в том, «кто есть кто?» у суда и присяжных не осталось.

Защита обвиняемого всеми силами пыталась доказать его невменяемость, собственно, потому в суд и приглашалась его жена и зачитывалась история болезни, полученная из госпиталя в Напе, но задача эта оказалась адвокатам непосильной. Присяжные заседатели совещались недолго – всего 48 минут. Та быстрота, с какой они согласовали вердикт, свидетельствует об отсутствии среди них разногласий. Присяжные признали Эрла Нелсона виновным в инкриминируемых преступлениях и не заслуживающим снисхождения.

Судья Эндрю Дайзерт приговорил Эрла Леонарда Нелсона к смертной казни через повешение в течение 60 дней с момента вынесения приговора.

Осуждённый был помещён в камеру смертников тюрьмы г. Виннипега. Нелсон отказался писать прошение о помиловании, поскольку для этого требовалось признать себя виновным. Но в канун Рождества он подал прошение губернатору штата, в котором заявлял о желании устроить перед казнью пресс-конференцию. Поскольку подобное изменение процедуры входило в компетенцию Верховного суда штата Манитоба, канцелярия Губернатора переправила прошение туда. Бумажная волокита на неделю затянула исполнение приговора, которое в конечном итоге было назначено на 13 января 1928 г. Нелсону отказали в его просьбе об устройстве пресс-конференции, но разрешили встретиться с членами семей его жертв (т. е. Коуэн и Паттерсон).

Эта встреча состоялась накануне казни. Родственники убитых просили Эрла Нелсона чистосердечно во всём признаться и, ссылаясь на договорённость с Губернатором, обещали добиться замены казни тюремным сроком. Осуждённый, казавшийся индифферентным и погружённым в себя, отказался обсуждать предложенную сделку, заявив, что «ни в чём не виноват». По-видимому, он понимал, что отмена смертной казни в его случае невозможна и по большому счёту бессмысленна.

Последние фотографии Эрла Леонарда Нелсона. Слева: преступник конвоируется из здания суда после заседания по назначению даты уголовного процесса (снимок сделан 23 июня 1927 г.). Справа: «Горилла» во время судебного процесса в ноябре 1927 г.

На следующее утро Нелсон был выведен из своей камеры и отведён к виселице, расположенной в этом же здании, всего в 13-и шагах от отделения смертников. По пути он успел несколько раз в крайнем возбуждении выкрикнуть, что «умирает невинным» и «прощает всех, кто меня мучил», но физического сопротивления конвою не оказывал. Он самостоятельно встал на люк-«западню» и неподвижно стоял на нём вплоть до момента, пока тот не открылся.

Эрл Нелсон стал 13-м заключённым, казнённым в тюрьме Виннипега.

Толпа перед тюрьмой, дожидавшаяся казни, встретила официальное объявление о свершившейся экзекуции свистом и аплодисментами, выражавшими всеобщее удовлетворение случившимся.

Заголовки газет от 14 января: «Задушивший 22 человека повешен в Канаде», «Канадские власти вешают убийцу 22 человек»… Нельзя сказать, что казнь Эрла Леонарда Нелсона прошла незамеченной – нет! – газеты США и Канады посвятили этому событию небольшие публикации, но от прежнего ажиотажа вокруг «Тёмного Душителя» -«Гориллы» не осталось и следа. Что легко объяснимо – связанные с этим преступником страхи и сенсации остались в прошлом, на смену им пришли другие.

Известно, что тело преступника было выдано властям США, но его дальнейшая судьба автору очерка неизвестна.

На этом история Эрла Леонарда Нелсона окончилась.

Летопись смертельных гастролей «Гориллы» с точки зрения историко-криминалистического анализа весьма любопытна. В этом контексте прежде всего бросаются в глаза полная неспособность и нежелание тогдашних правоохранительных органов разобраться в природе столь необычного для того времени явления, каковым оказалась серийная преступность. Нелсон проехал всю Америку от тихоокеанского побережья до атлантического, а потом обогнул с юга Великие озёра и попал в Канаду, причём на всём этом пути не переставал убивать. Полнейшая безнаказанность убийцы с очевидностью продемонстрировала бессилие органов сыска. Все традиционные для того времени методы розыска уголовного преступника (прежде всего, агентурное осведомление из уголовной среды, а также розыск по горячим следам и отработка бытовых версий преступления) оказались бесплодны перед серийным убийцей – «гастролёром» (т. е. переезжающим с места на место). Если бы канадский констебль Грей не перехватил Нелсона на его пути к границе, то США получили бы полный аналог Теодора Банди на полвека раньше.

Кстати, вплоть до Гейси и упомянутого Банди герой настоящего очерка считался самым кровавым убийцей США. Правда, корректный подсчёт жертв Эрла Нелсона вряд ли возможен, поскольку есть всё же определённые сомнения в правомерности объединения воедино большого числа убийств владелиц пансионов. Современники приписывали Нелсону убийства 22 девушек и женщин, а некоторые исследователи его истории называют другое количество жертв – 20, 24 и даже 26 – но в действительности их может быть как больше, так и меньше.

Эрла Леонарда Нелсона можно с полным основанием считать классическим образчиком серийного убийцы, хотя сам этот термин никогда к нему современниками не употреблялся. Его психологические и поведенческие черты очень точно укладываются в современные представления о преступниках этой категории.

В самом деле, нынешняя виктимология (наука о жертвах преступлений) считает, что сексуальный маньяк выбирает жертву, руководствуясь с двумя соображениями: а) жертва олицетворяет сексуально недоступный в силу культурологических или имущественных ограничений объект, либо б) жертва символизирует человека, особо ненавистного преступнику (например, родителя-садиста, который заставлял его много страдать в детстве, или насильника, если будущий маньяк подвергался изнасилованию). Очевидно, что «Горилла» выбирал свои жертвы, руководствуясь первым пунктом: абсолютное большинство убитых им женщин внешне походили на его бабку Дженни Нелсон. Это были сухощавые невысокие женщины старше 50 лет с крашеными тёмными волосами. В тех же нескольких случаях, когда жертвами оказывались сравнительно молодые женщины, налицо было их сходство с Лилиан Нелсон, тёткой убийцы, которая была старше Эрла всего на 10 лет.

До некоторой степени остался загадочен психологический портрет убийцы. Газетчики обычно изображали его злобным, угрюмым, малообщительным и неприятным человеком. Наверное, он таковым и был во время, когда журналисты имели возможность его видеть, то есть уже после задержания, когда практически не осталось сомнений в том, что это опасный и крайне жестокий убийца. Однако в другой обстановке, когда люди не знали е его жутком «бэкграунде», Эрл Нелсон без особых затруднений располагал к себе собеседников и прекрасно изображал из себя такого человека, каким его хотели и ожидали видеть окружающие. Он мог великодушно дарить ювелирные украшения – и притом украшения немалой ценности! – мог купить продукты к общему столу, никогда не спорил по поводу расценок в ломбардах или магазинах и вообще производил впечатление человека не сквалыжного и даже великодушного.

Многие, общавшиеся в Нелсоном вне тюрьмы или больницы, отмечали его осведомленность в вопросах христианской веры и смежных областях. Вообще же, он казался довольно эрудирован для человека своего весьма невысокого социального статуса.

Очень любопытное описание как внешности Эрла, так и его поведения оставил канадский журналист Пайпер (C. B. Pyper), сопровождавший задержанного убийцу в литерном поезде, шедшем из Килларни в Виннипег. Напомним, что поезд отправился в путь в 10 часов утра 16 июня, а прибыл к месту назначения через 7 часов с лишком – в 17:30. Статья Пайпера довольно предвзята и не подлежит сомнению, что журналист написал её, будучи под сильным впечатлением от событий той весьма напряженной ночи, когда казалось, что страшный преступник успешно ускользнул из рук Закона. В частности, Пайпер явно необъективно пишет о покатом лбе Нелсона «высотой два пальца», о злобных огоньках в его жёлтых глаза, о негроидных губах и пр. Мы знаем, что в действительности у убийцы лоб был отнюдь не два пальца, никаких жёлтых огней в глазах не блистало, да и огнём он не дышал… Но журналист не мог не признать того, что Нелсон прекрасно поладил с сопровождавшими его полицейскими и вообще продемонстрировал замечательные навыки мгновенной социальной адаптации.

Всё началось с того, что преступника перед посадкой в поезд заковали в наручники и сделал это лично полицейский полковник Мартин, руководивший спецгруппой, присланной в Килларни из Виннипега. Нелсон, улыбнувшись, заявил, что освободится от наручников за несколько секунд. Полковник не поверил и предложил тому доказать справедливость сказанного. Нелсон покрутил запястья, сдавил кисть и… вытащил её через кольцо наручника. Подчиненные полковника, наблюдавшие за этой сценой, стали смеяться – ещё бы, не каждый день увидишь такое посрамление высокого полицейского чина! Разъярённый полковник велел заковать Нелсона в ножные кандалы и надеть на руки пару наручников.

С победной улыбкой задержанный прошествовал в вагон и разместился там в окружении сотрудников полиции. Всю дорогу до Виннипега Эрл непринужденно общался с охранявшими его детективами, непрерывно «стреляя» у них сигареты и в благодарность рассказывая неприличные анекдоты. Нелсон показал себя общительным, не лишенным своеобразного чувства юмора парнем, из числа тех, о ком говорят «свой в доску». На Пайпера произвело сильное впечатление то, как жестокий изувер сумел подать себя. Опытных полицейских он, разумеется, обмануть не мог, но людей, незнакомых с его истинным внутренним миром, Нелсон вводил в заблуждение без малейших затруднений. Это был человек из категории «чего изволите»: хотите послушать скабрезные анекдоты, о-о-о, в моей памяти их настоящие залежи, хотите поговорить о духовном спасении и вере в Бога, о-о-о, я знаю об этом немало, вам интересны спиритизм и привидения, о-о-о, мне довелось бывать на спиритических сеансах и я вам сейчас расскажу кое-что интересное!

Не подлежит сомнению, что Эрл Леонард Нелсон был исключительно сложен для «расшифровки», он обладал прекрасными навыками социальной мимикрии и являлся очень неплохим психологом.

И заметьте – всё это сказано о человеке, в общем-то, малограмотном даже по меркам того времени. Выручала его, несомненно, интуиция, вряд ли он сумел бы рационально объяснить, как принимал решения в сложных ситуациях. Полагался на чутьё, которое обычно не подводило.

Эрл Леонард Нелсон принадлежал к категории дезорганизованных асоциальных серийных убийц15. Его нападения были спонтанны и особо преступником не готовились; скорее всего Нелсон постоянно находился в состоянии поиска жертвы и как только совпадал ряд необходимых условий, у него автоматически включался «режим нападения». К таковым необходимым условиям следует отнести попадание потенциальной жертвы в «диапазон приемлемости» убийцы (т. е. её привлекательность в глазах преступника), подходящие условия для осуществления нападения: уединённость места преступления, наличие свободного времени, отсутствие свидетелей и пр. Другим важным условием, по-видимому, являлось состояние внешнего облика Нелсона. Насколько можно судить по показаниям свидетелей, преступник за несколько дней до времени предполагаемого нападения переставал бриться и стричься. Убийства он совершал будучи заросшим густой щетиной и с копной длинных волос. После совершения убийства он сразу же отправлялся к парикмахеру, где приводил себя в порядок, а затем шёл в магазин и покупал новую одежду. Таким образом он за несколько часов радикально менял свой облик.

Хотя Нелсон, очевидно, не выслеживал свои жертвы и не готовил свои нападения заранее, выбирая наиболее удобное для этого время, сие не отнюдь не облегчало его поимку. Он мог напасть в любое время суток и любом месте, а принимая во внимание его склонность к бродяжничеству, «ареал» убийцы делался размером во всю страну.

Современная криминальная психология отмечает ряд характерных особенностей, наблюдаемых у абсолютного большинства серийных убийц, причём, нередкие порознь, эти особенности в случае серийных преступников присутствуют одновременно. Можно перечислить эти особенности и посмотреть, как же в случае Нелсона проявился данный негативный букет:

– Проблемы с наркотиками и алкоголем, как у родителей, так и у самих преступников. Очевидно, что тут можно наблюдать «попадание в десятку»: Нелсон начал пить крепкие спиртные напитки очень рано и сам признавал себя алкоголиком. Несомненно, что проблемы со спиртным имелись и у его отца, который вёл весьма беспутный образ жизни и умер молодым, хотя точных данных на сей счёт нет. Мама будущего убийцы также вряд ли следовала правилам здорового образа жизни и не отличалась благонравием, на чём в своём месте уже делался акцент;

– Проблема сексуальной самоидентификации (в эту же категорию подпадают раннее увлечение порнографией, наличие странных фетишей, латентный гомосексуализм). Не подлежит сомнению, что у Нелсона были очень большие проблемы с сексуальной идентичностью. Некрофилия свидетельствует об очень глубоких отклонениях в сексуальной сфере. То, что Нелсон перед свадьбой особо оговорил право «перешить» гардероб жены на себя, указывает на наличие фетишизма. Кроме того, вряд ли можно поставить под сомнение наличие у Эрла геронтофилии [он женился на женщине, старше его на 36 лет!]. И при этом есть основания подозревать склонность преступника к педофилии. То, что такой набор перверсий помещался в голове одного человека свидетельствует именно об отсутствии однозначной половой самоидентификации;

– Воспитание в неполной семье. Семья Нелсона оказалась разрушена ещё до того, как ребёнок вступил в сознательный возраст. Эрл воспитывался дедом и бабкой.

– Доминирующее влияние женщины в семейной иерархии. Как это ни покажется обидно феминисткам, но в подавляющем большинстве случаев именно властные женщины формируют в мальчике или подростке «комплекс убийцы». Достаточно посмотреть очерки, представленные на авторском сайте «Загадочные преступления прошлого», чтобы убедиться в том, что в жизни практически каждого серийного убийцы существовала своя «властная дама», доставившая ему немало страданий. Как правило это не очень умные и малообразованные женщины, получившие в силу неких причин власть над мальчиком; для многих из них характерно глубокое религиозное чувство, которое они не только не скрывают, но прямо навязывают окружающим. В 1988 г. Роберт Ресслер и Джон Дуглас, психоаналитики из ФБР, создатели вспомогательного Отдела следственной поддержки, провели статистическое исследование серийной преступности в США в 1904—1958 гг. Это исследование затронуло в общей сложности 36 убийц, жертвами которых стали 118 человек. Ресслер и Дуглас убедительно показали, что серийная преступность «вырастает» не только из наследственных отягощений, но и в не меньшей степени из неблагополучного детства. 72% серийных убийц имели плохие отношения с людьми, занимавшимися их воспитанием в детском возрасте, при этом 44% прямо указывали на ужасные отношения с матерью. В случае Нелсона можно видеть подтверждение этого правила на все 100%;

– Психиатрические проблемы на протяжении нескольких поколений предков. Применительно к Эрлу Нелсону данный аспект не был изучен сколь-нибудь подробно, но можно с уверенностью предположить, что таковые проблемы по линиям как отца, так и матери существовали. Франциска Нелсон сбежала из дома когда ей не было и 15-и лет; для конца чопорного XIX-го столетия был слишком уж вызывающий авангард! Она сошлась с сифилитиком и алкоголиком – перед нами идеальный пример бионегативного отбора, когда один вырожденец ищет подходящего себе партнёра в точном соответствии с принципом «подобное тянется к подобному». Результатом отношений двух девиантных особей явилось рождение бионегативного дитяти – будущего монстра Эрла Нелсона. Скорее всего, психиатрические отклонения и сексуальные девиации в роду Нелсонов стали проявляться и накапливаться задолго до появления на свет Эрла.

Можно сказать, что дело «Гориллы» явилось для США таким же громом среди ясного неба, каким для жителей Советского Союза стало разоблачение Андрея Чикатило спустя 60 лет. В обоих случаях общество познакомилось с новым криминальным феноменом, ранее не известным широко. В этом месте нельзя не отметить того, что серийная преступность долгое время считалась уникальной особенностью именно американского общества, ведь ещё в конце XIX столетия там появились классические преступники этой категории – Генри Маджет-Холмс и Теодор Дюрант, а в 30-40-х годах XX века в Соединенных Штатах уже заявили о себе такие широко известные преступные монстры как «Кливлендский расчленитель», «Ночной стрелок из Тексарканы» и ряд других, менее известных.16

По различным оценкам от рук серийных убийц по всему миру ежегодно погибает более 5 тыс. человек. Для сравнения – это число значительно превышает количество жертв авиационных катастроф по всему миру. Другими словами, для современного человека риск погибнуть от руки маньяка существенно превосходит риск разбиться при перелёте самолётом. И очевидно, что масштабы такого явления, как серийная преступность в обозримом будущем будут только расти.

Современные криминологи дают зачастую противоположные объяснения этому феномену, из чего можно заключить, что его истинные причины и генезис совершенно непонятны нашим современникам. Нынешние «цивилизованные сообщества» совершенно неспособны противостоять росту серийной преступности и уподобляются пожарным, тушащим огонь керосином. Во всяком случае нынешняя политика насаждения терпимости к ЛГБТ-сообществам и внедрение в массовое сознание мифов о трансгендерности человека, будут лишь усиливать проблемы половой самоидентификации, каковые являются одним ключевых факторов формирования «комплекса убийцы» [о чём сказано выше].

Другим важным элементом, способствовавшим всеобщему распространению серийной преступности, явилось разрушение многовековых религиозных устоев, имевших огромное значение для общественной жизни. Классические религии задавали понятие нравственно-этической нормы и с разрушением религиозного фундамента происходило разрушение этого базового для человека понятия. Серийная преступность – это болезнь атеистического общества и как бы атеисты не пытались оспорить этот тезис, факты всегда будут против них.

Все остальные объяснения – вроде перемещения подавляющего числа жителей в города, «атомизации» общества и т. п. – по отношению к названным выше представляются вторичными. Вряд ли уместно углубляться в их обсуждение здесь и сейчас. По мнению автора, не подлежит сомнению то, что в ближайшие годы мы будем наблюдать новые сенсационные и загадочные преступления «серийников», а также нервные попытки властей их раскрыть.

Самое лучшее, что мы можем сделать в такой ситуации – остаться в живых и помочь сделать то же самое своим близким. Но для этого следует ясно понимать какой враг нам грозит и автор тешит себя надежной, что его очерки отчасти помогают эту задачу решить.

Человек, назвавший посёлок в штате Мичиган "Маун Моррис" (Mount Morris), т.е. Гора Моррис, явно не отличался ни фантазией, ни тягой к оригинальности. Никакой горы Моррис в том месте не существовало и своим происхождением это название обязано одноименному посёлку в штате Нью-Йорк, откуда в 1830-х гг. приехали первые поселенцы.

Спустя столетие – в первой трети XX века – всё в тех местах выглядело обыденным для тогдашней американской глубинки – грунтовые дороги и обступившие их густые лиственные леса, небольшие щитовые домики, стоявшие порой на значительном удалении друг от друга, спокойная и даже умиротворяющая обстановка. Мрачная пора «Великой Депрессии» ещё не наступила и работающий мужчина без особого напряжения сил содержал жену-домохозяйку и детей. Уровень жизни в Соединенных Штатах того времени являлся одним из самых высоких в мире, а штат Мичиган входил в десятку самых благополучных регионов страны.

К январю 1928 г. Лесли и Мэйбл Шнейдер (Leslie & Mabel Schneider) проживали в счастливом браке уже 6 лет. Мэйбл исполнилось 24 года, Лесли был двумя годами старше. В браке родились девочка Дороти (Dorothy), которой ко времени описываемых событий исполнилось 5 лет, и мальчик Кеннет (Kenneth), ему было 3 годика. Семья проживала в Маунт-Моррис – эта локация располагалась севернее города Флинт, находившегося в округе Джинеси (Genesee).

День 12 января, четверг, начинался для Шнейдеров как совершенно обычный, ничем не примечательный. Утром Лесли уехал на работу, работал он на одном из крупнейших в мире автозаводе компании «Бьюик», кстати, благодаря этому огромному производству Флинт в те времена называли «Бьюик-сити».

Фотография семьи Шнейдер из газеты: мама изображена с детьми, на врезке – Лесли Шнейдер.

Мэйбл осталась дома с детишками одна. В половине десятого утра Дороти ушла в детский садик, который помещался в частном доме примерно в 700 метрах от дома Шнейдеров. Девочка уже около полугода ходила в садик и возвращалась обратно самостоятельно. Маршрут её был предельно прост и безопасен – надо было всё время идти по обочине дороги, никуда не сворачивая. Дороти была девочкой развитой и сообразительной, она хорошо ориентировалась на местности и проблем маме никогда не доставляла.

Мэйбл осталась дома с сынишкой. До 16 часов женщина занималась всевозможными делами по хозяйству, а в начале пятого часа вышла из дома и стала у обочины дороги, чтобы проследить за возвращением Дороти домой. Дорога у дома Шнайдеров шла с лёгким подъёмом в гору и делала небольшой поворот, благодаря чему видимость в обе стороны была довольно большой – до 300 метров – несмотря на подступавший к проезжей части лес.

Женщина увидела дочурку, спешившую к ней, расстояние между ними быстро сокращалось. Буквально через минуту Дороти должна была войти в дом, но произошло то, что можно назвать кошмаром любой матери и любого отца – возле девочки неожиданно остановилась автомашина, водитель выскочил из-за руля, схватил Дороти, бросил её в салон точно кулёк картошки. Мэйбл закричала, пытаясь привлечь внимание к себе и тем самым дать понять, что действия неизвестного мужчины не остались не замечены, но это не вызвало ни малейшей ответной реакции. Неизвестный живо запрыгнул на водительское сиденье и дал газу.

Потрясенная увиденным Мэйбл побежала домой и схватилась за телефон. Это была Америка 1928-го года и телефоны здесь находились практически во всех жилых зданиях. В течение буквально пары минут с момента похищения, Мэйбл сообщила о произошедшем дежурному офицеру Департамента полиции Флинта и ответила на ряд заданных им уточняющих вопросов.

А именно:

– автомобиль похитителя двигался из Флинта на север по дороге под названием "Норт-сагино-роад" ("North sagino road");

– машина похитителя выглядела старой и грязной, цвет кузова – неопределенный, неяркий, то ли серый, то ли светло-голубой. Тут следовало сделать поправку на то, что Мэйбл видела автомашину в условиях низкой освещенности и хотя до захода Солнца оставалось около часа, солнечный диск был скрыт низкой облачностью и росшими вдоль дороги деревьями. Поэтому не было ничего удивительного в том, что женщина затруднилась с определением цвета кузова.

– номерного знака автомашины женщина не запомнила, как и внешности преступника.

Это, конечно же, было очень немного для начала розысков, но правоохранительным органам пришлось работать с тем, что было сообщено. Из полиции Флинта информация о похищении девочки сразу же ушла службе шерифа округа Джинеси (Genesee) и оттуда в район происшествия стали выдвигаться патрули. Подключилась дорожная полиция, но тут следует иметь в виду, что тогда радиофицированных автомашин ещё не существовало и дорожные патрули связывались с руководством посредством телефонов во время регулярных остановок [созвонка с диспетчером проводилась с периодичностью один раз в 15—30 минут]. То есть оповещение патрулей дорожной полиции являлось делом не одномоментным.

Постепенно силы правоохранителей к северу от Флинта стали увеличиваться и район стал перекрываться во всех направлениях. На всех дорогах, даже Богом забытых просёлках, встали патрули, которые задерживали всех проезжающих во всех направлениях и задавали один и тот же вопрос: известно ли кому-либо что-либо о старом грязном седане неопределенного цвета, предположительно сером или светло-голубом, водитель которого насильно увёз 5-летнюю девочку? А другие патрули двигались по дорогам и заходили во все дома, расположенные в непосредственной близости от проезжей части, и задавали тот же самый вопрос.

Прошёл один час… второй… третий. Может показаться невероятным, но в начале восьмого часа вечера поступило сообщение о том, что возможно найден свидетель, видевший похитителя.

Свидетеля звали Арчи Бэйкон (Archie Bacon), это был фермер, владевший участком земли, выходившим к дороге, называвшейся «Клайо-роад» (Clio road). «Клайо-роад» тянулась строго на север, параллельно «Норт-сагино-раод» и находилась на удалении 3,2 км. западнее.

Арчи сообщил допрашивавшим его сотрудникам полиции Флинта, что в начале пятого часа вечера, то есть примерно в то время, когда была похищена Дороти, он работал в поле на некотором отдалении от дороги. Он хорошо видел, как двигавшийся с севера старый, запачканный грязью седан с кузовом цвета "robin egg blue", остановился у обочины и из него вылез плотный немолодой мужчина. Неизвестный взял из салона нечто, завёрнутое в одеяло, забросил этот груз себе на плечо и быстро направился в противоположную от поля Арчи Флинта сторону.

Попросту говоря, незнакомец ушёл в лес.

Отсутствовал он довольно долго, по мнению свидетеля, около 2-х часов. Выйдя из леса в седьмом часу вечера, незнакомец увидел, что не может тронуться с места. Машина его увязла в грязи и вытащить её из неожиданного плена оказалось делом весьма проблематичным. Видя, что неизвестный мужчина не может стронуться с места, на помощь ему пришёл Арчи. Взяв несколько досок, он подложил их по колёса застрявшей машины, благодаря чему водителю удалось вывести автомобиль из глубокой грязи.

Регистрационный номер автомашины фермер не рассмотрел, но вот относительно точности определения цвета кузова свидетель был уверен. Упомянутый выше «robin egg blue» является нежно-голубым, не очень насыщенным цветом, довольно популярным в США. Кроме того, Арчи Бэйкон хорошо рассмотрел водителя автомашины и даже поговорил с ним, так что никаких сомнений в своей способности опознать этого человека свидетель не испытывал. По словам Арчи, неизвестный был мужчиной в возрасте около 50 лет, он был сед, без усов и бороды, казался плотным, кряжистым, сутулился, по манере держаться и одежде в нём угадывался «синий воротничок», т.е. человек рабочей профессии. Рост его Арчи оценил в 177 см., а вес – примерно 200 фунтов (~90 кг.). Одет неизвестный был в светлый костюм и тёмное пальто.

Обращала на себя внимание следующая деталь. Мужчина, унёсший в лес некий груз, двигался в своей автомашине в южном направлении, между тем, похититель Дороти Снайдер уехал на север. Если в обоих случаях это был один человек, стало быть, он, отъехав на некоторое расстояние от Маунт Моррис, повернул на запад, а затем, достигнув «Клайо-роуд», отправился на юг, в направлении обратном первоначальному. Если посмотреть на карту, то получалось, что он описал большую букву П. Цель такого манёвра была довольно очевидна – преступник понимал, что дорожная полиция начнёт перекрывать дороги в северном направлении и попытался выскочить из района оцепления, уехав на юг.

Что ж, действовал он по-своему логично. И эта логика укрепляла уверенность «законников» в том, что свидетель видел именно преступника. Теперь дело оставалось за малым – правоохранителям осталось убедиться в том, что замеченный Арчи Бэйконом человек действительно является похитителем девочки. А для этого требовалось отыскать Дороти Шнейдер.

Зная в каком направлении уходил неизвестный мужчина со свёртком на плече и как долго отсутствовал, можно было примерно определить район, в котором следует искать девочку. Несмотря на темноту, к поисковой операции было решено приступить без промедления, ведь если девочка всё ещё оставалась жива, зимняя ночь могла её убить.

На место проведения поиска прибыл шериф округа Джинеси Фрэнк Грин (Frank Green), чуть позже к нему присоединился начальник полиции Флинта Цезарь Скарвада (Caesar Scarvada, в газетах тех лет встречается иногда неправильные написания фамилии Sarvada, Scavada и т.п.), который оставил свой командный пункт в городе для того, чтобы лично допросить Арчи Флинта и принять участие в прочёсывании местности. Скарвада был горяч и совсем молод – всего 28 лет – его полицейский опыт был совершенно недостаточен для руководства сложным расследованием. Выходец из богатой итальянской семьи, Цезарь добровольно ушёл в армию и попал в самом конце Первой Мировой войны на европейский фронт, где проявил себя мужественным солдатом. Вернувшись в Мичиган в ореоле воинской славы, он вступил в масонскую ложу и произвёл очень хорошее впечатление на её руководство. Цезаря направили служить в полицию Флинта, где он сделал стремительную карьеру, скорее всего, не без тайной поддержки «вольных каменщиков». Во всяком случае назначение столь молодого и малоопытного человека на должность начальника Департамента полиции крупного по американским меркам города, представляется довольно необычным даже по меркам того времени.

Поиски в темноте при свете электрических фонарей продолжались более 3 часов. Наконец, несколько ранее 22 часов была сделана пугающая находка, которой больше всего опасались участники поисковой операции. Сначала на дне глубокого оврага, по дну которого протекал ручей под названием Бенсон (Benson creek), было обнаружено детское пальто, затем разорванное платье, затем чулочки с начёсом, трусики, носочки, сапожки… Предметы были разбросаны на протяжении около 400 метров. Их размещение на местности выглядело так, словно человек просто разбрасывал их, не пытаясь замаскировать.

Обнаружение детской одежды практически не оставляло сомнений в том, что похищенной девочки нет в живых, но… где же находилось тело? Кто-то из участников поисков предположил, что преступник сначала спрятал тело, а потом уже стал разбрасывать одежду, другими словами, участники поиска удаляются от трупа и фронт прочёсывания надлежит развернуть в противоположном направлении. Участники поисковой операции развернулись и под колючим ветром с мокрым снегопадом двинулись в обратном направлении. Пройдя те самые 400 метров они практически сразу же обнаружили раздетое тело маленькой девочки, притопленное в воде ручья Бенсон. Чтобы тело те всплыло, убийца придавил его сверху тяжёлой корягой.

Место обнаружения тела Дороти Шнайдер находилось на расстоянии чуть менее 5 км. от дома девочки [по прямой].

Вытащив маленькое тельце из воды, помощники шерифа и полицейские поняли, что труп расчленён. Отсутствовали руки. Их розыск не затянулся – они были найдены в течение четверти часа в разных местах на удалении не более 20 метров от места сокрытия тела Дороти. Преступник попросту бросил их в кусты подобно тому, как бросают гранату или камень. Негодяй явно рассчитывал расчленить тело дабы максимально затруднить его обнаружение, но приступив к реализации задуманного, он затем от этого плана отказался. Сложно было сказать, что послужило тому причиной – нехватка времени или что-то иное – но в ту минуту размышления на подобную тему никак не входили в планы правоохранителей.

С самого начала поиска похищенной девочки «законники» понимали, что вероятность обнаружить её живой не очень-то велика, но никто не хотел говорить об этом вслух, все надеялись, что преступнику что-то помешает довести начатое до трагической развязки. Однако теперь, когда самые мрачные предчувствия оправдались, перед мичиганскими «законниками» в полный рост встал вопрос: как же вести поиск убийцы дальше?

Первые меры представлялись довольно очевидными – проверить опасных сумасшедших, выпущенных недавно из профильных лечебниц, ибо нормальный человек совершить такое преступление просто не мог! Пересмотреть всю статистику, связанную с подозрительной деятельностью в отношении детей [попытки ведения слежки и похищений, навязчивые приставания] и прямыми на них посягательствами. Кроме того, надлежало собрать данные о возможном переезде в округ Джинеси из других регионов страны лиц, прежде судимых за жестокие посягательства на детей, либо подозревавшихся в совершении подобных посягательств.

Всех выявленных подозреваемых надлежало проверять на соответствие имевшемуся описанию внешности преступника и владение седаном с кузовом цвета «robin egg blue». Если такой автомашины у подозреваемого не окажется, надлежало проверить, не имел ли он доступ к такой машине по месту работы или через друзей и родственников.

Всё казалось очень простым!

Труп маленькой девочки был доставлен в офис окружного коронера во Флинте [этот город является административным центром округа Джинеси] и ещё до того, как коронер Брасси приступил к судебно-медицинскому вскрытию, по совету шерифа Фрэнка Грина был проведён довольно необычный психологический эксперимент.

Шериф – да и не он один, судя по всему! – являлся врагом эмансипации, очень модного тогда движения за всевозможные права женщин. Во времена Советского Союза эмансипация рассматривалась как безусловно доброе и полезное дело, которое призвано было полностью уравнять права женщин с мужскими во всех областях жизни. Коммунистическая идеология – как, впрочем, и всякая прочая левацкая – делал упор на реализацию фундаментальных прав, а именно – права на труд, на отдых, избирать и быть избранным. Однако в реальной жизни вся эта политическая демагогия вырождалось в нечто совсем иное – в право курить, как это делают мужчины, пить виски, пренебрежение институтом брака и супружеской верностью и т. п. Разумеется, вся эта борьбы была направлена против авторитета Церкви, поскольку сложившиеся в обществе межгендерные отношения в значительной степени формировались под воздействием христианской традиции. Большую роль в женском движении по всему миру играли лесбиянки разной степени откровенности – они задавали движению эмансипации довольно явный анти-«мужской» оттенок, противопоставляя себя мужчинам даже там, где это совсем не требовали задачи достижения равноправия. Неудивительно, что многих мужчин, особенно религиозных и консервативных взглядов, весь этот «женский движ» и сопутствовавшая ему трескотня чрезвычайно раздражали.

С согласия коронера Брасси шериф распорядился выставить труп для всеобщего обозрения в офисе коронера и пригласить посмотреть на него представителей местных женских организаций. Дежурный офицер службы шерифа обзвонил все группы феминисток в округе и предложил им направить во Флинт своих уполномоченных для встречи с шерифом и осмотра трупа убитой девочки. На протяжении часа – с 22:30 до 23:30 – в офис коронера съезжались женщины, их встречал шериф Фрэнк Грин и произносил краткую речь, в которой сообщал об убийстве маленькой Дороти Шнайдер и напоминал об ответственности матерей за здоровье и безопасность детей, после чего делал суровый вывод – чем больше женщины будут слоняться вне дома, тем больше риск того, что с детьми случится беда. Далее шериф с суровым видом констатировал, что женщины слишком сентиментальны и слабодушны, а потому склонны жалеть разного рода недостойных негодяев. Они требуют подобного милосердия от Закона, а это недопустимо! После этого краткого, но строгого наставления женщин препровождали в морг, где демонстрировали труп девочки в том виде, в каком он был найден менее часа назад на дне оврага – мокрый, нагой, с отчлененными руками, уложенными подле торса.

Зрелище, конечно же, было жестоким, многие женщины от неожиданности увиденного падали в обморок, но шериф именно на такой эффект и рассчитывал. По-видимому, он всерьёз считал, что устроенная демонстрация явится отличным лекарством от дурмана феминизма.

Воистину, и тамада весёлый, и конкурсы интересные…

На следующий день появились заметки об устроенном шерифом Грином шоу. В целом журналисты высокого оценили задумку и назвали произошедшее «суровым и предметным уроком» («grim object lesson»). Автор не видит смысла комментировать этот эпизод, полагая, что читатель всё поймёт правильно и расставить нужные акценты.

13 января – на следующий день после похищения и убийства маленькой Дороти – появились подозреваемые. В полицию Флинта позвонил врач из больницы «Hurley hospital», сообщивший о поступлении накануне вечером пациента в запачканной кровью одежде. Больному был поставлен диагноз воспаление лёгких, он где-то сильно переохладился, хотя и без обморожений.

Быстрая проверка показала, что этот человек работал до недавнего времени на бойне, но был уволен за прогул. Это был алкоголик, страдавший запоями, последнюю неделю он пил на дому, а в больницу попал потому, что выйдя во двор, упал на холодную землю и уснул. Его быстро отыскали, внесли в дом, но процесс, что называется, уже пошёл… Физическое состояние его было таково, что он никак не мог во второй половине дня 12 января похитить Дороти Шнайдер. На протяжении дня его видели разные люди и хотя строгого alibi с привязкой по месту и времени до минут он не имел, казалось довольно очевидным, что этот человек к похищению маленькой девочки совершенно непричастен.

Буквально в то же самое время полиция Флинта получила сообщение о некоем душевнобольном, прежде задерживавшимся за попытку увести от дома 6-летнюю девочку. Сам он настаивал на том, что не желал девочке зла, а напротив, хотел спасти от нападавших птиц. Он пробыл в клинике душевных болезней полгода и был выпущен, как не представляющий опасность для окружающих. Мужчина владел седаном светло-голубого цвета.

Полицейские без долгой раскачки приехали домой к подозреваемому, задержали его самого, а автомашину отогнали в гараж полицейского департамента. При осмотре салона была найдена кровь как на полу у заднего сиденья, так и в багажнике. Это открытие сулило интригу, но та оборвалась, толком не начавшись.

Арчи Бэйкон, прибывший в здание Департамента полиции для опознания, посмотрел на предъявленного ему человека и категорически заявил, что тот не может быть разыскиваемым преступником. Прежде всего потому, что выглядит измождённым, худым и гораздо выше ростом настоящего преступника. Задержанного, кстати, взвесили и оказалось, что его вес не достигает даже 80 кг., в то время как по мнению Бэйкона владелец застрявшей в грязи машины должен был иметь массу тела более 90 кг. Голос задержанного свидетель также не опознал. Посмотрев на доставленную в полицейский гараж машину, Бэйкон заявил, что цвет её кузова – отнюдь не «robin egg blue», он заметно темнее!

В общем, Бэйкон фактически спас бедолагу! Если бы свидетель заколебался или по мнению полицейских оказался бы недостаточно убедителен, то розыск на этом мог и закончиться. Задержанного отпустили, хотя и не сразу – сначала полицейские дождались результатов анализа следов крови на её групповую принадлежность. После того, как выяснилось, что кровь принадлежит кроликам, детективы потеряли к задержанному интерес и на следующий день отправили того домой.

13 января подоспели результаты судебно-медицинского вскрытия трупа Дороти. Результаты оказались до некоторой степени неожиданными – никаких сексуальных посягательств не выявлено, смерть наступила от удара ножом в сердце, отделение рук производилось посмертно. Помимо удара в сердце имели место два удара ножом в правую сторону груди, а также удары ножом и порезы шеи. Убийца, по-видимому, рассчитывал сначала осуществить декапитацию (отсечение головы), но затем от своего намерения отказался. Но самым интересным стало не это заключение эксперта, а совсем другое – на теле девочки остались следы 2-х ножей. Один из них имел длину лезвия 3 дюйма [7,5 см.] и ширину 0,5 дюйма [1,2 см.], а другой – 2 дюйма [5 см.] и 0,4 дюйма [1 см.] соответственно.

Любой криминолог и детектив знает, что использование нескольких орудий преступления обычно указывает на действия нескольких человек. Это не абсолютное правило, порой из него встречаются исключения, но общем и целом оно подтверждается полицейским опытом. В данном случае использовались два ножа, причём небольших, близких по размеру. Что это могло означать? Убийца с самого начала был не один или же он кого-то повстречал в лесу?

Одна из первых публикаций, посвященная убийство Дороти Шнейдер, 13 января 1928 г. вышла под заголовком: «Похититель заманивает ребёнка в автомашину, увозит в лес и убивает ножом». Произошедшая возле Маунт Моррис трагедия с первых же часов и дней привлекла к себе особое внимание прессы и общественности. Тревожный интерес людей легко объясним – немотивированное похищение и убийство маленькой беззащитной девочки рождало не только обоснованный гнев, но и безответный вопрос: «Почему это случилось, для чего убийца сделал то, что сделал?»

Другая странность, необъяснимая для обывателя тех лет, заключалась в мотиве похищения. Можно было понять, если бы преступник попытался совершить половой акт с жертвой или каким-то иным образом использовал жертву для реализации своих похотливых фантазий. Но утверждение судмедэксперта об отсутствии каких-либо покушений на половую неприкосновенность убитой девочки ставило в тупик кажущейся бессмысленностью. Зачем похищать ребёнка, увозить в лес и убивать там?! Для чего всё это творить, рискуя в случае поимки угодить в петлю или сесть на «горячий стул»?!

Тот, кто читал мою книгу «Социализм не порождает преступности»17, наверняка помнит её фрагмент, посвященный убийце детей Анатолию Бирюкову. Тот во второй половине 1977 г. совершил несколько похищений детей-грудничков, буквально вынимая их из коляски, либо увозя прямо в коляске. С детьми он пытался осуществить половой акт, а затем убивал ударами ножа. Его первое преступление очень похоже на то, что произошло в Маунт Моррис почти что полувеком ранее – Бирюков похитил ребёнка из детской коляски, оставленной матерью у магазина, забежал с ним в подъезд и поднялся на площадку между первым и вторым этажами. В это время он услышал звук открывавшейся выше двери и, ударив ребёнка ножом, убежал обратно на улицу, где и скрылся, никем не замеченный. Убийство младенца выглядело абсолютно бессмысленным, ведь тот не мог опознать похитителя или сообщить его приметы – а значит, угрозы преступнику не представлял… и тем не менее Бирюков пошёл на чудовищное убийство, без малейших колебаний.

Можно вспомнить другой пример, также хорошо соответствующий затронутой тематике. Речь идёт о серии похищений и убийств детей в Свердловске в 1938—1939 гг. История эта весьма подробно описана в моей книге «Уральский Монстр»18. Тогда в Свердловске прошла беспримерная в отечественной криминальной истории череда жестоких убийств малолетних детей и покушений на убийства. Официальная версия событий возложила ответственность за случившееся на несовершеннолетнего Владимира Винничевского, но по мнению автора в действительности картина произошедшего тогда в Свердловске была сложнее и запутаннее того, как её представил уголовный розыск. Винничевский был виновен в отдельных преступлениях, но некоторые убийства явно совершал не он и тому есть веские доказательства, которые руководство свердловского Управления Рабоче-Крестьянской Красной Милиции (РККМ) предпочло проигнорировать в силу определенных причин. История эта очень интересна сама по себе и пересказывать её здесь незачем – автор просто отсылает всех заинтересовавшихся на собственный сайт, на котором книга размещена в полном объёме.

Феномен детоубийства довольно хорошо изучен. При всей кажущейся иррациональности и безумии убийцы его действия хорошо понятны и могут быть рационально объяснены. Прежде всего следует понимать, что педофилия и агрессия, направленная на детей – это не совсем одно и тоже. Сексуальное влечение к детям с точки зрения современной криминальной психологии может быть «фиксированным» и «ситуационным». Сами названия этих разновидностей довольно точно передают их суть. «Фиксированный» педофил рассматривает детей как желанный и наиболее предпочтительный объект сексуального посягательства, а «ситуационный» просто пользуется моментом и при отсутствии иного объекта посягательства, более подходящего, решается на преступление в отношении ребёнка.

Книги Алексея Ракитина «Социализм не порождает преступности» и «Уральский Монстр» стали уже настоящими раритетами, но на авторском сайте «Загадочные преступления прошлого» можно без труда найти их тексты.

«Фиксированный» педофил свою жертву не убивает, он стремится её растлить и использовать в своих интересах на протяжении долгого времени [нескольких лет, пока потерпевший не подрастёт и не потеряет сексуальную привлекательность в глазах растлителя]. Убийство для «фиксированного» педофила – это крайняя мера самоспасения от разоблачения, подобный исход для него крайне нежелателен. Такой преступник действует лаской, демонстрирует внимание и заинтересованность, он выбирает уязвимых детей [т.е. из неполных семей, инвалидов и пр.], старается расположить их к себе и действует крайне осторожно. Преступники этой категории стремятся организовать свою жизнь так, чтобы иметь постоянный доступ к детям, не вызывающий подозрения окружающих. Они выбирают работу педагога, детского врача, спортивного тренера, наставника какого-либо тематического кружка и т. п. «Фиксированный» педофил никогда не схватит ребёнка на улице и не бросит его в свой автомобиль, то есть не сделает того, что сделал похититель Дороти Шнайдер 12 января 1928 г. В данном случае мы видим преступника совсем иного сорта.

«Ситуационный» педофил на детях обычно не зациклен, во всяком случае окружающие в его поведении не замечают особого интереса к детям. Само название этой категории преступников свидетельствует о том, что покушение на ребёнка для них имеет вид сиюминутного побуждения и определяющим для такого покушения является доступность ребёнка. Очень часто преступник действует в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, при котором снижена способность к критическому восприятию и оценке собственного поведения. Поскольку нападения «ситуационного» педофила импульсивные и неподготовлены, преступник оказывается не готов к их последствиям; опасаясь разоблачения и не видя способа сохранить содеянное в тайне, такие преступники могут решиться на убийство ребёнка.

Важно отметить некоторые детали, неочевидные на первый взгляд. Во-первых, педофилы обычно женаты, особенно это касается «фиксированных» педофилов, для которых «идеальный» брак является важным элементом их социальной мимикрии. Образцово-показательные семейные отношения призваны убедить окружающих в том, что половое влечение педофила имеет традиционную ориентацию. Но поскольку женщины в действительности педофилу неинтересны, он выбирает жену похожую на ребёнка [ростом, сложением, манерой поведения и стилем одежды и пр.]. Во-вторых, пол ребёнка для педофилов не имеет особого значения и сами они очень часто говорят о детях, как о «третьем поле». Половые предпочтения присутствуют у преступников, выбирающих в качестве жертв лиц подросткового возраста, но таких сексуальных хищников сейчас принято относить не к педофилам, а к эфебофилам19.

То, что убийца ребёнка не совершает с ним половой акт, отнюдь не свидетельствует об отсутствии сексуального мотива. Объяснением такого необычного на первый взгляд поведения может служить сниженная потенция преступника, из-за чего в условиях стресса и непривычной обстановки тот оказывается неспособен удовлетворить испытываемую им половую потребность. Прекрасным примером такого функционального импотента является Андрей Чикатило, рассказавший психологу Бухановскому о том, что даже во время совершения преступлений и переживаемого в те минуты наибольшего возбуждения, его половой орган оставался «вялым» и эякуляции он добивался лишь посредством онанизма.

Вообще же, давно замечено, что сексуальные преступники, использующие нож, либо имеют низкую потенцию, либо вообще импотенты; насильник с хорошей эрекцией предпочитает душить. Это очень интересное наблюдение, подтверждаемое статистикой разных исторических периодов и стран, то есть в данном случае мы имеем дело отнюдь не с национальными, культурными или религиозными особенностями, а с чем-то, что порождается подсознательными установками человека. Фрейд, наверное, сказал бы, что нож – это заменитель пениса для того, у кого «пенис плохо работает», но подобное объяснение выглядит слишком поверхностным и прямолинейным. Автор должен признаться, что не знает строгого научного объяснения отмеченному выше наблюдению [ножи используют сексуальные преступники, у которых имеются проблемы с потенцией], но оно сформулировано оно вовсе не Ракитиным и задолго до дня сегодняшнего.

Основываясь на изложенном выше, действия похитителя и убийцы Дороти Шнайлер с позиций наших сегодняшних знаний о сексуальных преступлениях можно объяснить следующим образом: похититель девочки – это «ситуационный» педофил, увидевший девочку в одиночестве в малонаселенной местности и решивший воспользоваться представившимся случаем для безнаказанного нападения. Скорее всего, он даже и не догадывался, что за его спиной находится мать девочки, увидевшая похищение. Если бы он знал это, то скорее всего отказался бы от столь дерзкого нападения. Этот человек скорее всего женат, либо овдовел, его потенция отчётливо снижалась на протяжении последних месяцев или даже лет, его запросы в интимной сфере неадекватны возможностям, у него явные проблемы при общении со взрослыми женщинами. Они может быть и готовы поддержать его интерес к себе, но ему нечего им предложить. Преступник в какой-то момент сам это понял и потому в качестве объекта посягательства выбрал ребёнка, который не сможет его высмеять, унизить, а кроме того, неспособен себя защитить. Этот человек рассчитывал, что с маленькой беззащитной и бессловесной жертвой сумеет почувствовать себя «настоящим мужчиной», но чуда не случилось – сломанная шарманка не завелась и желанной радости от соития он не испытал. В состоянии крайнего гнева он убил девочку ударами ножа в область сердца. Все последующие действия – отрезание рук, порезы шеи, разбрасывание деталей одежды вдоль ручья – преследовали цель скрыть факт убийства и замаскировать улики. Причём преступник менял план действий по ходу его реализации, очевидно он действовал в состоянии цейтнота. Если это было действительно так, значит, у него имелся дом и семья, где его долгое отсутствие могло привлечь ненужное внимание и вызвать вопросы.

Как видим, современные представления о природе убийств, подобных убийству Дороти Шнайдер, позволяет понять и объяснить действия преступника. Причём последний отнюдь не должен быть явным сумасшедшим, скорее наоборот – этот человек кажется окружающим нормальным и прежде в педофильских наклонностях не был замечен. Конечно, у него могут быть проблемы с алкоголем или с управлением гневом, за его плечами может существовать некий "уголовный бэкграунд", но ничего особенно загадочного или чудовищного в поведении этот мужчины окружающие не замечали.

В 1928 г. эти соображения были неведомы ни Цезарю Скарваде, начальнику полиции Флинта, ни Фрэнку Грину, шерифу округа Джинеси, ни сотням других «законников», занятых охотой на таинственного убийцу маленькой Дороти Шнайдер. Все они искали опасного сумасшедшего, злобного упыря, с клыков которого разве что слюна не капала, и строго говоря, искали совсем не там, где следовало.

Поскольку 13 января расследование ни на йоту не приблизилось к преступнику, Губернатор Мичигана направил во Флинт в качестве руководителя расследования Оскара Кландера (Oscar G. Clander), официально занимавшего в правительстве штата должность Комиссара общественной безопасности (State commissioner of public safety). Кландер был наделён чрезвычайными полномочиями и получил право действовать от имени Губернатора. Назначение этого человека было призвано устранить любые межведомственные препоны и заставить различные учреждения и ведомства работать координированно.

Одной из первых мер Кландера явилась организация воздушного патруля над Мичиганом. Это был весьма неожиданный для правоохранительной практики того времени приём, цель которого заключалась в том, чтобы обнаружить брошенную убийцей автомашину. Кландер считал, что преступник, зная о том, что его машину Арчи Бэйкон видел с близкого расстояния, постарается от неё избавиться. Если машину оставить в городе, то она быстро привлечёт к себе внимание, а вот если столкнуть в воду или загнать поглубже в лес, да получше замаскировать, то могут пройти многие месяцы или даже годы, прежде чем её обнаружат. С земли заметить спрятанный в лесной чаще или утопленный в водоёме автомобиль сложно, но задача сразу же упрощается, если её поручить пилоту самолёта.

Начиная с 15 января над малодоступными районами Мичигана стал барражировать самолёт Национальной гвардии. На следующий день на ведение поисковой операции были выделены уже 4 самолёта!

Над этой инновацией можно было бы посмеяться – ибо лежащая в её основе версия сама по себе выглядела бездоказательной – но полёты самолётов дали неожиданные результаты. Брошенные автомашины действительно стали находить в мичиганских лесах и реках [утопленные на мелководье машины были хорошо видны с воздуха]! 15 и 16 января удалось отыскать 4 брошенных автомобиля: 3 из них оказались угнаны и использовались при ограблениях, а 1 пропал вместе с владельцем за 10 месяцев до описываемых событий и с тех пор находился в розыске. В салоне была найдена кровь, но труп владельца отсутствовал, по-видимому, его спрятали в другом месте.

В общем инициатива Оскара Кландера оказалась весьма результативной, вот только расследованию убийства Дороти Шнейдер она совершенно не помогла.

Другая задумка Комиссара по общественной безопасности оказалась связана с привлечением к расследованию правоохранительных органов других штатов. Логика Кландера заключалась в следующем: нет никаких оснований считать, что похититель маленькой Дороти является жителем окрестностей Флинта. Этот человек мог приехать как из дальних районов Мичигана, так и из соседних штатов – Висконсина, Индианы, Огайо – и даже из регионов, куда более удаленных. Посему Оскар Кландер распорядился передать ориентирующую информацию о преступнике во все округа Мичигана и в другие штаты на северо-востоке страны. Также ориентировки были направлены в полицейские службы Канады, чьи зоны ответственности находились в непосредственной близости к границе с США.

Работа эта началась 14 января и уже через несколько часов стали поступать первые сообщения о выявлении подозрительных лиц, соответствовавших указанной в ориентировках информации. В течение 15, 16 и 17 января такие сообщения продолжали поступать. Некоторые из них выглядели очень хорошо соответствующими ориентирующим данным и требовали обстоятельной проверки.

Так, например, в мичиганском городе Сагино (Saginaw), находившемся к северу от места похищения Дороти Шнейдер на удалении 35 км., получившие ориентировку полицейские припомнили местного жителя, обвиненного женой в приставании к одной из дочерей. Дабы оградить детей от домогательств папаши, женщина была вынуждена вместе с детьми уехать из штата. Внешность мужчины хорошо соответствовала известному описанию разыскиваемого убийцы. Кроме того, подозреваемый владел старым «шевроле», который некогда был синим, но сильно выгорел на солнце. А когда полицейские явились к этому человеку домой и предложили показать автомашину, тот заявил, что недавно продал её для разбора на запчасти. В общем, весьма подозрительный типчик, которого следовало как следует проверить!

Его взяли под стражу и отвезли во Флинт для того, чтобы представить Арчи Мэйсону. Опознание провалилось, свидетель категорически заявил, что помогал вытаскивать машину из грязи совсем другому человеку.

В то же самое время в городе Берне (Berne), штат Индиана, в 310 км. юго-западнее Флинта, разворачивалась другая интригующая история. В лесной зоне вечером 14 января был обнаружен брошенный светло-голубой седан «Ford» 1925 года выпуска и со следами ДТП на кузове. При первоначальном осмотре дорожный патруль решил, что это автомашина, из числа тех, которые обычно угоняют школьники дабы покататься до утра и бросить. Автомобиль был отбуксирован в гараж Департамента полиции и там осмотрен внимательнее. Оказалось, что под коврики в салоне машины затекла кровь, при этом сами коврики были вымыты, то есть угонщик обеспокоился сокрытием подозрительных следов [хотя и сделал это недостаточно тщательно].

В ходе дальнейшего осмотра из кармана, нашитого на обивку переднего сиденья, был извлечён мятый белый платок. В его углу читались вышитые красным шелком буквы «DS». Являлись ли эти буквы инициалами владельца платка и если да, то не могли ли они указывать на Дороти Шнейдер? Во Флинт была отправлена телеграмма, содержавшая описание платка и просьбу уточнить у матери убитой девочки, имела ли Дороти такой или похожий платок?

В городе Биг-Рэпидс (Big Rapids), находившемся в штате Мичиган, приблизительно в 180 км. северо-западнее Флинта, посетители одного из баров обратили внимание на подвыпившего мужчину, который горячо обсуждал ход розысков убийцы маленькой Дороти. Поскольку дело это в те дни было на устах у всех, желание посетителей питейных заведений обсудить свежие новости за кружкой пенного, удивлять не должно. Но мужчина в ходе разговоров почему-то резко нападал на мать девочки, утверждая, будто именно по её вине трагедия стала возможна, дескать, мать самоустранилась и бросила девочку без должного надзора. Когда же мужчине указали на то, что Мэйбл Шнейдер не бросала дочь, а напротив, вышла её встречать и преступление произошло на её глазах, неизвестный разгорячиться и принялся доказывать, что в действительности всё происходило совсем не так. По его мнению, газетчики умышленно исказили картину случившегося и сделали это с целью не бросать тень вины на мать.

Особенно неожиданной оказалась концовка его монолога. Мужчина настаивал на том, что мужчина, похитивший девочку, вообще-то ни в чём не виноват, если бы мать обеспечила надлежащий контроль за перемещениями Дороти, то ничего бы не случилось. «А теперь вот может пострадать хороший человек!» – примерно так подытожил свою мысль неизвестный мужчина и столь явная защита детоубийцы вызвала удивление всех, слышавших его болтовню.

Описание внешности любителя порассуждать за кружкой пива о материнском долге хорошо соответствовало приметам преступника: среднего роста, сутулится, коренастого телосложения, крупные кисти рук, усы и бороду бреет. Когда полиция занялась его розыском, дабы установить alibi, выяснилось, что он представлялся как «Фред» или «Фредди». Посетители бара припомнили, что появился этот мужчина в районе Биг-Рэпидса около полутора лет назад, зарабатывал поденной работой у окрестных фермеров. Попросту говоря, «Фредди» был батраком. После инцидента в баре этот человек привлёк к себе внимание местных правоохранителей и они принялись всерьёз его разыскивать.

Подобные сообщения поступали в те дни во Флинт из многих мест. Известно, что на причастность к похищению у убийство Дороти Шнейдер проверялись жители Баффало, штат Нью-Йорк, Детройта, штат Мичиган, Бирмингема, Понтиака, Грэн-Хэйвена, Овоссо и десятка других городов.

15 января в городке Эйнок (Anoka), штат Миннесота, был задержан подозрительный мужчина, который мог иметь отношение к похищению Дороти Шнейдер. Этот человек привлёк к себе внимание тем, что сидя в здании вокзала в ожидании поезда до Детройта, пустился в обсуждение деталей преступления и проявил подозрительную осведомленность. В частности, он заявил, будто мать Дороти – Мэйбл Шнейдер – узнала преступника, проехавшего мимо неё за минуту до похищения девочки, но не пожелала в этом сознаться. Также мужчина настаивал на том, что Мэйбл сообщила полиции неверный цвет автомашины угонщика и поступила так умышленно. Действия преступника мужчина объяснил местью Лесли Шнейдеру, отцу девочки, за участие в некоем давнем конфликте.

Осведомленность вокзального оратора не осталась незамеченной и один из слушателей, улучив минуту, сделал телефонный звонок в офис окружного шерифа. Дальнейшее предугадать несложно – почтенного джентльмена препроводили к шерифу на приватную беседу. Задержанный назвался Генри Келлоггом (H.A.Kellogg) 1878 года рождения. Свою непричастность к убийству Дороти Шнейдер он объяснил предельно просто и понятно – 12 января, в день совершения преступления – он находился в психиатрической лечебнице в городе Энн-Арбор, штат Мичиган. Откуда был выпущен на следующий день по окончании курса лечения. В Миннесоту приехал для встречи с сестрой, затем планировал направиться в Детройт, но шериф его немного отвлёк.

На этом допрос, строго говоря, можно было заканчивать. О преступлении Келлогг узнал из газет и, будучи человеком не вполне здоровым душевно, сильно впечатлился прочитанным. В меру собственных ума и сообразительности Келлог принялся размышлять о трагедии в Маунт Моррис. Результаты предпринятого им «мозгового штурма» задержанный несколько раз озвучивал перед случайными людьми и это в конце концов привело его на допрос к шерифу.

Мужчину оставили под замком, а в лечебницу в Энн-Арборе направили телеграфом запрос с просьбой подтвердить сроки лечения мистера Келлогга. Одновременно помощники шерифа отыскали сестру этого человека и побеседовали с нею. Полученные ответы расставили все точки над «i», стало ясно, что у Келлогга имеется железное alibi и к похищению Дороти он не мог иметь ни малейшего отношения. 16 января его выпустили на свободу и шериф даже похлопотал насчёт того, чтобы для без вины задержанного отыскалось место в поезде до Детройта.

Куда мистер Келлогг благополучно и отбыл.

Минули 4 дня напряженнейших розысков, охвативших весь северо-восток США. Несмотря на большое количество зацепок и наводящих сигналов, правоохранительные органы оставались так же далеки от преступника, как и в первые минуты его розыска. В действительности ни одна из известных к концу 16 января зацепок не вела к убийце. До этого времени он оставался вне поля зрения правоохранительных органов и ничем внимания к себе не привлёк.

В день похорон Дороти Шнейдер 16 января, собравших огромную толпу жителей Флинта и окрестных городов, газетчики констатировали, что никаких подвижек в деле нет. Несмотря на давление со всех сторон, руководителям розыска нечего было поставить себе в заслугу. Напряженное возбуждение, царившее в обществе в первые дни после совершения преступления, грозило смениться в скором времени унынием и апатией.

Гроб с телом Дороти Шнейдер в палатке на кладбище перед опусканием в могилу.

Но всё изменилось 17 января, причём быстро и совершенно неожиданно для всех участников этой истории.

А началось всё с того, что Марку Пэйлтропу (Mark Pailthorpe), помощнику шерифа округа Шиавасси (Shiawassee) – напомним, что Дороти Шнейдер пропала на территории соседнего округа Джинеси – позвонил некий Шелдон Робинсон (Sheldon Robinson). Шелдон принадлежал к так называемой «церкви пятидесятников», базировавшейся в городке Овоссо (Owosso). С точки зрения Православия упомянутая «церковь» никакая не церковь, а самая настоящая тоталитарная секта, грубо извратившая суть и форму христианского вероучения и – это самое главное! – утратившая епископское воспреемство от первых апостолов. Пятидесятники отрицают большинство христианских таинств, признавая с оговорками лишь евхаристию и крещение. По этой причине у них не существует священнического сословия в традиционном для христианской церкви понимании, в священнические саны они рукополагают самих себя. Деталь эта имеет определенное значение и на ней сейчас необходимо сделать акцент.

В своей пятидесятнической общине Шелдон Робинсон считался «священником», но для людей, придерживающихся с традиционных христианских традиций [т.е. православных, католиков, англикан и некоторых других] это был обычный самозванец. Как, впрочем, и вся его самозванная «церковь». Следует иметь в виду то, что в первой трети XX столетия в сельской местности Мичигана и других северных и восточных штатов ещё были сильны позиции католиков, англикан и методистов, то есть сторонников консервативных и относительно строгих христианских конфессий.

Итак, Робинсон позвонил помощнику шерифа Пэйлтропу и огорошил его сообщением, сказав что-то вроде «я знаю, кто похитил и убил Дороти Шнейдер». И после эффектной паузы выдал существенное уточнение: «Я готов назвать имя и фамилию после того, как получу 3 тысячи долларов!»

Нормальное начало разговора, как думаете? Пэйлтроп подумал примерно то же самое.

Стараясь не выдавать своего истинного отношения к собеседнику, помощник шерифа вежливо осведомился, чем объясняется величина названной суммы? Почему мистер Робинсон хочет получить 3 тысячи, а не 5 или, скажем, не 15 тысяч?

Фотография из газеты 1928 года: Шелдон Робинсон, священник церкви пятидесятников в городе Овоссо, штат Мичиган. Именно его телефонный звонок запустил события, позволившие разоблачить убийцу маленькой Дороти, но примечательно то, что сам священник назвать преступника не пожелал.

Вопрос не смутил собеседника и Шелдон ответил. Месяцем ранее – в декабре 1927 г. – в Калифорнии произошло сенсационное преступление – похищение и убийство 12-летней Франсиз Мэрион Паркер (Frances Marion Parker). Преступника довольно быстро нашли – и недели не прошло с момента похищения! – а произошло это во многом благодаря тому, что за помощь в его поимке было обещано значительное вознаграждение – 3 тыс.$. Если разоблачение детоубийцы стоит таких денег, то почему он, Шелдон Робинсон, должен называть сумму больше или меньше и почему он должен них отказываться?

Можно было многое ответить на эти довольно циничные рассуждения так называемого священника, но помощник шерифа понял, что объяснять что-либо этому человеку бесполезно. Впоследствии Пэйлтроп признавался, что после этих слов Робинсона он решил никогда ни о чём его не просить. Помощник шерифа вежливо ответил, что власти штата не располагают премиальным фондом указанной величины и сам он, Марк Пэйлтроп, не вправе давать какие-либо обещания о выплате денег от имени службы шерифа. И добавил, что с мистером Робинсоном свяжутся, если в том возникнет необходимость.

После чего повесил трубку.

Внутренний голос подсказывал помощнику шерифа, что «священник» позвонил неслучайно – уж больно уверенно он рассуждал о деньгах и явно считал их праведно заслуженными. Что-то Робинсон безусловно знал… вопрос заключался в том, что именно и где он мог это узнать?

"Пятидесятники", как и все сектанты, ведут образ жизни замкнутый, их интересы сосредоточены на личных потребностях и делах общины. Такие люди не пойдут в бар, танцевальный клуб или казино – если Робинсон узнал что-то действительно важное, он узнал это в своей общине.

Сделав этот простой, но отнюдь не очевидный для большинства обывателей вывод, помощник шерифа сел в автомашину и отправился во Флашинг (Flushing), небольшой городок в 10 км. к востоку от Флинта, где работала группа прихожан той самой "церкви пятидесятников", одним из настоятелей которой являлся Робинсон. Все они были заняты возведением школы, хорошо знали друг друга и с ними-то Пэйлтроп и решил поговорить.

Флашинг располагался на территории округа Джинеси и Пэйлтроп должен был действовать там с определенной оглядкой, ибо находился в чужой юрисдикции. Впрочем, он не собирался проводить задержания, обыски или иные следственные действия, всё, чего он хотел – это поговорить с "пятидесятниками" и задать им несколько вопросов.

В это же самое время во Флашинге происходило кое-что любопытное. На стройке школы работал Гарольд Лотридж (Harold Lotridge, также встречается написание фамилии как Lottridge), молодой прихожанин пятидесятнической «церкви» в Овоссо, совсем недавно – вечером 15 января – переживший весьма волнительный момент. Его рукоположили в сан «диакона», или «младшего священника». Как было отмечено выше, у пятидесятников не существует таинства священства и утрачена епископская преемственность от апостолов, а потому «священников» они назначают из самих прихожан. Вчера какой-нибудь условный Сэм крутил волам хвосты, а сегодня его назначают руководителем «церковной» общины и наделяют правом трактовать священные тексты – это же так прекрасно и демократично! Подобное перевоплощение вечером 15 января пережил и Лотридж, превратившись в одночасье из рядового бригадира строительных рабочих в уважаемого всеми «дьякона».

В этом месте следует пояснить, что подобное «производство в сан» происходило только в случае появления вакантного места, поскольку все места «священников» всегда были заняты. Обычно место освобождалось по причине смерти «священника», либо его перемещения по иерархической лестнице. В Овоссо место «диакона» освободилось потому, что прежний «диакон» – Адольф Хотеллинг (Adolph Hotelling) – получил повышение и был переведён в разряд «старцев». А Лотридж, соответственно, занял освободившееся место.

В воскресенье 15 января в «храме» пятидесятников была проведена особенно торжественная двойная служба – Хотеллинг «посвящался» в «старцы», а Лотридж – в «диаконы».

Гарольд был чрезвычайно впечатлён произошедшей метаморфозой. Весь следующий день он чувствовал себя окрыленным, принимал поздравления, собрал дома торжественный ужин и пригласил гостей – в общем, получил массу впечатлений. Уставший и счастливый, Гарольд лёг спать и увидел странный и неприятный сон. В нём к Гарольду пришёл Адольф Хотеллинг, тот самый, кого 15 января «рукоположили» в «старцы», облаченный в грязную, запачканную кровью одежду, и долго угрожающе смотрел в глаза Лотриджу. Последний пытался заговорить со странным гостем, но Хотеллинг так ничего и не ответил. Молчание его казалось пугающим. В какой-то момент Лотридж ощутил такой сильный страх, что проснулся, обливаясь холодным потом.

Более он не уснул и утром 17 января явился на работу совершенно разбитым. А работал Лотридж бригадиром на стройке той самой школы во Флашинге, куда направился помощник шерифа Пэйлтроп. Стройку вела компания отца Гарольда – «Lortidge construction» – и молодой человек распоряжался там на правах его заместителя.

Появившись на стройке и увидав нескольких рабочих – таких же пятидесятников, как и он сам – Гарольд Лотридж первым делом принялся рассказывать о необычном сне. К ним подошли другие рабочие и заинтересованно стали слушать, поскольку у пятидесятников пересказы и толкования сновидений представляют собой особый разговорный жанр, эдакий сектантский stand-up.

Гарольд Лотридж, фотография из газеты 1928 года.

И именно в эту минуту к зданию школы подъехал автомобиль, в котором сидел помощник шерифа Марк Пэйлтроп.

Представившись – а Пэйлтроп не был лично знаком ни с одним из присутствовавших на стройке – Марк вежливо поинтересовался, что за новости обсуждаются работниками? Гарольд Лотридж, искренне довольный тем, что к его сновидению выразил интерес сам помощник шерифа, начал свой рассказ сначала.

Пэйлтроп вежливо выслушал его и начал задавать присутствующим вопросы. Строго говоря, вопрос его интересовал один – у кого из присутствующих есть машина светло-голубого цвета? Быстро выяснилось, что ни у кого… хотя Лотридж ту же уточнил, что светло-голубой «Dodge» есть у Адольфа Хотеллинга, того самого, что давеча ему приснился. Хотеллинг, плотник по профессии, некоторое время работал на стройке этой же школы, но примерно с неделю уже не появляется, так его объём работ выполнен.

Помощник шерифа поинтересовался возрастом и внешностью Хотеллинга. Его описали как мужчину возрастом около 50 лет, крепкого, широкой кости, ростом 175—177 см., заметно сутулящегося, без усов и бороды. Совпадение с описанием похитителя Дороти Шнейдер казалось несомненным. Боясь поверить в удачу, Пэйлтроп спросил, как можно переговорить с мистером Хотеллингом и ему сразу же дали нужный адрес в Овоссо – дом №809 по Норт-Хикори стрит (North Hickory street).

Этот городок, как было отмечено выше, находился на территории округа Шиавасси, так что там у Пэйлтропа никаких проблем с разделением юрисдикций возникнуть не могло.

Он уселся в свою машину и направился в Овоссо. Ему предстояло преодолеть около 30 км. По дороге Пэйлтроп повстречал двух своих товарищей и сослуживцев – помощников шерифа Генри Мангера (Henry Munger) и Томаса Келли (Thomas Kelly). Он предложил им присоединиться, лаконично пояснив, что имеется один адрес, который надо бы проверить, и они могут ему в этом помочь.

Хотеллинг находился дома вместе с женою, супруги явно удивились появлению 3-х сотрудников службы шерифа. Пэйлтроп начал беседу издалека, попросив припомнить хозяина дома детали своего времяпрепровождения в последние дни, если точнее, то с 10 января. Адольф казался очень спокоен, отвечая на вопрос, он стал неспешно перечислять когда и чем занимался. Когда он заявил, что 12 января работал на стройке школы во Флашинге, Пэйлтроп его остановил и уточнил, что в тот день Хотеллинг там уже не работал.

Плотник в ответ лишь пожал плечами и флегматично поправился: «Тогда, значит, я провёл весь день дома». Но тут его неожиданно поправили жена, сказав, что он уезжал из дома с целью поиска работы. Её изумление казалось искренним, неужели Адольф мог до такой степени позабыть поездку с целью поиска работы?! Хотеллинг ничего не возразил, лишь снова пожал плечами…

Стало ясно, что alibi у Адольфа Хотеллинга хлипкое, можно сказать, что его нет вообще.

Дом семьи Хотеллинг в Овоссо, штат Мичиган.

Марк Пэйлтроп попросил показать ему автомобиль, на котором ездил плотник. Когда помощники шерифа прошли в гараж вместе с хозяином дома, Пэйлтроп оказался неприятно удивлён свежим глянцем чёрного кузова. Автомобиль казался свежеокрашенным, но как узнать его прежний цвет? Гвоздиком-то поцарапать кузов на глазах владельца нельзя!

Но следует отдать должное сообразительности и профессионализму Пэйлтропа. На правой руке он носил массивный золотой мужской перстень, сдвинув его на середину большого пальца, помощник шерифа взялся за дверную ручку и попытался её повернуть, при этом перстень глубоко процарапал свежую эмаль. И стал хорошо виден старый слой светло-голубой краски, тот самый «robin egg blue», в который был выкрашен автомобиль похитителя Дороти Шнейдер.

Пэйлтроп извинился за допущенную неловкость и тут же предложил Адольфу Хотеллингу проехать в офис шерифа. Жена его прямо спросила в чём дело, и Пэйлтроп ответил, что подозревает её мужа в похищении и убийстве маленькой Дороти Шнейдер. Жена расхохоталась ему в глаза, воскликнув: «Ерунда, если бы я допускала такую возможность, то сама бы сдала его!» («Nonsense, if I thought he was, I’d turn him in myself.»)

Хотеллинг, стоявший подле, остался совершенно невозмутим, по его поведению невозможно было понять, отдаёт ли он себе отчёт в том, к чему клонится дело или всерьёз считает, что всё обойдётся?

Пэйлтроп повёз Хотеллинга отнюдь не в службу шерифа Шиавасси, а к коллегам из Флинта, где проживала убитая девочка. По пути он позвонил во Флинт и предупредил, что везёт человека, являющегося с большой вероятностью убийцей девочки, поэтому желательно как можно скорее подготовиться к его опознанию.

К тому моменту, когда Пэйлтроп, Мангер и Келли доставили Хотеллинга в здание Департамента полиции Флинта, там уже находился Арчи Бэйкон. Само опознание прошло просто и даже буднично. Сначала в комнату, в которой находился шериф Фрэнк Грин, начальник полиции Цезарь Скарвада и ещё человек пять «законников» ввели Хотеллинга, предложили сесть на стул, стали задавать общие вопросы о возрасте, профессии, месте работы и пр. Хотеллинг спокойно отвечал, не подозревая подвоха. В это время в комнату без предупреждения был введён Арчи Бэйкон, который, посмотрев на задержанного буквально одну секунду, коротко уронил: «Это тот человек!» («That is the man!»).

И вышел.

Скарвада подошёл к Хоттелингу и в полной тишине стал его обыскивать, вынимая из карманов всякую мелочь – расчёску, носовой платок, кошелёк… В правом нагрудной кармане рубашки начальник полиции обнаружил дешёвый перочиный нож, завёрнутый в половинку листа писчей бумаги. Раскрыв лезвия, Скарвада увидел, что два из них – прямых и самых длинных – запачканы чем-то похожим на бурую краску.

"Чья это кровь?" – спросил Скарвада.

Хоттелинг неожиданно зарыдал в голос; давясь слезами, он пробормотал: «Я сделал это! Я не знаю, что заставило меня это сделать! (Дословно: «I did it! I don’t know what made me do it!»)

Что ж, дело было раскрыто… Хотя вопросы, конечно же, оставались.

Хотеллингу быстро объяснили, что для него единственный способ сохранить жизнь – это признать вину и заключить судебную сделку. Все прочие варианты, с учётом его опознания Арчи Бэйконом, гарантированно отправляют Хотеллинга на виселицу. Тот заявил, что всё прекрасно понимает и готов заключить сделку.

Хотеллинга заперли в камере на то время, что требовалось для соблюдения необходимых формальностей – вызова адвоката, обсуждения формулировки сделки с окружным прокурором и пр. В это же время автомобиль Хотеллинга был отбуксирован из Овоссо во Флинт, где к его осмотру приступили детективы местного департамента полиции и полиции штата.

Эта фотография Адольфа Хотеллинга сделана в Департаменте полиции Флинта во второй половине 17 января спустя менее часа с момента признания задержанным своей вины. Хотеллинг оказался шокирован разоблачением и несколько часов оставался совершенно неконтактен. Причина его стресса хорошо понятна – он скорбел вовсе не по убитой девочке, а по своей горемычной судьбинушке.

Примерно через час шериф Грин вошёл в камеру к Хотеллингу и увидел, что тот царапает шею гвоздём. Не совсем понятно, действительно ли преступник хотел покончить с собой, поскольку имея в руках гвоздь сделать это можно очень быстро [а Хотеллинг этого почему-то не сделал]. Гвоздь у него отобрали, но для пущей безопасности было решено препроводить задержанного из здания полиции в окружную тюрьму, где имелись намного лучшие условия контроля за взятыми под стражу лицами, да и персонал обладал соответствующими навыками.

В автомашине Хотеллинга, осмотренной в гараже Департамента полиции, были найдены мелкие предметы, которые вряд ли могли принадлежать мужчине – кружевной носовой платочек, костяной гребешок, конфетные обёртки. Мэйбл Шнейдер при предъявлении ей этих предметов подтвердила принадлежность носового платка Дороти.

Другое интересное открытие было связано с клочком бумаги, в который был завёрнут найденный у Хотеллинга перочинный нож. На этом листе были написаны имена и фамилии 4-х женщин: 3 из них ничего детективам не говорила, а вот 4-я оказалась очень даже хорошо известна! Это была Мэйбл Шнейдер, мать убитой Дороти! Напротив её имени и фамилии был поставлен крест.

Мэйбл Шнейдер с сыном Кеннетом (фотография из газеты 1928 года).

Когда Мэйбл спросили о её возможном знакомстве с Адольфом Хотеллингом, женщина заявила, что никогда этого человека не видела и фамилию его не слышала. Впоследствии Хотеллинг объяснил, что узнал имя и фамилию матери убитой им девочки из газет и записал «на память». Объяснение это следует признать довольно бестолковым и лживым, фактически оно ничего не объясняет. То ли убийца рассчитывал повстречаться с Мэйбл Шнейдер, то планировал отправить ей письмо или посылку – мы в точности не знаем и можем только гадать, но трудно отделаться от ощущения, что какие-то планы, связанные с матерью убитой им девочки, Хотеллинг лелеял.

События 17 января на этом отнюдь не закончились. Тот день вообще получился для участников этой необычной истории очень и очень долгим.

В вечернее время к окружной тюрьме стали стекаться люди, узнавшие из новостей по радио, о задержании убийцы маленькой Дороти. Следует отдать должное шерифу Грину, верно просчитавшему ситуацию и сообразившему, что промедление грозит большой бедой. Пользуясь тем, что толпа перед тюрьмой была ещё не очень велика – не более 1 тыс. человек – шериф в сопровождении шефа полиции Флинта и группы детективов в штатском вывел Хотеллинга из тюрьмы через пожарный выход. Не привлекая к себе внимания, группа прошла к 3 автомашинам без опознавательных знаков полиции, заняла в них места и уехала в город Айонию (Ionia), расположенный в 100 км. западнее Флинта. Адольфа разместили в тамошней тюрьме, где он и содержался в последующие дни.

А толпа перед тюрьмой во Флинте всё росла и росла. К полуночи число возбужденных людей достигло 10 тыс. человек. Губернатор Мичигана Фред Грин, оповещенный об угрозе штурма тюрьмы и самосуде, распорядился вывести к тюрьме роту солдат 119 бригады полевой артиллерии. Для их усиления во Флинт приехали 200 национальных гвардейцев.

Начальник тюрьмы оповестил собравшихся перед зданием инициативных граждан о том, что Адольфа Хотеллинга в застенке нет, но ему не поверили. Около 2 часов ночи толпа предприняла попытку штурма тюрьмы – её остановили выстрелами в воздух и парой дюжин гранат со слезоточивым газом. Энергичная публика сдала немного назад, но было ясно, что это не конец представления, а лишь его начало.

Начальник тюрьмы попросил начальника пожарной команды Флинта подъехать в тюрьме и окатить толпу водой. Идея казалась здравой, ибо быть облитым водой на бодрящем январском морозце – это то ещё удовольствие, но… главный пожарный предусмотрительно не пожелал влезать в чужие разборки. Свой отказ он благоразумно объяснил отсутствием у его подчиненных защитного снаряжения и оружия, что не оставляло им ни малейшего шанса при силовом противостоянии толпе.

Поскольку пожарные самоустранились от участия в назревающем конфликте, начальник тюрьмы решил пойти путём переговоров. Он предложил толпе выбрать делегатов, которых можно было бы впустить в тюрьму, дабы они осмотрели камеры и убедились в отсутствии Хотеллинга. Идея инициативным гражданам понравилась, но проблема заключалась в том, что «старца» пятидесятников никто не знал в лицо. После непродолжительного митинга толпа уполномочила двух двоюродных братьев Адольфа Хотеллинга войти в тюрьму для её осмотра.

По распоряжению начальника тюрьмы этих мужчин пустили внутрь и показали все помещения. Однако после их ухода настроения толпы резко переменились – нашлись ораторы, которые принялись убеждать присутствующих в том, что братья постараются обмануть оказанное публикой доверие и спасти убийцу от линчевания. К тому времени, когда двоюродные братья вышли к толпе и сообщили о том, что Адольфа действительно нет в тюремных камерах, присутствующие уже были готовы линчевать их самих.

Чтобы не допустить самосуда и убийства ни в чём не повинных родственников преступника – а такой исход в обстановке крайнего накала страстей был вполне вероятен! – начальник тюрьмы предложил повторить опыт. Линчеватели избрали из своих рядов новых «доверенных граждан» – теперь уже 12 человек – которых начальник тюрьмы впустил внутрь.

Придирчивый осмотр продолжался около 40 минут, «доверенные граждане» даже осмотрели кабинет начальника тюрьмы, предполагая, что задержанный может быть спрятан там. Однако в конце концов они пришли к выводу, что Хотеллинга действительно в здании нет, а стало быть штурмовать его незачем.

Они вышли к толпе с этой вестью и сделанное ими сообщение до некоторой степени охолодило самые горячие головы. После 4-х часов ночи – или уже утра? – народ стал расходиться, сожалея о том, что детоубийцу не довелось немного пожарить, а потом повесить, а потом расстрелять и напоследок немного утопить.

День 18 января также оказался богат на события. Перво-наперво, у задержанного Хотеллинга появился адвокат – им стал некий Уилльям Кижмиллер (William A. Ceegmiller). По-видимому, это был юрист даже не средней руки, а самой что ни на есть мелкой – никакой информации о нём автору отыскать не удалось. Сие означает, что Кижмиллер в профессии не состоялся и ни в каких сколько-нибудь громких и серьёзных делах не участвовал. Особенная ирония этого назначения заключалась в том, что никто не предупредил адвоката, где именно тот может пообщаться со своим подзащитным. Кижмиллер утром 18 января приехал в окружной суд во Флинте и не нашёл там ни окружного прокурора, ни Адольфа Хотеллинга, причём никто из должностных лиц не мог объяснить что происходит и где адвокату надлежит искать своего подзащитного. Адвокат решил пообщаться с окружным шерифов и… тоже не нашёл его! Тогда Кижмиллер отправился в офис начальника полиции Флинта и… тоже никого там не нашёл! Напомним, упомянутые должностные лица провели ночь в Айонии, куда привезли арестанта, но сообщить об этом адвокату никто не догадался.

В конце концов Уилльям Кижмиллер разобрался в том, где находится его подзащитный и официальные лица и отправился в тюрьму в Айонию.

В тот же самый день громко заявил о себе Гарольд Лотридж. Он связался с газетчиками, объявил им о том, что именно его показания привели к разоблачению преступника, и с присущей пятидесятнику скромностью добавил, что рассчитывает получить за помощь правосудию 4 тыс.$. Напомним, что его предтеча Шелдон Робинсон был готов ограничиться всего 3 тыс.$. Кстати, Робинсон тоже поспешил сообщить о себе общественности, поведав миру о своём телефонном звонке помощнику шерифа Пэйлтропу.

В первой половине дня специальное сообщение для прессы распространил Верховный суд штата Мичиган. Содержание его оказалось чрезвычайно лаконичным: по мнению судей, ситуация с Адольфом Хотеллингом, уже признавшим свою вину и попросившим о рассмотрении его дела в упрощенном порядке, не требует переноса суда в другой округ. Переводя с русского на понятный, то же самое изложить можно немного иначе – не надо делать сложным то, что проще простого, а потому, если обвиняемый идёт на сделку с Правосудием, обязанность Правосудия эту сделку зафиксировать.

После это заявления стало ясно, что судьба детоубийцы решится в ближайшее время, хотя, разумеется, никто не знал когда именно это произойдёт и какова будет суть признательных показаний Хотеллинга.

Утром 20 января стало известно, что преступника везут в суд округа Джинеси – это означало, что там, скорее всего, будет зафиксирована сделка с обвинением. И действительно, около полудня того дня Адольфа Хотеллинга кружными путями из тюрьмы в Айонии доставили в здание суда во Флинте. Машина с арестантом двигалась в сопровождении эскорта из чуть ли не 20 автомашин с вооруженными помощниками шерифа и патрулями дорожной полиции. Здание суда охраняли 200 национальных гвардейцев, были распущены слухи о размещенных на крыше пулемётах, хотя это, судя по всему, был именно слух с целью умерить пыл самых безбашенных активистов.

Страх перед попыткой линчевания был очень велик, но всё в тот день прошло на удивление спокойно и даже рутинно. При подготовке этого очерка автор наткнулся на сообщение, будто Лесли Шнейдер, отец убитой малышки Дороти, набросился на Хотеллинга в здании суда и попытался убить его, но никаких подтверждений реальности этого рассказа в газетных статьях, описывавших события того дня, найти не удалось. По-видимому, это просто красивая душещипательная легенда. Принимая во внимание то, как тщательно мичиганские «законники» охраняли в тот день убийцу, рассказ о нападении на него отца убитой девочки представляется совершенно фантастичным.

Судья Фредерик Бреннан (Fred W. Brennan), удостоверившись в личности подсудимого и выслушав заявления окружного прокурора и защитника, немного поговорил с Адольфом Хотеллингом. В частности поинтересовался, понимает ли тот последствия своего признания, подтверждает ли его полноту, отдаёт ли отчёт в том, что если вскроется его обман, то сделка будет отменена, но приговор останется в силе и на волю он отпущен не будет? После утвердительного кивка, судья попросил Хотеллинга повторить ему сейчас всё то, в чём тот признавался в своём письменном заявлении. Хотеллинг, стоявший перед судьёй на расстоянии менее 2 метров, отвечал примерно минуту или две, голос его всё время оставался приглушенным и невнятным, а потому присутствовавшие в зале суда не могли разобрать слов. Рядом с обвиняемым всё время находился шериф округа Шиавасси Джордж Лоукок (G. Lawcock), опасавшийся за жизнь арестанта больше, чем за свою собственную.

Наконец, все бумаги были подписаны, судья громко – дабы слова его были услышаны всеми присутствовавшими в зале – сообщил Хотеллингу, что тот приговорён к пожизненному заключению в тюрьме в городе Маркетт (Marquette) с обязательным привлечением к тяжёлым работам. Задав риторический вопрос о том, понимает ли осужденный приговор, и получив такой же риторический утвердительный ответ, судья распорядился увести Хотеллинга. Теперь уже осужденного преступника быстро вывели из зала заседаний, не позволив никому из посторонних приблизиться и задать хотя бы один вопрос.

Когда автомобиль с Хотеллингом уехал в сопровождении того же кортежа, с каким тот прибыл во Флинт, окружной прокурор Уилльям Робертс (William Roberts) вышел к журналистам в фойе суда и зачитал текст признания вины, подписанный Адольфом Хотеллингом: «Я не знаю, что на меня нашло. Я ехал и увидел Дороти. Я посадил её в автомашину, намереваясь отвезти домой. Она плакала. Я повёз её по Снайдер-роуд (грязной дороге, на которой машина увязла) и понёс её через поле. Она всё ещё плакала и хотела домой. Она сказала, что расскажет обо всём отцу, поэтому я вытащил нож и дважды ударил её.»20

Мичиганские газеты дали развёрнутые репортажи о событиях, произошедших 20 января 1926 г. в окружном суде Джинеси. Заголовок гласит: «Мичиганский убийца ребёнка получает пожизненное заключение в тюрьме». На фотографии слева зафиксирован момент признания Хотеллингом своей вины перед судьёй Бреннаном. Стрелка указывает на арестованного, рядом с ним стоит шериф Джордж Лоукок.

После этого прокурор сделал выразительную паузу и лаконично добавил, что Хотеллинг признался также в 2-х нападениях на малолетних девочек, жертвы которых остались живы. По этой причине имена потерпевших и детали нападений разглашению не подлежат.

Что последовало далее?

В этот день газетчики добрались до родственников арестованного и взяли у них первые интервью. Вообще же, интерес к личности жестокосердного убийцы был чрезвычайно велик, что хорошо понятно. Об этом человеке следует сказать несколько слов – он и в самом деле необычен своей обычностью [как ни парадоксально это звучит].

Родился Адольф в 1880 г., на описываемый момент времени ему шёл 48-й год. До ареста он участвовал в двух переписях населения – в 1910 г. и в 1920 г. – и по их результатам известно, что всю свою жизнь он провёл в Мичигане. Родился в городке Кэлкаска (Kalkaska), в 1910 г. уже жил в Эксельсиоре (Excelsior), а через 10 лет обосновался в Овоссо (Owosso). Женился Адольф Хотеллинг на Миртл Робертсон (Myrtle Robertson), родившейся в 1887 г. в Канаде и впоследствии эмигрировавшей со всей семьёй в США. Адольф был отцом 5-х детей, но до юношеского возраста дожили 4 из них – мальчики Руби (Ruby) и Дивьер (Devere) и девочки Фрида (Freda) и Вайда (Vida).

Собственно, это всё можно сказать об Адольфе Хотеллинге до времени его ареста. Этот человек прожил абсолютно серую, бесцветную, ничем не примечательную жизнь. Он много и добросовестно работал плотником, вырабатывая по 60 часов в неделю, по вечерам посещал молитвенные собрания «церкви» пятидесятников и признавался всеми примерным прихожанином. Он пользовался авторитетом среди собратьев по сектантской вере, именно по этой причине его выдвинули сначала в «диаконы», а затем повысили до «старца».

Адольф служил требы, накладывал епитимии и произносил проповеди – и подобное возвышение над прочей паствой несомненно подогревало его самолюбие. Сектантские вероучения тем и привлекательны для людей серых, малообразованных и скучных – они предоставляют им возможность возвыситься над толпой прочих серых, малообразованных и скучных людей и тем создать иллюзию собственной значимости.

В январе – феврале 1928 г. мичиганские газеты довольно много уделяли внимания как преступлению, совершенному Хотеллингом, так и самой личности преступника. Но интерес вскоре угас, поскольку выяснилось, что ничего интригующего или загадочного в жизни убийцы не было. Хотеллинг умудрился прожить абсолютно бесцветную и бесцельную жизнь, в которой не нашлось места не только для ярких моментов, но даже и для сколько-нибудь неординарных.

Когда журналисты поинтересовались у Миртл Хотеллинг, жены убийцы, заметила ли та нечто странное в поведении мужа вечером 12 января, то есть сразу после убийства Дороти, женщина простодушно ответила: «Нет, если бы я что-то заметила, я бы заставила его объясниться. Адольф был человеком привычки. Он редко бывал вдали от дома. Он никогда не бывал сердит. Он всегда был снисходительным отцом и мужем. Если бы он повёл себя необычно, я бы об этом узнала. Я не могу понять, о, я не могу понять [того, что он сделал] – но лучше бы ему умереть. Они увезли его из Флинта, насколько я слышала для того, чтобы уберечь от расправы. Было ли это разумно? Я удивлена.»21

Добрались газетчики и до Джеймса Робертсона, брата Миртл, знавшего Адольфа на протяжении по меньшей мере четверти века. Джеймс, простой дорожный рабочий, высказался о зяте лаконично и без затей: «Добрее и лучше человека я никогда не встречал. Он никогда не курил, не пил, не бранился и не гневался. Он, должно быть, сошёл с ума.»22

При этом Джеймс Робертсон высказал предположение, что на Адольфа Хотеллинга повлияло «дело Хикмана», упоминавшееся выше. Причём, какое влияние упомянутое преступление могло оказать на Адольфа, понять решительно невозможно, Джеймс не смог объяснить свою мысль и, судя по всему, сам толком не понимал, что именно хотел выразить упомянутой отсылкой. «Дело Хикмана» никаким боком не подходим к тому, что устроил Хотеллинг в Маунт Моррис. Достаточно сказать, что Уилльям Хикман писал письма с требованием выкупа и получил от отца похищенной девочки требуемый выкуп в полном объёме. Он не пытался скрыть труп девочки, а напротив, выбросил его в жилом квартале на газон в нескольких метрах от богатого дома и сделал это на глазах отца девочки. Получив выкуп, Хикман пустился в бега… Как видим, несовпадения с тем, что и как творил Адольф Хотеллинг принципиальные!

Впрочем, о таких деталях Джеймс Робинсон, по-видимому, не задумывался – он просто говорил то, что приходило в голову.

В тюрьму в Маркетте, называвшуюся тогда «Marquette branch prison», осужденный был доставлен 24 января. Место, куда угодил Адольф Хотеллинг, имело репутацию дурную, строго говоря, в то время это была наихудшая из тюрем штата Мичиган. Там царили произвол тюремной администрации и беззаконие, причём с обеих сторон – как заключенных, так и персонала. В декабре 1921 г. заключенные убили директора тюрьмы и вместе с ним и 3-х других чиновников администрации. А во время другого эксцесса были убиты тюремный доктор, его друг и 3-е заключенных, оказавшиеся не в то время не в том месте. На протяжении 1920-1930-х гг. узниками Маркетта с завидным постоянством предпринимались попытки бегства разной степени дерзости и безумия – то экзотические и оригинальные, то, напротив, предельно тупые, прямолинейные и брутальные. Узники лезли через ограды, разбирали крыши, угоняли тюремный автотранспорт… Об этих побегах можно было бы написать отдельную книгу и она, наверное, показалась бы кому-то даже любопытной, но только для автора тюремная тематика – сугубый неформат. Просто потому, что не интересны автору суровые тюремные будни.

Эта активность в стиле «все бегут!» скорее всего была вынужденной и являлась следствием тяжёлых и совершенно ненормальных условий заключения.

Есть старая такая шутка про "небо в клетку" и "друзей в полоску". На этой фотографии можно видеть как раз таких "вынужденных" друзей – это кандальные заключенные тюрьмы в Маркетте в прогулочном дворике (1920-е гг.)

Зная о подобном бэкграунде тюрьмы в Маркетте, можно было бы обоснованно предположить, что пятидесятнического «старца» в этой юдоли скорби ждёт приём в высшей степени неласковый. Но нет, ничего особенно страшного с детоубийцей в тюрьме не произошло.

Существует расхожее представление, будто бы убийцы детей в тюрьме долго не живут и сами же заключенные относятся к преступникам этой категории крайне негативно. Мол, берут заключенные в свои руки дрочовый напильник или суровый рашпиль воздаяния да и рихтуют огрехи Правосудия. Сложно сказать, на чём основываются такие суждения, наверное, с детоубийцами в местах лишения свободы действительно происходит много плохого, но ведь и со многими другими осужденными там случается всякое скверное.

Из реальной истории, а не мифов, мы знаем много примеров того, как совершенно отвратительные насильники и убийцы детей и подростков годами «чалились» по тюрьмам без какого-либо особенного ущерба для собственного здоровья. Пример Адольфа Хотеллинга прекрасно иллюстрирует данный тезис.

Хотя это и может показаться кому-то парадоксальным и даже невозможным, но никто Адольфа Хотеллинга не убил, не изнасиловал и не съел, хотя и угодил он в одну из самых опасных тюрем Америки. Детоубийца содержался в заточении вплоть до 1955 г. – то есть это более 27 лет! – и умер в возрасте 75 или 76 лет [точные даты его рождения и смерти пока что не определены, поэтому о продолжительности жизни преступника мы можем судить лишь с некоторым приближением].

Причина его удивительного тюремного долголетия в точности неизвестна, но мы вряд ли сильно ошибёмся, предположив, что она связана с его способностью добиваться расположения тюремной администрации. Дисциплинированный заключенный, не имевший дурных привычек и не создававший проблем, был во всех отношениях удобен и, кроме того, полезен. Хотеллинг являлся профессиональным плотником, а это востребованное ремесло в любом более или менее автохтонном сообществе. По-видимому, Хотеллинг нашёл правильный баланс между интересами уголовного сообщества и тюремной администрацией, не пытаясь противопоставить себя тем или другим… Он шёл на уступки, приспосабливался, держал язык за зубами и протянул за решёткой, как видим, не просто долго, а удивительно долго.

Адольф Хотеллинг по прибытии в тюрьму 24 января 1928 г.

А вот его невольный разоблачитель – Гарольд Лотридж – умер намного раньше и притом совсем ещё молодым. В 1934 г. он погиб в автомобильной аварии в возрасте 32 лет.

Адольф Хотеллинг не только загубил собственную жизнь, но и навлёк проклятия на своих близких. Как только стало ясно, что его арест – не полицейская ошибка и он признаёт свою виновность в убийстве ребёнка, над родственниками Адольфа нависла нешуточная опасность самосуда возмущенных граждан. Известно, что родившаяся в 1907 г. Фрида, старшая из детей Адольфа и Миртл, будучи в начале 1928 г. замужем за Карлайлом Монро, ждала ребёнка. Она жила в Овоссо неподалёку от дома родителей. Опасаясь за свою судьбу, Фрида бежала в город Джексон, расположенный в 85 км. от Овоссо, и там 5 февраля родила дочь Дорис [это был второй ребёнок, рожденный в браке с Карлайлом]. Брак вскоре ожидаемо распался, Карлайл Монро был шокирован тем обстоятельством, что его тесть оказался страшным убийцей и смириться с этой мыслью не смог. Фрида взяла свою девичью фамилию, под которой прожила всю оставшуюся жизнь [она умерла в 1985 г.]. Скрылась из Овоссо и Миртл с младшими детьми, никто из них впоследствии в этот город не вернулся – там их знали слишком хорошо и подобное возвращение было чревато непредсказуемыми последствиями.

Никто из детей и внуков Адольфа Хотеллинга никаких девиаций или преступных наклонностей не демонстрировал, во всяком случае, никакой информации об их судимостях или лечении в психиатрических больницах автору найти не удалось. Вообще же, особого смысла останавливаться на судьбе близких преступника вряд ли нужно [по крайней мере, в данном случае] – эти люди не имели ни малейшего отношения к тому, что сотворил Адольф Хотеллинг, и его преступление стало для них шоком не меньшим, чем для друзей и соседей. Перед нами, пожалуй, именно та ситуация, когда с полным основанием можно утверждать, что дети за отцов не в ответе.

Несколько слов можно сказать о тяжбе, связанной с разделом премиального фонда в 1 тыс.$, который руководство штата Мичиган решило выплатить тем, кто помог изобличить похитителя и убийцу Дороти Шнейдер. Как сообщалось в своё месте, Шелдон Робинсон хотел получить за информацию о предполагаемом преступник 3 тыс.$, а Гарольд Лотридж и того больше – 4 тыс.$. Разумеется, никто им этих денег не заплатил, поскольку их не существовало в природе, но вот премиальный фонд в 1 тыс.$ надлежало как-то разделить. Сотрудники службы шерифа Пэйлтроп, Мангер и Келли на выплаты из фонда претендовать не могли, поскольку во время разоблачения Хотеллинга находились на службе и выполняли свои прямые служебные обязанности, но в список соискателей уместно было включить важнейшего свидетеля Арчи Бэйкона, ведь без его показаний изобличение преступника было бы невозможно.

После некоторых обсуждений фонд был разделён равными долями между 3 почтенными джентльменами – Бэйконом, Робинсоном и Лотриджем. И всё было бы хорошо, если бы только последний не посчитал себя обделенным – ведь это именно он назвал фамилию убийцы помощнику шерифа Пэйлтропу, а не Робинсон! Также Лотридж сообщил адрес места проживания Хотеллинга, тип его автомашины и даже то, что тот носил кепку и пальто, соответствовавшие описанию преступника, данному Бэйконом. Кстати, нельзя не отметить того, что включение Робинсона в число получателей денег и впрямь немного озадачивает, поскольку хитромудрый пятидесятник имени и фамилии подозреваемого Пэйлтропу не называл, хотя и подтолкнул того к кое-каким немаловажным размышлениям. Как бы там ни было, Лотридж нанял адвоката Фреда Бреннана (Fred W. Brennan), который 25 января 1929 г. подал апелляцию, настаивая на изменении пропорций раздела премиального фонда.

К этому времени Гарольд Лотридж уже раздулся от посетившего его осознания собственной значимости. Теперь рассказ Лотриджа о его участии в расследовании заметно отличался не только от того, что имело место в действительности, но даже и от того, что он говорил в январе предыдущего года. Напомним, что тогда он увидел странный сон, который пересказал рабочим на стройке. В полицию Лотридж не обращался и, скорее всего, никогда бы не обратился, поскольку сон был из разряда «ни о чём». В том сновидении он увидел Адольфа Хотеллинга в странных, запачканных грязью и кровью одеждах, «старец» молча смотрел ему в глаза и игнорировал задаваемые вопросы. Вот и весь сон! Теперь же Гарольд настаивал на том, что это был и не сон вовсе, а некое сверхъестественное видение, в котором Хотеллинг нёс на руках окровавленную девочку и просил Лотриджа о помощи. Проснувшийся Лотридж решил немедленно поехать в полицию или в службу шерифа, но вместо этого, как мы знаем, почему-то отправился на стройку школы и принялся там трепаться.

В решении по апелляции, вынесенном 29 марта 1929 г. желание Лотриджа пересмотреть получаемые доли премиального фонда в его пользу, было признано справедливым. Судьи исходили из того, что Лотридж во всём помогал помощнику шерифа Пэйлтропу, что подтверждалось свидетельскими показания незаинтересованных лиц, исчерпывающе отвечал на все его вопросы и назвал имя, фамилию, место жительства подозреваемого и многие прочие детали. Помощник же шерифа Пэйлтроп преподносил дело так, словно Лотридж не хотел ему помогать и лишь благодаря его – Пэйлтропа – умению построить беседу и оказать нужное давление на свидетеля необходимая информация была получена. Судьи оценили поведение помощника шерифа, допрошенного в ходе процесса довольно нелицеприятным комментарием: «офицер выглядел напыщенным» («that of the officer an air of bombast»).

История Адольфа Хотеллинга вызывает немалое удивление той неожиданной чудовищной метаморфозой, что продемонстрировал её герой. Из совершенно нормального и положительного во всех отношениях мужчины он одномоментно – или почти одномоментно – превратился в жестокосердного монстра. Ощущение невероятности произошедшей с Хотеллингом перемены лишь усиливается от сознания того, что человек этот изображал из себя ревностного и богобоязненного верующего.

Первое письменное признание, подписанное Хотеллингом после допроса вечером 17 января и переданное окружной прокуратурой на следующий день «Central press association» для публикации в газетах. Текст, написанный преступником собственноручно, гласит: «Адольф Хотеллинг, Овоссо, Мичиган. Признаю убийство Дороти Шнейдер.»

Можно ли как-то объяснить природу подобной метаморфозы?

Наверное, да и даже более того, объяснение это окажется не особенно запутанным. Природа того внутреннего переворота, что пережил Хотеллинг, кроется в человеческой сексуальности. Этот аспект поведения Хотеллинга не исследовался вообще и никого из современников не заинтересовал – всем было достаточно того, что Адольф признал себя виновным и это признание являлось истинным. Было бы, конечно, очень интересно услышать пояснения самого Хотеллинга по некоторым интимным вопросам, проливающим свет на его мотивацию, но тут мы можем говорить только в сослагательном наклонении: чего нет – того нет! Но даже не зная объяснений из первых уст, мы можем многое понять по отдельным деталям, достоверно известным.

Например, мы можем не сомневаться в том, что либидо Хотеллинга было довольно сильным на протяжении всей его жизни вплоть до заключения в тюрьму [если бы он не имел сильного полового чувства, то не совершил бы похищения девочки!]. Кроме того, мы можем быть уверены в том, что Хотеллинг не являлся фиксированным педофилом, в принципе, основным объектом его сексуального интереса являлись зрелые женщины, а вовсе не дети [в этом нас убеждает то, что в своей сделке с правосудием Адольф заявил лишь о 3 противоправных эпизодах, связанных с детьми – для фиксированного педофила в возрасте под 50 лет это слишком мало]. Нет никакой информации о том, что Хотеллинг совершал какие-либо покушения на сексуальную неприкосновенность собственных детей, если бы нечто такое имело место, то Миртл непременно заявила бы об этом после признания мужем своей вины. А между тем, растление собственных детей в случае фиксированного педофила неизбежно. Более того, покушения на собственных детей является одним из самых точных индикаторов того, что педофил является именно фиксированным.

То есть до определенного момента жизнь Адольфа протекала совершенно обыденно и без каких-либо внутренних конфликтов. Так продолжалось приблизительно до возраста 45 лет, когда Адольф столкнулся с таким неприятным для любого мужчины явлением, как понижение потенции, процессом неизбежным и имеющим вполне понятное физиологическое объяснение. Психологическая потребность в сексуальном удовлетворении у будущего преступника оставалась сильной, а вот физиологическая способность эту потребность удовлетворять стала давать сбой. И чем дальше – тем больше. Все семейные пары переживают такие моменты и абсолютное большинство из них преодолевают проблемы старения партнёров без того, чтобы убивать других людей.

Но в случае с Хотеллингом стареющий мужчина оказался в каком-то смысле заложником собственного социального статуса. Он был «священником» секты пятидесятников, а у этой публики секс является делом сугубо греховным. Он допустим для продолжения рода, но не более того! Понятие «миссионерская позиция» родилось ведь не из standup-ерских шуточек нет! – это вполне себе конкретная поза для занимающихся сексом. Именно так и только так они это делали! Оральный или анальный секс для пятидесятников – это чудовищное извращение, содомия, за такое Господь Бог сжёг Содом и Гоморру! Адольф не мог спокойно и непринужденно предложить жене разнообразить секс, поскольку даже невинные предложения, вроде покупки эротического белья или простейших интимных игрушек, встретили бы полное непонимание Миртл. А нечто более радикальное означало полное крушение социального статуса «диакона» Хотеллинга. Вы представляете, что было бы, если бы Миртл явилась на собрание прихожан и заявила во всеуслышание, что её муж – содомит?! И принуждает её – к чему бы думали? – да-да, вот к тому самому… а она женщина верующая, ну как она может такое делать?!

Для Хотеллинга подобное заявление жены явилось бы полным крахом, символизировавшим безвозвратную утрату той "святости", которую он добивался всю жизнь и которой так гордился. Поэтому он не мог разговаривать с Миртл открытым текстом и свои сексуальные позывы озвучить никак не мог. Но оттого, что он молчал, эти самые позывы не исчезали!

При этом интимная жизнь с женой закономерно сошла на нет, ибо Адольф не мог двадцать лет делать «лёжа одно и то же». Тем более с женщиной, которая пять раз рожала пусть даже и от него самого! Всё-таки ощущения при занятии сексом с юной девушкой и неоднократно рожавшей женщиной очень сильно разные – в этом никто не виноват, просто такова природа… В глазах жены он стал импотентом, хотя сам себя таковым не считал и был уверен, что если ему предоставить сексуально интересный и привлекательный объект, то он… ого-го-го! ещё молодым мастер-класс преподаст. Но это была иллюзия – те навыки, которые не поддерживаются постоянной практикой, быстро деградируют. Сексом, как и спортом, надо заниматься систематически, если мужчина пропустил год без занятий, то попытка вспомнить былое приведёт к неожиданному разочарованию.

Что-то подобное произошло и с Адольфом. Когда помощник шерифа Пэйлтроп сообщил жене Адольфа, что того подозревают в похищении маленькой Дороти, женщина рассмеялась – для неё подобное подозрение выглядело лишенным всякого смысла, ведь она знала, что её муж импотент! У него шарманка не заводится, какое у него может быть половое влечение?! Она считала, что поскольку муж не может заниматься сексом с нею, стало быть, он не может этого делать и ни с кем другим. А вот Адольф считал прямо наоборот…

Адольф Хотеллинг в молодые годы. Фотография сделана около 1905 г., незадолго до его женитьбы на Миртл Робинсон. На фотоснимке будущему убийце приблизительно 25—26 лет.

Ошибались оба!

Для нас сейчас не имеет значения какова была природа импотенции Хотеллинга – органической, психогенной или смешанной. Важно то, что Адольф верил в свою способность «стать полноценным мужчиной» с новым партнёром. Быть может, он периодически ходил к проституткам и опыт, полученный во время таких походов, укреплял его в мысли, что «с ним всё в порядке» и все интимные проблемы объясняются поведением жены. Возможно, проститутка во время встреч с «диаконом» принимала на себя роль «невинной девочки» – и это каким-то образом распаляло воображение Хотеллинга и его возбуждение становилось таковым, что он мог осуществить половой акт [или его некое подобие]. Ещё раз подчеркну, что этих деталей мы не знаем, преступника никогда о подобном не расспрашивали, но представляется весьма вероятным, что уверенность Адольфа в своей мужской состоятельности подпитывалась неким опытом, полученным без жены.

В любом случае, мы можем не сомневаться в том, что похищение маленькой Дороти не явилось спонтанным. Хотеллинг рыскал по дорогам, выискивая подходящую жертву, и нашёл таковую за десятки километров от дома, в местности, где никто его не знал. Ему казалось, что он всё хорошо продумал, всё учёл, ко всему подготовился. Но в действительности всё получилось совсем не так, как он рассчитывал.

Схватив маленького ребёнка, он убежал прочь от дороги, намереваясь осуществить задуманное, но оказалось, что сделать этого не может! Хотеллинг понял, что неспособен осуществить половой акт и, скорее всего, вообще неспособен пережить минуту сладострастия. Удары ножом, которые он нанёс похищенной девочке – это свидетельство пережитого им осознания краха. Если бы он хоть в какой-то степени остался состоятелен как мужчина, то душил бы жертву, растягивая её агонию, наслаждаясь её судорогами, но удары ножом – это признак именно отчаяния и бессилия.

После этого Хотеллинг метался по местности, пытаясь понять, как лучше избавиться от трупа: закопать его? расчленить? спрятать под поваленным деревом? завалить ветками? В конце концов, уже в темноте, убийца нашёл ручей, раздел тело и принялся его расчленять, но понял, что сделать это маленьким перочинным ножом почти невозможно. Он отказался от своего замысла, пробежал вдоль ручья, пытаясь утопить в разных его местах труп и одежду жертвы, потом помчался к оставленной на дороге автомашине. Ведь надо было спешить домой – он и так отсутствовал полдня, нельзя было привлекать к этому факту излишнего внимания членов семьи.

И… тут его ожидал новый удар! Из показаний Арчи Бэйкера мы знаем, что Хотеллинг отсутствовал почти 2 часа. Выйдя к дороге, убийца понял, что неспособен тронуться с места – колёса старенького «доджа» буксовали в жидкой грязи. Убийце помог фермер, но он же и стал опасным свидетелем.

Сложно сказать, что думал Адольф Хотеллинг в последующие дни. Из газет он знал о развернувшемся розыске похитителя маленькой Дороти, безусловно был осведомлён о том, что фермер, помогавший вытаскивать машину из грязи, сообщил полиции описание его внешности. Наверное, Хотеллинг был очень напуган, но минул день-два-три… никто не явился его арестовывать, никто не заявил о подозрениях в его адрес.

Убийца стал успокаиваться, принялся обдумывать сложившуюся ситуацию и возможное поведение в случае появления вопросов с чьей-либо стороны, озаботился перекраской автомашины из светло-голубого в чёрный цвет. Механизм самооправдания заработал на всю катушку, Адольф безусловно выработал в голове некую логическую схему, которая доказывала, что он вовсе не виноват в смерти маленькой девочки, случившееся явилось следствием чужих ошибок. Мы не знаем, как именно убийца обосновывал эту выдуманную им схему – да это и неважно! – но мы можем не сомневаться, что подобное объяснение было им выдумано и помогло ему успокоиться. Этот путь внутреннего самооправдания проходят все без исключения сексуальные преступники. Даже те, кто готов покончить с собой в первые часы после осознания содеянного, быстро успокаиваются и спустя несколько дней и недель становятся абсолютно индифферентны к страданиям жертвы и начинают вспоминать о них с удовольствием.

То, что Хотеллинг полностью восстановил душевное равновесие, доказывают два факта: во-первых, его полное самообладание при появлении помощников шерифа и спокойное, циничное запирательство на протяжении нескольких последующих часов, а во-вторых, то что он выписал себе «на память» имя и фамилию матери убитой девочки. В голове Адольфа явно вызревал некий план, связанный с Мэйбл Шнейдер. Мы не знаем, чего именно он хотел, но скорее всего, убийца рассчитывал разыскать мать Дороти и о чём-то с нею поговорить.

Если кто-то думает, что намерение поговорить с Мэйбл Шнейдер можно расценивать как свидетельство раскаяния или сожаления, испытанного преступником, то поспешим внести ясность – ничего такого Хотеллинг не испытывал. Такой разговор, если бы только он состоялся, был призван потешить непомерное «эго» убийцы, который получил бы огромное удовольствие от осознания собственной неуловимости и возможности безнаказанно поиздеваться над страданиями матери.

К счастью, последующий ход событий не предоставил негодяю шанс получить это извращенное удовольствие.

Когда Хотеллинг понял, что разоблачён Арчи Бэйконом, то зарыдал. Нет никаких сомнений в том, что слёзы его были в ту минуту искренни, что называется, шли от сердца. Вот только сокрушался он вовсе не страданиях похищенной и замученной им маленькой девочки, не о её бесцельно загубленной жизни, а сожалел единственно о себе самом, о том, что не придётся ему в качестве «старца» читать проповеди и учить уму-разуму «братьев» по «вере». Может быть, сокрушался и чём-то ином, более интимном и нам совсем недоступном. И трудно отделаться от странного ощущения, что горючие слёзы плачущего детоубийцы – это мелкая, но совершенно необходимая для восстановления мирового порядка деталь.

Плачь, детоубийца, плачь! Детоубийца должен плакать!

Люди догадались убивать себе подобных посредством заразных болезней очень давно – ещё до того, как поняли причины возникновения и способы передачи этих самых болезней. Уже в древнейшей истории мы находим примеры использования разлагающихся трупов домашних животных в качестве очагов подобных заболеваний – их забрасывали при помощи осадной техники за стены осажденных городов в надежде вызвать эпидемию. В новейшей истории мы также находим яркие примеры ведения бактериологической войны разной степени достоверности. О том, что заразные болезни, прежде всего оспа, косили коренное население Африки и обеих Америк хорошо известно, хотя вопрос об умышленности заражения представляется спорным. Все знают об одеялах, взятых из чумных бараков и проданных индейцам американскими поселенцами. Но кто продавал, когда и каким именно индейцам в разных источниках сообщается по-разному, отчего вся эта история приобретает оттенок глуповатой городской легенды.

Некоторые рассказы о применении бактериологического оружия отдают откровенным бредом сумасшедшего. Яркий тому пример связан с историей мифического мятежа генерала-лейтенанта царской армии князя Ухтомского, якобы имевшего место в 1921 г. после разгрома армии Врангеля в Крыму. Согласно официальной версии тех событий, белогвардейские заговорщики в ожидании десанта бежавшей армии решили развернуть на юге России бактериологическую войну, для чего выловленную в Дону рыбу недосаливали, транспортировали баржами в верховья реки и там сбрасывали в воду. Дохлая рыба должна была спровоцировать заразную эпидемию по течению реки. История этой «бактериологической атаки» потрясла воображение современников до такой степени, что сталинский маршал Будённый написал о ней в своих мемуарах что называется на голубом глазу. Бессмысленность и неэффективность подобной «бактериологической атаки» не смутила ни будущего маршала, ни малограмотных чекистов, всерьёз обвинивших князя Ухтомского в попытке устроить массовый мор населения молодой Советской республики.

Ещё раз повторю, историй таких много, причём, связанных с событиями в разных частях света. Но в их числе совершеннейшим особняком стоят предания о злонамеренных докторах, использующих болезни в разного рода недобросовестных целях, прежде всего, для личного обогащения. Со времён Средневековья можно видеть вереницу подобных преданий как в странах Европы, так и в России. Потрясшие Российскую империю в 1830 г. холерные бунты не в последнюю очередь подогревались слухами о «немецких докторах, губящих народ». Врачи оказались в числе наиболее пострадавшей от бунтов прослойки общества. Что интересно, россказни о «врачах-душегубах», умышленно разносивших инфекцию по долам и весям Империи, поддерживались умышленно выходцами из Княжества Польского, где в то время как раз поднялось восстание. Гонцов из Польши, распространявших бредовые и панические слухи ловили и судили, фамилии некоторых из них известны.

По прошествии многих десятилетий, даже через два поколения жителей России, недоверие к врачам среди малообразованного населения сохранялось. Прекрасную иллюстрацию этого народного страха можно найти в «Записках врача» Вересаева, который, будучи врачом, писал о том, чему был свидетелем и с чем сталкивался сам.

Феномен недоверия общественности медицинским знаниям вообще и врачам в частности чрезвычайно интересен сам по себе и вдвойне заслуживает внимания в контексте современной «антипрививочной агитации», развернувшейся на фоне пандемии covid-19. «Антиваксеры» в своей пропаганде взывают к самой дремучей, самой дикой разновидности человеческой ненависти – ненависти к образованию.

Но если отвлечься от абстрактных рассуждений и задаться вопросом: «известны ли в истории случаи умышленных бактериологических атак, предпринятых врачами?», то ответ следует дать безусловно положительный. Хороший пример подобной атаки описан в очерке «Коричневый порошок белого цвета», который посвящён расследованию ФБР США случаев рассылки спор сибирской язвы осенью 2001 г.23 Кто-то может сказать, что микробиолог Брюс Айвинс, устроивший рассылку спор смертоносной болезни по почте, не является врачом и клятвы Гиппократа не давал – и данное замечание будет отчасти справедливо! – но такое возражение не отменяет справедливости всего, отмеченного выше.

История судебной медицины и уголовного сыска знает примеры злонамеренное применение болезнетворных бактерий. Хотя такие случаи кажутся весьма экзотичными и сейчас мало кому известны, тем не менее, они заслуживают того, чтобы о них помнили.

1 октября 1909 г. Джеймс Мосс Хантон (James Moss Hunton), полковник в отставке, банкир, а кроме того, ближайший друг и советник Томаса Своупа, одного из богатейших предпринимателей на Среднем Западе США, стал жертвой того, что окружающие приняли за апоплексический удар (кровоизлияние в мозг). Хантон в тот момент находился в резиденции Своупа в городе Индепенденсе (Independence), восточном пригороде города Канзас-ситу. Резиденция располагалась на участке земли площадью 19 акров и представляла собой роскошное 3-этажное здание из 26 просторных комнат, с большой террасой, подвалом и чердаком, и внешне походило на английский замок. В резиденции проживали многочисленные родственники Томаса Своупа – хотя и не все – в своём месте мы особо остановимся на описании членов этого весьма обширного семейства и их специфических отношениях.

В то время, когда Хантону стало плохо, в доме находилось довольно много людей, поэтому Джеймсу моментально оказали помощь. Его уложили на диван и немедленно послали за семейным врачом Джорджем Твайманом (George Twyman), также был приглашён доктор Беннетт Кларк Хайд (Bennett Clark Hyde). Последний являлся в каком-то смысле родственником богатого семейства – он был женат на Франсис Своуп (Francis Swope), племяннице миллионера, и потому считался своим человеком. Хайд имел заслуженную репутацию компетентного медика и Своупы все назначения лечащего врача обычно сверяли с его мнением – если мистер Хайд одобрял, то лечение признавалось безусловно правильным.

Беннет прибыл очень быстро, благо проживал неподалёку, и к тому моменту, когда появился доктор Твайман, первый диагноз уже был готов: апоплексический удар. Твайман прибыл не один, его сопровождала медсестра Перл Келлар (Pearl Kellar). Хайд на правах специалиста, уже разобравшегося в ситуации, сообщил прибывшим свой диагноз и рекомендовал безотлагательно провести кровопускание, дабы остановить увеличение кровотечения в мозгу. Твайман вроде бы колебался, картина случившегося не была ему до конца ясна и он не успел лично осмотреть больного.

Но поддавшись эмоциональному воздействию Хайда, прибывший к больному лечащий врач согласился с тем, что кровопускание сделать можно – оно не повредит в любом случае, хоть инфаркт, хоть инсульт, а кровь пускать надо! Но что интересно, кровопускание согласился сделать сам Беннет Хайд, а не лечащий врач, которому, казалось бы, по самому его статусу надлежало осуществлять такие манипуляции.

С этого момента настоящая криминальная история и началась! Бросая ретроперспективный взгляд, можно сказать, что если бы ланцет взял в руки Твайман, то и сюжета этого никогда бы не получилось. Но за ланцет взялся доктор Хайд… Причём под внимательными взглядами двух свидетелей – этот момент важен и в своём месте сия деталь заиграет неожиданными красками.

Разрез на внутренней стороне левого предплечья Джеймса Хантона был сделан слишком протяженным и глубоким, что вызвало обильное кровотечение. Твайман, рассказывая впоследствии об увиденном, склонялся к той мысли, что мистер Хайд допустил банальную врачебную ошибку, которая свойственна специалистам с недостаточной практикой. Вместо того, чтобы сделать надрез «рукой с мягким запястьем», он чрезмерно жёстко зафиксировал инструмент в результате чего острое лезвие слишком глубоко вошло в плоть. Сам Хайд ошибку отрицал и настаивал на том, что умышленно произвёл протяженный разрез, дабы гарантировать «значительное кровотечение», ибо положение больного было опасно и надо было пустить как можно больше крови.

Сложно сказать, была ли в действительности допущена ошибка или нет, но кровотечение получилось весьма обильным. Хайд испытал явное затруднение с остановкой крови – он никому ничего не сказал, но Твайман и Келлар впоследствии в один голос утверждали, что тот несомненно заволновался и заметно вспотел. Он последовательно сменил несколько повязок, затягивая их всё туже и туже, кровотечение они не останавливали. Больной потерял очень много крови – в своём месте нам придётся коснуться обсуждения величины кровопотери [сейчас не будем нарушать хронологию повествования] – но все наблюдавшие за манипуляциями Хайда сошлись в том, что проведенная процедура привела к аномально большому обескровливанию.

Хайд, кстати, с этим не спорил – он лишь попытался представить дело так, словно именно эту цель и преследовал. А вот доктор Твайман и медсестра Келлар считали, что Хайд сплоховал.

Итак, Джеймсу Хантону пустили кровь. Затем кое-как её остановили и не прошло четверти часа, как сидевшая подле дивана Перл Келлар сообщила, что больной скончался. Сложно сказать отчего – то ли от апоплексического удара, то ли от проведенного лечения…

Такого поворота не ждал никто! В последние дни Джеймс Хантон постоянно встречался с Томасом Своупом, они обсуждали важные решения, связанные с имуществом последнего и распоряжениями на случай смерти миллионера. Своуп хотел изменить завещание и постоянно советовался с Хантоном. И тут такое…

Чтобы читатель лучше понимал скрытую подоплеку последовавших событий и их неявную причинно-следственную связь, нам в этом месте совершенно необходимо сделать отступление, связанное с происхождением семейства Своупов и источником их богатства. Ниже будет много имён, фамилий и дат – эти подробности могут показаться кому-то избыточными, но в них важно хорошенько разобраться, поскольку без всех этих деталей читатель рискует запутаться в последующих хитросплетениях сюжета. Автор не хочет, чтобы читатель уподобился профессору Преображенскому из экранизации «Собачьего сердца» с его бессмертным: «Я не понял, кто на ком стоял?»

Родословная Своупов известна довольно хорошо, поскольку на протяжении нескольких поколений их предки жили на территории сначала английских колоний в Америке, а затем территории США, соответственно в местных церковных книгах оставались записи о рождениях, свадьбах и смертях их предков. Благодаря этому обстоятельству все линии родства можно было чётко проследить – данная деталь важна и в своём месте станет ясно почему. Родоначальником рода по мнению самих Своупов, являлся преподобный Бенедикт Своуп, проживавший в середине XVIII столетия районе Йорк, в колонии Пенсильвания. По-видимому, он являлся странствующим проповедником, переезжал с места на место и кормился тем, что люди подадут. В первой половине 1770-х гг. он проповедовал в окрестностях Балтимора, а в 1774 г. перебрался в Кентукки, где в конечном итоге и обосновался в округе Линкольн.

Бенедикт Своуп явился отцом Якоба, родившегося в 1767 г., прожившего 80 лет и ставшего отцом 9 детей. Старший из его детей – Джон Бриветт Своуп (John Brevett Swope) – стал отцом Томаса Своупа, родившегося 15 июня 1789 г. Томас женился на девушке Фрэнсис Хантон (Francis A. Hunton) и дети, рожденные в этом браке, получили двойную фамилию Хантон-Своуп [на английском эта фамилия пишется без дефиса, но мы для удобства восприятия будет ставить дефис, показывая тем самым, что это единая фамилия, и Хантон – не второе имя].

В браке Томаса Своупа и Фрэнсис Хантон были рождены 7 детей, старший из которых получил имя отца – Томас.

Он-то и будет нас особенно интересовать.

По меткому замечанию одного из американских журналистов, жизнь Томаса Хантона-Своупа – это история о том, как человек вылез из сапог, сделанных из воловьей шкуры, и однажды обнаружил свои ноги в лакированных туфлях. Метафора эта показалась автору исключительно точной и не привести её здесь было бы ошибкой.

Родился Томас 21 октября 1827 года, закончил колледж, а затем школу права при Йельском университете. Томаса не интересовала стезя практикующего юриста, но учился он добросовестно и полученные в школе права знания очень помогли ему в жизни. Вообще же, насколько можно судить по дошедшей до нас информации, Томас являлся «книжным червем», человеком, любящим чтение и уединение, из числа тех, кто может долго рассматривать таблицы и бесконечно рассуждать о метафизике Аристотеля или государстве Платона. Он никогда не был женат и не имел детей, ничего неизвестно о его загулах, мимолётных связях и т.п., по-видимому, Томас был чужд того, что обозначается эвфемизмом «плотские утехи». Деловые интересы Томаса лежали в области сделок с недвижимостью.

Молодой риэлтор быстро усвоил основные секреты профессии – для спекуляции надо приобретать земли у воды, с богатыми минеральными ресурсами, желательно углём или железной рудой, а также земли, через которые могут быть проложены железные дороги, либо такие участки, которые находятся у границ быстро растущих поселений. Если удачно вложиться в землю, то заработать можно фантастические деньги. В истории США известны случаи, когда стоимость земли за 10 лет вырастала в 9 раз [подобный лавинообразный рост отмечался, например, в 1880-1890-х гг. в штате Вашингтон на Тихоокеанском побережьи страны].

В 1855 г. Хантон-Своуп приехал в Сент-Луис, город, являвшийся тогда воротами на Средний Запад. Город стремительно рос, за 30 лет [с 1840 г. по 1870 г.] его население выросло более чем в 8 раз! Томас провёл несколько удачных сделок с недвижимостью, но быстро понял, что наилучший момент для спекуляции упущен – самые сладкие сливки сняли те, кто приобретал землю ранее.

В 1857 г. Томас переехал на 360 км. западнее – в город Канзас-сити, находившийся на западной границе штата Миссури. Городской статус это поселение получило лишь 4 годами ранее. Канзас-сити активно рос, в повестке дня стояла постройка железной дороги, с приходом которой должен был начаться настоящий бум.

Хантон-Своуп принялся скупать землю как в черте города, так и у фермеров за его пределами. Кроме того, он за очень небольшие деньги приобрёл землю у индейского племени, жившего вдоль реки Миссури. Согласно городской легенде, молодой Томас закрутил роман с молодой индианкой, дочерью вождя племени. Любовница способствовала совершению сделки, уговорив отца принять предложение бледнолицего любовника. После того, как земля перешла к Томасу, тот бросил любовницу и был ею проклят. Отсутствие у Томаса детей явилось якобы следствием наложенного на него проклятия. История, конечно же, малодостоверна, но факт состоит в том, что в течение ряда лет Хантон-Своуп приобрёл столько земли, что стал крупнейшим её владельцем как в самом Канзас-сити, так и его окрестностях.

Город рос и развивался, фактически Канзас-сити не знал больших спадов на протяжении столетия, вплоть до 1960-х гг., даже Великая депрессия обошла его стороной. Растущему городу нужны были земли, а они были у Томаса! В течение десятилетия Хантон-Своуп стал очень богат, но чуждый плотских развлечений и удовольствий, он деньги не потратил, а вложил в скупку новых территорий, расположенных дальше от города. И вновь не прогадал – от Канзас-сити во все стороны потянулись железные дороги, а под их строительство тоже требовалась земля! И дальновидный предприниматель продавал купленные недавно территории с фантастическим повышающим коэффициентом – 300%, 400%, порой даже более.

Томас Хантон-Своуп никогда не служил в армии, но получил прозвище Полковник. Это было своеобразное признание его стратегического мышления и безусловного лидерского таланта. Хантон-Своуп стал заметным и влиятельным в Канзасе человеком и произошло это вовсе не потому, что он всех подкупил [хотя без этого явно не обходилось], а по причине чисто экономической – крупнейший землевладелец являлся крупнейшим плательщиком налога на недвижимое имущество. Он знал всех членов правительства города, округа и штата, местных парламентариев, судей, шерифов и руководителей полицейских ведомств. Полковник мог помочь с финансированием избирательной компании, привлечь местную прессу, мог поддержать чью-то репутацию, а мог – обрушить. Чиновники и выборные должностные лица приходили и уходили, а Полковник оставался на месте и только богател с каждым годом.

В 1877 г. в Канзас-сити приехал младший брат Полковника – Логан Оливер Своуп. Хотя разница в возрасте между братьями была довольно велика [почти 20 лет], Томас принял родственника очень тепло. Полковник, судя по всему, вообще был человеком душевным и щедрым, чуть ниже мы остановимся на этой его черте особо. Томас помог Логану освоиться на новом месте и последний быстро сколотил собственное состояние, разумеется, при всемерной поддержке старшего брата.

Томас Хантон-Своуп, он же Полковник Своуп, богатейший человек в штате Миссури, один из крупнейших землевладельцев, никогда не занимавший никаких должностей, но ставший одним из самых влиятельных предпринимателей на Среднем Западе.

Логан женился на местной уроженке Маргарет Крисман (Margaret Chrisman), которая была на 8 лет его младше. Маргарет, чьё имя в кругу близких сокращалось до "Мэгги", не отказалась от своей девичьей фамилии, а добавила к ней фамилию мужа [и стала Маргарет Крисман-Своуп]. В счастливом браке родилось несколько красивых и здоровых детей – в 1878 г. мальчик Уилльям (William Chrisman Swope), в 1879 г. девочка Франсис (Frances Hunton Swope),  в 1882 г. ещё один мальчик – Томас (Thomas), после этого рождались девочки – в 1886 г. Люси Ли (Lucy Lee), в 1888 г. Маргарет (Margaret) и в 1896 г. – Сара (Sarah). Семья пережила две трагедии, причём очень символические – два мальчика, названные в честь отца, умерли в младенчестве. Первый раз это случилось в 1885 г., а второй – в 1890 г. Смерть малышей в каком-то смысле предвосхитила ранний уход из жизни самого Логана Оливера Своупа.

В 1880 г. на своём участке земли размером 19 акров, примыкавшем к Саус-Плезант стрит (South Pleasant street), Логан возвёл роскошную резиденцию, напоминавшую английский замок. В 3-этажном особняке был оборудован лифт, имелась просторная танцевальная комната, гостиные с каминами, библиотека – в общей сложности 26 роскошно обставленных комнат [кроме них имелись и технические помещения – прачечная, котельная и пр.].

Резиденция Логана Оливера Своупа на Саус-Плезант стрит, в которой тот проживал вместе со своей семьёй. Примечательно, что в то самое время, когда Логан жил в роскошном особняке и разъезжал по городу в собственном экипаже, его старший брат размещался в куда более скромной 4-комнатной квартире и пользовался трамваем.

Логан с растущей семьёй жил в этом прекрасном особняке, а его старший брат довольствовался съёмными квартирами. Полковник так никогда и не обзавёлся собственным экипажем для выездов и не приобрёл автомашину, он катался на трамваях и абсолютно ничем не выделялся из толпы. Лишь в самом конце XIX он построил сравнительно небольшой и скромный для его статуса 6-комнатый дом, в котором жил тихо и одиноко.

В 1893 г. в Канзас-сити поднялась кампания по облагораживанию городской среды, создание парков и бульваров. Хантон-Своуп выступил против подобных нововведений, заявляя, что предлагаемые мероприятия ухудшат транспортную доступность городских районов и будут препятствовать прогрессу. За свою позицию Томас был назван «псевдо-прогрессистом», в газетах и во время политических собраний Полковника стали именовать богатым бездельником, препятствующим развитию города. На протяжении 3 лет Томас пытался противостоять принятию концепции развития городской среды, но затем резко переменил мнение. Причиной послужило изменение в налоговом законодательстве штата, в результате которого владеть пустующей землёй стало попросту невыгодно. Гораздо более доходной стала другая схема – передача земли в длительную аренду под застройку с правом её последующего выкупа владельцем здания.

Понимая, что у него во владении очень много пустующей земли, которую невозможно быстро продать, а платить большой налог за владение ею попросту глупо, Полковник решился на неожиданный и очень эффектный шаг. Он подарил огромную территорию [суммарной площадью 1334 акра!] городу Канзас-сити с условием обустройства на этой земле общедоступного городского парка. Не продавая землю по частям, а избавляясь от неё сразу посредством дарения, Полковник избежал самого неблагоприятного для себя развития событий, а именно – обрушение рынка недвижимости в штате. Стоимость земли и её аренда остались высокими и даже продолжили рост, принося Томасу новые доходы.

Последствия хорошо продуманного шага превзошли все ожидания! Человек, которого ещё вчера все называли не иначе как «миссурийским Гобсеком», сделался всеобщим любимцем. Парк получил в качестве названия фамилию Своупа и носит её, кстати, до сих пор. Впрочем, учитывая нынешнюю тягу американцев к борьбе со следами проклятого прошлого, возможно, парк Своупа недолго будет оставаться парком именно Своупа.

Логан Оливер Своуп, младший брат «полковника» Хантона-Своупа, владелец особняка на Плезант-стрит, скончался в 1900 г. в возрасте 53 лет.

На открытие парка, состоявшемся в 1896 г., явилось около 18 тыс. жителей Канзас-сити и Полковник оказался настоящим героем дня, точнее даже, года. Хотя, повторим это ещё раз, альтруизм миллионера переоценивать, конечно же, не следует – для Томаса Хантона-Своупа дарение пустующей земли явилось хорошо просчитанным избавлением от пассивов.

23 февраля 1900 г. Логан Своуп скончался, не дожив всего 4 дня до своего 53-летия. Чуть выше мы упоминали, что два его сына, нареченные в честь отца «Логанами Оливерами», скончались в малолетстве, что, согласитесь, наводит на некоторые размышления о «персте Господа Бога». Мы вряд ли можем сейчас судить о том, на что именно указывал «перст Господа Бога», но трудно отрицать наличие в повторяющихся смертях людей с одним именем некоего мрачного символизма.

После смерти Логана роль Джеймса Мосса Хантона, двоюродного брата Полковника и его советника, ещё более выросла. Джеймс стал ближайшим товарищем Томаса, его правой рукой, человеком, с которым миллионер обсуждал все свои дела и планы. Но объективности ради следует сказать, что Джеймс был отнюдь не единственным человеком, кто настойчиво боролся за внимание «хозяина Канзас-сити» и его симпатию. Другим советником Томаса являлся Джон Пакстон (John M. Paxton), юрист, выбранный Полковником в душеприказчики.

Имелся, впрочем, и ещё один персонаж, также искренне заинтересованный в благоволении Полковника. Речь идёт о «Мэгги», то бишь Маргарет Крисман-Своуп, вдове Логана. Автор далёк от каких-либо намёков на кровосмесительные отношения или нечто иное сексуально-порочное, речь идёт совсем о другом! «Мэгги», мать большого семейства, прекрасно понимала, что перед Полковником стоит задача здраво распорядиться своим огромным имуществом и денежными сбережениями. Томас поддерживал даже дальних родственников, но ведь чем больше он раздаст «дальним», тем меньше останется «ближним», не так ли? Между тем дети Логана, младшего брата, были совсем рядом – вот они, на Саус-Плезант стрит, не надо помогать кому-то там вдали, помоги тем, кто рядом!

Маргарет «Мэгги» Крисман Своуп, вдова Логана Оливера Своупа. На этой фотографии из газеты 1910 г. «Мэгги» всего 55 лет, но выглядит она старше. Не кажется ли вам, что за горделивой осанкой угадывается апломб и самодовольство? Или это всего лишь предвзятость репортёра, подобравшего подходящий снимок?

«Мэгги» после смерти мужа деятельно включилась в борьбу за влияние на Полковника. Она предложила ему переселиться в особняк Логана, мотивируя это тем, что присутствие многочисленной молодёжи будет полезно для Томаса. А последнему – секундочку! – в начале XX столетия было уже далеко за 70, для мужчин того времени это был уже очень почтенный возраст. Томас поначалу от подобных предложений отказывался, всё-таки всю свою жизнь он прожил бобылём и на старости лет менять привычки представлялось ему делом тяжёлым и ненужным, но Маргарет уговорила-таки деверя и в 1903 г. Полковник переехал на постоянное жительство в резиденцию Логана Своупа.

И на тот момент времени, с которого начинается настоящее повествование – то есть 1 октября 1909 г. – Томас Хантон-Своуп продолжал жить в бывшем доме брата. Должно быть он не пожалел о переезде, поскольку вся жизнь обитателей дома крутилась вокруг него. Состояние Полковника на конец 1909 г. оценивалось приблизительно в 3—3,5 млн.$ – в ценах сегодняшнего дня это что-то около 120—350 млн.$24. Разброс, как видим, довольно велик, но даже нижняя его граница весьма красноречиво свидетельствует об огромности наследства.

Понятно, что племянникам и племянницам было за что бороться! Девочки устраивали домашние концерты, на которых играли на музыкальных инструментах и пели дядюшке всё, что тот хотел – от церковных гимнов, до легкомысленных песенок из репертуаров варьете. Мальчики же декламировали стихи и, зная, что дядюшка любит читать книги, обсуждали с ним прочитанное. Литературные интересы Крисманов-Своупов в основном касались книг по истории древнего мира и христианства – и то, и другое Полковнику нравилось и его отношения с потенциальными наследниками были устойчиво-хорошими. Так что тактика "Мэгги" в целом достигла цели, но…

Всё правильно, в криминальных историях всегда есть место для хитрого «но»! Отношения с матерью старшей из дочерей – Франсис – в какой-то момент оказались сильно испорчены и сложно сказать по чьей вине. По-видимому, «Мэгги» была женщиной высокодоминантной и склонной командовать, её старшая дочь унаследовала эту мамину черту, так что в этом конфликте столкнулись по сути 2 зеркальных отражения. Помните детский стишок про двух баранов на мосту – что-то подобное произошло в отношениях матери и старшей из дочерей.

Началось всё с того, что юная Франсис увлеклась доктором Беннетом Кларком Хайдом, который с первого взгляда не понравился матери. Во-первых, потому, что Хайд был баптистом, а все Своупы придерживались методистского вероисповедания. Во-вторых, потому, что доктор сначала закончил военную академию в Лексингтоне, но офицерской карьерой пренебрёг и вместо неё предпочёл поступить в баптистский колледж Уилльяма Джевелла (William Jewell) в городе Либерти (Liberty), в Миссури, в то время как полноценное медицинское образование по мнению «Мэгги» можно было получить только в хорошем старом университете из числа тех, что входят в «Лигу плюща». В-третьих, доктор Хайд был слишком молод – он был старше Франсис всего лишь на 7,5 лет [Беннет родился 6 мая 1872 г., а Франсис – 9 декабря 1879 г.], по мнению «Мэгги» её дочери был нужен мужчина посолиднее. И в-четвёртых, Хайд был довольно беден! Не то, чтобы нищ и убог, но ему для поддержания штанов необходимо было работать – как такой человек мог содержать блестящую молодую жену, выросшую в обстановке настоящей роскоши?!

Помимо этих довольно очевидных для любой матери недостатков, Беннет Хайд имел за душой и кое-какие скрытые пороки. И притом весьма неприятного свойства. После окончания медицинского колледжа он устроился полицейским врачом – это была работа тяжёлая, малоденежная и совсем не почётная. В августе 1897 г. 25-летний полицейский врач оказался в эпицентре крайне постыдного скандала. Молодая чернокожая девушка Энни Клементс (Annie Clements) попала в полицию из-за попытки покончить с собой. Беннет Хайд должен был оценить её состояние и принять решение о дальнейшей судьбе – направить в психиатрическую лечебницу или же выпустить на свободу. Сложно сказать, что произошло между Энни и Беннетом, но девушка заявила о его домогательствах. Возможно имело место и изнасилование – полицейское руководство предприняло все возможные меры для сокрытия скандала и толком никто ничего расследовать не пытался. Но заявление Энни Клементс явно было небеспочвенно – её быстренько освободили и предложили уехать из Миссури по-тихому, не раздувая скандал, а Беннета Хайда… а вот его из полиции уволили. Нетрудно догадаться – раз дело дошло до увольнения, значит у него какой-то срам с чернокожей девушкой приключился!

Прошло немного времени и доктор вновь вляпался в некрасивую криминальную историю. Началось всё с того, что во второй половине 1898 г. в районе Канзас-сити оказались разграблены многие могилы недавно похороненных людей. Неизвестные не просто извлекали из гробов ценные вещи, но похищали тела! Когда число инцидентов превысило 2 десятка, стало ясно, что это не разовые выходки, а некая система и властям пришлось реагировать. На кладбищах стали устраивать засады и в декабре того года при попытке похищения гроба с телом недавно похороненного Майкла Келли на кладбище Святой Марии в Индепенденсе, были задержаны два чернокожих преступника – Сэмуэл МакКлейн (Sam McClain) и Чарльз Берри (Charles Berry). Предприимчивые негры после недолгих побоев решили не запираться и дали признательные показания, из которых следовало, что скупщиком тел усопших являлся доктор Беннет Хайд.

Находчивый доктор готовил из трупов различные наглядные пособия, которые покупались медицинскими учебными заведениями. В этом месте эрудированные читатели наверняка проведут параллель с серийным убийцей Маджетом-Холмсом, который занимался таким же точно промыслом примерно в то же время25.

Беннет был арестован и помещён в окружную тюрьму. Дело в отношении доктора в конечном итоге удалось замять и 4 марта 1899 г. Хайда выпустили с формулировкой «за недоказанностью вины». Беннет возмущался и даже обращался в суд, настаивая на «полном оправдании», но формулировку так никто и не изменил. Похоже, у Беннета действительно «рыльце» было в пуху, хотя формально он остался в стороне и Правосудие ограничилось осуждением двух чернокожих грабителей могил.

Франсис познакомилась с Беннетом в 1899 г. и на первых порах мать довольно успешно противодействовала увлечению дочери. «Мэгги» высмеивала врача-баптиста и ей вторили другие дочери. Однако проходило время, и насмешки родственников стали вызывать у Франсис эффект, обратный желаемому. Можно сказать, что её дружба с молодым врачом прошла испытание временем. Беннет оказался человеком деликатным, очень умным, начитанным, прекрасным собеседником и постепенно ему удалось добиться благосклонности старшей из дочерей Своуп.

Не последнюю роль в развитии отношений Франсис и Беннета сыграло деликатное обстоятельство, возможно, не вполне понятное современному человеку. Дело заключалось в том, что в семье Логана Своупа самой красивой из дочерей признавалась Люси Ли, по умолчанию считалось, что она нравится всем мужчинам и проблем с выбором пары у неё не возникнет, а потому она выскочит замуж, едва достигнув возраста согласия. Но по представлениям того времени бракосочетание младшей из сестёр компрометировало незамужнюю старшую сестру, которая автоматически попадала в разряд «старых дев». То есть девушек, невостребованных и мужчинам неинтересных.

Поэтому положение Франсис в первые годы XX века оказалось весьма щекотливым. Особенно выгодных «партий» у неё не было просто потому, что в Миссури того времени было не очень-то и много молодых женихов соответствующего достатка. При этом подрастала младшая сестрёнка, которая по всеобщему мнению сможет быстро найти подходящего жениха и без раздумий выйдет замуж. И Франсис в таком случае окажется в малопочтенном разряде «старых дев» и потому только, что матушка взялась за неё решать, как ей надлежит устраивать жизнь!

Франсис была не такова! И потому в какой-то момент она открыто противопоставила себя матери. Вышел серьёзный скандал – «Мэгги» давила на дочь, требуя порвать с нищим врачом-баптистом, скомпрометированным в прошлом подозрительными криминальными историями, а Франсис ей противостояла, заявив, что сама решит с кем и как ей строить жизнь.

Разъярённая мать помчалась к Полковнику Своупу за поддержкой. Она разработала план, согласно которому Франсис надлежало отправить в путешествие в Европу годика, эдак, на 2—3 – за это время строптивая дочурка должна будет позабыть своего ухажёра-нищеброда. Кроме того, в Европе можно было отыскать «партию», подходящую статусу Франсис. Проницательный читатель без труда догадается, что оплатить реализацию этих «планов и мечт» должен был любящий дядюшка-миллионер.

Задумка была всем хороша, да вот только Полковник не проникся сознанием ответственности момента. Он сказал что-то вроде «девочки, не надо ссориться!» и возможную поездку Франсис в Европу даже не стал обсуждать. «Мэгги», разъяренная тем, что всё складывается не так, как она хочет, решила настоять на реализации своего плана в усеченном его виде, так сказать, в «лайт-варианте». Коли нет денег на поездку в Европу, стало быть Франсис отправится к родственникам в Вирджинию!

Мудрые люди не зря советуют остерегаться собственных желаний, ибо они могут исполниться. Желание «Мэгги» Крисман Своуп исполнилось – её дочь действительно уехала в Вирджинию, но… вслед за ней туда же отправился и Беннет Хайд. Молодые люди в тайне от родственников Франсис сочетались браком 21 июня 1905 г.

Матушка, узнав о своеволии дочери, пережила, мягко говоря, приступ крайнего негодования. Негодования тем более обоснованного, что вокруг Беннета сразу же после свадьбы разгорелся новый скандал. Некая Сара Фрэнк (Sarah H. Frank), дочь торговца кожами из Канзас-сити, подала на Беннета в суд за обман доверия. Девушка заявила об интимной связи с Беннетом и его клятвах жениться на ней! К исковому заявлению прикладывались письма Хайда, полностью подтверждавшие слова Сары. Какой позор, можно сказать, срам на весь Миссури! Вы представляете как этот отвратительный скандал компрометировал всю семью Логана Своупа?! Ситуация усугублялась тем, что по всеобщему мнению Сара Фрэнк являлась девушкой очень привлекательной и в этом отношении оставляла намного позади Франсис Своуп. То есть всем знакомым с деталями этой истории было ясно – Беннет выбрал страшненькую козочку, но зато с деньгами, а красивой, но бедной пренебрёг.

В общем, на деньгах женился!

Отвратительную историю закончили без суда. Саре Фрэнк была заплачена некая сумма – судя по всему, очень немалая! – и она согласилась отозвать иск. Понятно, что скандал был ликвидирован деньгами Франсис, сам Беннет Хайд вряд ли располагал нужными сбережениями.

«Мэгги» пыталась вразумить старшую из дочерей, доказывая, что её муж предал красивую невесту не ради любви к ней, а ради её денег. Но нажим матери лишь спровоцировал встречную агрессию. После крупного скандала Франсис была отлучена от семьи, ей было заявлено, что жить в отчем доме она более на будет! На самом деле, бешенство мамаши вряд ли оправданно – на момент регистрации брака Франсис уже шёл 26-й год, по меркам того времени она она явно пересиживала «в девках». Сама «Мэгги» в этом возрасте не только вышла замуж, но и успела уже родить двух детишек. Так что негодование Франсис, возмущенной запретами матери, можно понять…

История на это отнюдь не кончилась.

Молодожёны жили на положении изгоев, «Мэгги» их не привечала и своеволие дочери прощать не собиралась. Однако, не зря говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло!

Слева: Франсис Своуп-Хайд. Справа: Беннет Хайд (1902—1903 гг.). Нельзя не отметить того, что фотопортрет умышленно выдержан в угольно-чёрных, «люциферианских» тонах. И сделано это явно по желанию заказчика.

Томас, младший из сыновей «Мэгги»26, стал жертвой несчастного случая, причём произошедшее описывалось по-разному [что интересно!]. По одной версии событий, он был ранен на охоте разорвавшимся ружьём, а по другой – провалился под прогнивший настил лодочного причала и сильно поранил доской бедро и ягодицу. Смеяться не надо – в эпоху отсутствия антибиотиков люди умирали от неудачного удаления зуба, а уж рваная рана длиной 30 см. тем более могла убить человека! Хотя нельзя не отметить того, что история с «разрывом при выстреле ствола охотничьего ружья», при котором ранение пришлось почему-то в область бедра и ягодицы, выглядит как-то… кхм-м… неожиданно.

Лечение Тома началось неудачно, рана начала гноиться, дело могло закончиться сепсисом. На помощь Тому пришёл Беннет Хайд – он вскрыл рану, прочистил её и на протяжении последующих дней и недель самым тщательным образом следил за состоянием больного. Хайд фактически спас Тома и его внимательность и самоотверженность произвели сильное впечатление не только на «Мэгги», но и на всех обитателей резиденции Логана Своупа.

Франсис и Беннет были прощены и им предложили переселиться в дом, занятый прежде Полковником Своупом. Напомним, что Полковник переехал в дома брата, а потому его собственный дом пустовал. Чета Хайдов с благодарностью приняла предложение и заняла прежнее жилище Полковника. Так состоялось воссоединение семьи. По крайней мере, формальное. Конечно же, неприятный осадок от продолжительного конфликта матери и дочери остался у обеих, но внешне их отношения были полностью восстановлены.

Говоря о семейных делах клана Своупов, остаётся добавить, что к октябрю 1909 г. – т.е. времени начала настоящего повествования – в браке состояла одна только Франсис. Люси Ли, которой исполнилось 23 года, занималась при поддержке матушки поисками жениха и путешествовала по Европе [как видим, на её поездку за женихами Полковник Своуп деньги выделил!].

Так выглядела расстановка сил к 1 октября 1909 г., то есть ко дню смерти Джеймса Мосса Хантона. В последние дни его жизни он практически ежедневно приезжал к Полковнику для обсуждения изменений в завещании последнего. Полковник Своуп надумал значительно увеличить величину средств, передаваемых разного рода благотворительным, образовательным и религиозным организациям. Доля средств, которые должны были попасть в руки наследников, должна была уменьшиться до половины или даже 1/3 от общей величины его состояния.

Родственники – прежде всего «Мэгги» и её детишки – об этом знали, ибо Мосс на протяжении многих лет очень близко общался как с её покойным мужем Логаном, так и с нею самой, причём их отношения можно безо всяких оговорок назвать доверительными. То есть контакт между ними существовал и они, разумеется, обсуждали складывавшуюся ситуацию. Но Мосс умер и никакой ясности в том, были ли внесены задуманные Полковником изменения в завещание или же они остались на стадии обдумывания и обсуждения, не появилось. Понятно, что обратиться непосредственно к Полковнику за соответствующим разъяснением, никто не рисковал, рискуя вызвать его неудовольствие столь бестактным любопытством.

После этого продолжительного, но очень важного отступления, возвращаемся к событиям 1 октября, в тот день, когда Джеймс Мосс Хантон скончался. О том, что последовало далее, мы можем судить по рассказу медсестры Перл Келлар. Мы прямо процитируем её речь [в своём месте будет объяснено откуда взят этот текст]: «Я [несколько раз] входила и выходила из комнаты полковника [Мосса] Хантона примерно через двадцать минут после смерти полковника Хантона. Тогда же доктор Хайд встретил меня в холле и сказал, что хочет приватно побеседовать со мной. Я ответила, что увижусь с ним попозже и поэтому доктор Хайд отправился к автомобильной очереди и вернулся в верхней одежде примерно через полтора часа. Затем он отправил домой медсестру, которая [ранее] приглашалась для ухаживания за полковником Хантоном. Медсестра ушла, и доктор Хайд, и миссис Хайд, помогавшая ему, и я остались одни в опустевшей гостиной. Я вошла туда, и доктор Хайд вошёл следом и сел. После этого доктор Хайд заговорил о том, насколько хорошим человек являлся полковник Хантона и как ужасно, что он умер. Он спросил, есть ли мне чем заняться? „Я не деловой человек“, – сказал он далее, – „но я могу позаботиться о некоторых вещах очень хорошо. Полковника Хантона сейчас уже нет, а через несколько дней его услуги понадобятся и тогда возникнет необходимость поставить нового человека на его место в качестве администратора. Теперь у вас есть влияние на старика [т. е. Полковника Своупа] и я хочу, чтобы вы предложили меня ему в качестве администратора“»27.

Интересный заход, не так ли? А обещал ли доктор Хайд отблагодарить мисс Келлар за подобную необычную услугу? Да, обещал. В том рассказе, который цитируется здесь, медсестра на этот счёт ничего не говорила, но в другом месте она уточнила, что доктор Хайд пообещал отыскать ей работу сиделкой, на которой она смогла бы получать 25—35$ в неделю. Это были довольно большие деньги по тем временам, но не сказать, чтобы совсем уж фантастические. Да и деньги эти предстояло ещё заработать, так что предложение доктора выглядело несколько… кхм… несбалансированным. Ну подумайте сами, он рассчитывал получить огромное влияние на богатейшего человека штата, причём в момет подготовки последним новой версии завещания, а взамен намеревлся отблагодарить возможностью мыть «утки» из-под лежачих больных за повышенную плату. Не очень паритетный размен, согласитесь.

Как же ответила на это заманчивое предложение мисс Келлар? Продолжим цитирование: «Я сказала доктору Хайду, что не могу этого сделать; что я перейду границы допустимого. После этого доктор Хайд попытался убедить меня в том, что я вполне могу поговорить об этом с Полковником Своупом и что у меня это получилось бы очень хорошо. Но я на это не согласилась. На следующий день доктор и миссис Хайд отправились в город и вернулись только в 21:30. Когда он встретил меня в холле, то поинтересовался, разговаривали ли я с Полковником? Я сказала ему, что не видела [возможности поговорить], и больше ничего на этот счёт сказано не было.»28

2 октября Томас Своуп-старший [Полковник] чувствовал себя не очень хорошо, что легко объяснимо стрессом, пережитым накануне. Он весь день оставался в своей постели и не выходил к столу. Возле него постоянно дежурили, сменяя друг друга, медсестры Перл Келлар, Энн Хулиган (Anne Houlihan) и Элизабет Гордон (Elizabeth Gordon). В течение дня к Своупу-старшему заходили все члены семьи, а также врач Твайман.

События следующего дня – 3 октября – особенно важны и дабы не пересказывать их своими словами, автор позволит себе ещё одну цитату из рассказа Перл Келлар, ставшей не только свидетелем всего произошедшего, но невольным соучастником: «Я сидела за столом для завтрака когда появился доктор Хайд. Он спросил меня, принимал ли пищу Полковник Своуп, и я ответила ему, что тот поел. «Тогда пойдём со мной», – сказал доктор Хайд, и я вышла из-за стола. Доктор сказал мне, что он принёс несколько пищеварительных таблеток и хочет, чтобы я поклялась, что Полковник получит их. «Я хочу, чтобы он принял это прямо сейчас», – сказал он мне и взял с собой наверх стакан воды. Когда я поднялась туда, доктор Хайд, стоявший у изножья кровати, вынул капсулу из маленькой розовой коробки, которую держал в руке. (…) Я считаю, что это была капсула на 3 грана [~0,2 гр.], и я не помню, была ли она серой или белой. Но я помню, что эта [капсула] не была коричневой.

«Теперь отдайте ему это», – сказал мне доктор Хайд и поэтому я попыталась убедить Полковник принять лекарство, но тот не стал этого делать. Я кивнула доктору Хайду, давая ему понять, что Полковник Своуп примет лекарство через некоторое время. Я положила капсулу на стол и поставила рядом стакан с водою, после чего мы спустились вниз. Когда я снова поднялась наверх, я поинтересовалась у Полковника Своупа, примет ли он лекарство, и он согласился. После этого [т.е. после того, как запил капсулу водой] он взял одну из газет и попросил меня прочесть остальные. Внезапно из кровати раздался странный звук дыхания, заставивший меня поднять глаза.»29

Полковнику Своупу стало неожиданно плохо. Медсестра бросилась к двери, распахнула её и… увидела подле миссис Хайд! Какое удивительное совпадения, правда, женщина как раз проходила мимо двери. Перл Келлар попросила её поскорее позвать доктора Хайда и та пообещала сейчас же прислать мужа. Правда, врач почему-то долго не шёл и Полковник Своуп успел потерять сознание.

Наконец, Беннет появился, посмотрел на бесчувственного Полковника, ровным счётом ничего не сделал, даже не прикоснулся к нему, а только сказал, что больному надо вводить внутримышечно стрихнин по 1/16 грана (~0,004 гр.) каждые четверть часа. Сразу уточним, что в этом назначении нет ничего криминального, оно полностью соответствует медицинской практике того времени. Стрихнин – это алкалоид, мощный яд растительного происхождения, который широко использовался для стимуляции нервной системы и сердечной деятельности. Условно смертельная доза стрихнина – 0,001 гр. на 1 кг. веса человека. Если считать, что Полковник Своуп весил 60 кг., то ни 1, ни 2, ни даже 10 назначенных Хайдом инъекций жизни больного не угрожали.

Перл Келлар была опытной медсестрой и всю эту арифметику прекрасно знала, поэтому рекомендация доктора не вызвала с её стороны ни малейших вопросов. Но едва Беннет Хайд вышел за дверь, Перл посмотрела на стол, где ранее была оставлена коробочка с капсулами и… поняла, что коробочка исчезла! Доктор унёс её с собою!

Впрочем, в ту минуту Перл было не до абстрактных размышлений о перемещениях таинственной красной коробочки. Она сделала назначенную доктором Хайдом инъекцию, возможно, две – впоследствии она не могла припомнить эту деталь в точности – и Полковник Своуп пришёл в сознание.

Ещё раз процитируем медсестру – это важная цитата: «В какой-то момент после конвульсий Полковник Своуп, казалось, ожил, и в этом полубессознательном состоянии закричал: «О, Боже мой, я ведь не хотел пить это лекарство; я бы хотел сейчас умереть [чтобы не страдать]!»30 Подтекст был понятен, он страдал так, что хотел бы умереть, лишь бы прервать терзавшую его боль. Тогда же медсестра отметила довольно любопытный симптом – ноги Полковника от колен до лодыжек стали багровыми от прилива крови, а во время судорог мышцы ног становились твёрдыми, словно кость.

Через несколько минут в комнату вошли Франсис и Беннет Хайд. Они отпустили медсестру пообедать. Когда Перл закончила приём пищи и поднялась обратно в спальню Полковника Своупа, супруги сообщили ей, что тот только что скончался. Беннет Хайд тут же сообщил диагноз: «апоплексический удар, обусловленный переживаниями, вызванными смертью Мосса Хантона».

Едва только весть о смерти Полковника разнеслась по дому, как на пороге комнаты появился упоминавшийся выше Джон Пакстон, душеприказчик Полковника, который деловито подошёл к бездыханному телу, отбросил плед и… вытащил из кармана пиджака конверт, в котором находилось завещание богатейшего человека штата Миссури. С этим конвертом Пакстон тихо удалился. Никто не произнёс ни слова, поскольку все знали, что Пакстон официально был назначен душеприказчиком Полковника Своупа и любая попытка остановить его в эту минуту могла быть истолкована как посягательство на исполнение им последней воли всеми любимого Завещателя.

В последующие дни тело умершего подверглось бальзамированию, после чего было оно было выставлено для прощания в здании городской библиотеки, щедрым жертвователем которой являлся Полковник. После этого гроб с телом Томаса Своупа-старшего был помещён в специальное хранилище, где ему предстояло находиться вплоть до того времени, когда в Парке Своупа будет закончено оборудование погребального комплекса. Работы над его проектом и строительством продолжались вплоть до весны 1918 г. В тот год 8 апреля Полковник был похоронен в склепе под колоннадой, украшенной двумя каменными львами – комплекс этот сохранён до сих пор и его изображения, как впрочем, и подробный рассказ о нём, можно без труда отыскать интернете.

Впрочем, эта история нас интересует мало, да и хронологически мы забежали очень далеко вперёд. До той поры должно было произойти множество иных, гораздо более волнующих, событий.

9 октября 1909 г. Джон Пакстон огласил завещание Полковника Своупа. Общее впечатление оказалось обескураживающим – из общего имущества, оцененного в 3,0-3,5 млн.$, Полковник передавал родственникам своего брата Логана Оливера [т.е. "Мэгги" и её детям] всего 1 млн.$. Остальные деньги из семьи уходили! Что-то получали дальние родственники, но основным выгодоприобретателем становился город Канзас-сити.

Мы в точности не знаем, как именно восприняли завещание члены семьи Логана Оливера Своупа – детали такого рода остались семейной тайной. Но мы вряд ли ошибёмся, если скажем, что они остались не удовлетворены, ведь на каждого пришлось менее 200 тыс.$! Сама по себе эта сумма была, конечно же, очень большой, но она оказалась много меньшей того, на что рассчитывали племянники, племянницы и сама «Мэгги»! Ради чего они годами ублажали Полковника, вели с ним по вечерам умные разговоры, играли на фортепиано и пели церковные гимны?!

Правда, в этом месте можно отметить, что Франсис Хайд, жена доктора Хайда, получила больше остальных – 300 тыс.$. Эта любопытная деталь известна нам из её собственного признания. Таким образом Полковник показал, что выделял Франсис из числа прочих наследников. Чем объяснялось такое расположение – непонятно, нельзя исключать того, что подобным образом Полковник продемонстрировал поддержку племяннице в её негласном противостоянии материи, которое формально закончилось примирением, но в действительности никем не было забыто.

25 ноября 1909 г. семья Своупов собралась в «резиденции Логана» отметить День Благодарения. Отсутствовала Люси Ли, находившаяся в те дни в Европе, но за этим исключением к столу вышли все. Супруги Хайд принесли с собой бутыль воды и раз 10 рассказали присутствовавшим о том, что нашли поставщика отменной по качеству питьевой воды. Всем заинтересовавшимся родственникам они наливали воду из бутылки попробовать. И сами пили только из неё. Обед прошёл в спокойной непринужденной обстановке, впрочем, как и всегда.

Через несколько дней – 1 декабря – появились сообщения о заболеваниях брюшным тифом жителей района Парк-колледж (Park College), северного пригорода Канзас-сити. Расстояние от Парк-колледжа до Индепенденса, где проживали Своупы, составляло 25 км., так что болезнь, вроде бы, им не угрожала, но… Снова появилось неприятное «но».

В тот же самый день, под вечер с тифом слегла 21-летняя Маргарет Своуп, третья из дочерей «Мэгги» [после Франсис и Люси Ли].

На следующий день – 2 декбаря 1909 г. – брюшным тифом заболел Уилльям Крисман Своуп, старший из детей «Мэгги». Диагнозы заболевшим поставил доктор Твайман. Беннет Хайд, приехавший в тот день в резиденцию, с диагнозом согласился. Он лично осмотрел Уилльяма, который пытался держаться бодрячком и демонстрировал полное самообладание.

Брюшной тиф – болезнь крайне неприятная как для заболевшего, так и окружающих. Первопричиной заболевания является бактерия Salmonella Typhi, чей токсин провоцирует острый отклик иммунной системы. Обычно у человека на протяжении первой недели активной фазы болезни наблюдается нарастающее лихорадочное состояние с подъёмом температуры до 40° C и выше, сопровождающееся сильной головной болью, сухим кашлем, сонливостью, общим «оглушением», потливостью, потерей веса. К этой симптоматике часто добавляются иные неприятные последствия вроде резкого снижения кровяного давления, тупой боли в животе, запора и пр. На 8—10 день активной фазы на груди, животе и иногда конечностях появляется специфическая красноватая сыпь, отчего тиф часто называют «сыпным».

До начала активной фазы болезни имеет место её скрытое течение [латентное], обычно длящееся от 3 до 7 дней.

Болезнь передаётся некипячёной водой – это основной путь её распространения – а также немытыми продуктами питания. Отличными переносчиками тифозных бактерий являются мухи. Иногда врачи говорят, что тиф – это болезнь немытых рук и это правильное определение в том смысле, что тиф прекрасно развивается в условиях несоблюдения элементарных санитарно-гигиенических норм. Тифозные бактерии выживают в земле и воде, но простое кипячение питьевой воды полностью устраняет угрозу заражения через неё.

Ввиду тяжести течения, брюшной тиф прежде всего убивает людей ослабленных, не получающих достаточного питания и медицинского ухода. В каком-то смысле брюшной тиф – это болезнь, сопровождающая войны и гражданские конфликты, во время которых огромные массы людей остаются без доступа к чистой воде, а средства гигиены становятся недоступны для населения. В России, например, наибольшая смертность от тифа наблюдалась именно в годы Гражданской войны 1918—1921 гг.

3 декабря Уилльяму вроде бы стало лучше и он даже стал посмеиваться над собственной слабостью, проявленной давеча.

На следующий день – 4 декабря – брюшным тифом заболели сразу двое. Сначала плохо стало служанке Коре Диксон (Cora Dickson, иногда в материалах тех лет можно встретить написание её имени и фамилии как Nora Bell Dixon), её сразу же отправили домой на извозчике. А во второй половине дня стало известно, что почувствовала недомогание чернокожая повариха Леонора Копридж (Leonora Copridge). Доктор Твайман её осмотрел, поставил диагноз и отправил домой.

Вместо Леоноры на вахту на кухне заступила её мать. Запомним сейчас эту деталь!

В тот же самый день в Индепенденс приехал Стюарт Флеминг (Stewart S. Fleming), племянник Полковника Своупа, проживавший в штате Теннеси. Об этом человеке следует сказать несколько слов, поскольку он и далее будет появляться в настоящем повествовании.

Стюарт принадлежал к числу «периферийных» родственников Полковника, если, конечно, такое словосочетание уместно для описания отношений между людьми. Во всяком случае «Мэгги» Хантон-Своуп считала таковыми всех, кроме своих детей и себя самой, разумеется. Но Полковник не особенно разделял родню на «ближнюю» и «дальнюю» и при оценке людей руководствовался, по-видимому, другими соображениями – преданность, обаяние, деловые качества. К Стюарту Флемингу умерший миллионер относился очень тепло. В конце XIX столетия он сделал Стюарта управляющим свои имением, расположенным неподалёку от города Колумбия, в округе Мори (Maury county), штат Теннеси.

Стюарт управлялся с делами очень хорошо, имение приносило стабильно росший доход. Понаблюдав за племянником и составив о нём определенное мнение, Полковник решился на в высшей степени неожиданный шаг – он подарил это имение управляющему. Подарок был по-настоящему царский – землевладения площадью 403 акра (163 га), оценивалось в 40 тыс.$! Мало кто в тогдашнем мире мог делать такие подарки – Российский Император, может быть, ещё пара-тройка монархов, пожалуй, и всё…

Одна из статей, опубликованных в январе 1904 г., с рассказом о рождественском подарке на общую сумму 23 тыс. долларов, который Томас Своуп из Канзас-сити сделал своему племяннику Стюарту Флемингу.

А в декабре 1903 г. Полковник Своуп сделал Стюарту ещё один необыкновенный подарок. На Рождество в том году он послал ему банковский чек на 5 тыс.$ и погасил займы Стюарта на общую сумму 18 тыс.$. История эта потрясла воображение современников и попала в местный газеты как самая настоящая сенсация.

Понятно, что Стюарт очень дорожил отношениями с дядюшкой. Узнав о смерти последнего в октябре 1909 г., он примчался в Индепенденс и присутствовал при открытии завещания. Мы не знаем, что именно наследовал Стюарт Флеминг – детали завещания вообще никогда в подробностях не излагались – но известно, что его доля была весьма велика и уж точно не была ниже того, что могли получить дети «Мэгги».

И вот по прошествии 2-х месяцев Стюарт опять возвратился в Миссури, дабы присутствовать при выделении своей доли наследства. Это была очень ответственная процедура, поскольку основное имущество умершего Полковника заключалось не в деньгах, золоте или иных ценностях, а в земельных участках и постройках, которые нуждались в справедливой оценке и точном разделе.

Итак, 4 декабря Стюарт приехал в Индепенденс и остановился в «резиденции Логана». Утром следующего дня он вышел к завтраку, поел в обществе некоторых из родственников, а затем принялся ждать Пакстона, с которым намеревался проехать в бывший офис Полковника, находившийся в здании в под названием «New England Life Building» – это был один из самых фешенебельных бизнес-центров тогдашнего Канзас-сити. Стюарту стало плохо, вызванный доктор Твайман поставил заболевшему диагноз «брюшной тиф».

Больного уложили в кровать и о выделении наследства пришлось на время позабыть.

Между тем, состояние Уилльяма Крисмана Своупа улучшилось. 6 декабря его навестил Беннет Хайд, мужчины тепло поговорили, доктор предложил выздоравливающему пилюлю для «улучшения аппетита и пищеварения». За время болезни Уилльям сильно похудел и ослабел, он считал, что ему надо поскорее набрать вес. Молодой мужчина принял предложенную пилюлю сразу по уходу доктора и очень скоро, в течение буквально 2—3 минут у него начались сильные судороги. В точности повторилась симптоматика, наблюдавшаяся 3 октября у Полковника Своупа. Медсестра, находившаяся подле больного, немедленно позвала доктора Хайда и тот вернулся в комнату, из которой вышел несколькими минутами ранее.

Уилльям Крисман Своуп, родившийся 29 марта 1878 года, скончался 6 декабря 1909 г. в возрасте 31 года неожиданно как для своих близких, так и врача Тваймана, лечившего его от брюшного тифа.

Не прошло и 10 минут, как Уилльям Крисман Своуп, уже шедший на поправку, был мёртв. Произошедшее вызвало шок у всех, присутствовавших в тот момент в доме. Беннет Хайд, наблюдавший последние минуты жизни Уилльяма с горечью сказал, что молодого мужчину убил менингит, развившийся на фоне заболевания тифом. Никто никогда не ставил Уилльяму диагноз «менингит» и доктор Твайман с таковым не согласился, но в ту пору никто данную тему с ним не обсуждал. Доктор Хайд вписал в свидетельство о смерти Уилльяма озвученную причину смерти, что автоматически отменило необходимость вызова коронера и возбуждение коронерского расследования.

С того дня в «резиденции Логана» воцарилась по-настоящему тревожная и гнетущая атмосфера. Незримый недуг, атаковавший обитателей роскошного особняка, был страшен и не знал жалости. Всякий, находившийся в доме, не мог не задаваться вопросом: «кто же окажется следующим?» Удивительная дело, но «Мэгги» Крисман Своуп, женщина не совсем здоровая и уже немолодая [она родилась 12 июня 1855 г. и тогда ей шёл 55-й год], оказалась невосприимчива к болезни.

Брюшной тиф между тем продолжал пожинать свою жатву. 9 декабря заболела брюшным тифом Сара Своуп, 14-летняя дочь «Мэгги» и Логана, последний их ребёнок.

Через день – 11 декабря – с брюшным тифом слегла Стелла Своуп (Stella Swope), двоюродная сестра Полковника и Логана Своупа.

Утром следующего дня – 12 декабря – Маргарет Своуп, 21-летняя дочь «Мэгги» и Логана, заболевшая тифом раньше всех [1 декабря] почувствовала заметное облегчение. Несмотря на общую слабость и упадок сил, она несколько раз в течение дня поднималась с постели и ходила по комнате, также она написала несколько коротких писем и почитала дамские журналы.

Вечером в её спальню зашёл доктор Хайд, обходивший тогда многочисленных больных, и немного поговорил с девушкой. Общение Маргарет и Беннета проходило в присутствии медсестры Перл Келлар. Последняя в тот вечер следила за состоянием не только Маргарет, но и других заболевших, находившихся в резиденции Логана. Перл знала, что в это же время в доме обходом больных занят доктор Твайман. Беннет Хайд во время разговора с Маргарет посоветовал ей воспользоваться "пищевыми капсулами", призванными стимулировать аппетит и тонус. Он заверил, что такие капсулы могут очень полезны выздоравливающим и оставил девушке на пробу 1 штуку.

После этого он попрощался с Маргарет и вышел из комнаты.

Маргарет не стала пить предложенную капсулу сразу. Она оставила её на тумбочке для того, чтобы принять перед сном с прочими лекарствами. Спустя некоторое время, возможно, час или около того, девушка решила лечь спать, но перед тем следовало выполнить все врачебные назначения. Она попросила медсестру Келлар дать ей стакан воды и в её присутствии выпила пилюли и порошки, лежавшие на тумбочке.

Медсестра оставалась рядом, дабы убедиться, что приём лекарств не привёл к неожиданным последствиям. И не зря, её бдительность спасла девушке жизнь! Через несколько минут после приёма порошков и пилюль, Маргарет стала бить сначала сильная дрожь, а затем – необычные судороги. Тело девушки стало скручиваться, а мышцы челюстей и шеи напряглись до такой степени, что она не могла членораздельно говорить. Медсестра моментально сориентировалась в обстановке и побежала на поиски доктора Тваймана.

Не прошло минуты, как доктор оказался перед кроватью больной. Примчался также и доктор Хайд, не успевший ещё уехать домой. Твайман, не мешкая, размешал в стакане воды рвотный порошок и влил его в рот Маргарет. Последовавшая рвота принесла облегчение, судороги быстро прекратились, девушка получила возможность перевести дыхание. В это время доктор Хайд набрал в шприц камфорное масло и сделал Маргарет инъекцию. Постепенно состояние девушки улучшилось, она успокоилась и смогла уснуть.

Однако не успокоились доктор Твайман и медсестра Келлар. Случившееся с Маргарет очень напомнило то, что происходило прежде с Полковником Своупом и его сыном Уилльямом. И доктор, и медсестра были крайне озадачены произошедшим на их глазах. Твайман распорядился собрать рвотную массу, исторгнутую из желудка Маргарет, и сохранить её в надежном месте. Доктор Хайд не слышал, как Твайман отдал распоряжение, но видел, чем занималась медсестра. Надо сказать, что тогда же доктора попросил медсестру никому не рассказывать о случившемся и полная тайна была сохранена, но не в отношении Хайда – тот несомненно что-то заподозрил.

Перл Келлар в точности выполнила оба распоряжение Тваймана. Сам же доктор почти сразу же покинул «резиденцию Логана», поскольку он и так провёл здесь много времени, а у него ещё имелись больные, которых следовало навестить.

Между тем, события вечера 12 декабря отнюдь не ограничились изложенным выше. Как уже упоминалось ранее, «резиденция Логана» располагалась на прямоугольном участке со сторонами приблизительно 250 на 310 метров [площадью 19 акров] – на этой территории размещался не только сам дом, но и облагороженный парк с кустами, клумбами, качелями и т. п. В зимнее время там никаких клумб и качелей, разумеется, не было, но между густых кустов и деревьев имелись тропинки, по которым любил гулять перед сном Томас Своуп-младший. Поздним вечером 12 декабря он также вышел подышать морозным воздухом на сон грядущий.

В какой-то момент Томас увидел, как из дома вышел доктор Хайд, направившийся к своему автомобилю, стоявшему на проезжей части улицы. Пройдя несколько метров прочь от дома, доктор что-то достал из внутреннего кармана и… бросил в снег перед собой. Оглянувшись по сторонам и не заметив стоявшего в тени дома Томаса, доктор принялся топтать каблуком то, что перед тем бросил в снег. После этих действий, довольно странных для мужчины его лет и положения, он сел в автомашину и уехал.

Томас Хантон Своуп. За несколько лет до описываемых событий доктор Беннет Хайд спас Томаса, когда жизнь последнего находилась в опасности. И по иронии Судьбы в декабре 1909 года именно Томас стал тем человеком, чей рассказ стал спусковым крючком острого конфликта.

Томас, крайне озадаченный и заинтригованный увиденным, подошёл к тому месту, где доктор минутой ранее что-то пытался растоптать в снегу. Ему понадобилось несколько минут внимательный поисков, прежде чем он выудил из сугроба… раздавленную ботинком желатиновую оболочку от лекарственной капсулы. Примерно такие пилюли доктор Хайд раздавал заболевшим для улучшения пищеварения.

Завернув находку в платок, молодой человек отправился к матери, рассказал ей об увиденном и продемонстрировал то, что находилось в платке. Мы не знаем достоверно, возникли ли у «Мэгги» к тому времени какие-либо подозрения о причинах странной заболеваемости обитателей её дома, но рассказ сына, по-видимому, упал на подготовленную почву. Мать распорядилась срочно разыскать доктора Тваймана.

Но оказалось, что врач уже уехал из дома и куда он направился, никто не знал. Тогда «Мэгги» позвонила Пакстону и попросила его незамедлительно приехать. Нотариус и душеприказчик Полковника приехал со всей возможной скоростью. Между «Мэгги» и Пакстоном состоялся приватный обмен мнениями. Мы можем только догадываться, о чём они разговаривали, но обмен мнениями получился весьма плодотворным. «Мэгги» и Пакстон поняли, что череду заболеваний и смертей очень сложно объяснить естественным ходом событий.

Поскольку всё происходившее могло привести к перераспределению значительных денежных сумм, получаемых семьёй по завещанию Полковника, должен был существовать некий выгодополучатель от всей этой череды болезней и смертей.

Но поскольку дело было очень деликатным и чревато страшным скандалом, действовать надлежало с чрезвычайной осторожностью. Перво-наперво, «Мэгги» и душеприказчик договорились никого не оповещать о возникших подозрениях. Кроме того, Пакстон пообещал привлечь в качестве независимых консультантов двух авторитетных врачей – Фрэнка Холла (Frank Hall) и Эдварда Стюарта (Edward L. Stewart) – которым следовало поручить проверку всех назначений, сделанных Твайманом и Хайдом, а также экспертизу лекарств, которые принимали заболевшие. Также предполагалось проверить воду в доме и систему водоснабжения и канализации, поскольку нельзя было полностью исключить вероятность заражения из-за неправильного функционирования инженерных сетей.

14 декабря одна из дочерей матушки «Мэгги» – 23-летняя Люси Ли – возвратилась из продолжительной поездки в Европу. В гавани Нью-Йорка её встретил Беннет Хайд, свояк, почти что родной человек! Он был один, Франсиз не поехала с ним встречать сестричку, поскольку находилась в положении. Этой радостной новостью Беннет не преминул поделиться со свояченицей, также он рассказал ей и о других новостях, менее приятных – тифе, который преследует семью и безвременной смерти Уилльяма, старшего брата Люси Ли.

Несколько дней Люси Ли и Беннет провели в Нью-Йорке, ежедневно встречаясь и обедая, а вечером 16 декабря поездом отправились в Индепенденс. Переезд на 2 тыс. км. занимал тогда 34 часа и около полудня 18 декабря Люси Ли в сопровождении доктора появилась на пороге родного дома. Беннет проводил её до входной двери, а затем, сославшись на необходимость навестить беременную жену, откланялся и уехал.

Люси Ли, войдя в дом, буквально с порога объявила о том, что плохо себя чувствует – у неё разыгралась мигрень, ломили суставы, болели мышцы, одолевала отвратительная одышка. Симптомы были хорошо знакомы обитателям «резиденции Логана» и Люси Ли тут же уложили в кровать. Доктор Твайман, моментально приехавший на вызов, посмотрел налитые кровью склеры девушки, измерил температуру и поставил вполне ожидаемый диагноз: брюшной тиф.

Доктор сделал назначения, оставил некоторые лекарства и поручил присутствовавшей в доме Перл Келлар следить за состоянием девушки. А далее произошло то, что спустя некоторое время местные газетчики метко назвали «восстанием медсестёр». Перл Келлар высказала вслух то, о чём думали обитатели этого дома [если и не все, то самые проницательные из них]. Она произнесла очень эмоциональную и довольно продолжительная речь, содержание которой можно было свести буквально к одной фразе: нас тут травят по-одному и в конце отравят всех, если этому не положить конец!

Люси Ли, яркая 23-летняя девушка, невеста на выданье с солидным приданым и большим наследством, возвратилась из поездки в Европу 14 декабря 1909 г. Беннет Хайд специально отправился в Нью-Йорк для того, чтобы встретить свояченицу и сопроводить её в Индепенденс.

Мы знаем, что уже с ночи на 13 декабря «Мэгги» Своуп и Пакстон подозревали существование отравителя, но свои подозрения они держали в тайне. И вот теперь Перл Келлар пренебрегла условностями и назвала вещи своими именами. Даже те, кто не слышал монолог медсестры непосредственно, очень быстро узнали его содержание.

Далее нельзя было делать вид, будто ничего в доме не происходит. Фатальные слова были произнесены, страшное подозрение озвучено и с этого момента стало жить самостоятельной жизнью. Надо было что-то делать!

Что могла предпринять "Мэгги" в сложившейся ситуации?

Перво-наперво она постаралась выгадать время или, говоря иначе, сохранить хорошую мину при плохой игре. Хозяйка дома запретила что-либо говорить о возникших подозрениях Франсис и её мужу Беннету Хайду. По замыслу «Мэгги» доктор должен был узнать обо всём последним. Но для этого ему и его жене следовало перекрыть доступ в «резиденцию Логана», ибо именно здесь они «грели уши», получая всю необходимую информацию о семейных делах.

Следует отдать должное «Мэгги» – она и в самом деле попыталась решить поставленную задачу предельно аккуратно и мягко. Позвонив Франсис, которая, напомним, была беременна, мать ласково поговорила с дочерью и рассказала ей о том, что только прибывшая из Нью-Йора Люси Ли слегла с тифом. «Мэгги» попросила дочь некоторое время не приезжать, мотивируя это тем, что заразная болезнь может самым серьёзным образом сказаться на здоровье будущего ребёнка. Также она как бы между делом попросила старшую из дочерей о том, чтобы её муж также некоторое время не приезжал в «резиденцию Логана», ибо он невольно может стать переносчиком инфекции.

Разговор вроде бы удался и Франсис как будто бы ничего не заподозрила, но… Но через несколько часов доченька позвонила матушке и поговорила с ней крайне неприязненно. Из разговора «Мэгги» поняла, что дочь в курсе того, что истинная причина нежелания матери видеть её вместе с мужем в своём доме не имеет ничего общего с заботой о здоровье будущего ребёнка. Настоящую мотивацию решения матери Франсис не знала – этого не знал и тот, кто предупредил её – но дочь не сомневалась в том, что матушка вновь принялась за свои старые интриги. «Мэгги» не могла раскрыть истинную причину «отлучения» от дома четы Хайд, но и видеть их в родных стенах тоже не хотела. В ходе продолжительного и тягостного разговора, мать была вынуждена признать, что не желает появления в своём доме Беннета и если дочь будет поддерживать мужа, то и ей тоже лучше не приезжать.

На этой нервно вибрирующей ноте разговор закончился. На протяжении последующего десятилетия мать и дочь не обменяются ни единым словом.

Помимо направления, которое можно условно назвать «дезинформационным», существовало и другое, связанное с проведением собственно расследования инцидентов в резиденции Логана. Изучение необъяснимых смертей и заболеваний, преследовавших обитателей роскошного особняка, необходимо было максимально ускорить. К 18 декабря Пакстон уже успел поговорить с докторами Фрэнком Холлом и Эдвардом Стюартом, которые согласились принять участие в предложенном им расследовании. Они проверили сделанные Твайманом и Хайдом назначения, а также провели бактериологические исследования, подтвердившие факт заражения тифом как членов семьи Своуп, так и некоторых лиц из числа прислуги.

Однако для исследования биологических образцов умерших требовалась их эксгумация. Пакстон, опасаясь преждевременного разглашения конфиденциальной информации, решил обратиться к научным специалистам из другого региона – соседнего штата Иллинойс. В то время коронером округа Кук, на территории которого находился Чикаго, самый криминальный город США, являлся Людвиг Хектоен (Ludvig Hektoen).

Людвиг Хектоен, выходец из небогатой семьи норвежских иммигрантов, прошёл путь от санитара в морге до крупного специалиста в нескольких областях медицины, мало связанных между собой. Он разрабатывал методики лечения заразных болезней и грибковых инфекций, стоял у истоков теории и практики переливания крови, изучал различные аспекты судебной медицины, разрабатывал различные методики лечения онкологических заболеваний. Это был безусловно крупный учёный, находивший на протяжении многих лет время как для теоретических исследований, так и для обширной практической работы в качестве судебного медика.

К своим 46 годам – а родился Хектоен в июле 1863 г. – это был уже крупный специалист как в области судебной медицины, так и некоторых других областях медицинской науки. В 1894 г. он опубликовал научное пособие под названием «Техника вскрытия трупа», которая к 1909 г. была переиздана и считалась официальным учебным пособием в нескольких медицинских ВУЗах страны. В 1902 г. Хектоен принял деятельное участие в воздании Института инфекционных болезней [в 1943 г. институт был назван его именем], а с 1904 г. являлся главным редактором научного журнала по этой тематике. К области его научных интересов также относились вопросы переливания крови – Хектоен являлся одним из родоначальников теории о группах крови – борьбы с заразными и грибковыми заболеваниями, а также различные аспекты судебной медицины.

Хектоен являлся не только учёным-теоретиком, но и врачом-практиком. В Чикаго в начале XX столетия жертвами насильственных преступлений каждый год становилось более 2 тыс. человек, так что поле для практической работы у Хектоена было не просто большим, а крупнейшим в стране.

Джон Пакстон, душеприказчик Полковника Своупа и юридический консультант «Мэгги» Крисман Своуп, отправился в Чикаго, где встретился с Людвигом Хектоеном и предложил тому подключиться к предстоящему расследованию в качестве судмедэксперта. Хектоен согласился и рекомендовал для большей убедительности и научной достоверности предстоящей работы по судебно-химическому исследованию различных биологических образцов привлечь к работе доктора химии Уолтера Стэнли Хейнса (Walter Stanley Haines). Это был крупный специалист по токсикологии, получивший докторскую степень по химии в 26 лет и занимавшийся научной и педагогической деятельностью почти полвека. Хейнс был гораздо старше Хектоена [он родился в 1850 г.], но они были хорошо знакомы как в силу проживания в одном городе, так и благодаря совместному участию в расследованиях некоторых запутанных уголовных дел31.

Уолтер Хейнс (потрет 1916 г. кисти Арвида Нихольма)

Авторитет Хейнса в научных кругах был заслуженно велик. С 1900 года он являлся членом федеральной комиссии, занимавшейся выработкой национальных стандартов в области фармакопеи [его работа в этой комиссии растянулась на 20 лет!]. В 1904 г. Уолтер Хейнс стал соавтором 2-томного «Учебника судебной медицины и токсикологии», в котором он написал раздел, посвященный ядам и их обнаружению в биологических образцах.

Кроме широчайшей научной эрудиции и специальных навыков и знаний, сильной чертой Уолтера Хейнса являлось его дружелюбие и выдержка. Криминальные репортёры отмечали его спокойную и очень доброжелательную манеру поведения в суде – это был идеальный свидетель, которого невозможно было вывести из себя и спровоцировать на какое-либо необдуманное или двусмысленное высказывание.

Пакстон встретился с Хейнсом и договорился с ним о взаимодействии. Пребывание Пакстона в Чикаго растянулось на несколько дней, что легко понять, учитывая в целом неспешный ритм тогдашней жизни.

В эти дни Пакстон написал письмо Стюарту Флемингу в Теннеси. Напомним, что Флеминг, приехавший в Индепенденс для выделения своей доли наследства, заболел брюшным тифом 5 декабря и пролежал в «резиденции Логана» неделю. После того, как ему стало легче, он вернулся обратно в Теннеси. По-видимому, Пакстон и Флеминг находились в постоянной связи и притом весьма доверительной, во всяком случае душеприказчик Полковника довольно откровенно описал Стюарту то положение вещей, которое сложилось вокруг семьи Своуп к последней декаде декабря 1909 г.

Точное содержание письма, написанное Пакстоном, нам, к сожалению, неизвестно. На самом деле, было бы крайне интересно его прочесть, дабы составить представление о том, насколько же адекватно его автор оценивал происходившее. Тем не менее, мы точно знаем, что в письме высказывались подозрения в адрес Беннета Хайда, который мог быть связан с заболеваниями и смертями обитателей резиденции и эти подозрения каким-то образом связывались с мнениями не только самого Джона Пакстона, но и докторов Фрэнка Холла и Эдварда Стюарта. То есть автор письма сообщил его получателю довольно много деликатной информации, которую следовало бы держать при себе. Или уж, во всяком случае, не доверять бумаге.

В общем, Пакстон весьма неосторожно написал Стюарту Флемингу слишком многое из того, о чём следовало молчать.

И расплата за эпистолярную несдержанность не замедлила последовать. О содержании письма узнал Беннет Хайд – тот, от которого Пакстон и «Мэгги» пытались скрыть истинную подоплёку происходившего. Как именно доктор узнал тайну мы сейчас установить доподлинно не сможем, но скорее всего сам же Флеминт и передал Беннету шокирующее содержание полученного от Пакстона послания – подобное предположение кажется самым естественным.

Хайд моментально просчитал ситуацию и догадался, в чём кроется истинная причина нежелания «Мэгги» видеть в своём доме его и его жену. На него, доктора Хайда, смотрят как на тривиального отравителя и убийцу и попросту опасаются пускать на порог!

Сделав этот неутешительный вывод, Хайд решился на довольно неожиданный шаг – и следует отдать ему должное, что этим шагом он проявил недюжинные способности к перспективному мышлению. Сначала доктор приехал к "Мэгги" Своуп и закатил сцену, которую можно условно назвать "страдания оскорбленной невинности". Он заявил о том глубоком оскорблении, которое нанесено его человеческом достоинству высказанными в его адрес подозрениями, о своих переживаниях, лишивших его сна, о неспособности ответить на ложь, распространяемую тайно за его спиной.

Не зря говорится, что всякий негодяй – лучший адвокат самого себя. Доктор был убедителен и «Мэгги» игру его не раскусила, либо только сделал вид, будто не раскусила. Она принялась успокаивать Беннета, убеждая его в том, что имеет место недопонимание, никто никаких слухов про него не распространяет и ситуация моментально разъяснится при появлении Джона Пакстона. По поведению «Мэгги» доктор понял, что та в курсе происходящего и его противники сейчас будут пытаться усыпить его бдительность для того, чтобы подготовить некие шаги. Беннет Хайд сделал вид, будто поверил успокоительным речам тёщи и попрощался с нею очень тепло.

Но это была игра, в которой каждый из участников надеялся обмануть другого.

По здравому размышлению доктор пришёл к выводу, что ему следует обострить ситуацию и превентивно перейти в наступление, не дожидаясь того, пока его оппоненты реализуют собственный план атаки. Придя к такому выводу, Хайд отправился к одному из самых известных и уважаемых адвокатов Канзас-сити Фрэнку Уолшу (Frank Walsh) и предложил тому представлять его интересы.

Родившийся в июле 1864 г. Фрэнсис Уолш был человеком очень интересным, заслуживающим того, чтобы сказать о нём сейчас несколько слов. Он родился в семье ирландских иммигрантов, был третьим из шести детей. Сначала семья проживала в Сент-Луисе, а затем перебралась в Канзас-сити. Отец его умер когда Фрэнку исполнилось 7 лет, так что детство ирландского мальчика закончилось очень рано. Занимаясь подработками, он перепробовал массу занятий – от разносчика газет, до ученика кузнеца. В то время, когда мальчики выбирали в качестве перспективного мужского ремесла промысел сапожника, мастера по изготовлению конской упряжи или на худой конец портного, Фрэнк захотел стать – вот тут не надо смеяться! – стенографом. Впоследствии, сделавшись уже человеком очень известным и влиятельным, он рассказывал, что на его необычный выбор повлияли две довольно странные [на первый взгляд] мелочи: во-первых, ему очень нравился запах чистой мелованной бумаги, а во-вторых, в способности быстро писать непонятными для окружающих стенографическими символами ему чудилась некая магия.

В общем, юный Фрэнк изучил стенографическое таинство и устроился работать в офис окружного прокурора Гарднера Латропа (Gardner Lathrop). Последний отметил усидчивость молодого человека и его необыкновенную работоспособность – Уолш работал столько, сколько было надо и никогда не жаловался на усталость. Поразительные деловые качества молодого человека произвели на прокурора сильное впечатление и тот предложил Фрэнку экстерном изучить право под его, Латропа, руководством. Уолш добросовестнейшим образом штудировал книги, которые ему советовал изучить прокурор, а затем сдавал Латропу экзамены. В 1889 г. 25-летней Фрэнк явился на квалификационные экзамены в Коллегию адвокатов штата Миссури и, успешно выдержав испытание, стал юристом с правом ведения адвокатской деятельности на территории штата.

С этого времени началась его и политическая карьера. Уолш примкнул к Демократической партии, в рядах которой быстро заработал реноме энергичного функционера. Уже в последние годы XIX столетия его фамилия стала постоянно мелькать в местных газетах в связи с вопросами социального реформирования и защиты прав трудящихся. Он стал конгрессменом местного парламента от 5-го избирательного округа, участвовал в расследованиях различных коррупционных схем, всегда позиционировал себя «человеком из низов», стоящим на страже интересов общества. К концу 1909 г., то есть ко времени настоящего повествования, карьера 45-летнего Фрэнка Уолша находилась на подъёме, он обладал серьёзными связями в политических и деловых кругах штата.

В последующем он станет политиком федерального уровня, Президент США Вудро Вильсон назначит его специальным поверенным правительства в Национальной комиссии по производственным отношениям. А ещё позже Президент Франклин Рузвельт проведёт Уолша в правительство штата Нью-Йорк [туда Уолш уедет из Миссури на постоянное жительство]. Впрочем, детальный разбор обстоятельств жизни и карьеры этого юриста не входит в задачи настоящего очерка, нам сейчас важно только подчеркнуть тот уровень, который Фрэнк Уолш заслуженно достиг к концу 1909 г. Уровень, как видно, был достаточно серьёзен и без Фрэнка Уолша эта история скорее всего выглядела бы совсем иначе.

Фрэнсис Уолш, главный адвокат Беннета Хайда.

Чтобы закончить рассказ о юридической поддержке, которой заручился Беннет Хайд, сообщим, что Уолш действовал отнюдь не в одиночку. В последующие недели он нанял ещё 5 адвокатов и 2-х врачей – и те, и другие оказывали ему всевозможную помощь и консультировали по узко специфичным вопросам, при этом Уолш от работы с клиентом не самоустранялся и всегда сопровождал его в местах, где требовалось присутствие адвоката.

Нам неизвестна точная дата появления доктора Хайда в кабинете адвоката Уолша, но мы знаем, что это произошло в самые последние дни 1909 года. Доктор заявил, что его оболгали и опорочили деловую репутацию – на самом деле это было не совсем так, ибо «Мэгги» Крисман Своуп и Джон Пакстон старались действовать в полной тайне и о своих подозрениях покуда не распространялись. Но то, что подозрения в адрес доктора Хайда были высказаны в письме Флемингу Стюарту, давало Беннету Хайду формальное право заявить о распространении порочащих его сведений.

В результате консультации с Фрэнком Уолшем доктор решил подать гражданский иск о защите чести и достоинства на сумму 600 тыс.$. Ответчиками заявлялись Джон Пакстон, душеприказчик Полковника Своупа, и доктора Фрэнк Холл и Эдвард Стюарт. Чтобы сильно не уходить в сторону от основного повествования – ибо данная ветвь сюжета является совершенно перпендикулярной интересующей нас хронологической линии – сообщим, что этот иск на огромную, совершенно несуразную сумму, в дальнейшем был отозван и вместо него появился другой, более адекватный, на сумму 100 тыс.$. И ответчиком по нему являлся один только Джон Пакстон [как главный источник распространения недостоверной информации]. Причём исковая сумма разбивалась на две равные части – первая половина считалась компенсацией за «прямой ущерб», последовавший от бездоказательных подозрений, а вторая объявлялась штрафом за распространение порочащих сведений (т.е. за то, что Пакстон в своём письме Стюарту написал о подозрениях в адрес Хайда). Иск – точнее, второй из двух исков – следует признать добротным в том смысле, что он обосновывался реально произошедшими событиями и в целом выглядел весьма логичным.

Отбить его было очень сложно. Сумма выглядела по тем временам огромной и её можно было оспаривать, но сама суть претензий истца выглядела рациональной и убедительной. Иск был подан 29 декабря 1909 г.

Таким образом оказался сделан первый выстрел в растянувшейся на многие годы войне двух уважаемых семейств – Своупов и Хайдов.

Пакстон, тайно готовивший Хайду неприятные сюрпризы, сам стал жертвой подобного сюрприза со стороны последнего. Интересно то, что «Мэгги», ещё ничего не зная об иске Беннета Хайда, предприняла попытку «разрулить» конфликт закулисно, по-тихому, то есть успокоить Хайда и тем самым получить время, необходимое для проведения запланированных Пакстоном мероприятий. Чтобы усыпить бдительность разъяренного доктора, «Мэгги» отправила Стюарту Флемингу в Теннеси телеграмму, в которой категорично потребовала, чтобы тот позвонил Беннету Хайду и объяснился с ним. Флеминг должен был убедить доктора в том, что тот будто бы неправильно его понял и Пакстон ни в чём его не обвинял, дескать, вся эта неловкая ситуация возникла лишь потому, что он – Стюарт Флеминг – неудачно сформулировал в письме свою мысль. О чём искренне и сожалеет!

Стюарт проживал в 760 км. от Индепенденса и, конечно же, чувствовал собственную оторванность от эпицентра событий. «Мэгги» Крисман Своуп являлась его прямым конкурентом в борьбе за дядюшкино наследство и верить этой женщине на слово не следовало. Но вот отношение Джона Пакстона было для Стюарта критически важным. Последний понял, что в Канзасе заваривается густая каша, некий очень серьёзный конфликт, и своей эпистолярной несдержанностью Стюарт крепко «подставил» душеприказчика Полковника. А это было чревато весьма неприятными последствиями, способными отразиться на кошельке самого Стюарта. Ведь ему ещё надлежит получить свою долю наследства, а для этого придётся не раз и не два обращаться к Пакстону!

В общем, Флеминг моментально вскочил на сиденье собственного автомобиля и помчался в Колумбию в офис телефонной компании. Там он провёл более 4-х часов, дожидаясь, пока Беннет Хайд вернётся домой и поднимет телефонную трубку.

В конце концов долготерпение его оказалось вознаграждено – Беннет пришёл домой и ответил на вызов телефонистки. Должно быть, он немало удивился, услыхав голос собеседника, ведь они не были настолько близки, чтобы перезваниваться! А когда Беннет Хайд узнал о цели звонка, он, должно быть, от души рассмеялся, ведь ситуация «просчитывалась» без малейших затруднений. Хайд понял, что «Мэгги» испугалась его визита и попыталась успокоить, организовав звонок Стюарта Флеминга.

Не сказав ни слова о поданном иске, доктор Хайд поинтересовался, может ли Флеминг переслать ему письмо, полученное от Пакстона и якобы неправильно пересказанное в дальнейшем Флемингом? Стюарт сообразил, что доктор хочет заполучить важнейшее свидетельство того, что в его адрес действительно высказывались подозрения, и заюлил. Он ответил, что письма давно уже нет – Стюарт сразу же его уничтожил и вообще он переписку не хранит – а то, что смысл этого послания он исказил, то это всего лишь досадная неловкость, обусловленная мигренью и спешкой.

Хайд поулыбался, поблагодарил звонившего за проявленную любезность и повесил трубку.

В это же самое время – то есть в последние дни уходящего 1909 года – важные события происходили в лагере «Мэгги» и Пакстона. Последний вернулся из Чикаго, весьма обнадеженный проведенными там переговорами – Хектоен и Хейнс были готовы отправиться в Индепенденс в любой момент, как только это понадобится заявителям. Доктор Эдвард Стюарт закончил исследование воды, взятой из водопровода в различных частях «резиденции Логана» и не обнаружил в ней бактерий брюшного тифа. А перенос бактерий Salmonella Typhi водой – это, напомним, самая простая и самая вероятная причина заражения тифом.

Кроме того, доктор Виктор Вог (Victor Vaughn, встречается также иное написание фамилии Vaughnan (т. е. Вогнэн)), также приглашенный Пакстоном в качестве независимого эксперта, провёл исследование части рвотной массы Маргарет Своуп, собранной медсестрой Перл Келлар вечером 12 декабря. Биологические образцы он получил 23 декабря и через неделю сообщил Пакстону, что никаких ядовитых веществ не обнаружил, на что Пакстон весьма здраво ответил, что таковые должны существовать, поскольку Хайд раздавал всем пилюли со стрихнином. А стало быть, стрихнин должен присутствовать в содержимом желудка! Момент этот очень важен – ещё в декабре 1909 г. Пакстон заговорил о стрихнине в пилюлях, что впоследствии, кстати, яростно отрицал. Доктор Вог пообещал ему провести повторные анализы и сделать это в присутствии другого специалиста, дабы исключить какие-либо подозрения, связанные с неточностью либо некомпетентностью проверяющего.

В первые дни наступившего 1910 года Джон Пакстон встретился с Бенджамином Цвартом (B. H. Zwart), коронером округа Джексон (Jackson county), к территории ответственности которого относился город Индепенденс. Этот персонаж в настоящей истории сугубо проходной, своего рода «говорящая голова», которая ни на что не влияла, но, упоминая об этом человеке, автор хочет сделать небольшое уточнение. Мне известно, что отдельные читатели изучают мои работы очень придирчиво и даже въедливо, они очень радуются, когда им удаётся найти какую-либо нестыковку или ошибку. В подавляющем большинстве случаев эти ошибки и нестыковки кажущиеся и объясняются отнюдь не незнанием автора, а спецификой восприятия моих въедливых читателей. Если кто-то из их числа пожелает углубиться в историю правоохранительных служб штата Миссури, то он с некоторой долей вероятности сможет обнаружить информацию о смерти в ноябре 1906 г. врача офиса коронера B. H. Zwart’а. И тогда въедливый читатель с удовлетворением воскликнет: «Господин Ракитин, опять у вас косяки, вы пишете о том, что Бен Цварт был коронером в 1910 г., а не знаете того, что он умер тремя годами ранее! Ха-ха, шах и мат вам, гражданин бездарный писатель…» Так вот, автор считает необходимым сообщить, что ему известно о смерти полного тёзки коронера и его сослуживце в ноябре 1906 г., но это разные люди, хотя и родственники. Вообще семья Цварт была довольно велика и в то самое время, о котором сейчас идёт речь – то есть в начале 1910 г. – доктор Цварт был занят дележом довольно большого наследства, доставшегося ему в округе Айрон, штат Миссури, на которое кроме него претендовали братья Альберт и Джозеф и сестрица Рене.

Итак, Пакстон встретился с коронером Цвартом и обрисовал ту ситуацию, что сложилась вокруг наследников имущества Полковника. Он объяснил, что коронер из Иллинойса и опытный химик готовы подключиться к расследованию в качестве приглашенных экспертов и службе коронера округа Джексон в это грязное дело влезать вообще не придётся. Ну, то есть, почти не придётся… Надлежит лишь возбудить официальное дознание по факту подозрительной смерти членов семьи Своуп, разрешить эксгумацию и… на этом всё! Дальше мы всё сделаем сами!

Коронер прислушался к совету Джона Пакстона и не стал чинить препоны его начинанию. Цварт прекрасно понимал, что впереди большие дрязги в борьбе за огромное наследство и ему во всех смыслах лучше остаться в стороне. Коронер уточнил, что Пакстону требуется именно сейчас? И душеприказчик Полковника ответил, что ему необходимы письменные разрешения на эксгумации тел Томаса Своупа [Полковника] и племянника последнего Уилльяма Крисмана Своупа. Пакстон особо указал на то, что ему необходима полная конфиденциальность предстоящих мероприятий ввиду поданного Беннетом Хайдом гражданского иска.

Вскрытие трупа на практическом занятии по патологической анатомии (конец XIX столетия).

Цварт лично оформил необходимые документы, дабы исключить утечку информации от работников канцелярии, и пообещал полное сохранение тайны вплоть до того момента, пока Пакстон не уведомит его о возможности разглашения факта эксгумации.

7 января 1910 г. тело Уилльяма Крисмана Своупа было тайно эксгумировано. Поскольку ранее рука патанатома не касалась тела молодого мужчины, пришлось проводить его полноценное вскрытие. Этими манипуляциями занимался доктор Людвиг Хектоен, специально для этого приехавший из Чикаго. Для судебно-химического исследования с целью поиска ядов была взята печень и желудок с содержимым.

Коронер Цварт с двумя помощниками наблюдал за происходившим, но ни во что не вмешивался. По окончании всех необходимых манипуляций, весьма продолжительных и тягостных, был составлен протокол, который подписали присутствовавшие.

По прошествии 3-х дней – в ночь на 11 января – последовала эксгумация тела Томаса Своупа. Это мероприятие также проводилось в условиях максимальной скрытности. Армейская палатка на кладбище Форест-хилл (Forest Hill) была установлена в тёмное время суток. Работа проводилась таким образом, чтобы закончить её и убрать палатку можно было до восхода Солнца. Вскрытие тела и все последующие манипуляции в ту ночь также осуществлял Людвиг Хектоен, коронер Цварт с помощниками ни во что не вмешивались, их участие свелось к оформлению протокола, зафиксировавшего порядок проведения эксгумации.

Хектоен лично отвёз полученные 7 и 11 января органы [2 желудка с содержимым и 2 печени] в Чикаго, где и передал их для судебно-химического исследования Уолтеру Хейнсу.

В оставшиеся январские недели ничего существенного более не происходило. Гражданский иск, поданный Беннетом Хайдом, в порядке очереди дожидался суда, а коронер Цварт не собирал коронерское жюри в ожидании результатов работы коллег из Иллинойса.

По иронии судьбы обе процедуры – гражданский суд и коронерское жюри – приступили к работе в первой декаде февраля 1910 г., т.е. практически одновременно. При этом в ходе гражданского процесса адвокат Уолш постоянно требовал предоставить ему для ознакомления переписку Пакстона с чикагскими экспертами [Хектоеном и Хейнсом] и результаты судебно-химической экспертизы Хейнса, на что ответчики заявляли, что не располагают этими документами и не понимают, какое отношение запрашиваемые бумаги имеют к требованиям денежной компенсации за распространение некоей якобы недостоверной информации.

Затея с гражданским процессом – сама по себе весьма недурная и имевшая неплохой шанс на успех – провалилась именно потому, что время его проведения совпало с временем работы коронерского жюри. Судья остановил рассмотрение иска по существу вплоть до того момента, когда коронерское жюри примет решение о необходимости, либо наоборот, избыточности, проведения уголовного суда по обвинению Беннета Хайда в умерщвлении Полковника Своупа и Уилльяма Крисмана Своупа. В зависимости от того состоится уголовный суд или нет, надлежало решить вопрос о продолжении суда гражданского. Если уголовный суд назначен не будет – т.е. факт преступления останется не доказан – тогда гражданский суд может вернуться к рассмотрению вопроса о клевете в отношении доктора Хайда и подрыве его деловой репутации.

Решение это следует признать разумным и даже мудрым. У доктора Хайда имелась отличная возможность потрепать нервы Джону Пакстону и "Мэгги" Крисман Своуп, но к середине февраля, ввиду приостановки гражданского процесса, она исчезла. Теперь Хайду пришлось уйти в глухую оборону и защищаться от очень серьёзных подозрений.

9 февраля начались заседания коронерского жюри. Следует уточнить, что формально жюри никаких подозрений в отношении доктора Хайда не выдвигало и не должно было выдвигать. Оно было собрано с целью изучения обстоятельств смерти Томаса Хантона Своупа (Полковника) и выяснению того, умер ли он в результате болезни или чьей-то злой воли. Аналогичные вопросы – какова причина смерти? и явилась ли смерть следствием чьей-то злой воли? – касались обстоятельств ухода из жизни Крисмана Своупа.

Медсестра Перл Келлар дала в тот день обстоятельные показания, весьма выпукло продемонстрировавшие подозрительные детали поведения Беннета Хайда во время заболевания Мосса Хантона и Полковника Своупа. Рассказ медсестры Келлар о событиях октября 1909 г. в «резиденции Логана», цитаты из которого приведены в настоящем очерке ранее, представляют как раз фрагмент её показаний перед коронерским жюри 9 февраля.

Но – и эту деталь необходимо сразу же уточнить! – это не фрагмент из официальной стенограммы заседания коронерского жюри. Это фрагмент записи, сделанной журналистом. Нам известно, что официальная стенограмма всех заседаний велась и надлежащим образом была сдана на хранение в архив окружного суда, но вскоре бесследно исчезла. "Вскоре" – это интервал времени протяженностью менее 2-х месяцев. Причём никто так и не выяснил, кто и по какой причине допустил утрату важнейшего документа. Это первая серьёзная загадка данной истории, и как мы увидим из дальнейшего хода событий, отнюдь не последняя.

Пока же только запомним, что официальных документов той поры не осталось и в нашем распоряжении имеются лишь довольно фрагментарные газетные репортажи.

Итак, медсестра Перл Келлар 9 февраля 1910 г. рассказала о том, как доктор Хайд не очень удачно сделал кровопускание Моссу Хантону и тот скончался спустя четверть часа, после чего дала детальное описание обстоятельств смерти Полковника Своупа. Особенно интригующей оказалась та часть повествования медсестры, в которой она коснулась попытки доктора Хайда подкупить её выгодной работой [о чём в своём месте было подробно написано].

В самом конце показаний медсестры коронер Цварт спросил её без обиняков: «Вы знаете что-то, что помимо [пищеварительной – прим. А.Р.] капсулы могло бы стать причиной смерти Полковника Своупа?» (дословно: «Do you know of anything that might have caused Colonel Swope’s death, other than that capsule?»). На что Перл Келлар без раздумий ответила: «Я не знаю!» («I do not!»)

Всё это выглядело и звучало в высшей степени красноречиво, никаких особых пояснений не требовалось.

Журналисты, присутствовавшие в зале заседаний, отметили необычайную тишину в помещении и долгий немигающий взгляд доктора Хайда, которым тот буквально испепелял медсестру. Обстановка была очень напряженной и все присутствовавшие поняли, что в разворачивающейся перед ними истории явно присутствует некий криминальный подтекст.

В 13:30 на свидетельском месте медсестру Перл Келлар сменил Людвиг Хектоен. Отвечая на вопросы коронера Цварта о результатах судебно-медицинского вскрытия трупа Томаса Своупа [Полковника], Хектоен сообщил, что обнаружил у покойного увеличенное сердце, затвердевшие стенки аорты и опухоль в левой почке. Оценивая состояние мозга Полковника, доктор назвал его "нормальным" и тем самым полностью исключил подозрения на перенесенный инсульт. В целом же, подводя итог своей работе, Хектоен заявил, что ему не удалось выявить в жизненно важных органах Полковника Своупа какие-либо аномалии, способные стать причиной скоропостижной смерти. Полковника нельзя было назвать здоровым человеком, но состояние его внутренних органов в день смерти было таково, что он вполне мог прожить ещё значительный срок, возможно, и не один год.

Разумеется, коронер задал вопросы о присутствии яда в теле Полковника.

Хектоен сообщил, что он проверил на стрихнин 1/7 часть печени Полковника Своупа и обнаружил в ней 1/6 грана стрихнина. Считая, что яд имел одинаковую концентрацию во всём органе, получалось, что в кровь Полковника при жизни попало никак не менее 1,1667 грана стрихнина (0,075 г.), что в 1,5 раза превышало безусловно смертельную дозу (0,05 г.). Коронер, проводивший допрос судмедэксперта уточнил, был ли выявлен стрихнин в желудке покойного и не мог ли этот яд попасть в кровь путём внутримышечной инъекции, ведь медсестра Келлар признала, что сделала 1 или 2 инъекции стрихнина Полковнику Своупу незадолго до его смерти?

Это были важные вопросы, которые фактически должны были предопределить формулировку коронерского вердикта. Хектоен ответил, что при исследовании желудка стрихнин был выявлен в следовых количествах – а это означало, что он попал внутрь организма через желудок, был там усвоен и растворился в крови и далее с кровотоком попал в печень. Внутримышечные инъекции стрихнина, сделанные медсестрой Келлар незадолго до смерти Полковника, не могли привести к появлению того огромного количества стрихнина, который оказался там. Количество яда в таких инъекциях во много десятков раз меньше пороговой величины, представляющей опасность для здоровья.

В целом, допрос Людвига Хектоена выглядел несколько скомканным, о состоянии некоторых важных органов ничего толком не было сказано на том основании, что их исследование ещё не окончено. Принимая во внимание то, что эксгумации были проведены за месяц до описываемых событий, подобное утверждение выглядит пустой отговоркой. Совершенно непонятно какие такие судебно-химические исследования могли длиться более 4-х недель? По-видимому, Хектоен имел намерение скрыть результаты своей работы и работы Хейнса от адвокатов подозреваемого, дабы затруднить защиту Хайда в будущем. Иное объяснение сложно вообразить.

Коронер Цварт уже закончил допрос Хектоена и был готов его отпустить, но тут один из членов жюри задал неожиданный вопрос: «Мог ли стрихнин попасть в печень умершего человека уже после наступления смерти?»

Хектоен ответил утвердительно и пояснил, что если тело находилось в покое долгое время, то яд мог постепенно распространиться по организму и попасть в другие органы. Эту особенность веществ распространяться внутри организма доктор назвал «диффузией», хотя правильнее этот процесс называть «имбибицией», во всяком случае современная судебная медицина оперирует именно этим термином. На явлении имбибиции основаны технологии приготовления консервов и бальзамирования трупов. Сказав это, доктор Хектоен поспешил уточнить, что к случаю Полковника Своупа данное наблюдение не относится, так как диффузия яда невозможна в замороженном человеческом теле. А труп Полковника был быстро охлаждён, а затем и заморожен.

На следующий день доктор Хайд был вызван в уголовный суд прокурорской повесткой. Явившись в указанное место и время, он узнал о том, что окружной прокурор Вирджил Конклин (Virgil Conkling) запросил у дежурного судьи ордер на его арест. Адвокат Уолш попытался оспорить правомерность подобной просьбы, указывая на то, что коронерское жюри ещё не закончило работу и вердикт о причинах смерти Полковника Своупа и его племянника покуда не вынесен. Но прокурор парировал это замечание тем, что независимо он вердикта жюри, он будет настаивать на аресте доктора Хайда, поскольку давешнее выступление Людвига Хектоена не оставляет никаких сомнений в опасности доктора Хайда и необходимости его изоляции от общества.

Судья Уилльям Лоар (W. F. Loar), выслушав мотивировку окружного прокурора, назначил залог в 50 тыс.$ – это была колоссальная сумма для того времени. Адвокат Уолш попросил дать ему некоторое время для представления в кассу суда либо нужной суммы, либо поручительного письма (по сути векселя) от уважаемых членов общества, чья платёжеспособность не могла вызывать сомнений у суда. Может показаться невероятным, но в течение нескольких часов адвокат предъявил суду таковое поручительное письмо, подписанное несколькими в высшей степени почтенными гражданами штата Миссури, а именно: Президентом «Southwest National bank» Нилом (F. P. Neal), Президентом «Hall-Baker Grain company» Генри Холлом (H. E. Hall), оптовым торговцем скотом Скраггсом (M. D. Scruggs), коннозаводчиком МакЛофлином (William McLaughlin), адвокатом Джоном Клири (John M. Cleary), бывшим судьёй Джоном Лукасом (John Lucas), а кроме того, самим Фрэнком Уолшем, защитником Беннета Хайда.

Согласитесь, то, каких людей и за сколь малое время Уолш сумел привлечь к поручительству за своего подзащитного, красноречиво свидетельствовало об авторитете адвоката и его деловых качествах.

Судья Лоар, получив поручительное письмо, распорядился не задерживать более доктора Беннета Хайда.

Один из репортёров спросил у выходившего из здания суда доктора, что тот думает относительно угрозы назначения Большого жюри, ведь если коронерское жюри признает факт отравления Полковника Своупа, то это неизбежно повлечёт полноценное уголовное расследование со всеми формальностями [в т.ч. и Большим жюри]. Усмехнувшись, Беннет Хайд не без толики самонадеянности ответил что-то вроде: «Я рад вызову в Большое жюри, поскольку верю, что чем больше гласности это дело получит, тем скорее с меня снимут все подозрения». Цитата не дословна, но по смыслу близка сказанному тогда доктором.

13 февраля в газетах появились первые обстоятельные материалы о событиях в Индепенденсе и широкая общественность за пределами штата Миссури узнала о разворачивавшейся там судебной тяжбе. Судебное расследование, если бы только до него дошло дело, обещало стать национальной сенсацией и интерес к нему в последующие недели быстро рос. Тем более, что суть произошедшего в «резиденции Логана» выглядела отнюдь не очевидной, что и показал дальнейший ход событий.

Доктор Фрэнк Холл, присутствовавший при судебно-медицинском вскрытии, проведенном Людвигом Хектоеном, будучи допрошен коронерским жюри 14 февраля, заявил, что «абсолютно уверен» в невозможности смерти Полковника Своупа от апоплексического удара. По его словам, Полковник имел здоровый мозг, как впрочем и остальные жизненно важные органы. На прямой вопрос о причине смерти, доктор назвал 3 возможные причины: церебральное кровоизлияние, уремическое отравление или застой спинно-мозговой жидкости. Нам сейчас даже не очень-то и важно, что представляют из себя перечисленные Фрэнком Холлом болезни, для нас имеет значение то, что ни одна из них не соответствовала смерти от механической асфиксии. Но именно такую симптоматику – во всём схожую с механической асфиксией! – демонстрирует при вскрытии трупа отравление стрихнином. Получались, что называется, сапоги всмятку – с одной стороны доктор Холл поддерживал подозрения в возможном отравлении Полковника, а с другой – опровергал оное.

В общем, ясно было, что ничего неясно.

Последний день работы коронерского жюри закончился фееричным скандалом. 19 февраля коронер Цварт решил допросить Беннета Хайда, но Фрэнк Уолш, адвокат последнего, заявил, что он рекомендовал доктору хранить молчание и доктор намерен этим советом воспользоваться. Прокурор Конлин, услыхав такой ответ, немедленно вмешался в разговор и заявил, что коронное жюри не является уголовным судом, а потому допустимый в суде отказ от дачи показаний здесь неуместен и не может иметь место! Адвокат Уолш парировал этот довод тем, что допрашиваемые в коронном жюри свидетели приводятся к присяге и тем самым допрашиваемый принимает на себя обязательство говорить только правду, в противном случае он может подвергнутся уголовному преследованию. Между тем, уголовное право предоставляет гражданину право не свидетельствовать против себя. И этим правом его подзащитный намерен воспользоваться.

Прокурор рекомендовал коронеру вторично вызвать Хайда для дачи показаний. Коронер Цварт так и поступил. И адвокат Уолш опять повторил слова о собственной рекомендации не принимать присягу.

Разъяренный прокурор Конклин схватил газету от 10 февраля, в которой содержались ответы Беннета Хайда на обращенные к нему вопросы газетчиков. Потрясая ею в воздухе, прокурор закричал, что доктор Хайд уже отказался от своего права на молчание в суде, когда позволил себе высказывать вслух некие суждения во время обсуждения возможности его ареста.

Если рассуждать формально, то определенная логика в словах окружного прокурора имелась. Действительно, если во время судебного процесса обвиняемый отказывается от решения хранить молчание и начинает давать показания [либо отвечать на вопросы журналистов и тем самым косвенно влиять на ход судебного процесса], то его право не свидетельствовать считается автоматически отклоненным и более вернуться к нему нельзя. Но эта логика не работала в случае Беннета Хайда, во-первых, потому, что тот ещё не являлся подсудимым и не находился в суде, а во-вторых, потому, что оформление ордера на арест и заседания коронного жюри являлись процедурами между собой не связанными. Жюри не рассматривало вопрос виновности или невиновности Беннета Хайда, оно изучало обстоятельства смерти Полковника Томаса Своупа.

Пафос прокурора Конклина заслуживал того, чтобы быть отмеченным здесь, но строго говоря, он в той обстановке был совершенно неуместен. Некоторый комизм этой сцене с газетой придало то, что коронер Цварт, разволновавшийся сверх меры, принялся дёргать прокурора за рукав.

Зал замер в напряжении, ожидая, чем же закончится эта в высшей степени необычная сцена. После пафосного монолога прокурор потребовал, чтобы коронер ещё раз вызвал Беннета Хайда для приведения к присяге.

Коронер так и поступил. Он в третий раз потребовал, чтобы Беннет Хайд подошёл к секретарю, принял присягу и занял место свидетеля… И в третий раз адвокат Уолш заявил, что его подзащитный последует данному ему совету и не станет присягать.

Далее последовала немая сцена, наверняка достойная пера великого русского писателя Николая Васильевича Гоголя. Прокурор Конклин перевёл дыхание, подумал о возможных вариантах развития событий, понял, что Хайда нельзя арестовать и невозможно заставить говорить и… снисходительно фыркнул. Повернувшись к коронеру, прокурор крикнул так, чтобы его голос был слышен всем, присутствовавшим в тот момент в зале заседаний: «Что ж, достаточно, для меня этого вполне достаточно!» («Enough, that’s enough for my case!»).

Заголовки статьи, посвященной событиям последнего дня работы коронерского жюри, говорят сами за себя: «Драматическая сцена вызывает почти что панику в суде в Индепенденсе. Сюрприз для прокурора. Прокурор и коронер тщетно настаивают на допросе, после чего прокурор заявляет, что для его целей доказательств достаточно». Случившееся 19 февраля 1910 г. и впрямь следует признать исключительным как по своей форме, так и содержанию.

Подтекст сказанного был понятен: прокурор Конклин увидел в отказе Хайда от дачи показаний жюри признание собственной вины.

Но как показали дальнейшие события прокурор несколько переоценил присяжных. То, что было понятно ему, членам жюри таковым не показалось.

Во второй половине дня 19 февраля коронер Цварт закончил своё следствие и отправил жюри в совещательную комнату для выработки вердикта. Трудно отделаться от ощущения, что вердикт этот оказался не совсем таким, каким его рассчитывали увидеть окружной прокурор и сам коронер.

Процитируем этот документ полностью, он не очень большой: «Вердикт присяжных коронера. Мы, присяжные коронера, должным образом вызванные, отобранные и приведенные к присяге, имели поручение тщательно расследовать и получить истинное представление о том как, кем или какими средствами был умерщвлен Томас Х. Своуп, чьё тело мы осмотрели и выяснили из представленных нам доказательств, и из наших собственных знаний, что указанный покойный нашёл свою смерть в результате отравления стрихнином, и, исходя из доказательств, мы полагаем, что указанный стрихнин был получен им в капсуле около 20:30 в день его смерти по указанию доктора Б. К. Хайда, но с умыслом ли на убийство мы, присяжные, решить не можем. Указанный покойный нашёл свою смерть в особняке миссис Логан О. Свуп в Индепенденсе, округ Джексон, штат Миссури, Канзас-Сити. Миссури.»32

Таким образом члены жюри согласились с тем, что Полковник умер от отравления стрихнином, который содержался в пищеварительной капсуле предложенной Беннетом Хайдом, но вынести решение об умышленности отравления отказались. Из подобного вердикта выводы можно было делать диаметрально противоположные, вплоть до полной невиновности Беннета Хайда, ведь капсулы для улучшения пищеварения могли принадлежать вовсе не ему! Мало ли где он мог их приобрести и кто их изготовил, верно?

Ещё до окончания работы коронерского жюри, а именно – 14 февраля – к работе приступило Большое жюри, собранное окружным прокурором. Этот момент очень интересен своей нетипичностью, поскольку в американском правоприменении работа Большого жюри начинается после окончания работы коронерского. Строго говоря, выводы коронерского жюри являются одним из оснований для созыва Большого жюри, что представляется логичным: коронерское жюри принимает решение о криминальном характере смерти человека, а Большое жюри оценивает шансы на выдвижение и успех в суде обвинений против конкретного человека. В данном же случае мы видим очевидный ляп: решение о возможном убийстве Полковника Своупа ещё не было принято, а Большое жюри уже приступило к обсуждению весомости и достоверности улик против Беннета Хайда!

Ощущение странности ещё более возрастёт, если мы вспомним вердикт коронного жюри, в котором нет ни слова о вине именно доктора Хайда в смерти Полковника и умышленности его действий. Да, вердикт связывал смерть уважаемого Полковника Своупа с приёмом «пищеварительной капсулы», но откуда известно, что это именно та капсула, которую Хайд отдавал медсестре?! А вдруг Перл Келлар её подменила? А если Хайд вообще не давал никаких пилюль, ведь известная версия смерти Полковника основана сугубо на показаниях медсестры [Беннет Хайд, напомним, не произнёс ни слова под присягой!].

В общем, всё это выглядело очень странно. Автор должен признаться, что это единственный известный ему случай из истории американского уголовного права, когда возникла такого рода необычная коллизия [т.е. работа Большого жюри началась до вынесение вердикта коронного жюри]. Возможно, существуют и иные примеры такого рода, неизвестные мне – автор ни в коем случае не претендует на исключительную эрудированность в истории американского уголовного права – но они явно очень редки.

Этот момент важно сейчас зафиксировать. Большое жюри начало свою работу 14 февраля, а коронное закончило свою только 19, причём, совсем не тем вердиктом, на который рассчитывал окружной прокурор.

Сразу скажем, что Большое жюри работало очень неспешно и под эту неторопливость была подведена мотивировочная база. Заключалась она в следующем: окружной прокурор установил, что свидетели по-разному описывали смерть Полковника Своупа в гражданском суде по иску Беннета Хайда и во время заседаний коронерского жюри, а потому детали дела надлежало изучить тщательно и максимально полно. По этой причине в первый день работы Большого жюри оказались допрошены всего два свидетеля – работник похоронного бюро, занимавшийся бальзамированием тела Полковника, и чиновник муниципалитета, оформлявший свидетельство о его смерти.

На протяжении последней декады февраля и в начале марта Большое жюри методично исследовало всевозможные обстоятельства заболеваний членов семьи Логана Своупа: кто куда ездил, что пил, что ел, кто прислуживал за столом, кто управлял автомобилем, кто приходил в гости и что дарил… В эти детали нам сейчас углубляться совершенно незачем, поскольку из дальнейшего станет ясно, что перед нами своего рода дымовая завеса. Прокурор Конклин «набрасывал» фактуру, умышленно перегружая обвинительную базу разнообразным материалом, в действительности имея в виду сосредоточиться лишь на нескольких фрагментах. Особенно интересно то, что эту игру, судя по всему, Фрэнк Уолш, адвокат Беннета Хайда, полностью разгадал. Более половины заседаний Большого жюри Уолш и его подзащитный пропустили, показав тем самым, что их не интересует тот обвинительный материал, что старательно собирает окружной прокурор. В такие дни на заеданиях жюри присутствовал один из помощников Уолша – обычно это был Джеймс Эйлимард (James Aylemard) – который методично конспектировал всё услышанное и ни во что не вмешивался.

Во время работы Большого жюри произошло, пожалуй, лишь два действительно важных моментов, о котором следует сейчас упомянуть. Первое оказалось связано с тем, что 27 февраля Фрэнк Уолш в во время общения с журналистами, упомянул о том, что «пищеварительные капсулы», которыми его подзащитный угощал членов семьи Своуп, приобретались у местного аптекаря Оливера Джентри (O. H. Gentry). Капсулы эти изготавливались провизорами в аптеке и содержали в себе микродозу стрихнина, который повсеместно использовался в тогдашней медицине как эффективное стимулирующее средство широко спектра действия [как для стимуляции сердечной деятельности, так и пищеварения]. Никакого особенного акцента на этой детали Уолш тогда не сделал, он упомянул о покупке капсул в аптеке лишь для того, чтобы доказать полную прозрачность всех приобретений медпрепаратов, сделанных Хайдом, но читателю следует запомнить эти слова адвоката. По мнению автора, заявление Уолша повлекло важные последствия, о которых в своём месте ещё будет сказано.

Другой любопытный момент представляется комичным и глупым одновременно. Большое жюри выяснило, что семья Логана Своупа на протяжении многих лет пользовалась услугами… чернокожего шамана. Или знахаря – можно этого человека, по-видимому, назвать и так. Главное заключалось в том, что этот человек был чернокожим и без диплома! Вы только вдумайтесь – самое начало XX столетия, на дворе эпоха пара, электричества и прогресса, люди интересуются феминизмом, либерализмом и коммунизмом, а тут какой-то чернокожий шаман… Это же просто срам и архаика!

Большое жюри чрезвычайно заинтересовалось этим вопросом и его члены пожелали допросить лично «Мэгги» Крисман Своуп. Хитромудрая дамочка тянула целую неделю, ссылаясь на недомогание, но 2 марта ей пришлось явиться на заседание и дать показания, поскольку её было заявлено, что без её ответов на вопросы жюри работу не закончит. Показания «Мэгги» оказались очень интересны.

Таинственного чернокожего колдуна звали Чэссиз Хэтрид Джордан (Chassez Hatred Jordan), он снабжал семью Своуп своими зельями 8 лет. За это время ему было выплачено в качестве «благодарностей» 20 тыс.$ – колоссальная сумма, учитывая род занятий Джордана. Ко времени описываемых событий – то есть к марту 1910 г. – «старина» Джордан уже вызвал вопросы правоохранительных органов. В ходе заседания Большого жюри выяснилось, что служба шерифа округа Вайандотт (Wyandotte) уже возбудило уголовное дело в отношении Чэссиза Джордана по обвинению в «медицинской практике без лицензии». Судебный пристав уже пытался вручить ему повестку в суд, но не смог этого сделать ввиду плохого самочувствия шамана.

Разумеется, эта информация вызвала лёгкую [или не очень!] оторопь присутствовавших. Задумайтесь сами – решается вопрос об отравлении, имеется даже кандидат в отравители и вдруг выясняется, что ближайшие родственники отравленного на протяжении 8 лет пили всякую дрянь, которую им подсовывал чернокожий колдун! Они и воду из лужи могли выпить, и раствор стрихнина хлебнуть…

«Мэгги» Своуп, прекрасно понимая, как выглядит ситуация со стороны, постаралась объяснить Большому жюри, что услугами Чэссиза Джордана пользовались только её дети и она сама, Полковник же Своуп, якобы, никогда никаких снадобий из рук чернокожего колдуна не принимал. Видя недоверчивые взгляды членов жюри, «Мэгги» даже закричала, драматически заламывая руки: «Полковник Своуп никогда не принимал травы Джордана. Все члены семьи принимали их, кроме него!» («Colonel Swope never took any of Jordan’s herbs. All the members of the family used them except him.») Воистину, такой бы актёрский талант – да в мирных целях!

Фееричная история про колдуна попала в газеты и не оставила рядовых американцев равнодушными. Даже для того времени она была за пределами здравого смысла.

Чтобы закончить рассказ про «доктора Джордана», добавим, что его «аптека» была конфискована и подверглась судебно-химической проверке, которую провёл доктор Смит. По его заключению, все лекарства чернокожего шамана включали в себя либо нейтральные компоненты, вроде гипса или мела, либо экстракт белладонны (belladonna) и ацетаналид (acetanalide). Последний компонент был введён в медицинскую практику в 1886 г. и использовался как обезболивающее и жаропонижающее средство. И семейство Своупов за такое вот лечение заплатило 20 тыс.$ за 8 лет!

Что ж, у богатых своё представление о правильном лечении!

5 марта работа Большого жюри окончилась вынесением грозного – хотя и ожидаемого – вердикта. Присяжные посчитали предъявленный им окружной прокуратурой материал достаточным для того, что обвинить доктора Беннета Хайда по 11 пунктам, из которых 2 – обвинения в убийствах первой степени (потерпевшие Полковник Томас Своуп и его племянник Крисман Своуп), 1 – непредумышленное убийство (потерпевший полковник Мосс Хантон), 8 несвязанных между собой пунктов обвинения – нападения с целью убийства на членов семьи Своуп, домашнюю прислугу и гостей (потерпевшими признаны мисс Маргарет Своуп, Стелла Своуп, Сара Своуп, Люси Ли Своуп, гувернантка Нора Белл Диксон (она же Кора Диксон), чернокожая повариха Леонора Копридж, портниха Джорджия Комптон (Georgie Compton) и мисс Милдред Фокс (Mildred Fox), гость семьи Своуп). Под «нападением» понималось использование тифозных бактерий для заражения обитателей «резиденции Логана» с целью умерщвления путём инфицирования брюшным тифом. Мотив «нападения» предельно конкретен и понятен – устранение претендентов на наследство Полковника Своупа.

Подобный вердикт открывал прямую дорогу уголовному суду с участием присяжных заседателей, чьё решение могло отправить доктора Хайда на виселицу.

Далее последовал ряд важных событий, не ставших известными широкой публике. Они были связаны с химическими исследованиями улик. 8 марта 1910 г. доктор Виктор Вог получил от доктора Уолтера Хейнса фрагмент печени Полковника Своупа весом около 170 гран (~11 грамм). Полученный образец он разделил на две части. Одну из них весом 6,5 грамм он проверил на содержание стрихнина и обнаружил 0,011 грана этого яда. Пересчёт выявленного количества к массе тела покойного показывал, что общее количество полученного Полковником яда составляло 0,109 грамма на 1 кг. веса, что превышало смертельную дозу приблизительно в 110 раз!

Расчёты доктора Вога были несовершенны, в том числе и потому, что стрихнин в теле человека распределяется неравномерно, концентрируясь в печени и органах с обильным кровотоком [соответственно, его намного меньше в конечностях], но это соображение не отменяло того, что наличие стрихнина в таких количествах в печени являлось безусловно смертельным. Если считать, что яд распределился в печени жертвы равномерно, то получалось, что в ней находилось ~0,866 грамма стрихнина, что превышало безусловно смертельную дозу 0,05 грамма более чем в 17 раз. Можно было спорить о том, насколько доза яда, полученная Полковником Своупом, превышала смертельную – в 110 раз или только в 17 – но общий вывод о причине смерти, последовавшей из-за приёма сверхдозы стрихнина казался несомненным.

В тот же день доктор Вог вместе с доктором Хейнсом проверили капсулу, найденную Томасом Своупом-младшим в снегу, на содержание в ней цианистого калия. И таковой был обнаружен! Впоследствии, говоря о своей работе в тот день Виктор Вог под присягой заявил: «Мы проверили [капсулу] на наличие цианистого калия и получили выраженный результат» (дословно: «We tested for cyanide of potash and got distinctive results»). Сразу поясним, что количество цианида установить не представлялось возможным ввиду повреждения капсулы, которая была раздавлена каблуком, из-за чего её содерждимое смешалось со снегом. Реакция была качественной, то есть она зафиксировала лишь наличие микроследов цианистого калия на желатиновой оболочке.

Этот момент представляется ещё одной необъясненной странностью настоящего криминального сюжета. Никто никогда не разъяснил отчего это вдруг обвинение озаботилось поисками в уликах цианидов? Точнее говоря, такое объяснение было дано доктором Хейнсом спустя несколько месяцев [в мае 1910 г.], но оно прозвучало бессмысленно, недостоверно и ничего толком не объяснило.

Остановимся на этом нюансе особо, ибо он представляется очень важным для правильного понимания скрытой подоплеки событий.

В мае 1910 г. Уолтер Хейнс заявил, что для него представлялось довольно очевидным то, что Полковник Своуп умер от яда, вызывающего сильные судороги. Судороги являлись симптомом воздействием яда на центральную нервную систему, в результате которого человек умирал от паралича дыхательного центра. В те времена подобные ядовитые вещества так и назывались – «судорожные яды». И классическим «судорожным ядом» являлся именно стрихнин.

Достаточно сказать, что в отечественном учебнике «Судебная медицина», написанном известным русским судебным медиком Михаилом Ивановичем Райским и изданном в 1953 г., в разделе «судорожных ядов» рассказано как раз о стрихнине. А упоминаний о других ядах этой группы нет вообще. Следует пояснить, что Райский – это очень серьёзный и авторитетный в своей области специалист. Более полувека он отдал судебной медицине, изучал, в частности, различные аспекты судебно-химической гематологии (принадлежности крови), процессы замерзания, сформулировал т.н. «признак Райского» (признак прижизненного замерзания).

Михаил Иванович Райский, крупный отечественный учёный в области судебной медицины. Как специалист сформировался в дореволюционной России: в 1898 г. закончил Томский университет, в 1907 г. в возрасте 34 лет защитил докторскую диссертацию. После Октябрьской революции остался в Советской России. Создал и на протяжении 11 лет возглавлял Саратовскую губернскую судебно-медицинскую экспертизу, затем работал в Ленинграде, возглавлял сначала кафедру судебной медицины в Медицинскои институте им. Павлова, а затем – в Военно-медицинской академии им. Кирова, последние годы жизни являлся завкафедрой судебной медицины Одесского мединститута.

Кроме того, Михаил Иванович всерьёз изучал токсикологию, в частности, воздействие хлороформа на протекание беременности. Кроме того, в область научных интересов Райского входило отравление алкалоидами (ядами растительного происхождения), поскольку Михаил Иванович считал, что эта группа ядов по мере развития химической науки и промышленности вытеснит их обихода традиционные минеральные яды. В 1908 году М. И. Райский издал монографию «Отравление аконитом в Семиреченской области», в которой рассмотрел судебно-медицинские аспекты отравления аконитом, излюбленным ядом местного населения Семиреченской области [в современном Казахстане].

Итак, что же написал Михаил Иванович Райский о классическом представителе «судорожных ядов» стрихнине в своём учебнике? Цитируем: «Он обладает резким горьким вкусом; горечь заметна при разведении в 60 000 раз. Казалось бы, присутствие стрихнина легко заметить, тем не менее, в жизни, наряду с самоубийствами, имеют место убийства и случайные отравления. Нам встречались смерти от приёма стрихнина вместо хинина. Терапевтическая доза стрихнина 0,001—0,002 г., смертельная 0,05 г.

(…)

Клиническая картина очень характерна. Отравившийся сначала чувствует своеобразное напряжение жевательных мышц; постепенно напряжение распространяется на мышцы затылка. Жевательные движения, а также дыхание всё более затрудняются; зрение и слух обостряются, выступает общее беспокойство и неожиданно следует приступ судорог. Отравившийся падает, его тело вытягивается и выгибается в дугу, дыхание останавливается, лицо синеет, зрачки расширены, пульс учащён, сознание сохранено.

Приступ судорого продолжается 15—30 секунд, реже – дольше, и наступает покой на 15—30 минут. При ничтожном тактильном раздражении или раздражении органов чувств возникает новый приступ. Один из них, чаще четвёртый-пятый, заканчивается смертью. Причина – истощение центральной нервной системы при содействии асфиксии.

По клиническим явлениям распознать отравление стрихнином легко, на трупе же невозможно; вскрытие устанавлитвает только признаки, соответствующие механической асфиксии. Как и при других отравлениях алкалоидами, диагноз ставится на основании данных судебно-химического исследования. Изредка вопрос решает нахождение кристаллов яда в желудке.

В трупе стрихнин сохраняется долго и может быть открыт через год и больше.»33

Автор специально обратился к учебнику 1953 г., а не к современным источникам. Представления Райского соответствуют развитию судебной медицины того времени, он сам изучал токсикологию примерно в то же время, когда это делали герои этого очерка – Беннет Хайд, Уолтер Хейнс, Виктор Вог и др. Поэтому нам важно посмотреть на симптоматику болезни Полковника Своупа именно глазами специалиста того времени.

И что же мы видим? Мы видим полное соответствие отравлению стрихнином! В своём месте мы уделили немалое внимание показаниям медсестры Перл Келлар и привели их существенную часть практически дословно. Сделано это было для того, чтобы исключить подозрения в избирательном цитировании и подгонке выводов под нужный результат. Никакой подгонки нет, в рассказе Перл Келлар мы видим полное соответствие симптоматике отравления стрихнином и обусловленной этим отравлением смерти.

А теперь – внимание! – вопрос: если доктор Уолтер Хейнс заподозрил смерть Полковника Своупа от «судорожного яда», то для чего он стал искать цианид?! Ведь стрихнин уже был найден! Какие у него имелись основания подозревать наличие другого яда, причём схожего по своим поражающим свойствам, если один яд в смертельной дозировке уже был обнаружен? Согласитесь, объяснение Хейнса, дескать, он заподозрил наличие «судорожного яда» и решил проверить биоматериалы на наличие цианида, выглядит совершенно бессмысленным и неубедительным.

Но, разумеется, некий смысл в действиях Хейнса имелся.

Автор полагает, что знает правильное объяснение странным поискам цианида в «пищеварительной капсуле», выброшенной доктором Хайдом, а затем и в трупе Полковника Своупа. Все эти пляски с бубнами вокруг наличия в трупе «второго яда» начались после того, как после одного из заседаний Большого жюри адвокат Беннета Хайда упомянул, что подзащитный приобретал «пищеварительные пилюли» в аптеке в виде готовой лекарственной формы [это произошло 27 февраля и несколько выше на данном эпизоде автором был сделан акцент]. Информация о покупке готовых «капсул» вызвала у прокурора обоснованную тревогу – тот предположил, что адвокаты станут строить защиту Хайда на ошибке дозировки стрихнина, допущенной аптекарем. Другими словами, вся вина Хайда будет сведена к тому, что он раздавал ядовитые пилюли, не ведая о том, что они ядовитые. Присяжные за такое не только не отправят на виседицу, но оправдают и пожалеют!

Имелось и другое важное соображение, способное повлиять на принятие решения о поиске «второго яда». Доктор Хектоен во время допроса его коронерским жюри не исключил возможность попадания стрихнина в тело человека после наступления смерти. Такой механизм сложно было придумать, но нельзя было исключать того, что защита как-то использует в своих интересах данное признание. Например, объяснит попадание стрихнина технической ошибкой при бальзамировании трупа, либо предложит некую иную версию, непроверяемую и неопровержимую. Примеры того, как адвокаты успешно «отводили» от обвиняемого подозрения в отравлении, доказывая посмертное попадание яда в труп, известны, причём происходило такое в разных странах.

В общем, наличие в трупе одного стрихнина давало защите Хайда возможность вывести его из-под удара обвинения, переложив его вину либо на аптекаря, либо вообще поставив под сомнение сам факт отравления. Как только эта догадка утвердилась в голове прокурора Вирджила Конклина, тот понял, что одного яда мало! Нужен второй… Присутствие второго яда исключало возможность апеллировать к ошибке аптекаря и тем самым изобличало подсудимого настолько убедительно, что тот гарантированно не мог избежать обвинительного вердкта.

Итак, цианистый калий в остатках «пищеварительной капсулы», растоптанной Хайдом в снегу в ночь на 13 декабря, оказался обнаружен и этот результат следует запомнить.

Что последовало далее? 10 марта доктор Вог в присутствии доктора Хейнса провёл исследвоание оставшейся части печени Полковника Своупа на цианид. Следов циановых соединений найти не удалось. При этом была проведена проверка на наличие стрихнина. В 4,5 граммах биоматериала было обнаружено 0,015 грана (0,00097 гр.) стрихнина, что привело к суммарной дозе яда в печени [при условии его равномерного распределения] равной 0,263 грамма. Эта величина превышало смертельный порог в 5,26 раза. Полученный результат оказался меньше того, что был обнаружен при исследовании первого фрагмента печени, но тем не менее и величина также была очень большой и её появление невозможно было объяснить использованием стрихнина в лечебных целях. Таким образом версия отравления стрихнином получала безусловное подтверждение.

В дальнейшем Уолтер Хейнс привёз из Чикаго, где находилось его основное место работы, ещё один фрагмент печени Полковника Своупа массой 19,44 грамма для исследования на наличие ядов. В этом фрагменте был найден стрихнин в количестве 0,012 грана (0,000777 грамма), что соответствовало интегральной массе мышьяка в печени умершего равной 0,049 грамма [безусловно смертельная, напомним, 0,05 грамма]. Как видим, при третьем измерении результат ещё более понизился, хотя всё равно остался недопустимо большим.

Следует отметить следующие немаловажные детали. Все образцы печени, которые Хейнс привозил Вогу, были измельчены до кашеобразного состояния. Не совсем понятно кто и для чего это делал. Кроме того, печень была покрыта плесенью, что свидетельствовало о хранении биоматериала в не подходящих для того условиях.

25 марта доктор Хейнс доставил в лабораторию Вога желудки Полковника Своупа и Крисмана Своупа, изъятые во время эксгумаций их трупов в январе. Оба органа были исследованы на содержание цианидов посредством «теста Шонбейна» (Schoenbein test), получившего своё название в честь выдающегося немецкого химики Кристиана Фредерика Шонбейна (Christian Friedrich Schoenbein), открывшего его [кроме этого теста Шонбейн открыл озон, разработал технологию получения взрывчатых веществ из хлопка и сделал большое количество иных открытий. Шонбейн – автор более чем 350 научных работ.].

В желудках Полковника Своупа и Крисмана Своупа был обнаружен цианистый калий, что доказывало факт их отравления.

К этому открытию цианистого калия в желудках умерших нам ещё придётся возвращаться в последующем, но есть несколько соображений, которые надлежит высказать прямо сейчас. Цианистый калий являлся для того времени новым ядом и судебная медицина работать с ним толком не умела. Насколько можно судить по дошедшим до нас данным, доктора Хейнс и Вог при проведении «теста Шонбейна» добились лишь качественной реакции, то есть, установили факт присутствия в желудках и их содержимом цианида. Количество яда в желудках они не выяснили.

Уже в 1970-х гг. исследованиями токсикологов Баллантайна и Троупа было установлено, что все отравления цианидами, закончившиеся смертью, дают высокую концентрацию циановых соединений во всех тканях тела независимо от того, как яд попал в организм [вдыханием паров цианистого водорода или проглатыванием твёрдых соединений – цианистого калия или цианистого натрия]. С течением времени концентрация цианидов постепенно уменьшается, однако даже по истечении первой недели со времени смерти циановое отравление определяется сравнительно легко по остаткам яда в органах и тканях.

Однако в последующем выявление яда резко осложняется ввиду деградации биологического материала. Уже через 7 дней циановые соединения крайне сложно либо невозможно обнаружить в печени, почках и селезёнке. В лёгких и мозге они могут сохраняться более продолжительный срок – до 14 дней. Дольше всего циановые соединения остаются в крови – их можно обнаруживать спустя даже 3 недели со времени наступления смерти.

Таким образом, фактор времени проведения судебно-химического исследования при подозрениях на отравление циановым соединением критически важен. По этой причине современная судебная медицина относит подобные отравления к трудно выявляемым. Так, например, в современном учебном пособии по судебно-химической экспертизе отравления цианидами характеризуются следующим образом: «На вскрытии картина смертельного отравления может быть ограничена повышенной синюшностью кожных покровов, общим венозным полнокровием и признаками быстро наступившей смерти. Судебно-медицинская диагностика отравлений цианидами может оказаться сложной, поскольку их обнаружение при судебно-химическом исследовании не всегда возможно.» («Судебно-медицинская экспертиза при отравлениях. Учебное пособие», Уфа, 2018 г., стр.51—52) [выделение текста авторское – А. Ракитин].

А теперь посмотрим на ситуацию с обнаружением цианида в желудках Полковника Своупа и его племяника Крисмана Своупа с учётом нашего современного знания.

Крупнейший богач и филантроп Миссури умер 3 октября 1909 г., следы циана в его желудке были найдены 25 марта 1910 г., то есть спустя 5 месяцев и 3 недели со времени наступления смерти. Часть этого времени – примерно 3 месяца – тело Полковника было замороженым, что практически остановило все химические реакции в нём, но даже оставшиеся 2 месяца и 3 недели – это намного больше того интервала времени, в течение которого следы цианидов сохраняются в органах. Напомним, в крови следы яда выявляются спустя 3 недели со времени смерти, но ведь в данном случае кровь никто и не исследовал!

Идём далее. Крисман Своуп умер 6 декабря 1909 г., а следы циана в его желудке были найдены 25 марта 1910 г., то есть спустя чуть более 3 месяцев и 2 недель со времени наступления смерти. Как видим, замечания те же, что и в случае его дяди – интервал времени с момента смерти также слишком велик для уверенного распознавания следов цианидов, да и объектом исследования являлась не кровь, а желудок.

Что, согласитесь, ещё более подрывает доверие полученному Хейнсом и Вогом результату.

Выше мы заметили, что назначение исследования на отравление цианидом представляется совершенно нелогичным и является никем не объясненной задакой. Так вот эти эпитеты – «нелогичные» и «необъяснимые» – с полным правом могут быть применены и к результатам этого исследования. Основываясь на современных естественно-научных представлениях мы можем сказать, что даже если Полковник Своуп и его племянник Крисман Своуп и умерли от отравления неким циановым соединением, то в конце марта 1910 г. Уолтер Хейнс и Виктор Вог не должны были найти его следов в желудках умерших. Но они нашли!

Ещё раз внимательно вдумайтесь в написанное выше – это очень важный вывод, которому в последующем нам предстоит найти объяснение.

В тот же самый день 25 марта 1910 года доктор Виктор Вог провёл проверку на содержание ядов в рвотной массе Маргарет Своуп. Циановых соединений найдено не было, а вот стрихнин обнаружить удалось. Яд, выделенный из рвоты Маргарет Своуп, доктор Вог ввёл лягушке, которая быстро умерла в характерных судорогах. Как велика была доза стрихнина, полученная Маргарет, установить не представлялось возможным, ведь собрана была не вся рвотная масса и распределение в ней яда было неоднородным, кроме того, часть яда успела попасть в кровь и спровоцировать судороги. Тем не менее, наличие стрихнина в рвотной массе однозначно указывало на способ получения яда – он попадал в организм перорально, а не путём инъекции.

Что подтверждало версию обвинения, согласно которой Беннет Хайд маскировал отравление членов семьи Своуп легендой о «пищеварительных капсулах».

В марте, самое позднее – в первой декаде апреля – Франсис Хайд, жена обвиняемого, пережила тяжёлую трагедию – она потеряла плод. Точную дату этого инцидента автору установить не удалось, но точно известно, что несчастье произошло до 11 апреля 1910 г.

Супруги Хайд – Беннет и Франсис. Общественное мнение, руководствуясь мнением «муж и жена – одна Сатана», считало обоих виновными в попытке уничтожить семью Своуп, хотя прямо никто не обвинял Франсис в соучастии преступлениям мужа.

Если считать, что забеременела Франсис в ноябре, то выкидыш в марте явно последовал после 12 недели беременности. Это событие потенциально было небезопасно для здоровья женщины и случившееся явилось серьёзным испытанием для супругов. К 11 апреля, однако, здоровье Франсис поправилось настолько, что она явилась на открытие суда над собственным мужем.

Председательствовал на процессе судья Лэтшоу (Latshaw), обвинение поддерживали окружной прокурор Вирджли Конклин (Virgil Conkling) и его помощники Генри Джост (Henry L. Jost) и Эдвард Картин (Edward P. Curtin), в качестве защитников были заявлены 4 адвоката: Фрэнк Уолш (Frank P. Walsh), Джон Локас (John H. Locas), Джон Клири (John M. Cleary) и бывший судья Тимоти Джонсон (T. Johnson). В этот и последующие дни подсудимый появлялся в суде в обществе двух своих родных сестёр и жены. Последняя иногда приходила в обществе школьной учительницы Мэри Флэйрин (Mary E. Flarin). По этой причине доктор Хайд почти всегда находился в окружении группы людей, с которыми оживленно общался, демонстрируя полную уверенность в себе.

Версия обвинения сводилась к следующей схеме, надо сказать, довольно нетривиальной. Скоропостижная смерть Мосса Хантона, последовавшая неожиданно для всех 1 октября 1909 г., в том числе и для Беннета Хайда, подтолкнула последнего к размышлениям о том, как можно повлиять на изменение завещания Полковника Своупа в пользу Франсис Хайд, жены доктора. Для этого он решил обратиться к содействию медсестры Перл Келлар, проводившей в обществе Полковника много времени и имевшей на него определенное влияние. Однако попытка Хайда привлечь медсестру на свою сторону провалилась – Перл не оценила предложенного ей заработка размером 35$ в неделю и отказалась предложить Полковнику Своупу кандидатуру Беннета Хайда в качестве секретаря и помощника.

Этот отказ подтолкнул ход мыслей Хайда в другом направлении. Зная, что Полковник Своуп обдумывает вопрос об изменении завещания с целью передачи основного имущества городской администрации, доктор решил не допустить того, чтобы имущество «уплыло» из рук семьи. Для этого надлежало как можно скорее умертвить Полковника, а вопрос с прочими [кроме его жены] наследниками можно было решать неспеша в удобный для того момент. При этом необходимость устранения конкурентов в борьбе за наследство посредством их отравления предусматирвалась Хайдом с самого начала, о чём свидетельствовало приобретение значительных объёмов яда.

Беннет Хайд систематически приобретал «пищеварительные капсулы» со стрихнином в аптеке Оливера Джентри (O. H. Gentry). Капсулы эти представляли собой желатиновую оболочку, внутри которой помещался порошок, состоящий из железа, хинина и стрихнина. Абсолютная масса последнего компонента составляла всего 0,005556 грана (0,00036 грамма), что меньше смертельной дозы примерно в 140 раз [по мнению процитированного выше М.И.Райского смертельная для человека доза стрихнина составляет 0,05 грамма]. Хайд в своей домашней лаборатории изготовил несколько капсул, которые выглядели точно также как и «пищеварительные капсулы» Джентри, но в отличие от них имели по-настоящему смертельную начинку. Часть «капсул» злоумышленник снарядил цианистым калием, а часть – стрихнином. Желатиновую оболочку для самодельных капсул, а также цианистый калий, Беннет Хайд приобретал в несколько приёмов в аптеке Хьюго Бреклейна. Прокурор был готов доказать, что доктор Хайд приобретал в упомянутой аптеке цианистый калий в сентябре и декабре 1909 г., получив на руки в общей сложности 30 гран яда (~1,94 грамма. Если считать, что безусловно смертельная доза составляет 0,05 гр., то купленного Хайдом количества было достаточно для умерщвления 38—39 человек). Что интересно – доктор просил продавать ему цианистый калий фасованным по 5 гран, то есть всего он получил 6 доз.

3 октября доктор Хайд приступил к реализации своего плана. Он уговорил медсестру Перл Келлар дать Полковнику Своупу «пищеварительную капсулу» с начинкой собственного изготовления, тем самым превратив медсестру в невольную соучастницу преступления. Эта пилюля содержала стрихнин, но Полковник не умер! На глазах медсестры он мучился около 20 минут, после чего Беннет Хайд вместе со своей женой уговорил Перл Келлар спуститься вниз пообедать. Медсетсра ушла, а когда возвратилась – Хайд заявил ей, что Полковник «только что скончался». По-видимому, Хайд дал ему вторую «пищеварительную пилюлю», которая содержала цианистый калий. По этой причине в печени умершего впоследствии был найден стрихнин, а в желудке – цианид.

Из завещания, вскрытого 9 октября, стало ясно, что большую часть своего состояния Полковник Своуп успел-таки завещать городской администрации Канзас-сити. Доля имущества, за которую предстояла борьба многочисленных наследников, уменьшалась до приблизительно 1/3 состояния Полковника, оценивавшегося в конце 1909 г. в сумму от 3,5 млн.$ до 5 млн.$. Подобное сокращение богатства делало неизбежной ожесточенную борьбу за его раздел.

Основные наследники – многочисленные члены семьи Логана Своупа являлись родственниками Франсис, жены отравителя – и проживали в непосредственной близости, что облегчало доступ к ним и упрощало реализацию замысла Хайда. Однако во второй половине октября или в первой половине ноября Беннет Хайд видоизменил свой план, решив не травить конкурентов по-одному, а уничтожить их споком. Будучи врачом, он предпочёл инфицировать членов семьи Логана Своупа опасной болезнью и дождаться их смерти. На первом этапе Хайд предполагал заразить детей с таким расчётом, чтобы их доли наследства отходили матери – т.е. «Мэгги» Крисман Своуп. После того, как наследство окажется консолидировано в руках матери, злоумышленник предполагал заразить её или отравить ядом – тогда единственной наследницей семьи Логана Своупа становилась Франсис, старшая из дочерей, жена Хайда.

Те наследники, кто жили далеко от Индепенденса, находились в силу понятных причин вне досягаемости Хайда. Но если они имели неосторожность приехать, как это случлось со Стюартом Флемингом, их тоже могла постичь участь обреченных на заклание родственников. Логика злоумышленника была проста и цинична – чем больше наследников будет устранено, тем выше окажется доля имущества Полковника Своупа, унаследованная Франсис Хайд.

Окружная прокуратура, привлёкшая к изучению домашней лаборатории обвиняемого доктора Эдварда Стюарта (Edward L. Stewart), установила, что Беннет Хайд ставил в домашних условиях различные опыты на опасных микробах, среди которых имелись колонии дифтерии и различных гнойных бактерий [к ним относятся стафилококки, стрептококки, гонококки, а также гнилостные анаэробные бактерии]. Обвинение считало, что в домашней лаборатории нашлось место и для бактерий брюшного тифа, хотя и не могло это доказать ввиду того, что Беннет Хайд впоследствии предпринял усилия по уничтожению опасных улик.

25 ноября Беннет Хайд в обществе жены посетил резиденцию Логана, где был устроен ужин в честь Дня благодарения. Супруги Хайд принесли с собой бутылку с водой и не пили не те напитки, которые употребляли их соседи по столу. В тот вечер доктор Хайд незаметно для окружающих влил в графин, из которого разливался лимонад, некоторое количество воды [буквально несколько капель], содержавшей бактерии брюшного тифа.

Начиная с 1 декабря – то есть по истечении 5-дневного латентного периода – в «резиденции Логана» начались заболевания брюшным тифом. Эти случаи не вызвали поначалу особых подозрений, поскольку по стечению обстоятельств в тот же день стали фиксироваться случаи брюшного тифа в районе Парк-колледж, расположенном не очень далеко он Индепенденса. Казалось, коварный план доктора Хайда близок к полному успеху!

Однако последующий ход событий показал, что эта болезнь не очень-то и эффективна против людей, получающих хороший медицинский уход и достаточное питание. Уилльям Крисман Своуп после 2-дневного кризиса почувствовал заметное облегчение и даже стал подниматься с кровати. Опасаясь его полного выздоровления, Беннет Хайд уговорил его принять «пищеварительную капсулу», которая якобы должна была стимулировать аппетит 31-летнего мужчины. Уилльям принял предложенное средство и скончался 6 декабря в сильных судорогах. Смерть его последовала в течение нескольких минут после принятия таинственной пилюли. Медсестра Энн Хулиган, наблюдавшая агонию Крисмана Своупа, заявила во время следствия, что никогда прежде не видела таких ужасных судорог.

Беннет Хайд, рассчитывая отвести от себя подозрения, заявил, будто смерть Уилльяма последовала из-за менингита, что не подтверждалось течением болезни. Эксгумация трупа Крисмана Своупа в январе 1910 г. и последующее судебно-химические исследовния желудка и печение умершего показали, что смерть последовала из-за отравления стрихнином.

Во время посещений «резиденции Логана» в первой половине декабря доктор Хайд продолжал добавлять тифозные культуры в ёмкости, в которых хранилась очищенная кипяченая вода, использовавшаяся для приготовления пищи и лимонадов. Как член семьи, врач и человек, пользующийся абсолютным доверием, он имел возможность входить практически во все помещения, в том числе на кухню.

Именно ввиду доступа Хайда к общим для всех обитателей дома источникам воды начались заболевания брюшным тифом не только среди членов семьи Логана Своупа, но и среди прислуги.

Несмотря на то, что заражению этой опасной инфекцией подверглись в общей сложности 9 человек, ни один из их не умер из-за естественного течения болезни. Видя, что разработанный план по устранению конкурентов рушится, Беннет Кларк решил перейти к его запасному варианту, более радикальному. Крисмана Своупа, пережившего кризис и пошедшего было на поправку, Кларк угостил пилюлей с ядом судорожного действия. И Крисман скончался в считанные минуты после её приёма.

Хайд продолжал наблюдать за развитием событий. Когда Маргарет Своуп пошла на поправку, злоумышленник также угостил девушку "пищеварительной пилюлей". От смерти, казавшейся неминуемой, её спасла рвота, очистившая желудок от яда.

Пользуясь тем, что члены семьи Логана Своупа из-за болезни некоторых из них, оказались привязаны к Индепенденсу и не могли отправиться в Нью-Йорк, чтобы встретить Люси Ли, доктор Хайд предложил для этой миссии себя. Если считать, что латентный период брюшного тифа длится не менее 72 часов, а Люси Ли обнаружила симптомы этой болезни спустя 4 суток после прибытия из Европы, представлялось логичным предположить, что инфицирование имело место уже на территории США. Обвинение считало, что Беннет Хайд взял с собой в поездку в Нью-Йорк пробирку с культурой брюшного тифа и влил её содержимое в питьё Люси Ли при первой же возможности. Девушка не заболела этой болезнью по прибытии домой – нет! – она приехала из Нью-Йорка уже будучи больной.

Скорее всего, Хайд продолжал бы свою смертельную деятельность и дальше, но ситуация резко обострилась из-за «бунта медсестёр». «Мэгги» Своуп расчитывала провести своё расследование в полной тайне и начиная с 13 декабря действовала в полном согласии с сыном Томасом и юристом Джоном Пакстоном, однако по независящим от неё обстоятельствам ситуация резко обострилась 18 числа того же месяца, в результате чего Беннет Хайд и его жена Франсис оказались фактически «отлучены» от семьи Своуп.

Начиная с этого времени заболевания брюшным тифом прекратились и все заболевшие благополучно выздоровели.

Нельзя не признать того, что версия событий, предложенная обвинительным заключением, выглядела очень весомо и подкреплялась многочисленными свидетельствами очевидцев и данными судебно-медицинских и судебно-химических исследований. Вина Беннета Хайда казалась довольно очевидной и хорошо доказанной. Тем интереснее посмотреть на дальнейшее развитие событий.

Итак, 11 апреля 1910 г. суд над доктором Беннетом Кларком Хайдом начался в здании суда округа Джексон (Jackson county). Процесс этот с самого начала вызвал огромный интерес как ввиду необычности выдвинутого обвинения, так и причастных к нему лиц. Ожидалось, что в ходе слушаний станет известно множество деталей личной жизни членов одной из богатейших и влиятельнейших семей Миссури. Да и коллизии вырисовывались необычные – всё-таки, не каждый день сходятся друг против друга в суде мать и дочь!

В самом начале судебного процесса один из журналистов обратился к адвокату Фрэнку Уолшу, выкрикнув из толпы не вполне приличный вопрос: «Фрэнк, сколько вам заплатили за защиту?» Джентльмены не спрашивают незнакомых об их гонорарах и понятно было, что задавший вопрос рассчитывал застать адвоката врасплох, спровоцировав тем самым неловкий ответ.

Одна из многих статей в газете от 11 апреля 1910 г., посвященная началу судебного процесса над доктором Хайдом. Заголовок гласит: «Доктор Хайд предстанет перед лицом жюри сегодня».

Уолш, однако, ничуть не смутился и моментально отбил «подачу» наглеца, ответив, что ему заплачено 25 тыс. долларов. Сумма была огромной, достаточно сказать, что окружной прокрукор в те годы получал от 2,5 тыс.$ до 3,5 тыс.$ в год [в зависиомсти от штата и величины округа]. Ответ адвоката можно было истолковать как демонстративный вызов общественности, дескать, пусть ненавистники завидуют и страдают молча!

Разумеется, сенсационный размер гонорара Уолша моментально стал всем известен и эта маленькая деталь также послужила усилению ажиотажа вокруг процесса – всем было интересно, как адвокат отработает такие деньги и разрушит обвинение, казавшееся исключительно крепким.

Первые дни были посвящены решению многочисленных формальностей вроде рассмотрения большого числа ходатайств сторон и отбору жюри присяжных. К 14 апреля первоначлаьный список из 200 кандидатов в члены жюри был сокращен до 47 человек и стороны договорились более его не менять, но в самом конце заседания [в 17:30] прокурор Конклин вдруг заявил, что хотел бы отказаться от этой договоренности и допросить одного из 47 уже отобранных кандидатов. Судья в крайнем раздражении запретил обвинителю это делать и призвал впредь не пересматривать принятых решений.

На следующем заседании жюри из 12 постоянных членов и 4 подменных [на случай заболевания или смерти лиц постоянного состава] было наконец выбрано. Далее последовало зачитывание обвинительного заключения, которое от первого слова до последнего озвучил 49-летний старший юрисконсульт Департамента юстиции штата Джеймс Рид (James A. Reed). Это был специальный прокурор, нанятый "Мэгги" Своуп для усиления стороны обвинения. Подобную меру следует признать нетипичной для того времени и места, "Мэгги" явно опасалась того, что окружной прокурор окажется бессильным против возможностей и связей Фрэнка Уолша, а потому озаботилась привлечением чиновника более высокого уровня.

Обвинительное заключение представляло собой внушительный документ объемом около 440 тыс. знаков – фактически это была целая книга! Хронологическому изложению событий в доме Логана Своупа был уделён объём текста, который Рид читал без остановки более 1,5 часов.

Когда в обвинительном заключении был затронут вопрос об обстоятельствах смерти Мосса Хантона, умершего, напомним, 1 октября после апоплексического удара, защита Беннета Хайда заявила протест. По мнению Фрэнка Уолша случившееся с Хантоном не имело отношения со смертью Полковника Своупа и последующими событиями в «резиденции Логана», если же такая связь существовала, то обвинению предварительно следовало её показать и доказать. Судья Лэтшоу отклонил протест защиты и текст обвинительного заключения был оглашён без изъятия.

Остаётся длобавить, что в этом документе окружная прокуратура оценила состояние Полковника Своупа на момент его кончины в 4 млн.$ [эта сумма эквивалента современным 160—400 млн.$ в зависимости от методики пересчёта]. Мотив, которым руководстввоался преступник, обвинение сформулировало просто и предельно доходчиво: «Мотивом убийства явилось желание получить богатое наследство от недвижимости в размере 4 000 000 долларов, принадлежавшей Полковнику Своупу, часть которого он завещал миссис Хайд. Нами будет показано, что доктор Хайд был охотником за состояниями, пытавшимся уничтожить всю семью Своуп, помещая микробы брюшного тифа в их пищу и воду».34

Оглашение обвинительного заключения было закончено во вторник 19 апреля 1910 г. В нём окружной прокурор со всей определенностью заявил о требовании осудить доктора Беннета Хайда к смертной казни.

Фрагмент обвинительного заключения: «Мотивом убийства явилось желание получить богатое наследство (…)». Вся Америка могла читать выдержки из обвинительного заключения окружной прокуратуры в отношении Беннета Хайда и гадать, чем же вся эта история закончится? Интерес к процессу был огромен, на исход суда наверняка делались ставки на тотализаторе. Кстати, в этом же самом могут поупражняться и читатели очерка: попробуйте спрогнозировать исход на основании изложенной выше информации о деле!

Мы не будем сейчас полностью воспроизводить события этого суда ввиду того, что подобная детализация очевидно избыточна и лишь запутает читателя массой лишних деталей. Автор видит свою задачу в том, чтобы передать суть важнейших показаний и заострить внимание на тех нюансах, которые будут действительно важны для понимания дальнейшего хода повествования.

В своём месте мы много цитировали медсестру Перл Келлар, передав важнейшую часть её показаний дословно. В этом суде Перл также была отведена важнейшая роль – это была своего рода «козырная дама» обвинения, уж простите авторую эту вольную аллюзию.

Медсестра Перл Келлар стала одним из главных действующих лиц процесса над Беннетом Хайдом.

Медсестра дала прекрасные показания в том смысле, что они были очень детальны, обстоятельны и эмоционально заряжены. Причём появились некоторые нюансы, которых никто не слышал на заседаниях коронного и Большого жюри. В частности, Перл Келлар рассказала о полном равнодушии, с каким супруги Хайд [т. е. Беннет и Франсис] сообщили ей о смерти Полковника Своупа после того, как медсестра закончила обедать и поднялась в спальню пациента. «Дядя Томас скончался», – сказала Франсис Хайд. – «Он умер так легко.» (дословно на языке оригинала: «Uncle Thomas has passed away. He died so easily.») Перл резанула эта фраза, ведь она видела, как мучился Полковник буквально десятью минутами ранее!

Другой интересной деталью, которой поделилась Перл Келлар, явилось сообщение о том, что температура Крисмана Своупа в момент кризиса пережитой им болезни достигала 107,75° F [по шкале Фаренгейта – это 42,1° C]. В этом месте врачи и просто люди, сведущие в медицине, наверняка насторожатся, но автор ничего насчёт подобной температуры тела сейчас говорить не станет, ибо в своём месте красноречие Перл Вирджинии Келлар станет объектом пристрастного рассмотрения.

В тот день адвкат Уолш пожалуй впервые в ходе этого процесса показал себя человеком очень внимательным к деталям. После того, как Перл Келлер закончила отвечать на вопросы обвинителей, адвокаты подсудимого получили возможность задавать ей вопросы и Уолш без долгих реверансов спросил: «Правда ли, что Полковник Своуп в течение дня получал 3 тонизирующих инъекции стрихнина?» Медсестра ответила отрицательно и адвокат тут же попросил процитировать фрагмент стенограммы, где Перл Келлар говорила о том, что делала умершему по 3 инъекции в день. Медсестра действительно сказала это менее часа тому назад и уже позабыла!

Уолшу удалось сбить Перл Келлар с толку. Она постаралась объяснить сказанное под присягой, заявив: «Возможно, я и сказала так, но мои записи показывают, что тонизирующих инъекций трижды в день не делалось. Я давала Полковнику Своупу лекарство так часто, как он хотел» (дословно: «I may have said that, but my chart will show the tonic was not administered three times a day. I gave Col. Swope his medicine as often as he would take it.») Ответ, прямо скажем, оказался неудачен! Сначала медсестра сказала одно, потом другое, затем вообще высказалась как-то двусмысленно, ведь давать лекарства пациенту по его произвольному желанию нельзя! А если Полковник хотел бы получать стрихнин 4 раза в день? А если 5?

После того, как Перл Келлар покинула свидетельское место, в зал была вызвана другая медстестра – Энн Хулиган. Эта женщина также являлась свидетелем смертей Крисмана Своупа и Мосса Хантона. Нам в общих чертах известна картина произошедшего с ними, но медсестра во время допроса в суде сообщила некоторые детали, которые не звучали ранее в коронерском и Большом жюри.

Так, например, она подтвердила, что доктор Хайд допустил очень большую кровопотерю при кровопускании, сделанном Моссу Хантону. По словам Энн Хулиган, доктор Твайман трижды просил Хайда остановить кровотечение, а последний тянул. Другая интересная деталь оказалась связана с упоминанием того, что Франсис Хайд, жена подсудимого, сидела в изголовье дивана, на котором лежал больной и держала голову на своих коленях. Энн Хулиган уточнила, что Мосс Хантон очень хорошо относился к чете Хайд и всегда их защищал перед «Мэгги» Своуп. Медсестра отметила, что без Мосса Хантона примирение матери и дочери скорее всего не состоялось бы.

В то время, когда свидетельница рассказывала обо всём этом, Франсис Хайд, сидевшая позади своего мужа, заплакала, что не укрылось от присутствовавших в зале.

Далее, описывая обстоятельства смерти Крисмана Своупа, Энн Хулиган сообщила суду о том, что о приёме Крисманом Своупом «пищеварительной капсулы» ей сообщил сам доктор Хайд, давший молодому человеку «капсулу» в отсутствие медсестры. Это была примечательная деталь, работавшая против версии обвинения! Ведь ежели Беннет Хайд действительно являлся отравителем, то он должен всячески скрывать все случаи успешных отравлений, а не рассказывать о них окружающим!

Газеты уделили немалое внимание допросам свидетелей обвинения, проведенным 22 апреля. Заголовки газетых статей были более чем красноерчивы: "Медсёстры на свидетельских местах. Судьба обвиняемого зависит от опровержения показаний Перл Келлар. Миссис Хайд доведена до слёз сегодняшими показаниями свидетелей" , "Сенсация в деле убийцы Хайда" и etc.

Другой интересный момент оказался связан с тем, откуда появился предварительный диагноз «менингит», от которого якобы скончался Крисман Своуп. Обвинение настаивало на том, что об этой болезни уже после смерти молодого человека заявил Беннет Хайд, при этом все врачи [и прежде всего Твайман!] настаивали на том, что никакой симптоматики менингита у Крисмана Своупа не наблюдалось. Так вот медсестра заявила в ходе допроса 22 апреля, что в действительности о менингите заговорила она, а вовсе не обвиняемый. Произошло это потому, что доктор Хайд, поднявшийся в комнату больного после начала у него сильных судорог, попросил её описать, что произошло и как развивался процесс? Вот тогда-то миссис Хулиган и сказала ему, что происходящее с Крисманом Своупом напоминает менингит, симптоматику которого она хорошо знает.

Далее медсестра рассказала о действиях доктора Хайда, который лично сделал Крисману Своупу подкожные инъекции дигиталиса и нитроглицерина. Это было совершенно адекватное реагирование на то, что происходило с больным. Хайд рекомендовал миссис Хулиган сделать через некоторое время инъекцию стрихнина – и это назначение она выполнила, потому что подобная инъекция также выглядела правильной реакцией на непонятную симптоматику, наблюдавшуюся у молодого человека.

В общем, хотя медсестра являлась свидетелем обвинения, её показания прозвучали скорее в защиту подсудимого, нежели стали поддержкой версии прокурора Конклина. Злая ирония заключается в том, что адвокат Уолш ещё до начала допроса Энн Хулиган заявил протест против её вызова в суд на том основании, что эта женщина не являлась свидетельницей смерти Полковника Своупа и потому не сможет ничего сообщить по существу событий 3 октября 1909 г. Обвинение, однако, настояло на вызове медсестры и в конечном итоге её показания против самого же обвинения и обернулись.

Через несколько дней – 28 апреля – произошло событие очень важное, хотя и неоценное по достоинству в тот момент. В тот день допрашивался коронер Цварт и в какой-то момент судья Лэтшоу его остановил дабы объявить об аресте Беннета Хайда. Судья заявил, что услышанное от коронера лишает обвиняемого права находиться на свободе, будучи отпущенным под залог. Подтекст сказанного заключался в том, что люди, представляющие угрозу для общества – по смыслу Закона, речь идёт о подозреваемых в особо тяжких убийствах – не вправе воспользоваться таким правом. Но – и вот тут начиналось самое интересное! – о том, что Хайд подозревается в убийствах общественно опасным способом [путём распространения заразных бактерий], открытым текстом сообщалось в обвинителоьном заключении! Его закончили читать ещё 19 апреля, с тех пор минула неделя с гаком и только теперь до судьи дошло, наконец, что подсудимый представляет особую опасность для общества!

Судья Лэтшоу пытался позиционировать себя строгим и беспристрастным, но уже в ходе процесса высказывались суждения о присущей ему предвзятости. Он практически не удовлетворял ходатайства защиты Хайда, но всегда и во всм шёл навстречу представителям обвинения. Впоследствии необъективность судьи признавалась всеми и противниками Хайда ставилась Лэтшоу в заслугу, а сторонниками, напротив, в укоризну.

Судья Лэтшоу объявил об отзыве решения о назначении залога и распорядился немедленно взять Хайда под стражу. Смысл сказанного не сразу дошёл до присутствовавших в зале, быстрее всех сообразил, что же именно происходит, сам Хайд. По рассказам очевидцев он приподнялся со своего стула, будто бы намереваясь бежать, затем обессиленно упал на место и… заплакал. Чтобы скрыть малодушные слёзы, он закрыл лицо «Библией», лежавшей до того перед ним на столе. До некоторой степени оказался растерян и судебный маршал Джоэл Мейерс (Joel B. Mayes), отвечавший за поддержание порядка в зале. До этого дня он всегда демонстрировал лояльность Хайду, вежливо с ним здоровался, поддерживал беседу и пр. Теперь же маршалу пришлось выступитть в своей истинной роли. Он подошёл к месту обвиняемого, подождал немного, давая возможность доктору успокоиться, затем предложил достать из карманов всё, что там находилось. На глазах целой толпы зрителей, Беннет Хайд принялся выворачивать карманы. Ничего особенно интересного в них не оказалось – носовой платок, перочинный ножик, 21 цент мелкими монетами.

Другими примечательными событиями того дня следует счесть допросы аптекаря Хьюго Бреклейна (Hugo Brecklein) и 2-х его клерков. Аптекарь рассказал о тех покупках, что делал в его заведении доктор Беннет Хайд на протяжении 1909 г. Список оказался велик и довольно необычен. Так, например, доктор купил в общей сложности 211 предметов, необходимых для оборудования полноценной медико-химической лаборатории – горелки, посуду из закаленного стекла и платины, специальные штативы и т. п. Покупки эти осуществлялись в период с середины сентября до конца ноября 1909 года. Бреклейн знал, что у Хайда на дому оборудована прекрасная исследовательская лаборатория и доктор с удовольствием обсуждал с аптекарем возможные пути улучшения её оснащения. Кроме того, Хайд покупал у аптекаря колонии различных болезнетворных бактерий.

Современному человеку может показаться странным то, что в аптеках вели продажу таких необычных товаров, но в действительности это была норма того времени. Многие врачи занимались самостоятельными исследованиями, имея в виду прежде всего создание новых лекарств и вакцин. Учение об иммунитете к тому времени уже было в общих чертах разработано и специалисты понимали в каком направлении надлежит вести научный поиск. Многие хорошо известные нам сегодня вещества и явления были открыты в те годы в подобных домашних лабораториях [самые известные, пожалуй, примеры такого рода – это средство от насморка под названием героин или явление местной анестезии]. Запатентовать собственную вакцину или лекарство было мечтой многих тысяч врачей того времени, поэтому неудивительно то, что аптеки продавали самодеятельным исследователям эталонные штаммы опасных бактерий.

Также Беннет Хайд покупал у Бреклейна желатиновые оболочки. Очевидно, что он делал это с целью самостоятельного изготовления пилюль.

Аптекарь дал развёрнутые показания о приобретении Хайдом цианистого калия. Яд, фасованный по 5 гран (~0,32 грамма), покупался в два приёма в сентябре и декабре 1909 г., всего было куплено 30 гран (~1,94 грамма). Эта покупки показались настолько несуразны, что Хьюго Бреклейн, лично знавший Беннета Хайда с наилучшей стороны, усомнился в том, что тот понимает смысл того, что делает. Клерк поначалу отказался отпустить яд покупателю и позвонил владельцу аптеки по телефону. Бреклейн попросил его передать трубку Хайду и аптекарь принялся убеждать доктора не покупать яд, поскольку тот будет бесполезен в его практике. Хайд объяснил необходимость покупки яда тем, что в его шкафу завелись тараканы и он надеется их вывести такой вот сильной отравой. Бреклейн разрешил клерку отпустить запрашиваемое количество цианистого калия. При этом он особо предупредил Хайда об опасности этого вещества и соблюдения максимальных мер предосторожности при обращении с ним.

В декабре история в точности повторилась, только на этот раз Беннет Хайд собирался отравить неких бездомных собак, досаждавших ему. Когда представитель обвинения Рид уточнил у аптекаря, известны ли ему случаи использования цианистого калия для борьбы с тараканами и собаками, Бреклейн ответил отрицательно. И добавил, что существует набор высокоэффективных рецептур, позволяющий бороться с ними, не прибегая к столь опасному яду.

Аптекарь Хьюго Бреклейн явился ценным свидетелем и дал очень важные для обвинения показания.

Другой важный вопрос Рида касался того, как часто Бреклейн продавал цианистый калий врачам? Аптекарь ответил, что за 23 года работы он никогда не продавал этот яд врачам, за исключением описанных выше случаев продажи Беннету Хайду.

Нельзя не признать того, что показания аптекаря и его подчиненных произвели сильное впечатление. Тот подтекст, что обвинение желало в эти показания вложить, был понят присутствующими – Хайд явно действовал злонамеренно, покупая страшный яд в огромных дозах под нелепыми предлогами. Он имел в своём распоряжении желатиновые оболочки и мог наполнять их любым содержимым… Всё более чем понятно!

Далее обвинение вызвало доктора Эдварда Стюарта, упоминавшегося выше. По требованию окружного прокурора доктор ранее осматривал домашнюю лабораторию Беннета Хайда. В ходе осмотра он обнаружил оснащение, необходимое для культивирования бактерий и их исследований, также нашёл большое количество различных колоний болезнетворных микробов, в частности, дифтерии и разнообразных гнойных бактерий. Показания доктора Стюарта прекрасно дополняли то, что чуть ранее сообщили суду аптекарь Бреклейн и его помощники.

На следующий день обвинение вызвало для дачи показаний Томаса Своупа. Ему предстояло рассказать о том, как в ночь на 13 декабря он увидел доктора Хайда, затаптывающего нечто в снег и о том, что последовало далее. В своём месте событиям той ночи было уделено должное внимание, так что останавливаться сейчас на этом рассказе незачем. Интерес представляет довольно неожиданное впечатление, произведенное свидетелем на присутствовавших. Хотя Томас говорил бойко и складно, один из журналистов не без сарказма охарактеризовал его как «хотя и довольно приятного на вид человека, но неспособного произвести впечатление интеллектуала» (дословно: «a rather agreeable appearing young man, but without tbe faculty of impressing one as intellectual»).

Далее в качестве свидетеля обвинения допрашивался Джон Пакстон. Душеприказчик Полковника поведал об известных ему обстоятельствах жизни и смерти богатейшего человека Миссури, а также подробно осветил детали собственного участия в событиях второй половины декабря 1909 г. Пакстон являлся своего рода «силовым приводом» расследования, нацеленного против Беннета Хайда, и логично было ожидать, что защита обвиняемого в ходе перекрёстного допроса набросится на него с целью выявить несоответствия в деталях и максимально дискредитировать, но ничего подобного не произошло.

Газетная иллюстрация (апрель 1910 г.): члены семьи Логана Своупа в суде. Слева направо: Люси Ли, Томас, Марджери «Мэгги» Своуп.

Фрэнк Уолш допросил свидетеля очень спокойно и даже равнодушно. У присутствовавших в зале наверняка возник уместный вопрос: а где же та самая защита, за которую Беннет Хайд заплатил 25 тысяч долларов?! Пока судебный процесс шёл совершенно ровно и даже вяло, обвинение полностью продвигало свою трактовку событий, не встречая никакого сопротивления защиты. А ведь минули уже 10 заседаний суда, на которых велось рассмотрения дела по существу!

Единственный вопрос Пакстону, который с некоторыми оговорками можно было бы назвать «острым», касался оплаты его хлопот, связанных с поездкой в Чикаго. Пакстон не стал кривляться и честно признал, что за эту поездку и привлечение к сотрудничеству доктором Хейнса и Хектоена получил от миссис Логан Своуп (то есть «Мэгги») 5 тыс.$. Тем самым он подтвердил, что фактически перешёл в услужение наследнице, точнее, одной из наследниц Полковника Своупа.

На следующий день – 30 апреля – утреннее заседание было отложено ввиду вызова одного из членов жюри присяжных, некоего Уилльяма Биба (William Beebe), к жене в больницу. Судья заявил, что намерен пока что не заменять Биба резервным присяжным, в надежде на то, что Биб вернётся с исполнению своих обязанностей в суде. По возвращению из больницы Уилльям заявил, что его семейные проблемы решены и более по его вине суд задерживаться не будет.

После возобновления процесса обвинение вызвало для дачи показаний Леонору Копридж (Leonora Copridge), чернокожую служанку в резиденции Логана. Леонора имела возможность наблюдать за тем, как один за другим заболевали брюшным тифом члены семьи Логана Своупа, а затем и сама заболела этой болезнью. Именно для рассказа об этих событиях обвинение и вызвало её в суд. Однако тут защита впервые показала свою осведомленность и умение перевести дискурс в нужное ей [защите] русло. Отвечая на чёткие вопросы Фрэнка Уолша, служанка сначала признала, что её родная сестра Кэрри (Carrie) перенесла тиф ещё весной 1909 г. Затем Копридж признала, что хотя её представили суду как служанку, она в действительности исполняла обязанности повара, то есть имела доступ к продуктам, воде и вообще напиткам. Но самое интересное заключалось в том, что после появления у Леоноры Копридж симптомов тифа вместо неё на кухне стала работать её мать! И так продолжалась 3 дня! То есть женщина, контактировавшая с болевшей тифом дочерью на протяжении 3 дней приходила к Своупам, чтобы готовить им пищу!

Получалась интересная картина: тифозный больной – а скрытый период брюшного тифа длится от 3 до 7 дней! – сначала работал на кухне, а затем его сменило лицо, остававшееся с ним в контакте. Это было, конечно же, против всех правил борьбы с заразными болезнями и уместные вопросы о компетентности возникали как к доктору Твайману, так и медсёстрам, которых он рекомендовал для работы с семьёй Логана Своупа.

После того, как Леонора Копридж покинула место свидетеля, его занял доктор Фрэнк Холл. Его основные показания и ответы на вопросы прокурора полностью укладывались в канву, заданную обвинительным заключением. Никто не ждал сюрпризов, но тем неожиданнее они оказались! Как несложно догадаться, сюрпризы оказались связаны с допросом главного защитника обвиняемого. Адвокат Фрэнк Уолш развернулся по-настоящему и все в зале поняли, что именно теперь-то процесс и начинается.

Прежде всего, Уолш спросил доктора, что тот думает о распространении тифа среди обитателей резиденции Логана и врач ответил полностью в духе обвинения: «Эпидемия в доме Своупов больше походила на научный эксперимент, чем на естественную инфекцию, и я говорил об этом миссис Своуп.» (дословно: «The epidemic In the Swope home resembled a scientific experiment rather than a natural infection and I told mrs. Swope so.») То есть, доктор настаивал на том, что распространении болезни имело характер «неестественный». Но тут Уолш рассказал ему о том, что заболевшая повариха работала на кухне, а после того, как её свалили высокая температура, на это место заступила её мать, то есть контактное с заболевшей лицо! И спросил, как следует расценивать такую ситуацию? Доктор замялся и… признал, что меры изоляции больных и профилактики оказались недостаточны.

Фактически этим признанием доктор дезавуировал собственное умозаключение о «неестественности» распространения болезни!

Дальше стало только интереснее. Адвокат Уолш поинтересовался, мог ли Полковник Своуп умереть от апоплексического удара? И получил вполне ожидаемый категорический ответ: «нет, это невозможно!» Иного ответа свидетель обвинения дать не мог, ведь невозможность смерти Полковника Своупа от кровоизлияния в мозг являлась одним из краеугольных камней обвинительной базы! Получив этот ожидаемый ответ, адвокат не без сарказма поинтересовался, откуда это известно, ведь полноценное исследование мозга было невозможно ввиду его повреждения…

Тут в зале повисла тишина, все поняли, что адвокату известно нечто такое, о чём обвинение предпочло не упоминать. Врач начал было протестовать и рассказывать о том, что мозг был извлечён из мозга при эксгумации и подвергся микроскопическому исследованию, но адвокат его прервал уточняющим вопросом: «разве Людвиг Хектоен не раздавил замороженный мозг руками, пытаясь извлечь его из черепной коробки?» Тут доктор Холл надолго замолчал, явно пребывая в растерянности и не зная, насколько хорошо адвокат Уолш осведомлён.

После явного замешательства он подтвердил, что распил черепа был сделан не совсем удачно, в результате чего мозг сложно было извлечь и доктор Хектоен действительно раздавил его пальцами во время этих манипуляций.

Поворот оказался в высшей степени неожиданным для всех присутствовавших. Оказалось, что пассивная защита вовсе не пассивна и у Фрэнка Уолша припасены для обвинения кое-какие неприятные сюрпризы. Доктор Холл покинул свидетельское место явно обескураженный, ведь защите удалось фактически дезавуировать основные его утверждения и показать, что свидетель пристрастен [как минимум!].

Далее Фрэнк Уолш обратился к судье Лэтшоу с прошением предоставить ему, адвокату Уолшу, всю переписку, которую вели между собой Джон Пакстон и доктора из Иллинойса Хектоен и Хейнс. Это прошение адвокат подавал и ранее, во время работы Большого жюри и в самом начале этого процесса, но всякий раз Уолш получал отказ. Тем не менее, после обращения адвоката в самом начале процесса судья Лэтшоу обязал обвинение собрать всю эту переписку и отдать на хранение ему, судье Лэтшоу, дабы не допустить утраты документов, возможно, представляющих определенную ценность для Правосудия.

И вот теперь адвокат вторично попросил судью передать для ознакомления указанные письма. Судья после некоторых раздумий решил удовлетворить прошение адвоката, видимо, впечатленный тем, как Уолш сумел неожиданно перевернуть показания доктора Холла.

Лэтшоу распорядился принести из его кабинета нужную папку, и получив её из рук судебного маршала, передал Уолшу со словами: «Я всё прочёл, не знаю, чем это может вам помочь!»

Заседание было прервано на время, необходимое для того, чтобы Фрэнк Уолш прочитал содержимое папки и сделал необходимые выписки. На это потребовалось около 40 минут. Возвратившись с папкой в зал заседаний, адвокат передал её судье, нарочито громко его поблагодарил и добавил, что в полученных бумагах нет самого главного документа – акта об исследовании на наличие стрихнина рвоты Маргарет Своуп и капсулы, выброшенной доктором Хайдом в снег. Между тем, такой акт существовал и из него следовало что в обоих случаях стрихнин не был найден!

Что самое интересное, ни судья, ни прокурор Конклин не стали оспаривать сказанное Уолшем. Его отличная информированность о скрытых деталях проведенного окружным прокурором расследования теперь уже не вызывала сомнений и в споре с адвокатом следовало проявлять крайнюю осторожным. Вдруг адвокат готов подтвердить свои слова и это подтверждение лишь создаст обвинению новые проблемы?

Заседание продолжилось. Обвинение вызвало в качестве очередного свидетеля доктора Эдкинса (Adkins), работавшего в Индепенденсе и на протяжении многих лет близко знавшего Полковника Своупа. Свидетель оказался весьма лаконичен и уклончив в суждениях, по его словам физическое состояние Томаса Своупа не давало оснований предполагать смерть по естественным причинам, но Эдкинс в последнее время не очень плотно общался с Полковником, так что…

После Эдкинса место свидетеля занял доктор Людвиг Хектоен. Следует иметь в виду, что свидетели до их вызова в зал судебных заседаний, содержались в полной изоляции в отдельной комнате под охраной судебного маршала. Они не знали, что происходит в зале заседаний и к ним никто не мог войти для того, чтобы пересказать последние новости и тем повлиять на показания. То есть Людвиг Хектоен ничего не знал о том, что Фрэнк Холл признал факт грубого повреждение мозга Полковника Своупа во время эксгумации. Обвинение понимало, что Хектоена как-то надо предупредить о том, что его маленькая тайна стала известна не только защите, но и всем присутствовавшим в зале, а потому нельзя допустить, чтобы Хектоен солгал под присягой и был пойман на лжи… Но как это сделать без грубейшего нарушения процедуры?

Желательно было бы перенести допрос на следующее заседание, к которому Хектоен успел бы подготовиться, в том смысле, что видоизменил бы надлежащим образом свои показания, но как это сделать? Оставалось лишь тянуть время. С этой целью допрос начался издалека: как доктор Хектоен оказался подключён к этому делу? почему был привлечён к исследованиям доктор Хейнс? а когда это произошло? а когда специалисты из Чикаго отправились в Индепенденс?

Но сколько не тяни время второстепенными вопросами, а необходимо было переходить к допросу по существу! Когда Людвига Хектоена попросили рассказать о том, как проходила процедура эксгумации, Хектоен на голубом глазу принялся живописать, какой он молодец и как хорошо сделал свою работу. Дословно это прозвучало так: «Сначала мы удалили мозг. Не было никаких повреждений. Орган был в норме, за исключением нескольких мелких кровеносных сосудов, утолщавшихся в основании головного мозга.» (Дословно: «We first removed the brain. There was no injury to it. The organ was normal with the exception of several small blood vessels being thickened at the base of the brain.»)

И тут в зале раздались смешки. Ещё бы, люди полтора или два часа назад своими ушами слышали про то, как судебный медик, извлекая замороженный мозг из черепа, раздавил его руками, а теперь этот медик, не моргнув глазом, рассказывает про "отсутствие повреждений".

Хектоен явно сообразил, что реакция в зале имеет под собой некую основу, хотя и не мог знать какую именно. Понял это и проводивший допрос прокурор. Понял и судья Лэтшоу.

И он быстро остановил заседание, объявив о том, что допрос свидетеля будет продолжен на следующий день.

Будем называть вещи своими именами: Лэтшоу избавил обвинение от опасности быть пойманным на вранье под присягой и предоставил свидетелю время на корректировку будущих показаний.

В целом, нельзя было не признать, что заседание 30 апреля явно дало хороший перевес защите. Уолш продемонстрировал, что ему известно намного более того, что он пока что озвучил, а потому впереди будут немалые сюрпризы и версия обвинения выглядит вовсе не такой уж гладкой и непоколебимой, как это казалось ещё несколько часов назад. Беннет Хайд не смог скрыть переполнившего его оптимизма. Поднимаясь со своего места в конце заседания, он широко улыбался и, проходя мимо одного из газетчиков, подмигнул тому и громко проговорил: «Они не смогут повесить человека на основании подобных показаний!» (Дословно: «They never can hang a man on testimony like that!»)

Всем, следившим за процессом, было ясно, что обвинение предупредит Хектоена о признании, сделанном доктором Холлом, и тот надлежащим образом подкорректируют показания. Но это же должен был понимать и адвокат Уолш! И потому всем было крайне интересно посмотреть на то, как Уолш поведёт перекрёстный допрос и удастся ли адвокату посеять сомнения в результатах работы Хектоена.

На утреннем заседании 1 мая допрос Людвига Хетоена продолжился. Ученый объяснил, что он патолог, а не токсиколог и по этой причине никогда не принимал активного участия в химических анализах, связанных с делом семьи Своуп. Далее подтвердил, что его привлекли к расследованию Джон Пакстон и Томас Своуп-младшим, специально для этого приехавшие в Чикаго. Произошло это 22 декабря 1909 г. В тот же день они передали ему вещественные улики по этому делу – рвотную массу Маргарет Своуп и несколько капсул. Улики он в последующем передал Уолтеру Хейнсу, которого привлёк к расследованию.

Отвечая на вопросы о результатах эксгумации тела Крисмана Своупа и состоянии здоровья последнего, Хектоен заявил, что не обнаружил ничего, что указывало бы на менингит, но выявил «следы тифа на ранней стадии» (дословно: «were traces of typhoid in an early stage»). Следы кровоизлияния в мозг не определялись, внутренние органы выглядели в целом здоровыми. На вопрос о причине смерти молодого мужчины, Хектоен ответил лаконично: «Во-первых, он стал жертвой брюшного тифа. Также могло показаться, что он страдал от воздействия какого-то сильного парализующего яда». («First, the victim of typhoid fever. It also would seem he was suffering from the effects of some powerful and paralyzing poison.»)

Далее Хектоену были заданы вопросы о состоянии здоровья Полковника Своупа и свидетель сказал всё то, о чём в своём месте нами уже сообщалось, только сделал это более развёрнуто. Подводя итог обзору состояния внутренних органов богатейшего человека Миссури, Хектоен заявил: "Ни один из этих недугов не мог повлечь последствия, вызывающие смерть" (дословно: "None of these afflictions was of sufficient consequence to havo produced death.") А на итоговый вопрос о причине смерти, сопровождавшейся известной всем симптоматикой, свидетель дал желаемый обвинению ответ: "По моему мнению, описанные симптомы возникли в результате применения конвульсивного и парализующего яда". ("In my opinion the symptoms described resulted from a convulsibe and paralyzing poison being administered.")

Что ж, если бы свидетелям в судах можно было аплодировать, то Людвиг Хектоен в этом месте сорвал бы бурные овации всех сторонников версии обвинения.

Пришло время защите задать судмедэксперту свои вопросы, и персонально Фрэнку Уолшу доказать, что он не зря получил от своего подзащитного гонорар в 25 тыс.$ ещё до начала процесса.

И начались удивительные открытия!

Перво-наперво, Уолш уточнил, передавал ли Хектоен своему работодателю Джону Пакстону отчёт доктора Хейнса, в котором сообщалось, что в рвотной массе Маргарет Свуп стрихнин не был обнаружен? И напомнил дату – этот отчёт он пересылал 3 февраля 1910 г. Хектоен вспомнил, что действительно в тот день пересылал Пакстону отчёт Хейнса и том отчёте действительно сообщалось об отсутствии стрихнина в представленном на исследование материале.

Следующий вопрос адвоката касался другого отчёта Хейнса, в котором последний сообщал, что в переданных ему капсулах в желатиновой оболочке стрихнина не обнаружено. В этом отчёте шла речь о тех капсулах, что Пакстон и Томас Своуп-младший привезли с собою в Чикаго и передали Хектоену 22 декабря. Хектоен помялся… помялся… и наконец сказал, что не помнит о таком отчёте. Адвокат настаивал на том, что такой отчёт был ему предоставлен, но Хектоен так ничего и не вспомнил.

Резкое ухудшение памяти свидетеля выглядело, конечно же, очень подозрительно! Всем было ясно, что такой отчёт должен был существовать, но вспоминать о нём обвинению сейчас крайне невыгодно. Если бы яд был найден, то обвинение кричало бы об этом на всех углах, но коли люди из прокуратуры предпочитают о нём молчать, значит, ничего для себя полезного в этом документе не содержалось.

В этом месте нельзя не отметить того, что неожиданное появление неких «капсул», в которых по мнению Пакстона и Томаса Своупа-младшего должен был находиться яд, само по себе весьма примечательно. Прокуратура никогда о них не упоминала, они нигде не «всплывали», откуда их раздобыли Пакстон и Томас Своуп-младший совершенно непонятно. Все знали про «пищеварительную капсулу», брошенную Хайдом в снег в ночь на 13 декабря, но о других подобных капсулах никто ничего никогда не говорил.

Далее последовал ещё более интересный вопрос. Уолш поинтересовался, писал ли Хектоен окружному прокурору письмо, в котором настаивал на том, что представители доктора Хайда не должны получить в своё распоряжение часть внутренних органов эксгумированных тел для проведения независимой экспертизы? В этом месте уважаемый учёный надолго замолчал и со стороны могло показаться, будто он вспоминает, хотя в действительности он всё прекрасно помнил и лишь пытался сообразить, как лучше ответить на этот крайне неприятный вопрос. Наконец, он уклончиво признал: «Наверное, да».

И вот тут сразу у всех присутствовавших в зале родился уместный вопрос: почему Хектоен, позиционирующий себя компетентным и объективным специалистом, оказался против независимой экспертизы? Причём настолько против, что постарался предупредить работодателя, дабы тот не передал необходимые биологические образцы в чужие руки! Почему такое опасение и нежелание контроля? Если Пакстону, проживающему в Миссури, можно привлекать для экспертиз признанных специалистов из Иллинойса, то почему Хайду нельзя привлечь таких же точно признанных специалистов, скажем, из Нью-Йорка, чтобы проверить самих этих специалистов? Подтекст был прозрачен – если вы, господин Хектоен, ничего не фальсифицируете, то вам не нужно бояться независимой проверки вашей работы, такая проверка лишь подтвердит вашу честность!

Адвокат Фрэнк Уолш стал настоящим героем процесса над Беннетом Хайдом. Защитнику пришлось действовать в очень непростых условиях, когда против его подзащитного была выстроена мощная, убедительно доказанная и подкрепленная многочисленными свидетельствами линия обвинения. Предубеждение против Хайда в начале процесса было очень велико, мало кто сомневался в его виновности, но благодаря методичной работе Уолша настроение общества удалось в значительной степени изменить и к концу процесса у обвиняемого появилась очень значительная группа поддержки.

Но далее стало ещё интереснее. Адвокат напомнил Хектоену события 1 марта 1910 г. В тот день в офис последнего в Чикаго явились доктор Смит (E. E. Smith) из Нью-Йорка и доктор Кросс (Cross), химик из Канзас-Сити. Они представили Хектоену доверенность, выданную адвокатом Фрэнком Уолшем, которая давала им полномочия на проведения независимого анализа внутренностей Полковника Своупа и Крисмана Своупа с целью обнаружения ядов. Их требование оказалось тщетным, поскольку Людвиг Хектоен отказался им передать какие-либо биологические материалы. Уолш спросил, помнит ли доктор Хектоен этот визит и может ли объяснить свой отказ?

Свидетель ответить не успел. Окружной прокурор Конклин взорвался бешенным огурцом, в газетах прямо написали о «шквале возражений» и «буре протестов» обвинения! Возражения прокуратуры были довольно странного свойства, в частности, было сказано, что требование адвоката получить ответ не является «добросовестным» и вопрос проведения альтернативной независимой экспертизы не может быть предметом рассмотрения настоящего судебного процесса.

Надо сказать, что Уолш не остался в долгу и поднял вопрос о том, почему органы, изъятые при эксгумации тел вообще вывозились в Чикаго, то есть в другую юрисдикцию, и почему в качестве эксперта был приглашён коронер округа Кук, штат Иллинойс, в то время как округе Джексон существовала собственная коронерская служба, которую возглавлял всеми уважаемый господин Цварт?

Полемика достигла такого накала, что судья Лэтшоу в конце концов ударил дубовым молоточком по дубовой же доске и заявил, что прерывает заседание для того, чтобы самостоятельно изучить вопрос правомерности обращения к коронерской службе другого штата и передачи улик в другую юрисдикцию и связанное с этим ограничение доступа к ним.

Это был, конечно же, фурор! Все ждали от этого суда сенсации, но то, что противостояние обвинения и защиты примет такой яростный, буквально остервенелый характер, никто и предположить не мог! Самое смешное заключалось в том, что попытка прокуратуры не позволить свидетелю ответить на поставленный Уолшем вопрос оказалась бессмысленной – ответ стал понятен по той нервной реакции, что продемонстрировал окружной прокурор.

Заседание 2 мая началось с того, что судья Лэтшоу заявил о достаточном понимании ситуации, сложившейся вокруг исследований внутренних органов в другой юрисдикции. Претензии к передаче улик на изучение специалистами, проживающими в других частях страны, представляются беспочвенными и суд склонен поддержать возражение стороны обвинения относительно допустимости запроса защиты, в котором та пожелала получить объяснения отказа допуска независимых экспертов для исследования биологических образцов. Поясняя эту мысль, судья заявил, что до 1 марта защита доктора Хайда через суд не запрашивала Людвига Хетоена о результатах его работы и не обращалась в суд с предложением назначить комиссию для исследования извлеченных при эксгумации органов. Ну а коли так, то какие могут быть претензии к тому, что Людвиг Хектоен не передал биологические образцы представителям защиты?

Это было довольно лукавое объяснение, ничего толком не объяснявшее. Ведь находившийся на территории другого штата Людвиг Хектоен был неподсуден суду в Миссури! Более того, именно передача важнейших улик должностному лицу, исполнявшему обязанности в другой юрисдикции, и послужила причиной возмущения Фрэнка Уолша. Но судья Лэтшоу сделал вид, будто не понял истинной причины конфликта, а адвокат, по-видимому, не очень-то этому и удивился.

Фрэнк Уолш явно был готов к тому, что судья полностью примет сторону обвинения, и выслушав малопонятную и путанную сентенцию Лэтшоу, пропустил услышанное мимо ушей. Иначе говоря, он никак на заключение судьи не отреагировал.

Лэтшоу заявил, что суд возвращается к допросу свидетелей обвинения и прокурор поспешил сообщить, что таковых осталось всего 3 человека – доктора Хейнс и Вог, а также миссис Марджери Логан Своуп («Мэгги»). Кроме них надлежало закончить допрос доктора Людвига Хектоена, прерванный накануне. Понятно, что после событий предшествующего дня все присутствовавшие ждали появления коронера округа Кук с нетерпением.

Адвокат обвиняемого Фрэнк Уолш начал допрос прямо с того места, на чём был остановлен накануне – с отказа Хектоена предоставить биологические материалы для независимого исследования 1 марта. Накануне Хектоен ответ не дал – его перебил прокурор, теперь же прокурор молчал. Подумав весьма продолжительное время – а теперь Людвиг Хектоен стал очень задумчив – он подтвердил, что действительно отказался взаимодействовать с обратившимися к нему врачами, поскольку их правовой статус был ему непонятен.

Тогда Уолш напомнил свидетелю о том, что это был отнюдь не единственный отказ такого рода. Через 3 с лишком недели – 26 марта – в офис коронера явился адвокат Джон МакГарди (John P.McGurdy), официально представлявший интересы Беннета Хайда. МакГарди потребовал выдать ему органы Полковника Своупа и Крисмана Своупа для независимого исследования. Более того, с таким же точно требованием адвокат МакГарди обращался к доктору Хейнсу и в обоих случаях получил отказ. Уолш поинтересовался, имели ли место эти события в действительности? После очередной продолжительной паузы Людвиг Хектоен признал, что Джону МакГарди действительно было отказано в выдаче органов, но произошло это вовсе не потому, что Хектоен и Хейнс боялись независимого исследования, а оттого, что к тому времени все биологические образцы уже находились на территории штата Миссури.

Далее адвокат попросил свидетеля подтвердить или опровергнуть утверждение, согласно которому доктор Хектоен лично препятствовал передаче защите доктора Хайда материалов судебно-медицинского вскрытия трупов Полковника Своупа и Крисмана Своупа, а также судебно-химических экспертиз их органов, изъятых при эксгумации. И снова после большой паузы доктор Людвиг Хектоен признал, что настаивал на таком запрете.

В глазах присяжных – как, впрочем, и рядовых зрителей! – всё это выглядело не очень хорошо, но далее разоблачительный градус лишь повысился.

Фрэнк Уолш поинтересовался, действительно ли Людвиг Хектоен «примерно за месяц до начала этого суда» (дословно «about a month before this trial began») написал прокурору Конклину письмо, в котором сообщил, что перспективы обнаружения цианида выглядят неплохо. Хектоен с ответом явно заколебался, но понял, что Уолш хорошо осведомлён о том, о чём спрашивает – то есть, попросту говоря, он знает правильный ответ! – а потому лгать под присягой себе дороже. И признал, что такое письмо действительно было написано. Это был очень важный ответ – тем самым один из важнейших экспертов обвинения признавал, что до марта 1910 г. цианид вообще не искали и отравление цианидом не подозревали.

Затем Уолш сообщил, что ему известно о том, что прокурор Конклин отправлял доктору Хейнсу письмо, в котором гарантировалось получение дополнительных средств, если в том возникнет потребность. Написание такого письма фактически указывало на плохо замаскированный подкуп эксперта. Услыхав слова адвоката Людвиг Хектоен поспешно воскликнул: «Такого не было!» (дословно: «There was not!») И эта торопливость так контрастировала с прежней задумчивостью свидетеля!

Для нас же сейчас интересно то, что в этом месте Фрэнк Уолш продемонстрировал любопытную и притом очень эффективную речевую стратегию. Во-первых, вся эта реприза про письмо не являлась вопросом и не требовала формального ответа, а потому на месте Хектоена разумнее было бы просто промолчать. Во-вторых, адвокат говорил о действиях других людей, никак не относящихся к самому Хектоену, то есть свидетель мог ничего об этом письме не знать, даже если оно и было написано. Лаконичный нейтральный ответ, вроде «мне об этом ничего неизвестно», выглядел бы куда убедительнее полного отрицания. В-третьих, слова адвоката, если только они действительно являлись ложью, должны были спровоцировать протест обвинения, ведь именно сторона обвинения фактически подозревалась в подкупе эксперта! Вместо этого сотрудники прокуратуры промолчали…

То есть Уолш очень ловко набросил на противную сторону тень подозрения, а неудачный и нервный ответ доктора Хектоена укрепил свидетелей этой сцены в уверенности, что адвокат знает о чём говорит и такое письмо прокурор действительно написал. И выглядело это крайне некрасиво!

Если можно сравнить перекрёстный допрос с боксёрским поединком, то адвокат бил противника очень крепко, а тот раз за разом пропускал его удары. Даже если бы Уолш удовлетворился достигнутым результатом и на этом остановился, то с полным правом день этот можно было назвать успешным, но в действительности Фрэнк Уолш только подходил к кульминации своей атаки. Он стал задавать Людвигу Хектоену вопросы о состоянии мозга Полковника Своупа, который, напомним, был грубо повреждён экспертом во время эксгумации. А повреждение мозга автоматически ставило под сомнение справедливость утверждения о невозможности смерти Полковника Своупа от апоплексического удара.

Понимая к чему клонится дело, помощник прокурора Этвуд решил прийти на помощь свидетелю и, поднявшись со своего места, громогласно потребовал прекратить обсуждение излишних анатомических деталей. Адвокат здраво возразил на это, сказав, что подобные детали никак не могут считаться излишними, поскольку способны в корне изменить трактовку событий, предложенную стороной обвинения. Но тут на помощь обвинению пришёл на помощь [в который уже раз!] судья Лэтшоу. Он остановил допрос Хектоена со словами: «Здесь и сейчас мы не рассматриваем дело по правилам упаковочной компании» (дословно: «Here, here,» said tne court, striking the bench, «we’re not trying this case on packing house rules.»)

Адвокат подчинился требованию судьи и о состоянии мозга более не спрашивал, но свидетелю стало от этого ненамного легче. Уолш поинтересовался, действительно ли по учебнику Хектоена, изданному в 1890 г. и переизданному в 1907 г. обучаются будущие судебные медики? Тут бы свидетелю и напрячься, ответить неопределенно и скромно, ибо скромность в суде, как известно, украшает даже самых безобразных преступников. Но свидетель обвинения об этом не подумал, он лишь важно кивнул, явно не подозревая, какая ему после этого прилетит «плюха».

Уолш, получив ожидаемый ответ, тут же задал новый вопрос: почему уважаемый автор учебных пособий не следует тем правил, которые декларирует в собственных учебниках? И после выразительной паузы продолжил, заявив, что может назвать «по меньшей мере 10 серьёзных нарушений» процедуры вскрытия, допущенных Хектоеном во время эксгумации трупа Полковника Своупа.

В этом месте Хектоен снова крепко задумался. Что интересно, он не стал требовать от адвоката того, чтобы тот перечислил те самые «10 серьёзных нарушений», о которых говорил. Это нежелание хорошо понятно – Хектоен понимал, что будучи озвученными они попадут в стенограмму судебного заседания и останутся там навечно, что для его научной карьеры крайне нежелательно! Примечательно и другое – Хектоен не стал возмущаться обвинением в свой адрес и отрицать то, о чём говорил Уолш, а это означало, что эксперт обвинения прекрасно понял что именно имел в виду Уолш. А значит и согласился с тем, что нарушения правил проведения вскрытия действительно имели место!

Это был, конечно же, фурор… ну, или хороший нокдаун, если пользоваться боксёрской терминологией… или удар на «вазари», если пользоваться терминологией, принятой в каратэ. Обдумав заданный вопрос, Людвиг Хектоен ответил довольно двусмысленно и крайне неудачно. Он сказал, что его учебники в какой-то мере устарели и он, получивший в последние годы большой практический опыт, хорошо знает какие отклонения от существующего порядка вскрытия допустимы. Дескать, я, как признанный всеми специалист в этой области, сам могу решить, что является нарушением, а что – нет!

Уолш усилил напор. Он спросил, почему проводилось вскрытие замороженных трупов [Полковника Своупа и Крисмана Своупа], ведь подобное прямо запрещается всеми наставлениями по судебной медицине? Хектоен снова ответил неудачно, заявив, что он наблюдал лично состояние тел и сам мог решить допустимо вскрытие или нет. Уолш указал на то, что для ускорения оттаивания трупа Полковника Своупа в него вливали кипяток! Какое может быть судебно-химическое исследование органов, если они попадают в кипяток?!

Тут Хектоен сообразил, что его буквально топчут на глазах огромной аудитории. Он выпрямился в своём кресле и, гневно сверкнув очами, заявил, что вливание кипятка – это ложь! На что Уолш моментально парировал, сказав, что вливание кипятка зафиксировано протоколом вскрытия и этот протокол можно зачитать немедленно в зале суда.

Свидетель обвинения, крупный специалист и автор учебников явно не хотел, чтобы в суде звучало лишнее [не забываем про стенограмму!] и потому не стал настаивать на чтении опасного документа. Хектоен прекрасно понимал, что Уолш говорит правду, но собственное возражение дезавуировать Хектоен тоже не мог. Подумав немного, свидетель сообщил суду, что вливание кипятка в разрезанный труп он «просто не помнит».

Уолш, фиксируя чистую победу, напомнил про извлечение из трупа замороженного мозга Полковника и его повреждение во время этих манипуляций. Поскольку Людвиг Хектоен промолчал, адвокат Уолш задал уточняющий вопрос, действительно ли в его учебниках по судебной медицине содержится прямой запрет на работу с замороженным мозгом, поскольку причиненные ему [мозгу] повреждения могут оказаться фатальными для экспертизы? Свидетель обвинения ответил утвердительно. И тогда адвокат задал свой последний вопрос, похожий более на констатацию фактов, нежели вопрос в строгом понимании этого слова: как можно говорить о нормальном состоянии мозга Полковника, если вы сами нарушили собственные правила работы с ним?

Мы можем не сомневаться в том, что Хектоен покинул место свидетеля с большим облегчением. Наверняка, в его долгой жизни было совсем немного допросов, сравнимых по эмоциональному напряжению и массе неприятных разоблачений с тем, которому уважаемый судебный медик подвергся в суде в Канзас-сити в тот майский день!

После него свидетельское место занял доктор Уолтер Хейнс. Он рассказал об исследовании рвотной массы Маргарет Своуп и признал, что сначала не обнаружил в ней стрихнин. Лишь после того, как к нему присоединился доктор Виктор Вог и исследование было повторено с самого начала, нужный результат был получен. Хейнс особо уточнил, что рвотная масса проверялась также на наличие цианидов, но их следов не было найдено.

Эксперт признал, что симптоматику, очень похожую на отравление стрихнином, может дать уремическая токсикация (uraemia poisoning), возникающая при запущенных заболеваниях почек.

Разумеется, все ожидали жёсткого допроса свидетеля адвокатом Уолшем, но… главный защитник в очередной раз удивил присутствовавших, совершенно формальными вопросами. Из дальнейшего хода событий стало ясно, что это был хорошо продуманный ход, но в ту минуту безразличие к важному – если не сказать, важнейшему! – свидетелю обвинения многим показалось странным и необъяснимым.

В 16 часов 4 мая – свидетельское место занял доктор Виктор Вог, последний свидетель обвинения из числа научных специалистов. Свидетель говорил обстоятельно, даже велеречиво, входил в многочисленные детали и в целом выглядел очень убедительно. Его показания, вкупе с прозвучавшими ранее показаниями доктора Уолтера Хейнса, могли бы стать мощным боеприпасом в боекомплекте обвинения, если бы только адвокат Фрэнк Уолш не «смазал» всё произведенное свидетелем впечатление.

Приступив к допросу, адвокат сначала вынудил доктора признать, что тот получил печень Полковника Своупа в пастообразном виде, причём она уже была покрыта плесенью. На вопрос почему доктор принял в работу биологический образец не в естественному его виде, а после предварительной «обработки» в неизвестном месте неизвестным специалистом, Уолш ответа не получил, доктор лишь неопределенно высказался в том смысле, что измельчение органов представляют собой общепринятую практику работы с ними.

Развивая свою мысль мысль, адвокат сделал любопытный [хотя и вполне оправданный] вывод, который в общем можно выразить следующим образом: с печенью работали врачи, нанятые Пакстоном, они находили в печени яд, но это происходило уже после измельчения печения, при этом никто из независимых врачей не имел доступ к образцам печени до её измельчения. Строго говоря, органы, извлеченные из тел Полковника Своупа и его племянника вообще не видел никто из незаинтересованных специалистов!

Фактически это было обвинение в фальсификации экспертизы, то есть в том, что доктор Хейнс умышленно измельчил печень по пастообразного состояния, чтобы подмешать яд, которого изначально там не было. Ведь если печень не будет измельчена, то яд невозможно будет равномерно распределить по всем частям мёртвого органа. Можно сделать инъекцию раствора с ядом, но введенный препарат окажется локализован в сравнительно части органа, а кроме того, на нём останется хорошо различимый след укола, происхождение которого невозможно будет объяснить.

После довольно продолжительного монолога, посвященного печени и стрихнину, адвокат Уолш неожиданно перескочил на другую тему и спросил свидетеля, о том, можно ли поклясться, что цианистый калий действительно содержался во внутренних органах и до 3 марта? Доктор Вог явно был готов к ораторским приёмам адвоката и, не моргнув глазом без малейшей задержки ответил утвердительно. Адвокат Уолш, услыхав такой ответ, мрачно хмыкнул и заявил, что не уверен в этом.

Это было новое обвинение в фальсификации экспертизы, теперь уже в той её части, которая касалась обнаружения цианистого калия. Нельзя не признать того, что проделано это было довольно изящно, прямого обвинения в адрес доктора Хейнса адвокат не выдвинул, а лишь высказался о собственной «неуверенности». А ведь неуверенным может быть каждый, правда? Кроме того, стало понятно, почему защита допрашивала Хейнса очень вяло и без интереса – главный удар по судебно-химическим экспертизам предстояло нанести именно во время допроса доктора Вога! Можно сказать так: Фрэнк Уолш умышленно уклонился от жёсткого допроса доктора Хейнса, понимая, что не сможет доказать фальсификацию в «лобовой атаке», но он нашёл возможность сказать об этом опосредованно при допросе Виктора Вога. Причём проделал это в ненаказуемой форме… Что и говорить, Фрэнк Уолш оказался очень ловок!

Закрепляя произведенное впечатление – явно положительное для подзащитного – адвокат стал уточнять, почему об отравлении циановым соединением заговорили лишь в марте, а не в январе и феврале, когда внутренние органы исследовал Уолтер Хейнс и когда результаты этих исследоdаний докладывались коронерскому жюри и Большому жюри. Тут свидетель неосторожно возразил, будто об отравлении цианидом Крисманf Своупа и Полковника Своупа Большому жюри докладывал прокурор Рид [из Департамента юстиции штата], но адвокат возразил. Возник спор и Уолш предложил установить истину, сверившись со стенограммой заседаний Большого жюри.

А далее произошло неожиданное. Со своего места подскочил прокурор Конклин, который буквально взорвался гневной тирадой, из которой можно было заключить, будто он обвиняет адвокатов Беннета Хайда в похищении стенограмм заседаний Большого жюри. Фрэнк Уолш моментально уточнил, правильно ли он понял своего vis-a-vis и тот действительно считает, что документы из здания суда похищены Уолшем либо кем-то из его работников?

Отчёты о майских 1910 года заседаниях суда по делу Беннета Хайда выходили с громкими, даже скандальными заголовками. Например, газета «Abilene weekly reflector» следующим образом предваряла свои статьи: «Защита в деле Хайда вскрывает шероховатости. Фрэнк Уолш выставляет чикагского учёного в плохом свете. Аутопсии проведены некачественно» и «Доктор Вог рассказывает об обнаружении яда. Последний свидетель обвинения по делу Своупа допрошен».

Прокурор сообразил, что сказал лишку и моментально сдал назад, заметив, что не говорил такого, а лишь сообщил суду об исчезновении стенограмм после того, как с них снимали копии по заказу Уолша.

Момент получился очень острый, по-настоящему скандальный. Судья Лэтшоу остановил заседание и подозвал к себе для совещания [без стенограммы] представителей сторон. После совещания было решено допрос доктора Виктора Вога закончить и нельзя не признать того, что это, пожалуй, был наилучший для адвоката Уолша сценарий. Адвокат сумел произвести на присяжных нужное впечатление и если не растоптал в пух и прах всю судебно-химическую экспертизу, то посеял очень сильные сомнения в её чистоте.

У обвинение остался последний свидетель, из числа заявленных – Маргарет Крисман Своуп («Мэгги»). Её надлежало допросить 5 мая, но в тот день она в суде не появилась, сославшись на недомогание. Чуть ниже мы скажем несколько слов о специфике поведения этой женщины, пока же автор позволит себе высказать предположение, что её неявка в суд 5 мая объяснялась отнюдь не плохим здоровьем – она была крепче иных дубов и прожила после этого суда ещё более 30 лет! – а прокурорской хитростью. Надо сказать, довольно прозрачной! Вирджил Конклин понял, что защита явно берёт реванш и в ходе майских заседаний адвокат Уолш сумел сильно подозвать мотивировочную часть обвинения. А ведь не надо забывать, что впереди были допросы свидетелей защиты! Их обвинению нужно было опасаться, там могло всплыть множество неприятных сюрпризов.

Поэтому прокурор Конклин решил оставить последнего свидетеля – «Мэгги» Крисман Своуп – в качестве эдакого «джокера» в рукаве. Дескать, пусть защита вызовет в суд своих свидетелей, а после них у обвинения будет возможность допросить «Мэгги» и под самый занавес процесса оставить у присяжных нужное впечатление.

Итак, 5 мая прокурор Конклин заявил, что допрос последнего свидетеля обвинения невозможен и суду не осталось ничего иного, как заняться свидетелями защиты. Таковых защита заявила 7 человек и показания некоторых из них оказались очень интересны и нам никак нельзя их не упомянуть.

Сильвестр Спенглер (Sylvester Spangler) на протяжении 7 лет являлся деловым партнёром Полковника Своупа и виделся с ним практически ежедневно. Это был, пожалуй, первый участник процесса, который рассказал о предполагаемой жертве убийства как о живом человеке, а не общественном деятеле или бизнесмене. Прежде всего, Спэнглер без обиняков назвал Полковника Своупа «алкоголиком» (дословно «hard drinker»), что, согласитесь, побуждало посмотреть на этого человека под неожиданным углом. Сильвестр уточнил, что Полковник пил постоянно причём на протяжении всей своей взрослой жизни, и пил виски, а не джин с тоником или пиво! В кабинете, дома, в гостях – везде, где появлялся – Полковник наливал себе виски и все разговоры вёл со стаканом в руке. При этом оставался деятелен и жизнерадостен, не жаловался на память, фонтанировал всевозможными бизнес-идеями и планами. В ноябре 1908 г. – т.е. за 11 месяцев до смерти – ему пришлось бросить пить под давлением окружения. Все беспокоились о состоянии его здоровья – доктор Твайман, «Мэгги» Крисман Своуп, племянники и племянницы – и все уговаривали его отказаться от вредной привычки.

Полковник отказался, но сделал себе только хуже. После ноября 1908 г. его здоровье стремительно покатилось «под откос» – он сильно похудел и ослабел. Спэнглер заявил, что Полковник несколько раз падал в обморок в его – Спэнглера – офисе. Кроме того, по меньшей мере один раз Томасу Своупу стало плохо в трамвае. Пытаясь поддержать резко понижавшуюся работоспособность, Томас стал по несколько раз в день принимать стимулирующие препараты. В качестве таковых он использовал пилюли со стрихнином и цинхонидином [цинхонидин (cinchonidine) – это аналог хинина, широко использовавшийся в первой половине XX столетия для лечения лихорадочных состояний различной природы]. Понятно, что называть такого человека здоровым – значит сильно кривить против истины.

Сам Полковник Своуп чувствовал себя очень нехорошо и неоднократно высказывался на эту тему. На вопрос, что именно говорил Полковник, свидетель уточнил: «Спэнглер, я очень слабый человек и это не может продлиться долго. Я могу прожить всего день или пару недель.» (дословно: «Spangler, I’m a very weak man and can’t last long. I may be here a day or two weeks.»)

Согласитесь, после подобных уточнений прежние рассказы о бодром и крепком старике, самостоятельно катавшемся на трамвае через полгорода, заиграли новыми красками, не так ли?

Другим немаловажным свидетелем защиты стал доктор Фрёлинг (F.W.Froehling, в газетах той поры встречается ошибочное написание E.W.Grochling), закончивший университеты в Берлине, Бонне и Лейпциге. В последнем он получил ученую степень доктора медицины, после чего переехал в США и на протяжении 13 лет работал в лучшей больнице Канзас-сити под названием «German hospital». Отвечая на вопрос защиты, свидетель особо подчеркнул, что во время своей работы в США неоднократно сталкивался с брюшным тифом и хорошо представляет особенности его протекания. Адвокат Уолш зачитал ему симптоматику заболеваний Полковника Своупа и Крисмана Своупа и поинтересовался, на что это похоже? Доктор Фрёлинг ответил, что описание соответствует ряду естественных болезней, а именно – уремическому отравлению (uremic poisoning), брюшному тифу (typhoid fever) и менингиту (meningitis).

Далее Уолш процитировал ту часть показаний медсестеры Келлар, в которых говорилось о заболевании Крисмана Своупа тифом и последующем улучшении его состояния, во время которого молодой мужчина и был якобы отравлен. Адвокат попросил доктора высказать своё мнение об услышанном. Фрёлинг заявил, что тифозные больные с температурой 106° по Фаренгейту (т.е. 41,1°С) практически не имеют шансов на спасение. Свидетель заявил, что утверждение, согласно которому Крисман Своуп, имевший температуру якобы 107,75° по Фаренгейту (~42,1°С) остался жив и пошёл на поправку, расценивает как совершенно невероятное. Фактически доктор указал на несоответствие показаний Перл Келлар известным медицинской науке данным. И тут нам остаётся лишь согласиться с мнением свидетеля защиты – температура тела от 41°С и выше – это температура агонии, больные с такой температурой не выживают! Поэтому, кстати, ртутные градусники градуируют именно до 42°С – указывать на шкале температуру выше просто незачем.

Это был очень увесистый камень в огород обвинения! Ведь показания медсестры Келлар играли важную роль в формировании у присяжных уверенности в том, что поведение Беннета Хайда было очень подозрительно, а его лечение – некомпетентно. И вдруг оказывается, что медсестра под присягой несёт какую-то чудовищную околесицу, утверждает нечто, совершенно невозможное с точки зрения медицинской науки! Всем было понятно, что Перл Келлар запуталась в цифрах, но… но если она напутала в одном, то где гарантия, что она не напутала в другом?!

Понятно, что обвинение отреагировало на появление такого свидетеля крайне нервно. При перекрестном допросе Фрёлинга спросили о симптоматике при отравлении стрихнином и доктор признал, что такое отравление по своим внешним проявлениям во всём аналогично тем заболеваниям [уремическое отравление и менингит], что он перечислял выше. Стремясь добиться от свидетеля хоть какого-то изобличающего Беннета Хайда утверждения, прокурор зачитал Фрёлингу фрагмент из истории болезни Маргарет Своуп [речь идёт о 22-летней Маргарет, а не о её матери!], в котором сообщалось, что подсудимый назначил ей инъекцию камфорного масла, которую сам же и сделал. После этой инъекции девушке стало плохо, поднялась температура и она испытала сильное недомогание. На вопрос, что доктор думает о подобном лечении, тот ответил очень спокойно, сообщив суду, что камфорное масло используется врачами по всему миру как стимулятор для сердца, широко применяется также и в Соединенных Штатах, а потому в таком назначении нет ничего необычного.

Но самое интересное произошло, что называется, под занавес. Последним свидетелем защиты стал городской химик Канзас-сити доктор Уолтер Кросс (Walter M. Cross). Для защиты очень важно было посеять сомнения в точности и достоверности судебно-химических экспертиз, ведь без них всё случившееся в «резиденции Логана» можно было объяснять обычным стечением обстоятельств. И Уолтер Кросс с этой задачей справился прекрасно, причём не особенно даже покривив против истины.

Перво-наперво, Кросс справедливо указал на то, что при бальзамировании трупов используются весьма активные вещества широкого спектра действия и что после этой процедуры в теле должны находиться муравьиная кислота, формальдегид, многочисленные соли аммония. Развивая свою мысль, доктор указал на то, что циановые соединения весьма активны и потому он находит очень странным тот факт, что они были обнаружены после бальзамирования.

Выше было отмечено, что с точки зрения современных судебно-химических представлений обнаружение отравления циановыми соединениями спустя месяц и более со времени наступления смерти представляется задачей крайне затруднительной. Переводя с научной лексики на понятный язык – это представляется почти невозможным даже при нынешнем уровне развития техники. Как видим, доктор Кросс вполне оправданно усомнился в том же самом, только он посмотрел на проблему с другой стороны, оценив не время, прошедшее после отравление, а то, что микроскопические дозы яда должны были исчезнуть в результате реакций с бальзамирующими химикатами.

Далее свидетель защиты поставил под сомнение главный результат судебно-химических экспертизы в отношении Полковника Своупа, а именно – обнаружение в печени умершего смертельной дозы стрихнина. Кросс заявил, что доктор Вог неверно оценил количество инородных веществ, которые могли попасть в организм Полковника Своупа с лекарствами. В частности, Вог проигнорировал регулярное использование Полковником Своупом цинхонидина, который по своей природе являлся, как и стрихнин, алкалоидом. Эксперты обвинения должны были провести специфические реакции для стрихнина и цинхонидина и только после этого сделать вывод об истинном количестве попавшего в организм стрихнина. Однако доктора Хейнс и Вог сделали вид, будто Своуп вообще не принимал цинхонидин, что истине не соответствовало. По мнению Кросса, до 90% того, что Хейнс и Вог приняли за стрихнин, в действительности являлось или, говоря корректнее, могло быть цинхонидином.

И хотя доктор Кросс вежливо назвал судебно-химическую экспертизу по данному делу «неполной», всем было ясно, что он её фактически обесценил. Это был, безусловно, сильнейший удар по всем логическим построениям обвинения, причём нанесённый очень расчётливо и эффективно – в конце судебного процесса, то есть тогда, когда сказанное свидетелем способно лучше прочих фрагментов закрепиться в памяти присяжных заседателей.

Присутствовавшие в зале заседаний остались под сильным впечатлением от всего услышанного 5 мая и на следующий день многие газеты поместили развёрнутые репортажи о событиях того дня. Суд, начатый прокуратурой так солидно и уверенно, буквально на глазах переворачивался. Вернее, он не сам по себе переворачивался – его переворачивал Фрэнк Уолш.

Статья на 1-й странице газеты «Bismarck daily tribune» от 6 мая 1910 г. с говорящим заглавием «Городской химик утверждает, что экспертиза доктора Вога по поиску яда в желудке являлась неполной» рассказала читателям о разоблачительных для обвинения показаниях доктора Уолтера Кросса.

Прокурор Вирджил Конклин не зря опасался свидетелей защиты – они действительно сумели преподнести ему много неприятных сюрпризов. Перенос допроса «Мэгги» Крисман Своуп в целом оказался оправдан, теперь свидетель обвинения мог выступить после свидетелей защиты, что, как мы хорошо знаем, обычно не допускается, но… в данном случае судья Лэтшоу согласился нарушить правила и всё-таки допросить «Мэгги». Конклин после окончания вечернего заседания 5 мая не без пафоса объявил, что его «последний из важнейших свидетелей» завтра будет свидетельствовать в суде!

Слова эти были разнесены по городу безо всяких газет и утром 6 мая перед судебным маршалом Мейерсом собралось «не менее 50 женщин» без пригласительных билетов, требовавших допуска в зал заседаний. При этом зал уже был набит под самую завязку – люди стояли в проходах, женщины сидели на коленях мужчин в креслах, а самые молодые и энергичные влезли на подоконники, расположенные довольно высоко над полом. В общем, если читателю знакомо слово ажиотаж, то это был он!

Но как это часто случается в жизни, то, чего все ждут с особой надежной и предвкушением необычного, оказывается в действительности ничтожным, заурядным и совершенно пустым. В футболе в таких случаях говорят «разбег на рубль, удар – на копейку».

Показания «Мэгги» Крисман Своуп в суде практически ничего не добавили к тому, что стало известно в ходе процесса. Женщина отвечала сухо и односложно, она оживилась, пожалуй, лишь однажды, когда допрашивавший прокурор поинтересовался, каким человеком был Полковник Своуп? «Мэги» ответила, что у него было своеобразное чувство юмора, например, он шутил, что был готов умереть уже четверть века тому назад, но ему не хочется тратить деньги на собственные похороны. В остальном же её ответы выглядели краткими, формальными и, говоря по совести, не совсем искренними.

Например, «Мэгги» заявила, будто никогда не испытывала неприязни к подсудимому и никогда не пыталась оторвать свою дочь от него. Это была совершенно очевидная ложь, поскольку неприязнь «Мэгги» к зятю была широко известна и подтверждалась большим количеством разнообразных свидетельств, в том числе и самой Франсис Своуп-Хайд. Совершенно непонятно для чего «Мэгги» под присягой сказала так, как сказала.

На вопрос о том, что подозрительного она видела в поведении подсудимого, «Мэгги» уклончиво ответила, что тот выглядел «странно равнодушным» после смерти Мосса Хантона. Очевидно, это был не тот ответ, который рассчитывал получить прокурор, и потому последний поспешил уточнить: «Может быть, что-то ещё?» И «Мэгги», изобразив задумчивость, ответила, что Беннет Хайд как-то заявил ей, что смерть Полковника Своупа – это всего лишь вопрос времени. Поскольку и этот ответ не устроил прокурора, «Мэгги» опять помолчала и добавила, что после после того, как Полковник Своуп умер, она пригласила в свой кабинет дочь Франсис и Беннета Хайда для беседы. По её словам она внимательно следила за ними, смотрела в глаза и… и… и что же она увидела? Супруги показались ей странно спокойными, даже равнодушными.

Согласитесь, в качестве иллюстрации подозрительного поведения это выглядит как-то не очень убедительно, верно?

Свидетельница ни единым словом не обмолвилась о странной заболеваемости членов семьи брюшным тифом, о том, что этой болезнью заболела Люси Ли, приехавшая из Нью-Йорка в одном поезде с подсудимым, ничего не сказала о таинственной «пищеварительной капсуле» принесенной её сыном в ночь на 13 декабря – никаких упоминаний этих действительно подозрительных событий не последовало.

Честное слово, показания Марджори Крисман Своуп выглядят как своего рода «троллинг» обвинения. Свидетельница делала вид. будто не понимает, чего от неё ждёт прокурор и изрекала вслух какие-то нелепицы, мало имеющие отношения к сути судебного разбирательства. Показания «Мэгги» оказались совершенно беспомощны и совершенно не по существу. Так, например, она довольно долго говорила о том, что Полковник Своуп обсуждал с нею своё намерение завещать значительную часть имущества на благотворительность и её разговор на эту тему с Моссом Хантоном и Полковником состоялся 12 сентября, ещё до того, как доктор Твайман привёл в «резиденцию Логана» своих медсестёр… Эти детали были бы, наверное, интересны на суде, решавшим вопрос о признании, либо непризнании вменяемости завещателя, но в данном-то процессе речь шла об обвинении в убийствах!

Её показания оказались для обвинения совершенно бесполезны. И адвокат Уолш сие, разумеется, понял. Он не стал мучить свидетельницу долгим допросом, а поинтересовался фактически единственной деталью. А именно – тем, когда имел место и как протекал последний разговор «Мэгги» с дочерью Франсис, женой обвиняемого? После нескольких уточняющих вопросов адвоката женщина признала, что её последняя беседа с дочерью произошла 18 декабря 1909 г. В ходе нелицеприятного разговора мать поставила Франсис условие, при котором та могла бы вернуться в семью. Таком условием должен был стать развод с Беннетом Хайдом. «Мэгги» признала, что подобный разговор состоялся, не заметив, что тем самым она отчасти опровергла те утверждения, с которых начинала своё выступление в качестве свидетеля.

Поведение «последнего из важнейших свидетелей обвинения», как назвал «Мэгги» Своуп прокурор Конклин, рождает массу вопросов. Совершенно очевидно, что ей надлежало сказать нечто совсем иное и не следует думать, будто прокурор допрашивал «Мэгги» наобум, не имея представления о том, что именно она будет говорить! Разумеется, предполагаемое содержание её показаний было известно Конклину и тот возлагал на рассказ «Мэгги» большие надежды, иначе он не поставил бы этого свидетеля последним. Ибо в судах с участием присяжных напоследок оставляются самые значимые, важные и убедительные свидетельства, дабы они произвели наибольшее впечатление на жюри и лучше запомнились.

То есть, прокурор ждал чего-то веского, убедительного, возможно, остро скандального, но получил вместо этого какую-то бесполезную и беспредметную болтовню. Почему так случилось, автор ответить не может, тут допустимы разные ответы. Нельзя исключать того, что «Мэгги» действительно плохо себя чувствовала и, находясь под воздействием успокаивающих лекарств, не смогла как следует сконцентрироваться на своих показаниях. Такое объяснение исключать нельзя, но оно представляется, всё же, несколько абстрактным, или, если угодно, книжным. «Мэгги» было 55 лет, она отличалась неплохим здоровьем, вела размеренный образ жизни и прожила долгую активную жизнь. Она управляла своей семьёй как бизнес-проектом, стремилась всегда всё контролировать, командовала и манипулировала всеми – членами семьи, прислугой, юристами, врачами. Ну в самом деле, о чём тут вообще можно говорить, если она, не полагаясь на окружного прокурора, наняла для усиления обвинения на процессе чиновника из Департамента юстиции штата! Честно говоря, очень сложно представить, чтобы в важнейший для неё момент дачи свидетельских показаний в суде такая дама могла бы дать слабину. Не той закваски эта дамочка!

Как кажется автору, дело здесь вовсе не в плохом самочувствии и не в неспособности «Мэгги» Своуп собраться с мыслями. В данном случае мы видим своеобразную психологическую игру, которую женщины определенного склада ума демонстрируют с разным успехом довольно часто. Сущность этой игры и основанной на ней жизненной стратегии заключается в том, что женщина изображает из себя эдакую тихую, незаметную, послушную домохозяйку, эдакую серую мышь, не являясь таковой в действительности. Помните бессмертное чеховское «я женщина слабая, беззащитная»35? В случае «Мэгги» мы видим нечто подобное! Женщина, которая так вошла в роль слабой, тихой и беззащитной домохозяйки, что не стала выходить из неё даже в зале суда, решив, что такая стратегия будет для неё оптимальной.

Кого хотела обмануть «Мэгги» Хантон Своуп мы не знаем. Журналисты, наблюдавшие за ходом процесса 6 мая, отметили то, что она не смотрела в сторону своей дочери, а вот Франсис буквально поедала её немигающим взглядом. Судя по всему, дочка, прекрасно осведомленная о мамашиных приёмчиках манипулирования, кипела от негодования. Франсис могла бы многое сказать об истинной подоплёке событий в «резиденции Логана», но её никто не стал вызвать в качестве свидетеля, поскольку вызов близких родственников обвиняемого для дачи показаний в суде считался американской правоприменительной практикой тех лет недостойным приёмом. Как представляется автору, «Мэгги» предполагала восстановить отношения с дочерью после того, как Беннет Хайд отправится в тюрьму – подобное предположение представляется наиболее реалистичным, хотя истинного ответа, разумеется, никто не знает.

В общем, никакой сенсации 6 мая в здании суда не произошло. «Мэгги» Хантон Своуп дала под присягой совершенно пустые и малозначащие показания и тем самым обманула всех – прокурора Вирджила Конклина, собственного адвоката Джона Пакстона, жюри присяжных, газетчиков и массу зевак.

Заголовок статьи от 6 мая 1910 г. гласит: «Миссис Логан Своуп стала последним свидетелем обвинения по делу Хайда». Показания «Мэгги» были опубликованы почти дословно, по их прочтении всем стало ясно, что сенсации не случилось и важнейший свидетель ничего толком так и не сказал.

После окончания показаний миссис «Мэгги» Хантон Своуп суд перешёл в свою заключительную фазу – были допрошены последние свидетели защиты и начались прения сторон. Представители обвинения выступали до 11 мая включительно, затем 2 дня выступала защита. После этого последовало наставление судьи Лэтшоу, напомнившего присяжным основные этапы процесса и содержание свидетельских показаний и экспертных заключений.

И наконец около 16 часов 16 мая присяжные удалились на совещание. На вопрос судьи, следует ли заказать для присяжных номера в гостинице и может ли суд отдыхать до утра, последовал ответ, из которого следовало, что жюри намерено заседать до принятия решения. Также присяжные попросили доставить им кофе и бутерброды – сие можно было истолковать так, что жюри намерено получить вердикт, не покидая здания суда, но ответ не будет скорым.

Судья Лэтшоу отправился в свой кабинет, находившийся рядом с залом заседаний, в самом зале оставались зрители. Активно заключались пари на то, каким окажется вердикт, а самые глубокие аналитики делились «соком собственного мозга» с благодарными зрителями. Некоторые особо наблюдательные джентльмены утверждали, будто видели как 11 из 12 присяжных в разное время улыбались Беннету Хайду, что позволяло уверенно делать вывод о неизбежности оправдательного вердикта. Другие не менее наблюдательные наблюдатели соглашались с тем, что улыбнулись лишь 7 из 12 присяжных, что ставило под сомнение оправдательный вердикт. Наконец, имелись и такие особо продвинутые наблюдатели, которые достоверно зафиксировали улыбку лишь 1 присяжного, а это означало… да пёс его знает, что это могло означать!

В 22:20 присяжные вернулись в зал заседаний и после нескольких вводных слов с разрешения судьи Лэтшоу председатель жюри Фрэнк Клейпол (Frank Claypol) зачитал лаконичный вердикт: "Мы, присяжные, признаем подсудимого виновным в убийстве первой степени в соответствии с обвинительным заключением и считаем, что он заслуживает наказания в виде лишения свободы в тюрьме штата в течение его естественной жизни." (дословно: "We, the Jury, find the defendant guilty or murder in the first degree as charged in the indictment and assess his punishment at imprisonment in the State Penitentiary during his natural life.") Несколько секунд в зале стояла полная тишина, затем присутствующие загудели, точной рой пчёл, и раздались крики: "Нам непонятен приговор! Хайд невиновен! Что это значит?" Кричали из разных мест и невпопад, эти крики вряд ли был заблаговременно подготовлены и проплачены защитой подсудимого.

Сам же Хайд, полуобернувшись к залу, отчетливо произнёс: «Я не теряю надежды!» («I haven’t lost hope!»). Сцена ввиду моментального перехода от надежды к отчаянию получилась в высшей степени волнующей.

Судебные маршалы быстро вывели осужденного из зала, сразу же после этого здание суда покинула и Франсиc Хайд. А вот «Мэгги» Крисман Своуп подзадержалась, очевидно для того, чтобы не встречаться с дочерью в коридоре суда. Даму обступили журналисты и она ответила на несколько заданных вопросов. В частности, она заявила, что уверена в правильности затеянного ею судебного преследования зятя и считает, что тот получил справедливое воздаяние. На вопрос о возможном примирении с дочерью, «Мэгги» ответила, что двери её дома, как и её сердце, всегда открыты для дочери, если та пожелает вернуться домой.

В общем, если "Мэгги" и хотела скрыть своё удовольствие от пережитого, то сделала это не очень удачно.

Между тем, как несложно догадаться всякому проницательному читателю, это был отнюдь не конец истории. За плечами доктора Беннета Хайда стояли очень большие деньги, забегая немного вперёд, мы можем упомянуть о том, что Франсиc Хайд призналась в получении по завещанию Полковника Своупа 300 тыс.$, что много более полученного её сестрами и братьями! Хотя судебный процесс и адвокатская команда Фрэнка Уолша потребовали значительных расходов, тем не менее, в распоряжении Франсиc оставались очень значительные средства и она не намеревалась мириться с приговором мужу. И с матерью, как несложно догадаться, Франсиc также мириться не собиралась.

Но об этом стало известно чуть позже. А во второй половине мая 1910 г. на "Мэгги" Крисман Своуп и её семейство свалилось новое неприятное испытание. Нет, это был не возвратный тиф и вообще не болезнь, а кое-что похуже.

На деньги Своупов отыскался претендент!

Из штата Нью-Джерси в Канзас-сити прибыл некий Элмер Своуп, отрекомендовавшийся двоюродным братом умершего мецената и заявивший, что Полковник его очень любил и завещал – внимание, в этом месте должна раздаться барабанная дробь! – 1 миллион долларов! Можно не сомневаться, что услыхав эту новость, члены семьи Своуп схватились за сердца и кошельки.

Элмер по прибытии в Канзас-сити живо связался местными с журналистами и поведал им трогательную историю про то, как тихо и мирно управлял собственным семейным бизнесом – небольшой гостиницей у дороги – а затем ветер странствий задул в неизвестном направлении и увлёк его на интригующую стезю поиска родственников. В минувшем 1909 г. он отыскал Полковника Своупа, приехал к нему в Канзас-сити, они братски обнялись, после чего приятно и даже доверительно общались, вспоминали общего дедушку Джейкоба Своупа (Jacob Swope) и предавались всякого рода иным трогательным воспоминаниям. И перед отъездом Полковник крепко прижал его к сердцу и сказал, что хочет, чтобы он – Элмер Своуп – получил после его смерти часть денег. Ни много ни мало – миллион долларов! Как это зачем? Затем, чтобы отстроил на эти деньги новую гостиницу, открыл ресторан, магазин и вообще зажил счастливо.

И вот теперь Элмер Своуп с сердечной болью спрашивает наследников: где мой миллион?

Появление энергичного соискателя дядюшкиных денег вызвало настоящий переполох, причём не только среди Своупов, но в городской администрации, которая получила больше прочих наследников! Публика же, непричастная к разделу денег Полковника, приготовилась к продолжению истории, сулившей занимательные повороты.

И таковые последовали! Джон Пакстон по поручению «Мэгги» Крисман Своуп нанял частного детектива по фамилии Флеминг, который инкогнито отправился в Нью-Джерси на разведку и сбор сведений о таинственном претенденте чужой на миллион. Выяснилось, что Элмер действительно являлся тем, за кого себя выдавал, он и впрямь управлял семейным бизнесом, существовавшим многие десятилетия, его самого и родственников хорошо знали в Нью-Джерси.

Надо сказать, что родословная Своупов была известная с исчерпывающей полнотой по меньшей мере до 5-го колена, собственно, настоящий очерк начинался с рассказа о происхождении этого рода. Джейкоб Своуп действительно являлся дедушкой Полковника Своупа, он проживал в Кентукки, был женат на Маргарет Поуп и умер в 1847 г. в возрасте 80 лет. Однако никаких связей между Джейкобом и Элмером не существовало, точнее, об этих связях ничего не было известно.

Детектив Флеминг на протяжении июня 1910 г. изучал в Нью-Джерси всевозможные документы, способные прояснить историю предков Элмера Своупа – записи церковных книг, всевозможные свидетельства купли-продажи имущества и т. п. – а также встречался со свидетелями, способными пролить свет на тёмные страницы прошлого. Располагая неограниченным финансированием и определенными способностями к такого рода работе, детектив добился неплохих результатов. Он установил, что отец соискателя миллиона некий Питер Грэнвилл Своуп (Peter Granville P. Swope) родился и вырос в окрестностях городка Пойнт-Плезант (Point Pleasant), а мать Элизабет Кэрролл (Elizabeth Carroll) происходила из удаленного на 55 км. Флемингтона (Flemington). Предки Питера и Элизабет никогда не проживали в Кентукки и к Джейкобу Своупу не имели ни малейшего отношения. Своупы из Нью-Джерси являлись лишь однофамильцами Своупов из Кентукки – не более того.

Ситуация выглядела до некоторой степени комичной, но самое смешное заключалось в том, что Элмер действительно летом 1909 г. приезжал в Канзас-сити и встречался с Полковником Своупом. По-видимому, он всерьёз считал, что сумеет доказать состоятельному меценату существование между ними родства, но Томас, хорошо знавший родословную своего семейства, на эти россказни не повёлся. Будучи человеком по-житейски мудрым и всегда стоящим на страже собственного состояния, он моментально раскусил охотника за чужими деньгами и отправил Элмера восвояси не солоно хлебавши. Его появление оставило Полковника Своупа до такой степени равнодушным, что тот не посчитал нужным даже упомянуть о нём в беседах с многочисленными родственниками и деловыми партнёрами. Можно не сомневаться в том, что если бы Элмер сумел убедить Полковника в том, что действительно является его двоюродным братом, тот непременно рассказал бы о трогательном появлении неизвестного родственника.

Узнав о смерти Полковника и разделе принадлежавшего последнему имущества, Элмер, по-видимому, решил с кондачка выклянчить себе некую сумму, в надежде на то, что родственники миллионера его хитромудрую игру не раскусят и легко кинут с барского плеча немного «на бедность». Остаётся только удивляться наивности этого человека, неужели он действительно верил в исполнимость собственного плана?

В общем, история с Элмером Своупом закончилась, как и следовало ожидать, полным пшиком.

Из важных событий того периода можно упомянуть также и то, что 5 июля судья Ральф Лэтшоу, руководствуясь вердиктом присяжных от 16 апреля, приговорил доктора Беннета Кларка Хайда к тюремному сроку продолжительностью 99 лет, что являлось эквивалентом пожизненного заключения.

История противостояния «Мэгги» Крисман Своуп и доктора Хайда продолжала развиваться по своим внутренним законам, по каковым развиваются многие семейные конфликты, отягощенные не только непримиримостью сторон, но и борьбой за большие деньги. Фрэнк Уолш подал апелляцию на приговор, что следовало признать шагом не только ожидаемым, но и по сути своей справедливым. В ней опытный адвокат указал на большое количество логических нестыковок в доказательствах обвинения и очевидную предвзятость судьи Лэтшоу, выразившуюся в большом количестве допущенных им нарушений [начиная от немотивированного ареста Беннета Хайда до формулировок в наставлении присяжным36]. Апелляция Уолша по объёму была немногим менее 200 листов и насчитывала более 40 претензий по существу.

Наиболее интересными и, говоря объективно, справедливыми тезисами стали следующие:

1) Судья подверг обвиняемого аресту без всякого объяснения и даже не располагая на то требованием стороны обвинения. Это грубейшее превышение судьёй Лэтшоу его полномочий является нарушением "хабеас корпус" и свидетельствует о предвзятости судьи с первых дней процесса.

2) Обвинение продемонстрировало грубейшие нарушения логики и причинно-следственных связей, которые судья в своём наставлении присяжным проигнорировал. О чём идёт речь? В лаборатории Беннета Хайда были найдены различные колонии опасных бактерий, но среди них не оказалось тифозных в силу чего тезис обвинения об умышленном заражении тифом членов семьи Своуп не получил ни единого подтверждения. Между тем, судья заявил присяжным, что в ходе процесса этот факт доказан. Другое очевидное нарушение здравого смысла, допущенное стороной обвинения и проигнорированное судьёй в его наставлении присяжным, касалось предполагаемого использования для умерщвления Полковника Своупа 2-х особо опасных ядов – стрихнина и цианистого калия. По версии обвинения стрихнин был принят ранее и притом в огромной дозе, в десятки раз превышающей смертельную, и совершенно непонятно как спустя десятки минут после приёма стрихнина умирающий мог получить цианид? Сильные судороги исключали пероральный [через рот] приём яда, так спрашивается, как же он оказался в желудке?

3) Судья продемонстрировал свою предвзятость тем, что не удовлетворил ни единого ходатайства защиты, связанного с отводом недопустимых улик и доказательств. К таковым по мнению защиты относились судебно-химические исследования печени Полковника Своупа (заблаговременно измельченной и покрывшейся плесенью ввиду ненадлежащего хранения), а также экспертные заключения Людвига Хектоена о причинах смерти потерпевших (поскольку эти заключения основывались на результатах вскрытий трупов, проведенных с грубым нарушением предписанных процедур).

На протяжении довольно продолжительного времени ничего существенного не происходило. Но 11 апреля 1911 г. Верховный суд штата Миссури отменил приговор в отношении доктора Беннета Хайда, указав в мотивировочной части решения на многочисленные нарушения процедуры при рассмотрении дела в окружном суде и назвав заключение суда о распространении тифозной инфекции некомпетентным. В решении содержалось прямое требование пересмотреть дело в том же окружном суде с новым судьёй и новым составом присяжных.

По прошествии двух недель – 28 апреля – суд низшей инстанции [т.е. окружной] на заседании коллегии судей из 7 членов постановил отменить приговор суда от 5 июля 1910 г. и вернуть дело на доследование. Основание – нарушение судьёй Лэтшоу "хабеас корпус" [бездоказательный арест], предвзятость судьи, выразившаяся в том числе в том, что он говорил о виновности подсудимого ещё до начала суда, а также то довольно специфичное обстоятельство, что приговор Хайду основывался исключительно на косвенных доказательствах.

По традиции англо-саксонского права наиболее тяжкие приговоры – смертная казнь и пожизненное лишение свободы – не должны основываться исключительно на косвенных уликах, для их вынесения необходимо либо признание подсудимым вины, либо наличие неоспоримых прямых улик. Нельзя не отметить того, что само по себе деление улик на «прямые» и «косвенные» представляется до некоторой степени лукавым, в этом отношении логика отечественного уголовного Закона, не признающего деления улик по их качеству, кажется более здравой и честной. В России нет деления улик по сортам – если какое-то свидетельство, след, материальный предмет и т. п. содержат важную для установления истины информацию, то они являются уликой, а если не содержат, то уликой не являются. Точка! У англо-саксов уголовный закон намного более хитро-мудро закручен, причём сделано это умышленно, и вот эта хитро-мудрая закрученность открывает огромные просторы для перетолковывания и переиначивания всего и вся.

Что в деле Хайда мы и увидели.

Отмена приговора вернула ситуацию к началу апреля 1910 г., то есть в состояние до момента начала суда. Беннет Хайд подлежал освобождению под залог 50 тыс.$, деньги немедленно были внесены в кассу суда и в тот же день заключённый триумфально покинул тюрьму.

Его выход наблюдала группа зевак и журналистов, собравшаяся у ворот тюрьмы Сен-Квентин. С другой стороны ворот за Хайдом следили обитатели административного корпуса. По свидетельству газетчиков, день был очень жарким, окна в здании были открыты и в них выглядывали любопытствующие тюремщики. Франсис приехала за мужем на новеньком электромобиле [нет, это была не «тесла»! ], подобные машины считались тогда верхом шика. Хайд вышел из дверей тюремного блока и двинулся к автомобилю жены. Высоко подняв голову, он махал рукой людям, наблюдавшим за ним из административного корпуса, многие принялись махать ему в ответ. Выглядело это так, словно президент государства спускается с борта океанского лайнера и взмахом руки приветствует встречающих его подданных. Когда автомашина выехала за ворота и Хайд увидел людей снаружи, он точно также надменно и снисходительно махнул и им – это был прямо-таки эталонный праздник тщеславия. Хайд был не просто весел и доволен – что было бы понятно в его ситуации! – он прямо-таки упивался собою и наслаждался ощущением собственной значимости и могущества. Хотя и то, и другое являлись отнюдь не его заслугами, а служили всего лишь неотъемлемой частью богатства жены.

Можно было бы предположить, что столь опрометчивое поведение является свидетельством небольшого ума и ограниченности мистера Хайда, но нам известно, что в действительности доктор являлся человеком немалых способностей и незаурядного ума. Один из его соучеников по баптистскому колледжу некий Генри Паркер (H. Q. Parker), сам ставший учёным и занявший должность декана факультета, вспоминал, что Беннет являлся одним из лучших студентов и прекрасно разбирался в химии и медицине. Хайд был широко эрудирован, являлся одним из лучших спортсменов из числа студентов, обладал прекрасным чувством юмора и пользовался среди однокурсников заслуженным авторитетом. После окончания колледжа он был избран президентом ассоциации выпускников [если быть совсем точным, то это произошло в 1908 г.]. Понятно, что на такую должность выдвигается человек, пользующийся уважением товарищей, и малоумный дурачок никогда бы её не занял.

Так что продемонстрированное Беннетом Хайдом тщеславное торжество – это не недостаток ума или личной скромности, тут мы видим как раз проявление его истинной сущности, неудержимой потребности демонстрировать окружающим собственное превосходство и непобедимость. И то, что он сумел завоевать такую женщину, как Франсис Своуп, которая подобно цепному псу защищала его от всех нападок, в понимании Хайда также являлось свидетельством его превосходства.

Но выход Хайда из тюрьмы отнюдь не означал конец истории. Окружная прокуратура возобновила расследование, которое вновь возглавил прокурор Конклин и его новый помощник Мэстин (A. J. Mastin). Наученный горьким опытом, окружной прокурор подошёл к делу основательнее, чем прежде. Обвинение в своей второй редакции несколько сместило акценты – теперь официально стало считаться, что Беннет Хайд умерщвлял Полковника Своупа и Крисмана Своупа цианистым калием, а акцент на отравлении стрихнином более не делался ввиду того, что умершие получали этот алкалоид по медицинским назначениям. Данная деталь, по мнению прокуратуры, позволяла защите перекладывать вину за передозировку стрихнина на медсестёр и аптекарей и тем самым оспаривать персональную виновность Хайда. Также более не поддерживалось обвинение в заражении тифозными бактериями, ибо таковых в лаборатории Хайда не было найдено и не удалось доказать, что обвиняемый когда-либо получал их в своё распоряжение. Зато в лаборатории были найдены гнилостные бактерии и теперь окружная прокуратура считала, что Беннет Хайд делал членам семьи Своуп внутримышечные инъекции растворов, содержащих эти бактерии, под видом различных тонизирующих уколов.

Второй процесс начался 16 октября 1911 г. в суде округа Джексон в городе Канзас-сити в том же самом здании и в том же зале, что и первый в апреле предыдущего года. Происходившее до боли напоминало предыдущее действо, главным видимым отличием являлось, пожалуй, то, что на месте судьи Лэтшоу теперь восседал другой – по фамилии Портерфилд (Porterfield). Главным свидетелем обвинения теперь стала медсестра Элизабет Гордон (Elizabeth Gordon), бывшая свидетелем того, как Беннет Хайд делал инъекцию камфорного масла Маргарет Своуп, после которой последней стало плохо, поднялась температура, а место укола выглядело воспаленным.

Процесс этот интересен нам не тем, как он проходил, а тем, как закончился. Случилось это ввиду неожиданного для всех и в каком-то смысле экстравагантного инцидента. Член жюри присяжных Гарри Уэлдрон (Harry W. Waldron) вечером 10 декабря 1911 года исчез из гостиницы, в которой проживали члены жюри. Окно его номера оказалось открытым, что наводило на мысль о побеге, но поскольку записка, объясняющая подобный поступок, отсутствовала, нельзя было исключать имитацию, призванную запутать расследование инцидента.

Немедленно начались поиски пропавшего члена жюри. К счастью, с мужчиной ничего плохого не приключилось – он примчался к своей супруге, где и был найден явившимися следом судебными маршалами. 15 декабря Уэлдрон вместе со своей благоверной был доставлен к судье Портерфилду для дачи объяснений по сути случившегося. Объяснение оказалось на редкость незатейливым – Гарри сообщил, что очень соскучился по любимой супруге и не смог более оставаться в гостинице, потому и бежал.

Судья, обдумав услышанное, принял соломоново решение – жюри присяжных распустить, процесс остановить и назначить новые слушания.

Вся эта история с побегом и последующим прекращением судебного процесса вызвала массу комментариев разной степени логичности и обоснованности. Кто-то из журналистов здраво заметил, что Гарри Уэлдрон являлся в материальном отношении самым бедным членом жюри – в его хозяйстве было всего 5 коров, при этом на иждивении четы находились 5 детей. Уэлдроны не то, чтобы являлись бедняками – нет-нет, они вовсе не голодали! – но жили скромно и испытывали определенное стеснение в средствах. А это автоматически превращало Гарри в наилучшего кандидата для подкупа.

Другое весьма здравое суждение оказалось связано с тем, что решение судьи Портерфилда об остановке процесса, представлялось отнюдь не безукоризненным. Если считать, что Гарри Уэлдрон нарушили обязанности присяжного и подлежал удалению из состава жюри, то для его замены имелись 4 запасных члена [их ещё называют подменными]. Вместо выбывшего Уэлдрона можно было ввести в основной состав жюри одного из запасных и продолжить суд. Решение Портерфилда было расценено как проявление малодушия и желания судьи максимально дистанцироваться от скандального процесса. Первый суд сильно повредил репутации Лэтшоу, второй точно также повредил бы репутации Портерфилда, ибо понятно было без лишних слов, что любое решение судьи будет оспорено проигравшей стороной. Поэтому судья поспешил прервать процесс, воспользовавшись формальным поводом, в надежде на то, что на следующие слушания будет назначен кто-то другой. Соответственно и рисковать репутацией и карьерой будет другой судья.

Часть репортёров доказывала, что остановка процесса послужила к выгоде защиты подсудимого, поскольку доводы обвинения звучали очень убедительно и риск повторного вынесения тяжкого приговора был очень велик. Но при этом весьма убедительно выглядела и прямо противоположная точка зрения, согласно которой защита Хайда выглядела непоколебимой и обвинение буквально рассыпалось на глазах. То, что вместо «тифозного раствора» в ход пошли обвинения в «инъекциях гнойными бактериями», свидетельствовало о неспособности прокуратуры доказать прежние обвинения и попытках предложить некие новые доводы вместо изживших себя старых.

В общем, неожиданное прекращение 2-го судебного процесса стало очередной сенсацией в масштабах штата Миссури.

Хотя и не последней, как показал ход дальнейших событий! Окружная прокуратура заявила, что будет добиваться осуждения Беннета Хайда, чью вину считает несомненной, а потому 3-й суд состоится непременно. Ряд технических моментов сдерживали подготовку процесса, наконец, когда сторона обвинения была почти готова выходить на новый суд, скончался Вирджил Конклин. Произошло это 23 ноября 1912 г., окружному прокурору на тот момент было всего 47 лет.

Флойд Джейкобс (Floyd Jacobs), новый прокурор округа Джексон, поспешил заявить, что в числе своих ближайших приоритетов видит подготовку и проведение нового процесса по «делу Своупа-Хайда». Проявив удивительную настойчивость и трудолюбие, новый окружной прокурор лично подготовил очередную редакцию обвинительного заключения и вышел с нею на новый процесс. 3-й по счёту суд открылся 15 января 1913 г. всё в том же здании и в том же зале под председательством всё того судьи Портерфилда.

Ход этого процесса мы также не станем рассматривать по существу, поскольку он – как сие не покажется парадоксальным! – не имеет значения для нашего повествования. И читатель сейчас поймёт почему.

На седьмой неделе процесса – 7 марта 1913 г. – газета «The Kansas city star» опубликовала сенсационную статью под лаконичным заголовком «Взятка в деле Хайда?» («Hyde case bribe?»). В статье утверждалось, будто во время суда имела место попытка подкупа судебного маршала, чьё имя и фамилия не разглашались. Маршал заявил о случившемся судье Портерфилду, пояснив, что ему были обещаны 1,5 тыс.$ за вынесение присяжными оправдательного вердикта и 1 тыс.$ за роспуск жюри присяжных. Взяткодатель исходил из того, что маршал, используя своё служебное положение, может неким образом воздействовать на членов жюри и обеспечить один из желаемых исходов процесса – оправдательный вердикт, либо роспуск жюри. Последнее можно было организовать самыми разными способами, в том числе и довольно простыми, вроде подбрасывания газет в гостиничные номера, занятые присяжными. А можно было организовать очередное бегство члена жюри наподобие того, что устроил Гарри Уэлдрон 14-ю месяцами ранее. Кто предложил судебному маршалу взятку, не уточнялось, но по смыслу это должен был быть некто из сторонников обвиняемого.

Эта история может иметь несколько совершенно различных объяснений. Самое очевидное заключается в том, что судебного маршала решила подкупить защита Беннета Хайда. Но сумма взятки выглядит смехотворной, вспомним, что Фрэнк Уолш получил 25 тыс.$! А тут должностному лицу, которому предстоит рискнуть карьерой и будущей пенсией, предлагаются жалкие 1,5 тыс.$…

Поэтому нельзя было исключать того, что заказчиком «передачи взятки» могла стать сама же окружная прокуратура, обратившаяся к частному детективу дабы тот сыграл роль «взяткодателя». Привлечение органами власти частных сыщиков для решения разного рода щекотливых задач и организации провокаций являлось для Соединенных Штатов тех лет нормой. Автор не считает нужным много рассуждать на эту тему, а просто отсылает читателя к своей же книге «Все грехи мира»37. Там на конкретных примерах показано как в те же самые годы правоохранительные органы США взаимодействовали с частными детективами и как хорошо последние делали ту грязную работу, которую не желали делать «законники». Поэтому как это ни покажется кому-то странным, но нельзя исключить того, что от лица «защитников обвиняемого» в действительности выступили его обвинители, опасавшиеся того, что присяжные оправдают Хайда. Ведь в случае передачи взятки «законники» мог бы разоблачить коррумпированного судебного маршала и на основании содеянного требовать отмены вердикта.

Наконец, можно допустить и третий вариант развития событий. Таинственный «взяткодатель» вообще не рассчитывал на то, что ему удастся соблазнить судебного маршала и истинная цель всей этой комбинации заключалась отнюдь не в воздействии на жюри присяжных. «Взяткодатель» программировал скандал и «утечка» информации в газету косвенно подтверждает, что максимальная огласка с целью компрометации суда и являлась главной целью того, кто замутил эту историю.

Как бы там ни было, судья Портерфилд никак не отреагировал на публикацию в самой массовой местной газете. Суд успешно катился к своему завершению, но… но так ничем и не завершился! 17 марта жюри присяжных, отправленное на совещание для обсуждения вердикта, вернулось с неутешительным результатом. Председатель жюри сообщил судье Портерфилду о том, что они не могут договориться о формулировке вердикта, поскольку 7 присяжных считают подсудимого виновным, а 5 – нет. Согласно уголовному кодексу штата Миссури вердикт присяжных должен быть единогласным, но жюри не смогло выработать согласованное решение.

Судья усадил присяжных перед собой и произнёс новое наставление, разъясняя необходимость отыскать-таки единое решение. Для ускорения мыслительных процессов присяжных и освежения их памяти Портерфилд вновь перечислил основные этапы процесса, пересказал показания узловых свидетелей и повторил аргументы обвинения и защиты. Наставление судьи растянулось более чем на 3 часа – если бы этот монолог можно было записать, то наверняка получился бы занимательный стрим или радиопередача. Закончив своё наставление Портерфилд вновь отправил жюри в совещательную комнату, рекомендовав вернуться с единогласно утвержденным вердиктом.

Через 86 часов – не надо смеяться, сие не смешно! – присяжные вернулись и вновь заявили о невозможности договориться. Наставление судьи оказалось настолько убедительным, что теперь 9 присяжных считали Беннета Хайда невиновным, но 3 стояли на том, что подсудимый истинный убийца. Компромисса быть не могло… Присяжные просили судью распустить жюри и дать им возможность разойтись по домам – они очень устали. Этих достопочтенных джентльменов можно понять, описанные события произошли 21 марта, спустя более 9 недель с начала судебного процесса! Мужчинам хотелось потрогать жён, женщинам – мужей, да и детишек было бы неплохо пересчитать по головам после такой разлуки.

Портерфилд смилостивился и объявил, что останавливает судебный процесс ввиду неспособности жюри вынести вердикт. Таким образом «дело Своупа-Хайда» опять вернулось к состоянию на начало апреля 1910 г. Беннет Хайд остался освобожденным под залог, а окружная прокуратура объявила, что будет проведена полная ревизия следственных материалов и по её завершении последует решение либо о снятии обвинений в отношении Хайда, либо передачи дела в суд.

3 января 1914 г. окружная прокуратура официально сообщила о подготовке материалов для проведения нового судебного процесса по обвинению Беннета Хайда в убийствах и попытках убийства членов семьи Своуп.

Немного утомительно, правда?

Ряд серьёзных внешнеполитических потрясений, связанных с началом и ходом Первой Мировой войны, сильно задержали начало 4-го по счёту суда над Хайдом. Минули 3 года прежде чем у окружного суда нашлись ресурсы и время для того, чтобы вернуться к некогда сенсационному делу. К началу 1917 г. страсти вокруг таинственных болезней и смертей Полковника Своупа и его наследников улеглись, история эта подзабылась, точнее, её из голов обывателей вытеснили новые криминальные драмы и новости с фронтов небывалой войны.

Поэтому окончание «дела Хайда», начавшегося некогда как истинно шекспировская драма, обернулось каким-то фарсом. 5 января 1917 г. – в самом начале 4-го процесса [в том же здании суда, в том же зале и с тем же судьёй Портерфилдом в роли председателя] – защита подала простое и предельно лаконичное ходатайство. Согласно действовавшей на тот момент Конституции штата Миссури в редакции 1875 г. ни один гражданин штата не мог быть судим по подозрению в совершении одного и того же преступления по одним и тем же статьям обвинения более 3-х раз. Поскольку 4-й по счёту процесс явно нарушал эту конституционную норму, Фрэнк Уолш просил судью остановить процесс и запретить окружной прокуратуре преследовать Беннета Хайда в дальнейшем.

Судья пригласил сторону обвинения для небольшой консультации, после которой постановил судебное преследование доктора Хайда прекратить.

В течение недели окружная прокуратура изучала возможность продолжения «дела Своупа-Хайда» в сложившихся условиях. В принципе, такая возможность существовала – для этого следовало изменить формулировки обвинения и вменить доктору те статьи, по которым он прежде не обвинялся. Однако шансы добиться успеха в этом направлении были сочтены слишком незначительными, а сам путь корректировки обвинения казался малоперспективным. Потому 12 января 1917 г. окружная прокуратура официально объявила, что отказывается от поддержки обвинений в отношении Беннета Хайда и прекращает его уголовное преследование. В качестве формальной причины подобного решения была названа невозможность поддерживать обвинение ввиду недостатка денег у окружной прокуратуры. Общие расходы прокуратуры округа Джексон и Департамента юстиции штата, связанные с ведением расследования и судами в период 1910—1917 гг., составили более 250 тыс.$.

Через 3 месяца – 9 апреля 1917 г. – судья Портерфилд постановил освободить доктора Беннета Кларка Хайда из-под ареста и вернуть ему залог в сумме 50 тыс.$

Конец истории?

Ну… почти да! Совсем скоро – 29 апреля 1917 г. – Франсис Своуп Хайд дала развёрнутое интервью газете «Richmond times-dispatch». Интервью удивительное как своей неуместностью, так и откровенностью.

В самом начале интервью Франсиз призналась, что получила по завещанию дядюшки 300 тыс.$ – похвальная честность, учитывая то, что никто более так и не рассказал какие именно суммы унаследовал. Далее она признала, что для защиты мужа были привлечены 67 специалистов по ядам и судебной медицине. Непонятно, зачем надо было нанимать столько консультантов, ну да ладно, у богатых свои причуды. Смысл дальнейшего монолога этой женщины свёлся к тому, что она на разные лады рассказывала о своей верности Беннету Хайду. Говорила много и пафосно, примерно так: «Жена должна стоять рядом со своим другом. Без вопросов! И пусть весь мир будет против него».

Под заголовком «Мой муж прав или ошибся!» 29 апреля 1917 г. было опубликовано обширное интервью Франсис Хайд. Читая этот текст, воспроизводящий монолог Франсис почти дословно, сложно не согласиться с тем, что глупый человек, говоря о другом, всегда рассказывает о себе.

Сам по себе такой посыл выглядит довольно спорным как с точки зрения человека верующего, так и сугубого атеиста. Как ни крути, не всё можно прощать и не всё нужно прощать! Ну ладно, можно было списать подобный перл на торопливость, необдуманность или желание поразить слушателя броской фразой, но Франсис Хайд возвращалась к этой мысли на протяжении интервью неоднократно, повторяя раз за разом сказанное. Как вам такое: «Долг жены – не расспрашивать своего мужа, но верить тому, что он говорит. Я поступаю так, не спрашивая, убийца ли он. Я не имею права задавать такой вопрос.» (дословно: «It is a wife’s duty not to question her husband, but to believe what he says. I do not ask if he is a murderer. I have no right io ask that question.»)? А как вам вот такой тезис: «Независимо от того, что он собой представляет, он мой муж и всё, что у меня есть – жизнь или деньги – принадлежит ему (…) Меня не касается его вина или невиновность. Это просто вопрос обязанности жены»? (Дословно: «No matter what he is, he is my husband, and whatever I have – life or money – belongs to him. (…) It is not a question with me as to his guilt or innocence. It is just the question of a wife’s duty.»)

Такая вот, понимаешь ли, женская логика. Независимо от того, убийца муж или нет, жена должна быть ему во всём верна и всегда готова помочь деньгами. Вообще-то, мужа Франсис обвиняли в убийстве её родного брата и дяди, сделавшего эту дамочку сказочно богатой, но на её личных «весах» жизни этих людей весили, судя по всему, совсем немного.

Примечательно то, что уже после того, как в отношении Беннета Хайда были выдвинуты серьёзные обвинения, его жена не отказалась от мысли родить ребёнка от такого отца. Согласитесь, подавляющая часть женщин всерьёз бы задумалась над тем, следует ли рожать от убийцы… хорошо, пусть будет предполагаемого убийцы! Но не Франсис – для неё всё в этой истории было ясно с самого начала! В 1914 г. она родила мальчика, которого назвали Джеймс Логан (James Logan Hyde), а через 2 года была рождена девочка Франсис (Frances Hyde).

Автор должен признаться, что Франсис Хайд с самого начала казалась женщиной не то, чтобы скользкой, а до некоторой степени непонятной, говоря иначе, с очень тёмным бэкграундом. Её мама «Мэгги» была дамочкой из числа тех, кто стремится обделывать свои делишки чужими руками, а доченька, судя по всему, пошла намного дальше маменьки. По субъективному мнению автора Франсис являлась соучастницей преступлений своего мужа как минимум в форме недонесения. Этот тезис я раскрою чуть ниже, речь сейчас немного о другом. Следует понимать, что можно быть преступником и сохранять хотя бы формы приличия, но в случае Франсис мы видим, что ей ума на это явно не хватило и сию простую мысль она в своей голове уместить не смогла.

Ей так хотелось доказать окружающим, что она умна, успешна, богата, любима и вообще состоялась как женщина, что она не удержалась от этого в высшей степени глупого и постыдного монолога перед журналистом «Richmond times-dispatch». Её распирала внутренняя потребность признания, впрочем, как и всех психопатов. Жажда славы, признания, поклонения, восхищения – это индикатор нравственного идиота, как называли психопатов во второй половине XIX столетия, и чем более выражены психопатические черты этих людей, тем более откровенна и гротескна эта потребность признания. Старая китайская пословица гласит: «пустое ведро громче гремит» – эта мудрость как раз про таких вот соискателей всеобщего признания!

Всё в мире имеет свою цену и всякое зло получает воздаяние. Если зло кажется безнаказанным, то только потому, что воздаяние по какой-то причине осталось незамеченным. Но это не значит, что его не было.

Потому, очень интересно проследить за тем, как сложилась жизнь героев, точнее, антигероев этого очерка.

Что же последовало после апреля 1917 года? Кое-что нам известно, в частности, то, что Беннет Хайд, возвратившийся в Индепенденс победителем, к врачебной практике не вернулся. Ибо незачем – денег на всё и без того хватало! Он проживал в безвестности и явно старался не привлекать к себе лишнего внимания, но по прошествии нескольких лет ему пришлось-таки снова попасть в эпицентр общественного интереса.

В конце 1920 г. Франсис Своуп Хайд объявила о своём уходе от Беннета. Разумеется, информация об этом событии вызвала всеобщее любопытство и бывшая благоверная жена оказалась осаждена журналистами. От прежнего пафосного красноречия, которым она так блистала менее 4-х лет тому назад, не осталось и следа. Франсис теперь отвечала на задаваемые вопросы лаконично и косноязычно, из её объяснений можно было заключить, будто причиной расставания супругов стал несносный характер ещё недавно «любящего мужа», его угрозы и жестокое обращение. Странно, что Франсис не вспоминала более свои яркие монологи о женской преданности и готовности терпеть, прощать и понимать. За несколько лет мировоззрение этой женщины сильно поменялось, от прежних выспренних эпитетов не осталось и следа. В жёстких выражениях Франсис заявила, что не допустит того, чтобы дом, в котором проживали супруги, отошёл Беннету – нет! – дом достанется ей и бывший муж уйдёт с чем пришёл к ней, то есть с маленьким саквояжиком, в котором лежат смена нижнего белья, бритва, помазок и кусочек мыла.

На уместный вопрос о том, будут ли восстановлены отношения с матерью, Франсис ответила, что она конечно же попытается объясниться с матушкой, если та будет готова её выслушать. В этом месте самые проницательные читатели без тени сомнения скажут, что матушка не отказала дочурке и они ласково пообщались, даже облобызались, рассказали всему миру о полном примирении, после чего разошлись и на протяжении многих лет избегали друг друга. И проницательные читатели не ошибутся – именно так всё и произошло. Две лицемерных дамочки – мамаша и дочка – делали хорошую мину при плохой игре и терзались обоюдной ненавистью.

Дом супругов Хайд в Канзас-сити, про который Франсис сказала, что не допустит его перехода в руки бывшего мужа.

Ненависть «Мэгги» Хантон Своуп выглядела отчасти понятной – её безбашенная дочурка ввела в дом убийцу и принесла бездну негативных эмоций. В том числе, обусловленных потерей больших денег. «Мэгги» не раз заявляла, что потратила на преследование Беннета Хайда почти 300 тыс.$! Понятно, что этих расходов не существовало бы, если бы Беннета Хайда не существовало в жизни дочери. А у дочурки тоже имелись неизбывные претензии к матушке… И вообще, упрямая Франсис менее всего похожа на женщину, способную к искреннему покаянию и уступкам.

Из того, что мы можем сейчас назвать «светской хроникой», нам более или менее известно чем занимались и где проживали члены семьи Своуп. Например, «Мэгги» посвятила себя благотворительности, она много жертвовала различным методистским приходам и ездила на встречи со священниками, в том числе и католическими, прибывавшими в Соединенные Штаты из Европы. На старости лет она явно заинтересовалась духовными вопросами. А вот Люси Ли в 1911 г. вышла замуж за крупного предпринимателя Уилльяма Бирна (William Blackman Byrn), уехала в Калифорнию к мужу и после скандального развода, последовавшего в 1914 г., вернулась обратно в Миссури под мамочкино крыло. Впоследствии, будучи уже в возрасте 42 лет, она вышла замуж вторично – за Уилльяма Физерстоуна (William Robert Featherstone), с которым прожила в браке 24 года [вплоть до его смерти в 1952 г.].

Есть информация и по другим членам семьи, но не Франсис. То есть она осталась непрощённым изгоем и наверное это правильно. Каждый может поставить себя на место её матери, сестёр и брата и задуматься над тем, захотел бы он поддерживать отношения после всего того, что случилось в 1909—1917 годах?

Ну а что же Беннет Кларк Хайд? После объявления Франсис о разводе, он тихонько сложил вещички и безо всякой огласки покинул Канзас-сити. Он вообще нигде никогда и никак о себе не заявлял. Беннет ни единым словом не прокомментировал расставание с женой, такое ощущение, что он попросту боялся привлекать к себе внимание. От той самоуверенности, что он демонстрировал в иные годы, не осталось и следа! Смотришь на такие метаморфозы и удивляешься – эвона как жизнь рихтует человека!

После 1920 г. Беннету, оставшемуся без денег супруги, пришлось вспомнить, что он врач. Жить-то на что-то надо, верно? Он открыл частную практику в городке Лексингтон (Lexington), удаленном от Индепенденса на 45 км. Там он и умер скоропостижно 7 августа 1934 г. в возрасте 62 лет. Смерть свою он встретил в редакции местной газеты «Lexington Advertiser-News», куда явился, чтобы узнать результаты прошедших местных выборов… узнал, разволновался… ну и умер! Старшие сёстры пережили его. Долгую жизнь прожил и сын, упоминавшийся выше Джеймс Логан Хайд, который скончался в 2008 г. в возрасте 94 лет. А вот дочь Франсис, рождённая в 1916 г., умерла гораздо раньше – в 1966 году.

Что же касается старшей Франсис, то она на 30 лет пережила своего бывшего мужа и скончалась в Канзас-сити на следующий день после своего 85-летия.

Сложно судить о том, чем она занималась, наверное, просто проживала оставшиеся деньги и воспитывала детей. В отличие от её родственников, нам ничего неизвестно о её общественной жизни – Франсис нигде не появлялась и внимания к себе не привлекала.

Мать её – Маргарет Крисман Своуп («Мэгги») умерла 12 января 1942 г. в возрасте 86 лет в той самой «резиденции Логана», что стала эпицентром описанной выше драмы. Её сын Томас Хантон Своуп [Томас-младший], нашедший в снегу выброшенную Беннетом Хайдом «пилюлю», скончался в 1951 г. Его сёстры Люси Ли и Маргарет, умерли в один год – в 1956 г. Самая младшая из сестёр – Сара Бриветт Своуп, также заболевшая в декабре 1909 г. брюшным тифом – умерла раньше всех [это случилось в 1916 г., девушке тогда было 20 лет].

Могильный камень на месте упокоения Франсис Хантон Своуп Хайд, рожденной 9 декабря 1879 г. и скончавшейся 10 декабря 1964 г.

Сама же «резиденция Логана» была снесена в 1962 г.

Драматическая интрига вокруг семьи Своуп, завернувшаяся тугой пружиной в последние месяцы 1909 г., привлекла немалый интерес современников, но последующие события XX столетия погрузили её в полное забвение. Сейчас информации по «делу Своупа-Хайда» мало, она разрозненна и крайне противоречива. Те из числа англоязычных авторов, кто пишет об этом расследовании, допускает множество фактических неточностей и ошибки, кочующие из текста одного автора в текст другого, убеждают в том, что современные исследователи лишь цитируют друг друга, не пытаясь разобраться с первоисточниками. Которые, к сожалению, весьма неполны и фрагментарны, но без их изучения в данном деле разобраться вообще невозможно. Если читатель примется самостоятельно разбираться в деталях произошедшего, то он не без удивления прочтёт [например в «Википедии»] о блестящей работе судмедэксперта Людвига Хектоена и химика Уолтера Хейнса, однако судебная стенограмма убедительно доказывает обратное. Работа их не была блестящей и в суде они имели довольно бледный вид. Строго говоря, тот факт, что Беннет Хайд в конечном итоге оказался на свободе, весьма выразительно демонстрирует «убедительность» и «достоверность» работы именитых экспертов.

По причине сказанного выше, автор позволит себе высказать собственное мнение об этом деле. Обычно я стараюсь этого не делать, предоставляя читателю полную свободу выносить собственные суждения, но в данном случае автор опасается некоторой дезориентации всякого, кто дочитал до этого места и не пришёл к окончательному выводу об истинной сути случившегося в «резиденции Логана» во второй половине 1909 г.

Для полной объективности нам следует оценивать события 1909 г. не с точки зрения их современников, лишенных возможности видеть картину целиком, а с учётом всего массива известных нам ныне фактических материалов и научных данных.

Итак, пойдём по порядку:

1) Следует признать, что «бунт медсестёр» был совершенно оправдан. Заболевания обитателей «резиденции Логана» происходили в тот период, когда дом посещал доктор Беннет Хайд, который постоянно вмешивался в процесс лечения, делал назначения, выдавал лекарства и лично производил определенные медицинские манипуляции. После того, как доктора отлучили от дома, болезни прекратились. У последнней заболевшей – Люси Ли – брюшной тиф проявился после того, как она провела 4 дня в обществе Беннета Хайда. Также следует помнить, что смерть Полковника Своупа произошла в то время, когда рядом с ним находился Беннет Хайд и его жена Франсис, а медсестра Перл Келлар обедала этажом ниже. Мы видим слишком много тревожных совпадений для того, чтобы считать их всего лишь совпадениями.

2) При этом следует ясно понимать, что теория «отравления двумя ядами» – речь идёт о цианистом калии и стрихнине – является бредом чистой воды. Полковник Своуп и его племянник Крисман Своуп не умирали от отравления двумя ядами – это невозможно просто потому, что громадные дозы стрихнина, превышающие смертельные в десятки раз, убивают человека в считанные минуты. То есть, в случае отравления стрихнином до приёма цианида дело попросту не дошло бы!

3) С точки зрения современных судебно-медицинских представлений предположение, согласно которому Полковник Своуп и его племянник умерли от отравления цианистым калием, который был найден в их желудках спустя более десяти недель после смерти и бальзамирования тел, представляются совершенно недостоверными. В 1910 году токсикологи не могли обнаружить следы этого яда в желудках после бальзамирования трупов просто в силу недостаточного совершенства лабораторного оборудования и технологии судебно-химических исследований. Это означает, что Полковник Своуп и его племянник Крисман Своуп не умирали от цианистого калия.

4) То, что цианид был найден в желудках обоих умерших, означает, что он попал туда после эксгумации. Поскольку в силу естественных процессов [вроде движения грунтовых вод, загрязнения лабораторной посуды и т.п.] он попасть туда никак не мог ввиду исключительной редкости в те времена циановых соединений, остаётся признать, что цианид калия был введён в желудки умышленно. Это сделал кто-то, кто был ответственен за работу с изъятыми из трупов органами и их хранение. На роль виновника отлично подходит Уолтер Хейнс, но в действительности обвинять его в этом нельзя, поскольку нам сейчас неясно где и как хранились изъятые при эксгумации органы на протяжении января и февраля 1910 г., кто имел к ним доступ, почему их исследование проводилось с заметной задержкой. Но нельзя не признать того, что адвокат Фрэнк Уолш совершенно верно указывал на недопустимость того порядка обращения с биологическими образцами, что имел место в данном деле, а именно – местная служба коронера была полностью устранена от судебно-медицинского вскрытия трупов и последующей судебно-химической экспертизы изъятых внутренних органов, сами органы сначала вывозились с территории штата, затем [спустя 6 и более недель] их фрагменты ввозились обратно, причём не в аутентичном виде, а уже будучи измельченными и гниющими.

5) В контексте сказанного в предыдущем пункте очень подозрительно выглядит исчезновение стенограмм заседаний коронерского и Большого жюри. Напомним, что эти важнейшие документы так и не были найдены, а работник судебного архива, допустивший их утрату, не был назван и, соответственно, не понёс наказания. Полное равнодушие судебных властей и окружной прокуратуры к такому вопиющему инциденту наводит на ту довольно очевидную мысль, что в данном случае мы имеем дело не с небрежностью или ошибкой, а с умышленной утратой документов. И это действие было направлено на защиту интересов стороны обвинения, то есть самой окружной прокуратуры и Департамента юстиции штата. Напомним, что высокопоставленный работник этого самого Департамента Джеймс Рид принимал участие в первых двух судебных процессах в составе команд обвинения. Причём, во время второго суда Рид уже ушёл из Департамента юстиции, избравшись в Сенат штата, но деньги, полученные от «Мэгги» Крисман Своуп надо было отработать и сенатор, засучив рукава, отправился в суд. То есть стенограммы коронерского и Большого жюри были уничтожены с целью помешать защите Беннета Хайда свободно оперировать этими документами в суде.

6) Почему исчезнувшие стенограммы были опасны для стороны обвинения и полезны защите Хайда? Да как раз потому, что во время работы коронного и Большого жюри никто об отравлении цианистым калием не заикался. Речь тогда шла только о смерти от стрихнина. В своём месте не зря был приведён дословно вердикт коронерского жюри – из его содержания видно, что жюри исследовало вопрос возможности смерти потерпевших от отравления стрихнином. Мы должны признать абсолютную правоту адвоката Уолша, утверждавшего, что версия об использовании цианистого калия созрела в умах обвинителей лишь в марте 1910 г. И из этого пункта автоматически вытекает нижеследующий.

7) Нельзя не признавать хорошую осведомленность адвоката Фрэнка Уолша и его отменную работу по этому делу. Он явно имел хороший источник информации – а возможно, и не один! – в офисе прокурора. Мы видим, что Уолш знал содержание переписки прокурора с экспертами из Чикаго, Уолш оказался осведомлён об исчезновении протоколов коронерского и Большого жюри и пр. Если бы не отличная работа адвоката, Беннет Хайд никогда бы не вышел на свободу, поскольку собранных против него данных хватило бы на осуждение десятерых обвиняемых!

С учётом отмеченных выше нюансов, последовательность событий в самом общем виде, по мнению автора, должна была выглядеть следующим образом. Доктор Беннет Хайд на протяжении 1909 г. наблюдал физическую деградацию Полковника Своупа, резко отказавшегося от употребления алкоголя в конце предшествовавшего года. Наверняка физическое состояние богатейшего человека штата Миссури служило предметом обсуждений Беннета с женой Франсис. Обоих особенно беспокоило намерение Полковника Своупа изменить завещание, выделив значительную часть имущества городу Канзас-сити.

Могилы «Мэгги» Хантон Своуп и её дочери Люси Ли.

Возможность «устранения» Полковника рассматривалась супругами Хайд как весьма вероятный сценарий развития событий. Не может быть никаких сомнений в том, что Франсис во всём поддерживала мужа и такая поддержка была возможна вовсе не в силу искренней любви, а скорее большого денежного интереса, объединявшего супругов. Согласитесь, любая женщина, узнав о чудовищных подозрениях в адрес мужа, не только ужаснулась бы, но и засомневалась в его невиновности – такая реакция разумна и чисто по-человечески понятна. Но Франсис всегда была на стороне Беннета, а тот в свою очередь, всегда был уверен в её преданности – подобное взаимопонимание и абсолютная поддержка возможны лишь в тех случаях, когда людей объединяет большая грязная тайна и каждый из них понимает, что провал одного автоматически приведёт к провалу другого.

Итак, по мнению автора, супруги Хайд в августе 1909 г. пришли к выводу, согласно которому Полковника Своупа желательно убить и проделать это следует поскорее, до того, как он надумает изменить завещание. В начале сентября Беннет Хайд оборудовал в доме медицинскую лабораторию, для чего закупил необходимое оснащение. В доме Хайдов начинаются эксперименты с различными болезнетворными бактериями якобы для выработки новых вакцин. Интересно то, что о внезапной тяге доктора к медицинским исследованиям ни Франсис, ни сам Беннет ничего не сказали Своупам, хотя хотя на протяжении осени и первой половины декабря 1909 г. супруги бывали в «резиденции Логана» если не каждый день, то через день точно. Подобная сдержанность, кстати, является ещё одним доказательством того, что Франсис с самого начала действовала заодно с мужем и поведение обоих супругов тщательно координировалось.

Кровоизлияние в мозг, которое пережил Мосс Хантон 1 октября 1909 г., предоставило Беннету Хайду отличную возможность устранить верного товарища Полковника Своупа и занять его место. По-видимому, такой вариант событий Беннет со своей женой обсуждал, во всяком случае, доктор ловко воспользовался предоставленным шансом. Он сделал кровопускание Моссу Хантону, после которого тот благополучно скончался. Явилось ли чрезмерное кровопускание следствием ошибки или же Беннет Хайд умышленно поступил так, как поступил, нам неизвестно – любой из вариантов ответа равно недоказуем. Но мы точно знаем, что доктор попытался обратить случившееся к собственной выгоде.

Уже на следующий день доктор Хайд довольно цинично предложил самого себя на его место умершего, причём проделал это не открыто, а опосредованно – через медсестру Перл Келлар. Фокус не удался, медсестра отказалась использовать своё особое положение доверенного лица для влияния на пациента. Отказ Перл Келлар побудил Беннета Хайда и его жену Франсис перейти к реализации задуманного плана, а именно – скорейшему устранению Полковника Своупа.

Уже 3 октября последний скончался, причём резкое ухудшение его состояния произошло после того, как он принял некую «пищеварительную пилюлю», принесенную Беннетом Хайдом. Тем не менее, после её приёма он оставался жив довольно долгое время. Дежурная медсестра ушла обедать и её место у кровати Полковника заняли доктор Хайд и его жена Франсис, когда же Перл Келлар возвратилась, Полковник был уже мёртв.

Вряд ли доктор Хайд и его жена убивали Полковника Своупа лично. По мнению автора, делать это было незачем – Полковник получил смертельную дозу стрихнина из рук медсестры и цианистый калий ему уже был не нужен. Растянутость процесса умирания во времени была обусловлена старческим возрастом жертвы и тем, что Полковник Своуп всё время оставался в кровати, то есть был малоподвижен. По этой причине стрихнин попал в кровь не одномоментно, процесс этот протекал постепенно по мере растворения содержимого «пищеварительной капсулы» в желудке. Понятно, что у человека в возрасте [со сниженной сердечной активностью] да притом спокойно лежащего в кровати, полное растворение и всасывание яда займёт больше времени, чем у молодого и активно двигающегося.

Всё, что требовалось от супругов Хайд – это наблюдать за смертью Полковника и не позволить оказать ему помощь [в виде промывания желудка].

Однако завещание, текст которого был оглашён 9 октября, с очевидностью доказало, что супруги опоздали – треть своего имущества Полковник Своуп передал городскому совету Канзас-сити. Наверняка в ту минуту, когда соответствующие строки завещания были зачитаны Джоном Пакстоном, все наследники почувствовали себя обделенными – ведь это были те деньги, которых лишились они!

Однако у Франсис Своуп Хайд имелся неплохой шанс увеличить свою долю за счёт ближайших родственников – братьев, сестёр и матушки. Мать всегда является наследником первой очереди, поэтому если станут умирать безбрачные дети, то их имущество будет отходить матушке! Другими словами, если притравить детишек, а потом саму маму, то… можно получить всё! И даже если бы «Мэгги» Хантон Своуп озаботилась составлением завещания и какую-то часть отдала на благотворительность, всё равно дочь получила бы очень много. Да и завещание, кстати, при определенных условиях можно попробовать оспорить с ненулевым шансом на успех. Или поступить проще – фальсифицировать. Или поступить ещё проще – уничтожить.

Для предприимчивого человека, как видим, может найтись масса интересных вариантов!

В общем, у Франсис Хайд имелся серьёзный стимул продолжать бороться за деньги. От дядюшки она получила 300 тыс.$ – больше, чем кто-либо из прочих племянниц и племянников – но согласитесь, 600 тыс.$ – гораздо лучше, чем 300, а миллион – лучше, чем 600 тысяч! Сложно сказать, испытывала ли Франсис душевные терзания, обдумывая расправу над сёстрами, братьями и матерью – ответ на этот вопрос выходит за рамки настоящего повествования, да и не имеет он особого смысла. Нам известно, что на протяжении многих предшествующих лет отношения старшей из дочерей и матери оставались крайне напряженными и примирение, состоявшееся после ранения Томаса-младшего, носило, по-видимому, характер формальный и не было искренним. Ничего удивительного в этом нет, в семьях с большим количеством детей очень часто есть дети-любимчики, а есть дети-изгои. Если Франсис на протяжении многих лет была таким вот ребёнком-изгоем, то никаких тёплых чувств ни к матери, ни к своим близким она не испытывала. После смерти Полковника Своупа все они стали всего лишь досадными препятствиями на пути к большим деньгам.

Беннет Хайд, будучи врачом, подсказал супруге замечательную идею – не нужно травить ядом конкурентов по-одному, можно заразить их опасной инфекционной болезнью всех скопом. Причём желательно было соблюсти важное условие – «Мэгги» не должна была заболеть вместе с детьми, поскольку ей предстояло аккумулировать их наследства!

На протяжении приблизительно 6 недель – с 10 октября по 20 ноября – Беннет Хайд работал в своей лаборатории с различными болезнетворными бактериями, определяя оптимальные способы их хранения, транспортировки и применения. Ведь ему надлежало пронести в «резиденцию Логана» небольшую герметичную ёмкость с микробной культурой, скрытно её открыть, распылить или вылить, а затем унести с собою. При этом злоумышленнику следовало самому избежать заражения!

Хайд быстро понял, что сухие формы [то есть порошки] не годятся – их можно ненароком вдохнуть в процессе распыления. А вот водные растворы – это самое то, что надо! Бактерии брюшного тифа прекрасно выживают в воде, строго говоря, некипячёная вода – это основной источник заражения брюшным тифом. Доктор раздобыл колонию таких бактерий и размножил её в лабораторных условиях.

Первое применение секретного оружия произошло 26 ноября во время общего обеда в День Благодарения. Тогда Франсис и Беннет не пили напитки, подававшиеся к столу. Они принесли бутыль воды с собою и рассказали всем, будто с некоторых пор пользуются водой из некоего особо чистого источника и даже давали эту воду попробовать желающим. Вода эта действительно была чистой, раствор же с бактериями тифа был незаметно влит Беннетом Хайдом в один из многих графинов со свежевыжатым соком или лимонадом, которые в большой семье всегда в избытке подавались к столу.

После нескольких дней латентного периода, обитатели «резиденции Логана» стали заболевать. Доктор Хайд деятельно участвовал в лечении, ежедневно приходил в дом, беседовал с заболевшими, давал ценные советы. В частности, он настоял на полной изоляции заболевших – со стороны это требование выглядело трогательной заботой о здоровье, но в действительности Хайда беспокоило здоровье лишь одного человека – «Мэгги» Своуп! Она должна была умереть последней, после того, как получит имущество и деньги умерших детей.

Поначалу казалось, что хитроумный преступный замысел реализуется прямо-таки идеально, по-книжному! Уверенность в том, что заболевание тифом имеет естественную причину, укреплялась тем, что 1 декабря брюшной тиф стал фиксироваться в окрестностях Канзас-сити – это совпадение исключило возникновение в те дни каких-либо подозрений. Однако вскоре начались пробуксовки. Во-первых, никто из заболевших брюшным тифом от него не умер, а ведь расчёт Беннета и Франсис строился именно на том, что заболевшие будут умирать сами собой без дополнительного вмешательства! Во-вторых, Крисман Своуп даже пошёл на поправку и его быстрое выздоровление грозило полностью обесценить такую оригинальную задумку.

У Крисмана Своупа никогда не было температуры 42,1° по Цельсию – медсестра в своих показаниях явно что-то напутала. Если бы у заболевшего действительно так поднималась температура, то Беннету Хайду незачем было предлагать тому «пищеварительную пилюлю». Мы все знаем из личного опыта, что при высокой температуре аппетита нет и его отсутствие – это наименьшая из проблем. Крисман Своуп, по-видимому, и впрямь почувствовал себя 6 декабря лучше, чем накануне, и это улучшение напугало Хайда. Тот понял, что молодой здоровый организм в условиях отличного медицинского ухода хорошо справляется с болезнью и скоро пойдёт на поправку и если Крисмана Своупа не отравить прямо сейчас, то в последующем его смерть будет выглядеть совсем уж подозрительно.

Поэтому Беннет Хайд дал молодому мужчине «пищеварительную пилюлю» со стрихнином, и тот очень быстро умер в чудовищных судорогах, о которых медсестра Энн Хулиган сказала впоследствии, что никогда прежде не видела таких ужасных мучений.

Посещая «резиденцию Логана» в первой половине декабря практически ежедневно, Беннет Хайд при всяком удобном случае заходил на кухню и добавлял в напитки несколько капель воды с тифозными бактериями. Поэтому обитатели дома продолжали заболевать, хотя больные находились в условиях полной изоляции, а здоровые старались максимально дистанцироваться друг от друга. То, что в доме прекратились совместные обеды и ужины, было на руку злоумышленнику, поскольку облегчало его контроль за тем, кого именно от заражает. Хайд следил за тем, чтобы «Мэгги» Своуп осталась здоровой и пережила всех.

Хотя заболевшие переносили брюшной тиф тяжело, тем не менее, никто из них от этой болезни не умер. Тиф, как уже было сказано в своём месте – это убийца людей с ослабленным иммунитетом и недостаточным питанием, это спутник голода и войн. Очевидно, что семья Своупов и их прислуга питались хорошо и имели неплохой иммунитет – это благоприятное стечение обстоятельств помогало заболевшим переносить заболевание относительно легко.

Фокус с отравлением стрихнином выздоравливающего был повторен с Маргарет Своуп вечером 12 декабря, но замысел реализовать не удалось по причине, не зависевшей от Беннета Хайда. Сильная рвота вытолкнула из желудка девушки пилюлю и основную массу её ядовитого содержимого, благодаря чему концентрация стрихнина в крови не достигла опасного для жизни уровня. Будучи врачом, Беннет Хайд сразу же понял, что замысел провален и он тут же, сохраняя хладнокровие и демонстрируя незаурядные актёрские качества, бросился спасать жизнь девушки. Он сделал ей инъекцию камфорного масла, которое действительно поддержало работу её сердца и вернуло Маргарет к жизни.

Находясь рядом с больной, Хайд видел, что медсестра собрала рвотную массу блюдце и, накрыв её другим блюдцем, спрятала в тумбочку. Хайд сообразил, что рвотная масса может стать объектом химического исследования, а это грозило обнаружением сверхдозы стрихнина. Это было неприятное открытие и потенциально очень опасное, злоумышленник понял, что со стрихнином пора «завязывать». По-видимому, в ту минуту Хайд сильно запаниковал и потому, выйдя из дома, сразу же выбросил в снег вторую пилюлю со стрихнином, свидетелем чему стал Томас Своуп-младший.

Не совсем понятно, чего именно Беннет Хайд опасался. Понятно, что обнаружение в кармане пилюли с ядом грозило доктору самыми неприятными последствиями, но неужели он всерьёз допускал, что его с минуты на минуту могут задержать члены семьи Своуп, изъять все имевшиеся при нём лекарства и передать их на лабораторное исследование?

Тем не менее, именно в тот день и час перестраховка не только не отвела от Хайда подозрения, но напротив – лишь навлекла их на его голову. По иронии судьбы свидетелем выбрасывания пилюли стал Томас-младший, который вытащил из снега ценную улику и отправился к матери.

Доктор отдавал себе отчёт в том, что у Своупов имелся помимо него свой семейный врач и целая бригада медсестёр, а люди с медицинским образованием рано или поздно могли связать воедино череду странных заболеваний и смертей. По этой причине Хайд не осмелился использовать стрихнин против Люси Ли, на встречу которой он отправился в Нью-Йорк. Но ничто не мешало ему прибегнуть к уже отработанной на практике технологии заражения тифом.

Люси Ли вернулась из поездки – и слегла. А доктору вежливо объяснили, что ему не следует появляться в «резиденции Логана» до тех пор, пока там продолжается «тифозный шторм». Хайд, разумеется, понял, что это означает – он вообще многое понимал без слов – а уж когда его жена поговорила вечером 18 декабря с матушкой, всё окончательно стало ясно. Супруги Хайд, скорее всего, пребывали в раздумьях относительно того, как действовать далее, но подсказка пришла откуда не ждали. Через несколько дней Беннет получил письмо от Стюарта Флеминга, и тогда-то супруги Хайд развязали войну в превентивном так сказать порядке – они подали гражданский иск против Джона Пакстона и нанятых последним врачей.

Интересно то, что Беннет Хайд не уничтожил свою домашнюю лабораторию. По мнению автора, эта мелочь является замечательным свидетельством способности Хайда мыслить перспективно. Доктор прекрасно понимал, что факт покупки им более чем двухсот предметов лабораторного оборудования скрыть не удастся, поэтому избавляться от них нельзя. Попытка скрыть существование лаборатории лишь усилит подозрения в его адрес и будет трактоваться как доказательство злонамеренности проводившихся там исследований. Хайд лишь немного подчистил лабораторию – он уничтожил всё, что могло свидетельствовать о его работе в бактериями брюшного тифа, прекрасно понимая, что наличие других опасных бактерий его ни в чём не уличает.

Теперь переходим к десерту. Откуда же взялся цианистый калий, если по мнению автора, Беннет Хайд этим ядом не пользовался и в действительности Полковник Своуп и его племянник Крисман Своуп умерли от отравления стрихнином?

Идея включить в сюжет цианид появилась в светлой голове прокурора Вирджила Конклина после того, как аптекарь Хьюго Бреклейн рассказал о приобретении Хайдом 30 гран цианистого калия. Логика прокурора выглядела следующим образом: стрихнин использовался в тогдашней медицине как стимулирующее средство и у Беннета Хайда потенциально сохранялась возможность списать отравление этим алкалоидом на ошибочную передозировку, допущенную аптечным провизором. Вспоминаем вердикт коронерского жюри – его члены отказались признавать отравление умышленным и Конклин всерьёз испугался того, что адвокаты Хайда выберут на суде стратегию защиты именно в форме признания неумышленного отравления. Дескать, подзащитный действительно давал «пищеварительные пилюли» от которых умирали пациенты, но вины-то его в этом нет, поскольку в дозировке стрихнина ошибся провизор!

Конклин, судя по всему, был одержим своим противостоянием с Фрэнком Уолшем – это видно по многим деталям, в том числе, изложенным и в настоящем очерке. Выражаясь языком борцового поединка, окружному прокурору нужна была чистая победа, то есть не по очкам, а именно так, чтобы полностью раздавить репутацию Уолша. Доказательство отравления цианистым калием лишало защиту Хайда возможности апеллировать к ошибке аптекаря, поскольку циановые соединения в лечебных целях не используются. По-видимому, Конклин рассуждал так: если есть цианид, стало быть факт умышленного отравления не может быть оспорен!

Окружной прокурор Вирджил Марселлус Конклин (фотография слева) воспринимал «дело Хайда» как личный вызов, а адвоката Фрэнка Уолша (фотография справа) – как «адвоката Дьявола» и личного врага. Прокурор не раз попадался в ловушки Уолша и крайне болезненно реагировал на его приёмы ведения защиты. То, что прокурор решился на авантюру, связанную с доказыванием «отравления двумя ядами», связано, как кажется, с его обостренным желанием полностью разгромить адвоката Уолша в суде.

Именно поэтому появилось письмо, адресованное Уолтеру Хейнсу, в котором Вирджил Конклин сообщил о том, что имеются основания подозревать отравление циановым калием и на такое исследование будет выделено любое потребное финансирование. Фактически это было закамуфлированное предложение подкупа, которое можно сформулировать так: дорогие эксперты-химики, вы уж найдите, пожалуйста, во внутренностях умерших цианистый калий и вам за это будет заплачено столько, сколько вы скажете!

Кем заплачено? Понятно кем – «Мэгги» Своуп.

В каком-то смысле сторона обвинения стала заложницей неумеренной жажды мщения окружного прокурора. Вместо того, чтобы остановиться на достигнутых результатах и не затевать подкуп химиков, Вирджил Конклин пустился в авантюру по поиску «второго смертельного яда». По-видимому, предложение поискать цианид за дополнительную плату, показалось Уолтеру Хейнсу соблазнительным и тот решил поискать его как следует. В точности по пословице «любые извращения за ваши деньги». Он ввёл микродозы цианида в желудки Полковника Своупа и Кримана Своупа, после чего отвёз улики доктору Вогу, который… ожидаемо обнаружил следы циановых соединений!

Автор должен признаться, что в выборе заголовка этого очерка колебался. У меня был сильный соблазн назвать его «Лучшее враг хорошего» – такой заголовок отлично передаёт суть того, что сотворил с обвинением Вирджил Конклин. К середине февраля 1910 г. у него на руках имелись весьма неплохие [для его целей] результаты судебно-химических экспертиз, которые были предъявлены коронерскому жюри, а потом и Большому жюри. Эти результаты давали возможность осудить Беннета Хайда в уголовном суде и самое главное – эти результаты являлись истинными! Но окружному прокурору возжелалось большего – полной и неоспоримой победы над раздражавшим его адвокатом. А потому Конклин пошёл на то, чтобы вменить доктору Хайду то, чего тот не делал. Судебные химики услужливо «подогнали» прокурору желаемый результат, видимо, даже не подумав над тем, что отравление двумя смертельными ядами выглядит абсурдно.

Совершенно непонятно, почему Уолтер Хейнс не подсказал прокурору бессмысленность и даже бредовость поиска второго яда [цианистого калия], если один [стрихнин] в смертельных дозах уже найден. Видимо, соблазн получить дополнительную премию оказался слишком велик – иного объяснения автор просто не может предложить.

Как бы там ни было, получив в марте нужное заключение докторов Вога и Хейнса, прокурор Конклин озаботился изъятием и уничтожением стенограмм заседаний коронерского и Большого жюри. После этого он мог считать, что подчистил все «хвосты» и готов к любым вариантам защиты Беннета Хайда. Но как показали дальнейшие события, обвинение явно недооценило способности Фрэнка Уолша.

Кроме того, обвинение явно недооценило степень спайки Беннета Хайда и его жены Франсис. Последняя предоставила в распоряжение мужа все имевшиеся в её распоряжении финансовые ресурсы. Иначе Франсис поступить и не могла – она знала, что её муж молчит ровно до тех пор, пока она оказывает ему поддержку. Если только она его оставит, любимый супруг раскроет рот и пойдёт на сделку с правосудием. А в таком случае вся эта гонка за состоянием потеряет всякий смысл и ей придётся думать уже не о деньгах, а о спасении собственной жизни.

После того, как в апреле 1917 г. дело в отношении доктора Беннета Хайда оказалось закрыто, супруги смогли перевести дух и зажить в своё удовольствие. По крайней мере, так могло показаться со стороны. Теперь их проблемы были решены, от полученного наследства кое-что осталось и будущность не сулила им ничего скверного.

Но… помните анекдот про Петьку, Василия Ивановича и нюанс? В отношениях Беннета и Франсис тоже имелся специфический нюанс. Беннет Кларк Хайд не любил свою жену и затеял свой пылкий роман с нею лишь в надежде на то, что когда-нибудь она получит большое наследство от папы, мамы и дяди и тем самым обеспечит его – Беннета – на всю жизнь. Автор имеет очень сильное подозрение – разумеется, бездоказательное! – что конечной целью длинной череды отравлений должна была стать вовсе не «Мэгги» Хантон Своуп, а сама Франсис… Разумеется, после того, как она благополучно аккумулирует деньги и имущество всех отравленных ранее родственников. Эта череда убийств не могла быть очень быстрой, ей предстояло растянуться на несколько лет, но в конечном итоге Франсис должна была также скоропостижно умереть, передав всё своё состояние Беннету Хайду.

В 1917 году доктор от этого замысла не отказался. Да, у Франсис теперь было намного меньше денег, чем планировалось изначально, но тем не менее, даже такое состояние позволяло Хайду жить в полном достатке, не работая. Семья воспитывала 2-х детей и если бы что-то случилось с Франсис, то дети, разумеется, остались бы с отцом и ни в какой трастовый фонд деньги жены не ушли бы. Беннет стоически прожил несколько лет с нелюбимой женой, выжидая удобный момент для того, чтобы избавиться от неё, и в конце 1920 г., решил, по-видимому, что для этого сложилась подходящая ситуация.

По официальной версии, изложенной в том числе в тогдашних газетах, причиной ухода Франсис из семьи послужило домашнее насилие со стороны мужа. Однако существует и иная версия тех событий, которую связывают с рассказом Джеймса Логана Хайда, сына Франсис и Беннета. Автор должен признаться, что исходного текста этого признания не нашёл, нельзя исключать, что в действительности это всего лишь городская легенда, но выглядит она достоверно и её нельзя не упомянуть. Так вот, согласно рассказу Джеймса Хайда, его матери в ноябре 1920 г. стало плохо – появилась сильная боль в животе, рвота и пр. Беннет, наблюдая за страданиями Франсис, ласково предложил сделать для неё лекарство, которое сразу принесёт облегчение. Мама Джеймса моментально поняла скрытый в этом предложении подтекст, собрала минимум необходимых вещей, прихватила детей и умчалась прочь из дома.

Беннет напугал жену своим предложением помощи. И она испугалась именно потому, что хорошо знала, как именно её муж помог Моссу Хантону, Полковнику Своупу и её родному брату Крисману Своупу.

Важно отметить то, что до конца своей жизни Франсис Своуп Хайд настаивала на полной невиновности мужа в убийствах. Эта настойчивость не должна вводить в заблуждение – Франсис прекрасно понимала, что она не может признаться в своей осведомленности о причастности мужа к убийствам. И даже подозрения в его адрес она признавать не должна. Признание такого рода будет равносильно признанию собственной вины – это юристы надлежащим образом разъяснили Франсис.

По завершении разного рода жизнеописательных историй принято говорить нечто назидательное и душеполезное, однако в сюжете, ставшим основой настоящего повествования, нет ничего назидательного. Перед нами история того, как крупнейшее состояние штата Миссури оказалось раздроблено и растрачено потомками. Возникнув из ниоткуда благодаря игре случая, огромное состояние Полковника Своупа уже в следующем поколении ушло в никуда, рассеявшись, как утренний туман. Деньги Полковника вряд ли сделали счастливым кого-то из наследников, во всяком случае члены семьи Своуп вряд ли могли спокойно вспоминать о тех событиях, которыми сопровождалось получение каждым из них дядюшкиного наследства.

В последующие годы в самых разных странах мира борьба за наследство не раз и не два становилась причиной жестоких и порой очень изощренных убийств. Борьба наследников – это прямо-таки хрестоматийный мотив преступлений. Но история учит нас тому, что никого и ничему она не учит.

Во всяком случае, криминальная история – точно!

«Хабеас корпус» (лат. habeas corpus) – один из краеугольных принципов английского уголовно-процессуального права, призванный реализовать принцип неприкосновенности личности на практике. Суть его заключается в том, что любой человек имеет право оспорить собственное задержание или арест полицией [или иной правоохранительной структурой] и потребовать доставить себя в суд, дабы судья мог проверить обоснованность лишения [или ограничения] его свободы. Правило «хабеас корпус» активно применялось в Англии и Уэльсе с XV столетия и впоследствии вошло в правовые системы многих стран, бывших колониями Великобритании (США, Канады, Австралии и пр.).

В зависимости от методики пересчёта курса 5 долларов США 1926 года по своей покупательной способности эквивалентны сумме от 200 до 500 долларов в январе 2022 г.

Дословно на языке оригинала: «Age about 35 years. Height about 5 feet 8 inches. Medium build. Rather high cheekbones. Dark skin, rather thin face. Long wavy sandy hair. Looks like a laborer. Was dressed in a dark grey suit, clothes were not in a very good condition and rather shabby. Had on a grey fedora hat which may have some grease spots on it. Broad chest and shoulders. Communicate with the police department at once if a man answering this description is seen.»

Дословно на языке оригинала: «Following is latest description of suspect wanted for murder in Santa Barbara: is also suspected of committing murders in San Francisco and San Jose, and is known as the „Strangle Murderer.“ Nationality probably Greek, age about 35 years, height 5 feet 7 or 8 inches, medium build, rather high cheek bones, dark skin, rather thin face; long wavy sandy hair; hair not long on sides, but on top; looks like a laborer; was dressed in a dark gray suit and rather shabby. Wore a tan colored J. B. Stetson hat, size 7 1/5 or 7 1/4, made for the Maxwell Company, of either Fresno or Stockton; hat bears initial „G. W. R.“ punched on inside band, and also has a Masonic emblem posted in crown of hat. Hat is probably large for him. Arrest and notify Homicide Detail, Detective Bureau, Central.»

Дословно на языке оригинала: «He will start a recital of his travels and crimes and then switch to unimportant topics. His conversation is ragged and his statement are hazy at times. He apparently is incapable of consecutive thought or narration.»

Вот текст этого фрагмента на языке оригинала:

Put all your troubles there. Hide there all thought of your failures And each bitter cup that you quaff, Lock all your heartaches within it, Then sit on the lid and laugh!

Речь идёт о таинственной смерти канадской студентки китайского происхождения Элизы Лэм, пропавшей без вести 31 января 2013 г. в отеле «Сесил» в Лос-Анджелесе. Спустя 2 недели обнаженный труп Элизы был найден в закрытом баке с водой на крыше отеля. В том же баке находилась одежда девушки. Этому неординарному случаю посвящён очерк А. Ракитина «Кто убил Элизу Лэм?», размещенный на авторской сайте «Загадочные преступления прошлого». Появление этого очерка и суждения автора вызвали в своё время немалое оживление в Рунете.

В зависимости от методики пересчёта покупательной способности доллара США в 1926 г. к нынешнему уровню стоимость каждого из пропавших перстней можно считать эквивалентной сумме от 8 тыс. до 20 тыс. современных долларов.

Дословно на языке оригинала: «He is not of a repulsive appearance. It is a mistake to believe that he has the features of an ape or gorilla, or that he is uncouth in speech or manner. He is able to gain an amicable footing with women through his suave manner. A month ago (…) I asked that an order be issued, instructing members of the department to warn women lodging-house keepers. The strangler seems now to have switched his operations from rented rooms to houses for sale. No woman in San Francisco is safe with this man at large. The Police Department is doing everything possible to capture him, but it must have the cooperation of the citizenry to the fullest extent.»

В США в период с января 1920 по декабрь 1933 гг. действовал т.н. «сухой» закон, ограничивавший продажу спиртных напитков крепостью более 1,28% этилового спирта. В марте 1933 г. крепость разрешенных спиртных напитков была повышена до 3,2%. При этом разрешался оборот медицинских настоек с массовой долей спирта не более 22%. «Сухой» закон спровоцировал развитие подпольного рынка спиртных напитков – от производства и реализации самодельных вин и пива, до контрабанды крепкого спиртного или его фальсификации с использованием этилового спирта, производившегося в промышленных целях.

В 1926—1931 гг. в Канаде действовал «золотой стандарт» национальной валюты, жёстко связывавший курс доллара с золотым эквивалентом. В валютно-обменных операциях 1 канадский доллар считался равным 1 доллару США, что для Канады, являвшейся без всяких оговорок сырьевым придатком индустриально развитого соседа, было крайне невыгодно. При этом истинное золотое обеспечение национальной валюты Канады в период с 1926 г. по 1929 г. упало почти в 2 раза, а стоимость металлического золота на международном рынке в это время иногда превышала нарицательную стоимость «золотого канадского доллара». Власти Канады пускались в те годы на довольно странные ухищрения дабы поддерживать невыгодную и прямо абсурдную финансовую политику. Так, например, они искусственно ограничивали экспорт металлического золота, что представляется полнейшей бессмыслицей. Это была очень интересная пора в экономической истории Канады, к сожалению, малоизвестная в России. Для нас сейчас важно отметить, что 60 канадских долларов, похищенных у Уилльяма Паттерсона, формально можно считать эквивалентными 60$. При этом следует иметь в виду, что зарплаты и цены в Канаде были заметно ниже таковых на территории США.

Дословно на языке оригинала: «twenty-six to thirty years of age, about five foot six or seven inches tall, weighing about 150 pounds with large dark eyes, full face, sallow complexion, clean shaven, dark brown hair, and broad shouldered. Evidently a transient of Jewish or Italian appearance but might be any nationality. He speaks good English.»

Дословно на языке оригинала: «28 to 30 years, 5 ft. 7 or 8 ins., 150 lbs., dark sallow complexion, has Jewish or Italian appearance, peculiar eyes, fairly well built, hair thin on top and brushed back in long pompadour, newly barbered and inclined to be curly, believed to have very bad corns or bunions on feet. blue shirt, grayish brown socks, tan boots with „bull-dog toes“, fawn-colored cardigan, leather belt with a green-and-white stripe in centre, gray-and-white silk scarf, gray overcoat, and a gent’s second hand two-piece suit, very light gray, plain with no visible stripe. This man has a very pleasing manner in presenting himself when entering houses, the bulletin continued. Upon entering he does not have the appearance of being vicious. He reads and speaks of religious missions. Is an inveterate cigarette smoker, usually smoking Lucky Strike or other American cigarettes. In the past he has been beating his way by freight, walking, and getting lifts from autoists, stopping at rooming houses. He goes over lists of advertisements for rooms in local papers and then commences visiting them.»

Дословно: «His hands are thick and extremely powerful, with gnarled knuckles and broad, flat fingers…. His complexion is not sallow, but a light chocolate, much like that of the ordinary sun-burned worker of foreign extraction. He is not good-looking but not immediately repulsive in appearance.»

Речь идёт о классификации серийных убийц, предложенной сотрудниками ФБР Ресслером и Дугласом в 1980-х гг. О ней можно подробнее почитать в учебниках криминальной психологии (отечественных и зарубежных), но если коротко, сущность предложенного деления заключается в следующем. Одна категория преступников склонна к методичным и строго последовательным действиям, заблаговременно продуманным и подготовленным. Это класс т.н. «несоциальных организованных» преступников – они обычно держатся особняком, малообщительны, в случае похищения жертвы проводят с нею много времени, демонстрируют сложные постмортальные сценарии. Другой класс – «асоциальных дезорганизованных» – практически во всём противоположен первому. Преступники этого типа склонны действовать без подготовки, спонтанно, очень часто в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. Они не утруждают себя заблаговременной подготовкой оружия, после смерти жертвы быстро теряют к ней интерес и потому постмортальные манипуляции либо отсутствуют, либо ограничиваются функционально обусловленным минимумом, например, необходимостью сокрытия трупа. Нет объективных оснований утверждать, будто один тип серийных преступников более сложен в разоблачении, нежели другой. При расследовании серийных убийств имеют значения индивидуальные особенности личности преступника, а не его формальная принадлежность к тому или иному классу.

Истории Маджета-Холмса посвящен очерк «1895 год. Дом смерти на 63-й улице», размещенный в книге «Американские трагедии. Книга II», а Дюранту – очерк «1895 год. Убийство в церкви или Неизвестная история неизвестного серийного убийцы», которую можно найти в книге «Американские трагедии. Книга I». Очерки о «Кливлендском расчленителе» и «Ночном Убийце из Тексарканы» можно прочесть на авторском сайте Алексея Ракитина «Загадочные преступления прошлого».

Книга Ракитина А. И. «Социализм не порождает преступности. Серийная преступность в СССР: попытка историко-криминалистического анализа» опубликована в издательстве «Кабинетный учёный» в 2016 г. Текст книги находится в открытом доступе на авторском сайте «Загадочные преступления прошлого».

Имеется в виду книга Ракитина А. И. «Уральский Монстр. Хроника разоблачения самого таинственного серийного убийцы Советского Союза». Книга была издана с использованием книгоиздательской платформы «ридеро» в январе 2018 г., но впоследствии снята с продаж. В настоящее время полный текст книги с иллюстрациями можно найти на авторском сайте Ракитина «Загадочные преступления прошлого».

По смыслу термин «эфебофилия» полностью аналогичен «педофилии», но указывает на иные возрастные рамки предпочтительных жертв. Для педофилов это препубертатный возраст, т.е. до 12 лет, для эфебофилов – подростково-юношеский, т.е. от 12 до 16 лет.

Дословно на языке оригинала: «I don’t know what came over me. I was driving along and saw Dorothy. I got her into the car thinking I would take her home. She cried. I drove her to the Snyder-road (the muddy road in which his car become mired) and carried her part way across the field. She still cried and wanted to go home. She said she would tell her father, so I pulled cut my knife and stabbed her twice.»

Дословно на языке оригинала: «No, if I had I would have made him explain. Adolph was a man of get habita. He rarely was away from home. He was never cross. He was always an indulgent father and husband. Had he acted strangely I should have known it. I cannot understand, oh, I cannot understand – but he would he better off dead. They’ve taken him away from Flint. I hear, to be safe from barm. Was it wise? I wonder.»

Дословно: «A kinder, better man I had never known. He never smoked, drank, swore or was given to anger. He must be insane.»

Очерк Алексея Ракитина «Коричневый порошок белого цвета» можно найти в сборнике «Тихое убийство», выпущенном с использованием книгоиздательской платформы «ридеро» в январе 2021 г.

Точный пересчёт покупательной способности долларов США до 1928 г. в их современный эквивалент крайне затруднён. Тогда курс доллара был жёстко привязан к массе золота и считался равным 1$ = 1,555 гр. золота. По состоянию же на ноябрь 2021 г. 1$ = 0,016 гр., т.е. обесценивание по золоту составляет 97 раз. Однако автор сразу оговаривает, что такое сравнение не вполне корректно. По другим товарным позициям – табаку, хлопку, бензину и пр. – соотношения иные. В своих работах автор исходит из осредненной величины обесценивания в ~40—50 раз, не претендуя при этом на абсолютную точность. Всё-таки это вопрос скорее из истории финансово-экономических отношений, нежели уголовного сыска. Если кому-то из читателей интересно провести собственное исследование на эту тему и поправить автора, то подобную любознательность можно только приветствовать.

Истории жестокого американского серийного убийцы Маджета-Холмса посвящен очерк Алексея Ракитина «1895 год. Дом смерти на 63-й улице», размещенный в сборнике «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX—XX столетий. Книга II». Книга эта издана на платформе «ридеро» летом 2021 года.

В дальнейшем, дабы различать двух Томасов Своупов, будем именовать Полковника Томасом Своупом-старшим, а его племянника, сына «Мэгги» и Логана – Томасом Своупом-младшим.

Вот текст на языке оригинала: «Iwas passing in and out of Colonel Hunton’s room just about twenty min- utes after Colonel Hunton died, when Dr. Hyde met me in the hall and said he wanted a private interview with me. I said I would see him later and so Dr. Hyde went to the car line and camo back in about an hour and a half. He then dismissed a nurse who had come to nurse Colonel Hunton. The nurse left and Dr. Hyde and Mrs. Hyde, the un- dertaker and myself were alone in the house and soon the sitting room was empty. I went in there and Dr. Hyde came In and sat, too. Dr. Hyde spoke about how good a man Colonel Hunton had been and said how awful it was that he died. He said he had something to ask me. «I am not a business man,» – he told me, – «but tlien Ican care for things pretty well. Colonel Hunton is gone now and in a few days he’ll make a new will and put a new man in the place of Colonel Hunton as administrator. Now, you have influence with the old man and I want you to suggest me as his administrator. You see, he said, «Colonel Swope intends to put another man in the place of Colonel Hunton, and he isn’t a good man for the place and I want you to suggest me.»

Вот текст на языке оригинала: «I told Dr. Hyde that I could not do that; that I would be overstepping my bounds. Then Dr. Hyde tried to persuade me that it would be all right for me to talk with Colonel Swope about the matter and that I could do it very nicely. But I wouldn’t consent to this. The next day Dr. and Mrs. Hyde went into the city and did not get back until 9:30 p.m. When he met me in the hall he asked me if I had spoken to Mr. Swope about that matter. I told him that I had not and there was nothing more said about it.»

Текст на языке оригинала: «I was seated at the breakfast table when Dr. Hyde came in,» Miss Kellar said, «He asked me If Colonel Swope had eaten, and I told him he had.» " «Then come with me,» Dr. Hyde -aid and I left the table. The doctor told me that he had brought out some digestive tablets and ho wanted Col. Swope to have one. I want him to have it right now,» ho told me. I got a fresh glass of

water and took it upstairs with me. When Igot there Dr. Hyde stood near the foot of the bed and took a capsule out of a small pink box he held in his hand. (…) «I believe that it was a three grain capsule, «and I don’t remember whether it was grayor white. But I do remember that it was not brownish ln color. " «Now, give this to him,» Dr. Hyde told me, and so I tried to persuade Colonel Swope to take the medicine, but he wouldn’t do It. I nodded my head to Dr. Hyde, as if to tell him that Colonel Swope would take the medicine after a while, and so I laid the medicine and the glass down on a table and we went downstairs. – - «When I came upstairs again I asked Colonel Swope If he would take the medicine and he assented, Then ho took one of the papers and told me to read the others. Suddenly a peculiar breathing sound came from the bed which caused me to look up.»

На языке оригинала: «Once lust after the convulsion Colonel Swope appeared to revive, and in that semi-conscious state he cried: «Oh, my God; I wish I had not taken that medicine; I wish that I were dead»

В частности, за 12 лет до описываемых событий Хектоен и Хейнс участвовали в расследовании таинственного исчезновения Луизы Лютгерт, которая по мнению обвинения была растворена мужем в ванне с поташем. Это довольно любопытная криминальная драма с неожиданными сюжетными поворотами, которая заслуживает подробного описания в одном из следующих сборников «Американских трагедий».

Текст вердикта на языке оригинала: «Verdict of Coroner’s Jury. «We, the Coroner’s Jury, duly summoned, impaneled and sworn, and charged to diligently inquire into and true presentment make us to how, by whom or what means Thomas H. Swope, whose body we have viewed, come to his death, find from the evidence laid before us, and from our knowledge that said deceased came to his death by strychnine poisoning, and, from the evidence, we believe that said strychnine was administered in a capsule, about 8:30 o’clock on the day he died, by the directions of Dr. H. C. Hyde, but whether with felonious intent we, the jury, are unable to decide. Said deceased came to his death at the mansion of Mrs. L. O. Swope, in Independence, Jackson County, Mo, Kansas City. Mo.»

Цитируется по: Райский М. И. «Судебная медицина», Медгиз, 1953 г., стр.284—285

Дословно на языке оригинала: «The motive for the homicide was the desire to obtain a rich legacy from the estate of $4,000,000 owued by Col. Swope, part of which he willed to Mrs. Hyde. The estate will show that Dr. Hyde was a fortune hunter, who tried to destroy the whole Swope fanlily by putting typhoid germs in their food and water»

Автор имеет в виду рассказ А. П. Чехова «Беззащитное существо»

Наставление судьи присяжным – это последнее судейское действие до того, как жюри удаляется в совещательную комнату для обсуждения вердикта. В своём наставлении судья подводит итог процесса, пересказывает основные его этапы, повторяет заявления важнейших свидетелей и напоминает присяжным об их высоком гражданском долге. В своём наставлении судья следует определенным правилам, главное из которых – не высказывать собственного суждения и не навязывать его членам жюри. Наставления могут быть очень длительны и порой растягиваются на несколько заседаний.

Речь идёт о книге: А. И. Ракитин «Все грехи мира» (в 4-х книгах), изданной в 2020—2021 гг. с использованием книгоиздательской платформы «ридеро».