«Я выбежала в сад, водопад волос струился по моим плечам. Я протянула руки — и мой король, мой господин заключил меня в страстные объятия. Сердце мое забилось часто, как пойманная птица; грудь моя разрывалась от счастья. Губы наши соединились трепетно и нежно, и первый поцелуй, целомудренный и страстный, скрепил наш долгий путь навстречу друг другу как будто огненной печатью…»

Девушки прибывали, как половодье. С лакеями и без лакеев, с мамашами и без мамаш, с сундуками, зонтиками, шляпными картонками и лютнями в футлярах. Строгие гладкие прически, наглухо закрытые одеяния безо всяких новомодных вольностей, цветы в руках и в волосах, взоры горящие, но скромно опущенные долу — всех приглашали за ворота, всем кланялись дворцовые слуги, и распорядитель, седой и бесстрастный, заносил имя гостьи в реестр. Я оказалась двенадцатой, шутка ли, а ведь за моей спиной ожидали своей очереди еще не менее дюжины претенденток.

Мамаши и лакеи остались за воротами. Распорядитель вежливо, но твердо объяснял, что во дворце достаточно своих слуг, и что ни одна гостья не пострадает от недостатка внимания — однако всем, кроме девушек с приглашениями, вход во дворец заказан.

Многие терялись, оставшись без привычной опеки. Затравленно озирались; нервные руки обрывали лепестки с несчастных цветов, нервные губы терзаемы были белыми ровными зубками, кое-кто даже наладился плакать. Как же, оторвали от мамочкиного подола…

Нас проводили во внутренний дворик, тенистый и гулкий, с деревьями в кадушках и фонтаном посреди зеленого газона. Здесь во множестве имелись кресла и парковые скамейки: девицы расселись, как птички, на уголках подушек и краешках подлокотников, и я наконец-то смогла их как следует рассмотреть.

Все они, голубушки — как и я — несколько дней назад откликнулись на призыв глашатаев, передавших стране волю молодого короля. И, подчинившись этой воле, все они — как и я — написали сто строк о своей воображаемой любви, воображаемой, потому что ни одна из них не ведала прежде мужской ласки (что подтверждено было ручательством высокородных родителей, либо уважаемых соседей, либо поселкового старосты — короче говоря, самой авторитетной особы из тех, кто хорошо знал претендентку).

Итак, они сидели, бледные, напуганные, прикрывшись от солнца зонтиками — всего двадцать пять юных (я в мои девятнадцать была здесь почти старухой), хорошеньких (а сколько еще романтичных, сентиментальных, но не таких привлекательных — остались дома, так и не дождавшись приглашения?!) и целомудренных королевских гостий. Кое-кто, боясь поднять глаза, разглядывал свои башмаки либо водил прутиком по гравию; кое-кто посмелее потихоньку рассматривал новоявленных товарок. Эти, что посмелее, были в основном юные горожанки — каждая окружена была сундуками, будто генерал солдатами. Имелось несколько аристократок — сдержанных, с неестественно прямыми спинами и почти без багажа, с одними только лютнями. Крестьянки тоже были — в пышных праздничных нарядах, с многоярусными ожерельями на длинных загорелых шеях, бедняжки сидели, съежившись, отчаянно стесняясь своих грудей, коленок и толстых кос.

— Подумать только, и эти тоже писать умеют, — прошептали мне на ухо.

Я обернулась и увидела ту горожанку, что прошла в ворота сразу же после меня — темноволосую, с талией настолько узенькой, что еще чуть-чуть, и на ней можно будет носить браслеты. Горожаночка была сероглаза, на высоких скулах ее едва заметной розовой тенью лежал тонкий слой румян.

— Меня зовут Ремма, — сказала моя внезапная собеседница и вдруг смутилась, отвела глаза. — А тебя?

— Санна, — сказала я. Это имя было записано в моем приглашении.

Ремма быстро глянула на меня — и снова потупилась:

— Хочешь стать королевой?

— Как и ты, — отозвалась я.

Ремма присела на скамейку рядом со мной. В руках ее, покрытых тонкими дорогими перчатками, мучалась огромная роза со срезанными шипами.

— Ты стихи сочиняешь?

— Нет.

— А… — Ремма помолчала, зрачки ее расширились. — Ты целовалась когда-нибудь?

Я не ответила.

— Я не целовалась, — шепотом призналась Ремма. — Только мечтала… А с кем ты целовалась?

— С чего ты взяла? — удивилась я. — Я в закрытой школе десять лет просидела.

— Ого, — сказала Ремма, как мне показалось, с уважением. — А что за школа?

— Да так… Белая Башня, — бросила я небрежно.

— Что-то не слыхала, — призналась Ремма.

Еще бы, подумала я.

«…Я бежала по прекрасному высокому мосту, залитому струящимся лунным светом. Слезы радости застилали мне глаза. Как вдруг я увидела, что прекрасный белый конь быстро мчится мне навстречу. Я зарыдала и засмеялась одновременно. Потому что на прекрасном коне сидел тот, кого я люблю больше жизни. На середине моста я вдруг остановилась и протянула вперед свои нежные белые руки. Слезы мои застилали мне глаза. Мой прекрасный рыцарь соскочил с коня, я прильнула к его прекрасной груди и заплакала от счастья. На моих глазах выступили слезы. Все затрепетало. Наши губы слились в поцелуе…»

На полукруглый балкон, нависавший над двориком, вышел Темран.

Вышел безо всякого объявления, без церемоний, легко. По дворику прошелся вздох, от гостьи к гостье пробежала, будто по цепи, невидимая молния («Он? Где? Как? О!»), и одна за другой — кто раньше, кто позже — опустились в поклоне. И я тоже поклонилась — и с некоторым опозданием отвела глаза.

…Я стояла посреди этого же двора, только тогда он был пустой и пыльный. Мне было восемь лет; руки мои вызывающе и жалко торчали из рукавов слишком тесного платья. За спиной были бегство от узурпатора-дядюшки и несколько месяцев скитаний. Впереди была неизвестность: моя мать, изгнанница, приехала к дальним родственникам просить кусок хлеба.

— Принцесса без королевства!

Я оглянулась и увидела мальчика в белом костюмчике, холеного и чистенького. Похоже, мое замешательство, смятение и страх немало потешали его.

— Царевна-попрошайка, — послышалось с другой стороны. Я обернулась снова; еще два мальчика, постарше и помладше, смотрели на меня с интересом.

— Сейчас заревет, — сказал младший.

Я оглядывалась в поисках выхода.

— А платье-то! — сказал тот, что появился первым. — Моя служанка такое бы выбросила.

— Все им жрать подавай, — с отвращением пробормотал тот, что постарше. — Корми их…

— Теперь точно заревет, — сказал младший.

— Давай, реви, — предложил мальчик в белом костюмчике. — Покажи, какая ты принцесса!

Круг сжимался. Отлично помню свою тоску и полное бессилие.

— …А ну прочь от нее! Пошли вон!

Ни один из моих мучителей не стал с ним спорить. Секунда — и во дворе остались только я, наш с матерью дорожный сундук и мой незваный защитник.

Тогда-то я заревела.

Он вытащил из кармана носовой платок, не очень чистый, и как-то совсем необидно вытер мне нос. Как брат, которого у меня никогда не было.

— Пошли, — сказал он как ни в чем не бывало. — Пошли в столовую, там сейчас никого нет, мы вытащим из часов кукушку, а не ее место приделаем вот это, — он разжал ладонь, там лежала огромная дохлая саранча. Я отшатнулась.

— Зачем? — спросила я, размазывая слезы по щекам, чтобы они скорей высохли.

— Для смеху, — он будто недоумевал, как можно не понимать таких простых вещей. — Все соберутся, будет бить двенадцать, и оно вылезет вместо кукушки.

— А ты кто? — спросила я, в ужасе глядя на гигантского кузнечика.

— Я? — мальчик удивился. — А я разве тебе не сказал?..

…Король Темран остановился, упершись руками в стальные перила балкона. Я смотрела на него сквозь дырочки в кружевных полях моей шляпки.

— Здравствуйте, милые гостьи! Встаньте, прошу вас.

Он улыбался. Улыбка осталась прежней.

— Милостивые госпожи мои, я счастлив сообщить вам, что я женюсь!

Шорох шелков. Отчаянный вздох среди милостивых госпожей.

— Вы, лучшие девушки королевства, доказавшие свое благородство, глубину души и красоту чувств! Вы, самые романтичные, самые тонкие и самые красивые — все вы для меня принцессы, принцессы в ожидании любви… Я женюсь на лучшей из вас, кем бы она ни была! День свадьбы уже назначен!

Я скосила глаза, чтобы посмотреть на счастливиц. Батюшки, щеки-то пылают, глаза-то, уши-то! Куда и подевалось смущение; ближайшая ко мне аристократка выпрямилась так, что, казалось, сейчас завалится назад. У Реммы раздувались ноздри — она стояла, царственно расправив плечи и оттопырив мизинцы, уже ощущая, по-видимому, на своем темечке счастливую тяжесть короны.

Темран вскинул руки, будто намереваясь обнять нас сразу всех, несколько секунд постоял так, ловя умильные и преданные взгляды, а потом исчез с балкона, не оборачиваясь к нам спиной и в то же время не пятясь — я так и не поняла, как это ему удалось.

…Тогда был бал. Дворец полнился незнакомыми аристократами, блестящими офицерами и томными дамами, чьи шлейфы так удобно прикалывать булавкой к портьерам, однако мой друг легких путей не искал и задумал привязать гостей за ноги друг к другу, а для этого надо было незаметно пролезть под стол.

Пригибаясь за спинками кресел, мы пробрались в обеденный зал раньше всех. Длинный стол под скатертью до пола похож был на темный коридор или на гномью шахту; мы дождались, пока лакеи уйдут, и с удовольствием побегали по этой «шахте» на четвереньках.

А потом открылись двери, и внешний мир наполнился голосами, смехом дам и стуком каблуков. Явился король, Темранов отец, уже тогда не очень здоровый, но еще полный сил. Он сказал приветственное слово, гости уселись, и мы с Темраном оказались в коридоре взрослых ног.

Интереснее всего были парадные офицерские шпоры; мы накидывали на них шелковые петельки и привязывали к дамским каблучкам на другой стороне стола. Над нашими головами звенели вилки, стучали бокалы, произносились тосты, а мы сновали, как пауки, сдерживая смех и думая, что будет, когда гости поднимутся…

А потом мы одновременно устали. И присели рядышком отдохнуть на полу — прислонившись друг к другу спинами.

У Темрана была очень теплая, удобная спина. Я подумала, что могу сидеть так всю жизнь. Его волосы щекотали мне шею. Я подумала, что сама ни за что на свете не решилась бы залезть под стол и связывать гостей веревкой. И что когда нас поймают, мне ничего не сделают, даже ругать не будут, потому что мой защитник скажет, как обычно: «Это сделал я».

Правда, ему тоже ничего не сделают. Потому что он принц.

Тогда я — в благодарность — слегка погладила его руку.

А он пожал мою.

И мы сидели под столом молча, долго-долго, хотя пора было удирать. И лишь когда гости пошли танцевать и наш подвиг обнаружился…

— Прошу вас, здесь два шага влево, поклон, разворот, и величаво возвращаетесь на исходную позицию… Да-да, величаво, слушайте музыку… Нет, два шага влево, а не три. Повторим все сначала…

Вот уже почти два часа гостьи топтали паркет просторного зала, заучивая простенький танец, который надлежало всем исполнять «как одна». Наблюдать за претендентками было забавно и поучительно; с первого взгляда все они, написавшие сто строчек про любовь, были одинаково чувствительны и скромны — но королевой должна была стать только одна из них, и это обстоятельство прибавляло ситуации драматизма.

Крестьянки, никогда прежде не танцевавшие бальных танцев, чувствовали себя неуверенно и оттого держались вместе. Аристократки смотрели сквозь них, будто сквозь пустое место, за это крестьянки наступали аристократкам на полы, и треск материи вместе с приглушенным воплем то и дело вплетались в пояснения балетмейстера. Горожанки ступали не так грациозно, сколь твердо, с каждым шагом будто вбивая в пол по гвоздю, давая понять и крестьянкам, и аристократкам, что уверенность в собственных силах — прямой путь к счастливому и долгому царствованию. У всех конкурсанток — или почти у всех — были талисманы и разного рода приворотные побрякушки; я видела, как претендентки целовали украдкой свои колечки и браслеты, веревочки с узелками, обломки ключей и подков, костяные крючочки и что-то совсем уж экзотичное, чего мне не удавалось рассмотреть как следует. Бедный король — такой-то арсенал для него приготовлен, жаль только, толку от этих побрякушек — чуть…

Спустя три часа с четвертью (правда, нам дважды было позволено отдохнуть минут по десять) танец был наконец-то готов. Повинуясь двум скрипкам и флейте, мы повторили все точно и без единой ошибки; после этого гобелен на стене отодвинулся, и из потайного хода явился его величество.

…Я много раз проигрывала эту сцену перед глазами: он идет вдоль шеренги претенденток, небрежно кивает каждой, улыбается, проходит мимо меня… Замирает с занесенной ногой, испуганно оборачивается, будто не веря себе. Медленно возвращается; вглядывается в лица, останавливается передо мной, и вот тут-то я не должна смеяться, улыбаться, ничем себя выдавать — я должна буду смотреть ему в глаза, как ни в чем не бывало…

Я надеялась, что Темран оценит шутку.

И сейчас, когда он появился из потайной двери — желудок мой прыгнул, как сердце.

Но Темран лишь помахал рукой, легким поклоном ответил на обожающие взгляды — и сгинул.

«…Впоследствии я увидела в зеркале юную деву с рано оформившимися формами тела. Об этом свидетельствовали сладостный рот и полные бедра. За ними следовали очи, пылающие страстью, и прекрасные розовые руки. Глядя на потрет моего короля, у меня внутри все загорелось. В следствие этого я заключила, скромно потупив голову, что час, предназначенный природой для любви, уже вступил в действие».

Двадцать пять усталых девиц отдыхали все в том же дворике с полукруглым балконом, когда появился распорядитель. Он шествовал скорбно, будто за катафалком; сверяясь со своим реестром, подходил то к одной девице, то к другой, приглашая их следовать за собой. В дворике сделалось тихо-тихо; по тому, как менялись в лице приглашенные девицы, и еще по тому, что ими оказывались самые неловкие и неуклюжие из нас — я догадалась, что этим отобранным королевами не бывать.

Все остальные тоже догадались. Ремма, сидевшая напротив, закрыла глаза от ужаса, сплела перед грудью пальцы и беззвучно шевелила губами, повторяя имя Темрана. Остальные молились, кто как умел.

Удивительное дело — я тоже тряслась от страха! Вот седой вершитель судеб склоняется к моему уху, вот приглашает, щекоча усами, следовать за собой… Я только подумала так — а проклятый старикан уже направился ко мне, он шел, гравий хрустел под его сапогами, а Ремма открыла глаза, и затуманенный ее взгляд вдруг обрел заинтересованность.

Но разве я так уж плохо танцевала?!

Распорядитель прошел мимо меня — и обратился с поклоном к милой девчонке лет семнадцати, которая не сумела скрыть обиды и разочарования и тут же, на глазах у всех, разрыдалась. Все сделали вид, что ужасно заняты своими застежками, перчатками, рыбками в фонтане и воробьями на ветвях.

Наконец, распорядитель ушел и долго не возвращался. Из двадцати пяти претенденток осталось девятнадцать; время шло, девушки смелели, то и дело слышался смех, а я сидела и все пыталась понять: как так вышло, что игра настолько поглотила меня? Хорошо это? Или плохо?

В полутьме коридора меня взяли за руку и резко увлекли куда-то за угол. Зажали рот ладонью — спасибо, рука была без перчатки, чистая и даже пахла яичным мылом. Темнота сменилась неровным слабым светом, меня поставили на ноги, и, оглядевшись, я нашла себя посреди маленькой комнаты с оружейной стойкой у стены, с деревянным столом, на котором горела масляная плошка, и крепким запахом кожи, дыма и лошадей, который пеленой висел надо всей этой скудной обстановкой.

Помещение для стражи? Кордегардия?

— Добро пожаловать, принцесса Аллисандра, — сказал человек, чьи руки пахли яичным мылом.

— Ригодам, — я через силу улыбнулась. — Я могла испугаться.

— Пустое, — сказал его бдительность Ригодам, начальник королевской стражи, пребывавший на этом посту уже лет тридцать, во всяком случае намного дольше, чем я живу на свете. — Страшного здесь нет ничего… Давно вернулись?

— Только что, — сказала я. — Я… скучала.

— Понимаю, — сказал Ригодам.

Ему, должно быть, было уже за шестьдесят, но выглядел он совершенно так же, как в последнюю нашу встречу десять лет назад. Волосы ежиком, большой печальный рот в глубоких складках, маленькие глаза под резко скошенными бровями.

Я поняла, что рада его, душегуба, видеть.

— Вы меня узнали, — сказала я, признаваясь в своей радости.

Он чуть усмехнулся:

— Так ведь кто я такой, принцесса… Профессия.

— А Темран меня не узнал, — продолжала я после паузы.

— У мальчишек короткая память, — сказал он без улыбки.

— Не говорите ему, — попросила я. — Пусть сам.

Он разглядывал меня при скудном свете плошки, и я поняла, что сказала, наверное, что-то не то.

Однажды Темран приклеил к атласной подушечке орден, предназначенный к вручению какому-то сановнику. Церемония шла как полагается — вельможа преклонил колено, королю поднесли подушечку с орденом, его величество протянул руку, собираясь небрежно сгрести алмазную звезду с пурпурного атласа — и тут случилось неслыханное нарушение протокола, потому что орден сидел на подушечке, как пришитый (Темран использовал рыбий клей, о чудесных свойствах которого днем раньше узнал от какого-то кухонного мальчишки). Король сохранил самообладание, а вот с церемониймейстером случилась тихая истерика: он отдирал орден ногтями, переворачивал подушечку и тряс ею на глазах многочисленной публики (и потешающегося от всей души Темрана). Именно за эту истерику (а вовсе не за недосмотр, как некоторые утверждали) церемониймейстер лишился места и едва сохранил голову.

Темран, как обычно, взял на себя ответственность за сорванную церемонию. Отец его, как обычно, ограничился словами «Так нехорошо, так нельзя, это неправильно». Придворные, как обычно, роптали, а король возражал им с усталой улыбкой: «Мальчик растет без матери. Что мне, бить его?» Придворные горячо утверждали, что да, бить; я лично думаю, что никакого толка от наказания все равно не получилось бы, ведь рыбу, например, никакими розгами не отлучишь от воды: запрети ей плавать, и она околеет…

Единственным человеком, которого Темран хоть как-то опасался, был его бдительность Ригодам, начальник стражи. У них были свои особые отношения, в которые даже меня не посвящали; помню, во дворце ожидался визит какого-то очень важного чужеземного канцлера, все ходили, будто по проволоке, Темранов отец был раздражен и мрачен, в то время как принц, нимало не смущаясь, готовил «подарок» долгожданному гостю. Помню, накануне визита Темран назначил мне встречу в нежилой части дворца; было уже поздно, очень темно и холодно, я стояла одна в узком коридоре, тряслась от страха и ждала Темрана, а он все не шел и не шел… В черных провалах лестниц мерещились тени и привидения, и от позорного бегства удерживал только стыд перед моим отважным другом. Я кусала губы и ждала, хоть назначенное время давно пришло — и тут на плечо мне легла тяжелая рука взрослого человека, от неожиданности я завизжала на весь дворец… «Тихо», — сказал Ригодам, начальник стражи, и я замолчала, потому что от ужаса у меня отнялся язык.

«Сегодня не дождешься, — сказал Ригодам. — Нынче подросла цена на булавки в сиденьях, и мальчик немножко посидит взаперти. Пойдем».

И он взял меня за руку.

Почти в полной темноте мы шли из коридора в коридор, и его бдительность предупреждал меня, если под ногами случались выбоина или ступенька. Когда моя рука начинала дрожать, он легонько сжимал ее, будто утешая.

Я думала, что он ведет меня в подземелье для пыток.

Он привел меня к дверям наших с матерью покоев.

«Прости, — сказал Ригодам. — Сейчас действительно не время для шуток. Иди, сверчок. Спокойной ночи».

И потрепал меня по затылку.

С тех пор мы почти никогда не говорили. Но когда Ригодам был в духе — всегда здоровался со мной за руку.

За десять лет в кабинете его бдительности ничего не изменилось, разве что вместо Темранового отца на парадном портрете имелся теперь сам Темран. Нарисованный король был старше своих лет, вероятно, портрет писался «на вырост».

Мне было предложено занять место в кресле. Я уселась — и только сейчас поняла, как устали ноги. Два шага влево, поклон, разворот, балетмейстер со своим «раз-два-три», ох, нелегкая это работа…

Ригодам уселся напротив. Светильник оказался за его спиной.

— Я на допросе? — спросила я.

— Что? Ах да, извините…

И он поставил еще один светильник на стол между нами.

— С возвращением вас, Аллисандра. Вы выросли… как я и предполагал, в очаровательную девушку.

Я наклонила голову:

— Спасибо на добром слове…

— Не многие смогут похвастаться, что закончили курс обучения на скрытом факультете Белой Башни.

— А вы все знаете, — сказала я с досадой.

— А как же, — он усмехнулся, глубокие складки вокруг его рта поменяли рисунок. — Имейте только в виду — у нас не принято…

— Что вы! Прекрасно понимаю… Предубеждение…

Ригодам покачал головой:

— Уж кто-кто, а я традиционного предубеждения начисто лишен… Есть успехи?

Я замялась:

— Не так чтобы слишком… Я не была прилежной ученицей. Потом уже, в старших классах, взялась за ум, но многое пришлось наверстывать.

— Темран писал вам. Что было настоящим подвигом, учитывая его ненависть к перу и чернилам.

Я вспомнила. Действительно, в первый год разлуки мы обменялись несколькими письмами — унылыми, как ноябрь. «Погода у нас хорошая. А какая погода у вас? На обед был паштет из индюшки. А что на обед у вас?..» У меня в голове никак не желали совмещаться Темран — и бумага, на которой следовало писать слова; получалось, что я пишу незнакомому мальчику, а он отвечает девочке, которую никогда в жизни не видел…

— На скрытом факультете не поощряют переписку, — сказала я, и это была сущая правда. — А в старших классах так вообще запрещают. Тайна, знаете ли.

Ригодам понимающе покивал головой:

— Да-да, мне ли не знать о правилах сохранения тайн… Говорят, ваша досточтимая мать снова вышла замуж?

— Вы чудесно осведомлены, Ваша бдительность.

— Приходится, приходится, Аллисандра… По-вашему, наш король совсем не переменился с тех пор, как ему было двенадцать лет?

Я удивилась:

— Вы о чем?

Ригодам склонил голову к плечу, как птица:

— Вы ведь поддержали игру, Аллисандра. Включились в забаву сразу и охотно… Привычно. Подхватили затею того самого мальчика, которому десять лет назад помогали золотить тараканов… Нет?

Я неуверенно усмехнулась.

…Король, Темранов отец, вел переговоры с чудовищно богатым купцом — не предмет займа для казны. Переговоры были длинные и трудные, в конце концов купец согласился — и в знак своей готовности помочь тут же, в тронном зале, развязал свой знаменитый кошель, с которым не расставался ни днем, ни ночью… Помню, как прыгало мое сердце. Помню, как золотые монеты вдруг поползли по руке купца — к локтю. Помню, как он смотрел на них, быстро перебирающих лапками, помню его не крик даже — вопль…

Ригодам все еще смотрел; его взгляд начинал меня утомлять.

— Это шутка, — сказала я. — На обратном пути я все думала-думала, как мне после стольких лет… Как поинтереснее, покрасивее, поэффектнее предстать перед Темраном… И тут я узнаю про конкурс невест. Просто подарок!

— Понимаю… Конкурс невест — затея взрослого мужчины, государя… да? А вовсе не выходка балованного мальчишки, привязывающего барабаны к хвостам лошадей, забивающего морковкой ритуальные фанфары и снимающего рыболовным крючком парики с заморских лысин. Правда?

— Веселый государь — благо для подданных, — сообщила я.

— Возможно, — легко согласился Ригодам. — Но очень смело с вашей стороны, принцесса, принять роль пешки в этой новой игре. Потому что… Знаете что? Пойдемте сейчас к его величеству. Я сообщу ему о своем открытии, вы вместе посмеетесь, вспомните кружевные панталоны интендантши, прилаженные к флагштоку за пять минут до поднятия флага… и превратитесь из участницы в зрительницу. Пойдемте, Темран будет рад вас видеть.

И он протянул мне руку — как в детстве.

Я неуверенно улыбнулась:

— Что же это за игра, если прерывать ее в самом начале? Не по правилам…

Уголки его выразительного рта опустились ниже, чем обычно; я не отводила глаз, хоть выдерживать натиск его взгляда становилось все труднее и труднее.

— Знаете, — сказал наконец Ригодам, — когда во дворце появился новый поваренок — его только что взяли из деревни… Темран подкупил всю кухню от главного повара и до посудомойки. Бедного парня целую неделю убеждали исподволь, что на дворцовой кухне готовят человечину, сколько смеху было, сколько удовольствия наблюдателям… Впрочем, это еще что, для некоторых розыгрышей Темран приводил актеров, выкупал у лекарей трупы каких-то бедолаг, одно время держал при себе собственного двойника… Правда, тот быстро спился, и от его услуг пришлось отказаться. Милая Аллисандра, вы просто не представляете, какой изощренности достиг король в своих, гм, мистификациях. Мне с огромным трудом удалось убедить его не связываться с магией…

— Представляю, — сказала я.

— Не представляете, — мягко возразил Ригодам. — Никто из целомудренных гостий не станет королевой.

— Вы думаете, я этого не понимаю?!

— Юные красавицы здесь для того, чтобы с ними играть.

— Я люблю играть. Затем-то я…

— Вы не знаете правил, — перебил меня Ригодам.

— Узнаю по ходу дела.

Ригодам поджал свои выразительные губы:

— В Белой Башне учат чему угодно, но только не жизни. Не умению разбираться в людях.

— В Темране я давно уже разобралась, — сказала я тихо. — Позвольте мне продолжать игру, ваша бдительность. Если вы скажете обо мне Темрану, я… обижусь.

Ригодам помолчал. Улыбнулся, причем морщины вокруг его губ поменяли форму, как складки бархатных портьер:

— Хорошо… попробуйте.

«Я как будто снопы вязала. Как будто смотрю, идет косарь. Такой очень прекрасный, с очень красивым лицом. Я только подняла голову, смотрю — его тело в простой рубашке уже стоит передо мной. Я как будто испугалась. Потому что поняла, что это не простой мужик, а какой-то бог из леса. Мои груди заволновались и стали немножко отваливаться. Он как будто бы сказал: прекрасная дева! В жизни не видел никого прекраснее! Через это я поняла, что это наш король пришел ко мне, специально одевшись по-бедному».

В окошко заглядывали две ярких звезды; всю ночь моя соседка Ремма ворочалась с боку на бок, скрипя кроватью, вздыхала и шепотом рифмовала «любовь» и «кровь». Я плохо выспалась из-за нее — а может быть, не из-за нее. Может быть потому, что спустя десять лет я снова ночевала во дворце, и воспоминания, оставленные здесь и давно забытые, теперь проснулись и лезли изо всех щелей, подобно струйкам запахов.

Из окна была видна старая башня, самое высокое место во дворце. Днем я успела разглядеть, что балкон, бывший ненадежным еще десять лет назад, так и не удосужились с тех пор отремонтировать, и теперь, наверное, на него просто опасно выходить…

Жаль. С этим балконом было связано одно из лучших наших приключений; презрев запрет, мы полезли в башню. Карабкались по лестницам, рвали лбами паутину, подавали друг другу руки и добрались наконец до верхней площадки. Тут Темран долго возился со ржавым замком (а ключ он накануне стянул у мажордома). Я стояла рядом и молча молилась, чтобы замок не поддался, потому что мне было по-настоящему страшно.

Замок поддался. Полумрак сменился светом, Темран с криком восторга шагнул на балкон, протянул руку — я отшатнулась — он обозвал меня трусишкой и сказал, что такого — такого! — не видел никогда в жизни…

Помню, мы стояли на башне, Темранова белая рубашка хлопала, как парус, ветер ревел в ушах, а впереди — и внизу — расстилалось такое море, какого я никогда не видала прежде. Колоссальное, на полмира, со сложившимися в узоры оттенками воды, с гладкими дорожками на месте давно прошедших кораблей, с изогнутым, как лук, горизонтом — море-чудо, море-чудовище…

Мы стояли, вцепившись в поручни и друг в друга, и даже говорить не могли — во-первых потому, что ревел ветер, а во-вторых потому, что слова были не нужны.

Это было странное мгновение. Мне казалось тогда, что во мне дремлет что-то, и оно проснется в один прекрасный день — скоро, — и об этом узнает все человечество. Кажется, и Темрану пришло в голову то же самое…

Когда на другое утро невест собрали в мраморном зале, я поняла, что не только нас с Реммой бежал в эту ночь сон. Ночных мечтательниц выдавали покрасневшие веки и лихорадочный блеск в глазах.

— Милые гостьи! Вас осталось здесь девятнадцать прекрасных дев, каждая из которых достойна стать королевой. Но королевой станет одна. Сейчас в этот зал внесут некий предмет…

Церемониймейстер взмахнул рукой. Два лакея, пыхтя, притащили весы, подобные аптечным, но выше человеческого роста. Бронзовые чаши весов были похожи на тазики для стирки белья.

— Все. Толстухи едут домой, — прошептала мне на ухо Ремма.

Я невольно огляделась. Лица полных невест, обычно румяные, теперь несколько побледнели.

— Его величество король! — воскликнул церемониймейстер.

Темран поклонился, приветствуя нас; невесты низко присели, опустив головы.

— Милые гостьи, — сказал Темран без улыбки, но очень искренне. — Я бесконечно рад всех вас видеть сегодня. И я буду бесконечно рад услышать вас, потому что каждое ваше слово так много значит для меня… Впрочем, сейчас вы убедитесь в этом.

За его спиной возник слуга с атласной подушечкой в руках. На подушечка покоился тонкий золотой венец, зубцы его, усыпанные драгоценными камушками, поблескивали остро и празднично.

— Эту замечательную вещь, — сказал король и взял венец с подушечки, — я кладу на одну чашу весов…

Золото и бронза негромко звякнули, встречаясь. Чаша весов медленно опустилась на блестящий паркет. Темран обвел взглядом напряженные лица невест; улыбнулся успокаивающе:

— Что вы, это вовсе не трудное испытание. Так, пустяки… Каждая из вас должна говорить дерзости мне, своему королю. Самые дерзкие дерзости, на какие только сможете решиться. С каждым новым оскорблением я стану класть на весы монетку, пока чаши не сравняются. К сожалению, те из моих милых гостий, кто не сумеет уравновесить весы, не смогут продолжать борьбу за право стать королевой… Ясно?

Бледные девушки переглядывались, будто спрашивая друг у друга: я не ослышалась? От Темрана и не такого можно ожидать, подумала я с некоторым даже восхищением.

Церемониймейстер выстроил обомлевших невест в круг и в центре его запустил волчок со стрелкой. Стрела вертелась, будто указательный палец, девушки смотрели на нее с ужасом. Наконец, стрелка указала на совсем юную, болезненно стройную аристократку с тонкими, как веточки, руками; та попыталась увернуться, но не тут-то было.

— Прошу вас, любезная, э-э-э, — церемониймейстер справился с реестром, — благородная дева Онита, прошу вас, подойдите к королю и скажите ему подобающую случаю дерзость.

Слегка подталкиваемая в спину, благородная дева обогнула весы. Остановилась перед Темраном, растерянно переводя взгляд с короля на пустую бронзовую чашу.

— Ваше время ограничено, — ласково сказал Темран, и стоящий рядом лакей поднял и показал всем песочные часы.

Невеста затравленно молчала. Церемониймейстер подал знак, слуга перевернул часы, песок посыпался.

— Прошу вас, — король подбросил на ладони тяжелую монетку. — Итак?

— Я боготворю вас, — пролепетала благородная дева.

— Это не дерзость, это признание… Время течет, говорите скорее какую-нибудь низость или грубость. За особо утонченное оскорбление я буду бросать по две монетки, даже по три… Ну же?

— Я не могу, — прошептала благородная дева, стремительно зеленея лицом. — Я… я сейчас лишусь чувств.

— Держитесь, — по-дружески посоветовал Темран.

— Я люблю вас! — выкрикнула несчастная жертва.

— Когда же вы успели меня полюбить? Вдруг я вовсе не такой, каким кажусь, каким все вы меня видели, когда писали сто строк о любви?

— Н-нет…

— О любви писать легко, а сказать дерзость в глаза, вот так, запросто — не можете?

— Вы жестокий, — прошептала неудачница.

Король пожал плечами и бросил на весы единственную монетку. Рычаг даже не дрогнул.

— Время истекло, — объявил церемониймейстер.

Темран поклонился аристократке, а та, не отвечая на поклон, опустилась на пол, будто увядший цветок. Лакеи подхватили ее и вынесли прочь — так быстро и деловито, будто всю жизнь только и делали, что приводили в чувство упавших в обморок дам.

Темран поглядел на оставшихся в зале претенденток — в глазах его прыгали давно знакомые мне искры. Такие веселые, кусачие чертики.

В полной тишине церемониймейстер заново запустил вертушку. Следующей к королю отправилась Ремма, и Темран встретил ее насмешливым поклоном.

Хотя, может быть, только мне эта насмешка и была видна?

Слуга перевернул часы.

— Вы жестокий, — начала Ремма, сразу же используя опыт предшественницы.

— Повтор, — улыбнулся Темран. — Не считается.

Ремма судорожно сжала кулаки. Разжала их снова. Сцепила пальцы перед грудью:

— Вы… нехороший.

Одна маленькая монетка упала на чашу весов. Темран покачал головой:

— Беззубо. Засчитаю для начала. Еще?

Ремма взглянула сквозь весы на нас, будто ожидая, что ей подскажут.

— Посмотрите на венец, — мягко сказал Темран. — Разве он не стоит того, чтобы сказать несколько слов? Пусть даже таких, которых вы прежде не произносили?

Ремма посмотрела на венец. На глазах ее были слезы.

— Дурак, — она задрожала, как осина.

Вторая монетка улеглась рядом с первой. Весы дрогнули.

— Еще?

— Придурок, — шепнула Ремма, губы ее тряслись.

— Неуверенная какая-то дерзость, неостроумная… Время идет. Еще минута — и нам придется расстаться навсегда.

— Дрянь! — крикнула Ремма сквозь слезы. — Мерзавец! Негодяй! Мошенник! Ой!

Темран улыбнулся и бросил на весы пригоршню монет. Рычаг покачнулся, венец пошел вверх, монеты — вниз, однако чаши еще не сравнялись.

— Осталось несколько секунд, — предупредил Темран.

Ремма сделалась красной, как мясо на прилавке.

— Какашка, — прошептала она еле слышно. И закрыла лицо ладонями.

Темран бросил на весы еще две монеты. Чаши сравнялись.

— Благородная дева Ремма прошла испытание! — провозгласил церемониймейстер.

Крестьянка, стоявшая рядом со мной — белокосая здоровая девушка с толстой, как сноп, шеей — тяжело дышала и облизывала губы.

Эта скажет, подумала я почти злорадно.

«…И вдруг слезы ринулись из моих глаз, вот как будто смола из дерева. Я зарыдала; вдруг впереди внезапно показалась прекрасная шлюпка, которая в то же мгновение спустилась от большого корабля, который вдруг выплыл из прекрасной дали, которая сияла передо мной. В эту же секунду я бросилась вперед, желая навеки погибнуть в этой пучине. Однако вдруг в ту же секунду сильные руки подхватили меня. Умирая, я вдруг увидела над собой прекрасное лицо моего короля — и залилась слезами, возвращаясь к жизни».

Вот так же стучало мое сердце, когда я сторожила за дверью, а Темран водворял крысу в ночной горшок иноземного посла, прибывшего во дворец с долговременным дружественным визитом… Визит превратился в кратковременный и почти неприятельский. Темран объяснил отцу (и заодно Ригодаму), что крыса сама забралась в горшок. Да, и закрыла за собой крышку. С крысами это случается…

Прошла вечность, прежде чем проклятый волчок указал наконец на меня. Я обогнула весы и остановилась перед Темраном.

Он смотрел на меня прочувственно и серьезно. У его величества, подумала я, прямо-таки железное самообладание — выслушать все, что наговорили здесь благородные барышни, и не умереть со смеху!

…Одна аристократка долго мялась, прежде чем выдать чудовищное в своей гнусности ругательство; у меня захватило дух. Даже Темран растерялся на секунду и щедро сыпанул монеты на чашу весов; правда, потом, когда от бледной в красных пятнах претендентки потребовали объяснить, что же данное словосочетание означает — оказалось, что пройти испытание она смогла по причине крайнего целомудрия. Бедняжка была так невинна, что смысл сказанного остался для нее тайной; сам король объяснил ей на ушко, что именно она сказала, тогда девушка грохнулась в обморок и была с почетом вынесена на свежий воздух.

У девственниц, говорящих дерзости, были такие выразительные лица, что даже лакеи не могли сдержать смеха — король же оставался серьезным. Несвоевременное хихиканье, как учил меня когда-то его высочество Темран, легко может испортить дело…

Лакей перевернул песочные часы.

— Ваше величество, вы слепы как крот, — сказала я, ловя кусачих чертиков во взрослых глазах моего друга-мальчишки. — Надо быть полным олухом, чтобы до сих пор не заметить то, что вам суют прямо-таки под нос. Надо быть глухим, чтобы не услышать подсказки. Разуйте глаза, не будьте остолопом!

Он смотрел. В лице его ничего не менялось. Три монетки упали в бронзовую чашу, три и не более того.

— Эй, ваше величество, — забормотала я с беспокойством, — неужели вы поглупели с годами? Неужели вы были наблюдательнее, когда ходили пешком под стол?

Глаза его были будто затянуты пленкой: наверное, он видел мои губы, брови, лоб и волосы, оценил, вероятно, белизну зубов — но меня он не видел, это было так неожиданно и странно, что я растерялась.

— Да посмотрите на меня! И перестаньте скалиться, когда вы улыбаетесь так глупо, как сейчас, мне хочется отвесить вам пощечину…

Еще три монетки. Весы заколебались, но до равновесия было далеко.

Я запнулась, не зная, что ему говорить; Темран смотрел на меня в упор, по-прежнему улыбался и по-прежнему не видел.

Песок вытекал скорее, чем нарождалось мое смятение.

— Ах ты урод, — сказала я в сердцах. — Да как ты смел втравить меня в свое идиотское игрище? Ну ладно, эти дуры хотят стать королевами, как будто кто-то им позволит… Но я-то, мне то чего здесь надо?! Спрячьте зубы, бессовестный обманщик…

Песок истек, и уравновесились — в последнюю секунду — чаши. Темран потер руки, будто от удовольствия, и кивнул церемониймейстеру.

— Девица Санна испытание прошла, — проскрипел тот.

Понурив голову, я пошла прочь — в парк, где утирали слезы подобные мне счастливицы.

Его бдительность выдвинул ящик стола и вытащил оттуда пачку писем, перевязанную ленточкой.

— Что это?

— Те самые сто слов… Признания, которые красавицы всего королевства сочиняли для его величества. Всего сто девять. Среди них ваше… Хотите, угадаю, не глядя на подпись?

— Я пошутила, — сказала я. — Это игра.

Ригодам надел очки и вытащил из пачки одно письмо — наугад. Развернул.

— «Кровь прилипла к моей голове, и с криком «Умираю!» я молча упала к ногам моего короля без чувств… Он смотрел на меня своими глазами».

— Вы хотите сказать, что девушки, которых свезли сюда со всего королевства, вполне заслуживают насмешки? Она им полезна, вроде как своевременный клистир?

Ригодам посмотрел на меня поверх очков:

— Вам пора спать, принцесса. Время, украденное у сна, безжалостно к девичьим лицам.

Мы сидели на краю пристани, позади были порт, город и дворец, впереди — море и все, что ждало меня впереди.

Вода покачивалась под причалом. Чмокала, будто целуя поросшие водорослями сваи.

— Я вернусь, — говорила я в сотый раз.

— Через десять лет? — горько спрашивал Темран.

— Может быть, я окажусь бездарная в учебе, и они меня отпустят через семь лет, — предполагала я.

Мне было жаль уезжать, но в то же время я хотела ехать. Я болтала босыми ногами над водой, внутри меня было тепло и пусто, Темран сидел рядом, весь какой-то маленький и жалкий.

— Когда человек приезжает через десять лет, это все равно, что уехать навсегда, — сказал он наконец.

Тогда мне показалось, что он говорит глупости.

Испытания делались все абсурднее: нас заставляли прыгать в мешках, кусать яблоко, привязанное на веревочке, поедать жареного цыпленка без помощи рук, стоять на голове; после каждого такого конкурса претенденток в королевы делалось все меньше. Чтобы понять, по какому все-таки принципу Темран отбирает девушек (ведь не пожирательницы цыплят его, в самом деле, интересуют!), я присматривалась к тем, кто остался, а они присматривались ко мне.

Все они были в чем-то милы, а в чем-то неприятны. Все они любили его величество, и всем казалось, что всерьез. Страх потерять надежду превращал сентиментальных барышень в тигриц и крокодилиц: здесь приколачивали шлейфы к полу гвоздями, прятали лучшие платья соперниц, говорили гадости в глаза и за глаза, врали, клеветали, кололи исподтишка булавками — короче говоря, пролагали дорогу к сердцу любимейшего короля, а Темран — я не сомневалась в этом — развлекался в полной мере.

Другие невесты молча сносили тычки и насмешки, глядели на Темрана влажными преданными глазами и, поднеси им король чашу с ядом, — без единого слова, с блаженной улыбкой, осушили бы ее до дна. Глядя в кроткие глаза Темрановых девственниц, я ощущала, как раздражение мое оборачивается злостью.

Он не узнавал меня. А я все меньше узнавала его.

— А знаешь, я не возьму тебя фрейлиной, — задумчиво сказала Ремма.

— Что? — не поняла я.

— Мне только что передали волю короля… Конкурс завершен для всех, кроме меня и еще одной девушки. Если я пройду последнее испытание — завтра стану королевой.

— Что? — повторила я механически.

— У дятла в жопе долото, — скромно улыбаясь, сообщила Ремма.

Я потеряла дар речи.

Она надела лучшее платье и горделиво удалилась.

«…Атласный свод неба подернулся первым солнечным лучом. Я стояла на балконе, вся овеваемая Зефиром, и слушала дивные звуки прекрасной лютни. И слезы восхищения заливали мне глаза. И трепет, овладевший мной, и неземное чувство блаженства, что я вот-вот упаду мертвая. И я зарыдала!»

Приближался рассвет, за окном едва-едва наметилось небо, я проснулась от того, что кто-то шарил в комнате.

Я села на постели. Тот, кто шарил, всхлипнул сквозь зубы, и этого звука хватило мне, чтобы узнать Ремму; сперва я подумала, что она собирает вещи — но она зачем-то встала на кровать ногами и искала что-то сверху, под потолком. Я чиркнула спичкой: Ремма стояла, держа в руках шелковый поясок от халата, и один конец его уже был привязан к карнизу.

— Эй, да ты что?!

Ремма посмотрела на меня сверху вниз. Красивые губы ее распухли, будто кусочки дрожжевого теста, глаза казались стеклянными.

— Ремма?!

Она выпустила конец пояса. Рухнула на свою перину и беззвучно затряслась, закрыв руками голову.

Я сходила за водой.

— Дура я, дура, — глухо простонала Ремма, когда мои попытки вывести ее из истерики увенчались успехом. — Все равно теперь не жить… В воду с моста… Ы-ы-ы…

— Проиграла конкурс? — спросила я, уже приблизительно обо всем догадываясь.

— Выиграла! — истерически выкрикнула Ремма. — Они меня… Они, сволочи… Придворные… Корону примерили! Мантию! Дура я, дура…

Ремма заскулила. Я дала ей еще воды.

— Выбрать самую страстную, — рыдала Ремма. — Испытание такое, на страстность! Я не хотела… Я же… а они говорят… Я говорю: а король?! А они говорят: так надо, король все знает… Я говорю: я не буду. А они говорят: тогда иди. А корону уже примерили… Я говорю: короля позовите! А они говорят: король примет победительницу. Всех невест, мол, велено отправить по домам, а из лучших двух девушек выбрать самую страстную… А потом свет погасили, хочешь, спрашивают, королевой быть? Я говорю: хочу… Кто же не хочет…

Ремма не удержалась и завыла в голос.

— И ты поверила? — спросила я. Ремма, по счастью, не слышала вопроса. Это я маху дала: у рыдающей девушки такие глупости спрашивать.

— …А потом и говорят: не прошла ты испытания. А за дверью я ту вторую дуру встретила, которая со мной вместе корону… Она тоже не прошла. Нас обеих еще вчера было велено по домам отправить… Они нам наврали все… Я королю скажу, я скажу, пусть знает, что у него во дворце делается…

И Ремма снова заревела — теперь уже безо всякой надежды на продолжение разговора.

Я вспомнила губы Ригодама, строгие, запечатанные как конверт.

— Я мерзко себя чувствую, ваша бдительность. Как человек, который шел на бал, а попал в приют для умалишенных.

— А я предупреждал вас.

— Я понимаю, пришить ослиный хвост к штанам оберцеремониймейстера, засунуть пищалку в трубу глашатая… Это я понимаю…

— А девушек никто не принуждает. Никакого насилия. Невинные девы бранятся, как извозчики, недотроги скачут в мешках, а целомудренные невесты ложатся хоть под полк солдат… Послушайте доброго совета, Аллисандра. Я ведь всегда симпатизировал вам. Даже когда вы приклеили муху ко дну моего бокала.

Помню мороз.

В сумерках мы с Темраном сидели у обметанного узорами окна моей маленькой комнаты, грели монетки на пламени свечи и протапливали в изморози круглые дырочки.

Помню колючие звезды, внезапно заглядывающие в прогретую монеткой полынью, будто чужие белые глаза. Помню профиль Темранового отца на серебре и меди.

Помню, как Темран дышал на стекло, пытаясь прогреть окошко побольше. А потом, когда он устал, дышала я.

Помню, как во влажном круге обнажившегося стекла мы увидели наше отражение — мальчик и девочка, и две свечи. И как черное зеркало на глазах мутнело, покрывалось будто белыми перьями.

Мои пальцы покраснели и скрючились. Темран отогревал их у себя во рту.

Почему я не послушала Ригодама?

Сел играть, гласили неписанные правила — играй до конца, даже если положение безнадежно. Твой противник давно сорвал финишную ленточку — дойди до финиша хоть пешком. Этому учил меня когда-то Темран, но то же ценилось и в Белой Башне; оставить по своей воле игру или состязание было позорнее, чем проиграть. Хоть ползи, хоть плачь, но дойди до финиша; я не преуспела в искусстве, однако наставницы всегда уважали меня за упорство и здоровую созидательную ярость.

Итак, нас осталось пятеро. Пятеро счастливиц, и я в том числе.

Накануне решающего испытания — последнего, наконец, — «милым гостьям» предложили отдохнуть и помыться в купальне. Мы обрадовались передышке.

Поверх мраморного пола лежали теплые деревянные мостки. Комната была плотно застлана паром, так что светильники казались белыми матовыми солнцами; неслышно сновали полуобнаженные банщицы, мы видели только их силуэты, мы и себя почти не видели, пар одевал каждую из нас в зыбкое подобие подвенечного платья.

Из отрывочных реплик сложилась тихая товарищеская беседа. Моими конкурентками были горожанки Мира и Мона, пятнадцатилетняя аристократка Аурора и крестьянка Лисабет; удивительно, что ни одна из них ни разу не пыталась вступить в борьбу за короля средствами «тигриц» и «крокодилиц». Все четверо поражали кротостью, только Мира была робкой и молчаливой, как осенний листок, Мона изрядно играла на лютне, Аурора сочиняла стихи (я слышала несколько раз — вполне пристойно и ничуть не слезливо), а Лисабет была воспитана в такой строгости, что лишний раз боялась поднять глаза от пола. Просто удивительно, как им удалось пройти все установленные королем рогатки!

А может быть, в том был особый умысел?

Вымывшись как следует, мы по тем же деревянным мосткам перебрались в большой круглый бассейн. Огромный зал купальни — впору проводить балы — погружен был в темноту, такую густую, что мы не стеснялись друг друга. Вода в бассейне доходила мне до подбородка, можно было плавать, а можно просто стоять, глядя на бликующую воду; девушки развеселились, Мона брызгала водой на Миру, та ныряла, прячась от брызг. Аурора напевала, бродя по шею в колышущихся бликах, а Лисабет рассказывала мне, как любит купаться в пруду, что рядом с их деревней: «Вот такой точно здоровый, только без мрамора, и коровы на берегу гадят, а так — точно».

Вода была теплая. Вылезать не хотелось.

Я вспомнила, как в жаркий, очень жаркий день мы с Темраном купались в бухте. Не усидели на берегу; он ужасно стеснялся меня и, залезая в воду, снял только туфли…

Далеко — в глубине дворца, заиграла труба. Я прислушалась — звук был официальный, так трубят, призывая ко вниманию либо оповещая визитеров о приближении короля; время было позднее. Я успела удивиться.

Звук послышался снова, уже близко, и девушки — кроме Лисабет, которая увлеклась рассказом — тоже прислушались.

— Что… — испуганно начала Мона.

Двери купальни — высокие, как в парадном зале — распахнулись, и в проем хлынули светильники. Свечи, гроздья свечей, фонари, фонарики; в зале сделалось светлым-светло, я зажмурилась, а когда открыла глаза — вокруг бассейна было полно народу. Лакеи в парадном облачении накрывали столы, музыканты в париках настраивали инструменты, вокруг пустого кресла, невесть откуда взявшегося, выстроились офицеры с обнаженными саблями «на караул», во всем была привычная уверенная суета накануне большого праздника — если не считать бассейна, в котором обмерли нагие Мира, Мора, Аурора, Лисабет и я.

Труба протрубила в третий раз, и в купальню — бывшую купальню, а теперь бальный зал — вошел король Темран при полном официальном облачении, в короне и мантии, в окружении свиты. Остановился у кресла; строго обвел взглядом величавые лица придворных, бесстрастные — офицеров и потрясенные — мокрых невест.

— Приветствую вас, милые гостьи! — сказал он точно таким же тоном, как если бы стоял на полукруглом балконе, а невесты, разнаряженные в пух и прах, клялись бы ему в верности с парковой дорожки у фонтана. — Милые мои, все вы прекрасны, но я женюсь на одной из вас, на лучшей из вас, и день свадьбы уже назначен!

За моей спиной кто-то закашлялся. Я оглянулась; робкая Мира либо пыталась спрятаться под водой, забыв, что не умеет дышать жабрами, либо просто собралась утопиться. Я видела ее — всю: в бассейне, оказывается, был зеркальный пол, и многочисленные огни подсвечивали пловчих, как очаг подсвечивает кролика на вертеле.

Лисабет, затравленно озираясь, жалась к Моне. Аурора, как и следует истинной аристократке, пыталась сделать вид, будто ничего не произошло. Мира, откашлявшись, начала икать.

А я оглядывала тех, кто собрался у бассейна. Я искала Ригодама, но его здесь не было, во всяком случае, он не показывался.

Знал ли его бдительность о новой шутке Темрана? Если знал, почему не предупредил?!

…А предупредил ведь. В моей воле было услышать его — либо оставаться столь же глухой, сколь слеп Темран.

«Я всегда симпатизировал вам»…

Недаром в голосе его бдительности звучало тогда сожаление.

Я ушла в воду по ноздри; Темран воссел на импровизированный трон. Музыканты заиграли негромко, проникновенно, лирично.

— Одну из вас я назову своей женой, — начал его величество, и голос его мягко вплетался в музыку. — Мой выбор еще не сделан. Каждая из вас держит в руках собственную судьбу. Каждая из вас может стать королевой. Кто же из вас?

Король со значением замолк, и музыка стихла. Его величество держал паузу, нарушаемую только иканием насмерть перепуганной девушки.

— Милые девушки, — с нежной улыбкой сказал король. — Прошу вас, займите места за столом. Я жду!

Десяток лакеев легко приподняли уже накрытый стол, развернули и установили так, что Темран оказался во главе его.

Я разглядывала придворных. Ни на одном лице не дрогнул ни единый мускул. Все вели себя так, будто традиция приглашать на праздник нагих и мокрых дам существовала в этом дворце лет триста, не меньше.

Лисабет, плача, пряталась за моей спиной. Мона тряслась и прикрывалась Ауророй. Мира стояла в воде, как цапля, на одной ноге — колено другой, подтянутой к подбородку, служило королевской невесте ненадежным щитом.

Придворные глядели на нас. Кто-то зааплодировал, звук хлопков — насмешливых и поощрительных — заметался над нашими головами, отражаясь от мраморных стен.

— Неужели ваши слова о любви были ложью? — удивился Темран. — Неужели вы не хотите воссесть рядом со мной за праздничный стол, выпить вина, предаться веселью? Мое общество совсем ничего не значит для вас, милые лицемерки?

Слезы Лисабет беззвучно падали в бассейн. Мира нырнула и вынырнула снова. Аурора высоко подняла подбородок; пятнадцатилетняя, она казалась сейчас гораздо старше своих лет.

— Что значит одежда? — легко продолжал Темран. — Разве наряды делают нас теми, кто мы есть? И что сильнее — любовь или предрассудок?

Я видела, как дернулось Аурорино горло.

— Ну что же, — провозгласил Темран после короткой паузы. — Я поднимаю этот бокал за ту, что станет королевой… За ту, что сможет доказать свою любовь. Господа, я пью за лучшую девушку королевства!

И все, кто собрался за столами вокруг бассейна, подняли бокалы и выпили. Зазвенела посуда; начался пир.

Вода, казалось, остыла. Прятаться нам было негде, бежать — некуда. В центре бассейна стояли, прикрываясь друг другом, Мира, Мона, и Лисабет. Аурора, как и подобает аристократке, даже здесь держалась особняком.

Я, впрочем, тоже.

Темран оставил свое кресло и подошел к бассейну — к тому месту, где начиналась мраморная лесенка. Остановился на краю; вода почти касалась блестящих королевских сапог.

— Дай руку, — тихо сказал Темран, так тихо и вкрадчиво, что я вздрогнула. Мне показалось, что он узнал меня. Что он пришел меня выручать…

Аурорин вздернутый подбородок рассекал воду, будто нос морского корабля. Черные волосы стелились по воде; синюшная от холода (или просвечивает голубая кровь?) аристократка царственным жестом протянула Темрану тонкую мокрую руку.

Я не поверила своим глазам.

Темран уже вел Аурору к столу, придворные перемигивались и разбивали в восторге ладони, а девушка ступала так, будто на ней уже было белое платье невесты. Темран усадил ее в высокое кресло, налил вина, Аурора, бледная как кукла, отхлебнула и закашлялась, красные капли упали на мокрую, в пупырышках, грудь, а Темран заботливо шлепал Аурору по мокрой спине, и звон от этих ударов был слышен мне даже сквозь одобрительный гул придворных…

— Бесстыдница, — еле слышно проплакала Лисабет.

— Хоть бы какую тряпку бросили, — тоскливо пробормотала Мона. Мира снова попыталась прикрыться собственным коленом.

Я смотрела на Темрана.

Кусачие чертики в его глазах скакали, вырастая в ненасытных свирепых чертей.

Игра продолжалась. Я осталась в бассейне одна.

Зеркала на дне красиво бликовали, и, собственно, терять мне было нечего — вода была иллюзорной защитой.

Мира, Мона и даже Лисабет уже сидели за столом рядом с Ауророй. Каждая из них вышла из бассейна добровольно; каждая вознаграждена была ласковым обращением его величества, бокалом вина и почетным местом за столом невест.

Лисабет — я видела — одеревенела от стыда и сидела, не поднимая глаз от скатерти.

Мона пьянела со скоростью несущейся лавины. Глаза ее отражали свет наравне с хрустальными подвесками люстры — во всяком случае, столь же осмысленно. Она порывалась петь; ее милостиво выслушивали и даже поощряли аплодисментами.

Мира прикрывалась горстями и жалобно хихикала. К плечу ее прилепился одинокий лавровый листок.

Аурора сидела, будто шахматная фигура, только в глазах ее нарастала, приближаясь к апофеозу, тихая истерика.

Пирующие бросали в бассейн объедки, кости и корки апельсинов, и они плавали около бортиков, а я стояла в центре этой огромной помойной ямы, будто гипсовая русалка в городском фонтане.

Наконец Темран встал со своего места и направился к бассейну. Я поняла, что сейчас он узнает меня, и мне захотелось нырнуть на зеркальное дно и никогда больше не подниматься на поверхность.

Он остановился на краю, на самой кромке. Усмехнулся; я встретилась с ним взглядом.

— Чего же ты ждешь, Аллисандра? — спросил он кротко. — Вылезай. Повеселимся.

…И тогда игра окончилась.

Наверное, она слишком уж истончилась, игра. Я и заметить не успела, как она лопнула, будто мыльная пленка, и вместе с ней лопнуло что-то еще, чему я не знала названия и о чем не успела даже пожалеть.

Чужой человек стоял на краю бассейна. С таким я не села бы играть даже в крестики-нолики.

Было ли мне стыдно? Было ли мне обидно?

Нет, я испытала, скорее, облегчение. Все-таки она слишком затянулась, эта бестолковая мистификация.

Я никогда не была хорошей ученицей. Но кое-чему меня сумели научить.

Капли воды с шипением испарились с моих ладоней. И по выражению Темрановых глаз я поняла, что до сих пор он понятия не имел, где и чему я училась. Слышал ли он когда-нибудь, что у Белой Башни есть скрытый факультет?

А, вот оно. Теперь Темран меня по-настоящему узнал.

Он стоял, сверкая наготой, щуплый, с волосатыми ногами, с животом бледным и впалым, с мужскими принадлежностями, выставленными на всеобщее обозрение. Тишина расползалась по залу, как узор по стеклу в морозный день, и те, кто вслед за другими оборачивались к бассейну, замирали, будто схваченные за язык.

Темран смотрел на меня, я глядела на него, а все, кто был в зале, меня не замечали. Голый король стоял под сотней взглядов; вот он выпрямил спину. Развернул плечи, всем своим видом показывая, что монарх и в наготе своей величественен. Что короля нельзя унизить. Что веселый розыгрыш идет своим чередом.

Поглядел на своих придворных, кивнул музыкантам, предлагая играть…

В эту секунду предмет его мужской гордости зримо съежился, будто от холода. И, не удержав инстинктивного движения, король прикрылся горстями, будто крестьянин в бане.

— Привет, Темран, — сказала я. — Я вернулась.

Он смотрел на меня. С глаз его будто содрали пленку, ту самую, что так бесила меня, ту самую, сквозь которую я виделась ему одной из многих сентиментальных дурочек, пожелавших стать королевами. Глаза сделались настоящие и живые; будто там, за пыльным стеклом, на мгновение появился прежний Темран…

Решающее испытание, ожидавшее невест на следующий день — а кто знает, какой была бы эта шутка? — не состоялось. Его величество король Темран изволили отменить испытание — и заодно свадьбу; последние невесты были осыпаны подарками и распущены по домам.

Хорошо, что Темрану хватило ума не предлагать подарков мне.

( — Я непроходимая тупица. Можно выучить магии, но нельзя добавить ума… Скажите, ваша бдительность, когда он все-таки меня узнал? Сразу? Или потом?

Ригодам усмехнулся. Не ответил).

Шлюпка прыгала, потираясь бортом о причал. Я уселась под тентом. Последнее, что связывало меня с этим берегом — толстый просоленный канат — оказался в руках матроса.

(— Не надо жить иллюзиями, Аллисандра. Они хрустят, когда на них наступают, — складки вокруг Ригодамовых губ собрались печально и поучительно.

— Вы знали, что так будет?)

Шлюпка ныряла носом и заваливалась на корму. Корабль приближался. Тяжелее всего было поднять на борт мои сундуки, хорошо, что их всего два…

(— Приключение пойдет ему на пользу, — сказал Ригодам. — Ребенок, привыкший отрывать крылышки мухам, однажды может накрыть ладошкой осу…

— Значит, вы все-таки знали заранее, — сказала я.

Его бдительность улыбнулся; складки вокруг его рта образовали незнакомый мне мягкий узор).

Я стояла у борта. Внутри меня было пусто — как на причале, который отодвигался все дальше и дальше, и чем шире делалась полоска воды между мной и берегом, тем глубже становилась эта пустота.

Нагло кричали, преследуя корабль, большие желтоглазые чайки. Облака то прикрывали солнце, то выпускали его на свободу.

Над морем высился, утопая в зеленых кронах, дворец; по мере того как корабль отходил, крыши и стены его прятались в зарослях, будто тело улитки в раковине. Только башня оставалась на виду, ветшающая башня с высоким пустым балконом.

Что-то скрипело, палуба раскачивалась, я знала, что никогда не вернусь к этому берегу. Во всяком случае, в ближайшие двадцать лет.

Переговаривались за моей спиной матросы; отставали чайки. Возвращались к берегу.

Я повернулась, чтобы идти в каюту, но не удержалась — глянула через плечо.

Фигурка на балконе была почти неразличима. Все, что я могла рассмотреть — что человек был в белой рубашке.

Облака разошлись, и солнечный луч лег мне на голову, как золотая корона.