Гордон Коул - усталый и одинокий старик. Измученный ветеран Вьетнама и недавний вдовец, он изо всех сил старается выжить во все более опасном районе, утопая в кошмарах своего ужасного прошлого и тяжело переживая смерть любимой жены Кэти. А потом шепот начинает звать его из тени, страшные видения неотступно преследуют его, звуки ангельского пения преследуют его каждый момент бодрствования, и все в его жизни, кажется, сговорились против него по причинам, которые он пока не может понять.
С наступлением дождей, пропитавших город, Гордон понимает, что должен встретиться со своим прошлым и разгадать темную тайну, которая преследует его уже почти пятьдесят лет.
Кем была та загадочная женщина, которую он встретил в баре все эти годы назад? Что произошло в том убогом мотеле, куда они отправились? И было ли это вообще?
Пока Гордон ищет ответы на свои вопросы, что-то под усиливающимся дождем наблюдает и ждет, предлагая Гордону избавление от кошмара. Но за ключи от рая и ада придется заплатить страшную цену.
Добро пожаловать домой, Гордон.
Добро пожаловать в "Дом Дождя".
Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.
Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...
Бесплатные переводы в наших библиотеках:
BAR "EXTREME HORROR" 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)
BAR "EXTREME HORROR" 18+
Его разбудил кошмар. Что-то было с ними в комнате, что-то стояло у окна... что-то не... человеческое. Лежа в постели в темноте и глядя в потолок, он заметил, что по стенам ритмично движутся огоньки, снова и снова пересекая комнату. Когда голова прояснилась и он медленно пришел в себя, то понял, что это голубой свет.
Он перевернулся, спустил ноги на пол и некоторое время сидел так, протирая глаза и борясь с длинным зевком. Оглянувшись через плечо, он увидел, что его жена все еще спит, свернувшись калачиком рядом с тем местом, где он только что был, положив голову на подушку и укутавшись в одеяла. Он протянул руку и нежно погладил ее по щеке, затем поднялся с кровати и подошел к окну, выходящему на улицу.
Когда они ложились спать, шел дождь, но сейчас шел легкий снег. Три полицейские машины были припаркованы в одном конце квартала, еще две - в другом, все с включенными фарами и так, чтобы эффективно перекрыть улицу с обоих концов. Двое мужчин сидели на обочине. Он не смог разглядеть подробностей, так как они находились в тени. Один что-то держал в руке, положив ее на колени, и, казалось, пристально смотрел на нее.
Он оглянулся через плечо. Его жена проснулась и приподнялась на локте, ее глаза были сонными, в них еще улавливались проблески сна. "Что случилось?"
"Не знаю".
"Я так... крепко спала".
Что-то было не так, но он не мог понять, что именно. Все, что он знал наверняка, - это то, что то, чего он боялся годами, то, что он так давно усыпил, тоже пробудилось.
В нем. В ней.
"Кажется, меня разбудил свет", - сказала она ему.
"Да, - солгал он, - меня тоже".
В ту ночь, когда они позвонили насчет Кэти, шел дождь. Сильный, первобытный дождь, который заливал все на своем пути и продолжался несколько дней. Гордон не видел прогноза погоды, поэтому дождь стал для него неожиданностью. Но он знал, что он придет, знал уже давно. Конечно, не точно, когда именно, но он знал. Врачи говорили ему, что это лишь вопрос времени. Но разве не все? Он всегда предполагал, что звонок раздастся поздно ночью - как это часто бывает, - и выведет его из глубокого сна. Он представлял, как включит прикроватную лампу и некоторое время будет лежать в постели, глядя на телефон, прежде чем наконец наберется смелости и ответит на звонок. Но ничего подобного не произошло. Вместо этого звонок раздался вскоре после того, как он закончил ужинать. Наступила ночь, но он уже не спал, сидя в кресле с пультом на коленях. На телевизоре, единственном источнике света в его маленькой квартире, мерцал старый фильм. Он вспомнил "Женщины", оригинал, с великолепным составом классических актрис. Это был один из любимых фильмов Кэти. Любовь к классическим фильмам была их общей чертой, так что, возможно, было уместно (если не сказать немного жутковато), что звонок раздался именно во время просмотра.
Еще до того, как он поднял трубку беспроводного телефона, стоявшего на кофейном столике, он понял, что его ждет. И где-то глубоко внутри он нашел в себе силы противостоять этому. Может быть, он просто устал и не мог больше терпеть, кто знает?
"Мистер Коул, это доктор Линч. С сожалением сообщаю вам, что ваша жена Катарина скончалась несколько минут назад. Я очень сожалею о вашей утрате, сэр".
Иногда смерть предпочтительнее, чем ожидание ее неминуемого прихода.
Иногда нет.
Воспоминания меркнут. Все почти закончилось. Ночь наступила, как всегда, медленно, чувственно и опасно, как темные сны, царапающие внутреннюю поверхность его черепа. Но вот взошло солнце, пробиваясь сквозь тьму, освещая город, убивая ночь и ослабляя страх, утихомиривая шепот демонов и затушевывая ужасные воспоминания. Иногда он спит, но редко крепко. Большинство из них проходят в долгих, темных и пугающих часах обманчивой тишины, где прошлое все еще живо и коварно, его смертельная хватка так же сильна, как и прежде.
Иногда помогает алкоголь. Наркотики всегда помогают.
Гордон набивает свою маленькую стеклянную трубку травой, поджигает ее зажигалкой и втягивает дым глубоко в легкие. Выдыхая, он наблюдает, как город за окном его квартиры на мгновение исчезает в дымке травы. По телу разливается теплое покалывание, наступает что-то вроде расслабления.
Старые дьяволы исчезают, превращаясь в небытие, как и дым, но что-то от них остается, задерживаясь в воздухе и задерживаясь внутри него.
Как болезнь, думает он.
А для Гордона Коула прошлое именно таково.
Сидя в том же кресле, он молча выкуривает три чаши подряд, и комнату окутывает резкое облако марихуаны. Сколько часов он провел в этом ужасном подержанном предмете мебели, задается он вопросом. Сколько бы их ни было, он уверен, что слишком много. Когда Кэти была жива и здорова, он вел куда менее сидячий образ жизни. Он не мог не быть рядом с такой активной женщиной.
А потом болезнь...
Что случилось, дорогая?
Неважно себя чувствую. Просто неважно себя чувствую. Все время устаешь, да еще этот кашель.
Ты ужасно бледная в последнее время. Тебе лучше сходить к врачу.
Я уже сходила. Я уверена, что ничего серьезного.
Кэти нет с нами уже больше года, но в большинстве случаев кажется, что прошло всего несколько недель. Гордон перепробовал все. Он читал книги о тяжелой утрате и восстановлении для переживших ее - даже те, что специально предназначены для вдовцов, - разговаривал с женщиной из социальной службы и даже ненадолго заходил к психологу, мягко говорящему мужчине средних лет по фамилии Спайрс. Из его офиса время от времени звонят, чтобы узнать, не хочет ли он возобновить свои визиты, но он всегда вежливо отказывается, объясняя, что ему уже гораздо лучше. Они не верят ему - у них нет причин - и продолжают звонить. Вместо этого он начал посещать групповые встречи для выживших. Группа, которую ведет другой психолог, американка японского происхождения по имени Амайя, собирается раз в неделю и не имеет никаких правил относительно индивидуального посещения. Гордону это нравится. Он был там уже дважды, но пока ничего не сказал. Никто не заставляет его говорить, поэтому он и не говорит. Он просто слушает. Кажется, это немного помогает. А может, это просто отвлекает его. Он пока не может сказать точно. А может, ему все равно.
Гордон закрывает глаза. Он скользит в темноте, оседлав кайф, и на мгновение вспоминает, каково это - быть молодым, сильным и ловким. Он помнит, как бегал или катался на велосипеде. Он помнит, как был живым. И всегда Кэти, его Кэти, рядом с ним, напоминая ему о том, как жизнь может так внезапно превратиться в нечто стоящее - в нечто головокружительное и волшебное, как в любой сказке, - а потом так же быстро... в это.
Он открывает глаза, откладывает трубку и поднимается на ноги. Шаркая по комнате, он медленно идет на кухню, его поношенные мокасины скребут по голому деревянному полу. Дрожь пробегает по позвоночнику, прежде чем он успевает дойти. В эти дни ему всегда чертовски холодно. Натянув джемпер поплотнее на пижаму, он заканчивает свой поход на кухню. Господи, думает он, я мог бы плюнуть из одного конца этой дыры в другой, почему же я чувствую себя так, будто только что пробежал марафон?
Если он будет долго вслушиваться в тишину, то сможет услышать ответ Кэти.
Потому что ты старый пердун, вот почему.
На его губах появляется что-то похожее на улыбку. Он отмахивается от нее и достает из буфета хлопья. Обычно плечо болит, но трава - естественное болеутоляющее, поэтому он ничего не чувствует. Ну, это не совсем так. Хихиканье. На самом деле ему хочется хихикать. Так он и делает. К тому времени, как он добавил молоко в свой "Продукт 19", смех утих. Странно, что он смеется только тогда, когда высок, как коршун, и даже тогда это бездушный, пустой смех. Бессмысленно, вот что это такое.
Тем не менее хихиканье возвращается. Он беспомощен перед этим.
Чертов дурак. Обдолбанный в своем возрасте.
"Ты что, под кайфом?" - спрашивает он вслух, своим лучшим авторитетным тоном.
Гордон выдвигает стул и садится за маленький столик. Еще один приз из магазина Армии спасения, думает он. Иногда он задается вопросом, кому раньше принадлежали эти вещи, и вспоминает, как однажды молодая пара пришла за покупками, и мужчина ворчал, что хочет уйти, потому что "все это дерьмо, эта одежда, мебель и прочее, большая часть оказалась здесь, потому что кто-то умер, понимаете. Вы роетесь в вещах мертвых людей".
Маленький засранец был прав.
Когда Кэти умерла, и он не смог содержать более просторную квартиру, которую они делили долгие годы, он продал или отдал почти все в Армию спасения. Теперь люди сидят на мебели Кэти, пользуются ее столовым серебром и даже носят ее одежду. А он делает то же самое с чужими вещами. У Гордона от этого мурашки по коже, но он продолжает думать о подобных вещах, пока ест кашу. Здесь, в этой крошечной квартирке в не самом лучшем районе, потому что, когда Кэти умерла, умерла их совместная жизнь, а вместе с ней и большая часть Гордона.
Он доедает хлопья, опускает ложку в миску и откладывает ее в сторону. Наступает время перекусов. Пирожные. Он хочет пирожных. Но у него их нет. Почему, черт возьми, у него нет пирожных? Может ли он их приготовить? Может, стоит сходить в магазин на углу и купить их? Там вообще продают пирожные? Может быть, смесь, но в таком месте она будет стоить целое состояние. А как насчет этих ублюдков в индивидуальной упаковке с орехами? Их еще делают? Может быть, торт. Если он не найдет пирожное, то, пожалуй, выберет торт. Хорошо бы фруктовый пирог. Один из этих "Хостесс", черничный - нет, подождите - вишневый. И чипсы. Да, нам нужны чертовы "Принглс" в этом доме.
Гордон встает и находит на стойке свой бумажник. Имитация черной кожи, потрепанный и сильно изношенный. Он проверяет его на наличие наличных. Восемнадцать долларов. Он смотрит на холодильник и маленький магнитный календарь на дверце - бесплатный, присланный ему и, вероятно, всем остальным в городе каким-то агентством недвижимости. Уже почти конец месяца. До получения социального пособия еще несколько недель. Он устало бросает бумажник и восемнадцать долларов на стойку и идет через всю квартиру в свою спальню.
На единственном окне - обычно оно выходит на кирпичную стену - задернута штора, погружая комнату в темноту. Он включает лампу на комоде, затем подходит к небольшому письменному столу у дальней стены и открывает ящик. Под какими-то бумагами он находит и чековую книжку, и сберегательную книжку. Несмотря на то, что он проверил их несколько дней назад, когда оплачивал ежемесячные счета, он просматривает их снова. В чековой книжке двести четыре доллара, а на сберегательном счете - чуть меньше пятисот.
У него заурчало в животе.
Торт! Этого достаточно. Черт, да мне с лихвой хватит на пару вишневых пирогов. Я могу...
Громкий треск на улице внизу отвлекает его. Это определенно звук бьющегося стекла, возможно, бутылки. Затем раздаются приглушенные голоса. Злые, агрессивные голоса, затем мужской крик и еще больше криков.
Гордон возвращается в каморку и выглядывает из двойных окон на передней стене, выходящих на улицу. Его квартира находится на втором этаже, то есть выше уровня улицы, но все же достаточно близко, чтобы ясно видеть, что происходит внизу.
На тротуаре растянулся бездомный, которого он много раз видел спящим в парке напротив. Вероятно, он старше Гордона лет на шесть-семь, лежит на животе и выглядит так, будто упал с большой высоты и приземлился туда, а его рваное длинное пальто расстелено на тротуаре вокруг него. Рядом, в недосягаемости, лежат разбитые остатки винной бутылки. Осколки стекла усеяли его спину, а кровь лилась из большой раны на голове, образуя ореол, который стекал по бордюру в сточную канаву.
Вокруг него, как стая баньши, кружит группа подростков постарше, они смеются и прыгают вокруг, время от времени останавливаясь, чтобы ударить мужчину ногой в бок. Мужчина пытается отползти, но они снова настигают его и пинают, пока он не перестает двигаться. Люди переходят дорогу или спешат мимо, не желая вмешиваться. Проезжают машины. Никто не останавливается.
Гордон узнает маленьких панков. Они живут в этом районе, в домах за углом. Он чувствует, как его руки сжимаются в кулаки, и в нем поднимается гнев. "Маленькие ублюдки", - бормочет он. Но он знает, что не может принять этот гнев, он должен загнать его обратно во тьму, где ему самое место.
Но я должен что-то сделать, я должен что-то сделать, ради всего святого!
"Гребаный бомж!" - кричит один из ребятишек, достаточно громко, чтобы быть услышанным через закрытое окно. "Найди работу, ты, нищий кусок дерьма!"
Остальные смеются и поздравляют своего друга, пока бездомный снова пытается уползти. Они позволяют ему пройти несколько метров, прежде чем один из них, судя по всему, лидер, парень лет восемнадцати в бейсболке, надвинутой набок, становится на спину упавшего и начинает мочиться на него.
Из парка через дорогу внезапно появляется пара женщин лет тридцати. Одна из них разговаривает по мобильному телефону, а другая размахивает руками и кричит на мальчиков, как будто хочет их запугать. Вместо этого они рассмеялись, а один из них бросился на нее в насмешливом порыве. Она останавливается и, спотыкаясь, возвращается на улицу, где ее чуть не сбивает фургон, который виляет, сигналит и уезжает. Женщина, разговаривающая по телефону, громко объявляет, что вызвала полицию и они уже едут.
Один из мальчиков выбивает телефон у нее из рук. Другой подходит к ней сзади и хватает ее за попу. Она поворачивается, чтобы дать ему пощечину, но он, спотыкаясь, уже возвращается к своим друзьям, которые смеются.
К суматохе присоединяются двое мужчин, один помоложе, другой среднего возраста. Они вмешиваются, защищая бездомного и становясь между мальчиками и двумя женщинами, одна из которых настолько разъярена, что ее приходится удерживать от нападения на них.
Происходит обмен словами, звучат угрозы, и в конце концов мальчики уходят. Пока добрые самаритяне осматривают бездомного, Гордон отходит от окна. Его сердце стучит в груди, как молот. Голова немного кружится, и он на мгновение возвращается в свое кресло. Он не закрывает глаза, зная, какие видения и воспоминания возникнут в его мозгу, если он это сделает.
Кайф почти прошел.
Проклятое соседство, думает он. Даже небезопасно выйти и купить гребаный торт, когда я его хочу.
"Мне нужно убираться отсюда", - бормочет он. "Уйти в более безопасное место".
Но такого места нет. Не для Гордона. Он знает это.
Кэти любила город, но он никогда не испытывал к нему особой привязанности, так или иначе. Так почему же он остался? Почему он переехал в эту дыру, когда Кэти не стало и он больше не мог позволить себе жить в приличном районе? Почему он не уехал, когда у него была возможность? Тогда это казалось нелояльным. Он должен был остаться в городе, который любила Кэти. По правде говоря, он надеялся, что пребывание в городе сохранит для него частичку ее жизни. Он ошибался.
За окном слышна суматоха и разговоры. Надеется, что приехала скорая помощь и кто-нибудь сможет помочь этому бедному старику.
Старик...
Господи, думает он, это же мог быть я там, на тротуаре, весь в крови, моче и бог знает в чем еще.
Вдалеке раздается странный грохот. Гордон не сразу понимает, что это гром. Он смотрит на окна. Дождь начинает падать, бьется о стекло и постепенно размывает мир снаружи.
Кэти, это ты?
Дождь усиливается, словно в ответ. Или это просто его воображение?
Скажи мне, что делать, любовь моя, я больше не знаю, что делать, мне так одиноко, Кэти, я потерян без тебя, проклят без тебя...
Он презирает свою слабость. Хуже того, Кэти это тоже не понравилось бы. Она была самым любящим, сострадательным, терпеливым и понимающим человеком из всех, кого Гордон когда-либо знал, но в то же время она была такой сильной и практичной, такой бескомпромиссной. Даже она не смогла бы все исправить, но, по крайней мере, она смогла бы успокоить его и заставить страх утихнуть, хотя бы ненадолго.
Звонок телефона застает его врасплох.
Он схватил трубку с журнального столика, артрит в мизинце пульсировал от сжатого кулака. "Алло?"
"Здравствуйте, это мистер Коул?" - спрашивает мужчина с густым индийским акцентом.
"Да, это Гордон Коул".
"Доброе утро, мистер Коул, меня зовут Эндрю, и я звоню из компании American Eagle Vitamin. Я хотел бы рассказать вам о специальном предложении на наши мультивитамины, которые специально разработаны для удовлетворения потребностей пожилых людей. Мы можем доставить их прямо к вашей двери, и только за то, что вы попробуете их сегодня и заплатите своей основной кредитной картой, мистер Коул, я уполномочен предложить вам бесплатную доставку и специальный бесплатный подарок..."
Гордону не нужны витамины, и он не собирается их покупать. Но он позволяет Эндрю продолжать. Он даже задает вопросы, когда тот заканчивает, держит его на телефоне как можно дольше и делает вид, что Эндрю - друг, который позвонил поболтать. Это помогает ему забыть о бездомном. Это помогает ему забыть обо всем.
Когда Эндрю наконец понимает, во что он ввязался, он заканчивает разговор.
Гордон вешает трубку. Он смотрит на трубу и вздыхает.
Дождь продолжается.
Я выйду на улицу, думает он. Я выйду под дождь. Я не могу больше оставаться здесь. Ни в этой квартире, ни в этом городе. Может быть, даже не в этом мире. Я ухожу и не вернусь, никогда.
Но вот глаза медленно закрываются, и Гордон уже крепко спит.
Это не сон. Это реальность. Как бы Гордон ни хотел, он не может заставить себя проснуться от этого, потому что он не спит.
Под дождем город вокруг него словно тает. Жидкое небо царит над искаженными отражениями в грязной луже, пульсируя и двигаясь так, как могут двигаться только живые существа. Живые существа, способные чувствовать боль, поверхностные вещи, скрывающие все то, что живет и сговаривается в более глубоких, темных водах. И сквозь дождь пробивается преждевременная полуденная тьма, черная кровь из ран, которые никогда не заживут.
Поджав подбородок, Гордон спешит сквозь ливень изо всех сил, засунув руки в карманы плаща. Остальные вокруг него тоже спешат со своими портфелями и пакетами, газетами и зонтами, высокотехнологичными гаджетами и дизайнерскими телефонами. Обезьяны в макияже и на каблуках, в костюмах и галстуках ко Дню отца, они бегут в укрытие по цементным равнинам, ища убежища в пещерах и на деревьях из стали и пластика, железа и кирпича, в клетках ложной безопасности в легком мире первобытного страха и восхитительного безумия. Боль и радость, ужас и красота - все это скрыто от посторонних глаз.
Империя хаоса...
Там, под дождем.
Пробудившиеся демоны, выйдя из долгой дремоты, шагают за ним, и Гордон переходит на боковую улицу, разбрызгивая ботинками лужи. Он запыхался - не может вспомнить, когда в последний раз проходил такое расстояние без остановки, - ноги болят, спина болит. Эта сырая погода только усугубляет ситуацию. В сырую или холодную погоду болят все суставы, а в эту - и то, и другое, но он твердо решил дойти до места назначения без остановки.
Дорога узкая, на мокром асфальте отражаются мрачные и унылые здания по обе стороны, нависшие над ним, словно призраки. В голове мелькают видения, но он не обращает на них внимания. Он должен. Иначе они обретут силу. Он спешит к навесу над входной дверью небольшого бара, зажатого между приговоренным к смерти четырехэтажным домом и ломбардом.
Внутри он ощущает порыв горячего воздуха. Это снимает холод, но ему все равно холодно, руки как лед. Чертово кровообращение. С каждым днем его тело замедляется все больше и больше, мало-помалу предавая его. Даже его кровь умирает, свертываясь в венах, как патока. Это медленная смерть, свободное падение в постепенную темноту. Он стряхивает дождь с плаща, снимает шляпу и дает глазам привыкнуть к тусклому свету. Он бывал здесь раньше, но не так давно. Бармена он не узнает - тот, должно быть, новенький, парень лет тридцати в толстовке и джинсах, крепкого телосложения, с бритой головой и бриллиантовыми шпильками в обоих ушах, слишком большими, чтобы быть настоящими.
"Все еще хорошо, да?" - говорит бармен с широкой улыбкой.
Не желая отвечать на столь идиотский вопрос, Гордон заказывает черный кофе. Здесь нет окон, и единственный свет исходит от маленьких красных стеклянных свечей вдоль барной стойки и на каждом из столиков в задней части заведения, отбрасывая на все - даже на тени - жуткое кровавое сияние.
Гордон замечает Гарри, одиноко сидящего за столиком у задней стены, и едва заметно кивает ему. Но, кроме бармена и них, в заведении никого нет.
Расплатившись за кофе, Гордон присоединяется к своему другу за столиком. Он ставит чашку и шляпу, затем снимает плащ и откидывает его на спинку стула. Устало садится напротив Гарри и кладет руку по обе стороны кружки, чтобы сохранить ее тепло.
Гарри - самый старый и близкий друг Гордона. Он знает его уже почти пятьдесят лет, и это самый близкий Гордону человек, который когда-либо был ему братом. Он - лучший и худший из Гордонов.
"Я не был уверен, что ты придешь", - говорит Гарри. Несмотря на более чем пятидесятилетнее проживание в Америке, он все еще сохранил легкий след британского акцента.
"Я же говорил тебе, что приду, разве нет?"
Гарри потягивает виски с содовой. "Кофе в такой час?"
"Мне холодно".
"Мне всегда холодно".
"Нам обоим".
"Ужасно быть старым, не так ли?" Гарри улыбается, обнажая длинные, испорченные никотином зубы, но больше его разглядеть сложно, потому что он остается в тени. "Чего бы я только не отдал, чтобы вернуться назад и прожить еще двадцать, десять - черт, даже пять лет молодости".
"Нельзя жить вечно, Гарри".
"Так говорят. Но ведь будущее уже не то, что раньше, верно?"
Гордон пробует свой кофе. Он крепкий, горький и такой горячий, что обжигает губы. "А было ли оно когда-нибудь?"
Гарри не отвечает. Через некоторое время Гордон рассказывает ему о бездомном, на которого напали возле его квартирки.
"Тот, с симпатичной бородкой, который живет в парке? Он, наверное, лет на десять старше нас".
"По крайней мере, на пять или шесть".
""Ублюдки. Они могли его убить".
"Могли. Он уехал в машине скорой помощи, я не знаю".
Гарри проводит артритной рукой по редеющим серебристым волосам, зачесывая их назад и убирая с угловатого лица. "Господи".
"Да." Гордон пьет еще кофе. Тепло начинает возвращаться к его конечностям. "Это мог быть я".
"Или я, Гордо, мой район не лучше". Он снова улыбается, но это больше похоже на выражение боли, чем радости. "По крайней мере, ты мог бы дать отпор".
"Может быть, много лет назад. Но не сейчас. Я едва могу убраться со своего пути".
Гарри смотрит в сторону и направо, как будто видит, как что-то движется по полу между соседними столами. "Мне стыдно говорить об этом, но бывают дни, когда я боюсь выйти из своей комнаты".
"Не стыдись. Бывают дни, когда я тоже боюсь".
Гарри проглатывает остатки своего напитка, затем подавляет отрыжку. "По крайней мере, было время, когда ты был сильным. Мне никогда не нравилась физическая конфронтация. Я всегда сторонился их. Я придерживался своих книг, пьес, картин. Я никогда не был крутым парнем.
"Никому в здравом уме не нравится насилие, Гарри. Ты всегда был лучше этой глупости, выше ее".
Он смотрит в свой пустой стакан. "Может, я просто испугался".
"Мы все боимся".
"Но ты был во Вьетнаме, Гордо, ты..."
"Я был просто солдатом, ничего особенного. К тому же это было очень давно".
"Не так уж и давно."
"Это была совсем другая жизнь, поверь мне".
Гарри садится вперед, пробиваясь сквозь тень. В своих помятых брюках, твидовом пиджаке и шерстяном шарфе он мог бы сойти за пожилого профессора колледжа из старого фильма, но его бледная кожа, освещенная жутким красным светом свечей, придает ему тревожный, почти демонический вид. "Дело в том, что ты испытал это".
"Что испытал?"
"Ну, ты... убивал людей. Раньше, в бою, ты..."
"Гарри, я не люблю говорить о таких вещах". Боль пронзает Гордона в висок. Он морщится и отставляет кофе в сторону. "Ты знаешь это".
"Мне жаль". Он откидывается назад, чтобы тени лучше скрывали его. "Я не имел права..."
Гордон обращается к бармену, заказывает Гарри еще один скотч с содовой и один себе. "Послушай, - говорит он ровно, - ты и сам знаешь, что, когда я встретил Кэти, я был на много лет позади, но все еще потерян. Она изменила все это. Она смыла всю эту боль, страх и вину, и через некоторое время все это стало чем-то другим, чем-то, кроме воспоминаний или прошлого. В каком-то смысле оно умерло.
"Любовь убила его". Гарри поднимает бровь, довольный своей оценкой.
"Да", - говорит Гордон. "Наверное, да".
Появляется бармен с их напитками, предлагает оплатить счет и уходит.
Гарри поднимает свой бокал. "За Кэти".
"За Кэти".
Они звенят бокалами и выпивают. Гордону жаль Гарри. В отличие от него и Кэти, Гарри был женат дважды, и оба раза закончились разводом. Его первая жена умерла несколько лет назад, а вторая снова вышла замуж и не общается с ним уже несколько десятилетий. У него двое взрослых детей, которых он тоже не видел много лет, и несколько внуков, с которыми он даже не знаком. "Я рад тебя видеть, Гарри. Мне... нужно было тебя увидеть".
"И тебе тоже. Я уже начал волноваться, давно от тебя ничего не было слышно". Рискую показаться жалким старым дураком, но боюсь, что ты мой единственный друг, Гордон".
"Тогда мы оба жалкие старые дураки, потому что ты тоже мой единственный друг. Кроме Кэти, ты единственный настоящий друг, который у меня когда-либо был".
Некоторое время они пьют молча. Бармен сидит на табурете и читает роман в мягкой обложке - изъеденный экземпляр "Ребенка Розмари" Айры Левина. Снаружи продолжается дождь. Они не видят его, но слышат, как он бьет по стенам, словно злясь, что не может попасть внутрь.
"С тех пор как я потерял Кэти, - нерешительно говорит Гордон, - происходят странные вещи, Гарри".
"Какие?"
"Иногда ночью, когда очень тихо, я клянусь, что слышу, как кто-то шепчет мне в моей спальне. Но я включаю свет, и там никого нет".
"Что они говорят?"
"Мое имя. Снова и снова".
" Ты узнаешь голос?"
"Нет", - говорит он, его глаза становятся влажными. "Но я знаю, кто это".
"Ерунда." Гарри взмахивает рукой, как бы очищая воздух между ними. "Тебе нужно перестать курить так много травы. Ты уже не ребенок".
Где-то вдалеке, а может быть, только в глубине сознания Гордона, раздается неземной звук саксофона, играющего медленную, чувственную, похожую на сон мелодию. Он делает еще один глоток своего напитка, затем закрывает глаза.
Падают белые и черные шары... люди в официальных нарядах празднуют и смеются, льется шампанское... и там, в другом конце комнаты... видение... самая красивая женщина, которую он когда-либо видел... смотрит... смотрит на него... прежде чем отвести взгляд с застенчивой улыбкой...
Он открывает глаза, и все исчезает, все пропадает. Его руки дрожат. "Прости меня, Гарри. За все, я... Прости меня".
"Прекрати. Ты всегда был рядом со мной. Я был рядом с тобой".
Кровь брызнула на треснувшее зеркало в ванной...
"Ты был для меня лучшим другом, чем я для тебя".
"Мы все делаем свой выбор, Гордо. Ты знаешь это лучше многих".
"Прошло уже более сорока лет, а мы ни разу не говорили о той ночи, Гарри. Ни разу".
Приглушенные крики разносятся эхом по темному коридору...
"С чего бы это?" Гарри ерзает на своем стуле. "Нечего обсуждать. Это было очень давно".
"Иногда мне кажется, что все это было сном. А тебе?" Гордон смотрит на него с надеждой, но беспомощно. "Ты когда-нибудь думал, что это был просто пьяный, наркотический, галлюциногенный сон?"
"Конечно. Разве это не кажется гораздо более разумным, гораздо более вероятным?"
"Но веришь ли ты в это?"
"Неважно. Мы уже старики. В любом случае, часы тикают. Они тикают уже очень долго, и они начинают идти на убыль".
"Мы просто притворяемся, правда?" тихо спрашивает Гордон. "Выхода нет".
"Мы живем в долг. Но разве не все?"
Кровь... так много крови...
Гордон вытирает глаза и допивает свой напиток. Видения исчезают, но руки продолжают дрожать. "Как ты думаешь, этот дождь скоро прекратится?"
Гарри откидывается назад в густые багровые тени. Он так и не дает ответа.
Но Гордон знает, что у него есть ответ.
Где-то неподалеку звонит телефон. Старый телефон с вращающимся механизмом, похожий на колокольчик, он есть, но очень слабый, очень далекий. Кажется, он звонит вечно, и никто никогда не отвечает. Возможно, никто не слышит его, кроме него самого.
Кровь. Здесь так много крови. Повсюду. На полу и стенах, на потолке, на окнах. Как может быть так много крови? Это кажется невозможным. Но это так. Его обнаженное тело забрызгано кровью, волосы испачканы и слиплись, а руки покрыты ею так, словно он окунул их в банку с темно-красной краской.
Когда звон стихает, из темноты доносится шепот. "Гордон..."
За окнами, забрызганными кровью, город ждет. Невидимые твари сидят на крышах и прячутся в переулках, садятся на припаркованные машины и наблюдают из водосточных труб. Теперь он это знает. Он чувствует их. Завеса стала прозрачной. Но скоро все эти вещи вернутся в невидимый мир, в тень, и они больше не будут его волновать. Больше не будут. Не сейчас...
Страшный крик разрывает тишину. А затем... слезы... огромные, захлебывающиеся рыдания от агонии и боли, от осознания...
"Гордон..."
"Что я наделал?" Еще один крик, уже его собственный. "Господи, что я наделал?"
Телефон снова начинает звонить, поглощая крики и утягивая их обратно в непроглядную тьму, из которой они пришли...
"Гордон?" Голос Кэти, теперь уже не шепот, как раньше, а очень мягкий, очень слабый... "С тобой все в порядке?"
Видения изгибаются и пульсируют, как вода, медленно исчезая и превращаясь в дорогу и сильный, непрекращающийся дождь. Гордон притаился в глубоком дверном проеме заброшенного здания, укрывшись под карнизом. Вода льется с крыши сверху, с громким плеском заливая тротуар и размывая улицу и здания за ней. Он сосредотачивается и вспоминает, где находится.
Слышен другой звук, едва различимый из-за дождя. Пение... музыка...
На другой стороне улицы полуразрушенное, но действующее здание, когда-то бывшее складом, превратилось в импровизированную церковь. Как по команде, две большие, похожие на сарай входные двери распахиваются, открывая внутреннее пространство церкви. Гордон остается на месте и некоторое время наблюдает за происходящим. Выходит пожилая женщина, ее голова покрыта полиэтиленовой банданой, завязанной под подбородком. Крепко сжимая сумочку, она хромает под дождем по улице.
Прихожан немного, и, похоже, они состоят в основном из пожилых и бездомных людей, но все они ликуют, танцуют и поют зажигательную госпел-мелодию. Проповедник, кругленький человечек со стрижкой Ларри Файна и в пудрово-голубом костюме, расхаживает по небольшому помосту. Позади него на стене висит огромный деревянный крест, рядом стоит подиум, но он, кажется, не обращает на это внимания. Его танец - это полная отрешенность. Его танец - это полный отказ от себя, так называла его мать Гордона, когда он был ребенком. Гордон предпочитает плохой театр. Религия наводит на него страх, но он все равно продолжает слушать и смотреть на празднества, одновременно отталкивая и странно притягивая.
На ум приходит знаменитая цитата из "Эдипа Рекса" Софокла...
"Увы, как страшна мудрость, когда она не приносит мудрецу никакой пользы! Я прекрасно знал это, но забыл, иначе не пришел бы сюда".
Что-то в уголке глаза привлекло его внимание. Испугавшись того, что он может там найти, Гордон медленно смотрит вправо, в сторону от церкви и в дальний угол в конце квартала.
Старая женщина в полиэтиленовом платке стоит под дождем и смотрит на него.
Он не может разобрать ни ее глаз, ни выражения лица, и она не произносит ни слова. А если бы и сказала, то из-за расстояния, дождя и шумной церковной службы он бы ее не услышал. Но она все равно говорит с ним. Он слышит это в своем сознании, чувствует в глубине своего существа.
Я вижу тебя... Я вижу то, что ходит с тобой... рядом с тобой... внутри тебя...
Гордон переступает через завесу стекающей с крыши дождевой воды, поворачивается и спешит в противоположном направлении. Пение госпела - головокружительное и все более интенсивное - следует за ним, пока он не доходит до угла и не сворачивает в соседний переулок.
Потом только дождь.
В другом конце переулка открывается еще одна узкая аллея, состоящая в основном из заброшенных, разрушенных и пострадавших от пожара зданий. Одно из немногих еще действующих - общественный центр, который он искал. Он все еще находится не в самом лучшем или безопасном районе, но именно здесь собирается его группа, и он планирует покинуть этот район задолго до наступления ночи.
Как раз в тот момент, когда Гордон направляется к одной из больших двойных дверей, поднимается ветер, разнося мусор и обломки по всей улице. Порыв ударяет его в спину с такой силой, что он едва не теряет равновесие, но ему удается войти внутрь, не упав.
Прислонившись спиной к двери, Гордон на мгновение переводит дух. Перед ним длинный, тускло освещенный коридор, пол - дешевая и сильно изношенная промышленная плитка, стены - блекло-бежевые, а потолок усеян маленькими лампочками, потускневшими от возраста и грязи. У него болят ноги, спина, а легкие горят при каждом вдохе. Слишком много, думает он, я делаю слишком много без отдыха. Стряхнув дождь с пальто, он отталкивается от двери и идет по коридору вниз, мимо нескольких офисов и переговорных комнат с закрытыми дверями. Обычно это полуразрушенное правительственное здание, которое много лет назад было государственной начальной школой, выглядит уныло и мрачно, но в этот день кажется, что здесь есть что-то большее. Что-то... другое.
Раньше Гордон никогда не испытывал здесь страха. А сегодня - да.
Но он продолжает идти по коридору, миновав еще две запертые двери, прежде чем попасть в комнату для совещаний. Обычно открытая перед началом совещания, ее дверь тоже закрыта. Гордон проверяет часы и понимает, что опоздал на пять минут. На мгновение он задумывается о том, чтобы уйти, пропустив встречу. Какого черта он вообще здесь делает?
Прячется...
Все еще тяжело дыша, Гордон оглядывается через плечо на участок коридора, из которого он вышел. Еще больше теней... движущихся... скользящих... закручивающихся в спирали, как темные клубы дыма. Его колени дрожат. Есть ли что-то там, за краем тусклого света в дальнем конце коридора?
"Гордон..."
Он вытирает дождь с лица и моргает, но глаза уже не те, что раньше, и он почти ничего не видит. Потому что там ничего нет, говорит он себе, там нечего видеть.
Но он не уверен в этом.
Гордон слышит чей-то разговор по ту сторону двери. Это отвлекает его настолько, что он возвращается назад. Он изо всех сил старается сосредоточиться на этом. И все же он в последний раз оглядывается через плечо, не в силах избавиться от ощущения, что что-то приближается, крадется по коридору, становясь ближе каждый раз, когда он отворачивается. Холодок щекочет его шею, вызывая дрожь во всем теле.
Поменяв один страх на другой, он распахивает дверь и входит в зал заседаний.
Смех... ужасный, издевательский смех...
Что я наделал?
И кровь, словно в ответ, ужасный звук безжизненного тела, рухнувшего на пол с чудовищной силой...
Ты лгал мне, ты лгал мне, ты лгал мне, ты...
"Конечно..."
Это не реально!
"Кровь настоящая? Твоя боль настоящая?"
Ты. Настоящая. Не. Настоящая. Я не делал этого. Мысли - это были просто мысли, я...
"Но я слышу твои мысли. Даже сейчас я слышу твои жалкие, хныкающие мысли, твои попытки объяснить это даже самому себе, в надежде, что, может быть, - просто может быть - ты сможешь освободиться. Но свободы для тебя не существует. Есть только рабство. Твое рабство..."
"Гордон?"
Кошмары исчезают, уступая место большому открытому пространству с кругом старых металлических складных стульев в центре. Вдоль левой стены расположены несколько шкафов, раковина, стойка с кофеваркой, стопка полистироловых стаканчиков, пластиковые ложки, дозатор для сахара, несколько салфеток и холодильник, а задняя стена почти полностью состоит из больших прямоугольных окон с проволочной сеткой. Амайя Адамс поднимается со стула и идет через всю комнату к нему, каблуки ее туфель щелкают по кафельному полу. Ее короткие темные волосы, экзотическая красота и миниатюрная фигура сразу же привлекают внимание Гордона. Одетая в синий юбочный костюм в полоску, она больше похожа на руководителя корпорации, чем на психолога, которого он знает.
"Гордон, - снова говорит она, ее голос мягкий и приятный, - я так рада, что вы смогли присоединиться к нам сегодня. Как видите, у нас меньше народу, чем обычно, возможно, из-за грозы, но, пожалуйста, присоединяйтесь к нам". Подойдя ближе, она снова обращается к нему, на этот раз более тихо. "С вами все в порядке? Судя по тому, как вы вошли в комнату, вы выглядите немного... обеспокоенным".
"Я в порядке", - говорит он ей, заставляя себя быстро улыбнуться.
Она улыбается в ответ. Ее улыбка шире, ярче. "Тогда проходите, присоединяйтесь к нам".
Проходя за ней через комнату, Гордон замечает, что вместо обычных десяти стульев заняты только три. Он узнает трех членов группы по предыдущим посещениям, но помнит только одно из их имен - Уэйн, самый молодой из них, рыжеволосый мужчина лет тридцати. Гордон помнит его только потому, что Уэйн часто говорит о себе в третьем лице и потому, что Гордон находит его безмерно раздражающим.
"Вы все помните Гордона", - весело говорит Амайя, жестом указывая на остальных. "А Гордон, ты помнишь Уэйна, Джерри и Роберта".
Джерри и Роберт. Точно.
"Как дела?" говорит Уэйн. Высокий, в относительно хорошей форме, одетый в свой обычный спортивный костюм и кроссовки, он напоминает Гордону учителя физкультуры или какого-нибудь тренера. "Представляешь, какой дождь?"
"Привет, Гордон", - говорит Джерри. Полноватый мужчина лет шестидесяти, он склонен к цветочным рубашкам и сандалиям с носками. Его волнистые волосы цвета соли и перца довольно всклокочены, ему не помешало бы побриться, а его улыбка демонстрирует кривые, неухоженные зубы.
Роберт, афроамериканец чуть старше Гордона, без энтузиазма машет рукой, но ничего не говорит. Лысый, с аккуратно подстриженными усами и в очках, он небрежно, но безупречно одет и, кажется, несколько встревожен прерванным разговором.
Гордон кивает каждому из них по очереди, затем снимает шляпу и пальто и садится на самый дальний от всех стул. Он оглядывается на дверь. Она остается закрытой.
"Роберт просто рассказывал историю", - объясняет Амайя, возвращаясь на свое место. "Почему бы вам не продолжить, Роберт?"
"Я говорил о вечерах, - говорит он, глядя на Гордона, - и о том, как они трудны для меня. Вечера так пусты без них. Именно тогда я чувствую себя самым одиноким".
Гордон кивает, но ничего не отвечает.
"А у вас обычно тихие вечера, Роберт?" спрашивает Амайя.
"Вся моя жизнь тихая", - отвечает он. "Настолько тихая, что иногда просто оглушает".
"В этом нет никакого смысла", - говорит Уэйн, но при этом облегченно смеется. "Как это может быть..."
"Я не имел в виду, что это буквально", - говорит Роберт. "Ради Бога".
"Пили-пили". Уэйн смотрит на остальных и показывает Роберту большой палец вверх. "Мистер Поэтик здесь. Что-что!"
"Давайте постараемся не быть критичными", - вмешивается Амайя.
Джерри наклоняется ближе и похлопывает Роберта по плечу. "Я понимаю, о чем ты, Роберт. Иногда в моей квартире становится так тихо, что я не знаю, чем себя занять".
"Иногда я включаю телевизор, - говорит Роберт, - но там никогда нет ничего, что я хотел бы посмотреть. Мне неинтересно это реалити-шоу".
"Я не смотрю телевизор, - говорит Джерри, - у меня его нет уже много лет".
" Нет телевизора?" Уэйн качает головой в недоумении. "Это безумие, приятель".
"Мы с Мирой всегда предпочитали настольные игры, прослушивание пластинок или уютно устроившись с хорошей книгой".
"Вы все еще занимаетесь этим?" спросила Амайя.
"Нет". Он тяжело вздыхает. "Сейчас я хожу в гастроном, беру сэндвич и соленый огурец, а может, и суп".
"И вы находите, что это помогает?"
"Ничего не помогает". Его глаза наполняются слезами. "Простите", - говорит он, прочищая горло.
Амайя поднимает с пола коробку салфеток и протягивает ему. "Это совершенно нормально, что ты чувствуешь эти эмоции прямо сейчас, так что давай, разреши себе их испытать".
Неожиданно в разговор вступает Уэйн. "Для Уэйна утро - самый отстойный день".
Амайя поворачивается к нему. "Почему утро такое трудное, Уэйн?"
"Всегда есть несколько секунд, когда я думаю - может, это был сон или еще какая-нибудь хрень, - но потом понимаю, что это не так, и ее все равно нет и она никогда не вернется". Он пожимает плечами, выглядя почти скучающим. "Ненавижу это".
Дождь брызжет в окна.
Роберт начинает рассказывать о прогулках, которые они с женой совершали каждый вечер после ужина. Он рассказывает эту историю с пустым лицом, монотонно.
"А ты?" спрашивает Уэйн, когда рассказ окончен, но его вопрос обращен к Гордону. "Почему ты никогда ничего не говоришь?"
"Давайте вспомним, - говорит Амайя, - мы все согласились соблюдать правила. Одно из них гласит, что никто не должен говорить, если не хочет. Когда и если Гордон захочет внести свой вклад или поделиться, он это сделает. Но до тех пор он имеет полное право слушать и наблюдать с уважением и молча".
"Все в порядке", - говорит Уэйн, откидываясь в кресле, как наказанный подросток. "Я просто говорю, что все остальные говорят, а он никогда не говорит, так что иногда это выглядит как осуждение и прочее дерьмо".
Амайя терпеливо улыбается и подмигивает Гордону. "Я уверена, что Гордон не является ни тем, ни другим, и он не хочет быть таким. Давайте продолжим и поговорим о..."
"Сколько тебе лет, сынок?" Гордон спрашивает Уэйна. Его руки наконец перестали дрожать, он снова согрелся, и голова прояснилась.
Уэйн отвечает не сразу. Кажется, он искренне удивлен тем, что Гордон вообще с ним заговорил. "Тридцать два", - наконец говорит он.
"Тебе было два, когда мы с Кэти поженились".
"Хорошо." Уэйн пожимает плечами. "И что?"
"Значит, я был женат почти столько же, сколько ты живешь. Я забыл больше боли, горя и потерь, чем ты когда-либо узнаешь".
"Давайте помнить, что у каждого свой опыт", - говорит Амайя. "Это не соревнование".
"Да, это не соревнование", - говорит Уэйн. "Так что не сердитесь на меня. Я просто говорю..."
"Как умерла твоя жена?" спрашивает Гордон.
Прежде чем ответить, Уэйн смотрит на остальных, как бы желая убедиться, что не он один слышит вопросы. "Это что, интервью или что-то в этом роде?"
"Вы хотели, чтобы я рассказал, не так ли?"
Роберт молчит, но легкая улыбка едва заметно прорезает его стоическое выражение лица.
"Ну, - быстро говорит Амайя, - возможно, Уэйну не совсем комфортно, когда его расспрашивают подобным образом, Гордон. Возможно, ты мог бы попробовать..."
"Как она умерла, Уэйн?" настаивает Гордон.
"Автокатастрофа, ублюдок". Уэйн садится, затем наклоняется вперед почти угрожающе. Почти, но не совсем. "Как умерла твоя жена?"
"Ладно, - говорит Амайя, - давайте все успокоимся. В этой группе не принято противостоять друг другу. Гордон, мы все ценим то, что ты решил прийти сюда сегодня, но, очевидно, твои вопросы или то, как ты их задаешь, расстраивают Уэйна. Почему бы нам не поговорить об этом? Уэйн, не выходя из себя, расскажите нам, что вы чувствуете из-за этих вопросов Гордона?
"Они заставляют меня чувствовать, что он издевается надо мной и не уважает меня, когда я ничего ему не сделал... черт... я даже не знаю тебя, чувак".
"Говорите о чувстве неуважения. Что это значит для тебя? Что вы чувствуете, когда думаете, что вас не уважают?"
"Я чувствую себя так, будто хочу отломать ногу в его старой заднице. Вот как чувствует себя Уэйн".
Амайя подняла тонкий палец. "Посмотри на меня, пожалуйста, Уэйн, не на Гордона".
Он смотрит.
"Мы здесь не угрожаем. Никогда. И мы не насмехаемся. Ты знаешь правила, Уэйн, и, похоже, сегодня ты намерен их нарушить".
"Это не угроза", - говорит Уэйн, снова откидываясь назад. "Ты спросил меня, что я чувствую. Я ответил тебе. Я никогда не говорил, что сделаю это по-настоящему".
"Почему бы тебе не попробовать?" Гордон встает. "Давай. Попробуй".
Уэйн смеется. "Усади свою костлявую задницу, старик Ривер".
"Гордон, - говорит Амайя, тоже вставая, - давай успокоимся, хорошо?"
Гордон поднимает пальто и шляпу. "Прошу прощения за беспокойство", - говорит он, поворачиваясь к двери. "Мне не следовало приходить".
"Гордон, ты не должен уходить", - говорит Амайя. "Мы обсуждаем такие серьезные вопросы, а у вас у всех нервы на пределе, и вы должны быть в некотором роде..."
"Думаю, он должен ответить на мой вопрос", - говорит Уэйн. " Ты спросил меня, как умерла моя старушка, и я рассказал тебе. А как умерла твоя?"
Гордон смотрит на него.
Кровь вспыхивает - брызжет - течет, как вода, стремительно разбиваясь о скалы, увлекая за собой все на своем пути. Они тонут... они все тонут в ней... пробуют ее на вкус, когда она покрывает их рты и устремляется в горло, такая липкая, кислая и металлическая... заполняет их ноздри, когда они пытаются дышать... их глаза, уши... их тела пропитаны ею, наполнены ею... тонут... задыхаются в крови...
"Почему бы тебе не оставить его в покое, Уэйн?" неожиданно говорит Роберт.
Уэйн поворачивается к нему. "Почему бы тебе не держаться подальше от него?"
Джерри нервно почесывает щетину на подбородке, его лицо искажается в гримасу. "Эта агрессия заставляет меня чувствовать себя очень неловко".
" Меня тоже, Джерри". Амайя слегка смеется, явно пытаясь остудить ситуацию. Очень деликатно она встает между Гордоном и Уэйном. "Очевидно, что сегодня ситуация накалена до предела - и это нормально, пока мы остаемся в рамках правил, - но я думаю, что пока нам стоит остановиться. Давайте пойдем домой и подумаем о тех чувствах, которые мы сегодня здесь испытали. Пожалуйста, будьте осторожны, на улице очень скверно. Спасибо всем за то, что пришли, и я надеюсь увидеть вас на следующей неделе, хорошо?
Еще один удар дождя бьет по окнам. Гордон выглядывает наружу.
За мутными стеклами, затянутыми проволокой, стоит темная фигура и наблюдает за ними с улицы. На фигуре черная свободная одежда и капюшон, плотно надвинутый на голову, скрывающий все детали и черты лица. Гордон даже не может с уверенностью сказать, мужчина это или женщина, хотя по одному только размеру догадывается, что это женщина.
" И Гордон, - говорит Амайя, осторожно касаясь его локтя, - не мог бы ты остаться на минутку, пожалуйста? Я бы хотела поговорить с тобой о некоторых вещах наедине".
Ее прикосновение заставляет его отвернуться от окна и посмотреть на нее. Она улыбается своей привычной, упоительно теплой улыбкой, ее глаза яркие и красивые. "Да", - тихо говорит он, - "хорошо".
"Теперь у него проблемы, пес", - смеется Уэйн, игриво подталкивая Джерри локтем.
Роберт с отвращением качает головой, формально пожимает всем руку на прощание, затем поворачивается и уходит. Уэйн и Джерри следуют за ним, но Уэйн обязательно провожает взглядом Гордона, когда тот уходит, и на его лице появляется мудрая ухмылка. Когда он доходит до двери, то театрально машет ему на прощание.
Когда за ними закрывается дверь, Гордон оглядывается на окна.
Фигура исчезла. Нет... не исчезла... просто отдалилась. Там, едва различимая на другой стороне улицы, она стоит на тротуаре. Неподвижно... смотрит...
"Что-то не так?" спрашивает Амайя, проследив за его взглядом. "Ты выглядишь так, будто увидел призрака".
Фигура медленно удаляется, исчезая под дождем.
"Мне показалось, что за нами кто-то наблюдает", - говорит он ей.
Она делает несколько шагов ближе к окнам. "Человек на другой стороне улицы в толстовке с капюшоном?"
Вы тоже его видели?
"Да".
"Он уже ушел". Амайя закрывает жалюзи на окнах, затем снова поворачивается к Гордону. "Здесь много потерянных душ, Гордон. Некоторые ближе, чем другие".
Он кивает, хотя и не совсем понимает, что она имеет в виду. "Доктор Адамс, я хочу извиниться за свое поведение, я..."
"Нет необходимости извиняться. Временами Уэйн может быть довольно... ну, скажем так, непростым". Она идет через комнату к бару. "Я просто хотела поговорить с вами несколько минут, наедине и без помех. Не хотите ли выпить чашечку кофе?"
"Нет, спасибо".
"Надеюсь, вы не возражаете, если я выпью одну".
"Нисколько".
Амайя наливает себе чашку и добавляет немного сахара. "Когда вы только пришли в группу, в ваших документах было написано, что вы уже встречались с доктором Спайрсом. Я знаю Карла, он очень хороший". Она помешивает кофе пластиковой ложечкой. "Надеюсь, вы не сочтете это навязчивым, но не могли бы вы рассказать мне, почему вы решили перестать ходить к нему и попробовать групповую терапию?"
Гордон замирает, пытаясь придумать ответ.
"Вам было комфортно с доктором Спайрсом?" - спрашивает она.
"Мне ни с кем не комфортно".
Амайя смотрит на него с сочувствием и беспокойством. Она откладывает ложку, делает глоток кофе и придвигается к нему. "И как вы думаете, почему?"
Гордон хочет уйти, но боится того, что ждет его под дождем. "Я часто бываю один", - наконец удается ему. "У меня много забот".
"Может быть, о том, с чем вы еще не разобрались?" - спрашивает она. Когда он не отвечает, она добавляет: "Какие-то вещи, с которыми вы не знаете, как справиться, разобраться и эффективно переработать самостоятельно?"
"Нам не нужно этого делать, я..."
"Вы бы сказали, что у вас есть проблемы с доверием?"
Он не отвечает.
"Бывает ли у вас ощущение, что вы совершенно одиноки, а весь остальной мир стремится заполучить вас?" Она отпивает еще кофе. "Вы когда-нибудь беспокоились, что у вас может быть паранойя?"
Гордон снова не отвечает.
"Почему вы не смогли ответить на вопрос Уэйна ранее? Как умерла ваша жена, Гордон? Я знаю, что это неприятно, но этот вопрос доставляет вам неудобства?"
"Она умерла в больнице", - говорит он. "Она пролежала там несколько недель".
"Почему она была в больнице?"
"Почему вы задаете мне вопросы, на которые уже знаете ответы?"
Амайя жеманно улыбается. "Может, вы подумаете о том, чтобы вернуться под опеку доктора Спайрса?"
Гордон хочет сесть. У него болят колени и спина. Но он остается стоять. "Почему?"
"Групповая терапия подходит не всем".
"Все в порядке". Гордон кутается в свой плащ. "Я не вернусь".
"Пожалуйста, не поймите меня неправильно. Я не прошу вас больше не приходить".
"Это не имеет значения. Я не вернусь".
Она нахмурилась. "Если вы уже приняли это решение и твердо намерены его выполнять, то я настоятельно рекомендую вернуться к доктору Спайрсу в ваших интересах".
Гордон держит шляпу в руках, пытаясь придумать, что еще сказать, как выпутаться из этой ситуации раз и навсегда. Ему не удается ни то, ни другое.
"Вам не нужно было обращаться за профессиональной помощью", - объясняет она. "Но вы решили это сделать, а значит, на каком-то уровне чувствовали, что это необходимо. Думаю, так и есть. А вы как думаете, Гордон?"
Он бросает короткий взгляд на окна. Фигура не вернулась. Только дождь. Затем он смотрит на дверь. Она по-прежнему закрыта. "Я не знаю".
Амайя делает еще один глоток кофе, размазывая помаду по ободку своей чашки. "Сегодня что-то случилось, Гордон?"
Откуда, черт возьми, она знает?
"Сегодня утром на человека напали, - говорит он сам себе, - возле моей квартиры. Бездомный, который живет в парке, какие-то панки избили его".
"Вы были свидетелем?"
Гордон кивает.
"Что вы чувствовали?"
"Испуг. Злился".
"Поговорим об этом".
"Я думал, мы закончили на сегодня".
Амайя проходит мимо, садится в кресло и скрещивает ноги. "Ты хочешь уйти, Гордон? Или хочешь остаться и немного поговорить?"
Хотя Амайя наполовину японка, иногда, когда он смотрит на нее, Гордон видит лишь призраков, взывающих к нему из прошлого. Глаза, думает он, это всегда ее глаза, которые возвращают меня в джунгли, выпивка, огонь, молодой вьетнамский парень, мой пистолет у его головы и все кричат. Хаос. Кровавый хаос. Все, что он видит, - это слезы этого юноши. Потому что мальчик знает, что умрет, и что бы он ни говорил этому сумасшедшему солдату, ничто этого не изменит. Он убьет его; он казнит его прямо в его доме на глазах у всей семьи, пока горит его деревня. Может быть, потому, что мальчик действительно вьетконговец и отказывается рассказать, что он знает. А может, потому, что он может убить его, и никто его не остановит. Воспоминания о крови, бьющей из виска юноши, и его взгляде, когда он падает и умирает у ног Гордона, возвращаются в самые темные уголки его сознания, откуда они и пришли.
""Вы хотите мне помочь?" - спрашивает он.
"Думаешь, я хочу тебе помочь?"
Он стоит неловко, и мысли его начинают метаться. "Я не знаю".
"Думаешь, я хочу причинить тебе боль, Гордон?"
"Я... не знаю".
"Почему Катарина оказалась в больнице?"
" Вы знаете, почему". Он чувствует, как его гнев поднимается, борясь со страхом, и они становятся одним целым. " Вы читали газеты, вы знаете, что произошло".
"Я бы хотела услышать, как ты это говоришь".
Он спотыкается, выбивая каблуком один из стульев из круга. "Почему?"
Она ставит кофе на пол, затем аккуратно складывает руки на коленях. "Я здесь не для того, чтобы мучить тебя, Гордон. Я здесь, чтобы помочь тебе".
"Теперь все это возвращается ко мне", - говорит он. "Это то, что вы хотите услышать?"
"Что возвращается к тебе?"
"Прошлое, воспоминания..."
Амайя встает, но медленно, осторожно. "Это хорошо, Гордон. Я знаю, что это больно и страшно, но это необходимо для процесса исцеления".
"Исцеления?" - рычит он. "Нет никакого исцеления. Не от того, что я сделал".
Ее темные глаза смотрят на него. "Что ты сделал, Гордон?"
Что я сделал? Господи, что я натворил?
"Я старик", - говорит он чуть ли не шепотом. "Уставший, сломленный, одинокий старик. Что кому-то нужно от меня сейчас?"
"Меня зовут Амайя, это японское имя", - говорит она ему. "Ты знаешь, что это значит?"
Он качает головой: "Нет".
"Ночной дождь".
Руки Гордона снова начинают трястись. Все еще сжимая шляпу, он отступает назад, через отверстие в круге стульев, который он сделал ранее. "Чего вы хотите? Я... я ошибся, это были просто мысли в моей голове, я... это не реально. Все это не по-настоящему".
Падают белые и черные шары...
"Все в порядке, Гордон. Я не хочу причинять тебе боль".
Приглушенные крики эхом разносятся по темному коридору...
Он продолжает отступать, все ближе к двери, шаркая шаг за шагом.
Кровь... так много крови...
Амайя медленно идет за ним. "Ты собираешься причинить мне боль, Гордон? Это так? Ты хочешь причинить мне боль?"
"Я никогда не хотел никому причинять боль", - вздыхает он, протягивая руку, чтобы нащупать дверь позади себя.
"Но разве ты причинил кому-то боль, Гордон?" Лицо и глаза Амайи внезапно стали темнее, менее привлекательными... менее... человеческими...
"Пожалуйста..."
"Ты хочешь причинить мне боль?" - спрашивает она, медленно придвигаясь ближе. Ее язык высовывается изо рта и нежно гладит розовые губы. "Не бойся, Гордон. Все будет хорошо. Все будет хорошо, если ты просто позволишь мне помочь тебе".
Его рука находит дверь. Он распахивает ее, спотыкаясь, выходит в темный коридор и идет так быстро, как только может позволить его измученное тело.
Достигнув входных дверей здания, он приваливается к ним, задыхаясь, и оглядывается.
Там никого нет. Но из тени доносится жуткий шепот...
"Ночь... дождь".
Гордон протискивается в двери, устремляясь навстречу буре и распростертым объятиям тех, кто ждет его внутри.
Хотя еще не наступила ночь, буря оставила улицы темными и, кажется, пустыми. Но где-то под дождем, возможно, даже в нем, ощущается жизнь, движение, быстрое, неистовое движение, которое может быть и не совсем человеческим. Гордону кажется, что это больше похоже на насекомых - колония муравьев, работающих в яростном унисон прямо под поверхностью, там, но скрытых в огромных туннелях, их тела, глаза и конечности чужды и первобытны, противоположность человеческим. И все же в них есть что-то знакомое, смутное предположение, что они, этот другой и сам он связаны и переплетены. Эти странные существа гораздо ближе к человеку, чем кто-либо хочет признать, ведь если смотреть достаточно долго и пристально, то в их холодных, темных, насекомых глазах начинаешь видеть себя. Начинаешь чувствовать их изнутри. И начинаешь понимать.
Вдалеке стонет туманный горн, его заунывный зов заглушает ливень. Гордон спешит в ближайший переулок. Я должен уйти с главных улиц, это небезопасно, они... они следят за мной. Я чувствую, как они следят за мной. В конце переулка - гнилой забор из цепей, слишком высокий, чтобы он мог перелезть. К счастью, в одной секции есть дыра. Кто-то до него прорубил отверстие в заборе, а затем отогнул его достаточно далеко, чтобы большинство людей могли пролезть.
Натянув на себя плащ, Гордон протискивается через отверстие и выходит с другой стороны. Его ждет еще один переулок. Дождь льет из водосточных труб, заливая тротуар. Вода доходит ему почти до щиколоток.
Он прислоняется к кирпичной стене здания, натягивает шляпу, упирается подбородком в грудь и пытается отдышаться. Что-то подсказывает ему посмотреть вверх. Что-то инстинктивное. Гордон повинуется. Его взгляд устремляется вверх сквозь дождь и фокусируется на окне второго этажа, залитом бледным светом. В окне раздевается женская фигура, ее силуэт, разделенный на части, проглядывает сквозь открытую штору. Благодаря хитрости подсветки создается впечатление, что кто-то разрезал ее тело на ряд одинаково расположенных частей, которые каким-то образом все равно движутся как единое целое.
Дождь брызжет ему в лицо и глаза. Он закрывает их и вытирает насухо. Но в темноте он видит.
Люди в торжественных нарядах, празднуют и смеются, льется шампанское... и там, в другом конце комнаты... видение...
Гордон смотрит, как женщина-тень раздевается, но видит не ее. Только Кэти. Всегда Кэти. Его милая, прекрасная Кэти, единственная женщина, которую он когда-либо хотел. Единственная женщина, которую он когда-либо любил.
Все годы, которые они провели вместе, пронеслись в его голове, как ускоренный фильм.
Самая красивая женщина, которую он когда-либо видел... наблюдающая... наблюдающая за ним... прежде чем отвести взгляд с застенчивой улыбкой... эти прекрасные глаза, полные любви и понимания... видящие только его...
Столько чудесных, счастливых лет, проведенных вместе, столько любви, столько радости - и все это исчезло, как дым. Нет. Не исчезло. Украдено.
"Я думаю, ничего серьезного".
Женщина отходит от окна, и через мгновение свет гаснет. "Ты солгала мне", - бормочет Гордон. "Вы солгали мне".
"Конечно..."
Он идет дальше, выходя на более оживленную, хорошо освещенную улицу. Город здесь живой, более шумный, оживленный, яркий. Машины проносятся мимо. Люди спешат под дождем. Повсюду зонтики. В конце квартала он замечает пустое такси у закусочной. Гарри настоял на том, чтобы оплатить счет в баре раньше, поэтому у Гордона в бумажнике осталось восемнадцать долларов, но он не хочет тратить их на такси. Он щурится под дождем, осматривая окрестности, пока не замечает вход в метро по диагонали через дорогу.
Он переходит улицу, не обращая внимания на гудки машин, а затем, прихрамывая, спускается по лестнице и входит в станцию метро. Освободившись от дождя, он снимает шляпу, вытряхивает ее, а затем надевает обратно, двигаясь по туннелю к ряду турникетов. Он здесь не один, но здесь не так оживленно, как на улице, что кажется ему странным.
Теперь все кажутся подозрительными. Возможно, они всегда были такими.
Несмотря на слабость и боль в ногах и спине, Гордон продолжает идти, опустив голову, по возможности избегая зрительного контакта, но все же не теряя надежды увидеть тех, кто идет за ним. Я знаю, что вы там, - думает он. И ты знаешь, что я знаю.
Мгновением позже он оказывается на платформе вместе с несколькими другими людьми. Его поезд прибывает быстро. Он заходит в вагон и с благодарностью опускается на свободную скамейку, когда двери захлопываются и поезд мчится вперед. Они вползают в темный туннель, внутреннее освещение мигает один раз, потом два, когда поезд набирает скорость.
В машине еще только четыре человека. Высокий сикх средних лет с налитыми кровью глазами стоит возле дверей, хотя мест для сидения предостаточно. Молодой человек в помятом деловом костюме, плаще и потертых кончиках кроссовок сидит на скамейке слева от Гордона, на коленях у него лежит кожаный портфель. Явно пьяный, он то ли спит, то ли отключился и покачивается в такт движению поезда, глаза закрыты, рот приоткрыт. Прямо напротив него сидит пара лет двадцати. Они оба истощены, одеты во все черное, с явной склонностью к черной подводке для глаз, черной помаде и черной краске для волос, а также с разнообразными пирсингами и татуировками. Держась за руки, они тихо сидят вместе в позе, которая одновременно мила и формальна.
Гордон задается вопросом, что они все видят, когда смотрят на него.
Старик на пределе сил, думает он, пустая оболочка того, что когда-то было полезным и ярким человеческим существом, старый морщинистый мешок с костями, ждущий смерти.
Его бьет озноб, от которого он никак не может избавиться, но он все равно кутается в свой плащ, как может. Но толку от этого нет. Может быть, ад - это вовсе не огненное озеро, а бесконечный мир льда и снега, ледяная глыба. А может, Гордон знает больше. Может быть, он слишком хорошо знает, что такое ад. Ведь вопрос не в том, существует ли ад, а в том, где и как?
И если ад существует...
Пьяный бизнесмен застонал во сне и откинулся на спинку кресла. Его портфель шатко стоит на краю его коленей, но каким-то образом остается на месте.
Никто, кроме Гордона, этого не замечает.
Поезд огибает изгиб туннеля, и снова вспыхивают огни.
Мгновением позже поезд делает первую остановку, и сикх выходит. Готская пара тоже встает, чтобы выйти. "Эй, мистер, - говорит девушка писклявым голосом, который ей совсем не идет, - вы в порядке? Вам нужна помощь или что-то еще?"
Гордон вопросительно смотрит на нее. Он хочет ответить, поблагодарить ее за заботу и сказать, что с ним не все в порядке. Но слова застревают у него в горле и медленно замирают там.
Пара смотрит на него черными глазами. "Пойдем, - наконец говорит парень, таща свою девушку за руку. "Мы пропустим нашу остановку".
Гордон смотрит, как они уходят, а затем поворачивается, чтобы выглянуть в окно и увидеть их, когда поезд отъезжает. Пара стоит на платформе, парень явно раздражен, а девушка все еще волнуется.
Гордон не сводит с нее глаз, пока поезд отъезжает, оставляя пару позади и исчезая в темноте.
Должно быть, я выгляжу ужасно, думает он, как смерть... как смерть...
Он поворачивается и откидывается назад, замечая, что кто-то еще занял место пары на скамейке напротив него. Перед ним сидит женщина в длинном пальто, красном платье и черных туфлях на высоком каблуке, склонив голову так, что ее лицо скрыто за густыми русыми волосами. Гордон не может точно сказать ее возраст, но по сигналу женщина поднимает голову настолько, что становится ясно: она гораздо моложе его, и ей, вероятно, еще нет тридцати пяти.
Но есть и еще кое-что. Он знает эту женщину.
Нет, я... это невозможно...
Женщина снова склоняет голову, и ее лицо исчезает из виду.
Ты ошибаешься. Этого не может быть, это... это не она. Это невозможно.
Никто, кроме этой женщины, не вышел на последней остановке, оставив Гордона наедине с ней и бессознательным бизнесменом. Он изо всех сил старается сидеть спокойно, пытаясь сдержать дрожь страха, охватившую его с головы до ног.
Это похоже на нее, вот и все. Это похоже на нее, это похоже на нее, но это не она, потому что не может быть ею. Это просто твой усталый, не справляющийся со своими обязанностями старческий разум снова играет с тобой свои мерзкие трюки, заставляя тебя думать, что ты видишь и слышишь то, чего нет.
Но Гордон знает лучше. Он точно знает, что есть, а чего нет.
Она мертва. Ты знаешь, что она мертва.
Поезд дергается, когда что-то на полу привлекает внимание Гордона. Темно-багровая лужа медленно растекается из-под туфель женщины, ползет по полу между ними и увеличивается по мере того, как движется к нему.
"У вас кровь", - слышит он свой голос, хриплый и дрожащий. "Вы там, вы... мэм... у вас кровь".
Женщина медленно поднимает голову. Голубые глаза смотрят сквозь волосы, свисающие на лицо. Она ничего не выражает, ее глаза стеклянны и безжизненны, как бездушный взгляд куклы.
Гордон закрывает глаза, крепко зажмуривается и медленно открывает их снова, надеясь, что женщина исчезла. Но нет.
Ее не может быть - он это знает, понимает, - и все же она здесь, по-прежнему сидит прямо перед ним. Он не ошибается. Он не спит. Он не пьян и не обкурен. "Я сошел с ума?" - спрашивает он вслух. "Или я проклят?"
"Может, и то, и другое", - отвечает женщина, ее голос мертвый и булькающий, как будто она тонет в собственных телесных жидкостях.
Гордон с трудом поднимается на ноги, тянется к висящим над ним поручням и успевает ухватиться за них, прежде чем упасть. Он держится изо всех сил, но мышцы уже не те, что раньше, и жжение пронзает плечо и спину между лопатками. Кровь на полу уже совсем близко, так близко, что ему приходится шарахаться влево, чтобы не наступить на нее.
Женщина тянется бледной рукой к вырезу платья, явно что-то ища. Но когда ее рука проникает глубже, между широкими грудями, раздается тошнотворный звук рвущихся и ломающихся невидимых тканей, а затем звук вырывающегося на свободу чего-то мокрого. Ужасные звуки эхом разносятся по машине.
Нет, я должен выбраться отсюда, я...
Гордон поворачивается, все еще сжимая ручку, и видит дверь в дальнем конце машины. Он должен добраться туда, должен уйти сейчас, иначе ему никогда не выбраться из этого поезда. Он знает это. Он умрет здесь.
"Агнец Божий, - говорит женщина журчащим голосом. "Ты взял на себя грехи мира, помилуй нас".
Гордон направляется к двери, но спотыкается и падает, ударившись о стену вагона. Он скручивается и с трудом поднимается на ноги как раз в тот момент, когда женщина вынимает руку из декольте, чтобы показать то, что она искала.
На ладони ее окровавленной руки лежит сердце, покрытое пунцовыми каплями...
"Агнец Божий, ты берешь на себя грехи мира, даруй нам мир".
Гордон, пошатываясь, направился к двери. Когда он дошел до нее, на него снизошло странное и внезапное спокойствие. Страх остался, но его тело и разум больше не борются с ним.
Некоторое время он наблюдает за ней, лежащей рядом с ним. Она не спит, но ее глаза закрыты, как будто так и было. Он протягивает руку и гладит ее по щеке, затем поднимает пальцы и проводит ими по лбу. Она теплая, мягкая и красивая. И он счастлив. Впервые в жизни он счастлив. Не просто потому, что его любят, а потому, что он любит. Он любит ее так сильно, что иногда не знает, что делать с собой и своими чувствами. Иногда ему кажется, что он может лопнуть от счастья. Конечно, их совместная жизнь не идеальна, но, Боже мой, она хороша. И она настолько близка, насколько он вообще может надеяться. Он никогда не знал никого, похожего на нее.
Ее глаза открываются, и она несколько раз моргает, привлекая его внимание.
"Что?" - мечтательно спрашивает она.
"Ничего", - отвечает он, поглаживая ее лоб. "Просто... Я люблю тебя".
Она улыбается, и это самое прекрасное и чудесное, что он когда-либо видел.
"Я тоже люблю тебя, Гордон".
"Иногда я задаюсь вопросом, почему".
Кэти поднимает бровь, обнимая его за талию. "Почему ты задаешься этим вопросом?"
"Я не могу представить, что ты видишь во мне".
"И что же ты во мне находишь?"
"Ты умная, красивая и любящая", - говорит он. "Ты терпеливая и добрая".
"И ты тоже".
Он слегка смеется. "Нет."
Юго-Восточная Азия. Измученный, избитый и окровавленный, он цепляется за ствол поваленного дерева и плывет по грязной реке... дрейфует... к тому, чего он не знает. Но он в аду. Это он знает точно. И он не собирается покидать его в ближайшее время. Скорее всего, он никогда не уйдет, хотя это его уже не очень волнует. Ему давно уже нет дела до этого. Если он умрет, так тому и быть. Если ничего другого не останется, это положит конец этому ужасу, и что бы ни ждало его по ту сторону, хуже быть не может. В этом он уверен, даже когда цепляется за эту мертвую, плавающую штуку и смотрит, как джунгли по обе стороны проносятся мимо, словно во сне. Столько черного дыма, поднимающегося и клубящегося от горящих вещей и сгорающих людей, что, если бы он мог хоть немного поспать, все бы исчезло. Но если он так сделает, то соскользнет с дерева, погрузится в грязную, коричневую, кровавую воду и никогда не вернется. Неужели это так плохо? Почему бы ему просто не сделать это и не покончить с этим? Потому что он не доставит Аду удовольствия и не уйдет добровольно. Если он нужен Аду, ему придется взять его, оторвать и потащить в небытие, пиная и крича.
Вокруг него, словно демонические буйки, покачиваются изуродованные тела - некоторые из них всего лишь фрагменты. Раньше он видел мертвецов в своих кошмарах, но теперь они не дают ему такой возможности: они приходят постоянно, так же неумолимо, как и при жизни. Но теперь они принадлежат реке. Она забрала их, так же как пытается забрать его, тянет за собой, надеясь утащить глубоко под поверхность. Все пахнет бензином, фекалиями и мочой, обугленной и горящей человеческой плотью. Смерть.
Вдалеке он видит, как к нему приближается штурмовой катер. Из его динамиков звучит песня Rolling Stones. Он снова выживет и обманет смерть, пока вокруг него будут убивать других. Они вырвут его из этой реки зла, но не раньше, чем окрестят его в их грехах... и его собственных... Оставив часть его в этой реке навсегда. Часть, которую он никогда не сможет вернуть. Как и многие другие, он - призрак в этих джунглях, просто еще один бледный призрак вдали от дома, наблюдающий с грязных берегов реки, покрытый ее кровью и замаскированный ее ложью.
Когда Гордон идет по тротуару, кошмары покидают его, и он видит кладбище вдали, на вершине холма. Дождь ослабел, но все еще падает тяжелый, клубящийся туман. Он поднимается на холм и дважды останавливается, чтобы перевести дух, прежде чем добраться до ворот. Они открыты. Он оглядывается. Здесь, на окраине города, гораздо меньше зданий, меньше бетона, больше деревьев и травы, меньше машин и людей. Здесь не так просто спрятаться, и хотя кажется, что он один, он знает, что это не так.
Он проходит через ворота, его ботинки хрустят по грязной траве, пока он добирается до первой секции могил. Его ждет море могил - склепы, гробницы, надгробия, мавзолеи и статуи ангелов, простирающиеся насколько хватает глаз. И все же, как ни странно, Гордон не чувствует здесь ничего от мертвых, с их огромными коридорами из бессмысленного камня и гниющей плоти, с их памятниками праху.
Гордон давно здесь не был, поэтому ему требуется время, чтобы вспомнить, но в конце концов он вспоминает и идет по узким мощеным дорожкам между могилами. В конце концов он доходит до той, к которой пришел, - небольшого надгробия из темно-серого гранита. Спереди высечен крест, под ним имя Катарины, дата ее рождения и дата смерти. Рядом с ней - имя и дата рождения Гордона, затем тире и ничего. Как странно видеть свое имя, уже высеченное на надгробном камне и ожидающее своего неизбежного прихода. Потрескавшийся зеленый пластиковый саженец лежит на боку перед камнем, яркие цветы, которые он когда-то хранил, давно исчезли. Гордон вспоминает, как в последний раз он приходил сюда с Гарри, несколько месяцев назад, и как они принесли с собой саженец. Он изо всех сил старается не обращать внимания на мысли и видения ее тела под его ногами, заключенного в этот ужасный гроб. Его взгляд возвращается к ее имени, и оно быстро расплывается сквозь слезы. "Кэти", - шепчет он. "Моя Кэти".
"Гордон..."
Ветер шелестит ветвями ближайшего дерева, привлекая его внимание. Он протер глаза, пока они не прояснились, затем снова посмотрел. Но он не ошибся. На дереве что-то есть... что-то, чему не место, сидит на толстой ветке недалеко от земли. Он делает несколько шагов к дереву, которое все еще находится в метре от него, а затем щурится сквозь туманную пелену дождя.
Что это, черт возьми, такое?
Гордон делает еще один шаг и вдруг видит. На ветке сидит человек в черной одежде и с кривой улыбкой наблюдает за ним, его ноги болтаются и раскачиваются, как у ребенка. Он знает, что видит, но его разум не может понять, что это такое.
"Привет, Гордон, - говорит мужчина. Голос у него мягкий и глубокий, почти музыкальный, и на вид ему где-то за тридцать. Он так хорош собой, что почти красавец: поразительные льдисто-голубые глаза и густые темные волосы, свисающие до плеч, зачесаны назад. Его козлиная бородка идеально подстрижена и подчеркивает яркие, идеально белые зубы. "Я знал, что ты придешь. Я ждал".
"Откуда ты знаешь мое имя?"
"Я знаю, как зовут всех". Он медленно соскальзывает с ветки и опускается на землю, легко приземляясь на ноги. Его длинный черный кожаный плащ развевается на ветру, когда он подходит ближе. "Но некоторые лучше, чем другие", - добавляет он, и на его красивом лице появляется все та же кривая улыбка. "Мы уже встречались. Только не говори, что не помнишь".
Он действительно кажется знакомым, но как-то отстраненно, словно далекое воспоминание на краю давнего сна. Но он не хочет, чтобы он был знаком. Он не хочет знать этого человека и находиться рядом с ним. "Я сошел с ума", - говорит Гордон. "Вот оно что, да? Я сошел с ума".
Мужчина поднимает бровь. "С чего ты взял, что это именно ты сошел с ума?" Он деликатно почесывает подбородок слегка длинными, заостренными, наманикюренными ногтями. На каждом пальце обеих рук - кольца. Серебряные, витиеватые кольца, похожие на змей и демонов. Он зачесывает волосы назад и прячет их за уши, открывая серебряные серьги-кинжалы, свисающие с каждой мочки. "Неужели ты думал, что найдешь здесь то, что искал? Они все ушли отсюда, Гордон. Здесь нет ничего, кроме костей".
Разрозненные вспышки ужаса мелькают в его сознании, как молнии, и он внезапно чувствует тошноту. "Кто ты?"
"За кого ты меня принимаешь?"
"Ты не настоящий".
Мужчина усмехается и открывает свои ярко-голубые глаза. "И ты тоже".
"Чего ты хочешь?"
Улыбка мужчины медленно исчезает, но он ничего не отвечает.
"Оставь меня в покое". Гордон отступает на шаг. "Я всего лишь старик".
Мужчина медленным движением руки указывает на могилу Катарины. "Но нам с вами есть что обсудить".
"Я вас не знаю, мы... Я никогда в жизни вас не видела. Ты лжешь".
"Я король лжи, старина". Улыбка мужчины возвращается. "Но запомни это. Проклятые горят не в адском пламени, а в свете истины".
"Это были просто мысли в моей голове", - бормочет Гордон, прикладывая руку ко рту, как будто это может как-то помешать ему сказать больше.
"Я - Человек дождя, Гордон". Он смотрит на небо. Дождь усиливается, превращаясь из тумана в сплошную морось. Неподалеку гремит гром, раскатываясь по небу. "Встань передо мной на колени".
Гордон снова отступает, и на этот раз он теряет равновесие, поскальзывается и чуть не падает. "Не подходи!"
" Ты думаешь, что гниющий, бескровный манекен в ящике может спасти тебя?"
"Кэти была всем, я... она была всем, что у меня было!"
"Нет, Гордон, у тебя был и я. Я всегда был у тебя". Мужчина раскрывает руки и расправляет их, словно огромные черные крылья, его кожаное пальто развевается на ветру. "А теперь у меня есть ты".
Гордон подходит к могиле Кэти и опускается на колени. "Помоги мне", - задыхается он. "Помоги мне, Кэти. Скажи мне, что делать, пожалуйста, скажи мне, что делать".
Гордон слышит, как позади него приближается человек, его ботинки с каждым шагом дробят мокрую землю. Не в силах удержаться на ногах, Гордон падает вперед, в мокрую траву и грязь, и его приглушенные мольбы заглушаются шумом внезапно хлынувшего ливня...
Ночь, город...
Гордон часами бродит по улицам, как это часто бывает, когда он чем-то обеспокоен или ему нужно подумать или разобраться в чем-то. В эту ночь, после нескольких часов блужданий по городу, он натыкается на небольшой подвальный ночной клуб, приютившийся между причудливыми витринами магазинов в тихом районе Вест-Виллидж. Его внимание привлекает небольшая вывеска. Она гласит: "КЛУБ НОЧНОЙ ДОЖДЬ". Он устал от прогулки и хочет выпить. Несколько стаканчиков, и это кажется ему тихим местечком, где никто его не потревожит и он сможет спокойно утопить свои печали.
Он спускается по лестнице, проскальзывает через черную дверь, разрисованную под ночное звездное небо, и оказывается в небольшом клубе. Скромное помещение состоит из бара у одной стены, столов и стульев, разбросанных вокруг, и крошечного танцпола с глянцевым покрытием. Со сцены в углу играет джазовое трио, а все вокруг залито соблазнительным голубым светом от неоновой подсветки, которая проходит по потолку и стенам и даже очерчивает фасад бара с сильной подсветкой. Несколько столиков заняты, но из десяти табуретов у барной стойки занят только один. Гордон решает пересесть за свободный столик в задней части клуба, но в последний момент решает сесть за барную стойку.
Все, о чем он может думать, - это женщина, которую он встретил на новогоднем балу.
Катарину. Она сказала ему, что Кэти для ее друзей.
Он влюбился в нее с тех пор, как увидел несколько недель назад, и с тех пор преследует ее. Но пока ничего, она, кажется, совсем не заинтересована в нем. Может быть, как друзья, но Гордон хочет большего, нуждается в большем.
"Я влюблен в нее", - сказал он своему другу Гарри.
"Ты одержим, приятель. Ты не можешь быть влюблен, ты ее почти не знаешь".
"Я знаю достаточно. Я знаю, что влюбился в нее, как только увидел".
Он чувствует себя глупо, даже думая о таких вещах. Это не похоже на него, не в его духе, но он ничего не может с собой поделать. Он ждал эту женщину всю свою жизнь, просто не знал об этом... пока не увидел ее... и тогда осознание обрушилось на него, как наковальня.
"Добрый вечер, добро пожаловать в клуб "Ночной дождь". Бармен, коренастый остроносый мужчина в золотом жилете, черных брюках и белой рубашке, приветствует его с чем-то похожим на улыбку.
Гордон заказывает скотч и содовую со льдом и делает все возможное, чтобы расслабиться и насладиться музыкой. Но у него слишком много забот. Гарри прав, думает он, он одержим. Но ведь бывают вещи и похуже, не так ли? Он так долго жил под покровом тьмы, ужасов прошлого и одинокой жизни, в которую не мог позволить никому по-настоящему включиться. И вот теперь, впервые, он видит шанс - реальный шанс - обрести счастье. Если бы только он мог убедить ее провести с ним время, она бы увидела...
Бармен приносит ему напиток и уходит.
Гордон пьет некоторое время, слушая серию особенно гипнотических джазовых мелодий, которые душевно разносятся по маленькой комнате. Он закрывает глаза и представляет себе Кэти.
"Это женщина?"
Знойный голос слева от Гордона пугает его. Он поворачивается и видит, что на соседний с ним табурет опустилась красивая женщина лет тридцати, несмотря на то что все остальные места в баре остались пустыми. "Простите?" - спрашивает он.
"Вы выглядите обеспокоенным", - говорит женщина, слегка улыбаясь. "Это женщина?"
Гордон заставляет себя усмехнуться. "Это так очевидно?"
Она игриво пожимает плечами. "Разве это не всегда женщина?"
"Возможно, вы правы".
"Люсинда", - говорит она, протягивая изящную руку с огненно-красными ногтями.
Самые страшные воспоминания приходят ночью.
Гордон плотно запирает свою квартиру, задергивает шторы на окнах и использует для освещения только маленькую лампу в кабинете. В остальном все окутано темнотой. Несмотря на то что он принял горячий душ, переоделся в свежую сухую одежду и даже завернулся в тяжелое одеяло, согреться ему не удается, а боль в суставах и спине не утихает.
Больше часа он сидит в кресле, держа на коленях старую коробку из-под обуви, наполненную старыми фотографиями, записками, открытками и безделушками, которые они с Кэти разделили за годы совместной жизни. Эти вещи - многие из них принадлежат ей - он не рассматривал и не трогал уже очень давно. Но теперь он не может остановиться. Он перебирает их, а его артритные пальцы сопротивляются на каждом шагу. Каждая открытка на день рождения, юбилей или Рождество, каждая фотография или предмет имеют свою историю, значение и воспоминания.
И впервые за много лет Гордон помнит их все.
Если он внимательно прислушается, а вокруг очень тихо - шум транспорта и города за окнами приглушен, - он клянется, что слышит самую прекрасную и страшную песню, которую когда-либо слышал. Она так далеко, но он ее слышит. Мужской и женский голоса поют вместе в завораживающей гармонии. Они похожи на ангелов - или на то, как, по его мнению, должны звучать ангелы, - их призрачные голоса доходят в песне до душераздирающего крещендо, от которого ему хочется упасть на колени и заплакать.
Но он не делает ни того, ни другого.
Дрожащими руками он перебирает фотографии, пока не выдерживает. Он закрыл крышку и отложил коробку в сторону, но так и остался сидеть в кресле, обессиленный.
Дождь хлещет по окнам. Он больше не видит его, но слышит, как он пытается проникнуть внутрь, пытается добраться до него, пытается намочить его. Не очистить, а ошпарить, крестить в кислоте.
Голоса ангелов то затихают, то замирают на фоне нарастающей бури.
Гордон достает приготовленную ранее трубку, раскуривает ее, втягивает резкий дым глубоко в хрипящие легкие и держит его там столько, сколько может. Он выкашливает облако, затем снова набивает трубку, и во второй раз он получает в основном смолу. Через несколько секунд после выдоха он чувствует, как трава начинает действовать, танцуя в его организме и вызывая покалывание в висках. Но он все еще не может расслабиться.
Он откладывает трубку, с трудом встает со стула и идет по темной квартире, по короткому коридору к своей спальне. Некоторое время он стоит перед комодом, просто смотрит на него, желая протянуть руку и открыть нижний ящик. Он не открывал этот ящик уже несколько месяцев. Сегодня вечером, решает он, он это сделает. Даже если на это уйдет вся ночь, он откроет этот ящик.
Не включая свет, он приседает достаточно низко, чтобы дотянуться до ручек нижнего ящика, берется за них так крепко, как только может, и выдвигает ящик.
Одежда. В основном футболки и толстовки, несколько легких джемперов и толстовка с капюшоном, которую он никогда не носил. Некоторые вещи помяты и навалены бессистемно, другие аккуратно сложены и выглядят как новые.
Не думай об этом. Просто сделай это. Сделай это, старый жалкий урод. Сделай это.
Гордон хватает верхний слой одежды, вытаскивает его из ящика и бросает на пол. Этого оказывается достаточно, чтобы обнажить тяжелый прозрачный пластиковый пакет, лежащий под ним.
Он закрывает глаза, но видения не желают уходить. Теперь их ничто не остановит. Может, оно и к лучшему. Время пришло.
Медленно он пробирается сквозь тень и прикасается к пакету. Тошнота поднимается, бурлит в горле, и его едва не тошнит. Сделав несколько глубоких вдохов и немного сосредоточившись, Гордон освобождает сумку, ощущая ее вес и все, что она означает, выпрямляется и направляется обратно в глубь пещеры.
Оказавшись в тусклом свете, он держит сумку перед собой и изучает выцветшую белую этикетку с почерком и большими синими буквами: УЛИКИ - НЕ ВСКРЫВАТЬ.
"Уверен, ничего серьезного".
Оружие. Пистолет.
Я не могу этого сделать, Гордон... Я не могу...
Он вспомнил, что полицейский, который сначала конфисковал пистолет как улику на месте преступления, был тем же самым, кто вернул его ему по окончании расследования.
"Это ваша собственность, и это законно разрешенное огнестрельное оружие", - сказал он Гордону, стоя в дверях и протягивая ему сумку. "По закону мы должны вернуть его вам, когда расследование будет завершено и оно больше не понадобится в качестве улики".
"Я не... Я не хочу этого", - заикаясь, произнес он.
"Нет, сэр, - сказал полицейский, - думаю, что нет. Но, как я уже сказал, по закону мы должны вернуть его вам, это ваша собственность".
"Господи, - сказал он, разглядывая револьвер сквозь прозрачный пластик, - неужели вы не видите, что на нем все еще кровь?"
"Мы возвращаем его прямо из улик, сэр. Простите".
Гордон никогда не вынимал его из пластикового пакета. Теперь достал.
Он берет револьвер, вытаскивает его из пакета и подносит к лицу, изучая его так, словно никогда раньше не видел. На конце ствола и на рукоятке еще осталась кровь. Хотя кровь давно высохла, он все равно трогает ее пальцем. Он покрыт коркой и шершав, но это все, что у него есть.
Пока эмоции не стали слишком сильными, он отбрасывает сумку в сторону и идет на кухню. В ящике рядом с холодильником он находит коробку с патронами и высыпает несколько патронов на стойку. Он заряжает револьвер шестью патронами, затем достает револьвер и оставшиеся патроны из коробки и кладет их в карман своего плаща, который он оставил висеть на вешалке прямо у входной двери.
Он не обращает внимания на мигающую лампочку на старом автоответчике, сообщающую ему о четырех сообщениях. Гарри, несомненно, проверяет его, убеждаясь, что с ним все в порядке. Нет, Гарри, со мной не все в порядке. Со мной вообще не все в порядке. Его старый друг хочет как лучше, и Гордон это знает, но он также знает, что идет туда, куда может пойти только в одиночку.
Гордон поднимает коробку из-под обуви, которая теперь кажется пустой внутри, и несет ее на кухню. Он ставит ее в раковину, затем достает из соседнего ящика маленькую баночку с бензином для зажигалок, коробок спичек и рулон клейкой ленты. Он кладет скотч на прилавок, смачивает коробку жидкостью для зажигалок и некоторое время стоит, глядя на старую коробку из-под обуви и все, что она собой представляет.
"Я не могу этого сделать, Гордон... Я не могу..."
Он чиркает спичкой, и она оживает.
"Я тоже не могу, любимая", - тихо говорит он.
Ветер хлещет дождем по окнам, а ураган бьет по жилому дому, пытаясь пробиться внутрь. Но уже слишком поздно. Гордон роняет спичку, смотрит, как она крутится, кувыркается и падает в воздухе - он готов поклясться, что это происходит в замедленной съемке, - пока не падает на коробку из-под обуви.
Вспышка пламени вспыхивает и поднимается из раковины единой, лихорадочной волной.
Гордон наблюдает за танцующим пламенем и клубящимся дымом, завороженный. Медленно сжимая кулак, он подносит его ближе к огню. Странно, но его руки наконец перестали дрожать.
Он сжимает кулак и толкает его в пламя, стискивая зубы, пока оно обжигает его руку и запястье. Боль почти невыносима. Почти. Он держит руку как можно неподвижнее, позволяя огню делать все возможное. Он чувствует, как горит его плоть, и боль становится мучительной. И все же он не шевелит рукой. Все его тело дрожит, но он держит ее в огне, наблюдая, как она горит, и ощущая каждое мгновение.
Это напоминает ему о смерти, о джунглях. Она напоминает ему об убийстве, о том, каково это - убивать. Что значит умереть, убивая, и что одно никогда не может быть свободным от другого.
Он отдергивает кулак от огня и делает выпад вперед, другой рукой включая кран. Коробка шипит и быстро гаснет, а из раковины через всю кухню в комнату вырывается небольшое облачко черного дыма.
Гордон берет с барной стойки полотенце, мочит его под краном и обматывает им искалеченную руку. Зубами он начинает наматывать ленту. Хорошей рукой он начинает обматывать полотенце, чтобы зафиксировать его на месте. Он обматывает ее снова и снова, делая это как можно туже. Это усиливает боль, но он продолжает, пока не получается что-то вроде перчатки или гипса; затем он идет в другую комнату, чтобы открыть окно, пока не сработали датчики дыма.
Боль становится ослепляющей, превращаясь в другой вид агонии - жгучую и прокатывающуюся, пульсирующую от обожженного участка до локтя и верхней части руки. Это так ужасно, что он уверен, что потеряет сознание. Но не теряет.
Он добирается до двойных окон, выходящих на улицу, откидывает штору на одном из них и с силой распахивает окно. Он прижимается к подоконнику, и его зрение затуманивается, когда дождь заливает квартиру, брызгая ему в лицо и на шею. Несмотря на холод, он обильно потеет, а его сердце колотится так быстро, что остается только надеяться, что он на пути к инфаркту или инсульту.
Но тут его внимание привлекают голоса на улице.
Трое подростков, которые ранее напали на бездомного, стоят под навесом углового магазина, смеются и курят сигареты. Они громко разговаривали друг с другом, стараясь быть услышанными из-за ветра и дождя.
Начинает звонить телефон. Он не обращает на него внимания, закрывает окно и натягивает плащ и шляпу. Он снова смотрит на телефон и решает ответить. Он уже знает, кто это.
"Алло".
"Гордо, Христос на кресте, я весь день пытаюсь до тебя дозвониться".
"Что тебе нужно, Гарри?"
"Чего я хочу?"
"Да. Чего ты хочешь?"
"С тобой все в порядке?"
Мгновенно отвлекшись на боль, Гордон не отвечает.
"Гордо? Ты здесь?"
"Я здесь".
"Ты в порядке?"
"Нет".
"Поговори со мной".
"Мне нужно идти, Гарри".
"Уходить? Куда? Уже стемнело, и на улице гроза. Ты опять обкурился, чертов дурак?"
"Все смешалось, Гарри. Все бежит вместе, и я... Я не могу вспомнить их по отдельности, одно без другого, я... Я потерял представление о том, где заканчивается одно воспоминание и начинается другое".
"Ладно, слушай, ты - ты останешься там и поставишь кофе, слышишь меня? Я поймаю такси и приеду через..."
"Меня здесь не будет, Гарри".
"Я уже иду".
"Мне жаль", - говорит Гордон.
"Не извиняйся, просто останься".
"До свидания".
"Ты, упрямый сукин сын, может, послушаешь хоть минуту?"
"До свидания, Гарри. Спасибо, что был моим другом". Он неловко прочищает горло. "Я знаю, что не всегда был твоим лучшим другом, но..."
"Ерунда. Ты мой лучший друг, и всегда им был".
"Я больше не могу бежать, Гарри".
"Все в порядке", - настаивает Гарри. "Мы посидим, поговорим, выпьем кофе - пару стаканчиков, если хочешь, - и решим, что делать, хорошо? Позволь мне помочь тебе, Гордо. Все будет хорошо, если ты просто позволишь мне помочь тебе".
Он уже слышал эти слова. Даже когда Гордон кладет трубку, он слышит, как Гарри кричит ему, чтобы он оставался на месте.
Гордон возвращается к окну и видит, что ребята все еще там.
Они закончат то, что начала Боль. Они освободят его.
Эта ночь и все ее демоны освободят его.
Гордон придвигается к ней ближе и целует ее. "Однажды, - говорит он ей, - мы состаримся вместе, и я верну тебя сюда, на этот остров, на этот пляж, и мы сделаем все заново".
"Я надеюсь на это, любимый", - шепчет она.
Он сжимает ее лицо в своих ладонях, но оно медленно начинает распадаться, рассыпаясь на глазах. Она ушла, и он остался один, а вода плещется у его ног, набегая с океана...
Песок превращается в дождь, и, выйдя на улицу, Гордон видит подростков, все еще сгрудившихся под навесом углового магазина. Засунув руки в карманы плаща, он отступает в тень рядом со своим зданием и некоторое время наблюдает за улицей.
"Эй, Джи, что ты делаешь здесь под дождем?"
Гордон поворачивается направо. Молодой человек, у которого он покупает марихуану, стоит в глубине переулка в нескольких ярдах от него. Одетый в куртку "Нью-Йорк Никс" и джинсы, низко сидящие на бедрах, с бейсболкой, повернутой набок, он изо всех сил укрывается от дождя в дверном проеме прямо в переулке.
"Хочешь покурить?"
"Нет", - говорит ему Гордон.
"Тогда куда ты идешь? После наступления темноты здесь небезопасно, ты же знаешь".
Гордон оглядывается на ребят на углу.
"Ты тоже не должен иметь с ними ничего общего", - говорит ему дилер. "Держись от них подальше, слышишь? Из-за этих придурков бедный старый бездомный ублюдок сегодня попал в больницу. Когда Пятый появился, его уже не было, но это были они. Я все слышал. Нехорошо так избивать старика. Ничтожные ублюдки создают преступникам дурную славу, понимаешь, о чем я говорю?"
"Где полиция?" спрашивает Гордон. "Разве они не ведут расследование?"
"Будь серьезнее. Никому нет дела до бездельников".
Дождь брызжет на лицо Гордона, капая с края его шляпы. "Он умер?"
"Я слышал, он был на аппарате жизнеобеспечения или что-то в этом роде".
"Моя жена была на аппарате жизнеобеспечения", - говорит ему Гордон. "А однажды ночью... она умерла".
На лице молодого человека отражается неподдельное беспокойство. "Это тяжело, парень. Но тебе стоит зайти внутрь, хорошо? На этих улицах небезопасно. Пойди и погаси огонь, который у тебя есть. Это приведет тебя туда, где лучше, чем все это, понимаешь, о чем я?"
В конце переулка внезапно появляется автомобиль и останавливается. Дилер спешит к ней, открывает дверь и оглядывается на Гордона. Тот открывает рот, чтобы что-то сказать, но, видимо, решается, машет рукой и запрыгивает в машину. Машина сбрасывает скорость, шины шипят на мокром асфальте.
Гордон смотрит, как машина исчезает в бурной ночи. Его обожженная рука болит, но он сосредоточен на ливне, который напоминает ему о джунглях и о том, как там шел дождь. Такой злой и яростный дождь, и все же он не смог смыть всю кровь. Кровь и смерть всегда сильнее.
Он выглядывает из-за угла. Подростки уходят.
Гордон следует за ними.
Он давно не охотился, но все вспоминается с поразительной ясностью. От ветра и дождя веет холодом, но это совсем другой холод, тот, который Гордон держал глубоко внутри себя и не позволял себе ощущать дольше, чем он мог вспомнить. Но теперь он вырвался на свободу, быстро проникая в него и меняя его так, как может только он сам. Он больше не жалкий, слабый и испуганный старик, он спокоен и собран, обученный убийца, движущийся во тьме, преследующий свою жертву эффективно и без угрызений совести. Он - призрак, жнец из страны мертвых, спрятавшийся под дождем.
Подростки бегут по улице, переходят ее за следующим углом, а затем проскальзывают в развалины здания, которое раньше было общественным жильем, но несколько лет назад было полностью разрушено и выжжено огнем. Одна из внешних кирпичных стен превратилась в огромную груду обломков, но три другие уцелели и остались относительно целыми, и хотя здание обречено, поскольку у него все еще есть крыша и оно может предложить хоть какое-то убежище и уединение, оно стало местом, где иногда останавливаются наркоманы и проститутки этого района. Гордон никогда не был внутри, но он много раз проходил мимо и видел тех же самых подростков, которые околачивались рядом.
Держась на безопасном расстоянии, Гордон следует за ними. Боль по-прежнему терзает его спину, плечи, колени и почти все суставы тела, а боль в поврежденной руке просто мучительна, но его это уже не волнует. Это больше не имеет значения, и поэтому он не может позволить этому отвлекать, мешать или препятствовать ему в выполнении его миссии. Как и в джунглях, есть только миссия.
Он замедляет шаг и останавливается напротив здания. Внутри горит костер, света от которого достаточно, чтобы разглядеть силуэты трех парней, греющихся у большой металлической бочки, в которой разожжен огонь.
Теперь это его джунгли.
Двигаясь сквозь завесу дождя, Гордон пересекает улицу и проскальзывает в разгромленный подъезд на втором этаже, уже не заботясь о скрытности, перешагивает через груды обломков и мусора и направляется прямо к огню.
Трое подростков сразу же замечают его, но просто стоят на месте, грея руки и глядя на него с выражением чего-то среднего между недоверием и безразличием. В группе, напавшей на бездомного, было пять или шесть подростков, но это трое из них. Гордон уверен. Один из них невысокий и коренастый, двое других выше и худее. На вид им не больше девятнадцати лет.
Когда Гордон оказывается примерно в десяти футах от бочки, он останавливается. Стоя на месте, руки глубоко засунуты в карманы плаща, он смотрит на них, но ничего не говорит.
"Пошел на хуй, старик?" - наконец произносит тот, что поплотнее.
Гордон делает шаг ближе, но снова ничего не говорит.
Молодые люди обмениваются недоуменными взглядами, затем самый высокий из них выпрямляется и медленно тянется к задней части своих брюк, где, предположительно, хранит какое-то оружие. "Ты глухой?"
"Наверное", - усмехается худощавый, - "старый ублюдок".
"Что ты здесь делаешь?" - спрашивает высокий.
В кармане пальто Гордон крепко сжимает револьвер. "Ты знаешь, кто я?"
“Должны ли мы знать именно тебя?" - спрашивает грузный.
"Подожди." Высокий оглядывает его с ног до головы. "Да, я видел тебя поблизости. Живешь напротив парка".
"Верно", - говорит Гордон. "Мои окна выходят на улицу".
"И что?"
"И я увидел, что ты и твои друзья делали сегодня утром".
Подростки снова обмениваются неуверенными взглядами. На улице бушует буря, заливая город.
"Я не знаю, о чем ты говоришь", - огрызается высокий. "Но тебе нужно убираться отсюда и идти домой, пока я тебя не прикончил. Ты меня понял?"
"Нет", - ровно отвечает Гордон. "Я вас совсем не чувствую".
Двое других начинают приближаться к нему, но высокий останавливает их свирепым взглядом. Его рука медленно выходит из-за спины. В ней пистолет калибра 9 мм. "Что тебе нужно?" - спрашивает он. "Какого хрена ты здесь делаешь, несешь всякую чушь? Смерти захотелось, что ли?"
"Я видел, что ты сделал с тем бездомным". Гордону впервые приходит в голову, что он так и не узнал имени этого человека, и ему становится стыдно. Я должен знать его имя, думает он. Мы все должны знать его имя. "Ты знаешь, что он находится на аппарате жизнеобеспечения? Ты сделал это с ним".
Грузный парень сердито размахивает руками. "Ни хрена мы не делали. Отвали и убирайся отсюда".
"Я вас видел", - снова говорит Гордон.
Прижав 9-миллиметровый пистолет к ноге, высокий мальчик делает шаг к Гордону, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. "Ты знаешь, с кем ты играешь? И зачем тебе нужно приходить сюда и шутить с нами?"
"Я не боюсь тебя, сынок".
"Я не твой сын".
"Я думал, ты мой внук".
"Почему, черт возьми, ты так подумал?"
"Потому что каждый раз, когда я трахаю твою маму, она называет меня папой".
Два других мальчика разразились хохотом.
"Ба-зинг!" - вопит тощий.
А тот, что поплотнее, чуть не падает от смеха. "Тебя только что обслужили, парень!"
Высокий юноша никак не реагирует, выглядит скорее озадаченным, чем рассерженным или смущенным. "Ты сошел с ума? Это все? У тебя есть это олдзимерское дерьмо или что-то еще?" Он направляет пистолет на дыру в стене, через которую проник Гордон. " Давай. Я серьезно. Убирайся отсюда".
"Да пошел он, чувак", - говорит тощий, снова становясь серьезным. "Сломай ему ногу в заднице, пока этот тупой ублюдок не вызвал копов".
"Никто не станет слушать этого дряхлого идиота. Кроме того, ты же не собираешься вызывать полицию?"
"Мне не нужна полиция", - заверил их Гордон. " Тебе нужна".
Глаза мальчика сужаются, как будто он все еще не совсем понимает, на что смотрит. "Лучше убирайся, пока можешь, старик".
"Да, - говорит грузный, - пока ты не пропустил повтор Мэтлокера".
Тощий паренек смеется, когда они с приятелем хлопают по рукам. "Поторопись, сегодня вечер марафона по Мэтлоку, сука!"
Они истерически смеются, но высокий парень остается серьезным и спокойным, его темные глаза пристально смотрят на Гордона. "Иди домой", - тихо говорит он, поднимая пистолет и направляя его на него. "Больше я тебе не скажу".
"Стреляй". Гордон медленно наклоняется к пистолету, пока его правый глаз не упирается в ствол. "Сделай это. Все будет хорошо. Просто сделай это. Сделай это, пожалуйста".
Он держит 9-миллиметровый пистолет ровно, на его лице гримаса замешательства.
"Пожалуйста", - шепчет Гордон.
Гордон...
Гордон чувствует запах дождя, мусора и грязи, дерьма, мочи и пота, использованных иголок, грязных ложек и сломанных труб, пустых банок и бутылок, отчаяния и безнадежности. Все его чувства обострены, он видит, слышит, чувствует вкус и запах, как много лет назад. "Знаешь, что я делал, когда был в твоем возрасте?" - тихо спрашивает он.
Ад в джунглях... перестрелки и крики... кровь и смерть...
"Знаешь, чему они меня научили?"
Тело, вытащенное из туннелей за деревней... грязный, окровавленный, безголовый торс мужчины, остальные части которого разорваны на куски... Гордон наблюдает, как его сержант вытаскивает тело из устья туннеля и держит его как трофей, вывешивая на всеобщее обозрение... неподалеку старая женщина плачет в агонии, упав на колени при виде останков своего сына...
" Знаешь, что они мне сказали?"
Выпивка... огонь... молодой вьетнамский парень... Гордон приставил пистолет к его голове... требует того, что парень не может или не хочет дать... крики, хаос, слезы юноши... кровь, бьющая из виска парня, и его тело, падающее... падающее... рушащееся в грязь и умирающее у ног Гордона...
"Ты знаешь, что я сделал?"
Что я наделал? Боже мой, что я наделал?
Гордон протягивает вверх поврежденную руку. Его пальцы, торчащие из ленты и полотенца, осторожно касаются запястья юноши и прижимают ствол 9-миллиметрового пистолета к его глазнице. "Сделай это, сынок".
Разбитое зеркало... забрызганное кровью и осколками мозга и черепа...
"Сделай это".
"Отвали от меня, чувак!" Парень отдергивает руку, выхватывая 9 мм из рук Гордона.
Я не могу этого сделать...
"Это был твой единственный шанс", - говорит ему Гордон.
"О чем ты, блядь, говоришь?"
Одним плавным движением Гордон достает из кармана револьвер, наводит его на цель и стреляет, попадая ему в центр лба.
Выстрел оглушительный, у Гордона звенит в ушах, но к тому времени, как он успевает опомниться, он уже успевает перекатиться влево и выстрелить в двух других молодых людей - одному в горло, другому в грудь.
Гордон на мгновение замирает: рука с пистолетом по-прежнему вытянута перед ним, рука зафиксирована, револьвер дымится. Три выстрела. Три попадания. Все трое молодых людей упали. Двое мертвы. Выжил только тот, что поплотнее. Но жить ему осталось недолго. Пуля перебила ему сонную артерию, и он корчится на земле, хныча, отчаянно прижимая руки к ране и уже обливаясь кровью, которая вытекает из него в невероятных, карикатурных количествах, пропитывая грудь и живот.
Гордон опускает руку, прижимает револьвер к ноге и некоторое время наблюдает за ним. "Кого ты боишься?" - резко спрашивает он. "О ком ты плачешь?"
Юноша начинает задыхаться и пытается встать на колени, но падает на спину и кашляет, изо рта и носа у него хлещет кровь.
Гордон подходит ближе и снова стреляет в него. На этот раз в лицо.
Он быстро умирает.
Через некоторое время жужжание в ушах Гордона прекращается, и он снова слышит дождь. Он подходит к проему в стене и смотрит на улицу. Она пуста и темна.
Он оглядывается через плечо на три тела, лежащие вокруг бочки. Костер продолжает гореть, потрескивая и искрясь.
Вдалеке раздаются раскаты грома.
Духи теперь вокруг него, кружат, ползают по коже, как насекомые, шепчут свои богохульные молитвы наизнанку, а Сатана улыбается и терпеливо наблюдает со своего трона из человеческой кожи и костей.
Но Гордона больше нет. Ночь поглотила его.
Мир превратился в странный пейзаж. Он потерян и одинок. Мертв.
Но он знает дорогу. Он находит ночной клуб в подвале. Или то, что раньше было ночным клубом. Вывеска исчезла, ее заменила другая, рекламирующая магазин одежды по распродаже. Здесь темно и тихо, как и во всем районе, как будто все и вся перестали существовать, пока он находится среди них.
Гордону кажется, что он снова слышит пение ангелов, но оно так далеко и звучит печально. Оно звучит... безнадежно... и все же оно будоражит что-то глубоко внутри него, умоляя приблизиться... к чему? К Богу? К Любви? К Прощению? Или к чему-то еще? Что это - песня надежды или печаль по утраченному?
"Гордон, - шепчет Люси, обхватывая его сзади за талию и опускаясь по груди. "Я могу дать тебе все, что ты захочешь. Все, что угодно. Ты ведь знаешь это, не так ли?"
Он знает, что не будет сопротивляться. Он не будет сопротивляться ей. Этому суждено быть. Все должно быть. Он убеждает себя в этом, пока она целует и облизывает его шею, скользит теплым влажным языком вверх и в ухо. По нему пробегает дрожь, и они падают. Падают вместе.
За углом от клуба "Ночной дождь", в маленькой грязной комнате мотеля, которую большинство людей снимают почасово, они падают на жесткие простыни, пахнущие отбеливателем. Но запах Люси перекрывает все, и Гордон позволяет ему опьянеть, даже когда понимает, что он на самом деле делает, что на самом деле произойдет.
Она рвет на нем одежду, обхватывает ногами его спину и сцепляет их в лодыжках, царапая его голую грудь своими кроваво-красными ногтями, умоляя его сделать это, сделать это сейчас, и все, чего он когда-либо хотел, будет исполнено.
Даже трахая ее, Гордон не верит в это. Он знает, но не верит. Она - потерянная и испуганная душа, как и он. Излишне сексуальная женщина, которую он подцепил в баре. Он говорит себе, что все остальное - лишь мысли в его голове, исполнение желаний, которые приведут Кэти к нему навсегда.
"Отдай ее мне", - задыхается он.
"Ты отдашься мне?"
"Да".
"Скажи это".
"Я отдамся тебе. Если ты отдашь ее мне, я отдамся тебе".
Когда он кончает, она кричит, впиваясь ногтями в его спину и шепча ему на ухо, что должно произойти, чтобы скрепить их сделку, бьет бедрами и вбирает его глубже, пока он опустошает себя внутри нее.
"Я... не могу".
"Сделай это, Гордон. Сделай это".
Он встает, все еще находясь внутри нее, и медленно смыкает руки вокруг ее горла.
"Нет", - кричит она. "Должна быть кровь".
Гордон поднимает кулак, закрывает глаза и впечатывает его ей в лицо...
"
"Я не могу этого сделать, я..."
"Возьми ее сердце", - говорит Люси, но это уже не ее голос. Он принадлежит кому-то другому. "Возьми сердце этой маленькой дряни".
Приглушенные крики эхом разносятся по темному коридору.
Гордон отходит в сторону, наблюдая за темной лестницей, ведущей вниз, в то место, где сейчас находится магазин. Раньше он этого не замечал, но там, в тени, кто-то есть, кто-то наблюдает. Он слышит их смех.
Он переходит улицу и спешит под дождем, зная, куда ему нужно идти. Он не оглядывается назад.
К тому времени как он добирается до своей старой улицы, дождь превращается в лед и начинается снегопад. Он падает тяжелыми густыми хлопьями, затуманивая его взгляд на здание на другой стороне улицы. Но он видит. Там, на четвертом этаже, в окне, выходящем на улицу, горит свет. Спальня, их старая спальня. Его и Кэти. Это была такая теплая и уютная квартира. Кэти сделала ее домом - она сделала ее их домом, - а теперь все это превратилось в воспоминания, запертые в измученном сознании, стоящем на грани безумия и проклятия.
На полпути вниз по дороге находится церковь, которую Кэти когда-то посещала. Большой белый крест на ее крыше светится сквозь снег, точно маяк в темной ночи. Гордон зарывается в рубашку и достает маленькое золотое распятие, которое он носит на цепочке на шее. Оно принадлежало Кэти. Он начал носить его только после ее смерти, чтобы сохранить что-то от нее рядом с собой. Он не ожидал, что оно спасет или защитит его, поскольку никогда не пользовался подобными вещами. Он не находит утешения ни в каких духовных безделушках, которыми так увлекаются многие. Его пугает все: хорошее и плохое, священное и профанное. Там, где другие находят власть или мир, он находит лишь хаос, покаяние и страдания.
Он вспоминает мягкие волосы Кэти на своих губах... вкус... запах...
Боже, почему ты оставил меня?
Тишина. Прежде всего, он помнит тишину. Ее молчание. Ее покой.
Почему я оставил тебя?
Вдалеке раздается автомобильный гудок, а затем на улице воцаряется жуткая тишина. Гордон один под ледяным дождем. Остальные скрылись в тени, вернувшись в темные норы, из которых они вылезли.
Существуешь ли ты вообще, кроме той частички себя в каждом из нас, которую мы называем своей душой?
Гордон прислоняется к зданию, боясь рухнуть на тротуар. Он следит за светом в окне на противоположной стороне улицы, надеясь увидеть кого-то - кого угодно, - но там только свет.
И тут в конце квартала останавливается такси, и из него выходит мужчина. Когда такси отъезжает, Гордон понимает, кто это.
Гарри - плотно закутанный в тяжелое пальто, с низко надвинутой шапкой, защищающей глаза от ледяного дождя, - направляется к нему. Заметив Гордона в тени, он останавливается на улице, засунув руки в карманы пальто, словно ожидая, что тот что-то скажет.
Через мгновение Гордон встречает его. "Ты не должен быть здесь, Гарри".
"И тебе не следует".
"Уходи. Иди домой".
Он смотрит вверх и вниз по улице, затем на окно квартиры. "Я знал, что найду тебя здесь", - вздыхает он. "Ты должен пойти со мной, Гордо. Ты должен выбраться из этой бури".
"Оставь меня в покое".
Гарри замечает окровавленное полотенце, обернутое и закрепленное вокруг руки Гордона. "Что случилось? Ты ранен".
"Это не имеет значения".
"Слушай, я..."
"Ты думаешь, я не знаю, что ты тоже в этом замешан?"
Гарри покачал головой. "В чем?"
"Это ты порекомендовал мне доктора Спайрса".
"Я слышал, что он хороший психиатр. Тебе нужна была помощь, Гордо. Тебе нужна помощь".
"И он направил меня к доктору Амайе. Ты знаешь, что Амайя означает по-японски?"
"Не имею ни малейшего представления".
"Ночной дождь".
"И это должно что-то значить для меня?"
"Та ночь, все эти годы назад. О которой мы никогда не говорили. Женщина, которую я... я встретил в местечке под названием "Клуб "Ночной Дождь"".
Гарри шаркает ногами, пытаясь укрыться от усиливающегося холода. "Это просто совпадение, вот и все. Ты видишь вещи, устанавливаешь связи и находишь заговоры там, где их нет".
"Нет, я..."
"Значит, я теперь тоже враг? Я? Ради Бога, я же твой лучший друг". Он придвигается чуть ближе. "Может, ты забыл. Это мне ты звонил той ночью".
Гордон склоняет голову. "И мне жаль, Гарри".
"Нам нужно поговорить о той ночи. Мы так и не поговорили. Пришло время, Гордо".
"Ты не понимаешь".
"Нет, боюсь, это ты не понимаешь. Ты никогда не понимал". Гарри слегка сдвигает шляпу назад, чтобы Гордон мог видеть его глаза. "Ты позвонил мне из мотеля той ночью, в бешенстве, вне себя от ярости. Я никогда не слышал тебя в таком состоянии. Когда я потом пришел к тебе на помощь, я никогда не видел тебя в таком плохом состоянии. У тебя был какой-то срыв, Гордо, ты был просто развалиной".
"Я не хочу говорить о той ночи".
"Ты сказал мне, что там была женщина и случилось что-то ужасное. Ты сказал мне, что причинил боль этой женщине, что ты..."
"Прекрати, Гарри!"
"Что ты убил эту женщину, что ты..."
"Прекрати!" Гордон отходит от здания и присоединяется к Гарри на улице.
"Ты сказал, что убил ее. Что ты забил ее до смерти и вырвал сердце из груди, и что ты сделал это, чтобы быть с Кэти, что это был какой-то извращенный сатанинский ритуал или еще какая-нибудь ерунда". Гарри протягивает руки и кладет их на плечи Гордона. "Гордон, ты был не в себе. Ты сказал, что тело лежит в кровати, что вся комната залита кровью и что я должен помочь тебе прибраться и избавиться от тела".
"Гарри..."
"Только там не было тела. Не было крови. Были только ты и я в пустой комнате мотеля".
"Она сказала, что ее зовут Люси, разве ты не видишь? Плохая шутка. Люси-Люцифер, Гарри-Люцифер, все это было безумной и злой шуткой, а..."
"Не было никакой Люси, Гордон. В ту ночь ты никому не причинил вреда, кроме себя. В комнате был беспорядок, у тебя был какой-то приступ буйства, но больше там никого не было, ни крови, ни тела. Я помог тебе привести все в порядок, и мы ушли.
Гордон пристально смотрит в глаза своему старому другу. Правда ли это? Может ли это быть правдой?
"Мы ушли оттуда и больше никогда не говорили об этом", - говорит ему Гарри. "Ты страдал, все еще боролся со своими демонами после войны, встретил Кэти и отчаянно ее захотел. Ты был влюблен и боялся ее потерять. Ты нашел кого-то, впервые в жизни, кого-то, кто сделал тебя по-настоящему счастливым, кого-то, кто заставил тебя почувствовать себя... нормальным. Через несколько недель вы с Кэти были вместе и счастливы, и не было нужды переживать ту ночь. Это не имело значения. Ни тогда, ни сейчас.
Подойди ко мне...
Гордон поворачивается и делает несколько шагов прочь. Он так устал, так растерян и слаб, так холодно и мокро. "Я... я просто хотел Кэти, я..."
"Гордо, послушай меня. Кэти была лучшим, что когда-либо случалось с тобой. С ней у тебя было то, о чем большинство из нас может только мечтать, и у тебя это было долгое время. Когда она заболела, ты сломался, и я понимаю, я бы сделал то же самое. Но часть тебя так и не простила ее. Это был ее выбор, Гордон. Это был ее выбор".
"Она воспользовалась моим пистолетом, - тихо говорит он.
Ты солгал мне.
"Она не хотела страдать, умирать. Она не хотела, чтобы ты видел, как она страдает и продолжает страдать, пока не умрет. Кэти не хотела, чтобы ты нашел ее. Была середина дня. Я уверен, она думала, что кто-нибудь услышит выстрел и вызовет полицию.
Конечно...
"Я продал свою душу, Гарри. Я продал душу дьяволу, чтобы заполучить ее".
"Послушай себя. Не было никакой женщины, Гордон. И дьявола нет. Все, что есть, - это два одиноких и разбитых старика под дождем".
"Я... я скучаю по ней, Гарри, я..." Гордон чувствует, как внутри него снова поднимаются эмоции, но на этот раз они сильнее, сильнее, чем когда-либо, и он не может их контролировать. Стена разрушается, унося с собой холод, раздирая все до костей.
Слезы не хотят останавливаться.
"Я так по ней скучаю".
Гарри кладет руку ему на плечо. "Я знаю, приятель. Но с тобой все будет в порядке. Мы поможем тебе, и все будет хорошо".
"Я не хочу жить без нее, я - какого черта я все еще здесь делаю? Я нелепый старик, просто оттягивающий время, и я никогда не заслуживал ее, Гарри, я никогда не заслуживал ее, и я втянул ее в этот бардак, в меня и мою поганую жизнь, и она заплатила за это, и теперь я не могу... Я не могу простить себя, Гарри, я не могу, я..."
"Все будет хорошо". Гарри притягивает его ближе, обнимая сзади. "Все будет хорошо. Просто держись, Гордо, ты должен держаться и вправить себе мозги".
Гордон плачет долго, слезы льются волнами, сотрясая все его тело. Когда он наконец успокаивается, Гарри медленно отпускает его, и Гордон поворачивается к нему лицом, чтобы снова посмотреть ему в глаза. "Сегодня ночью произошло нечто ужасное, - говорит он ему. "Те мальчишки, которые напали на бездомного. Я..."
Гарри ничего не говорит, ожидая, пока он закончит.
Вместо этого Гордон достает из кармана пальто револьвер и показывает ему.
"Что ты наделал?" - спрашивает он.
"Здесь осталось две пули".
"По одной на каждого из нас, да?" На лице Гарри появляется грустная улыбка. Похоже, в эту ночь у него нет другого выхода.
Что-то отвлекает его. Они вернулись. Он слышит их чуть выше шума дождя. "Ангелы, - бормочет Гордон, - они... они снова поют". Ты слышишь их, Гарри? Ты тоже можешь их услышать, если будешь очень внимательно слушать?"
"Пойдем домой, Гордон. Давай выберемся отсюда и отправимся домой".
"Домой к чему?"
Гордон вытирает глаза тыльной стороной ладони и, держа револьвер наготове, подходит к бордюру и медленно опускается вниз, садясь на край. Через мгновение Гарри присоединяется к нему.
Некоторое время они сидят так, не произнося ни слова.
Ледяной дождь начинает превращаться в снег, и в город возвращается тишина: крупные, жирные, бесшумные хлопья кружатся и падают, быстро покрывая улицы и здания. Даже здесь, даже в эту ночь, есть красота.
Гарри достает из кармана пальто фляжку, делает глоток и протягивает ее Гордону.
Голоса ангелов затихают.
Гордон делает долгий глоток. Виски обжигает горло, согревает его, когда он опускается вниз. Он отдает флягу обратно и смотрит на свет в окне.
"Ты заслуживаешь любви", - говорит ему Гарри. "Мы все заслуживаем любви. И у тебя это было долгое время. Но ничто не длится вечно, Гордо. Ничто. Никто."
"А я, Гарри? Правда?" Пистолет холоден в его руке. "Я плохой человек".
"Ты просто человек", - поправляет его Гарри. "Ни больше, ни меньше".
"Я больше не хочу жить. Но я боюсь умереть".
"Мы все боимся умереть. Поэтому мы так упорно боремся за жизнь. Кто знает, что находится по ту сторону?"
Гордон вытирает снег, точнее, слезы, с глаз. "Я знаю".
Гарри делает еще один глоток. "Может быть, те ангелы, которых ты слышишь... может быть, они поют для тебя".
"Люцифер был ангелом. Некоторые говорят, что самым прекрасным из всех ангелов".
"Почему бы и нет? Есть тонкая грань между красотой и ужасом, и совсем нет - между светом и тьмой".
"Есть мы", - говорит Гордон. "Мы между светом и тьмой".
Снег продолжает падать на город.
Гарри снова предлагает ему бутылку. "Еще по одной?"
"Иди домой, Гарри. Ты должен пойти домой".
"Я никуда не пойду".
Гордон берет флягу и пьет. "Ты позвонил в полицию, прежде чем искать меня?"
Гарри кивает.
"Ты сказал им, где я?"
"Я дал им несколько вариантов. Это был один из них".
"Значит, они скоро будут здесь".
"Да".
"Они знают, что я сделал?"
Гарри забирает флягу и кладет ее в пальто, но не отвечает.
Свет в окне квартиры гаснет. Тени на улице смещаются и перестраиваются. На углу снег танцует в единственном уцелевшем свете, отбрасываемом уличным фонарем. Хлопья выглядят так, будто они живые. В каком-то смысле так оно и есть.
"Осталось два патрона, - напоминает ему Гордон.
"Почему бы тебе не отдать мне пистолет?"
"Ты же знаешь, что я не могу этого сделать".
"Я просто знаю, что ты этого не сделаешь".
"Я не вернусь, Гарри".
"Я знаю это."
"Я больше не могу бежать".
"Это потому, что ты не можешь убежать от себя, Гордо". Лицо Гарри, окутанное тенью и снежинками, морщится от боли. "За тобой больше никто не гонится".
О ком ты плачешь?
"По пятам за тобой бежит дьявол, Гордон, но это ты сам".
Кого ты боишься?
"Это дьявол в тебе, Гордон. Дьявол в каждом из нас".
Сирены нет, только свет. Синие огни, прорезающие темноту и снег, кружащиеся вокруг, освещающие здания, проносящиеся мимо с молниеносной скоростью, исчезающие, а потом снова возвращающиеся. Гордон смотрит в окно своей старой квартиры, ожидая, когда огни исчезнут.
"Там... кто-то есть", - говорит он. "Наблюдает за нами".
"Пожалуйста, Гордон. Опусти пистолет".
С огромным усилием Гордон поднимается на ноги, его глаза прикованы к окну. Еще одна вспышка голубого света, и он снова видит силуэт. Кто-то наблюдает за ним из темной квартиры.
"Кэти?" - спрашивает он, двигаясь к центру улицы. "Кэти, это... это ты?"
Медленно черная фигура в окне раскрывает руки... расправляет черные кожистые крылья...
Кого ты боишься?
"Нет..." Гордон смотрит вдаль, в конец улицы. Огни, такие прекрасные в своем роде, такие живые... теперь ритмично двигаются по его лицу и телу...
Гордон...
Ангелы, уснувшие в своем доме под дождем, больше не поют для него. А может, он просто больше не слышит их.
Гордон...
Может быть, он и не должен слышать.
О ком они плачут?
Может, они теперь поют для кого-то другого?
Может быть, так было всегда.
Свет... как призма... снежинки... как бабочки, сгоревшие до пепла... и мертвые... они тоже там...
"Я так устал, Кэти, я... так устал". Слезы и снег стекают по его холодным, раскрасневшимся щекам. "Слишком поздно, не так ли? Всегда слишком поздно".
"Почему бы тебе не посидеть здесь со мной немного?" - говорит она, улыбаясь ему с бордюра. "А там посмотрим?"
Только это вовсе не Кэти, это просто Гарри сидит там, милый и преданный Гарри, с той же грустной и глупой ухмылкой на лице.
Но все в порядке. Это все, что у него есть в этот холодный зимний вечер. И этого достаточно. Теперь он это знает. Этого достаточно.
С приглушенным ворчанием он опускается на обочину. Краем глаза он видит огни, такие полные и яркие, такие близкие, и он готов поклясться, что в этих огнях есть и другие. Ждут. Ждут его.
"Да", - говорит он, снова поднимая взгляд на темное окно квартиры, пистолет холодный и тяжелый в его руке. "Давай просто посидим здесь немного и посмотрим".
Он снова обратил внимание на улицу, фонари и двух мужчин, сидящих на бордюре.
"Что происходит?" - спросила его жена.
"На улице куча полицейских машин, а на бордюре через дорогу сидят двое мужчин". Он вернулся к кровати и сел на край. "Что бы они ни натворили, это должно быть очень плохо, чтобы требовать пять полицейских машин. Я буду осторожен, но мне нужно посмотреть, что происходит".
Она кивнула, откашлялась.
"Мне не нравится звук этого кашля".
Она снова кивает, потирая грудь.
"Что случилось, милая?"
"Не очень хорошо себя чувствую. Просто неважно себя чувствую. Все время устаю, да еще этот кашель".
"Ты ужасно бледная в последнее время", - сказал он, положив руку ей на плечо. "Тебе лучше записаться на прием к врачу".
"Я уже записалась. Я уверена, что ничего серьезного".
Он обнял ее, притянул к себе и крепко прижал. Когда он закрыл глаза, где-то в темной снежной ночи он мог поклясться, что услышал пение... самое прекрасное пение, которое он когда-либо слышал в своей жизни.
"Я думаю, они ушли, любимая".
Гордон...
Он открыл глаза. Свет больше не метался по стенам их спальни. "Да", - прошептал он. Он отпустил ее и вернулся к окну. За окном не было ничего, кроме темной ночи и прекрасного снегопада, медленно покрывающего город.
Мы просто притворяемся, не так ли? Выхода нет.
"Что?" спросила Кэти. "Гордон, ты в порядке?"
Мы живем в долг. Но разве не все?
Она подошла к окну, обхватила его за талию и положила подбородок ему на плечо. "В чем дело, дорогой? Ты дрожишь".
Кого ты боишься?
"Ничего, просто, наверное, немного холодно".
"Посмотри туда". Она крепче обняла его. "Там так красиво, правда?"
Он задумался, слышит ли она то, что слышит он. Часть его души надеялась, что да.
"Как ты думаешь, снег скоро прекратится?" - спросила она.
Гордон позволил себе снова погрузиться в ее объятия, в их тепло и любовь. "Будем надеяться, что нет", - тихо сказал он. "Будем надеяться, что нет".
Перевод: Алексей Колыжихин
Бесплатные переводы в наших библиотеках:
BAR "EXTREME HORROR" 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)
BAR "EXTREME HORROR" 18+
Приди ко мне и моему телу (лат.)