© Соболева Л., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Запотевшая бутылочка шампанского, длинный бокальчик из тончайшего стекла, дольки апельсина в небольшой вазочке, поломанная плитка шоколада на блюдце — готово. Майя подхватила поднос и… бутылка пошатнулась, едва не упав! Удержалась, к счастью. Майя поставила поднос на стол и положила шампанское набок, теперь можно отправиться из кухни в гостиную, потом на второй уровень, но по лестнице удалось сделать всего пару шагов…

— Ай, черт! — вскрикнула она, неуклюже наступив на край подола кружевного халатика цвета пенки вишневого варенья.

Пеньюар — так называла свободный до пят халат одна старуха из породы артефактов. Она уверяла, будто ей девяносто, но безбожно врала, бабке сто пятьдесят, не меньше. Прозрачное одеяние предназначено восхищать и соблазнять конченых маразматиков, выживших из ума идиотов, считающих себя бесподобными самцами. Однако слово «пеньюар» вязло на языке, халат он и в Африке халат, да и звучит привычно, непритязательно, ведь Майя из простой среды. Да, она простушка. Была когда-то!

Ходить по ступенькам вверх в длинном балахоне неудобно: одной рукой держать поднос, другой приподнимать подол. Данное занятие для горничных, а Майя нынче далека от плебейства, она воспитала себя аристократкой. Видя свои усилия как бы со стороны, честно оценила их:

— Каракатица. Ха-ха-ха…

Но только Майя имеет право так сказать, к себе следует относиться максимально критически, не занижая самооценку и не зарастая комплексами, иначе успехов не видать. Да уж, пусть попробует отозваться о ней в негативном ключе кто-нибудь другой… пожалеет. Кстати, каракатицей Майя бывает лишь наедине с собой, посторонние знают ее другой — изящной, легкой, грациозной.

Поднос она поставила на пол у лестницы, распахнула пеньюар, а под ним — ничего, одно тело, собственно, ей не перед кем корчить из себя святошу, в доме Майя одна. Теперь можно подняться, не боясь свернуть шею.

Напевая, она вплыла в уютную ванную комнату в стиле классика: золото и белизна, а пол выложен бежевым кафелем. Ой, как же Майка любит все эти финтифлюшки-завитушки, беленькие полотенца с вышитыми золотой нитью гербами, вазочки и стаканчики, выдержанные в стиле… в стиле…

— Рококо! Или барокко? Не помню. Ну и фиг с ним.

Здесь миленькая и небольшая ванна на золотых ножках, рядом столик с вензелями, кругом зеркала… зеркала… Любуйся собой со всех сторон, что Майя и делала каждое утро после сна, раздеваясь донага.

— До чего же я себе нравлюсь! — коронная фраза по утрам и вечерам, когда Майя смотрится в зеркала.

Надо признать без ложной скромности, любоваться есть чем: холеная кожа, туго набитые формы, пропорции — все идеально, все в ней радует глаз, ее собственный тоже. А что тут такого? Любить себя на всех психологических семинарах учат, Майя прекрасно освоила данную технику.

Внизу тоже есть ванная комната в стиле модерн с большущим корытом, в котором невозможно расслабиться, потому что ерзаешь вперед-назад, никакого кайфа. Майя обожает маленькую ванну на ножках в виде лап льва… или тигра… короче, хищного зверя. Она погрузилась в теплую воду, откупорила бутылку — это же плевое дело, когда-то работала официанткой. Виртуозно носить на подносах бутылки так и не научилась, зато открывала за иной вечер штук по тридцать, еще и щедрые чаевые получала за трюки с пробками. Наконец Майя налила в бокал шампанского, хлынувшего через верх бокала прямо в воду.

— Я принимаю ванну с шампанским! Ха-ха-ха… Ну-с, за меня красивую и умную! — Выпила половину, закусила шоколадом и сморщилась. — Шампанское с шоколадом не катит, никогда не нравилось это сочетание, лучше апельсинка.

Кинув в рот крупную дольку апельсина, жуя, она сунула в уши наушники, прикрыла веки и в упоении подпевала страстному латиноамериканскому певцу. О, как прекрасна жизнь, черт возьми! К тридцати годам Майя имеет все из того, чего жаждут ненасытные человеческие души и тела, правда, нет детей, но это не тот пункт, над которым стоило бы обливаться слезами. У нее всегда были другие задачи — дерзкие, емкие, заоблачные, неосуществимые для посредственностей, коих переизбыток на грешной земле. Люди не умеют строить свою жизнь, а она блистательно справилась с этой нелегкой задачей.

Ну, еще пару глотков! По правде говоря, бокальчиком не обойдется, спокойно приговорит бутылочку за сегодняшний вечер, так ведь душа рвется праздновать, радоваться от счастья. К тому же сегодня день ее рождения — второе мая, в эту ночь она никогда не оставалась одна, но постоянный праздник тоже утомляет, а у нее победа за победой, настал миг передышки. Хочется немножко покоя, на какое-то время отойти от суеты и напряжения. Майя повернулась к столику, одновременно протягивая руку к бокалу, открыла глаза и… вздрогнула, а крик ужаса застрял в горле, которое перехватила удушливая петля.

Всего в метре от ванны стояло дряхлое, костлявое чудище с седыми космами, достающими до впалой груди, с малюсенькими глазками, спрятанными в мелких и глубоких морщинах, с едва заметной полоской рта и выступающим вперед острым подбородком. Канделябр на столике с пятью искусственными свечами локально высветил рожицу старой ведьмы, а сзади подсвечивала тусклая лампа над входом, из-за необычного освещения старуха в застиранном балахоне до пят выглядела загробной жительницей, вылезшей из самой преисподней, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Она жадно смотрела на молодую обнаженную женщину, а взгляд… людоедки, которая хочет сожрать прекрасную купальщицу.

— Господи-и-и… — шепотом, практически неслышно, выдавила Майя, держась за края ванны, и с облегчением выдохнула: — Как же ты меня напугала…

Постояв немного, ничего не сказав, старуха медленно развернулась и поплелась к выходу, легонько переваливаясь с ноги на ногу, словно пьяненькая. Глядя ей вслед и запивая испуг шампанским, прекрасная купальщица видела ее босые ступни, неслышно ступающие по кафельному полу. Когда же старая карга вышла из ванной, Майя, еще не в силах оторвать взгляда от дверного проема, с досадой выговорила:

— Так можно загнуться с перепугу. Совсем про тебя забыла, старая рухлядь, не слышала, как ты вошла. В этом доме надо закрываться на все задвижки, не удивлюсь, если и призраки появятся, здесь сама атмосфера… загробная. Продам к чертовой матери этот замок, с каргой в нагрузку продам.

Майя налила шампанского, залпом выпила и снова по шею погрузилась под воду, выставив над поверхностью коленки. В ушах звучала музыка, но уже не хотелось слушать латинос-мачос, наушники полетели на столик. Следовало бы подлить горячей водички, чтобы понежиться подольше, да настроение испорчено старой ведьмой, шастающей иногда по ночам, как привидение.

Она резко встала во весь рост, перешагнула через край ванны и, оставляя мокрые следы, подошла к шкафу, машинально взяла с полки банное полотенце, а не халат, завернулась в него. Высушив феном волосы, пришла в спальню, не забыв прихватить бутылку с бокалом, а в закуске она не нуждалась — антураж из апельсина и шоколада хорош к шампанскому, когда внутри блаженство, мир.

— Вот маразматичка чертова! — наливая в бокал шипучий напиток, ворчала Майя. — Притащилась, когда было так хорошо. Она как дурной знак.

Всякий сбой, пусть незначительный, приводит к дисбалансу всех органов чувств Майи, даже вкус теряется, наверно, это болезнь. Лечение есть: нужно тупо расслабиться, уснуть, завтра сегодняшнее состояние покажется глупостью, на которую не стоило обращать внимания, но это будет только завтра, а сегодня…

Майя выпила бокал до дна, выскользнула из полотенца, упавшего к ее ногам, и бухнулась плашмя поперек кровати, хотя без разницы, как лежать — вдоль или поперек, ширина равна длине. Машинально протянула руку за подушкой, потом уткнулась в нее лицом, чувствуя, как тело расслабляется, голова туманится, мысли ускользают. Вторая рука сжимала ножку бокала в кулаке… Еще пару глотков и — завтра наступит сразу, как только закроются глаза, то есть ночь промчится незаметно.

Майя перевернулась на спину, приподнялась на локтях и… застыла, глядя прямо на противоположную стену, одновременно ощущая, как истерично, до колющих болей, затрепыхалось сердце.

Показалось или нет? Будто шевельнулось там… рядом со шкафом… шевельнулось и притаилось нечто неопределенное, какой-то большой сгусток…

— Что за черт? — почти беззвучно произнесла она, напрягая зрение.

Источник света в спальне от фонаря во дворе, но этот свет рассеянный и далековато от окна, он как бы маревом вторгается в спальню, толку от него мало. И второй — практически бесполезный, это крошечная лампа на прикроватной тумбочке, выполняющая функцию ночника. Она слишком тусклая, чтобы рассмотреть на достаточно большом расстоянии, что за сгусток прижался к боковой стенке шкафа. Для кого-то это не причина — тусклый свет, рассмотреть природу сгустка даже в темноте кому-то несложно, у Майи все со знаком качества, а вот зрение немножко подкачало. Она оставляет гореть лампу на всю ночь, чтобы, проснувшись, не очутиться в кромешной черноте без очертаний, без ориентиров, словно в пространстве вечной тьмы, где нет жизни. А Майка, бывшая простушка, очень любит жизнь и все ее краски.

Нет, у той стены ничего не должно находиться, это просто тень от шкафа, а все же как-то не по себе. И Майя всматривалась, щурясь, чтобы сначала, прежде чем пойти к шкафу, на расстоянии распознать, что ее так напрягает.

В следующий миг она еще больше сжалась, потому что сгусток отделился от шкафа… О боже, это что-то бесформенное и живое… Живое?! Дохнуло безысходностью…

Стало так страшно, что непроизвольно вырвался короткий крик. Майя не узнала собственный голос.

Черная тень бесшумно плыла к ней, даже не вздрогнув от внезапного утробного крика. Постепенно очертания из размытых становились четче, наконец она рассмотрела силуэт человека, да ведь больше никто и не может двигаться.

Человек пробрался в спальню! Майю не так-то просто сломать психологически, она живо сообразила: надо заговорить, уболтать, тем самым сломать намерения, явно плохие намерения, о которых желательно не думать, иначе волю парализует безнадежность.

Она уже набрала полную грудь воздуха, но внезапно взметнулась вверх рука тени… Майя это определила, когда сверкнула сталь. Странно, света от лампы мизер, а сталь ножа его поймала — яркий красноватый блик…

И новая мысль обожгла: нож? В руке нож? Только и пришло на ум — нож, возможно, интуиция определила, а не слабое зрение. Но зачем? Для нее, для Майки? Значит, сейчас оборвется жизнь…

Жизнь на лезвии ножа, а Майя, понимая всю безысходность своего положения, вопреки всякой логике, отчетливо увидела себя в далеком и забытом ею детстве…

Вспоминать, что она не просто из глубинки, а из провинциальной дыры, из глухого городка, которому подходит гордый статус большой деревни, она не любила. Не было ничего хорошего там, чтобы память цеплялась за истоки, или, как говорят, за корни. Майя и не вспоминала. Для этого не нужно было прилагать усилия, она просто отбросила то существование, как старый хлам в мусорный бак, и окунулась в большую, разнообразную, яркую жизнь. Между прочим, Майя усвоила: к глубоким провинциалам отношение немного презрительное, их за дурачков держат, норовят обмануть, кинуть, нагреть, поиметь во всех смыслах.

Усвоив уроки, она не стеснялась дать понять, что все считывает, хотя снобам на это было наплевать, тем не менее данная позиция поднимала ее самооценку. С другой стороны, она осознавала, что надо меняться и чем-то отличаться от зажравшихся девиц с папиным счетом в банке. Имея природу обезьяны, Майя легко копировала манеры дев из семей буржуинов, но отбирая только лучшее, худшее научилась держать в уме на всякий случай — вдруг пригодится, кстати, пригодилось не раз.

Но это было много позже, а в смертельный час вспомнила себя именно там, в маленьком городишке, похожем на деревенскую экзотику, увидела она малышку Майку-Маечку, тянувшую ручонки к маме, стоя в деревянном манеже, в котором подрастала вся соседская ребятня — каждый ребенок в свое время.

О время… Оно проносится так быстро, не успеваешь запоминать главные вехи, а уж мелочи вообще испаряются из памяти. Однако в миг, когда над головой взвилась реальная смерть, именно незначительные и забытые мелочи проносились перед глазами за сотые доли секунды. Например, как мама, молодая и красивая, подхватила ее на руки, потом пичкала манкой, а малышка Майка, смирившись с неизбежностью (манной кашей), болтала ножками в синих пинетках.

И мгновенно перенеслась к школе, это двухэтажное старое здание, которое топили углем в подвале под названием «котельная». Майя держала в руке букет из разноцветных астр, в другой — портфель, она гордо шагала в новеньких лаковых туфельках, шагала осторожно, чтобы не помять их, чтобы заломы и трещины не изуродовали туфельки, а они все равно появились. Майя-первоклассница была счастлива и приступила к учебе, как к священному ритуалу, ей понравилось учиться, в классе было так уютно, так тепло, особенно в дождливую погоду…

Боже, как зловеще сверкнул на лезвии блик, как сильно, до удушья, сжал горло горячий ужас! И ни лица, ни точных очертаний фигуры не разглядеть, чтобы понять — человек это или Инферно вырвалось на волю из самого ада. Один силуэт, черное и плотное пятно в воздухе с поднятой вверх рукой, видимо, на убийце куртка с капюшоном… А блик от крошечной лампы предательская сталь поймала.

Надо бы закричать, позвать на помощь, но только хрип, глухой и протяжный, вырвался изнутри, снова утробный, неузнаваемый. А ведь зови не зови — никто не придет… Никто! Старя карга бесполезна во всех отношениях, а в доме больше никого нет, Майя не нанимала прислугу с проживанием, кто знает, что придет в голову чужим людям, когда хозяйка спит.

Нет спасенья от карающей руки, нечем защититься… но ведь можно увернуться. Майя перекатилась на кровати к спинке, и первый удар ножа пришелся на то место, где она только что лежала, нож врезался в матрац. И силуэт убийцы упал на кровать, полагая, что падает на Майю. Сомнений нет, кто-то пробрался в дом, чтобы убить ее.

— Господи, кто это… — шевелились беззвучно губы Майи.

Не попав в тело, человек в балахоне замешкался, стал подниматься. Воспользовавшись паузой, Майя взлетела с кровати и ринулась к двери.

Видимо, зрением убийца обладает отличным, он опередил ее, она резко затормозила, когда зловещий силуэт еще не добежал до выхода из спальни. А затормозила потому, что где-то в затылке сидело: надо держаться на расстоянии, нельзя подпускать Инферно к себе ближе вытянутой руки, желательно находиться подальше от него. Если бы она рискнула выбежать из спальни, не исключено, что лезвие ножа могло догнать ее. И вот силуэт перед ней, он отрезал путь к спасению.

— Ты кто? — взревела Майя, отступая. — Что тебе нужно?

Какой идиотский вопрос! Силуэт уже пытался убить ее, а она спрашивает, что ему нужно. Это от потрясения. И желания жить… жить… жить…

А самое первое серьезное потрясение Майя испытала в тринадцать лет, случилось это в самом начале осени после знойного лета. Однажды она прибежала из школы на минутку за учебником математики и тетрадкой с заданием, которые забыла дома, что случалось крайне редко. Семья проживала в частном доме, не роскошном, но вполне себе сносном — из четырех небольших комнат и кухни с прихожей, удобства во дворе, но это никого не смущало, почти все так жили в частном секторе. Домик от улицы отделял палисадник и забор, входишь во двор и сразу налево — цветы почти в рост Майки качались от ветерка, а дальше — вишня с яблоней ветками сцепились.

Едва Майя вошла во дворик, который сверху густо оплел виноград, создавая плотную тень, до нее долетели негромкие прерывистые стоны и учащенное дыхание. Ничего подобного ей не приходилось слышать, она не понимала природу странных звуков, а раз не понимала, следовало выяснить их происхождение. Одержимая любопытством, ступая на цыпочках, Майя двинулась на звуки.

Так она подобралась к дальнему окну, прижалась к стене дома, потом одним глазком заглянула в комнату… но тонкий белый тюль хорошо скрывал то, что там происходило, а ведь происходило. Майка не отходила от окна, все пыталась разглядеть, в чем причина этих странных и волнительных звуков. Внезапный порыв сквозняка надул занавеску, после чего ее край взметнулся к потолку комнаты, а Майя наконец увидела… и жутко испугалась. От нахлынувшего страха она присела, чувствуя, как бешено колотится сердце, как рвет оно хрупкие косточки на груди от тесноты, казалось, вот-вот сломает их.

Но звуки из комнаты оставались ровными, не прервались и притягивали взглянуть еще разок. А чего, собственно, она испугалась? Увидеть ее не могли, и Майка поднялась на ноги, стукнувшись головой о яблоко на ветке, от испуга немного присела, теперь только глаза торчали над подоконником. В таком положении она ждала, когда сквозняк приоткроет чужую тайну…

Наконец занавеска снова взлетела, затрепыхалась где-то вверху комнаты, а Майя на этот раз рассмотрела голый мужской зад между женских ног, спину и часть затылка — голова была опущена. Зад отвратительно двигался. Спина тоже двигалась не менее отвратительно. Когда опустилась занавеска, Майя больше не стала испытывать судьбу, присела под окном на корточки, опираясь о стену дома спиной, и задумалась.

Она сразу, еще первый раз заглянув в комнату, поняла, что проникла в сокровенную тайну, к которой никого не подпускают, преступную тайну, не предназначенную для посторонних глаз. И догадалась: ее глаза самые что ни на есть посторонние, крайне нежелательные.

Кое-что Майка знала об интимных отношениях мужчины и женщины, но это «кое-что» было та-ак далеко от того, что она увидела… как Луна от Земли. Луну мы видим ярким желтым блином на небе, на самом деле она огромная, пустая и серая, совсем не то, чем кажется с земли. В представлении Майи любовь ограничивалась поцелуями, ну да, еще секс бывает, но шушуканья девчонок на эту тему ее не привлекали, слушать про это было неловко, а то и гадко. Голова была занята учебой, кружками после уроков, мечтами уехать из паршивенького городишки в большущий центр, разумеется, когда вырастет. И пока она, сидя под окном, осмысливала момент, в комнате заговорила… мама:

— Ну, все, все, одевайся. Скоро Майка из школы придет…

Какая школа! Майя забыла про нее, забыла про учебник и тетрадку, да и поздно бежать назад, половина урока уже прошла. Она сидела под окном как мышка-норушка под лапой безжалостного кота, борясь с желанием заглянуть в окно еще разок, потому что мама… до сих пор она не соединила маму с голыми ногами, торчащими из-под мужика.

— Как минимум у нас минут сорок в запасе.

Это был мужской голос, Майя не узнала, чей он, у нее колотилось сердце, шумело в ушах.

— Нет, нет… — странной интонацией произнесла мама, словно преодолевая некую преграду. — Уходи… Ну, пожалуйста… уходи.

До Майки дошло: в комнате мама и мужик, больше там никого нет, значит, на диване… Этого не может быть. Но больше-то некому, это ее ноги торчали.

— Ладно, — сказал мужик. — Завтра продолжим.

— Иди уже! — рассмеялась мама.

Внезапно и Майя опомнилась. Во-первых, мужик должен выйти и, проходя мимо, если повернет голову, увидит девчонку под окном. Во-вторых, ей до жути хотелось выяснить, чью задницу она подсмотрела. Майя поползла на четвереньках вдоль стены дома, выбирая место для укрытия… Конечно, в цветнике он ее не заметит! Почти у самой ограды росли цветы с белыми чашечками-граммофонами и большущими листьями, туда и нырнула девочка, села на землю, подтянула к груди коленки и положила на них подбородок — теперь хорошо видна часть двора между листьями, а ее вряд ли кто увидит.

Он и не думал вертеть головой, шел уверенно, с улыбочкой обожравшегося волка на красивой роже… Это был дядька Славка Хомутов, угловой сосед, его дом на углу квартала, а Майкин дом в середине этого же квартала. Он видный мужик — что рост, что плечи, что морда, выпрыгнувшая из телика, осталось только показать ему свою крутизну, типа из пистолетов пострелять. Вот такой он. Но пистолеты с крутизной — это выборка из характеристик соседок, на самом деле дядька Славка фермер, у него парнокопытные и безкопытные, включая пернатых всех мастей. Ферма с курятниками за городом, туда он ездил каждый день… А в перерыв, выходит, к мамуле на диван заскакивал.

Умненькая Майка приподнялась, чтобы посмотреть, куда отправится Хомутов, неужели рискнет мимо своего дома пройти? А его машина? У него внедорожник обалденный, не мог же он пешком притопать! Ну, конечно, конечно, Хомутов в противоположную сторону отправился, наверное, за углом оставил свой джип размером с автобус, который хочешь или не хочешь, а заметишь. Ой, наверняка соседи в курсе его приездов, то есть соседки, языки у них раздвоенные, как у гадюк — так высказывался папа.

Странно, но первая реакция Майки — стыд, накрывший девочку, будто снежная лавина. Один раз дед возил ее в горы, там она видела издалека лавину, случайно они не попали под нее, но впечатлений Майка получила на всю жизнь. Говорили, будто в той лавине погибли люди, обрушилась она внезапно, впрочем, на базе предупреждали, чтобы отдыхающие поостереглись в тот день…

После гор всяческие неудачи с плохими событиями в жизни ассоциировала Майя с той лавиной, уничтожающей на своем пути все живое и неживое. Сейчас смертельная лавина пыталась догнать ее в спальне, которая всего минуту назад радовала размерами и безопасностью, а сейчас казалась маленькой, тесной, чертовски опасной.

Однако черная лавина в капюшоне, у которой не видно лица, одно черное пятно, реально как у фантома, хочет убить ее. Ужасно еще и то, что убийца наступал медленно, словно давая шанс спастись или надежду на шанс… Это какая-то непонятная хитрость с его стороны, а может, издевка.

Вдруг он делает быстро пару шагов к Майе и выбрасывает руку вперед, одновременно она отскочила назад, но лезвие ножа догнало ее. Боль, конечно, Майя ощутила, в то же время фактически соскочила с ножа, рана оказалась неглубокой, иначе она уже валялась бы у ног капюшона, ведь ранения в живот смертельные. И тут спина Майи уперлась в стену, значит, все… конец…

— Кто ты? — закричала в отчаянии. — Кто? И почему… Почему?!

А убийца медленно шел, точнее, спокойно шел, без суеты, как та лавина в горах. Она была такая красивая, ослепительно белая на фоне синего неба, клубилась и перекатывалась… только позже Майя узнала, какая она страшная. Но сейчас изначально ясно: в спальне дьявол, перед ним бессильны все, а от особей в людском обличье она способна защититься, обязана защититься.

Когда убийца приблизился достаточно близко и остановился явно для удара, Майя молниеносно вскочила на кровать и с той же скоростью спрыгнула на пол. Между ними теперь препятствие — кровать, а это жизнь, хотя бы еще на пару минут жизнь, ведь за две минуты ситуация может кардинально измениться, как не раз у Майки случалось…

…В тот знаменательный день, поднимаясь на ноги в цветнике, Майя пошатнулась — голова закружилась, в глазах потемнело, тем не менее она двинулась с места и едва не упала. Пришлось упереться ладонью в стену, до которой все же дошла в тумане, поцарапав ноги шипами роз. Отдышавшись, девочка отправилась в дом.

Мама напевала на кухне, порхала между плитой и столом… Майка засомневалась: может, это не она лежала под Хомутовым? Разве можно с точностью утверждать, что ноги были мамины? По ногам узнать никого нельзя, да и не присматривалась Майя к ногам. От одной мысли она почувствовала легкость, словно что-то слезло с нее.

— Майка? — изумилась мама. — Так рано?

— У меня разболелось… голова разболелась, — солгала она, солгала первый раз в жизни, до этого не пользовалась данным приемом, и почувствовала, как горячая краска вины и стыда заливает лицо.

А солгала потому, что увиденное перевернуло все ее представления, ведь то, что было в комнате, тоже обман, подлая ложь. Впрочем, Майя в то время еще не понимала всех тонкостей, не умела анализировать, природное чутье само расставляло акценты, подсказывая, что и как называется, в будущем этот внутренний цензор очень поможет ей.

— Так ты с уроков ушла? — спросила мама с безразличием счастливого человека, который машинально задает вопросы, хотя ответы его не колышут.

— Ушла… — проговорила Майя, садясь на табуретку и с повышенным любопытством изучая родную, ранее непорочную мамочку.

— Выпей полтаблетки аспирина и полежи.

— Ага, да…

Аптечка находилась тут же, Майя взяла аспирин, поскольку голова у нее была в полном порядке, таблетку в рот не положила, сунула в кармашек жилета, а потом выпила воды, будто таблетку запивает. Она второй раз воспользовалась обманом в течение каких-то пары минут! Разумеется, не выпить лекарство совсем не преступление, однако ослушалась Майя тоже впервые. Но самое необъяснимое и непредсказуемое — обманула легко, будто лгала по сто раз на дню всю свою коротенькую жизнь. Правда, это неважно было в ту минуту, исподтишка девочка искала в матери то, чего раньше не замечала, должно же в ней что-то новое проявиться…

— У нас еще кто-нибудь есть? — вдруг поинтересовалась Майя.

— Никого. А что?

Поразительно, но мамулю вопрос доченьки не насторожил ни на йоту, слова она бросала небрежно, отстраненно, даже лениво, продолжая нарезать морковку тонкими кружочками. Не спуская с мамы глаз, Майя протянула:

— Да ничего… просто так.

— Но ты почему-то спросила. Почему?

Казалось бы, наконец мамочку заинтересовали странные намеки, но нет. Она по-прежнему не придавала значения ни интонации, ни словам, ни сканирующим взглядам дочери.

— Здесь пахнет… — И Майя осеклась, так как действительно в доме пахло чем-то незнакомым, этот запах сложно было отыскать в памяти, лишь через много лет она поймет, что это было. — Пахнет… чужими духами.

И уставила на мать требовательный взгляд, мол, объясняй, что за дух поселился в нашем доме, оправдывайся, а та пожала плечами:

— Странно… Ну, заходила баба Зина, только вряд ли она пользуется духами, тем более стойкими.

Больше ничего. Должно же что-то дернуться — глаз, бровь, губы? В подобных случаях говорят: ни одни мускул не дрогнул, но Майя с этими выражениями пока не была знакома. И снова она засомневалась: может, ей все показалось? А потом пристально взглянула на мать… Да, в ту минуту Майка оценивала свою мать, оценивала по-взрослому, с типично женским пристрастием, и пришла к выводу — она красивая. Даже в старом застиранном халате, с растрепанными волосами, небрежно заколотыми шпильками потрясающе красивая, таких в кино показывают, только малость похуже. И Хомутов как с картинки… так говорят бабки соседские. Отец по сравнению с ним чудак на букву «м», нельзя сказать, что он пил, выпивал — да, но некритично, он просто никакой: ни хороший и ни плохой, так во всем.

— Голова прошла? — спросила мама, нарезая петрушку.

— Почти. Я пойду? Полежу.

В своей комнате Майка бухнулась ничком на кровать и проворачивала в памяти подсмотренное безобразие. Не верилось, что это было… но ведь было. И девочка решила удостовериться, что ей не привиделись ни голый двигающийся зад, ни женские ноги… Завтра, сказал Хомутов? Значит, завтра.

Черная тень не дала добежать до двери, снова перекрыла дорогу, Майе пришлось отступить назад. Есть, есть выход…

— Послушай… — сбивчиво заговорила она, отступая и выставив перед собой обе ладони. — Я не знаю, кто ты… но не вор, верно? Тебя наняли, да? Убить меня наняли?.. Сколько стоит моя жизнь?

Тень остановилась, что воодушевило Майю:

— Я могу дать вдвое больше, у меня есть… много денег есть, не сомневайся… Ты же видишь, в каком доме я живу… Прямо сейчас могу… Договорились?.. А?.. Договорились? Почему ты молчишь?.. Учти, без меня не найдешь денег, они в сейфе, а сейф… никто не знает, где сейф… и кода никто не знает… только я… Что скажешь?..

Тень слушала, значит, предложение заинтересовало. И надежда, которая умерла, едва появился фантом без лица и голоса, вдруг воскресла, расправила крылышки, подначивая Майку: «Давай! Действуй! Отдай все, не жадничай, у тебя одна жизнь, ты все наверстаешь».

— Еще украшения… — вспомнила она. — У меня шикарные… а? Как?

Расписать украшения не хватило пороху, жаба задавила, даже в смертельный час жаба знала свое черное дело. Деньги что — бумажки, а украшения… о, как жалко отдавать, надо привыкнуть, что их не будет, да времени нет привыкать. Майя вспомнила, что жизнь удовольствие дорогое, она стоит того, чтобы отдать за нее все имеющиеся цацки вместе с бумажками, тем более что тень не делала новых попыток напасть.

— Мои украшения стоят огромных денег, я отдам их тебе…

Чертов ассасин молчал… но надежда крепла…

Назначенное маме свидание не удалось подсмотреть, была контрольная, Майя не рискнула сбежать с урока. Но теперь каждый шаг родительницы она держала под надзором: куда бы та ни вышла — дочь тайком кралась за ней, подозревая, что «в магазин, к подруге, на примерку» всего лишь отговорки, чтобы встретиться с Хомутовым. Но ничего постыдного не случалось. Однако Майя застукала их во время школьных уроков, совершенно случайно очутившись дома, — не сбегать же каждый день, чтобы еще раз увидеть ту картинку. Минус в чем: девочка с каждым днем все больше сомневалась в собственных глазах, тем не менее осторожно поделилась с тремя подружками:

— Девчонки, я такое видела, такое! Поздно вечером проходила мимо дворов, там, где дома не огорожены оградой и палисадником, а сразу от края тротуара стены. Слышу — стонут. Заглядываю в окно, думала, кому-то плохо, скорую надо вызвать, а там…

И далее описывала все, что подсмотрела в родном доме, но с другими персонажами, разумеется. Две девчонки закатились от хохота:

— Ой, дура… Скорую она собралась вызвать… Ой, не могу…

Спрашивается: зачем рассказала искаженную историю одноклассницам, что хотела? Непонятный поступок. Может быть, часть своих переживаний надеялась переложить на подружек, и если бы они проявили участие, Майка выложила бы им правду, сама ведь не знала, как относиться к измене матери. А пришлось оправдываться, краснея и бледнея, будто это ее застукали с мужиком:

— Не, я потом все поняла, правда, правда. Только вначале испугалась… в первый момент, когда увидела…

Ее смерила высокомерным взглядом Кися — ей нравилось не Киса, а Кися, звучит ласковей, настоящее же имя Злата, она промурлыкала (манера у нее такая — мурлыкать, поэтому и прозвали Кисей) презрительной интонацией:

— Мне мамка книжку давала читать про секс в семь лет, специально для детей написанную, перевод с английского. С картинками. Ты совсем убогая? По телику не такое показывают, пультом пощелкай и найдешь много интересного на эту тему.

— Брось, — всплеснула ручками пухленькая Шурочка. — Не всем разрешают телик смотреть, когда «такое» показывают.

— Нет, она испугалась! — съехидничала Кися. — Дожить до пятнадцати лет и понятия не иметь, как голые люди развлекаются… это жесть.

— Мне еще далеко до пятнадцати, — напомнила Майя.

— А я тебе вообще-то про семь лет говорю, — осадила ее Кися эдак по-взрослому, словно математичка (жутко противная тетка). — Ты хоть в курсе, откуда дети берутся, блаженная?

— В курсе, — огрызнулась обиженная Майка. — Не думай, что ты самая умная и все знаешь. И про секс я без твоих книжек с картинками… знаю.

— Она не умная, наша Кися опытная, — проговорила третья девочка Инга, намекая на нечто загадочное.

Что Майке нравилось в Инге, так это ровное отношение ко всем без исключений, хотя, конечно же, предпочтения у нее были. Она никогда и никого не высмеивала, не ставила себя выше других, а ведь была лучше многих и пример для тех, кто любит телик смотреть про взрослые «развлечения». Инга хроническая отличница, не красавица, но большая умница. Шурочка, как взбитые сливки на пирожном, часто подвергалась насмешкам мальчишек, Майка ее защищала, могла и по уху заехать, если что. К слову, Кися с Майкой заслуженно считались красивыми девочками, Злата пользовалась своим преимуществом вовсю. А интересы Майи сфокусировались исключительно на учебе, правда, до того дня, когда заглянула в окно, которое теперь каждый день напоминало мамину тайну за тюлевой занавеской.

Не вышло обсудить, посоветоваться, а с другой стороны, Майка не представляла результата, что конкретно хотела услышать от девчонок — вот такая западня образовалась. И застукать мать с Хомутовым тоже не удавалось, выкинуть из головы любовников, а они снились по ночам, внося хаос в юную душу, тоже не получалось. Так и жила Майя, не перешагнув через тот эпизод, не зная точно — показалось или не показалось, как к этому относиться. Но поняла выражение — камень преткновения. Это когда бежишь вперед, вдруг упрешься во что-то — и все: ни назад, ни вперед, ни в стороны не можешь сдвинуться, вроде никто и не держит, а сойти с места — ну никак.

В октябре у соседей случилась свадьба, гуляла вся улица — это ж разлюли-малина, веселье на полную катушку с плясками, песнями и обилием на столах. Отец назюзюкался, мать повела его домой. Майя предложила помощь, но родительница отмахнулась, мол, без тебя обойдусь. Девочка хотела вернуться на свадьбу, но у ограды оглянулась — мама вела папу… нет, практически тащила на своих хрупких плечах.

Рано утром, до рассвета, он проснется и начнет бузить — бегать по комнатам, рассказывать, какой он замечательный, что его не ценят в собственном доме обе дармоедки, сидящие на шее. Руки не распускал, нет-нет, хватало беготни с выступлениями, чтобы от папочки устать и мечтать покинуть отчий домик. Хорошо, что завтра в школу не идти, думалось Майе, часто после отцовских выступлений на уроки шла не выспавшись.

И тут стукнула разумная мысль: а почему бы не пойти за родителями? Наелась до отвала, торт попробовала, завтра второй день празднования, ждет опять шум-гам, а дома тишина будет часов до трех-четырех ночи, можно полежать, книжку почитать. Майка поплелась вдоль заборов медленно, чтобы домой попасть, когда мама уложит папулю, он в этом состоянии засыпает мгновенно, стоит ему упасть на подушку. Однако до подушки его еще нужно довести, еще ухитриться, чтобы уложить, а дело это не из простых. Если Майя придет до подушки, начнется, как говорила мама, прелюдия, поэтому не шла, а тянула время и вдруг…

Сначала за спиной услышала шаги — твердые, уверенные, торопливые. Оглянулась. Это был он. Шел Хомутов по дороге, шел, как идут к цели — стремительно, ничего не замечая. Впрочем, Майку заметить он не мог, во-первых, темно, их район — истинная деревня, свет только на углах кварталов, в промежутке — из окон, только в тот вечер ни одно окошко не светилось. Во-вторых, она шла вдоль домовладений с заборами, отделяли ее от дороги кусты и деревья. Хомут шагал в противоположную сторону от своего дома. Стоп, стоп, а куда это он…

Когда Хомут прошел мимо, Майя выглянула из-за кустов — все верно, он, оглянувшись по сторонам, как мелкий пакостник, вошел в ее двор. Это что такое? Он так уверенно вошел… они что, договорились прямо в доме? Кто-то из них с ума сошел? Или сразу оба? Мать и Хомут рискнут при отце?

Майка со всех ног рванула туда же, вошла не сразу, прислушивалась, смотрела в щели забора. Тихо было. Вошла осторожно и юркнула в тень на всякий случай, она собиралась войти в дом тихонько, полагая, что Хомут уже там, поэтому Майка набиралась смелости. Она хотела заявиться в самый разгар страстей, мол, а вот и я, чем вы тут занимаетесь? И типа — ой, я помешала? Извиняйте, но я в этом доме тоже живу пока, надеюсь, ненадолго.

Неожиданно из дома вышла мать и скрылась в летней кухне, несложно было догадаться, что Хомут тоже там. Майка подобралась к окну… эх, внутри было темно. А потом она услышала приглушенные стоны и, конечно, не рискнула войти, как намеревалась совсем недавно. Напротив, Майя села за бочку с дождевой водой у стены дома, оттуда очень хорошо виден вход в летнюю кухню. Сидела и ждала, изредка слыша вырвавшийся стон, очень тихий, сдавленный, сладострастный.

И дождалась. Оба вышли, но Хомут, сделав шаг к воротам, вдруг дернул мать на себя. Ух, как они целовались, ни в одном кино такого не увидишь, иногда Майке чудилось, будто едят друг друга.

— Все, все, все… — с дурацкими придыханиями произнесла мама. — Пусти, увидят…

— Не увидят, все на свадьбе.

Хомут тихо смеялся, целовал ее, хватал лапищами за все места — Майке дурно было от всего этого, противно до тошноты. Конечно, он вскоре убрался, но не унес с собой гадливость, поселившуюся внутри Майи. Пришел как вор и ушел как вор, даже железная дверь ограды не стукнула и не скрипнула.

Мать смотрела ему вслед с улыбкой блаженства, Майя никогда не видела у нее такой улыбки, еще не знала, что это означает, но поняла: сейчас мать настоящая, остальная ее жизнь — притворство. Мамуля заложила за голову руки и запрокинула голову, а была в старом, тонком, распахнутом халате, под ним ничего, бесстыжее голое тело — и все. Яркая и безжалостная луна выдавала и тело, и улыбку, и то, чем мать только что занималась с чужим мужиком, у которого, между прочим, жена (подруга любимой мамочки) и двое симпатичных малышей.

Маленькая, наивная, морально не окрепшая Майка, столкнувшись с потаенной стороной близкого человека, чувствовала себя обманутой, ненужной, оскорбленной. Разочарование — штука горькая, но так всегда бывает, когда рушатся светлые идеалы, которые порой замещают темные стихии…

Интересно, как это называется? Смерть в нескольких шагах, а мысль уносит в далекую реальность, пролетающую за секунду и не имеющую значения в данную страшную минуту? Выжить бы! Майя дышала тяжело, будто стометровку на соревнованиях пробежала, говорила с придыханием, как когда-то после любовных утех говорила мать, только состояние другое — не удовлетворенной похоти, а страха. Отчаянный, животный страх. Но пауза… Что бы это значило? Он думает, взвешивает выгоду? Если так, шанс есть…

— Так как мое предложение? — робко спросила Майя. — Мы договорились? (Молчание.) Тогда отойди вон туда… к стене у шкафа, где ты поджидал меня… (Молчание и никакого движения.) Я вперед пойду, сейф внизу… Ну, да, да, мне не по себе мимо тебя… надеюсь, ты понимаешь мои опасения?

И тень решительно пошла. Не к шкафу, а прямо на Майю, которая отступала, а по движению плеча и руки тени поняла, что купить убийцу не удалось. И ужас, что сейчас умрет, сжал в тиски бедную душу, та зашлась в конвульсиях, не желая покидать тело. Нет! Не сейчас! Умирать надо, когда приходит глубокая старость. А сейчас — это несправедливо! Сейчас жить да жить…

Ударилась спиной о стену, значит, отступать больше некуда, Майя решила воспользоваться тем же приемом — перепрыгнуть через кровать. Она готова прыгать хоть миллион раз, сил у нее хватит, а утром придет домработница, с ней дворник, и тогда… тогда ситуация развернется в другую сторону.

Напряжение разрядил смартфон, точнее, вибрация, на полированной тумбочке ярко вспыхнул телефон и задвигался, мирно урча…

Слишком рано она осознала, что ее среда обитания дрянь, здесь не на чем взгляд задержать, не за что зацепиться, нечем дорожить. Всю жизнь прожить в этом захолустье? И как это будет? О, тут одно на всех «счастье», расписанное на десятилетия, пунктов немного: выйти замуж за местного пацана, который не прочел ни одной книжки, родить парочку детишек, влезть в застиранный халат (как мать) и тапочки со стоптанными задниками, считать копейки, развлекаться сплетнями. Из ухищрений, делающих существование сносным, остается обман, измена…

После того как узнала про грязную связь матери, Майя решила, что здесь так и живут — в обмане с изворотливостью, и это устраивает абсолютно всех. Да, вокруг одни лживые морды, даже одноклассники научились лгать по любому пустому поводу, вероятно, удобная привычка, она врастает в человека с пеленок. Отца жалко не было, он сам жалкий, зачем ему добавочная жалость? Но и мать она не понимала, впрочем, и не старалась.

Осознать осознала, это не значит, будто Майя повзрослела, детский максимализм остался при ней, он яростно не желал мириться с ложью. Неопытность создала искаженную реальность, изменила Майю до неузнаваемости, она стала дерзкой, строптивой, излишне самостоятельной, скрытной. И что бы мать ни говорила, как бы ни бесилась из-за поведения дочери, та словно пучок ваты — никакого отклика. Майка отделила себя от этого города и этих людей, переселившись в мир сладких иллюзий. Там здания из стекла и бетона, утопающие в облаках, роскошные автомобили, красивые люди, невероятные наряды, вечеринки, общество умных и успешных. А не старые калоши за свадебным столом, упоительно орущие песни из фольклора по принципу — кто кого переорет, до этого хорошенько поддав.

Перед зеркалом Майя торжественно поклялась, что будет там, где из окон любуются проплывающими мимо облаками, а звезды можно достать рукой. Пока же… предстояло жить в убогой среде и думать, как достичь мечтаний. Она училась, много читала, подсматривала за матерью, если удавалось, теперь не только слышала, но и видела, что делают некоторые лжецы, когда их никто не видит. Голый мужик — это фу! Но подлые гормоны, о работе которых она понятия не имела, взбесились, отчего Майя нескончаемо злилась. И никакие брошюрки про это самое для недоразвитых не помогали, только разжигали физический интерес, а мозги уже все усвоили.

— Чего ты всем дерзишь? — однажды пристала Инга, когда они вышли из здания школы и двинули через школьный двор.

Майка хорошо чувствовала все тонкости в окружающей реальности, она могла бесконечно слушать пение птиц, следить за полетами ласточек, наблюдать за лягушками в речке. Она как бы срасталась с этим простым и понятным очарованием, успокаивалась, а вот слова, даже если они не несли в себе ничего обидного, тормошили в ней нечто протестное, злое. Слова Инги задели, Майя нахмурилась вместо того, чтобы любоваться падающим снегом.

— К тебе же подойти нельзя, — после паузы продолжила воспитание Инга, — сразу шипы выпускаешь во все стороны.

— И не надо ко мне подходить, — буркнула Майка.

По правде говоря, она не знала, что производит впечатление колючки, а самолюбие страдало по любому поводу, отсюда слова Инги приняла с обидой. Но не успела ей, самой любимой подруге, высказать возражения на повышенных тонах, как раздался громкий смех. Девчонки оглянулись: из школы вывалили Кися и два мальчика на год старше — все готовились к городскому смотру художественной самодеятельности, оттого задержались в школе до сумерек. Снег падал тихо, но эти трое разрушили красоту и тишину. Майя проворчала, как старая бабка:

— Их трое, а кажется, будто толпа ржет.

— Тебя даже смех злит? Ты не заболела?

Троица отправилась к другому выходу, не обратив внимания на двух девчонок в пустом школьном дворе, тут Майя и вспомнила:

— Однажды ты сказала, что Кися опытная? Что ты имела в виду?

Инга прекрасно помнила тот день и тему разговора, у нее же память электронно-вычислительной машины, она усмехнулась и в ответ спросила:

— Ты серьезно не понимаешь, о каком опыте я говорила? Ну, даешь… А ты никогда не задумывалась, откуда у нее брендовые шмотки? Никогда не обращала внимания, как она одета?

— Ну, обращала, — смутилась Майя, не очень она варила в брендах. — Красиво одета… и что?

— Дорого одета, а дорого — не всегда красиво, — внесла уточнение мудрая не по годам Инга. — Идем, а то стоим здесь, как две мокрые курицы.

Им было по пути, и девочки пошли не торопясь, в задумчивом молчании, пожалуй, они впервые раздумывали о больших проблемах, выходящих за их юный возраст. А снег падал и падал, хрустел под ногами и не таял, хотя мороза как такового не ощущалось совсем. Взрослые в такие моменты чувствуют умиротворение, но две подружки были заняты собой — они стремительно взрослели. Инга заговорила первой, вернувшись к Кисе:

— А откуда у нее такие мани, м? Ну, подключи шарики. Мама и папа нашей Златы не имеют в карманах столько злата, чтобы оплатить потребности дочки, денежки надо где-то взять или… или заработать не самым тяжелым трудом… если привыкнуть.

Тут до Майки дошло, она быстро связала давнишний разговор, намеки и недомолвки, вытаращила глаза, еле выговорив:

— Что?! Она прости… Не-ет…

— Да-а, — протянула Инга, глядя на нее с состраданием. — Я знала, что ты у нас не от мира сего, но не до такой же степени!

Фразу про степень она, конечно, тоже запомнила из разговоров взрослых, но что это меняет? Инга права: Майка тундра с большими проблемами после того, как проникла в мамину тайну, что-то там внутри нее треснуло. Однако об этом она решила потом подумать, а тогда ей хотелось узнать все про Кисю:

— А родители? Они ничего не замечают?

— Хм! Думаешь, родители сильно разбираются в лейблах?

— Они не интересуются, откуда шмотки?

— Думаешь, Кися дура? Дома она ходит в тряпье с нашего рынка, в школе — в форме, конечно, но в туалете меняет кофточку на фирменную, которую приносит с собой. Туфли тоже носит с собой, как все мы. После школы переодевается в фирму, где-то в городе есть съемная квартира, которую оплачивает… я не знаю кто. А родителям врет, на каждую шмотку своя история вранья: подруга подарила, ну, будто вещь не подошла, врет, что заработала репетиторством и купила…

— Кто? Кися репетитор? — прыснула Майя.

— Почему нет? — осталась невозмутимой Инга. — Лапша во все века была любимым блюдом для ушей, а Злата хорошо учится, почему не может малявок подтягивать в учебе хотя бы в глазах мамы с папой? Они ее любят и верят ей.

— Кися с теми мальчиками… да?

— Самой не смешно? — рассмеялась Инга. — Неужели думаешь, на деньги от сэкономленных завтраков Кися делает налеты на бутики? Заметь, у нас таких магазинов нет — кому они здесь нужны! Богачи едут в центр и там отовариваются, их же немного, так что бутики держать у нас невыгодно. Кися тоже в область мотается, за ней приезжают на шикарной машине. А родителям врет, будто на олимпиады ездит, на всякие там конкурсы, экскурсии…

Ну и ну, у всех есть что скрывать, сделала вывод Майка, чувствуя себя клинической дурой, которой пора бы поумнеть, да вот беда: по заказу это не происходит. Новость уже не удивила и не разозлила ее, скорее, раздосадовала: оказывается, на словах все такие честные, искренние, открытые, даже благородные. Все повально — сю-сю-сю, а с изнанки — лживые, хитренькие, гаденькие, подленькие. Она об этом даже не догадывалась.

— А ты? Тоже зарабатываешь… э… как…

— За кого ты меня принимаешь! — пыхнула Инга, серьезно оскорбившись. — На мне нет дорогих тряпок, я ничем не отличаюсь от остальных, могла бы и сама это заметить. Хм, как в твою голову пришло такое?!

— Но ты… — растерялась Майя. — Ты же принимаешь то, что делает Кися. Или я что-то не понимаю?

— Хм! Какая ты еще… маленькая, — фыркнула Инга. — Я констатирую факт, а не принимаю род занятий этой тупицы, он во все века порицался, это самый низменный способ заработка. Кстати, заканчивается подобный образ жизни плохо, часто рано обрывается жизнь. Но от моего неприятия ничего не зависит. Или мне надо воспитанием заняться, доказывать ей что-то типа… Кисуля, лапуля, проституция — это очень плохо, сказывается на внешности и, конечно, здоровье, ты к двадцати годам превратишься в мочалку…

— Откуда ты знаешь, во что она превратится? — пробубнила Майя, перебив возмущения Инги, окрашенные ехидными интонациями.

— Откуда? Книжки читаю взрослые: Мопассана, Золя, Достоевского, это круче, чем смотреть киношки про вампиров, предназначенные исключительно для дебилов. У моей бабушки знаешь какая библиотека? Они с дедом всю жизнь только на книжки пахали.

— Все равно, Инга, тебе надо поделиться своими знаниями с Кисей.

— Делилась, — усмехнулась подружка.

— И что?

— Как говорит моя бабушка, благоразумие человеческому роду неведомо, поэтому никто не слушает чужих советов, не вооружается чужим опытом.

Пару минут девочки шли молча, что для их возраста нетипично, ведь период познания мира требует информации, Инга много знала, слушать ее можно было часами. В глазах Майи подружка выглядела страшно умной еще со второго класса, когда вошла впервые на урок физкультуры с двумя тонюсенькими косичками с пышными бантами и голубыми глазищами. Бабушке Инги посоветовали сменить климат на более теплый, но разве она поехала бы одна, вот и снялись с места все. Подружилась с ней Майя сразу, да так и дружили до последней ее минуты…

Последней? Разве эта минута последняя? Ну уж нет, Майка воспользуется любой заминкой, а звонившая трубка отвлекла чудовище в балахоне, может быть, напугала. Его лица она не могла видеть — темновато, свет от смартфона не помог разглядеть ничего в глубине капюшона, кроме кончика носа, но от звонка темный силуэт вздрогнул и застыл в нерешительности. Испуг чувствовался в самой атмосфере, он как-то внезапно сжал воздух вокруг, и это был не Майкин испуг. Она с появления фантома находилась в состоянии смертельного ужаса и перебарывала его, чтобы выжить, новый испуг шел от балахона.

А если это женщина? Если подлой гадюкой она проползла в дом, чтобы утолить жажду мести? Почему нет? О, есть, да, есть тупые и заурядные бабы, наполненные завистью и злобой, втайне мечтающие уничтожить Майю физически. Возможно, поэтому и молчит, чтобы не выдать свою женскую природу и не спровоцировать Майю на более активное сопротивление. Но сейчас все гадания на эту тему лишние, безумные.

Короче, только дура-баба способна застыть, как вулканическая лава от одного звука смартфона, перепугавшись насмерть, а с бабой можно и посоперничать в ловкости. Ах, как вовремя это случилось, замешательство дает шанс… Главное сейчас — убежать из спальни, но какая жалость, что невозможно взять трубку и ответить, телефон далековато, а еще это время… время…

Не мешкая, Майя резво запрыгнула на кровать, ведь с той стороны легче добежать к двери, а там — фиг догонит балахон. Только вот спрыгнуть не успела, балахон оказался так же ловок и резв, в спину врезалось холодное и острое лезвие!

А время снова отматывалось назад, пока Майя, застыв от боли, стояла, выгнув спину и взмахнув беспомощными руками…

Она преобразилась в следопыта, разведчицу, шпионку, лазутчицу — да как ни назови тогдашнюю Майку, ошибки не будет. Два объекта ее привлекали: мамуля с любовником и Кися с гадким занятием. Мать и Кися кое в чем оказались схожи, будто близкая родня: обе обманывали всех, выдавая себя за образец непорочности, у обеих жизнь состояла из двух половин — внешняя и потайная, тщательно скрываемая.

Даже во внешности Майя заметила сходство — это улыбки и взгляд. То есть не совсем улыбки, а так, легкий намек, чуть-чуть заметная усмешка, причем постоянная, без перемен, даже когда обе злились. И взгляд… с поволокой, как бы утомленный, притом всегда скучающий, немного отстраненный и зовущий, оттого порочный. Улыбка и взгляд не гармонировали друг с другом, они казались сборкой элементов с других лиц, странно, что этого никто не замечал, кроме Майи. Но более странно, что одна — взрослая и умная тетка, а вторая — глупая и нагловатая соплячка, при этом схожи до жути.

Но интересный момент: и мамочке, и Кисе скрытая жизнь… нравилась, да-да, нравилась! Данное открытие повергло ее в уныние. Но чему тут удивляться? Разве их кто-то заставлял? Это Майя поняла, когда очередной раз подглядывала за играми матери и Хомутова. Что чувствовала при этом? А ничего. Кто-то удивился бы, кто-то не поверил бы, каждый имеет право на собственное представление.

Частично Майя слышала и читала о гормонах, но убедилась, что они есть, на собственном опыте, ведь поначалу они взяли над ней верх, эти накаты мешали, раздражали и реально подчиняли. Э, так не пойдет, решила неглупая девочка, ибо, подчиняясь каким-то там страстишкам с гормонами, которых никто не видел, она ничего не достигнет из того, о чем возмечтала. Примеры имелись и среди знакомых: когда вся из себя фифа поступала учиться, то сначала задирала нос, а через годик или раньше возвращалась беременной и с опущенным носом.

Задавить порочные позывы, оставить разум и холодный расчет — поставила непосильную задачу юная Майя. И справилась. Каким образом девчонке удалось отключить все чувства, кроме необходимых, не секрет, но никто об этом ее не расспрашивал, а сама она не горела желанием делиться. Презрение Майя оставила окружающим, оно свело эмоции к минусу. В самом деле, разве презирающий человек может реагировать на кого бы то ни было?

Привыкнув к новому состоянию, она вдруг ощутила потребность манипулировать людьми и ситуацией, как же не воспользоваться знаниями о тайнах? Потянуло сделать что-то такое… ну, проверить силу свою, потом интересно же: а какова реакция будет?

Первый эксперимент она провела с родной матерью. Главное, чтобы никто не догадался… Подслушав, когда любовники договаривались об очередном свидании, Майя поработала ножницами, вырезая буковки из журнала и газеты, их приклеила к листу бумаги, затем аккуратно сложила лист и вложила в конверт. Главное, чтобы никто не догадался, в день свидания конверт очутился в кармане потертого пиджака отца…

При чем здесь отец, мать, когда в спину врезалась острая и холодная сталь? Неужели все? Все — это конец, смерть, небытие, с такой действительностью Майя не хотела мириться, но боль в спине принуждала. И все же! В том возбуждении, в том бешеном внутреннем ритме, в котором она проживала свои последние минуты, судорожно ища выход, боль показалась ей не столь страшной, не смертельной. Значит, не все потеряно! А рана… она заживет.

Тем временем убийца, выдержав паузу, словно ждал, когда боль жертвы утихнет, резко вынул отточенное лезвие из холеного без изъянов тела жертвы. Лезвие подрезало рану, заставив Майю пронзительно вскрикнуть, только после этого она рухнула ничком на кровать. Но мысль убежать ее не покинула, нет, боль желанию не помешала, а крик отвлек внимание балахона, да, и это манипуляция. Майя сгруппировалась и быстро по-пластунски поползла по кровати к другому краю.

Изверг не дремал, схватил за ногу жертву и дернул на себя, Майя взвизгнула, понимая, что ей не уйти. И вдруг заплакала, тиская руками простыню. От отчаяния, от неизбежности, от беспомощности и раскаяния заплакала. Раскаивалась потому, что так и осталась простушкой из мухосранска. Заполучив мечту, уверилась, будто ей ничто не грозит, будто она вне доступности врагов, которых у любого, даже у самого безгрешного, достаточно, чтобы хоть иногда думать и о них.

— За что? — едва выговорила она хрипло. — За что?

Ей нужно знать, кто посмел посягнуть на ее жизнь, а убийца опять не ответил. По силе, с какой он схватил за ногу и подтянул жертву к себе, Майя решила, что это все же мужчина, женщина не столь хваткая и… Не успела додумать, убийца, ловко перевернув ее на спину, замер, словно чего-то ждал, возможно, его покинула прежняя решимость, что дало ей маленькую надежду.

— Кто тебя нанял? — жалобно спросила она. — Кто?

В ответ тишина. Тишина и темное пятно, нависшее над ней. Снова зазвонил телефон, а убийца одновременно замахнулся… Майя отчетливо увидела замах, одновременно и себя в родительском доме…

Расчет Майки был вполне логичен: папуля прибежал домой, явно рассчитав, в какой момент заявиться и застать жену в постели с соседом, чтобы оба не отвертелись. Майка этого цирка не видела, потому что находилась в школе, как на иголках сидела за партой, но вот примчалась… а дома все как прежде. Серьезно, как будто ничего не произошло, мама неспешно трудилась на кухне.

— А где папа? — осторожно поинтересовалась Майя, в сущности, проговорилась, но мать этого не заметила, ответив дочке лениво:

— Как где? На работе, конечно.

— Он не приходил… на обед?

— У них же столовая, он редко приходит.

Но этого не может быть. Записку, что ли, не читал? Майка ждала отца, как не ждут жениха после армии, и вот он пришел домой, переоделся, все сели ужинать… И ничего! Майка тайком залезла в карман его пиджака — конверта там не было. Что все это значит? Читал папочка ее донос или нет? Если не читал, куда делся конверт? Если читал, почему не орет, не бегает в припадке гнева?

Ответов не нашлось у Майи ни на один вопрос, ни на один. Она не на шутку завелась, решила еще раз попробовать собрать всех вместе, на это ушло какое-то время, конверт снова очутился в кармане пиджака отца… И ничего!

— Это ва-аще! — возмущалась доносчица. — Что он себе думает!

Она в третий раз подбросила конверт. Стоило бы посмеяться, но Майя ничего не понимала, поэтому ей было не смешно. А вечером после ужина в ее комнату вошел отец и присел на край кровати. Дочка не помнила, когда последний раз он приходил, конечно, ее раздирало любопытство — чего ему надо? А он молчал, потирал колени, глядя в пол, и молчал.

— Как учеба? — спросил папочка первый раз за много лет.

— Четверки-пятерки, — ответила она.

Снова наступила пауза, но пришел-то папуля не по поводу учебы единственной дочери, иначе не мялся бы, как нашкодивший ученик. И вдруг гром среди ясного неба раздался, хотя отец произнес тихо уставшим голосом:

— Прекрати подбрасывать письма с кляузами.

— Я? Письма?.. Какие кляузы? — запаниковала Майя. — Я не…

— Вот эти…

Отец достал из кармана мятые конверты и кинул на кровать, нет, не злобно кинул, а вяло, с брезгливой миной на лице. Майя не сдавалась:

— Это что?

— Буквы ты вырезала из наших газет и журналов, мы их выписываем и получаем, — остался к ее изумлению спокойным отец, вынул из кармана журнальчик и кинул его к письмам. — Нашел в сарае, где лежат старые журналы и газеты. Отсюда ты вырезала буквы и слова.

Да-а… Промашка вышла. Майка отнесла журнал в сарай, собиралась выбросить позже и забыла. Тем временем отец пошел к двери, взявшись за ручку, замер и, не оборачиваясь, сказал:

— Никогда так не делай, никогда. А продолжишь в таком духе, однажды тебе накостыляют. Помни: никогда.

Вот это финт отколол папа! Значит, ее сообщения он читал! Читал все три раза. И вместо того, чтобы метать гром с молниями, предпочел унизиться, промолчав, а ведь ему наверняка неприятно, что его жена шлюха.

— Лгут все, — сделала вывод Майя.

В ее интонации слышались радостные нотки, потому что вывод снимал с нее все ограничения, именно этого она втайне желала. И задумалась: а что бы такое попробовать из нехорошего, запретного, неприличного?

— Кися! — вспомнила Майка и улыбнулась. — Кися…

Замах все же перекрыл мгновенное воспоминание, она видела отчетливо сталь, так как яркий свет от дисплея звонившего смартфона достаточно четко обозначил человека в балахоне. Он отвлекся на звонок. Но у Майи уже не хватало силенок вскочить ради новой попытки убежать, не хватало смелости, не хватало уверенности. При всем при том она, превозмогая боль, что ей всегда удавалось, и чувствуя, как через рану уходят силы, приподнялась на локте, чтобы улучить момент и снова попробовать… Еще бы один шанс… Но получила удар рукой в плечо, отчего упала на спину.

— Зачем… — завыла она. — Почему-у…

Балахон отошел, послышался щелчок выключателя, одновременно со щелчком загорелась лампа под абажуром на прикроватной тумбочке. Затем убийца вернулся и наклонился над Майей максимально низко, чтобы жертва, которая обездвижена, наконец рассмотрела, кто пришел к ней, и поняла перед смертью — за что. Ее щеки коснулось дыхание мучителя, она приоткрыла глаза, сквозь слезы отчаяния проступили черты… мутные черты… туман мешал рассмотреть… да и Майя сама себе мешала, потому что расставалась с собой. Ее путь заканчивался так глупо, успешный путь, который она выстроила еще тогда …

У Кисы заиграли бровки от неожиданности, в первый миг она не понимала, как отнестись к просьбе в слегка требовательной форме. Кошачьи глазки сузились, курносый носик по-детски сморщился, ее смутила Майка. Однако недолго она оставалась в замешательстве, хихикнула, подняла плечи и захлопала ресницами.

— А с чего это ты решила, что я…

— Знаю, — грубовато оборвала ее Майя. — Я все знаю.

Достаточно было нескольких фраз, чтобы Кися убедилась: она спалилась. И разозлилась, хотя злиться следовало бы на себя. Но на то она и кошка, что умеет шипеть, выпускать когти, Кися ощетинилась не по-детски, преобразившись в маленькое злобное создание:

— Вот же ж стерва поганая Инка. Только не говори, что не она меня вскрыла, как консервную банку. Только у нее мозги — вычислительная машина.

— Полегче, Кисюля, Инга не виновата, что от природы умная, между прочим, только со мной поделилась, она не треплется где попало, к тому же ты сама продала себя. Короче, я хочу в твою компанию, что скажешь?

— Слушай, ты не знаешь, куда лезешь…

— И это знаю, — перебила ее Майя.

Ничего похожего на просьбу! Одна готовность и уверенность в интонациях, все это склонило Кисю к благосклонности, потому что маячила выгода и для нее. В общем, она живенько взвесила за и против, после чего пообещала:

— Ладно, я поговорю кое с кем.

Собираясь уйти, Майя сняла с подоконника рюкзак, а разговаривали они в пустом школьном коридоре, Кися ее остановила, взяв за руку:

— Стой. Только запомни, не вздумай сама искать покупателя, нарвешься на придурка, он тебя искалечит, убьет, а перед этим будет долго пытать. Или продаст куда-нибудь на край света, где никто не найдет, ты просто пропадешь без следа. Крыша в нашем деле главное, это защита и хорошая оплата. Запомни, не всем везет попасть туда, куда просишься.

— Поняла.

— И еще… фотку принеси мне домой сегодня.

— Принесу.

— И еще… У тебя секс был?

— Нет, — призналась Майя, нисколько не смущаясь. — Это важно?

— А то! — вытаращила Кися глаза, обрадовавшись. — Ты дорогая штучка, очень дорогая, правда, маленько старовата, но все равно спрос будет офигенный.

— Я старовата?! — обалдела Майка. — Ты вообще, да? Мне еще пятнадцати нет, только в мае исполнится…

— Дороже стоят совсем сопливые и слюнявые без сисек. Ой, какая тебе разница? Заработаешь столько, сколько твои предки за пару лет не заработают. Но ты готова, что это будет старый, противный, вонючий…

Кажется, Кися снова принялась отговаривать.

— Не переживай за меня, — усмехнулась Майя.

— И смотри, держи язык за зубами. Бизнес незаконный, нас всех в тюрьму могут кинуть, если легавые накроют, говорит Ю`га, а там нас прикончат. Он работает с богатыми, эти дядьки не прощают промахов.

— Что значит — работает? — заинтересовалась Майя. — Он кто?

Вскинув на нее пронзительные глазки, словно проверяющие, насколько однокашница готова пойти по ее пути, Кися поначалу мямлила, а потом увлеклась и приступила к активной вербовке:

— Как тебе сказать… Юга менеджер… м… мой агент. Это такая профессия, когда кому-то помогают устроиться… на работу, например, мне… или тебе. Вообще-то, у него несколько девчонок, которым он подыскивает постоянного покровителя или временного… на одну встречу. Он договаривается о цене, условиях, защищает, если что. Конечно, берет свой процент, но учти, без Юги никак, а таких, как он, мало в этом бизнесе. Он креативный, презентацию каждой делает. Кстати, своих девчонок бережет, как собственный сейф, иногда вывозит на море отдохнуть, в лес погулять. Для этой… как ее… релаксии…

— Релаксации, — поправила более образованная Майя.

— Ну, да. Никак не запомню. За Югой мы — все равно что у мамы за пазухой… Так бабушка говорит.

— Твоя бабушка знает, чем ты занимаешься в свободное от школы время? — искренне изумилась Майя.

— Ты больная? Никто не знает.

О, как Кися ошибалась. Инга вычислила ее, у одноклассницы исключительно качественные мозги, да и наблюдательная не по возрасту, стоило бы развить в себе эти качества, а также быть осторожной не в пример Кисеньке. Так думала Майя, глядя на Кисю с улыбкой, рассматривая маленькую хищницу с детским личиком, а вслух спросила в лоб:

— Ты давно стала проституткой?

— Что за слова такие… гадкие? — пыхнула та, обидевшись. — Пф! Страшные и старые тетки стоят на улице или живут в борделе безвылазно, это дешевки, они и есть то самое… фу, даже повторять не хочу.

— Да ладно, не обижайся, — пошла Майя на попятную. — Просто я других слов не знаю… Ну, скажи сама, кто ты. Должна же я знать, кем считать себя?

Схитрила, польстила самой интонацией, за ручку взяла подружку, лишь бы не восстановить Кисю против себя. Однако та долгосрочной обидчивостью не отличалась, уже через короткую паузу игриво сообщила удобоваримые названия своего занятия:

— Прелестница. Цыпочка. Секс-герл. Фотку можешь и на мыло скинуть, но лучше натуральную принеси, только чтобы красивая была. Есть у тебя?

Любила Майка фотографироваться, себя любила на фотках, без ложной скромности она себе нравилась.

— Цифровые. Но я отнесу в салон, фотки там делают за час.

На том и расстались…

— Узнаешь?

Майя плохо расслышала хрипловатый голос. Ее сердце так сильно трепыхалось, словно пыталось вырваться из груди, оно не хотело останавливаться, сердце билось в каждой жилке, в каждой мышце, в голове и ушах. А мысли роились, гудели, заглушая остальные звуки, мысли на одну тему: как вырваться. Не сдалась Майя, нет, не сдалась! А идеи приходят к тем, кто борется до конца. Лишь бы убийце не удалось нанести еще удар, лишь бы не было дополнительной боли…

Ее убийца так близко… очень близко… ближе не бывает… Наконец рассмотрела шевелящиеся губы, жестокие глаза, нос, лоб… Черты собрались в знакомое лицо, Майя узнала, кто пришел ее убить. Теперь до ее уха долетел и голос… знакомый голос.

А в ее руках нет оружия, но тот, кто хочет выжить, найдет, чем защитить себя. Это шанс. Последний шанс. Жизнь Майи стоит того, чтобы рискнуть, впрочем, выхода все равно нет, только идти до конца. Но как это сделать? Она прищурила глаза, примериваясь к балахону.

— Не узнаешь? — спросило исчадье ада, обдавая горячим дыханием ее лицо, словно сама смерть дышала.

Она слышала все слова, понимала их значение, но ничего не сказала, Майя думала о защите, лихорадочно думала, что предпринять. Зрение и так неважное, а от напряжения, слез и бешено скачущего сердца жар обдавал тело, лицо, бился в виски и глаза, поэтому все расплывалось. Но идея посетила ее разгоряченную голову, так всегда случалось в самые опасные моменты, словно некто невидимый хранил беспутную Майку. Пришел он на помощь и в эту страшную минуту. Собрав последние силы, она неожиданно для убийцы завизжала:

— Сдохни!

И одномоментно одним рывком схватила обеими руками за горло черную гадину, принесшую для нее смерть, схватила крепко. А ведь попала точно в цель, правда, горло облегал тонкий ворот свитера, но ткань не помешала захватить длинными пальцами тонкую шею врага и сдавить ее.

Не надеясь на силу рук, она одновременно с захватом приподнялась и врезалась зубами в щеку. Черная гадина взвыла! А Майя в приступе торжества сильней сдавила зубы и пальцы, крутила головой, чтобы вырвать кусок ненавистной плоти.

О, адская боль от зубов… раздался рев! Торжество охватило Майю. Слившись в смертельной схватке, оба перекатывались на кровати с бока на бок…

С Югой встреча состоялась в столице соседней области, кстати, городок Майи и Златы-Киси недалеко, всего несколько часов на автобусе. Кися привезла ее на такси в шикарный клуб с загадочным названием «Dhana», разумеется, когда там было пусто. Ей все нравилось, а вот Юге понравиться оказалось непросто, он сразу обозначил дистанцию:

— Мне на твои прелести плевать, у меня свой интерес, работу я не путаю с удовольствиями. Ты несовершеннолетняя, можешь сдать меня…

— Не сдам! — пылко пообещала она.

— Рот закрой и слушай, когда говорю я, — сказал спокойно Юга, абсолютно без раздражения, вероятно, в его задачу входил прием не напугать новенькую. — Я не люблю повторять, запомни. Для начала ты должна на камеру рассказать, что добровольно пришла в наш клуб, а также — почему пришла. Мне это вряд ли поможет, если что-то пойдет не так, но и приговор будет мягче при хорошем адвокате.

Юга не был похож ни на кого из знакомых Майи, впрочем, откуда взяться разнообразию, когда ареал ее обитания — школа, родная улица, иногда ДК? Первое, что бросилось в глаза — одежда, он одевался поразительно свободно и в то же время элегантно, если костюм, то, к примеру, не как у мэра города, а без галстука, пиджак расстегнут, рукава (ужас и восторг одновременно) либо закатаны, либо просто сдвинуты к локтям гармошкой.

Сам он длинный, с длинными руками и ногами, с длинным носом, длинным подбородком, длинными черными волосами до плеч, маленькими запавшими глазами и нависшими над ними надбровьями. Нет, Юга не страшный внешне, но и далеко не красавец, волнистые волосы придавали его лицу сходство с героями древних сказаний, не выпускающих из рук меч справедливости. Само собой, герои не могут быть отрицательными типами, по которым тюрьма тоскует, героями предназначено восхищаться.

Говорил неторопливо, тем не менее твердо, с первой же фразы приходило понимание, что он стоит выше, знает больше, даже если общался с людьми намного старше себя, но с этими еще и уважительно. Интонации и манера держаться отбивали мало-мальское желание, например, поспорить с ним, пошутить, пококетничать. А то, что он старый (в те времена все, кому чуть за тридцать, виделись Майке стариками и старухами), только прибавляло ему веса в глазах юной глупышки, он вызывал доверие, на его ультиматум она с вызовом бросила, вздернув нос:

— Я согласна на запись!

— Вот-вот, — проткнул указательным пальцем воздух он, — так же дерзко расскажи на камеру все… — На несколько секунд Юга задумался, изучающе глядя на девочку, потом улыбнулся и предложил: — Все, что хотела бы сказать моралистам, но не решаешься. Откровенно и весело. Не бойся, твои откровения не попадут в информационное поле при условии, что будешь послушной девочкой.

Майка закусила нижнюю губу, хитро прищурившись, ей понравилась идея высказаться, выплеснуть то, что созрело и жгло внутри, провоцируя на безрассудства. Хорошо или плохо — эту шкалу выстроила по-своему: хорошо то, что хочет она, а плохо то, что мешает ей, вот и вся моралистка.

— Справлюсь, — улыбнулась она ему, игриво наклонив набок голову.

Юга уловил в ее ужимках желание понравиться ему и осадил:

— Предупреждаю, не вздумай влюбиться в меня, выкину из команды. Мы работаем, и у нас есть строгие правила, им ты обязана следовать. Там, где нет правил, их заменяет бардак, анархия. Этого я не допущу. Короче, на мне не проверяй свои чары, которыми не умеешь пользоваться и выглядишь поэтому дурой. В тебе есть очарование чистоты, постарайся сохранить как можно дольше эту черту, главную в тебе.

Неделю спустя Майя стояла на том же месте в длинном прозрачном платье из тонкого шелка цвета морской волны, под платьем никакого белья, волосы велели распустить, их эффектно растрепали. С двух сторон два фонаря на штативах светили прямо в лицо, поправлял светильники по команде Юги толстяк, похожий на Карлсона из мультика. Текст собственной речи Майя составила сама, кое-что позаимствовала у персонажей из книг, записала, выучила наизусть и отрепетировала. Когда Юга, стоя напротив с камерой, махнул кистью руки, мол, снимаю, она начала сначала робко, но постепенно разошлась:

— Я пришла сама, никто меня не заставлял продать себя. Но я не дешевка и не буду ею. Уверена, вы сейчас смотрите на меня неприветливо, с презрением, с осуждением. Наверное, думаете, какая я плохая. А сами? Вы лживые, развратные, хитрые выродки и обманщики. Причем все. Все крадут друг у друга любовь, честность, деньги, жен, мужей, работу, друг на друга льют помои, но выставляют себя порядочными и правильными! Я не хочу булькать в вашем болоте, потому что лучше вас, красивей, умней. Почему же мне урывать кусочки счастья, бегая к чужому мужику, как моя мать, а не воспользоваться тем, что есть во мне, и просто не заработать на своем теле? Я хочу много денег. Так много, чтобы хватило на шмотки, шикарный дом, вкусную еду, развлечения, путешествия, и чтобы никогда не видеть ваши тупые рожи. Это все, что мне надо, и это у меня будет.

Закончила пафосно. Являясь неплохим психологом, Юга медленно опустил камеру, с минуту стоял молча, он был явно обескуражен обличительным монологом сопливой нимфетки, которая таким образом справлялась со своими глубинными комплексами. Однако ему на руку этот противоречивый внутренний эпатаж, наконец он закивал, затем проговорил тихо:

— Неплохо. Кто тебя научил?

— Никто. Я сама сочинила.

— Неплохо, — повторил Юга, потирая подбородок и прохаживаясь вдоль возвышения, на котором стояла кандидатка. — Ты, оказывается, у нас с интеллектом. Майя… Хм! По-видимому, ты соответствуешь своему имени.

— Не понимаю, чему я соответствую?

— Майя в переводе с санскрита — видимость, иллюзия, не отображающая объективной реальности. Ладно… Готовься, через неделю у тебя презентация, это будет круто.

Его слова означали, что Майка принята! Она позволила себе лишь улыбнуться, боясь, что бурная радость разозлит патрона. Как выяснилось, за подходящую девочку подружке полагалась выплата — десять процентов от общего заработка, практичная Майя тут же полюбопытствовала:

— А сколько он получит за меня?

— Ну, это зависит от того, сколько за тебя дадут.

— Разве не он назначает цену?

— Он, но начальную цену, Юга устраивает аукцион, — защебетала Кися, наполненная восторгом, а быть может, нескрываемой завистью. — Тебя будут толкать под молоток, кто больше кинет бабок, тот и получит нашу Майку.

— А если не кинут больше, чем Юга рассчитывает?

— Ты не понимаешь, — рассмеялась Кися. — Это же будет борьба понтов. Ну какой мужик с бабками захочет, чтоб его обыграли? Престижно выкинуть кучу бабок за одну ночь с девственницей на глазах у конкурентов.

До Майи не доходили причуды богатых, слишком далека была она от маститых бизнесменов, ее больше интересовало устройство того мира, в который смело решилась войти, а Кисенька щедро делилась богатым опытом. Впрочем, за десять процентов она в лепешку готова была разбиться, ничего не делая при этом.

Настал вечер, перевернувший жизнь Майки. Впервые визажист сделал ей макияж — едва заметный, лишь чуть-чуть подчеркивающий черты, на пастельных тонах настоял Юга, он требовал естественности, только улучшенной. То же платье, добавилась еще мантия с капюшоном, те же фонари на штативах.

Аукцион проходил в том же практически пустом зале, где был плотный полумрак. Мужчины сидели в креслах полукругом и фактически в полной темноте, угадывались лишь силуэты на расстоянии друг от друга, всего их было семеро. Может, со стороны семи покупателей все иначе выглядело, а Майя только силуэты в креслах разглядела, иногда поднимались руки с квадратами, а голос Юги объявлял суммы… они поражали воображение.

Стыдно ей было? Когда Майя переступала порог клуба «Dhana», то сознательно оставила все высокопарности из области «хорошая девочка должна…». Майя решила: ничего и никому она не должна. Когда Майка попала на возвышение, похожее на крошечную сцену, ее охватил азарт, восторг, дух захватывало от мысли, что она такая огромная ценность, о чем совсем не подозревала. В тот миг она твердо знала, что стерпит все неудобства, а потом… потом наберется знаний с опытом и сама будет диктовать.

Майя ощущала на губах вязкую и солоноватую жижу, она сопела, сжимая пальцы на горле и зубы на щеке. Эх, жалко, что не на горле зубы сцепила, сил хватило бы загрызть черную гадину насмерть. Майка рвала бы жилы врага, сонная артерия так близко, сбоку шеи, и тогда конец был бы обеспечен, а вот руки… руки слабоваты. Она ведь тоже, теряя свою кровь, теряет силы. Но не все потеряно в этой прекрасной жизни, не все кончено для Майи, нужно лишь убить темную силу так же безжалостно, как пыталась эта вражина убить ее.

Подлая гадина дергалась в конвульсиях, вырывалась, а Майя все больше радовалась, надежда, пусть и слабая, придавала ей сил. Оказалось, пробравшаяся в дом вражина не столь сильна, как почудилось вначале, она чувствует боль, задыхается, извивается…Майя решила придержать тело еще и ногой, забросила ее на бедро убийцы с трудом, ведь в спине ныла рана.

И тут бок разорвала адская боль, это нож вошел по самую рукоятку, затем вырвался из тела. Боль была настолько сильная, что парализовала Майю, она разжала зубы, отпустив шею черной вражины, откинулась на спину и хватала ртом воздух, пахнущий свежей кровью, ощущая острей вязкий и солоноватый вкус чужой крови.

Последовал еще удар, теперь в живот. Майка закричала, но ей показалось, будто она кричит, на самом деле это был всего лишь стон сдавшейся жертвы.

Она проиграла борьбу, первый раз в жизни проиграла. На кону стояли не деньги, не престиж, не положение, а нечто более ценное — жизнь, ее жизнь.

На мгновение Майя ощутила свободу, над ней в который раз склонилось существо и зарычало в ярости с болью в голосе:

— Сдохни сама, тварь! Сдохни!

Снова сталь врезалась в ее тело… Потом следующий удар… Майя все еще не умирала, хотя и закрыла глаза, но вздрагивала от каждого нового удара ножом, издавая обреченные стоны. Она больше не сопротивлялась, не пыталась ускользнуть от ударов, смирившись с неизбежностью…

Автомобиль Вениамина стоял на обочине у поворота с указателем «Орехово», дверца со стороны водителя открыта, сам он сидел, спустив одну ногу на землю и уткнув нос в смартфон. Изредка Веня поглядывал на убегающую вдаль дорогу, окруженную с обеих сторон смешанным лесом. А утро чудное, с мягким солнцем, окутывало дивным запахом лесных ароматов, и тишина… Транспорт здесь явление нечастое.

Орехово — село, за которым облюбовали местечки самые влиятельные личности города, поделили между собой земельные участки с лесом и береговой частью реки, теперь застраивают загородными особняками. Из Орехово новоявленные помещики нанимали прислугу, охрана там пока не требовалась, во-первых, полно недостроя, значит, красть по большому счету нечего, кроме стройматериалов, во-вторых, далековато от города — десять километров. Есть и третья причина обойтись без охраны — закрытая информация о новом элитном поселке, мало кому известно, что богачи обустраиваются за Ореховым. В общем, грабители и всякого рода отморозки не посещали Орехово-2, но это дело времени.

Вениамин издали заметил автомобиль Феликса, вышел из машины, потянулся до хруста костей и, когда старший опер притормозил рядом, сказал:

— Привет. За мной поезжай, сначала через Орехово…

— Да помню я, помню, — бросил Феликс.

Село большое, одноэтажное, ухоженное, не бедное. Ребята петляли по улицам с названиями и без, значит, поселение разрастается, как раз по этой причине здесь легко заплутать, так как не всем новым улицам присвоены названия. Но вот остановились у ворот рядом с полицейской машиной и «труповозкой», вошли во двор.

М-да, здесь не выращивают помидорчики-огурчики, здесь заботятся о красоте: цветочки, травка — будто стриг ее стилист из салона красоты, замысловатые деревца с изломанными ветками и кривыми стволами, изогнутые скамейки, вазоны и статуи под белый мрамор.

— Как надгробия, — высказался неизвестно откуда взявшийся Женя Сорин. — На старом кладбище таких полно. Никогда не понимал любовь к статуям в кладбищенском стиле, некромантия какая-то.

Самый юный в их команде Женька занятный оригинал, симпатичный меланхолик двадцати четырех лет со своеобразным чувством юмора. Иногда его фразочки, брошенные небрежным тоном, как в данную минуту, неплохо разряжают обстановку, с другой стороны, Сорин скрупулезен и ответственен, что, собственно, и нужно в работе оперативника.

Феликс… О, в их компании он самый-самый… В смысле, красавец — так утверждают женщины, правда, не все, есть и вражески настроенные к нему. Но красавец не сладостно-приторный, Феликс брутальный, породистый, ни один киногерой рядом не стоял! Высокий, светлый шатен, а серые глаза… а губы… а нос… Нос подкачал, горбатый, как у коршуна. Однако и характер у Феликса — палец в рот не клади, впрочем, у всех из группы Терехова характер не сахар.

Феликс молча и машинально поздоровался с Сориным за руку, не прерывая осмотра, перешел на медленный шаг, чтобы прощупать взглядом не только двор, но и фасад домика. Иногда беглый взгляд ловит мелочь, не замеченную никем, а она потом становится уликой. Веня с Женей терпеливо ждали, не мешая ему изучать местность, а тот поднял глаза на четырехуровневый особняк. Этажи расположены не последовательно друг над другом, а создавая видимость хаотичности, балконы и внешние переходы добавляли стильности.

— Большая халабуда, — оценил Феликс.

— Модерн, — с уверенностью знатока произнес Женя Сорин. Когда Феликс оглянулся, добавил: — Или еще какой-нибудь хай-тек, чтобы не как у всех. Четыре уровня не друг над другом, а ступенчатые, отсюда и выглядит грандиозно, на самом деле тянет на трехэтажный домик.

— Народу здесь живет до фига. — И Вениамин протяжно вздохнул.

Бывший деревенский участковый Веня прижился в команде следователя Павла Терехова накрепко. Круглолицый и невысокий, плотный, основательный, серьезный — лишний раз не улыбнется, при этом он неравнодушный и добряк. Еще принципиальный, что не всегда является добродетелью в их сфере деятельности, а иногда так и вовсе мешает.

Вениамин тоже водил глазами по фасаду. Кстати, у него есть редкое и действительно завидное качество: потрясающая наблюдательность, позволяющая из незначительных деталей, собрав их, делать полезный вывод. Конечно, оперативники не личный состав Павла, но все они хорошо себя зарекомендовали как профессионалы, работая вместе, поэтому просьбу Терехова дать тех же ребят постоянно удовлетворяли.

— Пашка приехал? — спросил Феликс.

— Едет, — сообщил Вениамин.

— А тут что?

— Ну, труп сам увидишь, он на втором этаже, занятный труп… — ответил Вениамин, хотел еще что-то сообщить, но его перебил Женя:

— Ой, Фил, наш труп выглядит как вампир! Шея, губы и лицо в крови, будто она пила кровь жертвы, а ее в этот момент — чик ножичком, и жертвой стала она.

— Да ну, — без эмоций сказал Феликс. — Что еще?

— Есть и особенность, я бы сказал, нетипичная, — заявил Веня. — Перед тем как уехать, чтобы встретить тебя, у трех небожителей данного особняка нашли улики. Осмотр дома продолжается. Я сказал ребятам, чтобы ничего не трогали до приезда следака и старшего опера, сам посмотришь.

— Да ну! — Вот теперь Феликс, повидавший трупов немерено, удивился. — Сразу три подозреваемых?

— Ага, — хихикнул Сорин. — Так еще не вечер. Идем в дом?

— А кто из экспертов приехал? — поинтересовался Феликс по дороге к входу в особняк.

— Антоша Степанович и Станислав Петрович, — тоном повышенного уважения сказал Женя.

Пройдя прихожую, коридор с двумя дверями — одна на кухню, другая в складское помещение, они наконец очутились перед ступеньками, которые вели вниз в большую гостиную. Но Вениамин указал Феликсу рукой на лестницу, ведущую вверх:

— Труп в спальне!..

Тамара подъезжала к повороту на Орехово.

Машина Павла осталась дома, ночевал он у нее, там и застал его звонок дежурного. Она предложила отвезти его на место преступления, тем более до двенадцати дня свободна. Когда Тамара крутанула руль и съехала с трассы, он вдруг вспомнил:

— Кстати, у тебя же за Ореховым был дом?

— Да, был и есть. Недостроенный немножко.

— Как! Ты разве его не продала?

— Я сняла дом с продажи.

— Почему?

Она взглянула на него с загадочной улыбкой, а Павел смотрел на нее с большим удивлением, ведь Тамара всего полгода назад слышать ничего не хотела о загородном доме. Слишком ужасные воспоминания в ее памяти оставило это место и вдруг… сняла с продажи! Должна же быть причина? Видимо, он выглядел нелепо: глаза вытаращены, брови подняты, уголки губ опущены, поэтому Тамара рассмеялась и снова уставилась на дорогу.

— Я смешон? — нахмурился Павел.

Она старше на два года, ей тридцать три, отсюда, наверное, ему иногда кажется, что Тамара берет верх, при этом не имея цели победить.

— Выражение у тебя… никогда не видела, — призналась она. — Не делай из мухи слона. Просто это место идеальное: экология, воздух, лес, речка… отличное место для здоровья.

— Не понял, зачем тебе все это? От города далеко…

Второй раз Тамара рассмеялась в голос, но ничего не сказала в ответ, а только улыбалась, глядя в лобовое стекло и легко покручивая руль, впрочем, дорога в Орехово-2 отличная. Павел откинулся на спинку кресла и задумался, косясь на нее. Все утверждают, что Тамара эффектная, а мама Павла считает ее очень красивой, восхищается изящной фигурой балерины, очень навязчиво восхищается, иногда подозрительно. Но при этом у Тамары своеобразные черты лица, пропорции неидеальны: скулы высокие, глаза большие, аметистовые, над ними яркие брови дугой, а вот прямой нос и рот будто с другого лица.

Кстати, Тамара действительно бывшая балерина, работает репетитором в театре оперы и балета, всех очаровывает. И всегда мама почему-то сравнивает их:

— А ты у меня белобрысый, лопоухий, длинный, рядом с тобой такая женщина… Это престижно, милый.

Сам пока не понял, насколько Тамара его очаровала, насколько сильно привязала… вот-вот, он боится привязанности, один раз привязался, ни к чему хорошему это не привело.

Тем временем Тамара без труда угадала, где остановиться, две машины у ворот указывали принадлежность к полицейскому ведомству. Павел вышел и двинул к открытым воротам, его догнал вопрос:

— Тебя ждать?

— Нет-нет, это долгая песня, — сказал Павел.

— Тогда я посмотрю на свой дом и поеду назад.

— Да, конечно.

И подумал: «Зачем она отчитывается? А я? Как будто разрешил поехать к ее собственному дому… Она имеет право ехать куда хочет, и без всяких отчетов, я тоже». Мысли проскользнули в голове и улетучились, так как Павел вошел в особняк. Здесь кипела работа, обыск начали без него, и это хорошо, площадь большая, ее обработать за день очень сложно. Когда Павел попал в спальню, невольно присвистнул и непроизвольно высказал свое впечатление, хотя обычно отличался сдержанностью:

— Это спальня?

— Да, а что? — шел ему навстречу Сорин. — Не нравится? Совсем?

— Честно? — пожав ему руку, сказал Терехов. — Не нравится. Слишком большая, нереально большая. Я бы не смог здесь спать, как-то не располагает парадный зал ко сну. Ладно, лирику в сторону, где она?

— Да вон лежит.

Женя отступил и указал рукой на кровать недалеко от окна. И что увидел Павел, подойдя ближе? Обнаженная молодая женщина лежала поперек кровати, свесив ноги, раскинув руки, она была залита кровью, но лицо… Павел пытался вспомнить, видел ли он нечто подобное хотя бы в учебниках? Не вспомнил ничего, тогда, ни к кому не обращаясь, то ли пошутил, то ли просто спросил:

— Она что, кровью питалась?

— Вот и я говорю: вампирша, — не преминул вставить Сорин.

— Может, убийца выбил ей зубы, — выдал свою версию круглолицый судмедэксперт Кориков. — Точно скажу после исследования трупа.

Кориков Антон Степанович незаменимый эксперт… О нет, он не старик, просто представился Антоном Степановичем, с тех пор Феликс зовет его исключительно ласково по имени — Антошей плюс отчество, а ему этой весной исполнилось всего двадцать шесть. Без судмедэксперта в современном следствии делать нечего, в общем, Антоша новичок, в коллектив легко влился на последнем деле. Паренек кругленький, аккуратненький, с сияющими глазами, розовыми щеками и солнечной улыбкой, короче, по виду мальчишка. Но ведь неважно, какой у тебя вид, неважен и возраст, главное — что ты умеешь, так вот как профессионал Антон — выше среднего.

— А укусить могла? — полюбопытствовал Женя.

— Не слишком ли много на ее лице крови после простого укуса? — засомневался Павел, рассматривая раны на теле убитой.

— Согласен, — сказал Антоша.

— А если постараться? — не отказался от своей версии Сорин. — Она, полагаю, очень старалась остаться живой и защищалась как могла. Вот только куда укусила? В руку?

— Ммм… — замычал Кориков и пожал плечами. — Может, и в руку.

К ним подошел Феликс, на этот счет у него возникли свои соображения, которыми он поделился:

— Обычно на запланированное убийство идут наглухо упакованные — руки, ноги, кисти, маску на лицо натягивают, голову закрывают. Образованный убийца, а таких мало, позаботится о своей безопасности, ни один волос не должен упасть, частицы кожи и пота — все это может стать уликой, причем неоспоримой.

— Тогда нос откусила, — явилась умная мысль Сорину. — Надо срочно начать розыск чела без носа в медицинских учреждениях, убийца захочет его пришить.

— Сорняк, помолчи, — отмахнулся от него Феликс.

— Я хоть версии выдвигаю, а ты…

— Короче, Антоша Степанович, — подошел ближе Феликс, — возьми на экспертизу образцы крови с прекрасных губ нашей убитой.

— Уже взял, — улыбнулся Антон. — Несколько проб с разных частей лица и шеи, ее кровь могла перемешаться с кровью убийцы. И на полу кровь нашлась.

Тем временем Павел выпрямился, заложил руки в карманы брюк и стоял так, уставившись на убитую женщину. Вряд ли ей понравилось бы, что ее наготу изучает посторонний мужик, к тому же не один, однако в данную минуту он не женщину видел и не человека, а искромсанное тело. Теперь того, кто кромсал, как пишут в актах и протоколах, «плоским острым предметом, предположительно ножом», предстоит искать. А убийца наверняка не дурак, без сомнения, позаботился о том, чтобы его не нашли.

— Антоша, — обратился к Корикову Павел, — допустим, она укусила. А в какое место, если убийца был закрыт полностью?

— Не факт, что был упакован с головы до ног, — вступил в диалог Вениамин. — Вон бутылка шампанского, между прочим, пустая. А убитая голая. Может, пришел любовник, выпили, поцапались и…

Настала очередь криминалиста Огнева подать голос, в данной группе он самый старший, можно сказать, старикан — все же сорок три ему стукнуло, неприметный и похож на сухой стручок. Станислав Петрович разбил версию Вениамина в пух и прах:

— Здесь один бокал, мой друг. А вон банное полотенце валяется на полу, мы не трогали до приезда Павла Игоревича. Стало быть, дама приняла ванну, а она-таки приняла, о чем свидетельствует полная ванна воды в комнате рядом и на столике шоколад, апельсин, пробка от бутылки.

— Ну, приняла ванну, — согласился Сорин, — а здесь ждал…

— Давайте версии позже обсудим, — предложил Феликс. — Кто еще в доме был на момент убийства?

— Старушка, она с приветом, — ответил Женя Сорин. — Впрочем, даже без привета, без памяти и без движений.

— А кто обнаружил труп?

— Мы, — выступила из тени женщина средних лет.

Только сейчас Павел заметил довольно милую женщину, а рядом с ней крупного мужчину, по всей видимости, оба из деревенских. Он подошел ближе и представился:

— Следователь Павел Игоревич Терехов, а вы…

— Наталья… я тут прибираюсь. А это муж…

— Виктор, — сказал муж. — Я в саду и по двору хозяйничаю. Мы тут работаем, а сами в Орехове проживаем.

— Что ж, Наталья, давайте пройдем в свободную комнату? — пригласил женщину Павел. — Не бойтесь, я хочу просто поговорить с вами без протокола о… Кем убитая была в этом доме?

— Хозяйкой, — ответила Наталья.

В углу за кроватью с убитой и у окна сидел паренек из полицейской группы и на тумбочке писал, разумеется, протокол. Терехов не заметил его, потому что внимание, когда вошел в спальню, привлекли в первую очередь детали, связанные с убитой. Из того угла раздался обиженный голос паренька:

— Павел Игоревич, а мне как быть? Одна понятая, где других взять?

Терехов поднял брови, поискал глазами Сорина, нашел и:

— Женя, разве не ты пишешь протокол?

— Не я, — хитро ухмыльнулся тот. — Я занимаюсь прямым своим делом — обыском. А то как протоколы, так все я да я…

— Ты пишешь без ошибок, — напомнил Феликс.

— Нет, — мягко возразил Женя, улыбаясь. — Потому что я дурак и хвастун, а таким всегда достается самая противная работа.

Павел приобнял его за плечи, не поскупившись на комплимент:

— Просто ты очень хорошо пишешь протоколы.

— Я же и говорю, что дурак, — вздохнул Сорин.

Однако найти других не представлялось возможным, прислуга из двух человек — подарок, за другими надо ехать в село. А кто согласится бросить все, чтобы постоять до вечера, ведь обыскать нужно весь дом при понятых? Муж и жена тоже не выход, но за неимением иных… Павел задумался, как быть, протокол-то нарушать нельзя, Феликс выручил:

— Идите, здесь одним обойдутся ввиду особых обстоятельств, в конце концов, нашей группе должны доверять после всех раскрытых дел.

— Ты с нами, — сказал Павел, махнув рукой, мол, за мной.

Галина влетела в адвокатский офис и притормозила на секунду у стола, за которым караулила вход в кабинет новенькая стажерка, выполняющая обязанности секретарши. Такой должности у Глинкина нет, он из-за лишнего рубля удавится, а секретарше нужно каждый месяц отстегивать зарплату, он нашел выход: эксплуатирует стажеров и тех, кто постоянно работает у него, называется данная обязанность — дежурством. Галина, указав пальцем на дверь, спросила у девчонки:

— Шеф у себя?

— Здравствуйте, — улыбнулась та. — У него сейчас клиент.

— На его клиентов мне плевать… — Галина рванула к кабинету, но молоденькая девчонка опередила, загородив собой дверь. — С дороги, мелочь!

— Не сердитесь, вы подождите всего несколько минут…

— Пошла прочь, — четко выговорила грубая клиентка.

— Я приготовлю вам кофе.

Уговоры, если так можно назвать напор Галины, закончились, она оттолкнула девушку — та едва не упала, и прошла в кабинет. Глинкин ворковал с теткой необъятных размеров и накрашенной, как клоунесса в цирке. Увидев, кто ворвался, он мягко выпроводил даму. Галина плюхнулась в кресло, кинула сумку на стол, за который уселся Глинкин, молча уставившись на нее исподлобья. Заговорила она:

— Почему толстое бабье любит платья в обтяжку, неужели так необходимо показать все свои выпуклости, набитые жиром?

— Меня не интересует внешний вид моих клиентов…

— Тебя интересует их кошелек, я знаю, — перебила она.

— Галинка, что такое? Ты зла на меня?

— Пока не знаю. Скажи, ты иск подал? Или что там надо делать, чтобы пересмотрели завещание отца? Чего молчишь? Подал или нет? Это важно.

— Нет, только собира…

— Ха! — всплеснула она руками, после чего вскочила и заходила по кабинету, рыча на него, как пантера из клетки. — Так и знала! Тебе ничего нельзя доверить! Удивляюсь отцу, что он в тебе нашел?

— Верного и доброго друга…

— Друг… хм! Еще и добрый — это пошлый анекдот. Целый месяц прошел! Ты чем занимался все это время?

— Готовился, — невозмутимо сказал он, да ведь ему все божья роса. — Ты же читала завещание? Оно написано не совсем адекватным человеком, это надо доказать, что я и делал. Консультировался с врачами, психиатрами, искал подобные случаи в мировой практике…

Галина вмиг очутилась у стола, от ее свирепого вида Глинкин отшатнулся. Она оперлась о стол ладонями, а прошипела — змея так не умеет:

— Эта твоя контора приобретена на папины деньги. Тебе не кажется, что он слишком много платил, ты не отработал свои высокие гонорары, не кажется?

— Да что ты так… нервничаешь! Подготовка — дело долгое, а ваш случай исключительный, потому что до такого никто не додумался.

— Думаю, теперь и подавать не стоит.

— Это ж почему? У нас есть шансы…

— Майку кто-то пришил.

— В каком смысле?

— Ты что, дурак? Никогда не слышал слова «пришил»? Ладно, русский язык богатый… Ее укокошили, зарезали, убили, замочили. Дошло? Это случилось ночью второго мая в день рождения этой интриганки. Ну? Что будешь делать теперь? Ты отобьешь у Майкиной родни нашу собственность?

Глинкин потер свой короткий подбородок, глядя на бешеную Галочку с недоверием, она тем временем плюхнулась в кресло и уставилась на него в упор, мол, что теперь скажешь? А у него столбняк, в глазах почему-то паника.

— Не дрейфь, мне тоже страшно, — презрительно бросила она.

— Ай молодец, — водя пальцем по смартфону, хвалил девушку Павел. — Ай какая умница ты, девчонка. Ты для нас прямо находка.

Алина, сидя напротив, скромно потупилась, закусив губу, можно подумать, исключительно застенчивая девица, попавшая в наш грубый век из далекого прошлого, на самом деле она огонь. Миниатюрная (за что Феликс прозвал ее Дюймовочкой), как статуэтка мастера, ладненькая, красивенькая блондиночка с синими глазищами, она производила впечатление ангела небесного, но… Если б Вениамин не взял над ней шефство, этому ангелу светила прямая дорога в колонию за мошенничество. Нужда заставляла прибегать к обману, училась Алина в институте, пенсии бабушки не хватало, вот и промышляла, бросаясь под колеса автолюбителей — известный прием вымогателей. Сначала Вениамин стал помогать, привозил сумки с продуктами, потом девочку пристроили к Левченко — она программист, правда, еще не окончила институт, но дело свое знает крепко.

— А вот распечатка входящих звонков. — И Вениамин, развернув лист бумаги, положил его перед Павлом. — Я подумал, вы захотите знать подробно продолжительность звонков, периоды, поэтому взял распечатку. Исходящих мало.

— Ты молодец, вы оба молодцы, — расплылся в улыбке Терехов и сразу принялся читать отпечатанные строчки. Он махнул рукой Феликсу, тот подошел и склонился к смартфону. — Смотри… Некая Инга звонила ей второго мая несколько раз… утром и особенно вечером. Так, смотрим время… Несколько звонков сделаны как раз во время убийства. С интервалами в пять-десять минут.

— Уже хоть что-то, — выпрямившись, сказал Феликс. — Звони ей.

— Позже. Алина, а что с почтой?

— Почту было проще хакнуть, — сказала та. — Но там ничего нет. Она зарегилась в Одноклассниках и ВКонтакте, соцсети я еще не ломала, только аккаунты нашла.

— Продолжай в том же духе. Тебе нужна трубка Майи?

— Нет, я со своего компа полезу в соцсети.

— Отлично, мне ее труба очень нужна. Ну, все свободны. Веня, своди Алину в кафе, она заслужила пирожное с чаем.

Ребята ушли, Феликс переместился на место Алины, указав Павлу глазами на смартфон на столе, мол, звони, тот развел ладонями в стороны, дескать, без проблем. Через минуту оба услышали гневный женский голос:

— Майка, мерзавка, почему на мои звонки не отвечаешь? В таком случае какого черта приглашала? Я беру отпуск, еду к ней, за городом машина ломается, мне пришлось вызвать эвакуатор и вернуться домой. Звоню тебе, звоню, чтобы предупредить, когда прилечу, а ты не берешь трубку! Это как называется?

— Извините, вы разговариваете не с Майей, — сказал Павел.

— А с кем?

— Следователь Павел Игоревич Терехов. А вы Инга, верно?

— Следователь? (Кажется, она не сильно удивилась.) Майка что, вляпалась в историю?

— Совершенно верно.

— И серьезно?

— Серьезней не бывает.

— Ясно… А что она совершила, какое преступление?

— Скажите, Инга, вы давно знакомы с Майей?

— С детства.

— Значит, вы ее хорошо знаете.

— Наверное, лучше, чем кто-либо.

— Отлично. А сейчас где вы находитесь?

— Дома. В Москве.

— А не могли бы вы приехать, раз уж собирались, край как нужно с вами поговорить… э… м… вживую.

— Ничего не понимаю. Почему не говорите, что натворила Майя?

— Вам лучше будет узнать, когда приедете. Мы договорились?

— Ну, не знаю… У меня изменились обстоятельства, свекор слег с инфарктом, поэтому я отменила поездку, тем более Майя не отвечала на звонки.

— Всего на один день, — уговаривал Павел. — Пожалуйста.

— Я подумаю.

— Как долго будете думать?

— Ну, хотя бы до завтра. Я должна поговорить с мужем.

— Хорошо. Как только решите, сразу позвоните на этот номер. — Павел нажал на отбой, взглянул на Феликса и улыбнулся. — Она приедет, из любопытства приедет, я по интонациям понял. Их что-то крепко связывает.

В контактах Майи оказались и оба номера мужа Моники, а в списке оператора она звонила ему второго мая два раза. Один раз он не ответил, потому что времени длительности диалога не дано, значит, был только звонок, второй раз они поговорили… двадцать секунд. Любопытно, что можно сказать за двадцать секунд.

— Послать далеко и надолго, — заключил Феликс, доставая свой телефон. — Ладно, дождемся этой Инги, увидим, что она такое, а я звоню нашему дорогому… Привет, Антоша Степанович, скажи, ты продумал, куда Майя укусила убийцу?

— Так я вроде говорил… — послышался голос из трубки.

— В общих чертах. А конкретнее?

— Частичек чужого эпителия, чужеродных клеток не обнаружено ни на постели, ни под ногтями убитой. Значит, убийца был хорошо упакован. Думаю, даже голову закрыл, чтобы волосы не упали. Да, укусить могла и в руку, в кисть. Но на руках, скорей всего, были перчатки, но прокусить латекс, а потом руку реально?

— Ну да, есть же вторая рука, она способна обороняться, — согласился Феликс.

— И Огнев обнаружил бы не только свежие отпечатки бабули, сложно убивать и ни до чего не дотронуться. Так вот, повторяю: это должны быть открытые места: шея и лицо, возможно, трапециевидная мышца шеи, но тут я не уверен. Можете смело кинуть в медицину призыв о помощи — кто обращался с укусом человеческих зубов в обозначенных местах. Не факт, что к официальной медицине отправится за помощью, но попробовать стоит. Рану надо шить, здесь знахарь не поможет.

— Это все? Точно?

— Больше открытых мест не могло быть. Я уже говорил, почему она укусила его именно в лицо и в шею. Полагаю, во время борьбы. Да, непросто будет его найти, но надеюсь, остальные экспертизы подтолкнут к нему.

Надо заметить, в жизни все непросто, люди ищут легких путей, а на деле легкость обманчива и выходит боком. Феликс с Павлом задумались: где же место укуса, если это видимая часть — это одно, если же отметину можно спрятать под одеждой — совсем другое, раздевать каждого подозреваемого нереально, в суд подадут, обвинив в домогательстве.

— Антон, — вспомнил Павел, — что нового расскажешь про старушку?

— Пока ничего, консультируюсь, читаю.

— Ты подумал, каким образом ее отпечатки очутились наверху?

— Конечно. Если отнести старуху наверх и приложить ладони…

— Женщина отнести не могла, да?

— Могла. Чтобы свернуть нам всем мозги на сторону.

— Ты настаиваешь на женщине? — задал вопрос Феликс.

— Нет, не настаиваю. Я же объяснял…

— Ладно, ладно, Антоша, не сердись, — сказал Павел. — Мы ждем твоих выводов, никто тебя вперед не гонит, работай спокойно.

— Спасибо, Павел Игоревич, до свидания.

В это время вошел Женя Сорин с кислой миной на лице Феликс, оглянувшись на него, все понял:

— Наш меланхолик пришел с плохими вестями.

— Я не виноват, что опросы жителей Орехова ничего не дали! — Женя подошел ближе, по пути подхватил стул, сел рядом с Феликсом. — Зато я прибавил два килограмма, опрашиваемые угощали обедами, пирожками. Но есть другой путь к загородным усадьбам, не заезжая в Орехово. Клянусь, если б я знал, то мы с ребятами из полиции не потратили так бездарно время.

Скрестив на груди руки, Феликс покосился на парня, бросив:

— А покороче, что за дорога?

— Если не сворачивать после указателя на Орехово, а проехать дальше пять километров, там тоже есть поворот, дорога проселочная, узкая, пролегает через лес. Эта дорога как раз и ведет к усадьбам. Но это не все. К этой дороге можно попасть и с противоположной стороны. Короче, надо выехать из города не по трассе, а через район Лебяжий, проехать мимо вонючей лужи, которую называют озеро Лебяжье, утки там плавают, лебедей не видел. Потом километров восемь дорога к поселку, а за ним…

— Сельскохозяйственные поля, — закончил Феликс.

— Вот-вот, именно между полей едешь к лесу, трудность в том, что указателей нет, а так… эта дорога короче той, по которой мы ездим. Я проверял.

— У тебя машина появилась? — поинтересовался Павел.

— У меня права появились, а машины нет. Приятель возил.

— Возьми в кредит тачку и не мучай других, — посоветовал Феликс.

— Я жадный, предпочитаю копить, а не отстегивать проценты. В общем, Павел Игоревич, преступник воспользовался этой дорогой, я уверен, потому что она безопасная: нет ни постов ГИБДД, ни камер наблюдения, ни автомобильного движения. Идеальный путь.

Да-а… Говорят, на картах нет белых пятен? Они буквально под носом. С другой стороны, открытие белого пятна, точнее, безопасного для преступника пути ничего не меняет. Павел отпустил на пару дней Сорина, паренек работал много и безрезультатно, к сожалению, везение коварно, на этот раз оно где-то заблудилось. Подозреваемые… нет, не определены. Павел с Феликсом изучили биографии семьи, но так и не нашли за что зацепиться, хотя бы мало-мальски убедительный повод был, чтобы определиться и начать раскрутку.

— Допустим, кто-то среди братьев и сестер замочил мачеху, — угадал Феликс, о чем молчит Павел. — А что получит? За наследство будут биться родственники Майи, представь: на халяву получить домину, квартиру, машину и два магазина!

— Но мы же не знаем нюансов, которые трясут эту семью, — возразил Терехов. — Вызовем первым Ярослава.

— Я бы с адвоката начал…

— Не-не-не. Я справлялся о нем, жук, личность скользкая, хитрая и непорядочная. Выстроит свои версии и начнет путать, мы только время потеряем.

— Так они все равно припрутся с адвокатом.

— Не припрутся, — улыбнулся Павел. — Он уехал. Думаешь, я просто так выжидал? Сначала про этого жука выяснил, ты же знаешь, друг отца помог…

Огнев положил на стол наручные часы в целлофановом пакете, Инга, взглянув на них, спросила, можно ли взять их в руки. Огнев разрешил, она осторожно взяла часы, повертела так же с осторожностью и закивала:

— Да, часы мне знакомы, это реликвия Майи.

— Хм, — усмехнулся Павел, стоявший рядом со стулом, на котором сидела Инга. — Как странно в наше время звучит — реликвия, словно из далеких веков.

— Ну, считайте часы талисманом, — нашлось другое значение у Инги. — И Майя называла их талисманом.

— Вы в курсе их стоимости? — осведомился Огнев.

— Естественно. Точную стоимость не скажу, я ведь не ювелир, но могу немного рассказать о них. Корпус и браслет из платины, вокруг бриллианты, изумруды и сапфиры, значит, их стоимость…

— Миллионы, — засмеялся Огнев. — А их количество неважно, без этого впечатляют часики. Для нас гораздо важней, где мы их обнаружили, как будто нам знак подали через них. Уважаемая леди, не хотите ли взглянуть на фото?

Когда Павел вышел из ресторана, он позвонил Огневу и предупредил, с какой целью везет к нему красивую женщину. Станислав Петрович любит выписывать кренделя вокруг красоток, притом не претендуя ни на что, попутно выполняет общую задачу, то есть вносит свою лепту в расследование. Само собой, услышав про знак, Инга заинтересовалась снимками, но, взяв их в руки, вздрогнула, глаза ее стали в два раза больше. Еще бы: на фото крупным планом окровавленное лицо Майи, от шока не сразу заметишь часы, лежащие вдоль головы слишком аккуратно, слишком показательно.

— Простите, леди, — спохватился Огнев, однако фотографии, испугавшие гостью, не забрал. — Мне очень жаль, но фотошопом я не занимаюсь, чтобы сгладить впечатление.

— Ее били? — вымолвила Инга полушепотом.

— Нет, — сказал Павел. — На ее лице кровь убийцы, мы предполагаем, что она укусила его, защищая себя. Нас интересуют эти часы, почему убийца их положил вот так… — И он провел пальцем по снимку. — Почему он не забрал их?

Инга пожала плечами и, отвечая на последний вопрос, отрицательно мотнула головой, мол, не знаю. Тем не менее у нее было что сказать:

— Эти часы висели у нее в спальне на стене.

— М… Реликвия, говорите? — Феликс наклонился к ней, рассматривая снимок в руке Инги. — А что с ними связано? Почему Майя считала их реликвией?

Инга положила фотографии на стол, брезгливо отодвинув от себя подальше, взяла часы за застежку браслета, разумеется, в пакете, и показала всем:

— Вот так они висели, раскрытыми, как… как на тех снимках, только там они лежат рядом с ней.

— На гвоздике? — спросил Феликс.

— Да. Вас гвоздик смущает? Что нашлось, то и вбила в стену. Временно. Но нет более постоянной величины, чем временная. — Вернув часы на стол, она задумалась, но совсем ненадолго. — Эти часы принадлежали тому самому старику, который меня похитил… Брониславу Максимовичу. Майка настолько его впечатлила, увлекла, очаровала, что он стал приглашать ее к себе. Разумеется, к нему ее привозил Юга… Кстати, в то же лето она поступила в колледж, не доучившись в школе.

— Решила оторваться от родного дома? — понял Павел.

— Да, и вступить в независимую жизнь. Деньги у нее были, Майя сняла квартиру, накупила шмоток, чтобы выглядеть старше… Юга чуть не прибил ее от бешенства, ведь она не нужна была ему взрослой, ее потолок — нимфетка, никаких девиц на выданье. То есть в быту ходи в чем хочешь, а у Юги — только в заданном образе. Но она все равно взрослела, процесс-то естественный. Пришлось приложить усилия, чтобы поддержать визуально детскость: визажист учил Майку «неумело» пользоваться косметикой, стилист собрал гардероб, прическу подправили. Ей осталось подчиниться, она же получала неплохие деньги, о чем постоянно напоминал Юга, а также о том, что нигде столько не заработает на данном поприще. Год он возил ее к Брониславу в его огромный роскошный дом, и однажды эти часы Майка украла…

Было раннее утро. Босая Майка в махровом белом халате спускалась со второго этажа в нижнюю гостиную в кремовых тонах, дух захватывало — как красиво внизу. Мебель натуральная из дерева, а не из опилок, подушки на диванах и креслах в тон обоев, паркет несусветных расцветок и узоров… И вдруг заметила, как сверкает что-то на столике, куда падали из окна во всю стену солнечные лучи. Это были всего-навсего часы со стразами, но сверкали… горели просто, повернешь голову, а от стекляшек тонкие лучики расходятся.

Вокруг никого. Майка взяла часы, плюхнулась в кресло и примерила. Браслет, конечно, велик, а смотрелась вещица все равно эффектно на тонком запястье, по-богатому. А как солнце играло на гранях, как искрилось, как сияло…

Увлеклась Майя, поэтому неожиданностью стали голоса, непроизвольно она сунула часы в карман халата и отщипнула от грозди в вазе две виноградины. Но это прислуга заглянула в гостиную и пригласила ее в столовую на завтрак. Майка обожала завтраки в этом доме — еду готовят безумно вкусно, подают, убирают, не надо мыть посуду.

Но ей пора было и честь знать. Майя пришла в комнату, которую ей выделили, стала одеваться, кинув халат в кресло, а он упал на пол, что-то звякнуло… Часики! Майя достала их, но комната располагалась в затемненной части особняка, лучи солнца сюда не проникали, стало быть, камешки так не сияли. Но они все равно красивые, желанные, на нее никто не подумает, если… Майя положила часики в карман жилета и поскакала на выход, ее остановил охранник:

— В кабинете тебя ждет Бронислав Максимович.

Ничего не подозревая, она побежала в кабинет, вошла и остановилась на пороге, надев на личико маску невинности и полагая, что вызов ненадолго. Мумия сидела за массивным столом под старину, в кресле, похожем на трон, не поднимая головы от бумаг. Бронислав Максимович строго сказал, уткнув указательный палец в бумаги:

— Часы.

Обалдеть! Откуда узнал, ведь никто не видел! У Майки затряслись поджилки, задрожали губешки, глазки наполнились слезами. Всхлипывая, она проговорила:

— Прости, они такие красивые… Я подумала, что мужчине не нужно носить часы со стразами, только женщинам подходят.

— Со стразами… — Бронислав Максимович откинулся на спинку кресла, смотрел на нее, будто хотел выпустить из глаз искры и превратить ее в пепел. — Драгоценные камни называешь стразами? Часы на стол!

Вздрогнув от резкого приказа, Майка достала часики, которые успела полюбить всей душой, и, приблизившись с опаской, положила их на край стола. Бронислав Максимович ни разу не повышал голоса, обычно он говорил лениво, словно ему с дураками безумно скучно. Когда Майя отдала часы, он вернулся к обычной тональности:

— М-да, я принял тебя за ангела, за совершенство, а ты ничто, малолетняя и алчная шлюшка. Ты научилась врать мастерски, даже меня провела. Детка, цены себе не знаешь, жаль, — вздохнул он, а потом, глядя на нее с сочувствием, усмехнулся: — Но если будешь воровать, никогда и не узнаешь.

— Я больше не буду, клянусь… Ну, прости, пожа…

— Не клянись, обманешь. Ловко обманывала меня, но сейчас обманываешь себя. Ты уже отравлена ложью, завистью, жадностью, это даром не проходит, расплата будет ужасной, но не я тебя накажу, нет. Часы забери, это плата за то, что хорошо играла свою роль, а мне наказание за то, что я дурак. Убирайся, не хочу больше тебя видеть. Никогда. Я разочарован. И не попадайся мне больше на глаза, не обещаю, что буду добрым. Пошла вон, пока я не передумал.

Не испытывая судьбу, она цапнула часы и дала деру, намеренно петляя по переулкам, а то мало ли, вдруг передумает и вдогонку пошлет охрану, та поедет по привычной дороге — вот какая она умная. Только когда очутилась от особняка на приличном расстоянии, Майя расхохоталась, вспомнив в подробностях утро:

— Лицемер долбаный. Думает, расстроюсь, что прогнал меня, ха-ха… Спасибо тебе большое, надоел со своей «чистой» любовью, козлина старая.

Она вынуждена была рассказать об инциденте Юге, договоренность у них была — ничего никогда не скрывать, он должен знать все, чтобы вовремя принять меры. И предупредил, что ситуация может показаться ерундовой, на самом деле крайне опасной, для жизни опасной. А Броня и смерть одно и то же. Юга обхватил голову руками и какое-то время молчал, через длинную пугающую паузу поднял голову, устремив на нее холодные и колючие глаза, обреченно произнес:

— Повезло тебе, что твой труп не вынесли охранники и не закопали где-нибудь в лесу, как это уже случалось. Видимо, он все же до конца не решил, воспользуется тобой или нет, но встреча с ним для тебя может стать последним вздохом.

По правде говоря, Майя не до конца верила, что Бронислав Максимович способен убить ее, юность не принимает опасность близко к сердцу, кажется, что смерть — это нечто не существующее или предназначенное для других.

— Я предупреждал, — тем временем продолжал Юга, — у меня идеальный бизнес, а не банальный притон с тупыми девками. Мои партнеры люди солидные, им не нужны инциденты, скандалы, они платят большие деньги, которых ты, в сущности, не стоишь. Вас таких до хрена, вы все дешевки. Знаешь, сколько таких крадут и продают в бордели, где пашут за похлебку? Это я поставил дело на престижный уровень, это работа моего ума, сбоев не должно быть, но ты, которую я чуть ли не грудью кормил… Короче, нам пора расстаться.

— Как так! — вскрикнула Майка, не ожидавшая конца «карьеры».

— Ты создала проблему, дорогуша, которая может стать моим концом. А я собираюсь дожить до глубокой старости. Значит, тебе нужно исчезнуть.

— В каком смысле? — испугалась она.

— Не в том, не в том, я не зверь. Ты свободна, надевай свои пошлые наряды и живи по правилам быдляка.

— Я не хочу… Я больше не буду… — захныкала Майя.

— Вот тут ты права, больше не будешь. Я собой и своим элитным клубом не стану рисковать. К тому же ты уже неинтересна моим клиентам, потому что становишься взрослой. Сколько тебе? Восемнадцать? О… У меня так долго не задерживаются, я не работаю с возрастными дамами, но ты была идеалом, редкостью.

— Пожалуйста, Юга, не прогоняй меня. На что я буду жить?

— В бордель идти не советую, опасно для здоровья и для жизни, из элитной девочки ты превратишься в дешевую шлюху. Не будет там и меня, а будут одни подонки. Займись полезным и честным трудом, наймись в бар официанткой, метлой по улицам маши или сядь на шею мужику с бабками, если найдешь такого… Выкрутишься, у тебя вон миллионы в кармане. Только не вздумай нести часы на продажу сама, тебя либо обдерут, либо просто отнимут, либо заявят в полицию, потому что таких дорогих вещей у простушки из деревни не может быть в собственности. Только через верного человека продавай, кому доверяешь, а лучше спрячь их подальше на самый крайний случай, у тебя он точно будет с твоей врожденной глупостью. Это мой совет напоследок. Иди, Майя, в большую жизнь без проводников, теперь ты… как все.

— Юга, я тебя люблю! Ты не можешь меня бросить…

— Спектаклей не надо, я не люблю театр. Иди, иди, иди…

— Но это правда!

— Не кричи, лучше запомни главное: мой клуб не должен стать достоянием гласности. Надеюсь, ты понимаешь, почему тебе надо об этом помнить?

Она не была глупой, Юга занимался воспитанием своих куколок, чтобы они даже случайно не ляпнули языком лишнего. Майка прекрасно знала: орган без костей нужно держать за зубами, элита не любит болтунов, она от них избавляется, это девочкам внушали Юга и его помощники, точнее, мягко запугивали. Еще неизвестно, что лучше — кнут или беседы по душам, некоторым и кнут не помешает. Но черт возьми, они же говорили правду.

Рассказ Инги подходил к концу:

— А я обрадовалась, когда Майку вытурили из… не знаю, как назвать… ну, пусть это будет клуб. Надеялась, она образумится, поначалу так и было, Майя занялась учебой в фармацевтическом колледже, стала тише воды ниже травы. А сколько мальчишек вокруг нее увивалось! Она никому не отдавала предпочтения — просто святая, место которой в монастыре. Но так было для всех, кто ее окружал. Позже она мне рассказала, как объегорила нескольких мужиков, переспала с ними, а потом поддельный паспорт показала, где ей всего четырнадцать, и угрожала тюрьмой. Представляете? Те откупились, а шантажистка приобрела однокомнатную квартиру в доме вторичного жилья, однако деятельность свою прекратила, потому что полиция стала охотиться на одиночек-шантажисток, поймали двух клофелинщиц, если я правильно назвала мошенниц.

— Правильно, — кивнул Феликс. — Девицы снимают в барах и ресторанах мужчин, те ведут их в гостиницу, дамы подмешивают в спиртное клофелин, а это адская смесь — много смертных случаев после приема. Клиент отключается, его грабит девица и улепетывает.

— Что-то в этом роде и случилось, — согласилась с ним Инга. — У Майки мозги рациональные, она живо просчитала, что и ее «бизнес» может привести на скамью подсудимых. С другой стороны, она лукавила, на самом деле не могла пользоваться шантажом, ну, повезло пару раз, а если попадется не трус, а жлоб, которому море по колено? Следовало изобрести что-то более безопасное. Учеба продолжалась, Майя устроилась официанткой в бар, потом в ресторан, там подцепила первого мужа…

— Первого? — переспросил Павел. — А сколько их было?

— Три. Первый умер, родственники мужа вытолкали ее из дома, второй тоже умер, ей снова пришлось вернуться в свою маленькую квартирку, потому что в завещании муж не упомянул ее, а в контракте она пропустила пункт — ни на что не претендовать в случае его смерти. Впрочем, она не огорчалась, свободное плавание ей больше нравилось.

— Любовники были? — полюбопытствовал Феликс.

— Естественно, но как источник дохода! Только они об этом не догадывались, — грустно усмехнулась Инга. — Она умела разыгрывать то, что хотел в ней видеть партнер — наивную девчушку, женщину-вамп, оторву. Расставалась с ними легко и без вражды. Ну, вот и все, пожалуй, что пока припомнилось.

Занимательная история, ничего не скажешь. Сложно удивить Павла и Феликса, при всем при том даже у старшего опера не находилось слов, а он по жизни категоричен и максималист. Тем временем Инга подалась корпусом к часам на столе, опираясь ладонями о столешницу, и поделилась своими впечатлениями:

— Эти часы были для нее не просто палочкой-выручалочкой, когда не будет другого выхода, кроме как продать их. Знаете, она любила их. Да, любила, как любят человека, считала их магическими, потому что как только собиралась продать и уже прощалась с ними, ей выпадал счастливый билет, каждый раз новый и лучше предыдущего. Майя связывала закономерности с часами, поэтому почти не носила их, только в особых случаях.

— А что из себя представлял Юга? — осведомился Павел.

Вопрос не дежурный. Теперь предстоит выяснить данные этого «бизнесмена», узнать, получил ли он срок за свой «бизнес», если нет, то посадить надолго за незаконную деятельность и привлечение несовершеннолетних.

— Я его так никогда и не увидела, не горела желанием, — сказала Инга. — Майка называла Югу агентом. У него слово «сутенер» вызывало отвращение, да и я такого понятия не знала. Он был как бы аристократом подполья, считал себя в высшей степени гуманитарием.

— Чего-чего? — обалдел Феликс. — Сутенер, развращающий детей, использующий их в грязных целях, гуманитарий?! Ничего себе самооценка.

— А то, чем занимался, называл милосердием. Да-да, милосердием. Как я поняла, он был склонен возвеличивать свою деятельность и себя, между тем деньги рубил… В подобные клубы, если аналогичные имеются, сама я не интересовалась, а Майя говорила, будто Юга уверял, что у него эксклюзив… так вот, он в свой клуб тщательно отбирал девчушек. У него их было немного, сколько точно, я, конечно, понятия не имею. Девочки практически не встречались, денег за них он получал очень много, потому что разработал несколько хитрых приемов. Например, аукционы. Кстати, за Майку Юга отхватил огромные деньги на аукционе. На что расчет: мужики будут друг перед другом состязаться, кто круче и богаче. За юную девственницу он получал от миллиона до трех на аукционе.

— С ума сойти, — ухмыльнулся Феликс. — Это в самом деле?

Инга только покивала, опустив уголки губ вниз, а он развел руками в стороны, мол, ну, тогда я не знаю, как этот бред квалифицировать. Феликс — человек, не лишенный эмоций, а Павел сухарь, он и задал сухим тоном вопрос:

— Как полагаете, кто мог ее убить?

Сколько сегодня тупиковых вопросов, заставляющих Ингу анализировать то, что никогда не составляло для нее интереса. Но и ей хотелось знать, почему погибла подруга, впрочем, Майя шла к этому давно, а что стало отправной точкой — прямо ответить она не могла, рассуждала вслух:

— Убивают за что-то плохое, очень плохое. Да простит меня Майка, скажу честно, она была способна на любой проступок, выходящий за рамки здравого смысла и нездравого тоже. К сожалению, я помочь в этом вопросе вам не смогу, потому что не была вхожа в круг ее знакомых, ни я этого не желала, ни она. Меньше знаешь — крепче спишь… Я следую данному правилу, а научила ему меня Майка.

— А как по-вашему, этот… как его… — вспоминал Павел, прищелкнув пальцами, — Бронислав Максимович жив?

— По идее должен быть жив. Ему было пятьдесят — пятьдесят пять, в ту пору старик для нас обеих, а прошло… Юга выгнал ее за кражу часов… ей было восемнадцать, значит, прошло двенадцать лет. Вот и считайте.

— Его адрес Майя называла?

— Никогда. Деталями я не интересовалась, она тем более обходила тему, да и не в ее правилах было выкладывать данные своих клиентов.

— А фамилию его вы тоже не знаете?

— Конечно, нет. Но могу назвать адрес клуба «Dhana». В свое время я десятой дорогой обходила тот район и квартал, но однажды после окончания института мы проезжали на машине мимо, вывеска еще висела.

— Отлично, — сказал Павел. — Вы нам очень помогли.

Моника прочитала заявление и…

…подняла глаза на стоящего перед ее столом бухгалтера Чаркина, она старательно про себя считала до десяти, как учил Ярослав, чтобы сдержать гнев и не влепить чем попало в подлую физиономию предателя. У нее, как у заправского мужика, лишь желваки ходили на скулах, от отчаяния, конечно, и чтобы в запале не наговорить чего-нибудь такого, что потом будет стыдно. Тут поневоле научишься контролировать себя. Моника смогла спросить совершенно спокойно, даже ласково:

— Но почему? Что вас не устраивает?

— Я привык работать с Ярославом Сергеевичем, — ответил стеснительно гадкий мужичонка, без которого ее компания загнется вместе с ней.

— То есть? — не поняла Моника.

— Ну… я перехожу к нему… Простите.

— К нему? — она распахнула от удивления глаза.

Вот так попала: прямо не спросить про мужа, она делала вид, что у них с Яриком все отлично, с другой стороны, продала себя дурацким вопросом «К нему?». Фактически Чаркин сообщил ей, что у мужа появилась работа, он переманивает специалистов, значит, Ярослав не собирается возвращаться ни к ней, ни в ее компанию. Монику обдало жаром, стоило огромных усилий удержать в глазах слезы, она опустила голову, якобы читая второй раз заявление, и спросила:

— А что вас не устраивает здесь?

— Я скажу, а вы не поймете, того хуже — обидитесь, вы же ребенок.

Обалдеть! Его добрая интонация унизила Монику, а слова прозвучали приговором, при всем при том дошло наконец: ее никто не воспринимает всерьез. Никто — потому что вот это отношение как к капризному ребенку характерно для всех служащих в компании, а рабочие… с ними она вообще не общается. Тут бумажные дела похоронить способны самого умного, а она, вероятно, к умным не относится. Однако очень хотелось Монике знать, что ей нужно исправить.

— Я постараюсь не обидеться, — сказала она без обычных понтов, как говорят в народе. — Почему я ребенок? Мне нужно знать, вдруг исправлюсь…

Чаркин без приглашения присел напротив и доверительно, с желанием помочь, высказался как отец:

— Понимаете, вы… вы ничего не понимаете в устройстве компании, в бизнесе, отношениях. У вас все как-то по-детски получается, словно в игре… словно маленькая девочка вошла в тело взрослой девушки и озорничает в силу своего разума и представлений. А компания не игра, здесь работают люди, у них семьи, дети, они не могут зависеть от игрушечной бизнес-леди. Компания очень быстро начнет терять позиции, если вы не исправите положение, люди уже потихоньку ищут работу. Все уже поняли, что Ярослав Сергеевич и вы расстались… Я вас обидел, простите… Не отчаивайтесь, все зависит от вас, женщины умеют восстанавливать отношения.

— Спасибо, — вымолвила Моника, глотая слезы. — Скажите, а что за работа у вас, где Ярослав устроился?

— Не устроился, а свое дело открывает. Я вам говорил, что он купил здание, бывший обувной…

— Я помню, — оживилась Моника. — Но купил на мои деньги…

— Отнюдь. Деньги его. Он все годы, которые работал у вашего отца, половину откладывал, а зарабатывал очень неплохо, выгодно вложил… Ну, тут я ему помог, в общем, ваш муж получал прибыль и не тратил. Ярослав Сергеевич мечтал о своем деле, еще не определившись, а потом ему кто-то посоветовал заняться упаковкой, спрос возник. Те же фермеры нуждаются в собственной дизайнерской упаковке, а не продавать в целлофановых пакетах творог и сыры. Это как один из маленьких примеров.

— А где деньги взял? Компаньоны отказались…

— Отказались с вами сотрудничать, а ему предложили работать в их фирме, он выдвинул свои условия — почти те же, что и здесь. Только теперь Ярослав Сергеевич хозяин фирмы, контрольный пакет акций его. Они согласились, сейчас настало время, когда упаковка позарез нужна… простите, я говорил уже.

— А вы не могли бы оба предприятия вести?

— Это очень сложно, так как…

— Все же я пока не подписываю, подумайте, ладно? Пожалуйста.

Он не посмел отказать, а она, едва закрылась за ним дверь, ринулась к шкафу, вытащила оттуда папку, но там не оказалось документов на обувной завод, Ярослав забрал их. По интернету Моника выяснила адрес и поехала к мужу.

На воротах стоял охранник, во дворе разгружали две грузовые машины с кирпичами и мешками с чем-то серым, похожим на пыль (цемент). Моника спросила, где Ярослав Сергеевич, ее вызвался проводить парнишка-грузчик, вместе они поднялись на второй этаж, а там грандиозный ремонт. Юноша довел ее до двери и побежал назад. Моника постучалась, затем сразу вошла… и попала в редкостный бардак, вот уж правда: ремонт — это сначала полный разгром. Ярослав в рабочей робе черного цвета счищал со стен штукатурку неизвестным ей предметом, похожим на сплошной и плоский треугольник из железа.

— Моника? — изумился муж.

— Я так плохо выгляжу, что ты не узнал меня? — спросила Мона, осторожно ступая и осматривая небольшое помещение. — Что здесь будет?

— Мой кабинет.

— Угу. И ты сам его…

— Да, сам буду штукатурить, красить, так экономней, но полы перестелют и окна вставят профессионалы, тут я пас. Что случилось?

Моника подошла к нему близко, рассчитывая на биотоки и прочую лабуду, воздействующую на партнера, по идее у него должна голова пойти кругом, они ведь долго не виделись. Ей очень хотелось, чтобы Ярослав пал к ее ногам и умолял простить… но мечты не всегда сбываются, самой предстоит унизиться, такова плата за глупость:

— Ярик, хватит дурью маяться, вернись на работу. Ты не уволен, можешь заниматься и этим… ремонтом, наймешь людей, они все сделают.

— Не получается руководить? Ничего, ты справишься.

— До сих пор на меня злишься? — надула губы Мона, раньше на мужа прием действовал безотказно, потом все меньше и меньше, а сейчас он молчал. — Вернись домой, я соскучилась. А ты?

— Не вернусь. Мона, границы есть и между мужем с женой, ты их разрушила, распустилась, хамишь… я не смог тебя привести в норму. Потому что в этом возрасте другими не становятся.

— А я исправлюсь, честное слово даю.

— Мона, мне надоело нянчиться с тобой и твоей беспардонной семейкой. Откуда в вас взялся снобизм, презрение ко всем, высокомерие? Я все делал, чтобы… но бесполезно. Мона, иди, живи, как тебе нравится, мне ваши установки противны, я не обязан им следовать, тем более терпеть.

Она хотела… да много чего хотела, желания, противоречивые и глупые, в какой-то степени детские — бухгалтер прав, переполняли бедняжку до отчаяния, так как оказались невыполнимыми. Мона села на перекладину деревянной лестницы и расплакалась, приговаривая бессвязно:

— У меня все плохо, а тебе все равно… А я ничего не умею… Ты всех переманиваешь… Ненавижу бизнес… даже это слово ненавижу! И еще повестка к следователю… Что мне делать? Даже ты стал чужим, не хочешь помочь… Мне что, умереть? Ну, забери мою компанию себе… Я ненавижу бумажки, счета, банки… и цифры… цифры меня просто убивают…

— Я же говорил, звони другу отца…

— Зачем мне чужой человек, ели у меня есть ты?

Ярослав уселся на пол рядом, уперся спиной о стену, прикрыл веки и ждал, когда из Моны выльются все слезы.

С улицы доносился рев моторов, иногда визг колес, когда легковой автомобиль резко тормозил, время от времени раздавались хлопанья дверцами. День жаркий, окно открыто, уличные шумы влетали вместе с ветерком, заносившим с собой жару, эх, сюда бы кондиционер… но мечты остаются мечтами, а работа не любит, когда отвлекаются. Ко всем этим неприятностям Феликс, подперев скулу ладонью, слушал противную бабу, наверняка скандалистку с самомнением звезды Голливуда. Галина Черных, едва переступив порог кабинета Терехова, открыла рот, из которого полилось:

— Не понимаю, зачем меня вызвали? Я что, должна знать, кто убил нашу курву? Или вы меня подозреваете? Ну, знаете, с тем успехом, с каким она обработала моего отца, не удивительно, что ее прикончили таким образом.

Он всякое повидал, но чтоб вот так некультурно изъясняться в почти святом месте для многих граждан… м-да, жизнь удивительно многообразна. Полагая, что с этой дамой ему придется повозиться, Феликс уныло произнес:

— Замечательно. Вы все рассказали, присаживайтесь ненадолго. Теперь нужно повторить под протокол, подписать его…

— Ну, раз я все рассказала, может, пойду? У меня куча дел, каждый час, если я не работаю, — это мой убыток. Не те времена, чтобы терять прибыль.

Высокомерная дама преувеличивает свою значимость, ведь в ресторане и кондитерской есть кому работать, а послушать ее — все рухнет, ежели она задержится на час. Однако унылость — это первая реакция на мадам, работать надо с клиентом с полной отдачей, каким бы он ни был. И для начала Феликс, зная, что чертовски обаятелен, когда улыбается, надел улыбку, кстати, не фальшивую, он научился лицедейству за годы службы в органах.

— Понимаю, я часто сталкиваюсь с бизнесменами, поверьте.

— На что вы намекаете? — не растаяла Галина, а грозно свела брови к переносице. — Что я преступница, как бизнесмены, прошедшие через ваш кабинет?

— Но почему вы думаете, что здесь бывают только бизнесмены-преступники? — не сдавался Феликс. — У нас и помощь получают те, кого, например, подставили или обманули, на кого готовится покушение, а мы раскрыли.

Она подошла к столу, тем самым прервав его, села напротив:

— Ладно, давайте без лирики. И побыстрей.

Женя приготовился писать, а то ведь у него свои задания помимо писательских, но ведь Феликс просил помочь, а друзьям не отказывают.

— Я только за, — согласился Феликс и взял скорость, которая не давала ей возможности думать. — Итак, в каких отношениях вы состояли с женой вашего отца?

— Ни в каких, — ответила она, взмахнув рукой и закинув ногу на ногу.

— Это тоже отношение — игнор называется.

— Пусть так, — не возражала Галина.

— То есть вы ее игнорировали, а она вас?

— Меня никогда не интересовало ее мнение на мой счет.

— А ваши братья и сестра как относились к ней?

— Не знаю, что они будут говорить, но ее все терпеть не могли, а прислуга так и вовсе ненавидела.

— Так-таки все? Почему?

— Она фальшивка. И еще интриганка, между нами искусно сеяла рознь, а с прислугой обращалась словно они ее крепостные, не видел этого только отец. Если бы я верила в колдовство, то подумала с полным основанием, что Майя опоила его зельем.

— Выходит, вы из-за нее не ладили друг с другом, — посочувствовал Феликс, она поймалась:

— В какой-то степени да. — На секунду Галина замерла, сообразив, что ее немного занесло не туда, так и убийство припаять могут. — Но это не повод, чтобы прикончить Майку. Люди живут, ненавидя друг друга, даже на одних квадратных метрах, а мы смогли изолироваться от нее.

— Я про поводы ничего не говорил.

— Ну так скажете, я знаю, — пробубнила она уже не столь напористо.

Про себя Галина призналась, что допустила ошибку, когда начала не с той ноты, ухо востро надо держать с этим молодым человеком, похожим на коршуна, но он показался ей простым, как лапоть, она и взяла тон хозяйки кондитерской. Эх, не в ту мишень попала, это от страха, что ее заподозрят в убийстве, теперь нужно все исправлять. Паузу заполнил Феликс, чтобы она не слишком много думала:

— Значит, с отцом из-за нее вы не ладили, да?

— Не подлавливайте меня, — вяло, но все же огрызнулась Галина. — Вам бы понравилось, если б ваш отец женился на хитрой девке младше его на тридцать один год, если быть точным? Со стороны нашего папы это лебединая песня, с ее — дьявольский расчет. Конечно, не в восторге мы были от женитьбы отца, но оказались бессильны перед Майкой, она успешно настраивала его против нас. Отец менялся на глазах, а мы не могли понять, почему его так корежит.

— Как же вы поняли?

— Да просто делились друг с другом ее приемами.

— А можно пример?

— Думаю, эти примеры известны со времен создания мира, но, как правило, работают, потому ими неизменно пользуются негодяи. Вот вам пример: Моника идет мимо так называемой мачехи, а сестричка у нас не отличается сдержанностью, ну и фыркнет ей вслед или не ответит на вопрос. Майка бежит к отцу, рыдает. Наш папа принуждает ее рассказать, в чем причина слез… Дальше сами догадайтесь.

— А с вами какие фокусы проделывала?

— Документы подбрасывала отцу с моей подписью, якобы я его обманывала. Подписи не мои, экспертиза доказывала, только… это мало помогало.

— Думаете, Майя подделывала ваши подписи?

— Я знаю, что она, — выделила Галина слово «знаю». — Эта дрянь сама мне сказала. Смеялась, мол, как докажешь, что это я, а не кто-то другой нарисовал твои (мои то есть) закорючки? Да, не пойман — не вор, но я пообещала ей, что докажу, и готова была стену лбом проломить, лишь бы уличить эту гадину. К сожалению, отец так и ушел из жизни, не дождавшись моих доказательств, вероятно, он поэтому несправедливо поделил наследство.

— Правда? А как он поделил? — прикинулся Феликс, будто не знает ничего о дележе наследства.

— Младшим главный куш, практически половину оставил, Майке жирную долю, а нам с Левой остатки. Но мы подготовили иск о признании завещания недействительным, я уверена, у нас все шансы выиграть. Очень хотелось посмотреть на Майку, когда она поняла бы, что потеряла все.

Последняя фраза главная в битве со следствием, иск есть, он и станет доказательством ее слов, если только урод и лентяй Глинкин, юрист хренов, все сделал правильно.

— Когда вы подали иск?

— У нашего семейного адвоката надо узнать, он готовил документы. Впрочем, могу примерно сказать, без точной даты — после оглашения завещания через несколько дней мы обратились к Глинкину, а уж он…

— И последний вопрос: где вы были вечером второго мая?

— Я что, помнить должна? — вопросом на вопрос ответила она. — Столько времени прошло… хм!

— Но это же праздничные дни, обычно их помнят.

— Вот именно — праздничные, значит, похожие — как один длинный день. У вас еще есть вопросы?

— Пока нет. Прочтите и подпишите.

Женя подал ей лист, Галина читала внимательно, затем покивала, дескать, все верно с моих слов записано, подписала и удалилась. Женя протяжно вздохнул:

— Уф, корону на голове этой тетки так и тянет поправить лопатой.

— Лопата — крайний случай, — читая протокол, произнес Феликс. — Она всегда под рукой… Да ты молоток, Сорняк, записал слово в слово!

— У меня много талантов, — небрежно бросил тот.

— Почему кислая? Алло, Мона! Уснула, что ли?

Сегодня Галину раздражала Моника: пришла, уселась в угол, в одну точку смотрит, словно у нее болезнь мозга, в диалог вовлечь сестричку невозможно. Однако та глубоко вдохнула и перевела взгляд на старшую сестру, промямлив:

— Чего тебе?

— Очнись, — выговорила Галина, надавливая на слово.

— Зачем? — отвернулась от нее Моника, уставившись в окно, там хотя бы деревья ветками машут. — Еще никого нет.

— Да что с тобой сегодня?

— Ничего не получается, — случайно сорвалось с языка Моники, она просто ответила на свои мысли. — Все разваливается.

— Это естественно, у тебя нет ни навыков в ведении бизнеса, ни соответствующих знаний. А что твой Ярик, куда делся наш самый-самый? Почему ты ездишь на работу? Мона, зачем тебе работать?

Кажется, Галочка торжествовала? Моника с интересом взглянула на нее и огорчилась: старшая сестра смотрела насмешливо, пренебрежительно. Этого ведь достаточно, чтобы уяснить: они чужие. По крови родные, а все остальное, что внутри каждого человека хранится, не желает сближаться. Наверно, потому, что Галка возвысила себя до крыши небоскреба, а оттуда ничего не видно. Не хотелось на нее смотреть и расстраиваться, Моника отвела взгляд да нечаянно попала на альфонса Андрюшу-Дюшу. Он уткнулся в смартфон, но она поймала его вороватый взгляд, брошенный исподтишка, чтобы кормилица не уловила, — так смотрят негодяи. И вздрогнула от голоса, который по идее не должен здесь звучать:

— Не переживай, Галка, я здесь.

Ярослав стоял в дверном проеме, не в его характере проявлять неприязнь, но уставился он на сестру жены недружелюбно.

— А ты как здесь очутился? — вырвалось у Галины.

— Не понимаю, чем ты недовольна, — усмехнулся Ярослав, понимая, что нарушил планы оболванивания младших. — Мы с Гарри решили прийти.

— Гарри? — изумилась Галина.

Вот это да! По всему видно, Гаррика она проигнорировала, как будто он изгой какой, маргинал, не достойный в ее кабинет войти!

— Я позвала Гаррика, — мрачно предупредила Мона.

В то же время Ярослав прошел через всю гостиную к жене, которая сидела у стола, взял стул и, повернув его, оседлал.

— Это еще зачем? — проворчала старшенькая. — Только паяцев нам не хватало. Хочешь, чтобы наше совещание превратилось в балаган?

— Вообще-то, Гарри имеет право знать, что ты затеяла, — сказал Ярослав. — Некрасиво поступаешь, Галка, пренебрегая младшим братом.

— Что за тон? — передернула плечами сестра. — Откуда ты знаешь, о чем я хочу поговорить?

— Ха-ха-ха… — запрокинув голову, рассмеялся Ярослав и, скрестив на груди руки, разоблачил ее: — Речь пойдет о наследстве Майки, но ты хочешь подвести таким образом, чтобы моя жена озвучила твою идею.

— Я ничего не знаю про идею, — вяло произнесла Моника.

— Но я же сказал, — повернул к ней голову он, — твоя сестра хочет подвести тебя к своим мыслям, идеям. Поняла?

— Нет, — призналась Мона. — Как можно заставить прочесть мысли?

— Есть приемы, есть, — заверил пока еще муж. — Ты даже не замечаешь, как твоя сестра тобой манипулирует. Правда, Галка, ты же мастер?

— К чему эта язвительность? — не оскорбилась Галина и посмотрела на часы, болтающиеся на руке. — Лева опаздывает.

В этот момент вбежал Гарри:

— О! Ячейка государства в сборе? Ммм, не вся. Я приветствую вас. Сестренка Мона, где мне приземлиться, чтобы не оскорбить своим видом главных членов нашего благородного семейства, точнее, его остатки? Можно, я сяду за тобой, ты меня прикроешь от гнева.

— Господи, — театрально закатила глаза Галина. — Братец, придумал бы что-нибудь оригинальное, а то пользуешься штампами.

— Ты тоже проштампованная, — парировал Гарри со смешком. — Что делить собралась, сеструха? Чего смотришь? Ты же у нас всегда что-то делишь, как правило, в свою пользу. Кстати, Галка, пожрать есть? Дай родному брату корочку хлеба с маслом и колбасой… Ой, блин, забыл… колбасы у тебя нет. А в кабаке?

— Пожрать, кабак, — фыркнула старшая сестра. — Культура…

— Моя культура хорошо поживает, когда сытая. А ты всегда голодная, поэтому злая, я ни одного вегетарианца не видел доброго, все злые.

Она не успела вставить ответную шпильку, потому что вбежал Лева, за ним степенно вошла с ребенком на руках прекрасная Диана, на малыша Галина отреагировала негативно:

— Вам что, не с кем оставить ребенка? Он мешать будет.

— Тетя, тетя! — усмехнулся Гарри, подошел к Диане и протянул руки к малышу. — Это твой племянник, тетя, и мой. Иди к дяде…

Но тот, попав на руки малознакомого человека, раскричался, Галина покивала головой:

— Вот-вот, я об этом говорила. Диана, успокой его.

Диане пришлось уйти в спальню вместе с ребенком, после чего Ярослав обратился к Галине:

— Давай, Галина, мы внимаем.

— Скоро суд, — начала она. — Я прошу вас… нет, требую, чтобы вы говорили одно и то же. В конце концов, я бегала как бобик, заставляя нашего дерьмового адвоката шевелиться.

— Но Майки уже нет, — напомнил Гарри. — Зачем тебе суд?

— Затем, что родственники, как только узнают про смерть Майки, прибегут за наследством. Следует добиться, чтобы суд принял нашу сторону.

Итак, двадцать лет назад, а точнее, на год больше, госрегистрации предприятий еще не было, царила благостная анархия, поэтому прямая дорога Вени пролегла к Монике. Именно в ее компании следовало искать документы передачи от одного хозяина (хозяев) к другому (ее отцу), но при условии! Да, есть одно условие — продажа предприятия. Моника согласилась помочь, самой стало интересно, тем более муж просто изводил, дескать, откуда взялось столько денег сразу? Отец вовсе не бизнесмен был по натуре. Она и спросила:

— Но если папа получил как-то иначе, а не купил?

— Это может быть либо дарение, либо наследство, — ответил Веня. — Тогда данные акты заверялись нотариусом, в таком случае придется делать запрос о прежнем собственнике в городской архив, но это такой головняк… Выиграть компанию в лотерею ваш папа не мог, не бывает такой лотереи, у нас только три позиции: купил, наследство или подарок.

Он закопался в архивах компании, нет, почти переселился, ибо кто сказал, что в архивах порядок? К счастью, Моника без вопросов пустила его, а также проявила заботу: ему приносили чай-кофе с бутербродами за счет компании. Она дала парню помощницу, отчего пришла в ярость Алина, еще не жена, а ревнивая. Вениамину пришлось просить заменить молодую помощницу на самую старую тетеньку в компании, данное желание Моника со смехом удовлетворила.

Что еще сделано… Отдали завещание и образцы почерка на экспертизу, кстати, Моника тоже предоставила образцы почерка отца.

По пятам медсестры ездил Женя на автомобиле Веника.

Павел с Феликсом делали безуспешные попытки выяснить, кто мать Моники и Гарри, при этом выглядели безнадежными дураками. Так ведь имя с фамилией мамы неизвестны, кроме того, свидетельства о рождении Моники и Гарри не сохранились, наверняка их уничтожил отец, чтобы никто и никогда не узнал, кто мать и где родились дети.

Запрос по тюрьмам тоже сделали, правда, им объяснили, что существует база данных… Пришлось в свою очередь объяснять, что базу прокачали — ноль, преступника нет, а он есть. Кое-как согласились помочь, а там как знать, сведения о Юге не к спеху, главное — убийство Майи надо раскрыть, это дело чести.

— Иначе нас заклюют, — согласился Феликс. — Вот это мы попали… в тупик. Не знаю, что еще нам нужно сделать, чтобы сдвинуться с места.

— Пора медсестру трясти, — сказал Павел. — Ну некому больше впустить преступника. Да, улик нет, только подозреваем, но хотя бы допросим ее с этой позиции. Даю отбой Жене, хватит ему сидеть на хвосте Нели, в конце концов, она не в банде состоит… (Раздался звонок, Павел взял трубку.) Терехов слушает.

— Готова почерковедческая экспертиза, — сказала девушка.

— Мы должны приехать или вы к нам? — осведомился Павел.

— Лучше вы приезжайте. Наш главный специалист немного приболел, это не вирус, не бойтесь. Можете сегодня приехать.

— Феликс, едем, — торопливо подскочил Павел с места.

Через час они сидели в маленьком кабинете, седой старик с острой короткой бородкой, длинными пальцами перебирал исписанные листы. Перебирал долго, наверное, потому, что движения его неторопливы, а Павлу и Феликсу казались замедленными, как рапид в фильме. Но вот он убрал все папки, на чистом столе осталось несколько листов, взяв один, поднял волоокие глаза на двух молодых людей и сказал:

— Завещание писал не Черных Николай Леонидович. Почерк очень похож, но рука чужая. Для сравнения вы можете посмотреть на эти буквы…

Старик положил перед гостями завещание и образец почерка, дальше, опираясь одним локтем о столешницу, указывал, не касаясь остро отточенным карандашом листов, на буквы, комментируя:

— Вот буква «л» здесь… и здесь. В первом, авторском варианте, крючок, которым соединяется данная буква с последующей, утончается. Потому что пишется механически — и в момент присоединения рука легонько ослабевает. Во втором варианте этот крючок тщательно рисовался, поэтому нет нажима и перехода. Так все буквы с похожим крючком — л, м, н, г…

— Нам не очень видно, — сознался Феликс. — Чуть-чуть.

— Не печальтесь, я соорудил для вас визуальные открытки, — обрадовал эксперт. — Сфотографировал, увеличил и сделал скриншоты, там все понятно. Разумеется, если знаете, что и с чем сравнивать.

— Вот спасибо, — поблагодарил его Павел. — Нам бы акт…м… заключение.

— У меня прекрасная память, молодой человек. Вот, пожалуйста. Хочу обратить ваше внимание на одну вещь.

— Что именно? — заинтересовался Павел.

— Печать. Как я понял, завещание поддельное, стало быть, фальшивку делали тайно. В таком случае печать на данном документе тоже поддельная, но она безупречна на мой непрофессиональный взгляд. Обязательно проведите экспертизу, подделать печать нотариуса — это круто, умельца нужно посадить.

Забрав документы, молодые люди ехали по городу.

— Ну и старикан, — рассмеялся Феликс. — Слышал? Круто!

— Да, молодец дед, — согласился Павел. — Значит, Майя подделала завещание, недаром каллиграфией увлекалась. Правда, не знаю, как данное увлечение помогает почерк подделывать, видимо, к этому у нее дар.

— Ее прокатили бывшие мужья с наследством, — рассуждал вслух Феликс, — она и решила подстраховаться. Готовилась. На перспективу работала, с четко построенным планом. Кто же ее прикончил?

— А мне любопытно, как она подменила завещание. Делаем запрос на второе, которое хранится у нотариуса.

— Да уж, полагаю, у нотариуса настоящее завещание, интересно, как распределил Черных свое богатство.