Jenny Han, Siobhan Vivian

FIRE WITH FIRE

Никак не могу определиться с выбором наряда. Сначала я думаю о чем-то повседневном вроде джинсов и рубашки, но вспоминаю, что там могут быть его родители, поэтому выбираю одежду темных тонов – серое платье с круглым вырезом и тонким ремешком. Образ смотрится как-то слишком траурно, и я примеряю шелковое оранжевое платье-рубашку. Но и оно не подходит: выглядит по-весеннему, слишком радостно.

Двери лифта открываются, и я выхожу в коридор. Сейчас раннее утро понедельника, до начала уроков еще час. У меня в руках плетеная корзинка со свежеиспеченным печеньем с шоколадной крошкой и открыткой с пожеланием скорейшего выздоровления, покрытая отпечатками губ с розовой и красной помадой. На мне темно-синяя водолазка, бежевая мини-юбка и замшевые ботинки на высоком каблуке. Я накрутила волосы на бигуди и собрала несколько прядей в хвост, оставив волосы распущенными сзади.

Скрещиваю пальцы и молюсь, чтобы не выглядеть настолько же виноватой, насколько себя такой ощущаю.

«Все не так плохо, как могло бы быть», – повторяю я про себя как заклинание. Прошлой ночью все казалось просто ужасным. Рив мешком падает со сцены на пол в спортивном зале… Такое не просто забыть. Слава богу, его позвоночник цел, есть небольшие царапины и ссадины, а единственная серьезная травма – сломанная малая берцовая кость. Что, насколько я знаю, тоже нехорошо.

Его выпишут из больницы, как только возьмут кучу анализов, чтобы исключить судорожный припадок. По-моему, анализы на наркотики у него не брали. Я была уверена в обратном, но Кэт шепнула, что они не станут проверять такого спортсмена, как Рив. Поэтому никто не узнает о том, что я подлила ему в стакан. Рива не исключат из школы, а я не сяду в тюрьму. Сейчас уже ничего не докажешь.

Думаю, мы оба легко отделались.

Мы вернемся к нашей обычной жизни. Что бы это ни значило для каждого из нас. После всего произошедшего в этом году не уверена, что моя жизнь когда-либо снова будет «нормальной» и захочу ли я этого вообще. Как будто теперь есть две Лилии: Лилия До и Лилия После. Лилии До все было до лампочки, в ней не было стержня. Она не смогла бы провернуть все это, она бы не знала даже, что ей делать с самой собой. Теперь я стала намного жестче, уже не такой белой и пушистой. Мне пришлось кое-что пережить и увидеть. Я теперь не просто девочка с пляжа. Все изменилось после того, как мы встретили тех парней.

Раньше я так боялась уехать с Джар Айленда, оказаться вдали от семьи и друзей. А теперь жду не дождусь будущего года и отъезда в колледж, где никто не будет знать ни Лилии До, ни Лилии После. Там я буду для всех просто Лилией.

Женщина в приемном покое замечает меня, улыбается и спрашивает:

– Вы тоже пришли проведать нашу футбольную знаменитость?

Я улыбаюсь в ответ и киваю.

– Его палата в конце коридора.

– Спасибо, – благодарю я. – Там с ним кто-то есть?

– Симпатичная маленькая брюнетка. – Женщина подмигивает мне.

Ренни. По-моему, она сидит там с самой субботы. Я дважды пыталась ей дозвониться, но она так и не перезвонила. Наверняка она до сих пор обижается, что я, а не она, стала королевой осеннего бала.

Я иду по коридору, крепко сжимая в руках корзинку и открытку. Все вокруг залито флуоресцентным светом, и запах… Если бы я была маленькой, набрала бы в легкие воздух и постаралась бы не дышать как можно дольше. Сейчас у меня это получается гораздо лучше, но я больше не играю в эти игры.

Чем ближе я подхожу к палате, тем чаще бьется сердце. Я слышу лишь его стук и скрип моих каблуков по больничному линолеуму. И вот я стою прямо перед дверью. На нее кто-то уже повесил табличку с его именем. Дверь чуть приоткрыта. Я ставлю корзинку на пол, собираясь постучаться, и слышу резкий хрипловатый голос Рива.

– Мне плевать, что говорят доктора! Период моего восстановления не может быть таким долгим. Я на пике физической формы и собираюсь в самые короткие сроки вернуться на поле.

Она всхлипывает.

– Мы им покажем, Риви.

Сзади раздается чье-то шарканье. Это медсестра.

– Извини меня, дорогая, – щебечет она и широко открывает дверь. Затем заходит за занавес, разделяющий комнату пополам, и исчезает на другой половине.

А вот и Рив. Он в застиранной больничной одежде, небритый, на подбородке какие-то крошки, а под глазами синие круги. На одной руке – капельница, нога от пятки до бедра в гипсе, а торчащие из-под него пальцы фиолетовые и опухшие. На руках тоже полно ссадин и порезов, скорее всего из-за стекла, осыпавшего нас всех тем вечером. На самые крупные порезы наложены аккуратные швы. На больничной кровати он кажется непривычно маленьким, совсем не похожим на себя.

У Ренни красные глаза, она щурится, когда замечает меня.

Я сглатываю и протягиваю ему открытку.

– Это от девочек из нашей команды. Они все… все желают тебе всего самого хорошего. – Потом я вспоминаю про печенье и уже собираюсь подойти к Риву, чтобы отдать корзинку, но передумываю и сажусь на стул у двери.

– Я принесла тебе печенье с шоколадной крошкой. Помню, что в прошлом году на распродаже сладостей в Кей Клубе тебе понравилось, как я его пеку. – Зачем это говорю?

Рив быстро вытирает глаза уголком простыни.

– Спасибо, но я не ем никакой вредной пищи во время футбольного сезона.

Не могу сдержаться и опускаю взгляд на гипс.

– Ну да… Прости.

– Вот-вот должен прийти доктор, чтобы его снять, – говорит Ренни. – Наверное, тебе нужно уйти.

Чувствую, что мое лицо краснеет.

– Да, конечно. Выздоравливай, Рив. – Не уверена, кажется мне или нет, но, когда он смотрит на меня поверх плеча Ренни, я вижу в его глазах ненависть. Потом он их закрывает.

– Пока, – шепчет он.

Я пробегаю половину коридора и только потом останавливаюсь, вдыхаю воздух. У меня дрожат колени, в руке по-прежнему зажата открытка.

– Он сдох, – говорю я и роняю голову на руль. – Признаки жизни отсутствуют.

Мой старший брат Пэт вытирает руки грязной тряпкой.

– Кэт, кончай разыгрывать здесь драму и снова поверни чертов ключ. – Я делаю, что меня просят, и поворачиваю ключ зажигания нашего старенького кабриолета. Ничего не происходит. Не слышно ни звука, ни шороха. Ничего.

– Это глупо, – говорю я. Хоть Пэт и знаток двигателей, но не в случае с этим драндулетом. Нашей семье позарез нужна новая машина или по крайней мере та, которую выпустили не раньше последнего десятилетия. Я вылезаю и хлопаю дверью так, что трясется кабриолет. – Мне не очень-то хочется ходить в школу пешком и морозить задницу на ветру. Или, что еще хуже, ездить на школьном автобусе. Привет! Я выпускница…

Пэт кидает на меня сердитый взгляд, снова подходит к двигателю, открывает капот и становится между фарами. Несколько его друзей, окружив машину, наблюдают за происходящим, попутно опустошая запасы папиного пива. Это их любимое времяпрепровождение в понедельник вечером. Пэт просит Скитера подать ему гаечный ключ, которым он тут же начинает стучать по металлу.

Я становлюсь рядом с братом.

– Может, это аккумулятор? По-моему, радио выключилось до того, как эта рухлядь сдохла.

Это случилось сегодня вечером. Я решила прогулять восьмой урок и заехать к Мэри. Не видела ее на переменах и решила проверить, что с ней. Наверняка Мэри до сих пор в шоке от того, что случилось в школе во время осеннего бала. Она чуть с ума не сошла, когда узнала, что Рив пострадал. Бедняжка. Но далеко я не уехала, машина встала прямо на школьной парковке.

Первой моей мыслью было: «Неужели это карма?»

Надеюсь, что нет.

Пэт поворачивается, чтобы взять очередной инструмент, и чуть не задевает меня по заднице.

– Господи, успокоишься ты или нет? Иди покури или еще чем-нибудь займись.

Последние дни я была немного не в себе. Но кто бы не был после того, что случилось на осеннем балу?

Мне и в кошмарном сне не снилось, что Рива погружают на каталке в скорую помощь. Нам всего лишь хотелось, чтобы его выгнали из футбольной команды. Мы не думали, что он попадет в больницу.

Я не устаю себе напоминать, что мы не виноваты. Виновато короткое замыкание. Даже в газетах это сегодня написали. Так и было. Именно взрывы испугали Рива, и из-за этого он упал со сцены. А вовсе не то, что Лилия подлила ему в стакан. Против фактов не попрешь.

Честно говоря, это короткое замыкание здорово сыграло нам на руку. Ужасно, что много народа получило травмы. У кучи детей порезы от упавшего стекла, им наложили швы, у парня из младшего класса ожог руки, а один из учителей отравился дымом. Но короткое замыкание, фигурально выражаясь, вывело нас из-под огня. Травма Рива оказалась всего лишь следствием возникшего хаоса. После всего, что случилось, он ни за что в жизни не вспомнит, что именно Лилия подала ему стакан.

Во всяком случае, именно в этом я ее пыталась убедить.

Пэт протягивает серебристый масляный щуп приятелям, и они качают головами, как будто видят нечто непостижимое.

– Черт, Кэт! Когда ты в последний раз проверяла масло?

– Я всегда считала, что это твоя обязанность.

– Это же элементарное техническое обслуживание.

Я закатываю глаза.

– Ты брал мои сигареты?

– Одну или две, – говорит он смущенно и показывает на свой рабочий стол. Я иду туда и вижу пустую пачку. Беру ее и швыряю ему в голову.

– Хочешь, поедем со мной на заправку? – спрашивает меня Рикки, держа в руке шлем. – Мне надо залить бензин.

– Спасибо, Рикки.

Мы выходим из гаража, Рикки кладет руку мне на поясницу, и я мгновенно вспоминаю об Алексе Линде на балу, как галантно он уводит Лилию в безопасное место. Как бы мне хотелось об этом забыть. Не то чтобы я ревновала, просто у меня сводит живот из-за нехватки хлопьев на завтрак. Интересно, он просто вежлив с ней или втюрился? Хотя мне наплевать. Я забираюсь на байк за спину Рикки и вжимаюсь в него изо всех сил так, что наши тела становятся очень близко друг к другу.

Он поворачивает голову и, перед тем, как надвинуть на глаза стекло шлема, говорит низким голосом:

– Ты меня просто убиваешь. Понимаешь?

Я вижу свое отражение и понимаю, что выгляжу очень сексуально. Подмигиваю и одариваю его невинным взглядом.

– Вперед! – командую я. И он заставляет свой мотоцикл взреветь, чтобы покрасоваться передо мной.

По правде говоря, если я хочу парня, то его получаю. Это касается и Алекса Линда.

Дороги почти пустые, когда солнце заходит за серый горизонт. Вот так на Джар Айленд приходит осень. Почти половина летнего населения разъезжается. Конечно, есть чудики, которые приезжают полюбоваться природой и все такое, но, как ни крути, наступает мертвый и депрессивный сезон. Большинство ресторанов и магазинов уже закрыты до следующего года, а я жду не дождусь, когда в будущем году уеду и буду в другом месте. Хорошо, если это будет в Огайо, в уютном студенческом общежитии в Оберлине. Хотя я буду чувствовать себя отлично в любом месте, кроме Джар Айленда.

Пока Рикки заправляет байк, покупаю в магазине при заправке пачку сигарет. Курение обходится дорого, надо бы бросить, чтобы сэкономить деньги для колледжа. Возвращаюсь к мотоциклу и замечаю на дороге съезд к Мидлбери, к дому Мэри.

– Эй, Рик, ты торопишься назад?

Он усмехается.

– И куда мы поедем?

Я показываю на дорогу, которая ведет к дому Мэри. Дверь никто не открывает, даже ее странная тетя. Из почтового ящика выглядывает куча корреспонденции, а лужайка заросла почище нашего Шэпа. Я обхожу дом, поднимаю с земли камень, чтобы бросить в окно Мэри на втором этаже. В ее комнате темно, а шторы задернуты. Я проверила остальные окна. Ни в одном из них не горит свет. Дом выглядит, скажем так, жутковато. Камень выпадает из моей руки.

Хорошо бы мне поговорить с Мэри хоть пару секунд. Мне кажется, ей стало бы легче. Мэри совершенно не за что чувствовать себя виноватой. Этот паршивец получил по заслугам. Она должна заняться собственной жизнью, не тратя ни секунды на Рива Табатски.

Два дня напролет я проплакала. Не могла ни есть, ни спать, ничем другим заниматься.

Слышу, как тетя Бэтт в ванной умывается и чистит зубы. Это ее ежедневный ритуал. По дороге в спальню она останавливается рядом с моей комнатой, халат плотно завернут вокруг талии, а подмышкой куча газет.

Я лежу на своей скомканной кровати, гляжу в потолок и не могу даже заставить себя пожелать ей спокойной ночи.

Тетя Бэтт стоит у двери и смотрит на меня несколько секунд.

– В сегодняшней газете есть статья. – Она протягивает. На первой полосе репортаж о несчастном случае во время танцев, о том пожаре. На фотографии черный дым валит из окон спортзала, толпа подростков выбегает из дверей. – Они считают, что во всем виновато короткое замыкание.

Я отворачиваюсь от нее к стене, мне не хочется говорить об осеннем бале. И думать о нем не хочу. Миллион раз прокрутила у себя в голове, как и почему все пошло не так.

В тот вечер я почувствовала себя готовой ко встрече с ним. Я была в красивом платье, гордая, сильная, изменившаяся. Представляла, как это могло произойти. Рив будет не в себе и непременно заметит меня в толпе. Что-то во мне покажется ему знакомым. Его ко мне потянет. Ему покажется, что я прекрасна.

Как только наши взгляды пересекутся, я дотронусь до кулона, который он подарил мне на день рождения, улыбнусь и подожду, пока он догадается, кто я такая. А тем временем учителя будут видеть, что поведение Рива становится все более неадекватным, они почувствуют неладное. И как только до него дойдет, кто я, его схватят, отведут в администрацию школы и накажут, как он того заслуживает.

Но ничего подобного не случилось.

Рив узнал меня, как только увидел, несмотря на то, что я так изменилась с седьмого класса. Он сразу узнал ту самую толстую дуреху, которая с чего-то вообразила, что он ее друг. Рив увидел Большое яблоко.

Услышать такое было для меня ударом под дых, как будто он снова толкнул меня в темную и холодную воду. Я навсегда останусь для него такой. И никем больше. Я так разозлилась и сорвалась с катушек.

– Парень, который получил травму, оказывается, лучший футбольный игрок школы.

– Его зовут Рив. Рив Табатски, – спокойно отвечаю я.

– Знаю. – Тетя подошла ближе. – Это тот мальчик, который тебя обидел?

Я не отвечаю, лишь крепко сжимаю губы.

– Мы с тобой говорили о нем за чашкой горячего шоколада, когда я приезжала к вам на Рождество. Помнишь?

Помню. Надеялась, что тетя сможет дать мне хороший совет, как сделать, чтобы Рив всегда вел себя со мной так, как на пароме, в окружении других людей. Я думала, что она меня понимает. Но тетя Бэтт лишь попросила в следующий раз, когда Рив станет унижать меня при других, пойти и нажаловаться учителям.

– Это научит его держаться от тебя подальше.

Подальше? Именно этого мне и не хотелось больше всего.

Именно тогда я узнала, что взрослые ничего не понимают. Ни до кого так и не дошло, какие отношения нас с ним связывают.

Я слышу, как тетя Бэтт рядом с моей кроватью делает несколько судорожных вздохов.

– И ты тогда…

Я поворачиваюсь к ней.

– Что я тогда? – вырывается у меня помимо воли. Неужели она не видит, я не в настроении с ней разговаривать?

Тетя с удивлением смотрит в мою сторону:

– Ничего, – отвечает она и выходит из комнаты.

Я больше не могу сдерживаться. Встаю, накидываю на плечи поверх ночной рубашки свитер, влезаю в тапочки и выхожу через заднюю дверь.

Я иду по Главной улице к скалам. Всегда любила стоять на вершине одной из них – той, с которой можно было смотреть вдаль.

Но сегодня была одна темнота. Темнота и покой, как на краю света. Я передвигаю ноги, пока кончики тапок не начинают висеть над краем. Из-под ног вылетает несколько камней и я не слышу, как они падают в воду. Их падение будет продолжаться вечно.

Вместо этого у меня в голове звучит голос Рива на осеннем балу: «Большое яблоко». Этот голос раздается снова и снова, как эхо.

Я сжимаю кулаки и пытаюсь прогнать из головы мысли о том, что сейчас произойдет. Но это не работает. Никогда не работало.

Как и в тот раз, когда Ренни упала с вершины пирамиды.

И когда замки на всех шкафчиках вдруг разом открылись.

Со мной явно не все в порядке. Я чувствую себя сломанной.

Облако перестало закрывать луну, как будто поднялся театральный занавес. Ее свет отразился на поверхности мокрых скал, и все вокруг заблестело. Впереди виднеется узкий проход между скалами, ведущий вниз. Я иду до самого края тропинки и опускаю взгляд. Далеко внизу волны с шумом разбиваются о камни, поднимая в воздух снопы брызг.

Еще один шаг, один шаг, и все кончится.

Все, что наделала я и что сделали со мной, смоют волны.

Неожиданно порывом ветра меня толкает почти к самому краю. Я падаю на колени и ползу назад.

Меня не отпускает лишь одно – Рив.

Я люблю его, несмотря на все, что он мне сделал, и не знаю, как избавиться от этой любви. Но самое печальное – я не знаю, хочу ли этого.

Когда утреннее солнце врывается в мою комнату сквозь окно, что-то подсказывает мне встать с кровати, а не перевернуться на другой бок лицом к стене, как делала всю эту неделю. Я знала, что мне все равно придется когда-нибудь пойти в школу, но не находила в себе достаточно сил и оставалась в кровати.

Сегодня, сама не знаю почему, что-то изменилось. Какое-то предчувствие, что мне обязательно нужно там быть.

Я причесываюсь, надеваю вельветовую толстовку, юбку на пуговицах и вязаный кардиган. Нервничаю из-за того, что увижу Рива, из-за того, что снова произойдет что-то плохое. А еще я пропустила столько занятий и даже не притрагивалась к домашним заданиям. Учебники и тетради так и лежат в застегнутом на молнию рюкзаке в углу комнаты. Я поднимаю его за одну лямку и перекидываю через плечо. Меня не волнует, как буду наверстывать пропущенное, что-нибудь придумаю.

Берусь за дверную ручку и пытаюсь ее повернуть, но та не двигается.

В нашем доме такое случается, особенно летом, когда древесина разбухает от влаги. Дверь и замок с большой стеклянной ручкой на медной пластине с замочной скважиной старинные, таких больше не купишь.

Обычно достаточно слегка покачать ручку из стороны в сторону, чтобы замок поддался. Я пытаюсь сделать это, но по-прежнему без результата.

Тетя Бэтт? – кричу я. – Тетя Бэтт! – И снова пытаюсь открыть дверь, тряся ее изо всех сил. Меня начинает охватывать паника.

– Тетя Бэтт! Помоги мне!

Наконец я слышу ее шаги на лестнице.

– Что-то случилось с дверью! Она не открывается! – кричу я и снова кручу ручку, чтобы она сама это увидела. По ту сторону двери – тишина. Тогда я опускаюсь на колени и смотрю в замочную скважину: мне надо знать, что она все еще там. Она там. Я вижу ее мятую коричневую юбку. – Тетя Бэтт, пожалуйста!

В конце концов, она начинает шевелиться. Слышу, как тетя Бэтт сражается с дверью, а затем распахивает ее настежь.

– Слава богу, – говорю я с облегчением и только собираюсь выйти, как замечаю на полу что-то странное, похожее на белый песок или мел. Слева оно образует тонкую, идеально прямую линию, затоптанную перед дверью следами тети Бэтт.

Это что еще такое?

Я собираюсь нагнуться и потрогать, но почему-то боюсь.

Тетя Бэтт вечно занимается какими-то странными вещами: то окуривает себя дымом, то смотрит в магический кристалл, то пропускает сквозь себя какие-то энергии. Из всех поездок она привозит множество брелоков и амулетов. Я прекрасно знаю, что все это не представляет никакой опасности, но все равно показываю пальцем на мел и спрашиваю:

– Что это?

Тетя Бэтт с виноватым видом отвечает:

– Ничего особенного. Я… я потом это уберу. – Киваю, дескать, все в порядке, и обхожу ее.

– Вернусь через несколько часов.

– Постой, – говорит она встревожено, – куда ты собралась?

– В школу, – вздыхаю я.

Слабым дрожащим голосом она мямлит:

– Лучше бы тебе остаться дома.

Отлично. Неделя была для меня не слишком простой, я это осознаю. Я бесцельно слонялась по дому и все время плакала. Но с тетей Бэтт ничего подобного не происходило. Она мало спала, бродила и вздыхала про себя. На улицу тоже не выходила и почти не рисовала, что меня больше всего беспокоило. Когда тетя Бэтт пишет картины, она счастлива. Будет лучше, если я всего на день оставлю ее, – так мы хотя бы немного отдохнем друг от друга.

– Не могу же вечно оставаться дома. – Я должна прислушаться к своему внутреннему голосу, который будто подталкивает меня идти. – Сегодня иду в школу, – повторяю я уже без улыбки и спускаюсь по лестнице, не дожидаясь ее разрешения.

К тому времени, как я добралась до школьной велосипедной стоянки, солнце уже скрылось, небо стало серым и покрылось клочковатыми облаками. На парковке было пусто. Стояло лишь несколько автомобилей учителей и фургоны электриков. После случившегося на осеннем балу в школе полностью меняют проводку. Все электрики Джар Айленда работали круглосуточно, чтобы быстрее закончить.

Я страшно рада, что приехала раньше всех. Мне нужно время, чтобы адаптироваться.

К своему удивлению, замечаю, что за мной бежит Лилия. Она в плотно застегнутой на молнию куртке, на голове капюшон. Здесь с каждым днем становится все холоднее.

– Привет, – смущенно произношу я, пристегивая замок к велосипеду. Мы встречаемся в первый раз после осеннего бала. – Ты сегодня рано.

– Господи, как же я рада тебя видеть, Мэри! – Я ничего не отвечаю. Она хмурится. – Ты что, на меня злишься? Ты не звонила, была вне зоны доступа. Я нашла в телефонной книге номер твоей тети и пыталась дозвониться, но никто не брал трубку. Кэт несколько раз заезжала к тебе домой, но и дверь никто не открыл.

Конечно, глупо было бы думать, что Лилия и Кэт не заметят, что я их избегаю. Мне просто не хотелось видеть никого из школы. Здесь нет ничего личного.

– Прости, – говорю я, – просто все это было для меня слишком…

– Ладно, я поняла. Раз уж так получилось, даже хорошо, что мы втроем залегли на дно, – говорит она с грустью. – Кстати, а ты слышала, что Рив сегодня возвращается в школу?

Меня будто обухом по голове ударило. Неужели предчувствие, что мне сегодня обязательно нужно быть здесь, появилось потому, что и Рив тоже придет в школу?

– Как он? В газетах писали, что сломал ногу.

Лилия процедила сквозь зубы:

– С ним все в порядке. Но, кажется, до конца сезона он на поле не выйдет. – Уловив что-то в выражении моего лица, она энергично затрясла головой и добавила: – Не волнуйся, все будет хорошо. – Она сделала шаг вперед, собираясь уходить. – Позже поговорим, ладно? Я по тебе скучала.

Рив сломал ногу. И все из-за меня.

Я добилась, чего хотела.

Разве не так?

Он скоро будет здесь, и я бегу в школу. Почти в каждом классе в стенах зияют огромные дыры под проводку. Мне приходится быть осторожной, чтобы идти, вернее, лавировать между грудами проводов, разложенных по полу в школьных коридорах.

Я иду в класс и сажусь на батарею, натянув под себя край вельветовой толстовки. На колени кладу учебник, но не для того, чтобы читать. Я в него даже не смотрю. Мой взгляд сквозь свесившиеся волосы устремлен на парковку, где собираются ученики.

В эти выходные температура впервые опустилась ниже нуля – надеюсь, дворники не забыли перекрыть воду в фонтане во дворе школы. Только курильщики и бегуны готовы выдержать такой холод – все остальные устремились внутрь здания.

Я слышу сквозь окно низкое рычание. Это к школе приближается кроссовер Алекса. Он паркует его на стоянке для инвалидов, рядом с дорожкой. Алекс вылезает из машины, обходит ее спереди и открывает пассажирскую дверь.

Все, кто находятся в школьном дворе, поворачивают головы. Они наверняка тоже в курсе, что он сегодня придет.

Рив ставит здоровую ногу на тротуар. На нем сетчатые баскетбольные шорты и худи с логотипом футбольной команды Джар Айленда. Алекс протягивает ему руку, но Рив игнорирует ее и, держась за дверь, вытаскивает вторую ногу. На ней по всей длине, от бедра до пятки, белая гипсовая повязка.

Пока Алекс достает из багажника костыли, Рив балансирует на одной ноге. Сзади выскакивает Ренни и хватает с пассажирского сидения рюкзак Рива. Рив знаком показывает, что хочет нести свои вещи сам, но Ренни трясет головой, и хвостик на ее голове болтается из стороны в сторону. Он сдается и ковыляет к школе так быстро, насколько это возможно на костылях. Друзья за ним еле поспевают.

К Риву устремляются двое малышей и с улыбкой от уха до уха говорят: «Привет!». Однако смотрят они только на ногу. Один с ручкой в руке приседает и пытается расписаться на гипсе. Рив не останавливается, он опускает голову, притворяясь, будто их не замечает, и продолжает идти вперед.

Как всегда, каждый хочет заполучить себе кусочек Рива. Но у большинства ничего не получается.

Однажды и у меня будет возможность получить его.

Я почти заканчиваю решать уравнение, как в дверь класса кто-то стучит. Это школьная секретарша миссис Гарднер в совершенно безобразном пиджаке синего цвета, слишком длинном и большом для нее, с огромными золотыми пуговицами. Складывается впечатление, что еще в 1980-х она позаимствовала его из гардероба мужа. Я считаю, что низеньким женщинам вообще противопоказано носить пиджаки, разве что укороченные и с рукавами три четверти.

Ну да ладно. Я снова склоняюсь над своим уравнением из задачи с производными. Это совсем не сложно, хотя все в прошлом году твердили, что математика – самый сложный предмет.

Но миссис Гарднер кладет на мой стол желтый листок, сверху на нем написано: «Лилия Чоу. Явиться в методический кабинет». В самом низу в графе, предназначенной для времени, указано: «Немедленно».

Я напрягаюсь. Закинув волосы за плечи, собираю вещи в рюкзак, иду к двери и замечаю, что на меня смотрит Алекс. Беззаботно пожимаю плечами. Ерунда какая-то. Что это может значить?

Я быстро иду по коридору. Если бы кто-то догадался, что я сделала Риву во время танцев, меня бы вызвали к директору, а не в методический кабинет.

Мистер Рэндольф с самого начала обучения был моим наставником. Он не такой уж и старый – получил диплом об окончании колледжа всего десять лет назад. Я проверяла. Мне он казался вполне симпатичным, во всяком случае, до тех пор, пока не начал лысеть. Его родители – владельцы конюшни, где мы содержим моего коня Фантома. Там все увешано памятными табличками и медалями за скачки, в которых он участвовал.

На мгновение останавливаюсь у двери. Он разговаривает по телефону, но машет рукой, приглашая войти.

Сажусь и прокручиваю в голове то, что скажу, если он начнет меня обвинять. Я вскину голову и выдам нечто вроде: «Минуточку, мистер Рэндольф, с чего вы решили, что я могла так поступить? Рив – один из моих ближайших друзей. Это уже несмешно! Я даже не знаю, что вам ответить!» Потом я сложу руки на груди, умолкну и буду молчать, пока не придет мой адвокат.

Мистер Рэндольф изображает обеспокоенность и скребет пальцами лысину. Интересно, а вдруг причина его раннего облысения в том, что он постоянно находится в стрессе и целыми днями трет голову?

– Да-да, хорошо, спасибо. – Он кладет трубку и делает глубокий вдох. – Почему ты нервничаешь, Лилия?

Я выдавливаю из себя улыбку.

– Здравствуйте, мистер Рэндольф.

– Что-то ты в последнее время не заглядываешь в конюшню. Неужели подумываешь продать коня?

– Что вы! Я Фантома никогда не продам!

Мистер Рэндольф смеется.

– Знаю, знаю. Но если вдруг передумаешь, ты знаешь, кому звонить, не так ли?

Я киваю, хотя знаю, что никогда в жизни не расстанусь с Фантомом. И никогда не позвоню.

– Да.

– Итак… Я тут заглянул в журнал с твоими оценками. Они превосходны. К выпуску ты вполне можешь стать второй по показателям.

У меня словно гора с плеч упала.

– Ух ты! Здорово! Папа будет счастлив.

Мистер Рэндольф открывает папку с моим именем на обложке. Думаю, что он собирается сообщить мне, какое место в классе я занимаю, но он говорит:

– И тем не менее я тут заметил, что ты до сих пор не сдала экзамен по плаванию.

– А-а.

С тех пор как в школе Джар Айленда был построен крытый бассейн, все ученики должны сдавать тест по плаванию. Без него аттестата не получить.

– Если только здесь нет какой-то ошибки.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Нет, все верно. Я его не сдавала.

Он качает головой.

– Ты понимаешь, что без экзамена по плаванию ты не выпустишься?

– Если только у меня не будет справки от врача, да?

Он удивлен. Удивлен и расстроен.

– Да, так. Если ты не принесешь справку. – Он закрывает папку. – Неужели тебе не хочется научиться плавать, Лилия?

– Я знаю, что делать, чтобы не утонуть, мистер Рэндольф, – заверяю я его. – Просто плавание – не мое.

Он смотрит на меня с насмешкой.

– Это важное умение, Лилия. Особенно для девушки, которая живет на острове. Однажды это поможет спасти жизнь тебе или другому человеку. Обещай, что подумаешь.

Я подумаю, обязательно подумаю о том, как попросить папу написать мне справку. И если у него не получится, я уверена, что Кэт ее из-под земли достанет.

По пути в класс замечаю, как кто-то из учеников прикрепляет кнопками к октябрьскому календарю нарисованные на бумаге тыквы. С тех пор как мы с Кэт и Мэри договорились в женском туалете действовать вместе, прошло чуть больше месяца. Что бы ни свело нас вместе – судьба или счастливый случай, – я рада, что так получилось.

Мы сидим за одним обеденным столом. К Риву то и дело кто-то подходит, чтобы расписаться на гипсе. Рив, которого я всегда знала, упивался бы каждым мгновением своей славы, но этому парню внимание публики было безразлично. Он хотел лишь одного: до бесконечности обсуждать план своей физиотерапии с Ренни. Склонившись друг к другу, они шепчутся на другом конце стола. Нога в гипсе лежит у Ренни на коленях.

– Пока я в жесткой гипсовой повязке, мне нужно сфокусироваться на верхней части тела: грудные мышцы, бицепсы, трицепсы, спина и пресс. Надо подкачать все, что выше пояса. Потом, через три недели, максимум через месяц, когда гипс сменят на лангету, буду тренироваться в воде.

Я заворожено смотрю, как он расправляется с двумя сваренными на пару куриными грудками и огромным пакетом тертой моркови и шпината. Он поглощает еду как пылесос.

– Вчера вечером я заказала тебе спасательный пояс, – говорит Ренни. – Его доставят к концу недели.

Алекс, наклонившись вперед, уговаривает Рива прийти на пятничный футбольный матч, но, разумеется, самовлюбленный Рив отказывается.

– Да ладно тебе, Рив, – говорит Алекс. – Сам знаешь, как это важно для поднятия духа. Парни до поноса боятся, что Фредингтона снова поставят нападающим.

– Это потому что у Фредингтона бросок дерьмовый, – говорит Дерек с набитым пиццей ртом.

Это правда. Наша первая игра без Рива в пятницу обернулась полной катастрофой. Мы проиграли второй с конца команде в нашей подгруппе.

– Нам тебя не хватает, парень, – подает голос Пи-Джей. – Может, дашь Фредингтону несколько советов?

– Да, – подхватывает Алекс, – тебе же не нужно будет надевать форму, просто посидишь у боковой линии. По-моему, это будет совсем другое дело. – Рив залпом допивает свой протеиновый коктейль и, вытерев рот, продолжает. – Теперь, парни, вы сами по себе. Больше я не буду с вами нянчиться, мне нужно позаботиться о своем здоровье. Если не восстановлюсь, то не смогу выйти на поле следующей осенью.

– Но ты все еще капитан нашей команды, – напоминает ему Алекс.

– Я должен сосредоточиться на выздоровлении, – говорит Рив. – В девять у меня отбой, а с полшестого начинаю тренировку. Думаешь, у меня есть время для того, чтобы переться на футбольный матч?

– Просто подумай об этом, – настаивает Алекс. – Тебе не нужно ничего решать именно сегодня. Посмотрим, как ты себя будешь чувствовать в пятницу вечером.

Мне до спазмов в животе невыносимо смотреть, насколько терпелив Алекс к выкрутасам Рива. На его месте я бы давно послала Рива к черту.

С сожалением покачивая головой, Дерек говорит:

– Черт, приятель, не могу поверить, что такое с тобой случилось. Я-то надеялся, что следующей осенью буду смотреть по ESPN[1], как ты зарабатываешь тачдаун.

Рив сует в рот полную вилку салата и, с трудом пережевывая, отвечает:

– Еще увидишь. Не надо сбрасывать меня со счетов.

– Да, Дерек, – говорит Ренни, сверля его глазами, – отныне здесь не место для негативных эмоций. Только позитивное мышление!

Рив отодвигается от стола и поднимается на костыли.

– Ты куда? – спрашивает его Ренни.

– В туалет.

Он ковыляет прочь, а Ренни смотрит ему вслед ястребиным взглядом, готовая при малейшей необходимости броситься к нему на помощь. После того как Рив скрывается из виду, она оглядывается по сторонам, убеждается, что ее никто не подслушивает, и говорит Эш:

– Он так мужественно себя вел! Чуть ли не плакал в моих объятиях, когда узнал, что колледж в Алабаме от него отказался. Он так на него надеялся, умолял тренеров разрешить ему посидеть на скамье запасных в первый сезон! – Она прикрывает глаза и касается щек. – Они считают, что он не сможет вернуться в былую форму. Не могу дождаться, когда он докажет этим идиотам, как они ошибались! – Ренни делает глоток содовой. – Конечно, после всего, что случилось, он может и не попасть в школу первого дивизиона, но любой из колледжей второго и третьего будет счастлив видеть его в своей команде.

– Ты снова ночевала у него дома? – шепчет Эш.

Снова? Неужели она проводит ночи у него дома? Я охотно допускаю, что Пейдж разрешила бы ей остаться в доме у мальчика, но родители Рива всегда казались мне очень консервативными. Они каждое воскресенье ходят в церковь, а Рив даже называет своего отца «сэр».

– Я единственная, кто помогает ему держаться в такой момент, – пригладив волосы, отвечает Ренни.

– Так вы наконец ОП? – спрашивает у нее Эш.

– А что означает это ОП? – вслух интересуюсь я.

– Официальная пара, – отвечает Ренни, закатывая глаза, как будто я круглая идиотка. При этом она на меня даже не смотрит. – Нет. Пока мы этого не сделали, ему не до того. Я просто хочу быть рядом. Это все, что ему нужно в настоящий момент. – Ренни встает и начинает собирать вещи. – Я буду ухаживать за ним. – Она наклоняется и чмокает Эш в щеку. – Пока, Эш, пока, Пи-Джей, пока, Дерек.

Даже не взглянув на меня, она удаляется. Похоже, никто так и не заметил, что она попрощалась со всеми, кроме меня.

Это началось сразу после осеннего бала, и с каждым днем становилось все хуже. Я уверена, что Ренни на меня злится. Да что там злится, просто ненавидит.

В пятницу я выхожу из школы и вдруг слышу, как на парковке кричит Кэт. Крик не испуганный, а, скорее, игривый. Я оглядываюсь и в нескольких десятках метров вижу, как Кэт с сигаретой в зубах пытается снять с какого-то парня фланелевую рубашку.

Парень кажется мне знакомым. Не знаю его имени, но часто вижу, как он слоняется рядом со школой. По-моему, у него нет уроков. А если есть, то учителя, видимо, смотрят сквозь пальцы на его посещаемость.

Кэт вполне может претендовать на членство в команде рестлеров Джар Айленда. Она такая изящная. Подпрыгивает на цыпочках и извивается, пытаясь сдернуть рубашку с головы парня. Наверняка этому ее научил брат Пэт.

Парень тоже не стоит на месте, но, похоже, не знает, как давать отпор девчонке. Видно, что Кэт берет над ним верх. Не ослабляя напора, тянет и дергает рубашку, пока та почти полностью не оказывается у нее в руках. Она тычет его в ребра, сдергивает резинку с довольно длинных, до плеч, волос. Очень скоро в руках парня остается лишь кончик рукава.

Кэт упирается ногами, как будто готовится играть в перетягивание каната, и поддразнивает его:

– Если не отпустишь, я тебя на клочки порву, Дэн.

– Ладно-ладно, – соглашается Дэн. Вот как, оказывается, его зовут.

Кэт испускает победный вопль и крутит рубашку над головой, как лассо.

– Это тебе урок на будущее, Дэн. Когда я чего-то хочу, я это получаю. И точка.

Лицо парня краснеет. Я начинаю смеяться. Она просто сумасшедшая.

Кэт, наверное, слышит меня, поскольку тут же поворачивается и слегка ведет подбородком. В ответ улыбаюсь и готовлюсь сесть на велосипед, чтобы ехать домой, но тут Кэт делает нечто неожиданное.

Она поднимает палец, делая мне знак, чтобы я ее подождала.

Все происходит так быстро, что я решаю, будто это мне только показалось. Ведь раньше такого никогда не было. На людях мы делали вид, что не знаем друг друга. Наверное, теперь уже можно не притворяться, раз наш план мести выполнен, но все равно достаю из рюкзака учебник по английскому и начинаю его перелистывать, чтобы не выдать себя. Вижу, как Кэт гасит сигарету.

– Ладно тебе, Кэт, отдай обратно.

Кэт натягивает рубашку поверх свитера.

– Мне хочется ее поносить. Обещаю, что верну в понедельник. И тогда ты будешь пахнуть мной.

Он делает вид, что сердится, но я чувствую, что она ему нравится, иначе так быстро бы он не сдался.

– Хочешь, подброшу тебя до дома?

– Не-а, хочу прогуляться. Можно стрельнуть у тебя еще одну сигаретку? – Она не ждет, пока он ее достанет, сама вынимает сигарету из пачки и сует за ухо.

Потом разворачивается и направляется к велосипедной дорожке.

Я кладу учебник в рюкзак и, толкая велосипед, медленно иду вперед, чтобы Кэт меня догнала. Вдруг нам и сейчас нужно вести себя осторожно.

– Ты как, держишься, Мэри? – спрашивает она, подходя ближе.

– Да, – отвечаю я и вздыхаю, – все в порядке.

– Видела Рива на этой неделе?

– Нет. – Я заправляю волосы за уши и опускаю глаза. – Знаешь, говорят, что Рив может не получить футбольную стипендию из-за травмы. – Как только эти слова слетают с моих губ, чувствую, как они начинают дрожать. – Это правда?

Кэт пожимает плечами.

– Может, да. А может, и нет, кто знает? Он же не остался без ноги. Это всего лишь перелом. И не самый сложный. Мой брат как-то упал с мотоцикла и сломал бедро. И теперь левая нога у него на целых два с половиной сантиметра короче правой. – Голос Кэт достаточно серьезный. Чувствую на себе ее пристальный взгляд, будто она ждет, что я сейчас разрыдаюсь. Поднимаю подбородок и слабо улыбаюсь, хотя на глаза наворачиваются слезы.

Кэт отворачивается первой. Она сходит с дорожки и срывает с низко висящей ветки целую охапку сухих листьев.

– Все будет хорошо. Верь мне. Рив что-нибудь придумает. Все подростки как-то выкручиваются.

Киваю. Да, конечно. Что еще могу сказать в ответ. Я тоже как-то выкрутилась. Мне удалось пережить эту неделю. Это уже кое-что.

Решаю, что будет лучше, если сменю тему.

– Что это за парень, с которым ты разговаривала? – спрашиваю я Кэт. – Он тебе нравится?

– Брось, Дэн? – Она закатывает глаза. – Мэри, мне не нужны никакие драмы с парнями, когда мне осталось жить на острове всего семь месяцев. Он просто мое временное лекарство от скуки.

Если бы это было так просто. Найти парня, который бы мне понравился и которому понравилась бы я. У Кэт большой опыт по этой части, а я еще даже не целовалась. Возможно, потому что в глубине душ все еще сохну по Риву, надеясь, что когда-нибудь он поймет, что я его достойна.

Вот опять. Думаю о Риве, хотя изо всех сил стараюсь этого не делать. Это как болезнь.

– Что ты делаешь сегодня вечером, Мэри? – И прежде чем успеваю ответить, Кэт говорит: – Я еду на материк в музыкальный магазин моей подруги, на концерт. Там будет группа «День Собак», которая играет деткор. Они станут исполнять такие композиции, где будут что-то спрашивать и нужно кричать им в ответ изо всех сил. Я уже знаю, что горло у тебя тренированное, – шутит она, напоминая, как я кричала тогда, во время бала, но никто из нас не смеется. – Тебе обязательно нужно со мной поехать. Это может быть полезно. Пора освободиться от всякой гадости, которая в тебе накопилась.

Я понятия не имею, что такое деткор, но мне приятно ее приглашение. Давно пора перестать принимать все близко к сердцу.

– У меня куча уроков, и нужно нагнать то, что пропустила. Я еще долго не смогу никуда ездить.

Кэт какое-то время смотрит на меня, складывая два и два, потом поворачивается против ветра и пытается прикурить.

– Ладно, Мэри. Я знаю, что после бала ты была в депрессии. Иногда все может идти не так, как планируешь. Я знаю, как это тяжело. После того, как умерла мама, я шесть месяцев не разговаривала. – Она делает несколько затяжек и смотрит на кончик сигареты, проверяя, горит та или нет. – Ты ведь знаешь о моей маме?

Киваю. Вроде бы Лилия вскользь упоминала об этом. Рак. Но сама Кэт ничего мне не рассказывала. В глубине души я была счастлива, что она делится со мной личным.

– Я догадывалась, что знаешь, но мне хотелось удостовериться. – Она сделала глубокую затяжку и выпустила облако дыма. – В любом случае для меня было не слишком полезно замыкаться на такое долгое время. Нельзя же вечно быть печальной, да? Это не вернет маму. В какой-то момент нужно начать двигаться вперед.

Я останавливаюсь.

– Как это сделать?

Она сжимает сигарету губами и засовывает руки в карманы.

– Тебе нужно, не знаю… Ходить по каким-нибудь клубам или что-то в этом роде. Пытаться участвовать в школьной жизни, как-то занимать свое время до выпуска из школы.

– Какие клубы ты имеешь в виду?

Она кривится.

– Да не знаю, Мэри! Сама их не слишком люблю. Я имею в виду, что надо заниматься тем, что интересно. Тебе нужно саму себя из этого вытащить. Завести новых друзей, сосредоточиться на том, что делает тебя счастливой. Мне не хотелось бы, чтобы ты считала меня сволочью за мои слова, но тебе нужно уже начать жить, потому что до окончания школы еще целый год.

Из ее уст это звучит достаточно просто, и я ей верю.

– Ты права, – говорю я, – но это очень трудно.

– А не должно быть. – Кэт прислоняется к дереву. – Просто пробуй, не давай волю чувствам. – Она постучала себя в грудь. – Я вообще о своих чувствах не думаю. Знаешь, почему? Потому что, если я сяду и стану оплакивать все, что потеряла, то никогда не встану. – Ее глаза встречаются с моими, и она смотрит на меня проницательным взглядом. – Клянусь, тебе полегчает. Просто нужно чем-то занять себя, чтобы время проходило быстрее.

Я плотнее заворачиваюсь в куртку. Кэт права, знаю. Это лучше, чем валяться в больнице после попытки самоубийства. Из-за Рива я потеряла там целый год жизни – не могу допустить, чтобы это случилось вновь.

– Спасибо, – говорю я, на этот раз от всего сердца. Сейчас все по-другому, сейчас у меня есть друзья, которым не все равно.

Я занимаюсь до тех пор, пока не устану смотреть на учебники, а потом иду гулять на Главную улицу. Паром швартуется к берегу, и первым с него съезжает автобус с футболистами. Окна его разрисованы номерами игроков и глупыми лозунгами типа «Утопим чаек!».

Черт!

По-моему, у нас сегодня матч.

Направляюсь к игровому полю. Я не планирую оставаться надолго, но на трибунах полно свободных мест. Болельщиков было вполовину меньше, чем во время осеннего бала. Наверняка из-за того, что команда потеряла ведущего игрока. Первую же игру после бала и травмы Рива мы проиграли. Позорно. Наш запасной квотербек, Ли Фредингтон, не смог выполнить ни одного прохода.

Группа чирлидинга собралась вместе и репетировала кричалку: «За-щи-та! За-щи-та!» Я подумала, что раз уж сейчас у нас нет достойного нападающего, мы будем слышать ее гораздо чаще, чем раньше. Остальные слоняются без дела у боковых линий, как на тренировке. Ренни сидит, скрестив ноги на траве и смотрит в телефон. Лилия с Эшлин у скамейки с игроками переговариваются между собой. Лилия видит меня и улыбается. Я улыбаюсь ей в ответ.

Комментатор объявляет команду противников, а группа чирлидеров строем идет к нашим воротам, чтобы встретить команду школы, когда та появится на поле. Шествие возглавляет Тереза Круз. Наверное, раз уж она идет в комплекте к Ли Фредингтону, статус у нее совсем другой.

Осознав это, Ренни встает прямо перед Терезой.

Первым из раздевалки выходит Рив. На нем все та же толстовка и теплые спортивные брюки, в которых он был на уроках. Как только он появляется, все встают и начинают аплодировать с гораздо меньшим энтузиазмом, чем в начале сезона. Аплодисменты куда более сдержанные, это больше похоже на любезность.

Рив старается идти, как можно быстрее на своих костылях, но они зарываются в землю, мокрую после дождей, которые шли не переставая всю неделю. Чем быстрее он пытается идти, тем глубже они увязают, и в итоге он замедляет ход.

Тут на поле выходят игроки во главе со своим лидером, Ривом. Они пытаются бежать, но Рив идет так медленно, что у него за спиной образовывается толпа. В этот момент откуда-то сбоку показывается Ли Фредингтон и проходит мимо Рива, как будто он – пустое место, и возглавляет шествие. Остальные, словно получив от Фредингтона разрешение, тоже обходят его. Рив оказывается в самом конце вместе с Алексом, Пи-Джеем, тренером и мальчишками, несущими воду для команды. Я вижу, как Рив становится все мрачнее. В какой-то момент он задевает носком поверхность поля и набирает под гипс грязи и травы. Лицо его становится таким пунцовым, что кажется, он вот-вот закипит.

Я перестаю хлопать и подсовываю ладони под себя. Как глупо. Наверняка это выведет меня из равновесия. Рив оказался совсем неподготовленным. Он не представляет, каково это – жить аутсайдером, когда так привык находиться в центре внимания. Мне больно на это смотреть. Кажется, будто солнце и луну свергли с небес и отправили жить к нам, простым смертным.

Я хотела, чтобы Рив попал в большие неприятности и потерял то, что делает его таким самоуверенным, благодаря чему он чувствует свое превосходство над остальными. В глубине души я знала: Рив заслужил того, что с ним случилось. Однако часть меня страстно желала, чтобы ничего не было и чтобы мы не сделали так, что он сломал ногу, чтобы усвоить урок.

Первую четверть матча, как и ожидалось, мы играли ужасно. Ли Фредингтон отбил мяч в самом начале второй четверти, но при первой же попытке прохода команда противника чуть не отобрала у него мяч. Наш тренер, взяв таймаут, начал орать на ребят, играющих в защите.

Я наблюдаю, как Рив зовет Ли Фредингтона к краю поля и что-то ему советует. Он это делает в течение всей игры, но Ли его почти не замечает и специально отводит взгляд. И не потому, что смущен. Он считает, что не нуждается в помощи.

За мгновение до окончания таймаута Ли Фредингтон подходит к Алексу, кладет руку на плечо и что-то шепчет. Рив, глядя на это, сжимает челюсть.

И вот уже наша команда возвращается на поле. Ли возглавляет нападение и после снэпа отводит руку, будто собирается самостоятельно бежать. В этот момент в зачетном поле Алекс обгоняет игрока противника. Ли кидает крученый мяч, и тот попадает прямо в руки Алекса. Тачдаун.

Я встаю и собираюсь уходить, и тут Пи-Джей зарабатывает дополнительное очко. Проходя мимо боковой линии, вижу, что наша команда чирлидеров выстраивается вдоль нее, чтобы поздравить футболистов с окончанием игры. Тереза Круз выступает вперед. Ренни хватает ее сзади за свитер.

– Что ты творишь?

– Ли сделал передачу, чтобы был тачдаун. Я должна поприветствовать его. – Ренни смотрит на нее как на идиотку. – Алекс заработал тачдаун. Это он принес нам очки.

Тереза фыркает от обиды.

– Но мы всегда в таких случаях приветствуем квотербека…

– Рив – наш квотербек. Ли – второсортная бездарь!

Ренни выходит на линию и славословит Рива так громко, что я вижу, как он съеживается на скамье.

Ренни думает, что знает, что именно ему нужно, но она не понимает главного. Он не хочет, чтобы на него кто-то смотрел. Уже не хочет. Ему нужно, чтобы его оставили в покое.

Я встаю и собираюсь домой. Так и сделаю, оставлю Рива одного. И не только это. Постараюсь выбросить из головы все мысли о нем, избавлюсь ото всех чувств. Это единственный выход.

Я захожу домой и вижу, что тетя Бэтт в гостиной. Комната погружена в темноту. Тетя сидит на полу в окружении зажженных свечей. Расплавленный воск застывает на кедровых досках лужицами. Если бы папа это увидел, то пришел бы в бешенство. Он всегда говорил, что эти полы – его любимая часть дома. Они сделаны из кедра, покрашенного в красивый нежно-розовый цвет.

– Я дома, – говорю я, входя в комнату.

Тетя Бэтт вздрагивает. Подойдя ближе, замечаю, что перед ней расстелена простыня, на которой разложены пучки сухих листьев и травы. Она раскладывает их по мешочкам и перевязывает каждый бечевкой.

Тетя Бэтт заканчивает завязывать очередной узел и произносит расстроено, как будто я прервала какой-то важный ритуал:

– Я и не знала, что ты ушла.

– Мне захотелось прогуляться, – ответила я и добавила: – Прости. – Хотя извиняться мне не за что было. Показав на мешочки, спрашиваю: – Что это такое?

Тетя Бэтт берет первую попавшуюся ветку, трет ее между пальцами.

– Сушеные травы.

Это похоже на розмарин или, может, тимьян? Я не знаю.

– Ладно, – говорю я. – Спокойной ночи!

Уже перед лестницей вижу миску с горящим травяным мешочком. От пламени цвета красноватого янтаря вьется дым.

Что происходит?

Голова начинает пульсировать от боли.

Кашляя, я зову тетю Бэтт:

– Ничего, что ты оставила эту горящую штуку в холле?

Я подумала, не слишком ли резка с ней, но все это было так странно, и я плохо себя чувствую.

Тетя Бэтт ничего не отвечает. Задерживаю дыхание, чтобы не отравиться дымом, аккуратно обхожу миску и поднимаюсь к себе.

После разговора с Мэри у школы я иду домой, разогреваю в микроволновке обед для папы, заправляюсь миской каши и иду к парому. Солнце уже садится, и воздух становится холоднее. Я застегиваю до самого верха молнию на толстовке и натягиваю на голову капюшон. Уже несколько недель назад надо было бы переодеться в пальто, но то, что я купила в секонд-хенде в прошлом году, мне не нравится. Это настоящий морской темно-серый бушлат, но без подкладки. Шерсть колется, и я от нее чешусь. Если приеду пораньше, загляну снова в тот магазин – вдруг у них найдется для меня что-то получше.

Паромный причал выглядит совсем не так, как летом, когда парковка забита автомобилями и выстраиваются огромные очереди на посадку. Сейчас здесь пустынно, если не считать нескольких грузовиков и пары легковых автомобилей. Большинство знакомых сезонных рабочих уже уехали на материк, поэтому, вероятно, мне придется заплатить за билет. Подхожу к окошку кассы, но билетер, папин приятель, отказывается брать с меня деньги. Это здорово. Со мной такое случается довольно часто, но я всегда испытываю благодарность.

Если бы я села на смотровой палубе, то наверняка отморозила бы себе задницу, поэтому нахожу укромное местечко в кафе. За одним из столов, прихлебывая чай, сидят четверо пожилых мужчин. Они перелистывают книгу о птицах, пытаясь найти тех, что встретились им сегодня. Я делаю музыку громче и закрываю глаза. Клянусь богом – лучше умереть молодой. Не могу даже представить, что когда-нибудь буду заниматься подобной ерундой.

И вдруг у меня свело живот от внезапного чувства вины, ведь я уже несколько недель не наведывалась к Ким в ее магазинчик. Не была там ни разу после того, как мы слегка поссорились, когда мне нужен был принтер, чтобы распечатать слащавые до тошноты стишки Алекса для нашего плана мести. Я была так сосредоточена на его выполнении, что не пожертвовала для Ким ни минуты времени, хотя она так нуждалась в дружеской беседе.

Будем надеяться, она меня простила.

В секонд-хенде зимних пальто, к сожалению, не оказалось. На вешалках висело одно летнее тряпье от людей, которые решили почистить гардероб.

Я шла пешком целую милю к магазинчику Пола. «День собак» не появятся здесь до позднего вечера, но так даже лучше, ведь у нас с Ким будет возможность наверстать упущенное. Я заранее решила не вываливать на нее все дерьмо, которое со мной случилось, потому что сегодня ее очередь плакаться в жилетку. Может, у нее с Полом все и наладилось, а может, его жена так и не знает, чем они с ним занимаются. Надеюсь, что так.

Захожу в магазин и вижу за стойкой какого-то незнакомца, тощего парня с прической «рыбий хвост», тогда я отправляюсь прямо к двери в заднее помещение, где будет концерт, и пытаюсь войти. Там у сцены уже топчется несколько человек, пришедших заранее, чтобы занять удобные места. Кто-то хватает меня за руку.

– Билет стоит десять долларов.

Я оборачиваюсь и вижу Пола во всей красе. Он коротко подстригся и, кажется, еще больше поседел. На нем застиранная футболка с изображением «Секс Пистолс», узкие потертые джинсы и кеды из ткани. Он низковат, но в довольно хорошей форме. Ким рассказывала, что после того, как он бросил наркотики, Пол стал регулярно ходить в качалку. По всей видимости, когда-то у него были серьезные проблемы.

Но я все равно улыбаюсь, я ведь с ним уже не раз встречалась.

– Йоу, Пол!

Он не выпускает мою руку.

– С тебя десять долларов.

Я вырываюсь и в поисках Ким заглядываю в звуковую кабину. Но там пусто.

– Ты что, оглохла?

– Где Ким? – спрашиваю я грубовато.

Пол выглядит огорошенным.

– Ты знаешь Ким?

– Она моя хорошая подруга.

Он складывает руки на груди.

– Она здесь больше не работает.

– Что? Почему это?

– Она обокрала магазин, и я ее уволил.

Я прищуриваюсь и выплевываю ему в лицо:

– Ты лжец!

– Что?

– Ты меня слышал. – Меня трясет от злости. – Ты лжец. Ким бы никогда тебя не обокрала. – Я это знаю наверняка. Она никогда-никогда бы не стала воровать у Пола. Кимтак вкалывала тут. Она любила музыку и его, Пола.

Он тычет пальцем чуть ли не мне в лицо.

– А как назвать то, что она бесплатно пускала кого ни попадя на концерты? Когда ты в последний раз покупала билет?

– Ты вонючий ублюдок, – говорю я так громко, что стоящие у сцены люди начинают оглядываться. – Ты трахаешь своих сотрудников, а когда тебя выводят на чистую воду, увольняешь.

Пол презрительно фыркает, но я вижу, что он в бешенстве.

– Ладно, детка, пошла вон отсюда! – Пол вытягивает татуированную руку и начинает делать знаки своему вышибале Фрэнку, стоящему у большого усилителя. Тот не спеша подходит к нам. Фрэнк явно не испытывает радости от того, что ему придется меня выгнать.

– Надеюсь, твоя жена знает, какой урод ее муженек! – кричу я изо всех сил. – Буду просто счастлива рассказать ей об этом лично!

– Пошли, Кэт, – говорит Фрэнк, обнимая меня за плечи, а из меня непрерывным потоком извергаются все известные мне проклятья.

Фрэнк ведет меня к заднему выходу мимо комнаты, где уже готовятся к выступлению музыканты. Я слышу, как они настраивают инструменты, смеются и переговариваются друг с другом.

– Ты в порядке? – спрашивает меня Фрэнк.

Я изо всех сил стараюсь не заплакать и бью кулаком по стене.

– Куда она уехала?

Фрэнк пожимает плечами.

– Они крупно поссорились пару недель назад, и Пол дал ей двадцать четыре часа, чтобы она собрала манатки и освободила квартиру наверху. Ким уложилась в три и перед уходом взяла всю наличность, которая была в сейфе.

Значит, она все-таки обворовала Пола? Фрэнк, видя мое потрясение, качает головой.

– Скажем так, это была справедливая компенсация.

– Но ведь здесь никогда не было больших денег. Ну сколько там было? Сотня долларов максимум? С такими крохами она далеко не уедет. Дворец на них не купишь. Ким много лет не общалась с родителями. Она что, пойдет на улицу?

– С ней все будет в порядке, – повторяет Фрэнк, на этот раз уже не так уверенно.

И тут я начинаю плакать. Фрэнку становится неловко. Вытирая нос рукавом, говорю ему:

– Если она позвонит, скажешь ей, что я приходила?

Фрэнк кивает, но видно, сам не верит, что такое случится. Ким не объявится.

Пока Фрэнк выпроваживает меня через заднюю дверь на улицу, продолжаю выкрикивать проклятья. Он прощается со мной и захлопывает перед носом дверь. Пытаюсь позвонить Ким на мобильный, но ее телефон отключен. Разумеется.

Я представляю себе, как Кэт пришлось пройти через все это в одиночку. Думала ли она о том, чтобы позвонить мне. Попросить меня о помощи. Скорее всего, нет. Наверняка нет. Я всего лишь глупенькая школьница. Она уже делала попытку обратиться ко мне как ко взрослой, но меня волновала только моя собственная жизнь.

Чувствую себя максимально дерьмово. Я бросила человека, которого считала своей лучшей подругой, когда она во мне больше всего нуждалась. Я усвоила этот горький урок и даю себе обещание отныне никогда не предавать друзей.

На тренировке в понедельник Ренни делает вид, что меня нет. Она не смотрит в мою сторону и ничего не говорит. Даже когда мы втроем с Эшлин обсуждаем, над каким танцем должны еще поработать, Ренни глядит только на Эшлин и разговаривает тоже только с ней.

Как будто я – невидимка.

Стараюсь не принимать близко к сердцу. Ренни обожает устраивать пытки молчанием – ее фирменный трюк. Меня бесит, что я этого всего не заслужила.

Она же не могла узнать.

Несмотря на то, что Ренни ведет себя со мной как последняя стерва, я, как ни в чем не бывало, продолжаю с ней разговаривать. Или пытаюсь. Например, когда говорю ей:

– Кажется, что Мэлани запаздывает со вторым разворотом. – Она мне ничего не отвечает, но при этом идет к Мэлани и просит ее следить за ритмом.

В раздевалке, когда мы переодеваемся, Ренни приглашает Эшлин к себе на обед. Она делает это прямо передо мной.

– Да! – радостно кричит Эш, но, заметив меня, хмурится и спрашивает: – А ты, Лил, идешь с нами?

Ренни мгновенно разворачивается и начинает рыться в своем шкафчике, демонстрируя, что я отныне в ее доме персона нон грата.

– Не могу. Нужно заехать на конюшню.

На самом деле, мне туда не надо. Я не была там уже несколько недель. Надя ездит на Фантоме гораздо чаще, чем я в последнее время. Мне не хочется, чтобы конь меня забывал, но еще больше не хочется, чтобы Ренни видела, как это меня задело. В понедельник дома у Ренни всегда день пиццы, но мне не нравится доставка, в которой они ее заказывают. На мой взгляд, там кладут слишком много соуса.

Ренни фыркает в ответ на мои слова. Ей никогда не нравился Фантом. Однажды она попыталась на нем проехаться. И только села в седло, как лошадь пустилась рысью вбок, а все потому, что Ренни слишком сжала колени и потянула поводья в сторону. Я крикнула ей, чтобы она приподнялась на стременах, но Ренни вдруг испугалась и спрыгнула с Фантома, когда он начал двигаться. Она упала, сильно ударилась о землю и испачкалась в грязи. Парни с конюшни бросились на помощь, но при этом наорали, потому что слезать с коня в движении очень опасно. Ренни была так обижена, что сразу же ушла на автомобильную стоянку и ждала, пока я отведу Фантома в стойло и расседлаю.

Я довезла Надю до дома. Остановившись перед дорожными знаками, смотрела на нее в ожидании, когда она скажет о том, как в последнее время ведет себя Ренни, заметила ли ее отчужденность, но Надя всю дорогу строчила сообщения друзьям.

Подъехав к конюшне, я вдруг подумала, что Кэт и Мэри никогда бы со мной так не поступили. Они никогда бы не стали создавать вокруг меня вакуум без всяких причин. Я решаю позвонить Мэри домой и написать сообщение Кэт, вдруг они захотят встретиться со мной на конюшне и немного развлечься. Уверена, что Мэри влюбится в Фантома. Даже покажу ей, как его вычесывать.

Кэт сразу же отвечает. Понюхать лошадиный навоз? Уже еду! Я громко смеюсь, и от этого мне становится лучше.

Звоню Мэри, и трубку берет ее тетя. Голос охрипший, как будто она только что проснулась.

– Слушаю вас.

– Здравствуйте, а Мэри дома?

На другом конце провода виснет тишина.

– Это Лилия, подруга Мэри, – решаю продолжить я. – Звоню, чтобы пригласить ее покататься на лошади сегодня вечером в конюшнях. – В трубке продолжают молчать. – Если вы передадите ей, что я звонила, будет прекрасно.

Раздается тяжелое дыхание. Потом щелчок…. и короткие гудки.

Она бросила трубку! Мэри говорила, что ее тетя со странностями, но чтобы такое… Это вообще ни в какие ворота не лезет. Клянусь, что подарю Мэри на Рождество мобильный телефон.

Я пришла в конюшню слишком поздно, чтобы вывести коня, поэтому отправляюсь к Фантому, дабы как следует почистить его. Пока я это делаю, конь стоит идеально смирно. Вычесывая щетину, шепчу ему на ухо всякие нежности. Вскоре его шкура начинает блестеть, как черный бархат. Как только перехожу к шее, он пытается повернуть голову и уткнуться в меня носом.

Когда на Фантоме ездит Надя, то вычесывание и крючкование копыт всегда поручается конюхам, а я люблю эту часть общения с Фантомом больше всего. Именно так и устанавливаются доверительные отношения с конем. Я полностью доверяю Фантому, знаю, что он не причинит мне вреда. Даже если не захожу к нему по нескольку недель, он радуется, как будто мы виделись только вчера. Раньше я так любила проводить с ним время, что оставалась бы ночевать в конюшне, если бы мама разрешила. Когда все изменилось? С началом моих занятий чирлидингом? Интересно, а Фантом это заметил? Расстроился, что я стала так редко его навещать? При мысли об этом мне захотелось плакать.

Один из конюхов стучится в дверцу стойла.

– Тут кое-кто к тебе пришел, Лилия.

– Отлично! – Заглядываю в длинный проход и вижу Кэт. Она зажимает пальцами нос. Машу ей.

– Иди сюда!

Кэт идет ровно посередине прохода, старательно избегая приближения к стойлам.

– Слушай, подруга, может, пойдем куда-нибудь отсюда. Здесь так воняет!

Делаю глубокий вдох.

– Серьезно? А я обожаю запах навоза!

Кэт со скептическим видом убирает пальцы от носа, вдыхает, а потом изображает рвотные позывы.

– Я больше никогда никому не скажу, что хотела бы оказаться на твоем месте.

– Ладно. Недалеко есть одна тропинка вдоль побережья. Обычно там никого нет, и мы спокойно могли бы прогуляться.

– Конечно, пошли отсюда, – отвечает Кэт, делая судорожный вдох, поворачивается и со всех ног бежит к выходу.

Я заканчиваю вычесывать Фантома и перед уходом целую. На улице уже почти совсем стемнело и сильно похолодало, но мы с Кэт все равно решаем пройтись.

– Я звонила Мэри, – сообщаю Кэт, – но я не уверена, что она получила мое…

– Эй, девчонки, подождите меня!

Оборачиваюсь и вижу, что к нам бежит Мэри.

– Прости, что не ответила на твой звонок, уснула. Всегда ложусь отдохнуть после школы.

– Вот это да, – говорит Кэт.

– У тебя дома все в порядке? – спрашиваю я деликатно. – Твоя тетя как-то странно себя повела, когда я звонила. Мне даже показалось, что она не передаст сообщение.

Мэри вздыхает.

– Тетя Бэтт в последнее время что-то совсем потеряла связь с реальностью. Больше предпочитает возиться со своими книгами, кристаллами и всякой другой эзотерической ерундой, чем общаться с людьми. – Она качает головой. – Так что случилось?

Раньше мы собирались втроем лишь для того, чтобы обсудить планы мести или что-то срочное, но теперь все меняется.

– Особенно ничего, – говорю я, – просто соскучилась.

Кэт смотрит на меня.

– Как дела с Рен?

– Не слишком хорошо, – отвечаю я коротко. Очень хочется вывалить на них все, пожаловаться, как мне плохо, но я не могу. Ведь с Кэт произошло то же самое и даже хуже. Разве я вправе жаловаться?

На удивление, Кэт оказывается весьма проницательной. Она хлопает меня по спине и говорит:

– Не волнуйся. Ее кто-нибудь разозлит, и она забудет о своих обидах. Кстати, это могу быть и я!

– А еще у тебя есть мы, – добавляет Мэри.

Я улыбаюсь им обеим.

– Спасибо!

Мы все умолкаем. И эта тишина не кажется вымученной. Просто, похоже, нам больше нечего рассказать друг другу. При этом нам по-прежнему хорошо вместе.

После третьего урока прозвенел звонок, и вместо математики я иду в библиотеку – школьная администрация организовала для выпускников дополнительные занятия, чтобы помочь с оформлением вступительных документов.

Практически уверена: это будет пустая трата времени. К тому же я уже решила, что подам документы в Оберлин, и совсем скоро собираюсь отослать все необходимые бумаги: заявление и краткое эссе о том, кто я такая и почему хочу поступать именно туда. Это дело на пару часов.

Но после моих более чем неудовлетворительных результатов летних экзаменов мне пригодится любая помощь. Вообще-то это уродская система. Есть масса трюков, позволяющих отвечать на вопросы так, чтобы заработать как можно больше баллов. Богатые детки сдают экзамены гораздо лучше бедных потому, что имеют возможность оплатить курсы, на которых учат всем этим секретам.

Я не могу позволить себе частного преподавателя, поэтому набрала кучу книг в библиотеке. Некоторые из них уже безнадежно устарели, а в некоторых какие-то умники уже заполнили все страницы с тестами ручками. Я сделала все, что в моих силах, но этого явно недостаточно. Планирую написать об этом в своем вступительном эссе. Оберлин – очень либеральное и прогрессивное учебное заведение. По-моему, они с сочувствием отнесутся к отсутствию у моей семьи средств. Но, несмотря на это, я все равно в следующем месяце пересдам экзамены и постараюсь улучшить результаты на пару сотен баллов.

Если существуют какие-то особые приемы, о которых мне следует знать, чтобы мое поступление в Оберлин стало более вероятным, я должна быть в курсе. Я пойду на все, поскольку мечтаю навсегда уехать с Джар Айленда. Может, Огайо и не самое крутое место на земле, но мне определенно туда хочется.

В библиотеке никого нет, и я начинаю думать, что занятия перенесли в учительскую. Подхожу к столу библиотекаря. Она сидит за компьютером. Протягиваю желтый пропуск и говорю:

– Не могли бы вы мне подсказать, где… – Но она перебивает меня громким шиканьем. И это несмотря на то, что вокруг никого. Потом библиотекарь указывает на конференц-зал, рядом с компьютерным классом.

Народу не слишком много. Человек пять. Некоторых я знаю, а с некоторыми не знакома. Сажусь сзади, расстегиваю молнию на сумке и достаю бланк заявления в Оберлин. Его нужно заполнить онлайн, но я специально распечатала экземпляр, чтобы заранее спланировать, как отвечать на вопросы. Сразу после звонка в комнату входит заведующая учебной частью, миссис Чиразо. Она в черных свободных брюках и вязаном шарфе. Видимо, это и есть ее повседневная одежда. Могу поспорить, что у этой женщины ничего другого в гардеробе нет.

Она хмурится, наверное, расстроена, что пришло так мало людей. Но потом видит меня и расплывается в улыбке.

– Кэтрин Де Брассио! Как дела?

– Прекрасно, – бормочу я и утыкаюсь взглядом в свои бумаги.

– Нам нужно выбрать время, чтобы поговорить с глазу на глаз и, так сказать, наверстать упущенное! – произносит она нарочито приветливо, и это практически подтверждает мои худшие опасения.

Я вынуждена была ходить к миссис Чиразо на беседы, когда умерла моя мама. И не потому, что в этом нуждалась. Я ничем не выделялась из класса, не плакала на людях. Но миссис Чиразо увидела в газете некролог. Она тут же прибежала на урок с вырезкой и спросила своим заунывным голосом:

– Хочешь со мной поговорить? – При этом она даже не была моим наставником в средней школе. Она работала со старшеклассниками. Но, по всей видимости, скорбь была ее специальностью.

Я ответила ей:

– Нет, не хочу.

И тогда эта гадина назначила мне пять бесед с ней наедине!

Я знала, что она обожает давать советы детям, у которых скончались родители. Когда я приходила, она улыбалась, как ребенок в рождественское утро. Смерть родителей для школьного психолога – как валерьянка для кота. А еще нездоровые отношения, беременности несовершеннолетних и пищевые расстройства. За все наши пять встреч я едва ли произнесла более пары слов. На последней она дала мне целую кучу чистых блокнотов в траурных обложках, чтобы я вела дневник, и как только она меня отпустила, я выкинула их в урну.

– Ну что же, похоже, сегодня будем заниматься этим составом, – говорит миссис Чиразо, переключая свое внимание на остальных. – Надеюсь, вы сообщите вашим друзьям и одноклассникам о важности данного мероприятия. Она собирается закрыть дверь, но кто-то не дает ей этого сделать.

Алекс Линд.

На нем темные джинсы, черно-белая клетчатая рубашка и зеленый свитер.

– Прошу прощения за опоздание.

Несмотря на то, что здесь полно свободных мест, он садится на соседний стул.

– Выглядит так, будто здесь собрались одни неудачники, – шепчет Алекс мне и смеется.

– Говори за себя! – огрызаюсь я. Звучит это грубовато, поэтому сопровождаю свои слова коротким смешком.

И совсем не потому, что меня волнует, что он обо мне подумает. С ним покончено. Лето давно прошло.

Миссис Чиразо завела свою тягомотину, растянув процесс заполнения документов в колледж на три части. Вопросник, рекомендации и персональные эссе.

– Персональное эссе – самая важная часть. В ней вам дается уникальная возможность продемонстрировать приемной комиссии, кто вы есть и к чему стремитесь. Это ваш шанс заявить о себе, о ваших академических успехах и жизненной позиции, и ни в коем случае нельзя его упускать. Именно на этом мы и сосредоточимся на наших с вами занятиях. И раз уж группа у нас малочисленная, почему бы нам не поработать в парах.

Я чувствую на себе взгляд Алекса и тут же начинаю смотреть в противоположную сторону, на Гари Ротини, который сидит в другом углу комнаты. К сожалению, он уже скооперировался с девчонкой из моей группы по гимнастике. Удивительно, что она здесь. Неужели и в школу визажистов нужно тоже заполнять анкету?

Алекс кладет руку мне на плечо и слегка сжимает его.

– Ты попалась, Кэт. Теперь выкладывай свои самые сокровенные и грязные секреты.

С трудом сглатываю. Если бы Алекс узнал, что я вытворила в этом году, он бы никогда со мной не заговорил. Но мне на это наплевать.

– Ты не сможешь это пережить, – отвечаю я.

– Тогда я первый.

– Ты примерный мальчик. Твои скучные тайны меня усыпят. – Я оглядываю комнату в поисках пары.

Алекс поворачивает стул, чтобы видеть мое лицо.

– Эй, у меня есть свои грязные секреты. Не такой уж я и примерный.

Закатываю глаза.

– Докажи.

Он озирается по сторонам.

– Однажды в семь лет я пытался соблазнить няню, когда она укладывала меня спать.

– О боже!

– А что такого? Она была такой симпатичной, а ее волосы пахли вишневым сиропом.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Заставь меня забыть это, извращенец, или я больше никогда в жизни с тобой не заговорю!

Изображая печаль, он кладет голову на стол. Я протягиваю руку, чтобы потрепать его по волосам, но тут же отдергиваю. Нельзя допускать, чтобы в наших с ним отношениях было что-то интимное. Мне не следует флиртовать с Алексом Линдом, даже если это забавно. Я не могу отвлекаться от своей основной цели: убраться как можно дальше с этого острова.

После школы Эш уговорила меня прийти к ней. Она постоянно повторяла, что мы миллион лет не проводили время вдвоем. И это. В последние дни я с ней встречалась только на тренировках.

Представьте себе мое удивление, когда я увидела на подъездной дорожке джип Ренни. Я чуть было не развернулась и не уехала, но мне не хотелось обижать Эшлин. А еще в глубине души я надеялась, что Ренни тоже не зря здесь появилась и хочет помириться.

Но когда я нажала на звонок и Ренни открыла дверь, было похоже, что она собирается захлопнуть ее прямо перед моим носом. Она этого не сделала, но было очевидно, что ей хочется.

И вот мы сидит в подвале, на креслах-мешках, которые Эш не разрешает маме выкинуть на помойку, смотрим телевизор и красим ногти. Нам пришлось сюда спуститься потому, что мама Эш не выносит сильных запахов – у нее от них начинаются мигрени.

Эш пытается поддерживать беседу, но кроме нее почти никто не говорит. Мы сосредоточились на ногтях.

– Дай мне жидкость для снятия лака, – командует Ренни. Эшлин с готовностью передает ей флакончик.

У Эш очень богатая коллекция лаков. Я крашу ногти в мятно-зеленый цвет. На втором ногте Эшлин спрашивает:

– Вы уже начали заполнять документы для колледжа?

– Только собираюсь, – отвечаю я, разворачивая большой батончик Сникерса, завалявшийся в моей сумке. И если с лаками у Эш все хорошо, то с едой – беда: ее мама сидит на безглютеновой диете.

– На самом деле я собираюсь этим заниматься в выходные до самого января.

– Ты все еще собираешься в Бостонский колледж, Лил? – Эшлин поворачивается ко мне. – Знаешь, я тоже подумываю туда поступать. Если получится, давай жить вместе?

– Ну да, ну да, – говорю я. – Будет у нас единство и борьба противоположностей.

Эш – грязнуля, и я никогда в жизни не соглашусь делить с ней комнату. Сомневаюсь, что до нее дошла моя шутка, но мне плевать, потому что Ренни смотрит на нас, прищурив глаза. Что, не нравится оставаться в одиночестве, да, Ренн? Эшлин взвизгивает и хлопает в ладоши.

– Здорово! А ты хочешь жить в кампусе или снимешь квартиру?

На этот вопрос ответить проще простого.

– Я подумываю о кампусе, по крайней мере, в первый год. Так не пропустишь ничего интересного: учеба допоздна, флирта с мальчиками, пицца в четыре утра. Хочу все это попробовать. А на второй год уже можно съехать на квартиру. – Я вдруг чувствую себя подлой и мелочной из-за того, что пытаюсь уязвить Ренни. Ощущение такое, будто мы поменялись местами.

– А ты Ренн, – спрашивает Эшлин, – уже заполнила документы?

– Да, за две секунды.

Наверняка заявление в городской колледж Джар Айленда написать довольно просто. Скорее всего, туда вообще не требуется писать эссе. Ренни всегда говорит о своем поступлении с кислой физиономией и жалуется, что она одна остается на острове. Но сегодня она щебечет, как птичка.

Ренни надевает пальто, свешивает волосы так, что они падают на лицо, и говорит:

– Мне вообще незачем прямо сейчас поступать куда-либо учиться на целых четыре года. Мы с Ривом еще не знаем, где он будет играть до того, как нога окончательно придет в норму. Сегодня он снова говорил с тренерами.

Меня так и подмывает сказать: «А ничего, что у тебя паршивые оценки и нет денег на колледж?», но я прикусываю язык.

– Отучусь семестр в городском колледже, а потом переведусь туда, куда его возьмут.

– Так вы с Ривом решили пожениться! – взвизгивает Эшлин. – Ты же практически спасла ему жизнь, помогая пережить эту трагедию.

Трагедию? Когда цунами стирает с лица земли целую деревню – это трагедия, а Рив всего лишь спортсмен, который сломал ногу. С ним все будет в порядке.

– Он бы сделал то же самое для меня, – говорит Ренни, и я не могу поверить, что она это всерьез. Разве Рив способен хоть пальцем пошевелить ради кого-то, кроме себя? – Да, кстати, я до конца недели на тренировках не появлюсь. У Рива несколько встреч со спортивными врачами на континенте. – Она самодовольно улыбается. – Ему снимут гипс. Точно в срок, как и обещали.

Я вскидываю голову.

– И из-за этого тебя не будет на тренировках?

Ренни не обращает внимания на мои слова.

– Заменишь меня, Эш?

Эшлин бросает на меня смущенный взгляд.

– Конечно, мы с Лил сможем сделать это вместе. Да, Лил?

Я не могу поверить.

– Ты что, уходишь из команды?

– Нет, не ухожу, – огрызается Ренни. – Я этого не говорила.

– Но ты пропустила уже три тренировки, – произношу я слегка дрожащим голосом. Честно говоря, я немного взволнована. Хочу хоть раз заставить ее сказать правду.

У Ренни краснеют щеки.

– Я согласилась представлять Рива в течение всего сезона и не брошу его сейчас.

Смехотворно. Я резко встаю.

– Схожу за содовой.

– Принеси мне диетическую колу безо льда, – цедит Ренни, не глядя в мою сторону, как будто я официантка, а она делает заказ.

– Я тебе помогу, Лил. Я спрятала в морозилке мороженое за мамиными соевыми батончиками. Если папа до него не добрался, оно еще там.

Как только мы оказываемся вне зоны слышимости на кухне, открываю холодильник, беру оттуда две банки диетической колы и говорю:

– Нужно было мне сказать, что Ренни тоже придет.

– Но тогда ты бы не пришла, – с недовольным видом протянула Эшлин.

– Точно, – отвечаю я.

– Мне очень не нравится, что вы, девчонки, поссорились, – говорит Эш, присев на стол. – Поэтому я вас и позвала вместе.

Я знаю, что она это не со зла. Эш из тех, кто любит оказываться между двух огней.

– Мы не поссорились. Просто Ренни ведет себя со мной как последняя стерва безо всякой на то причины.

– Я знаю, что она по тебе скучает, – говорит Эш.

– Она сама тебе об этом сказала? – В груди у меня затеплилась надежда.

– Прямо не говорила. Я просто это вижу.

Я делаю глоток содовой.

– Они с Ривом теперь вместе?

– Практически, – отвечает Эшлин. – У нее к нему типа любовь до гроба. А благодаря несчастному случаю и он понял, кем она была для него все эти годы.

– Счастлива за нее, – говорю я совершенно искренне. Если Ренни с Ривом теперь пара, может, она выбросит из головы то, что произошло на осеннем балу, и все будет, как раньше. И, если не кривить душой, то они друг друга стоят.

В понедельник после обеда мы с группой делаем лабораторную по химии. Большую часть работы выполняют двое парней, а мы с еще одной девочкой записываем результаты в тетрадь. Это меня более чем устраивает: я никогда не была сильна в естественных науках. Мы стоим вокруг лабораторного стола и ждем, когда закипит приготовленная смесь, и вдруг я слышу за спиной разговор двух девочек из младших классов.

Одна из них хнычет:

– Как бы я была счастлива послать к черту этот ежегодник! Все, что от нас требуется, – это сделать коллажи из фотографий новеньких. Я на такое не подписывалась!

И тут мне пришла в голову мысль: ежегодник – одно из тех дел, о которых мне говорила Кэт! Мне нужно заняться чем-то новым, чтобы почувствовать себя счастливой. Я провела в школе много хороших дней, даже встречала Рива, и это не выбило меня из колеи. Меня больше не беспокоили мои, скажем так, прошлые проблемы.

А еще мне очень нравится делать коллажи.

В детстве постоянно этим занималась. Я не выбросила ни один журнал, не вырезав из него все красивые картинки. Часами складывала их, как кусочки пазла, потом приклеивала на доску для постеров и вешала в своей комнате. Когда переехали с Джар Айленда на материк, мы не взяли их с собой. Я тогда была не в состоянии что-то паковать. Этим занимались мама с папой. Интересно, они их выкинули или доски до сих пор валяются где-то в гараже?

Я рисую в тетради круги.

– Да знаю я! – говорит вторая девочка с таким раздражением, что чуть не задувает пламя горелки. – Но хочешь или не хочешь, а нужно его повесить, чтобы не потерять шанс стать на будущий год выпускающим редактором. Сама понимаешь, это вопрос политики.

Комитет по изданию ежегодников. Значит, я стану членом этого комитета.

После урока собираю учебники и отправляюсь в администрацию, чтобы узнать, где и когда проводятся собрания этого комитета. Вдруг на доске объявлений в коридоре вижу листок бумаги. На нем изображена фотокамера и написано: «Ежегодник – это круто! Собрания каждый понедельник в библиотеке!».

Сегодня как раз понедельник. Вот это повезло, какое совпадение! А еще можно будет написать об участии в комитете во вступительном эссе на будущий год. Лилия и Кэт в последнее время только и говорят, что о поступлении, и это заставило меня задуматься о собственном будущем. Честно говоря, и мой выпуск не за горами. Половина предпоследнего учебного года уже прошла.

Пора задуматься, куда я хочу поступить, после выпуска. Мама рассказывала, что она всю жизнь мечтала заниматься архивами: маленькой девочкой она нашла на чердаке кучу старых семейных документов Зейнов, составила каталог и разложила по специальным папкам, переложив каждый листок вощеной бумагой. И это в семь лет.

Следуя этой логике, мое призвание – ветеринария. Мне всегда хотелось быть доктором для животных. Однажды в Монтессори нас вывезли на экскурсию в зоопарк, и мне удалось подсмотреть, как ветеринар дает антибиотик больному детенышу пингвина. Это было забавно. После этого лечила свои мягкие игрушки, давала им микстуры и перевязывала лапы бинтом из домашней аптечки.

Я не могла решить, нужно ли предупредить тетю Бэтт, что я задержусь, и пришла к выводу, что не нужно. Не ее дело, где я и когда вернусь. Все равно она будет приставать ко мне с этими же вопросами, как только вернусь домой.

Прямо посередине школьного двора вдруг кто-то чуть не сбивает меня с ног.

Рив.

В последний момент успеваю сделать шаг в сторону. Слава богу, он меня не заметил. По правде говоря, он вообще не замечает людей, когда выбрасывает свое тело вперед костылями, как катапультой. Рив слишком занят, ругаясь с кем-то по телефону, напряженно наморщив лоб. Руки его заняты, и он прижимает телефон к щеке плечом.

Единственно, что изменилось: исчезла тяжелая белая гипсовая повязка. Вместо нее нога обернута какой-то черной штукой на липучке. Кажется, она называется лангета.

Мне приходится идти за ним. Неспециально. Просто мы идем в одном направлении. Хотя между нами довольно большое расстояние, мне все равно слышно, что он говорит.

– Да я все время твержу этому болвану, что могу делать больше, Рен, – горячится он. – Ладно, если он не может заняться нашей программой сегодня, он уволен. В конце концов, я могу заняться своими персональными тренировками самостоятельно. И так уже на неделю отстаю от составленного расписания.

Рив резко останавливается у столбиков, огораживающих футбольное поле и соединенных цепью. Там идет тренировка. В середине поля игроки, встав в большой круг, делают разминку, хлопая в ладоши каждый раз, когда меняют упражнение. Алекс стоит в центре. Интересно, теперь он капитан?

Никто из ребят не замечает, что Рив за ними наблюдает. Они не видят, как он стоит у кромки поля, не видят, когда он уходит.

«Не смей чувствовать себя виноватой из-за него, – говорю я себе. – Не смей испытывать к нему вообще какие-то чувства».

Рив сходит с дороги и направляется к бассейну. Там у дверей стоит какой-то пожилой мужчина в полном противоветровом костюме. Не думаю, что это здешний преподаватель. В руках у него планшет, а на плече висит спортивная сумка.

– Рив, привет, парень. Готов поработать?

Похлопав Рива по спине, мужчина распахивает дверь и придерживает ее. Рив окидывает его тяжелым холодным взглядом.

– Я всегда готов работать, а вы?

Оказывается, собрание редколлегии ежегодника очень популярное мероприятие, особенно среди девочек. Если ты в редколлегии, в газете никогда не разместят твои не самые удачные фотографии. Такой вот бонус. В библиотеке собралось много народа, все распределились по небольшим группам, и каждая из них занимается своим делом. Кто-то разбирает обзорные листы, кто-то делает макеты страниц, кто-то наблюдет за подготовкой обложки к печати, а кто-то высчитывает стоимость одного экземпляра.

Здесь присутствует и несколько парней. Я замечаю, что они больше заняты техническими вопросами, так как все сидят за компьютерами. Девочки стоят у них за спинами и говорят, каким бы им хотелось видеть конечный результат.

Я заметила девочек, которых встретила на лабораторной по химии. С хмурыми лицами они сидят на одном стуле и перебирают стопки цветных фотографий. На некоторые указывают пальцем и, делая вид, что их тошнит, мерзко хихикают.

– Давай поставим вот эту, где Керри чихает, – говорит одна из них. Хорошо, чтобы их тут вообще не было. Если мне повезет и я займусь коллажами, постараюсь сделать так, чтобы ни одной неудачной фотографии никто не увидел. Даже если на них тот, кто мне лично не нравится.

Смущает то, что у каждого есть свой участок работы. А что делать новичкам, как я? Прислоняюсь к одному из книжных стеллажей в углу комнаты и придумываю, что сказать нашему куратору, мистеру Краусу, когда он придет и собрание начнется официально. Наверное, мне нужно будет представиться, возможно, рассказать о том, что когда-то я занималась коллажами, если это можно так назвать. А еще мне бы очень хотелось научиться пользоваться симпатичными школьными цифровыми камерами, тогда бы я могла делать фотографии. Может, он даст мне несколько уроков.

Вслед за мной в библиотеку заходят еще несколько человек. И среди них Надя Чоу. Она топчется у двери в чирлидерской тренировочной форме, как будто не собирается здесь оставаться надолго.

Мне нравится Надя. Она симпатичная и очень похожа на Лилию, только глаза у нее больше и на лице веснушки.

Я собираюсь подойти к ней и поздороваться, хотя официально мы не знакомы. Но вдруг перед ней появляется Ренни. На ней-то как раз нет тренировочной формы. Не может быть! Неужели она ушла из команды, раз Рив не играет? Охотно верю.

Ренни обнимает Надю и прижимает к себе. Это объятие дольше и нежнее, чем те, которыми обмениваются девочки на переменах. Ренни слегка отстраняется и, теребя Надину челку, что-то шепчет ей. Надя улыбается и энергично кивает. Она отдает Ренни флешку и выходит за дверь.

Тогда, в конюшне, Лилия рассказала нам с Кэт, что после осеннего бала их с Ренни отношения стали очень напряженными. Я прикусываю нижнюю губу. Меня очень беспокоят все эти Надины сюсюканья с Ренни. Не слишком хорошее влияние та может на нее оказать. Мне это не нравится, ведь Лилия – старшая сестра Нади, и та должна проявлять лояльность к ней, а не к Ренни.

В комнату входит мистер Краус. Он преподает у нас рисование. Логично, что он курирует и ежегодник.

– Так, слушайте все! – В библиотеке стало тише, но ненамного. Большинство собравшихся продолжало болтать. – На этой неделе нам нужно сделать выпуск с отчетом об осеннем бале, репортажем о клубах иностранных языков и обзором осенних видов спорта. – Он окинул взглядом комнату. – Если вы пришли сюда впервые, найдите кого-нибудь и включайтесь в работу. – С этими словами он вернулся к себе в кабинет и закрыл дверь.

Вот как. Ну ладно.

Похоже, выпуск ежегодника – это дело исключительно учащихся.

В надежде получить хоть какую-то информацию я подхожу к группе девочек, которые скачивают фотографии с камеры на компьютер, и оказываюсь совсем близко к Ренни. Она работает над репортажем об осеннем бале.

– Сегодня мы получили еще больше фотографий с бала, – говорит она, доставая флешку.

– Сомневаюсь, что они нам понадобятся, – отвечает ей другая девочка, не отрываясь от экрана. – У нас гораздо больше фотографий с бала, чем портретов выпускников, а места – один разворот.

– Хотелось бы быть уверенной, что будут выбраны лучшие фотографии, – в голосе Ренни звучит металл. – Я и выбрала лучшие, – отвечает девочка с улыбкой, щелкает мышкой, и на экране компьютера появляется изображение Лилии и Рива, как они танцуют на сцене. Он крепко прижимает ее к себе с широкой улыбкой на лице. Снимок сделан незадолго до того, как он увидел меня. До того, как меня охватил приступ безумия.

Я заставляю себя отвернуться.

Девочка стучит ручкой по экрану.

– Я скомпоновала весь разворот вокруг этой фотографии.

Ренни мотает головой, берется за мышку и кликает на другое фото с общим планом бала.

– Эта лучше. И потом, перед тем как сделать окончательный выбор короля и королевы бала, мы должны получить все снимки. Важно стопроцентное попадание.

– Но на твоем изображении не видно, кто стал королем и королевой!

Ренни оборачивается, чтобы посмотреть девочке в лицо.

– Ты издеваешься? Фотография, которую ты хочешь разместить, напомнит всем о происшествии! Она послужит триггером! – Впервые я была согласна с Ренни. Как бы мне хотелось, чтобы они вообще не затрагивали в газете эту тему. – И я не говорю уже о том, что это будет абсолютно бестактно по отношению к Риву!

– Мы всегда публикуем в газете хоть одну фотографию короля и королевы бала, – отвечает девочка с вызовом.

Ренни смотрит на нее с неприязнью, но смягчает тон и делает пальцем знак, чтобы та наклонилась ближе.

– Мне бы не хотелось заранее разглашать эти сведения, но есть большие сомнения в том, что в этом году выборы королевы не были подтасованы. Тренер Кристи рассматривает вопрос о пересчете голосов, поэтому до полной ясности давай-ка не будем публиковать эту фотографию, поняла?

Девочка, округлив глаза, кивает.

– Хорошо, – отвечает она шепотом. – Это совсем другое дело.

У меня в груди все сжимается. Неужели тренер Кристи догадалась, что мы с Кэт проникли к ней в кабинет и переложили бюллетени? Я тряхнула головой. Нет, не может быть. Мы были очень осторожны и не оставили следов.

Я подсаживаюсь к группе учеников, которые решают, по каким категориям в этом году пройдет голосование. Самый очаровательный, самый популярный, самые красивые глаза, самый спортивный. Я заставляю себя подумать о каком-то другом мальчике. Не о Риве.

После собрания я иду домой мимо школьного бассейна и слышу пронзительный свист. Неужели Рив все еще здесь? Осознавая, что это не слишком хорошая идея, я все же не могу сдержать любопытства. Сколько же Рив тренируется? Неужели у него все-таки есть шанс получить спортивную стипендию?

Я тихонько вхожу и подглядываю. Рив в плавках в воде. Большая черная лангета лежит на лавке. На краю бассейна, опустив ноги в воду, сидит мужчина. Он в одежде, просто завернул спортивные брюки до колен.

– Хорошо, Рив, теперь я хочу, чтобы ты взялся за край бассейна и с интервалом в 15 секунд сделал ногами серию лягушачьих движений в течение трех минут. – Он берет в рот свисток. – Приготовился…

Рив стонет.

– Ну, раз ты не можешь, – поддразнивает мужчина Рива.

Рив выходит из себя.

– Я могу. Дело не в том.

– А в чем?

– Я могу сделать эту серию с минутными интервалами, – огрызается он.

– И?

– Почему вы не хотите заниматься со мной в тренажерном зале на беговой дорожке?

Мужчина несколько раз удивленно моргает.

– Ты пока еще не готов к тренажерному залу, парень. Именно поэтому на тебе лангета, а не эластичный бинт. Ты слишком торопишься и перегружаешь ногу.

– Вы в этом ничего не понимаете. Вы ведь даже не пытались дать мне большую нагрузку. Поверьте, я могу сделать гораздо больше, чем сейчас.

Мужчина качает головой.

– Сынок, тебе нужно смириться со своей травмой, а не бороться с ней. Для выздоровления нужно время.

Рив подтягивается и ложится торсом на бортик. Хотя он весь мокрый и в мурашках, щеки его горят от злости.

– Я нашел в интернете статью про парня, который сломал бедро и уже через пять недель бегал милю за семь минут. Именно тренировок такого уровня я жду от вас.

Мужчина вздыхает.

– Послушай, Рив, в нынешнем сезоне на поле ты не выйдешь. Выбрось это из головы.

На теле Рива напрягаются все до единого мускулы.

– Да знаю я! Знаю, что не буду играть в этом сезоне! Но чемпионат среди колледжей начинается в феврале. Мне нужно прийти в форму к этому времени. Если не буду играть в футбол, я не поступлю в колледж, и точка. Это замкнутый круг!

Тренер спокойно откладывает в сторону планшет и кладет руки на колени.

– Восстановление – длительный процесс, Рив. Ты шагаешь вперед, только если сделаешь предыдущий шаг. Тебе нужно привыкнуть к «если».

От этого слова Рив вздрагивает и мотает головой, будто хочет забыть, что его услышал.

– Знаете что? Я сделаю это самостоятельно!

– Рив…

– Вы меня слышали? Вы уволены. Я в ваших услугах больше не нуждаюсь.

Рив вылезает из воды и пытается перенести часть веса на больную ногу, но не может и скачет на одной ноге к полотенцу. Он тяжело дышит и сыплет проклятьями.

Физиотерапевт качает головой, складывает вещи в сумку и идет мимо меня к выходу из бассейна.

Рив некоторое время сидит на лавке. С него на бетонный пол капают капли. Я уже решаю, что он соберет вещи и пойдет домой, но он снова лезет в воду, плывет к мелкому краю и там делает те упражнения с лягушачьими движениями. Только без минутных остановок. И так пять раз.

С ума сойти, насколько же мы с ним похожи. Мы оба через силу пытаемся выжать нечто хорошее из безнадежно плохого.

Настоящих колядок на Хэллоуин на острове не бывает: слишком много домов осенью и зимой пустуют. Поэтому в младшей школе проводится «альтернативный Хэллоуин», который называют Осенним фестивалем. После занятий малыши расходятся по домам, переодеваются в карнавальные костюмы и возвращаются в школу, уже превращенную к этому моменту в дом с привидениями. Для них устраивают кучу веселых конкурсов и развлечений: вылавливают из воды зубами яблоки, раскрашивают лица, устраивают охоту за сладостями. Официально этим занимается родительский комитет начальной школы, но всегда в качестве аниматоров и для создания веселой атмосферы привлекают и старшеклассников. В этом году ответственной за проведение праздника назначили меня. Ренни должна была мне помогать, но так только началась подготовка, она самоустранилась.

В пятницу мы все сидим за обеденным столом, и Эшлин умоляет Ренни рассказать, какой костюм она выбрала.

– Ну Ренн! – завывает Эшлин. – Я же тебе про свой рассказала!

Ренни самодовольно мотает головой.

– Подожди немного и увидишь.

Я размешиваю замороженный йогурт ложкой. У меня такой стресс из-за этого фестиваля, что кусок в горло не лезет. Достаю листок со списком дел, но там еще полно незачеркнутых строчек. Чтобы все подготовить, у меня остался сегодняшний день, выходные и два дня на следующей неделе. Я все еще не получила ответа от «Милки Монинг», сколько кексов они готовы пожертвовать. А еще Саттон вполне может в этом году сократить количество конфет, и на этот случай у меня должен быть запасной план.

Но самой большой проблемой является то, что у нас почти нет аниматоров. Надя с друзьями будут вести игру «Мусорщик идет на охоту», ребята из театрального кружка будут рассказывать истории у костра, но вот судей для конкурса костюмов у меня до сих пор нет.

И еще проблема со стендом, где детям будут рисовать праздничный грим.

С начальной школы обычно этим занимались мы с Ренни: рисовали на детских мордашках звезды, бабочек и тигровые полоски. Это всегда было нашим делом. Мне кажется, что это будет прекрасная возможность поговорить без Эшлин, Рива и остальных. Только я и Ренни, как это было всегда.

Делаю глубокий вдох и говорю:

– Мы ведь будем с тобой красить малышей?

Ренни делает кислую физиономию.

– Не думаю, что смогу. Прости, мне жаль.

На ее лице нет ни капли сожаления.

– Хорошо, – отвечаю я, стараясь не показать, насколько расстроена. Мечты так и остались мечтами.

– Мне нужно время, чтобы переодеться в костюм. Когда осенний фестиваль начинается? В пять? И заканчивается в восемь? Мне не хватит времени, даже если я бегом побегу домой из школы. – Ренни пожимает плечами. – А потом мы собрались выпить у Эш перед тем, как пойти в Заколдованный лабиринт.

Что? Все собираются у Эшлин, а мне никто ничего не сказал? Поворачиваю голову к Эш, но та сосредоточенно ковыряется в салате.

– Значит ли это, что ты не будешь вести конкурс с водой с Дереком? – Спрашиваю я возмущенно.

Ее лицо закрыто свесившимися волосами, и она робко отвечает:

– Нет… Прости, Лил. Ренни раздобыла на работе бутылку рома. Она говорит, что, если сделать из него коктейль с яблочным сидром, будет потрясающе вкусно. Приходи тоже!

– Каким же это образом? – кричу я. – Мне поручили это дело, и вы все сказали, что будете помогать!

– Мне так жаль, Лил. – Эшлин виновато отводит взгляд.

С противоположного конца стола раздается голос Алекса:

– Я буду, Лил.

– Спасибо, Алекс, – отвечаю я громким голосом. – Приятно осознавать, что ты можешь на кого-то положиться.

Эшлин хмурится.

– Прости меня, Лил.

– И чего тут извиняться, – ворчит про себя Ренни. – Не можешь, значит, не можешь!

Я кидаю недобрый взгляд в сторону Рива. Три года подряд он приходил на Осенний фестиваль в костюме Джейсона, «Пятница13-ео». Еще когда мы учились в младшей школе, старшеклассницы просили его об этом, что стало своего рода традицией для Джар Айленда. Рив натягивал белую хоккейную маску и бегал за ребятней с бензопилой. Детям это нравилось. Они любили Рива. Я уже несколько раз его спрашивала, но он отвечал, что в этом году не станет наряжаться. Ну и пусть он на костылях, все равно бы мог показаться в костюме.

– В этом году Осенний фестиваль мы провалим, – предупреждаю я.

– Ты провалишь, – поправляет меня Рив.

Я возмущенно поворачиваюсь к нему.

– Нет, виноваты будем все мы, а особенно ты. Ты же знаешь, как нравится детям вся эта беготня с Джейсоном. Почему бы тебе хотя бы…

– Что тут непонятного? – рявкает Рив, показывая на костыли.

– И как он, по-твоему, будет бегать за малышней по спортивному залу на костылях? – спрашивает Ренни и стонет. – Ты что, совсем ку-ку?

– Он же каждый день тренируется! – возражаю я дрожащим голосом.

Ренни склоняется Риву.

– Да, в бассейне и тренажерном зале. Он не может нагружать ногу, Лилия. Не говори о вещах, в которых ничего не понимаешь.

Рив кладет руку на плечо Ренни. Та откидывается на спинку стула и возмущенно трясет головой. Потом она отворачивается и снова начинает болтать о своем костюме.

И тут до меня доходит: Ренни это сделала специально. Она подстроила все так, чтобы мне никто не помогал и чтобы я осталась в полном одиночестве. Она убедила Эшлин собрать всех у себя, зная, что я не смогу присоединиться.

И я, наконец, ясно осознаю – Ренни не просто на меня злится. Она больше не считает меня своим другом. Она окончательно со мной порвала. А если уж Ренни порвала, то она просто обязана сделать так, чтобы и все остальные тоже. Сколько раз я видела, как Ренни проделывала то же самое с другими. Сделать человека изгоем только потому, что он ее чем-то когда-то разозлил. Я видела, как это происходит, и молчала, стоя в сторонке. Боялась, а отстраниться было проще всего. Никогда и в голову не приходило, что и меня это тоже коснется.

Алек недоуменно оглядывает стол.

– Ребята, вы серьезно? Не можете помочь Лил всего один вечер? – Никто не ответил, и он швыряет вилку на поднос. – Ну и дерьмо же вы все! Лил, что мне делать? Говори, что тебе нужно.

Опустив голову, я быстро собираю вещи и спокойно отвечаю:

– Если у тебя есть время, не мог бы ты прийти ко мне на выходных и помочь собрать мешки с конфетами для призов?

Алекс кивает.

– Я приду вечером сразу после тренировки, – говорит он громко, окидывая всех взглядом, потом оборачивается ко мне и с ухмылкой добавляет: – Не волнуйся, я сначала приму душ.

Мне стоит огромных усилий улыбнуться ему, и я отвечаю.

– Хорошо бы.

Потом я добираюсь до парковки и плачу в машине. Мы столько пережили вместе с Ренни, и вот, как все закончилось.

Сегодня мы с Лилией столкнулись в коридоре школы. Она рассказала, как просила некоторых друзей помочь ей разобраться со звуковым оборудованием и отвезти его в начальную школу для Осеннего фестиваля, который проводится именно там. Но оказалось, что у них у всех тренировка.

– Рив сделал вид, что он меня вообще не слышит. – Я понимающе кивнула. – Хотя, разумеется, это не так.

Лилия чуть не плакала.

– В одни руки я буду загружать мою Ауди целую вечность.

– Лил, я с удовольствием тебе помогу!

Ее лицо вспыхнуло от радости.

– Спасибо тебе огромное, Мэри.

И вот я со всех ног бегу к боковому выходу из актового зала. Сил у меня не так много, но четыре руки лучше, чем две, и дело должно пойти быстрее.

Я не стала пробиваться сквозь толпу в вестибюле и вышла к парковке на заднем дворе. Там, перегородив боком Ауди Лилии, стоит кроссовер Алекса. Он уже перегружает коробки из ее багажника в свой. Задняя дверь зала открывается, и оттуда в пальто цвета слоновой кости и длинном шарфе, с трудом справляясь с огромной картонной коробкой, выходит Лилия. Алекс бросается ей на помощь.

– Алекс! – восклицает она, замечая его. – Господи!

Я отступаю назад и наблюдаю.

Алекс пытается перехватить коробку из ее рук.

– Ладно, Лил. Ты же не хочешь испачкать пальто.

– Я ее держу, – сопротивляется она. Алекс пытается перехватить коробку, и они оба хохочут потому, что та чуть не выскальзывает у нее из рук. – Ты же должен быть на тренировке.

– Я сам решаю, идти мне туда или нет, – говорит он мягко, и Лилия отпускает коробку. По-моему, Алекс очень удивлен, что она такая тяжелая. Он чуть не роняет ее, но вовремя перехватывает.

Лилия оглядывается, видит меня, улыбается, машет рукой, показывая, что мне не о чем беспокоиться.

– Спасибо, – говорит она, пытаясь восстановить дыхание, когда Алекс поднимает голову. – Там еще три осталось. – Она поворачивается и снова идет к боковой двери, но Алекс преграждает ей путь.

– Подожди здесь. Я принесу.

Лилия прислоняется к машине. Порыв ветра бросает ее волосы на лицо.

– Я твоя должница, Линди! – выкрикивает она. – Спасибо тебе огромное!

Собираюсь уходить, но в этот момент замечаю залезающего в свой грузовик Рива. Он. Он тоже их видит и хмурится. Потом сдает назад и уезжает. Его так никто и не видел.

Я возвращаюсь домой и вижу, что машины тети на подъездной дорожке нет.

Стыдно признаться, но испытываю облегчение.

Как мне хочется с кем-нибудь поделиться тем, насколько странно ведет себя тетя Бэтт. Я собиралась рассказать об этом родителям, но испугалась. Ведь мама – ее сестра. Очень не хотелось бы, чтобы она на нее рассердилась или они поссорилась из-за меня. Я просто беспокоилась о ней.

Бросаю школьный рюкзак на кухне и иду наверх. Несколько раз зову ее по имени, вдруг она все-таки дома. В последнее время тетю Бэтт легко испугать. Стараюсь быть с ней деликатнее и не грузить проблемами. Не хочу все испортить.

Уже на самом верху лестницы замечаю, что дверь в комнату тети Бэтт чуть приоткрыта, хотя она все время запирает ее. Тихонько подхожу и заглядываю внутрь.

По всему полу разбросаны книги. Около сотни сложены неровными стопками на марокканском ковре. От них пахнет сыростью и плесенью. Эти книги из тех, что стоят в библиотеках и собирают пыль, из тех, что можно найти на гаражных распродажах.

Вхожу, стараясь ничего не задеть. Представляю, как взбесится тетя Бэтт, если узнает, что я вломилась в ее комнату. Нагибаюсь и пытаюсь прочесть надписи на корешках, но многие их них не на английском, а, скорее всего, на латыни. Есть книги на испанском, и я вспоминаю о том, настолько отстаю на уроках сеньора Тремонта, и это уже несмешно. Некоторые книги открыты, но на страницах вообще нет слов, только нечто похожее на иероглифы, символы и числа, смысла которых я не понимаю.

Слышу, как по подъездной дорожке шуршат шины тетиной машины. Подпрыгиваю от неожиданности и уже собираюсь убежать, но вдруг вижу стену, которая отделяет комнату тети от моей. Ту, что расположена справа от ее кровати.

Обычно на ней развешено множество картин, рисунков, фотографий. Теперь все это снято, и из стены торчат лишь маленькие гвозди. Даже низенький комод с четырьмя ящиками отодвинут в сторону.

Стена абсолютно голая.

Вернее, мне сначала так кажется. Я подхожу ближе и вижу, что между гвоздями натянута бечевка цвета яичной скорлупы, такого же, как и стена. Наверняка та же, что она использует для перевязки своих пахучих травяных пучков. Бечевка образует на стене необычный рисунок – корявую и изогнутую звезду.

Такая же нарисована и на странице открытой книги. Господи! Что происходит?

Выскакиваю из ее спальни и вбегаю к себе. Тетя Бэтт открывает заднюю дверь и зовет меня.

– Я наверху! – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал, как обычно, и молюсь, чтобы она не пошла на второй этаж. Слава богу, тетя остается внизу. Слышу, как из крана течет вода. Наверное, она ставит чайник.

Тихонько подхожу к кровати и сажусь на матрас. Он придвинут к нашей общей стене. Протягиваю руку и касаюсь ее, пытаясь почувствовать, сама не знаю что. Энергию? Тепло? Нечто проникающее ко мне в комнату с той стороны.

Неужели тетя Бэтт накладывает на меня какие-то заклятья?

Не думаю, что она хочет причинить мне зло, но и в безопасности тоже себя не чувствую, ведь не знаю, с какого времени эта штука у нее висит и как она может на меня повлиять.

Ничего не чувствую. С той стороны в мою комнату ничего не проникает. Между нами просто старая гладкая перегородка.

Ну а что еще там могло быть?

Наверное, когда живешь с сумасшедшей, иногда тоже впадаешь в безумие.

Ночь на Хэллоуин выдалась потрясающая. Небо чистое, с огромной полной луной, и на улице не слишком холодно.

Дети с родителями начинают потихоньку собираться, и сердце в груди бьется с бешеной скоростью. Я стою у входа в костюме балерины, приветствую гостей и раздаю лотерейные билеты. На мне розовое трико с перекрещивающимися на спине лямками, балетная пачка, прозрачные розовые колготы и пуанты, завязанные на икрах лентами. Высокий пучок слишком стягивает кожу на голове, но я не решаюсь его поправить, ведь потратила на эту прическу кучу времени.

В очках с черной оправой, в военных брюках и застегнутой на все пуговицы рубашке в двери входит Алекс.

– Ты кто? – спрашиваю его я. – Ботан?

Алекс взмахивает в мою сторону пальцем, картинно распахивая на себе рубашку. Под ней я вижу треугольник Супермена.

– Кларк Кент, к вашим услугам!

Смеюсь и хлопаю в ладоши. Раньше Алекс носил очки, но с недавних пор перестал. Мне нравится, когда он одевается, как чудик.

– Алекс, ты – мой герой, – говорю я и отсылаю его к месту, где будет проводиться конкурс по вылавливанию яблока из воды зубами, и он уходит.

Ребятишки выглядят такими симпатичными в своих костюмчиках. Среди них несколько – в костюме Железного человека, Гарри Поттера; малыш, наряженный, как шеф-повар, и девочка в костюме бутылки с кетчупом. Но больше всего мне понравились трое малышей: Хрусть, Хрясь и Щелк с картинки на коробке рисовых хлопьев. Именно им я отдам свой голос в конкурсе на лучший костюм.

Моя сестра с приятелями готовят игру «Охота за сокровищами», пряча по всему залу ключи. Все они изображают северных оленей Санты. Надя в костюме Виксена: на голове – рога, на шее – мамин меховой палантин, который та ни разу не надевала, а губы накрашены ярко-алой помадой. Алекс закидывает еще несколько яблок в таз с водой.

Я стою у фуршетного стола, поправляя на большом подносе кексы с карамельной верхушкой, и вдруг вижу, как в зал на костылях и в лангете входит Рив. На нем фланелевая рубашка, маска Джейсона и бензопила на ремне за плечом.

Я не верю глазам! Неужели он все-таки пришел.

Наблюдаю, как он ставит себе раскладной стул под баскетбольной корзиной, плюхается на него и кладет ногу на другой стул. Целая толпа ребятишек окружает его со всех сторон.

– Рив, – кричат они, – побегай за нами!

Рив вяло трясет перед ними своей бензопилой. Гоняться за кем-либо он не будет. Не может. Как только ребятишки это понимают, теряют к нему интерес и расходятся развлекаться по другим аттракционам. Рив, никому не нужный, унылый остается сидеть в полном одиночестве.

Чувствую комок в горле. Это я заставила его сюда прийти, хотя делать ему тут нечего. То и дело останавливаясь и делая вид, что проверяю звуковое оборудование, двигаюсь в его направлении. Мне не хочется, чтобы он решил, что я специально подошла к нему поздороваться.

Останавливаюсь рядом.

– Здравствуй.

– Привет, – отвечает Рив из-под маски.

Откашливаюсь.

– Неловко получилось. Я тебя сюда вытащила, а тебе на самом деле трудно что-либо делать.

– Именно это я и пытался тебе донести, – отвечает он, поднимая маску на лоб.

– Знаю.

– Я просто не в состоянии носиться тут как угорелый, а потом еще и тащиться в «Заколдованный лабиринт», – фыркает Рив. – Большую часть времени я должен держать ногу горизонтально.

– Знаю, – повторяю я.

На мгновение наши взгляды встречаются.

– Симпатичный костюм, – говорит он.

Жду, что Рив расколется, начнет язвить, возможно, спросит, где моя тиара, но он и не думает. Он наклоняется и трогает мою пачку. Почему-то меня бросает в жар.

Но к нам подходит Алекс, и Рив опускает руку.

– Привет, старик!

– Привет, – отвечает Рив.

– Как мило с твоей стороны, что ты пришел, – говорит Алекс с поклоном. – Лил, хочешь, мы с ним поменяемся, раз Рив не может скакать по залу. Мне нетрудно. А на аттракционе с яблоками нужно просто сидеть и глядеть.

Рив смотрит на него с изумлением.

– Но Джейсон – мой персонаж.

– Знаю, старик, но ребятишки хотят, чтобы за ними бегали. Им неинтересно смотреть, как ты машешь своей пилой со стула… – Алекс умолкает, глядя на меня так, будто просит, чтобы я его поддержала.

Но я не успеваю ничего сказать, Рив сдергивает в головы маску и бросает ее Алексу.

– Держи. Развлекайся. Так классно, как у меня, у тебя все равно не получится. – Он резко встает на костыли и добавляет: – Иди, устрой представление для своей девчонки.

Лицо Алекса становится пунцовым, а я смотрю по сторонам, делая вид, что ничего не слышала.

Рив идет прочь от нас. Поначалу думаю, что уходит, но нет, он направляется к яблочному аттракциону. Алекс наклоняется ко мне и шепчет:

– По-моему Рив никак не выйдет из образа Джейсона.

Я смущенно хихикаю.

– Спасибо за все, Линди.

Алекс натягивает маску и говорит скрипучим голосом серийного убийцы:

– Всегда пожалуйста.

Я снова смеюсь, на этот раз от души. Потом отправляюсь к столу с угощениями и выкладываю печенье в форме паучков, которое испекла вчера вечером. Неудачные и раскрошенные прячу вниз, а сверху кладу красивые.

Все получилось как нельзя лучше. Дети веселятся, аттракционы работают, родители помогают, значит, работаю не только я. Теперь могу с гордостью написать об этом во вступительном эссе. Но самое приятное это то, что я справилась без Ренни.

Наблюдаю, как Алекс гоняется за стайкой девчонок с бензопилой. Он спотыкается, но умудряется не упасть. Слышу, как на другом конце комнаты гогочет Рив. Его громогласный хохот отражается эхом от стен спортзала.

Откусываю кусок карамели с конфетного браслета. Через полтора часа все закончится. Не собиралась идти в «Заколдованный лабиринт» потому, что мне совсем не хотелось видеть Ренни, но теперь точно туда пойду. Я, как и она, имею на это полное право. Они и мои друзья тоже. Вон как они сегодня стараются. Никто не собирается плясать под ее дудку, как она рассчитывала.

До сегодняшнего дня я и не представляла себе, какое значение может иметь наряд на Хэллоуин. Наверное, мне просто никогда не доводилось проводить этот праздник по-настоящему хорошо.

Когда я была маленькой, мама сама мне их шила. Другим детям костюмы покупали в магазине. Это были простые маски и нечто из пластика, что надевалось поверх одежды. Дети носились, ломали палки, изображая Супермена, или понарошку стреляли из запястий паутиной, как Человек-паук.

Мама не позволяла мне так делать.

– В этом нет никакого творчества, – говорила она.

На самом деле ей хотелось сделать костюм собственными руками, точно так же, как бабушка делала их для мамы и тети Бэтт, когда они были маленькими. Бабушку можно было бы назвать настоящей рукодельницей.

У нас на чердаке в сундуке из кедра до сих пор хранится целая куча стеганых одеял. Сложно представить себе, что такая красота создана вручную. Маме нравилась эта традиция.

– Когда ты вырастешь и у тебя родится дочка или сын, ты будешь делать для них то же самое, – говорила она мне, и всегда в такие моменты у нее на глазах выступали слезы.

С этим было сложно спорить.

Каждый год в начале октября я говорила маме, кем хочу быть на Хэллоуин – принцессой, цыганкой или летучей мышью. Мы вместе рисовали эскизы, а затем она отправлялась в магазин за тканями.

Единственной проблемой было то, что мама не слишком хорошо шила. На самом деле она доставала машинку только раз в году, под Хэллоуин. В колледже мама даже училась этому, но все зря. Поэтому каждый раз шитье для нее было почти чтоподвигом. За неделю до Хэллоуина ночи напролет мама проводила на чердаке. Обычно ей приходилось делать еще несколько набегов в магазин тканей: то крой оказывался неудачным, то мерки сняты неправильно.

Конечный результат всегда сильно отличался от того, что я себе представляла: швы торчали, какие-то части обязательно были мне малы, какие-то – велики. Иногда было непонятно, кого я хочу изобразить. Помню костюм дракона, который все приняли за стручок. У меня никогда не возникало ощущения, что я превратилась в какого-то выдуманного персонажа.

Сегодня все по-другому.

Я была так счастлива, когда Кэт пригласила меня провести Хэллоуин с ней. Мне даже в кошмарах снилось, что я провожу эту ночь в полной темноте, потому что тетя Бэтт не сообразила купить конфет для ребятишек.

В ванной добавляю последние штрихи к костюму: скалываю его как можно большим количеством безопасных булавок, пока Кэт не подъедет к дому и не посигналит, чтобы я вышла.

Перерыла на чердаке старый сундук с вещами тети Бэтт и нашла обтягивающие кожаные брюки – судя по ярлычку, итальянские. Наверное, с тех самых времен, когда ей был всего 21 год и она жила в Милане. А еще я обнаружила пару черных туфель на высокой шпильке и черный кружевной топ. Все это сидело на мне великолепно. В таком наряде я выгляжу как горячая подружка байкера.

Для пущего эффекта встрепываю волосы, и они ложатся буйной живописной копной. Потом завиваю несколько прядей на щипцы, хранящиеся под раковиной в гостевой ванной, несколько локонов заплетаю в косички и крашу их краской из баллончика в розовый цвет.

Наконец, с помощью косметики из тетиного туалетного столика наношу боевую раскраску. Черные стрелки, тени с блестками и много-много слоев туши. Потом, чтобы все это смыть, мне придется позаимствовать у тети бутылку скипидара.

Стою у зеркала. Сегодня я совсем не похожа на Мэри. Хоть это и странно, но даже чувствую себя другим человеком. Все кажется совсем иным. Как будто у меня внутри что-то зажглось. Я чувствую себя… живой.

Обернувшись, натыкаюсь на тетю Бэтт и вздрагиваю.

– Ты… ты давно тут стоишь?

– Чуть больше минуты, – отвечает она. – Не хотела тебя пугать.

Она поднимает голову и делает шаг вперед. Дрожащей рукой дотрагивается до моих обтянутых кожей ног.

– Мои брюки.

Я смотрю вниз и вдруг вспоминаю, что даже не спросила, можно ли мне было брать ее одежду.

– Прости, – говорю я, – мне надо было спросить у тебя разрешения. Если ты против, я все сниму.

– Дело не в этом.

– Не беспокойся, я не буду брать конфетки у незнакомцев. Если только он не предложит мне Кит Кат.

Тетя Бэтт даже не улыбается моей шутке. Вместо этого заворожено произносит:

– В Хэллоуин стираются границы между живыми и мертвыми.

Я киваю, как будто принимаю всерьез ее слова, но на самом деле думаю, что тете Бэтт надо прекратить читать эти странные книги. Она говорит как самая настоящая ведьма и вообще становится все больше и больше на нее похожа: с неопрятной вьющейся шевелюрой и запавшими черными глазами. Если бы я была ребенком и пришла бы просить к нам сладостей, наверняка, увидев тетю в дверях, бросилась бы наутек. Невозможно поверить, что когда-то она была веселой и крутой девчонкой в кожаных итальянских брюках.

Эта мысль кажется подлой, и мне тут же становится за нее очень стыдно. Тетя Бэтт такая одинокая, у нее очень невеселая жизнь. Она никогда не навещает друзей и не уезжает на ночь из дома.

Совсем как я.

В этот момент меня осеняет… А вдруг с тетей Бэтт что-то случилось? Нечто очень неприятное и травмирующее, о чем я не знаю. И именно поэтому она стала такой. Может, она поругалась с мамой? Или не хотела, чтобы мы уезжали с Джар Айленда?

Не знаю, что там у нее произошло, но шагаю вперед и обнимаю ее. Не делала этого с момента моего приезда сюда. Тетя Бэтт никогда не демонстрировала склонности к физическим проявлениям привязанности, но это не значит, что она в них не нуждается.

Ее тело напрягается. Она так одинока, кто знает, когда в последний раз ее кто-то обнимал?

– Все в порядке, тетя Бэтт, – говорю я. Она тает, опускает голову, и я чувствую, как ее руки нежно прижимают меня к себе. В зеркало видно, что ее глаза закрыты.

Из окна доносится звук автомобильного гудка. Отодвигаюсь от тети и, перед тем как сбежать по лестнице, говорю:

– Люблю тебя! Не жди меня сегодня!

Я вжимаюсь в стену из сенных тюков, и в спину сквозь монашеское платье впиваются сухие травинки. Я в тупике, но мне плевать. Прячусь, чтобы ни один вампир или зомби не могл напасть на меня со спины. То и дело заглядываю за угол и смотрю, нет ли там Мэри.

Конечно, я бы нашла ее гораздо раньше, если бы искала по-настоящему. Но я стою на месте и жду, что она сама придет. Я заплатила тридцать баксов не для того, чтобы скончаться от сердечного приступа в этом чертовом лабиринте.

Надеюсь, она веселится. Детям полезно развлекаться.

Мне радостно, что тот дурачок в костюме мумии пытался познакомиться с Мэри, когда мы стояли в очереди. Это наверняка поднимет ее самооценку. Из меня тот еще советчик, но Мэри явно нужно осознать, что она уже не та девчонка, которой была раньше.

Мимо тупика, где я прячусь, медленно проходит группа людей. Девушка в костюме балерины отстает и на цыпочках крадется ко мне. На ней розовое трико, розовая пачка и вообще все розовое. И это, разумеется, Лилия.

– Лил, – окликаю ее я, выходя из тени.

Она подпрыгивает и издает вопль, достойный любого фильма ужасов, но при этом улыбается. Кто бы мог подумать, что такой трусихе, как Лилия, может все это нравиться? Наверное, она приняла меня за одного из сотрудников лабиринта и собирается бежать к своим друзьям. Но когда я снова называю ее по имени, она застывает на месте. Через мгновение Лилия меня узнает, наверняка из-за костюма.

– Кэт, боже мой, это ты тут прячешься?

– Не произноси имя Господа нашего всуе, – отвечаю я замогильным голосом.

Она хихикает.

– А где Мэри? Она ведь с тобой пришла, да? – Я киваю.

– Ты еще не видела ее костюма. Он очень прикольный. Одни кожаные штаны чего стоят!

Как только эти слова слетают с моих губ, я вдруг осознаю, насколько мне хочется, чтобы мы провели этот вечер все вместе, втроем. Но выкидываю эту мысли из головы. Какой смысл грустить о чем-то несбыточном.

Она ведь пришла сюда с другими, и я живо меняю тему.

– Все прошло нормально в младшей школе?

– Да, отлично. По-моему, детям понравилось. А родители были просто счастливы.

– Здорово. – Я переживала, видя в каком стрессе Лилия была всю неделю. – Знаешь, я хотела прийти и помочь, но ты ничего не говорила и… – Ее щеки розовеют, и я решаю взять слова назад. – Не то, что бы я волновалась, – пытаюсь объясниться. – Просто я имею в виду… – Я не знаю, что говорить дальше и мямлю.

– Да ладно, не волнуйся. Все получилось. Я и не собиралась тебя просить, ведь знаю, что это совсем не твое. Но все равно спасибо, что предложила помощь, – усмехается она, – хотя помогать уже поздно.

Я дотрагиваюсь пальцем до ее плеча и издаю шипящий звук.

– Спрячь шипы, Лил, а то я уколюсь!

Только она собирается отпустить мне очередную шпильку, как мы обе слышим голос Рива.

– Дерьмо!

Кажется, он в соседнем проходе. Мы обе закатываем глаза, ведь Рив всегда ведет себя как засранец, но тут до нас доносится слабенький и тонкий голосок Мэри.

– Я… я тебя не видела.

Через секунду мы с Лилией прижимаем уши к соломенной стене и слушаем.

– Мэри с ним разговаривает, – шепчет мне Лилия.

– А зря. Лучше бы врезала ему между ног! – Лилия тихо смеется.

И тут у нас обеих перехватывает дыхание.

– Назвать девочку большим яблоком только из-за того, что она толстая, это нормально? Знаешь, что потом может с ней случиться?

Лилия хватает меня за руку и чуть ли не прыгает от волнения. Не могу поверить. Девчонка действительно решилась!

И тут я слышу голос Рива.

– Иди ты, сука!

Лилия закрывает рот ладонью. Ну и урод этот Рив Табатски. Каким был до того несчастного случая, таким и остался. Если не хуже.

Мы с Лилией ждем, что она ему ответит.

И тут Мэри говорит:

– Прости меня.

Лилия закрывает глаза и опускает голову.

Черт.

Мы видим, как Мэри пробегает мимо нашего прохода.

Я срываюсь с места, чтобы ее догнать, и Лилия тоже хочет бежать со мной, но я мотаю головой.

– Нет. Оставайся с друзьями. Нельзя допустить, чтобы нас видели вместе! – Только она меня не слушает и бежит рядом.

– Мэри! – кричим мы, расталкивая людей, встречающихся на пути. В нескольких десятках метров впереди я замечаю ее голову с розовыми прядями.

И вот, наконец, мы ее догоняем. Лилия хватает Мэри за рубашку.

– Стой!

Мэри поворачивается. Она плачет, пытается рассказать нам, что случилось, но не может выговорить ни слова.

– Мы слышали. Мы слышали все: от первого до последнего слова. – Лилия аккуратно убирает волосы Мэри с лица. – Кстати, ты выглядишь потрясающе.

На лице Мэри нет никакой реакции на комплимент. Оно безжизненно. Как бывает при ПТСР (посттравматическом стрессовом расстройстве).

Я беру ее за плечи и заставляю посмотреть мне в глаза.

– Что нам сделать? – быстро спрашиваю я. – Просто скажи.

Думала, она мне ответит, но Мэри вырывается из рук и бежит прочь.

Я прикусываю палец и говорю:

– Что-то с ней не то.

Идеальный балетный пучок на голове Лилии съехал на бок, но она этого не замечает.

– Давай оставим ее в покое, если она так хочет.

– Знаешь… А вдруг она что-нибудь с собой сделает?

Лилия уже не так уверена.

– Господи… Ты считаешь, что это возможно?

Она делает глубокий вдох.

– Бедная Мэри.

Я сама не понимаю, как это получилось, но я наклоняюсь, как будто хочу обнять Лилию Чоу. И она тоже двигается мне навстречу.

– Лилия! Лил! Мы уходим!

Это Эшлин.

– Иди, – шепчу я. – Попробую ее найти.

Лилия хмурится, но послушно делает шаг назад.

– Давай завтра зайдем к ней и проверим, как она. – Я киваю.

По дороге к выходу на меня бросается какое-то привидение. Я настолько злая, что отталкиваю его и говорю:

– Хватит уже.

Несколько посетителей смотрят на меня, как на сумасшедшую. Именно так я себя и чувствую – схожу с ума от тревоги за подругу.

Я иду на голос Эшлин и, в конце концов, догоняю ее и несколько других девчонок из нашей команды. Эш пьяная и счастливая, она выкрикивает мое имя и распахивает мне навстречу объятия. Ну конечно, Ренни ведь еще далеко, и она может вести себя, как ей хочется, как будто ничего не произошло. Мне абсолютно плевать, только бы с Мэри было все в порядке. Как бы мне хотелось искать ее вместе с Кэт, но у меня даже машины нет – она так и осталась стоять у младшей школы.

Все идут на парковку, чтобы отправиться на большое кладбище в Каноби Блаффс. Народ начинает рассаживаться по машинам, и я замечаю Рива. Он стоит в полном одиночестве, прислонившись к кроссоверу Алекса, и смотрит перед собой. От одного его вида мне становится дурно. Я ничего с собой не могу поделать.

Отхожу от подруг, направляюсь прямиком к нему и говорю:

– Привет, Рив.

Рив поворачивается ко мне и улыбается. Этот урод и впрямь улыбается!

– Привет, Чоу. Ты едешь на кладбище?

Мой голос дрожит.

– А ты оказывается жестокий. Я знала, что ты иногда бываешь подлым, но никогда не думала, что ты можешь быть настолько жестоким.

– Что ты имеешь в виду? – удивленно отвечает он.

– Я все слышала. Слышала, как ты разговаривал с той девочкой в лабиринте. Иди ты, сука? Так кажется?

– Погоди-ка…

– За что ты ее так? – Мой голос становился громче с каждым мгновением.

Его лицо каменеет.

– С чего ты беспокоишься о той девчонке? Это не твоя забота.

– Я и не беспокоюсь.

– Тогда займись своими собственными делами.

Мне хочется закричать: «Это мое дело!», но я не могу, мне нужно защитить Мэри. И вместо этого я говорю:

– Знаешь что? Я рада, что ты сломал свою гребанную ногу. Рада, что ты не можешь играть в футбол и что ни один из колледжей не берет тебя в свою команду. Ты плохой человек.

Рив становится белым, как простыня, но мне его ни чуточки не жалко. Я кидаю на него полный презрения взгляд, разворачиваюсь и бегу к машине Эш.

Я несусь по полю, лавируя между рядами машин и группами людей, стараясь убежать как можно дальше от лабиринта. Каблуки то и дело цепляются за камни и мягкий грунт, в какой-то момент я даже падаю между машинами. Мне хочется немедленно вскочить и бежать дальше. До леса осталось всего несколько десятков метров, но у меня совершенно нет сил. К счастью, поблизости никого нет, поэтому встаю на колени прямо в грязи и начинаю рыдать. Иди ты, сука.

Неужели я сюда вернулась, чтобы услышать эти слова?

Неужели после всего, что со мной случилось, я это заслужила?

Прорыдав еще несколько минут, вдруг слышу голос Лилии. Сначала мне показалось, что она меня зовет. Но вдруг поняла, что она кричит на Рива.

Согнувшись в три погибели, ищу их взглядом сквозь стекла машин. Они в нескольких рядах от меня. Лилия и Рив нос к носу. Я не разбираю, что она говорит, поэтому крадусь, прячась за машины и подбираясь ближе.

– Знаешь что? Я рада, что ты сломал свою гребанную ногу. Рада, что ты не можешь играть в футбол и что ни один из колледжей не берет тебя в свою команду. Ты плохой человек.

Ох, Лилия. Ты настоящий друг.

Она уходит, а я наблюдаю за его реакцией. Сейчас он станет защищаться, выкрикнет ей в спину что-то обидное.

Но нет. Он просто стоит и смотрит ей вслед.

И самое ужасное то, что он вытирает глаза рукавом. Я как будто получила еще один удар под дых. Риву было глубоко наплевать, что он встретил меня, плевать на то, что он меня обидел, ему и в голову не пришло извиниться. Но Лилия Чоу назвала его плохим человеком, и он заплакал.

Я знаю, почему. Она ему нравится.

Может, он даже влюблен в нее.

Ненавижу себя за то, что ревную. Но все равно ревную. Какое-то безумие. Я сошла с ума.

Мне хочется вернуться домой, но не могу. Только не в таком состоянии. Все еще чувствую, что в любой момент могу взорваться. Встаю и отправляюсь прямиком в лес.

Каноби Блафф – старейшее кладбище на острове, здесь даже есть могилы восемнадцатого века. Все старожилы Джар Айленда имеют здесь фамильные склепы. Здесь можно встретить очень странные имена: Эбезенер, Деливеранс и Джедайда.

Ребята стали гонять в футбол, используя могильные камни, как ворота. Кто-то поставил «Триллер» Майкла Джексона. Ренни, Эш и еще несколько девочек начали танцевать танец зомби. На Ренни очень сексуальный костюм медсестры. Они выстраиваются в ряд и, высоко задирая ноги в белых чулках, пляшут канкан. Еще несколько недель назад я бы непременно к ним присоединилась и встала рядом с Ренни. Но сейчас я сижу в одиночестве на расстеленном одеяле и потягиваю «ведьмино зелье» Эш – ромовый пунш с имбирно-апельсиновыми палочками и сидром. Он такой сладкий. Я глотала его, как обычную газировку. Мне ничего не оставалось, только пить. Завтра и послезавтра у нас нет занятий, поскольку в школе будут проходить встречи учителей и родителей, так что последствий можно не опасаться.

Рив сидит в центе другого одеяла, вытянув перед собой ногу, в окружении вызывающе одетых девиц: распутных троглодиток, распутных мышек и распутных Покахонтас. Они кормят его с рук виноградом. Не могу поверить, что я когда-то его жалела. Он кошмарный. Он просто чудовище! Как Рив мог так разговаривать с Мэри после того, что натворил. Меня сейчас вырвет. Я рада, что сказала ему пару ласковых на стоянке. Рада, что немного вправила ему мозги.

Песня меняется, и Ренни подбегает к Риву, расталкивая девиц и расчищая себе местечко рядом с ним.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает она его. – У нас полно закуски и всякого такого.

– А пиво есть? – интересуется Рив.

Ренни радостно кивает и бежит к дорожному холодильнику. Фу. Она готова прислуживать ему, как собачка. Какая блевотина!

Ренни приносит пиво. Рив смотрит на нее и говорит:

– А что, светлого Бада там не осталось?

– А что, светлого Бада там не осталось? – передразниваю я его про себя.

– Рив, а не хочешь оторвать от земли свою ленивую задницу и сам посмотреть? Ты же не паралитик, у тебя всего лишь бедро сломано!

Он поворачивает голову и одаривает меня полным бешенства взглядом. Можно подумать, что это меня как-то задевает.

– Заткни свой рот, Чоу, – говорит он угрожающе.

Я собираюсь отхлебнуть ведьминого коктейля, но вместо этого отвечаю:

– Заткни свой.

Он решил, что может хамить кому угодно. Не на ту напал. Пусть теперь знает.

Вдруг откуда ни возьмись передо мной возникает Алекс. После бега он тяжело дышит.

– Ты видела игру? – спрашивает он меня, заслоняя спиной Рива. – Я практически добежал до зачетной зоны. Обвел трех парней прежде, чем меня остановили!

Я вздыхаю. Милый, дорогой Алекс. Заботился о том, чтобы малышам хватило кексов. Он никогда и ничем меня не обидит. Приходит на помощь каждый раз, когда я в ней нуждаюсь. Подумав немного, опускаю голову ему на плечо и шепчу:

– Ты такой хороший.

– Напилась? – Алекс немного обеспокоен и удивлен.

– Да. Нет. Ладно, да.

– Ты же никогда раньше не пила.

– Пила, – выпрямляюсь я и смотрю на него. Мне требуется несколько секунд, чтобы сфокусировать на нем взгляд. – Было как-то раз, и это была самая-самая ужасная ошибка в моей жизни. Иногда я думаю… думаю, что уже никогда не стану прежней. – Мои глаза сами собой закрываются. – Неважно. Мне не нужно было этого говорить. У меня слипаются глаза.

Алекс берет из моих рук термос и кладет мою голову обратно к себе на плечо.

– Тебе холодно?

Мотаю головой. Мне нехолодно. От пунша внутри разливается тепло. К тому же я накинула поверх трико свитер. Я все еще похожа на балерину, которая вернулась с репетиции.

– Разливается тепло? – переспрашивает Алекс.

Хлопаю себя по губам ладонью.

– Я что, сказала это вслух?

– Да, – смеется он. Выворачиваю шею и смотрю на него. Какие красивые глаза.

– Какие красивые… – говорю я и трогаю егоочки.

– Спасибо, – отвечает он торжественно.

Я начинаю дрожать. Алекс снимает с себя куртку и накидывает ее мне на плечи.

– Не стесняйся, приваливайся ко мне, – говорит он, и я его слушаюсь. Наваливаюсь на него всем своим расслабленным телом. Таким расслабленным, будто в нем нет костей. Он обнимает меня, и я чувствую себя в безопасности. Такого со мной еще не было.

Мы смотрим как Пи-Джей подбрасывает мяч высоко в воздух.

– Филд гол! – вопит он.

Но Дерек его поправляет:

– Нет, старик, зачетная зона у склепа Зейнов. – Он показывает на скопление замшелых каменных крестов в центре кладбища.

Зейны. Наверное, это родственники Мэри. А я и не знала, что они старожилы Джар Айленда.

Спор продолжается, и я говорю Алексу:

– Не верится, что в следующую пятницу будет последний футбольный матч. Вы, наверное, расстроены, что не вышли в плей-офф.

– Вовсе нет. Сезон мог бы закончиться гораздо раньше, после травмы Рива, но мы смогли переломить ситуацию. И заешь, это прекрасно, что Ли получил возможность играть в этом сезоне. Он показал себя. Готов поспорить, что в следующем году Чайки будут участвовать в соревнованиях между штатами.

– Ты такой хороший, – говорю я и киваю сама себе, потом обращаю внимание на Рива. Он пытается встать, балансируя на одной ноге и костыле.

– Куда ты собрался? – спрашивает его Ренни.

Его лицо ярко-красного цвета.

– Домой. Меня достал этот отстойный праздник.

Ренни надувает губы, но Рив на нее даже не смотрит. Он идет на своих костылях прочь.

– Ривви, ну останься еще ненадолго, – ноет она. – Скоро я отвезу тебя домой.

И тут встреваю я.

– Пока-пока! И смотри там осторожно, а то вдруг тебя дверью прихлопнет!

Меня начинает разбирать истерический смех.

Он делает вид, что не слышит, и скрывается в темноте. Как только Рив уходит, Ренни подскакивает ко мне, нагибается прямо к лицу и шипит:

– Ты это все серьезно?

Прежде чем я успеваю сказать: «Да, я серьезна на все 1000 %», меня перебивает Алекс:

– Да ладно, она совсем пьяная. Сама не знает, что говорит.

– Зато я знаю! – кричу я и толкаю его в грудь. Выпрямляю спину и говорю Ренни: – Ты специально не стала заниматься Осенним фестивалем и просто смылась, а потом сделала так, что никто не захотел мне помочь.

Ренни закрывает глаза и качает головой:

– Меня так достало слушать твои вечные охи, ахи и стоны. Бедной Лилии так нужна помощь. Сама она вообще не в состоянии что-либо сделать, ей нужно, чтобы кто-то ее вечно спасал. Твоя игра в беспомощную барышню уже всем надоела, Лил.

Меня как будто ударили по лицу. Застываю от возмущения.

Алекс вскакивает на ноги.

– Зачем ты ведешь себя как последняя сука?

Ренни улыбается и наставляет на него свой палец.

– Вскочил, щеночек, как по команде.

Парни перестают играть в футбол. Кто-то делает тише музыку. Все на нас смотрят, но мне плевать.

– Значит, беспомощная барышня… – повторяю я. – Совсем как тогда, на вечеринке, когда я звала тебя мне помочь. – Вижу, как она вспоминает, чего я и добивалась. Мне нужно, чтобы Ренни вспомнила ту ночь в съемном домике с Майком и Йеном. То, о чем мы вообще не должны были говорить. – Погоди-ка, ты же говорила, что не слышала, как я кричу, так? Или слышала, но была так занята со своим парнем? – Как только эти слова сорвались с моих губ, я почувствовала, что вся дрожу.

Лицо Ренни каменеет.

– Ты совсем свихнулась. Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Иди, проспись, – выдыхает она, разворачивается и идет вслед за Ривом.

Алекс кладет руку мне на плечо. Я и забыла, что он все еще здесь.

– Что это, черт побери, было?

Не отвечаю на его вопрос и просто говорю:

– Не мог бы ты отвезти меня домой?

По моим ощущениям прошло несколько часов. Я, наконец, выбираюсь из леса и бреду по улице. Не могу сообразить, сколько сейчас времени и как долго я плутала. Высоко в небе по-прежнему светит луна, и нет никаких признаков рассвета.

Судя по старомодным домикам на крошечных участках земли среди болота, я где-то на пути к Каноби Блаффс. Я забрела очень далеко, и мой дом находится на противоположном конце Джар Айленда. А это означает, что дорога к Мидлбери будет долгой. При одной мысли, что мне придется ее пройти на высоченных каблуках, хочется плакать.

Но я не могу, даже если бы очень захотелось. У меня не осталось слез.

Слава богу, никому не навредила. Если бы такое случилось, я бы не знала, как жить дальше. Сегодня я чувствовала энергию в сотню раз сильнее, чем тогда, на осеннем балу. Даже сейчас она все еще во мне. Ощущаю ее, она похожа на шум океана во время отлива.

Иду посередине улицы, и мне очень хочется закрыть глаза, щелкнуть пальцами и оказаться в своей кровати. Вокруг тишина. Дети, обходившие дома в поисках сладостей, давно уже спят. Лишь изредка подают голос последние цикады, и слышится шум мотора на соседней улице. Почти во всех домах темные окна. Единственно, что выдает коттеджи под сдачу, – это отсутствие тыкв, страшил и других осенних украшений. Все, кто остался на острове, спят. Наверное, уже очень поздно.

Я прохожу несколько кварталов. Вдруг на улицу выезжает какая-то машина и освещает меня фарами. К счастью, слезы не слишком повредили мой макияж, и я по-прежнему выгляжу, как крутая девчонка. Только это все неправда. Я не крутая. И совсем не сильная. Я – ходячая катастрофа.

Вдруг окно водительского сидения приоткрывается.

– Привет, байкерша!

Я вижу парня. Парня из очереди у входа в лабиринт. Бинты, которыми он был обмотан, изображая мумию, валяются на пассажирском сидении. Теперь на нем футболка с длинными рукавами и символикой Большого Кросса в Джар Айленде и джинсы. Без бинтов теперь я удостоверилась – он симпатичный. У него темные волосы, светлая кожа, голубые глаза и веснушки. Он худой и высокий, даже слишком высокий для своей машины. Колени едва не касаются серебристого руля, и это при максимально отодвинутом сидении. Скорее всего, он даже выше Рива.

– Тебя куда-нибудь подбросить?

Я обхожу машину спереди, заслоняя сначала одну фару, потом вторую. Он тянется к двери и распахивает ее передо мной, как настоящий джентльмен.

– Меня зовут Дэвид. – Он откашливается. – Дэвид Вашингтон. – Это не вызывает у меня никаких ассоциаций. – А тебя как?

Я отворачиваюсь к окну, чтобы на него не смотреть.

– Элизабет, – почему-то вырывается у меня. И я этому рада. Мне не хочется ничего рассказывать о себе этому парню.

– Ну, что, Элизабет, – спрашивает он шутливо, – много ли сладостей ты получила на этот Хэллоуин?

– Нет, – отвечаю я. – Хэллоуин оказался для меня совсем не сладким.

– Тогда давай исправим это прямо сейчас. – Он показывает на держатель для стаканов, в обеих выемках которого полно конфет. – Бери, что хочешь.

Не могу вспомнить, когда в последний раз ела сладкое. Но с другой стороны, почему я должна волноваться, что снова наберу вес? Рив ведь все равно никогда даже не посмотрит в мою сторону.

Беру леденец на палочке и разворачиваю. Конфета ярко-розового цвета. Кладу ее в рот. Она оказывается такой сладкой, что у меня чуть не сводит скулы. Дэвид с любопытством смотрит в мою сторону.

– Целую вечность не ела сладкого, – объясняю я, и, поскольку это звучит довольно глупо, добавляю: – Раньше была толстой.

Он смеется, как будто я пошутила. Кручу леденец во рту, чтобы он побыстрее растворился.

– Правда. Раньше все всегда надо мной смеялись.

Дэвиду явно было неловко. Интересно, может, он тоже над кем-нибудь издевался?

Я поворачиваюсь к нему.

– Как ты считаешь, я красивая? Моя подружка решила, что ты со мной флиртовал там, в лабиринте.

Дэвид выглядит ошарашенным.

– Да, ты красивая. Правда, красивая.

– Я совсем другая в обычной жизни, – говорю я слишком поспешно. – Я никогда так не крашусь.

Он качает головой.

– Но ведь в этом смысл Хэллоуина – надевать маскарадный костюм, да?

Вдруг вспоминаю, что на мне до сих пор наряд байкерши. Я больше не выгляжу, как грустная толстая девочка, но внутри осталась такой.

Он нервничает. Мне кажется, он не знает, что сказать.

– Знаешь что? А у меня был синдром ленивого глаза. И мне три года пришлось носить повязку, чтобы развить мышцы. – Сделав признание, он улыбнулся. – Сможешь угадать, какой глаз был закрыт? Спорим, что нет?

Смотрю на его красивое лицо. Ничего не вижу и даже не хочу угадывать.

– Можешь отвезти меня домой? – спрашиваю я вместо этого.

По дороге говорил практически он один. Дэвид переехал сюда из Калифорнии два года назад с мамой, после того как родители развелись. В основном мы говорили о том, насколько необычно тут жить. Я оценила, что он не особенно рвется отсюда уезжать. В этом Дэвид не похож на Кэт, которая, насколько я знаю, мечтает слинять, потому что Джар Айленд ее достал. Он очень рассудительный. Например, ему страшно не нравится, что здесь нет хорошей мексиканской еды, которой так славится Калифорния. Зато он может и здесь заниматься серфингом.

Дэвид предложил дать мне несколько уроков.

На светофоре он убирает руку с серебристого руля и кладет ее поверх моей ладони.

– Ты такая холодная, – говорит Дэвид смущенно и неуверенно. Пытаюсь не отдернуть руку. Убеждаю себя, что я та, которой мне так хочется стать. Девушка, не боящаяся флиртовать с парнями, веселая и откровенная. Девушка, которая хочет хорошо провести время. На самом деле я никогда и не была робкой. Пока Рив меня не сломал.

Я прошу его остановиться перед моим домом. Дэвид подъезжает ко входу, ставит машину на ручник, наклоняется и целует меня.

И я целую его в ответ.

Это мой первый поцелуй. Самый первый. Он кладет руку мне на затылок, пропуская сквозь пальцы волосы. Его губы сладкие, как карамель. Я целую его потому, что именно такой жизнью я и должна была жить.

И все бы было хорошо, за исключением одного – это он хотел меня, а мне лишь хотелось почувствовать то же самое по отношению к нему.

Дэвид отстраняется от меня и спокойно говорит:

– Я найду тебя в школе в понедельник, Элизабет.

Молчу в ответ и смотрю на часы. Уже почти полночь. Дэвид закрывает глаза и наклоняется, чтобы снова меня поцеловать. Медленно, как в кино.

И тут я поворачиваю голову.

Его лицо мгновенно становится растерянным.

– Мне пора, – говорю я.

– Подожди, скажи мне номер своего мобильного. – Он поворачивается и ищет на заднем сидении телефон.

В этот момент я выскакиваю из машины и бегу к дому. Мне не нравится Дэвид. Я не хочу его целовать. Это не моя жизнь, это не я. Я… ненормальная. Не могу заставить себя притворяться. Даже этой ночью.

Проскальзываю в заднюю дверь. Мне казалось, что тетя Бэтт давно уже легла спать, но вдруг замечаю, что она стоит в гостиной у окна и смотрит на улицу, спрятавшись за шторой.

– Ты шпионишь за мной?

Тетя Бэтт хватает воздух ртом, как будто только что вынырнула из воды.

– Кто этот мальчик?

Я расстроена, что она за мной подглядывала. Какой кошмар! Неужели мне до сих пор нельзя иметь хоть какую-то личную жизнь? Я ведь уже тинэйджер, как сказала Кэт, а не ребенок.

– Так, никто. Я иду спать.

Тетя Бэтт идет за мной к лестнице.

– Я знаю, ты была лишена такого рода опыта, поверь, мне очень жаль. Но это надо прекратить.

– Что прекратить? Мне что, нельзя поцеловать мальчика, когда захочется? Или нельзя общаться с друзьями? Когда-то давно я совершила ошибку, а ты не даешь мне о ней забыть!

Тетя Бэтт касается моей ладони, но быстро отдергивает руку, как от раскаленной сковородки.

– В тебе столько гнева… Он стремится вырваться наружу.

Смотрю на нее сверху вниз.

– Знаешь, а я действительно злюсь. На тебя. – Складываю руки на груди. – Зачем тебе столько книг в спальне? Ты накладываешь на меня заклинания?

– Мэри… Я…

– А эти странные веревки, которые ты растянула на стене, они тебе зачем?

Тетя Бэтт дрожит.

– Мэри, это чтобы тебя защитить.

– Что значит защитить? – Тетя явно не горит желанием что-то рассказывать мне, и от этого мне еще больше хочется узнать правду. Она отступает, но я не даю сократиться дистанции между нами.

– Так для чего они?

Тетя Бэтт поднимает руки.

– В любом случае, они не работают.

Я кричу во всю силу своих легких.

– Зачем они? – Тетя Бэтт опускается на пол. – Они связывают заклятия, – не говорит, а уже шепчет она.

Связывают? Я тут же вспоминаю то утро, когда не могла открыть дверь и как мне было плохо от дыма.

Может, это из-за ее колдовства?

Но я выбросила эти сумасшедшие мысли из головы. Как можно хоть на секунду поверить в этот бред? Тетя Бэтт – не ведьма. И это никакое не колдовство. Просто она сумасшедшая.

Я наклоняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Тебе нужно чаще выходить из дома. Начни снова рисовать. Живи своей собственной жизнью и не пытайся меня запирать дома вместе с собой.

Тетя качается, обхватив руками голову. Она не хочет смотреть на меня. Убеждать ее бесполезно. Не понимаю, почему пытаюсь урезонить сумасшедшую.

– Я хочу, чтобы ты убрала эти веревки. Сегодня же. Прекрати жечь эти вонючие штуки и сыпать на пол мел, иначе я позвоню маме с папой и расскажу, чем ты тут занимаешься.

Тетя начинает плакать. Может, я веду себя как последняя сволочь, но мне не хочется это слушать. Только не сегодня, когда мое сердце уже разбито.

Хотя почему же одно сердце? Разбита вся моя жизнь.

Я просыпаюсь от запаха свежеиспеченных вафель. Обычно, чтобы позавтракать вместе с папой, нужно ждать субботы, но из-за каких-то там собраний в четверг и пятницу мы не учимся. Ночью я объездила всю округу, пытаясь разыскать Мэри, даже подъехала к ее дому, но свет в окнах не горел. Мне оставалось надеяться, что она благополучно добралась до дома. Я хватаю телефон и со скоростью звука печатаю Лилии сообщение, чтобы позже мы встретились и заехали к Мэри, а потом прямо в ночной растянутой майке и носках спускаюсь вниз по лестнице.

– Ну что, повеселилась вчера? – спрашивает папа, увидев меня на пороге кухни. Пэт, разумеется, еще дрыхнет. Обычно и в выходные, и в будни он просыпается не раньше полудня.

Я быстро обнимаю папу. Он у нас всегда был крупным. Подходящее телосложение для папы. Всегда приятно обвить его руками и прижаться.

– Не особо, – отвечаю я, хотя вчерашний вечер прошел хуже некуда. Конечно, не только по моей вине, но все равно мне неловко, что оставила ее одну в лабиринте. Если бы я была рядом, все это дерьмо с Ривом никогда бы не случилось. Иначе я сломала бы ему вторую ногу.

Я наливаю нам по чашке кофе. Мне нравится с молоком, а папа предпочитает черный с двумя ложками сахара. Я тайком кладу ему только одну, потому что папин врач считает, что ему следует сбросить вес. Папа ставит на стол тарелки, масленку и банку с клубничным желе. Я люблю есть вафли именно с желе, а не с сиропом, и сворачиваю их конвертиками.

– Ну что, приходили к нам какие-нибудь детишки за сладостями? – спрашиваю я.

– Только две девчушки с нашей улицы.

Я плюхаюсь на стул.

– И в кого они нарядились?

Папа горбится над тарелкой. Это его классическая поза во время еды.

– В принцесс, наверное. Не знаю. На мой взгляд, они выглядели, как розовые диско-шары.

– Ненавижу розовое, – говорю я. – Оно оскорбляет мою внутреннюю Глорию Стайнем[2].

– Неужели нигде в мире больше не осталось маленьких девочек, которые хотят нарядиться в автогонщиков или докторов? – Я поднимаю крышку масленки и хмурюсь. Вся поверхность масла засыпана какими-то крошками, а дно испачкано старыми масляными потеками. Давненько ее не мыли. Я беру нож и соскребаю брусок с мусорную корзину и достаю из холодильника новую пачку. Пусть пока полежит на оберточной бумаге. Папа поднимает голову.

– С тобой все в порядке?

– Да, – отвечаю я и тянусь за желе. Банка липкая, крышка не завернута. Это работа Пэт, он всегда ест арахисовое масло и желе, когда под кайфом. Я с грохотом ставлю банку на стол.

– В чем дело, доченька?

– Ни в чем, – отвечаю я, хотя и очень расстроена. – Как твоя лодка? Закончишь ее на этой неделе?

Папа кивает.

– Парень, который ее купил, даже не будет на ней ходить в море. Он повесит ее на стену своего пляжного домика. Разве не придурок? Ухнуть столько денег на декор. Хотя лодка получилась очень ходкая.

Я его не слушаю, а оглядываю нашу кухню. Выглядит она ужасно. В мойке гора немытой посуды, столешница завалена старыми газетами и рекламными буклетами, дверца духовки заляпана чертовым чили.

Папа допивает остатки кофе.

– Катрин, ты не доложила мне сахара. – Он отодвигается от стола, и я замечаю, что у него на ногах.

– Пап, это еще что такое? – Я начинаю хохотать. – В этом нельзя появляться на людях!

Он смущенно смотрит на меня. Я показываю на его ноги. На одну он натянул спортивный черный гольф, а на вторую – светло-голубой носок из тех, что носят с костюмами.

Папа пожимает плечами и тянется к сахарнице.

– Я не смог подобрать пару. Ну и что? Какая разница? Я же не собираюсь производить на кого-то впечатление.

Бедный папа. Это правда. Выглядит он неважно. После того, как умерла мама, он ни разу ни с кем не встречался. Не то, чтобы я жаждала, чтобы у меня появилась мачеха, но прошло уже пять лет. Я не хочу, чтобы он остался одиноким. Он заслуживает того, чтобы рядом с ним появилась достойная женщина.

Но мы оба знаем, что лучше, чем Джуди, никого не будет.

– Я займусь сегодня стиркой. – Вообще-то хозяйством я не занимаюсь, но стараюсь стирать сама потому, что никто кроме меня белье по цвету не сортирует.

Папа машет рукой.

– Кэт, я же знаю, как ты загружена в школе. Не беспокойся.

Он прав. Я очень занята. Но это меня не извиняет. Мне нужно находить время, чтобы заниматься домом, пока я здесь живу.

Я запихиваю в себя две вафли, допиваю кофе и начинаю убираться. Я отдраиваю кухню, до отказа забиваю сушилку чистой посудой, меняю полотенца в ванной, загружаю в стиральную машину папины вещи. В это время Пэт дрыхнет на диване в своей берлоге. Когда я вхожу к нему с пылесосом, он даже не переворачивается на другой бок.

Ничтожество.

Я прихожу в такую ярость, что кидаю пылесос на диван и начинаю расталкивать своего братца.

– Ой, прости, пожалуйста, – говорю я гадким голосом, когда он открывает глаза.

– В чем дело?

– Пора тебе уже заняться домом.

– Да ладно, Кэт. Иди прими валерьяночки. Разве ты не должна быть в школе?

Он тянет на себя плед, но я срываю его и отбрасываю в сторону. Это ничтожество спит в трусах.

– Сегодня нет занятий! Оглянись вокруг, Пэт! Дом похож на бомжатник. Что бы мама на это сказала?

– Ничего. Она бы взяла и убралась.

– Да уж. Знаешь что? Я не мама. Я скоро уеду в колледж и не хочу волноваться по поводу того, что вы с отцом живете, как на свалке!

Пэт закидывает руки за голову и ворчит.

– Хорошо. Что мне сделать?

Я показываю на кофейный столик. Он завален журналами про мотогонки и запчастями от карбюратора на засаленных обрывках старых газет.

– Убери это дерьмо.

Пэт принюхивается.

– У нас что, на завтрак вафли?

Он вскакивает с кровати и выходит из своей берлоги.

Чтобы не лопнуть от злости, я вхожу в свою комнату и беру телефон. Уже прошло почти 2 часа, а Лилия мне еще не ответила. Я отправила ей еще одно сообщение и переоделась. Не получив снова ответа, я начала ей звонить.

На четвертой попытке она поднимает трубку.

– Привет. А сколько сейчас времени?

– Почти полдень. Чего это ты до сих пор спишь?

Она стонет.

– У меня похмелье.

Сама не знаю почему, но это выводит меня из себя.

– Значит так. Сейчас я еду к Мэри. Ты со мной?

– Разумеется, – она начинает кашлять. Или ее тошнит. Не могу определить. И поэтому чувствую себя виноватой.

– У меня есть время, чтобы принять душ?

– Конечно. Я подъеду минут через 20.

Чтобы убить время, я заезжаю в «Милки Монинг» и покупаю три кекса. По одному на каждую. И беру еще один сандвич с беконом яйцом и сыром для Лилии, говорят, жирная еда помогает при похмелье.

По дороге я звоню Мэри, чтобы предупредить о нашем приезде, но никто не берет трубку. Черт. У меня в животе все сжимается от тревоги. Вдруг из-за ссоры с Ривом у нее опять началась депрессия? Вдруг… Мне даже не хотелось думать об этом.

Лилия ждет меня на крыльце. На ней свободные джинсы и худи, глаза закрыты темными очками. Волосы еще влажные после душа. Она медленно, как зомби, подходит к моей машине. Я протягиваю ей сандвич с яйцом.

– Держи.

– О, как здорово! – Благодарит она. – Кэт, ты – лучшая!

– Та еще ночка? – спрашиваю я, скашивая на нее глаза.

– На кладбище пришла куча народу. Я слегка перепила… и наорала на Рива, какой он урод. А потом он ушел.

Я показала Лилии большой палец.

– Потом я продолжила ругаться с Ренни. Теперь мы с ней враги официально. – Лилия улыбается, но я вижу, что ей нелегко. – Это конец эпохи, Кэтрин.

В душе я рада, что справедливость восторжествовала. Ренни – чистое зло. Лил будет гораздо лучше без нее.

– Я так рада, что мы нашли друг друга. Не знаю, что бы я делала без вас с Мэри, – произносит Лилия дрожащим голоском.

– Ну, уж об этом ты вообще можешь не беспокоиться, – грубовато отвечаю я. И на этот раз на лице Лилия появляется настоящая улыбка.

– Тебе удалось ее разыскать вчера?

– Нет.

– Черт! – Мы уже подъезжаем к Мидлбери, и Лилия откусывает кусок от сандвича. Облизав пальцы, она добавляет, – Слушай, а с ней все в порядке?

– Все будет хорошо.

– Нет… Я имею в виду… С ней все в порядке в ментальном плане?

Я молчу потому, что сама не знаю.

– Я подумала, может, мы попытаемся уговорить ее поделиться с кем-нибудь?

– С кем, например? С нашим методистом? – Я тут же вспоминаю о миссис Чиразо и трясу головой. Нет, ни за что! – Давай попробуем понаблюдать за ней. Если все плохо, попробуем заставить ее поговорить с кем-то. Просто сейчас, мне кажется, до этого еще не дошло. – По крайней мере, я на это очень надеюсь.

Лилия неуверенно кивает головой.

– Ладно. Договорились.

Мы подъезжаем к дому Мэри. Слава богу, я не вижу машины ее тети на подъездной дорожке к дому. Мы поднимаемся на крыльцо и несколько раз звоним в дверь. Никакого ответа. У меня плохое предчувствие.

– Может, она вышла куда-нибудь позавтракать?

– Мэри! Мэри! – Кричит Лилия.

– Я за домом!

Мы с Лилией направляемся к гаражу. Мэри внутри, ее велосипед перевернут вверх ногами. Она смазывает цепь.

В гараже темно, его освещает лишь тусклая лампочка, свисающая с балки. Гараж забит вещами. Мебель, укрыта старыми простынями, сложенный телескоп прислонен к старинному письменному столу.

– Ух-ты! Этим можно обставить целый дом!

– Здесь хранятся в основном вещи моей семьи. С того времени, как они переехали.

Я вхожу внутрь и начинаю разглядывать телескоп. Он потрясающий и дорогущий.

– Почему они не захотели взять его с собой? – Мне кажется странным, что семья могла оставить все эти вещи. Вообще-то, я не из богатой семьи. Может, у родителей Мэри водятся денежки.

Мэри пожимает плечами.

– Папе нравилось наблюдать за китами из фасадного окна. Там, где они сейчас живут, нет вида на океан.

– А мы принесли кексы, – объявляет Лилия и берет коробку у меня из рук.

Я располагаюсь на каком-то старом шезлонге.

– Мы хотели удостовериться, что с тобой все в порядке, после всех гадостей, которые тебе наговорил Рив в лабиринте.

Мэри встает и просовывает руки в рукава.

– Мне неловко, что вы слышали все это. Ну… как я перед ним извинялась.

– Чего это тебе неловко? Мы гордимся тем, что ты заставила его показать, какое он барахло. Это было здорово, Мэри.

– Наверное. – Ее нижняя губа задрожала, она прикусывает ее. – Я не понимаю, почему я никак не могу это пережить. – Мэри заламывает руки. – Я так старалась… – Ее голос стал прерывистым. – Я пыталась найти какую-нибудь секцию в школе, чтобы у меня была возможность на чем-то сосредоточиться, начала задумываться о будущем. Но сколько бы я ни работала, чтобы привести себя в порядок, все равно чувствую, что в любой момент могу рассыпаться на кусочки. Вчера ночью я сильно поругалась с тетей. Я знаю, как ужасно это звучит, но глубоко внутри я уверена, что лучшим выходом для меня будет покончить с собой. Потому, что дальше так жить невозможно.

В этот момент мне кажется, что из гаража улетучился весь воздух, и я вдруг понимаю, что мое сердце бьется, как сумасшедшее. Наш самый страшный ночной кошмар оказался правдой. Я смотрю на Лилию. Она теребит шнурки на своем худи и явно не знает, что сказать.

И я тоже не знаю.

Становится ужасающе тихо.

– Мэри, но это ведь не потому, что в первый раз у тебя не получилось? – Эта грубая шутка вырывается у меня вместе с дурацким нервным смешком. Лилия смотрит на меня с ужасом. Какого черта? Я даже не вижу, как она открывает рот, говоря:

– Хватит уже говорить такие вещи!

Я не знаю, услышала ли Мэри, что я сказала, настолько она расстроена. Все ее тело, как-то ослабло, как будто все кости, поддерживавшие его, вдруг стали мягкими. Я убираю челку с глаз, нагибаюсь к ней.

– Ты много пережила, но однажды воспоминания о плохом перестанут быть для тебя тяжелыми. В следующем году ты станешь выпускницей, а потом поступишь в колледж. Когда-нибудь ты оглянешься назад, вспомнишь все то дерьмо, которое с тобой происходило, и рассмеешься. – Мне очень хочется еще больше обнадежить Мэри, сказать ей что-то такое, что поможет ей сейчас и потом, но других слов так и не нашла.

– Самое смешное, что Риву вообще наплевать, умру я или нет. Знаете, каково это после всего, через что я прошла? Он ведет так не потому, что у него нет сердца. На некоторых людей ему не наплевать. – Сказала она спокойно, подняла голову и посмотрела на Лилию. – Я в их число не вхожу.

Лилия в замешательстве.

– Мэри, ты не можешь сделать с собой такое. Он того не стоит. – Говорит она и перекидывает волосы через плечо. – Совсем.

Мэри встречается с Лилией взглядами.

– Я слышала, как вы вчера разговаривали на стоянке. Слышала все, что ты ему говорила. Никто и никогда раньше меня так не защищал. Ты вела себя, как моя старшая сестра. Вы обе.

Меня проняло теплое чувство, но мне все равно не нравится, что она говорит. Она будто прощается с нами. Лилия неуверенно улыбается и пытается что-то сказать, но Мэри продолжает говорить. Ее голос становится громче, напряженнее.

– Вы знаете, что Рив плакал? Плакал после того, как ты ушла с парковки. Для него оказывается очень важно, что ты о нем думаешь.

Я вижу, что Лилия потрясена.

– Рив плакал? – Мэри кивает.

– А все потому, что ты ему нравишься.

Лилия быстро мотает головой.

– Нет, нет и нет! Пожалуйста, не нужно так говорить.

– Минуточку! – Встреваю я. – А помните танцы? Как он тебя поцеловал у всех на виду?

– Он же был накачан наркотиками! Я же сама ему его дала! Он бы и миссис Доккерти поцеловал, окажись она рядом с ним на сцене!

– Постой, – перебиваю ее я. – Помнишь сразу после того, как вы переехали на остров, в доме Рива был пикник с барбекю? Ты сказала, что хочешь хот-дог. На блюде оставался только один, и я уже собиралась его взять, но он чуть не снес меня в бассейн, чтобы успеть первым.

Лилия хлопает глазами.

– О чем ты вообще говоришь? Какой хот-дог? – Глаза Мэри сверкают от возбуждения.

– О господи! Теперь мне все понятно! Рив получает все, что ни захочет. Но не в этом случае. У нас есть то, что ему никогда не достанется. Ты.

Лилия открывает рот от удивления.

– Даже если все, о чем ты говоришь, правда – хотя я глубоко сомневаюсь – но если все-таки это так, если Рив в меня влюблен, но я никогда – никогда не дам ему ни единого шанса. – Ее передергивает от отвращения.

А мне очень нравится, что Рив залип на девчонку, с которой у него нет никаких шансов, и я уже собираюсь об этом сказать, но Мэри наклоняется вперед и перебивает:

– Недостаточно того, что он в тебя влюблен, а ты в него нет. Понимаете? Рив заставил меня страдать, потому что дал надежду на то, что у меня есть шанс. Он приблизил меня к себе, проводил со мной много времени, рассказывал о своих секретах. Он заставил меня поверить, что я особенная. Что у меня есть надежда.

Я скривилась.

– В тот день, когда он меня предал, когда он толкнул меня в воду на глазах тех мальчишек из нашей школы, он ударил меня по самому больному. Я разбилась на тысячи осколков. Потому, что все было ложью, каждое мгновение, которое мы провели вместе. Ему с самого начала было наплевать на меня. Абсолютно. Он использовал меня для развлечения, чтобы не было скучно во время переправ на пароме. – Она прочистила горло. – Рив разбил мне сердце, а теперь у тебя есть шанс сделать с ним то же самое. Лилия, ты согласна? Пожалуйста! Ради меня. – На слове «пожалуйста» голос Мэри дрогнул.

Лилия подносит свои розовые пальчики ко рту и начинает грызть ноготь.

– Мэри, мне хочется тебе помочь. Правда. – Ее голос становится тихим, и она вздыхает. – Ренни за это превратит мою жизнь в ад. Ведь между нами и так все уже очень плохо…

Мэри грустно кивает.

– Понимаю, мне меньше всего хочется, чтобы ты пострадала.

– Ну-ка притормозите! – вскрикиваю я, вложив в голос весь энтузиазм, который я испытываю в данный момент. – Лил, если ты влюбишь в себя Рива, то станешь неприкосновенной. Никто и пикнуть не посмеет, если ты станешь его девушкой! Он же у нас чертов король острова!

– А что со мной будет, когда я с ним порву? – возражает Лилия. – С чем я останусь?

Я улыбаюсь волчьей улыбкой.

– Я скажу, с чем ты останешься, Чоу. Любая девчонка, которой удалось охмурить Рива Табатски, а потом бросить, становится боссом, подруга. Народу это может не понравиться, но уж уважать-то они тебя точно будут. Это мощная комбинация. Черт, как бы мне самой хотелось как следует его отшить!

Лилия медленно качает головой.

– Вчера вечером я столько всего ему наговорила. Мне кажется, он никогда меня не простит.

– Если извинишься – простит, – говорю я. – Парням такое нравится. Они любят поиграть в тяни-толкай. Они не хотят, чтобы все шло, как по маслу. Скажи ему, что тебе жаль и все будет в порядке. Да, Мэри?

Мэри кивает.

Лилия молчит, и, как мне кажется, обдумывает мое предложение. Потом она поднимает голову и облизывает губы.

– Представляю, как будет беситься Ренни. На ее лице мелькает кривая ухмылка. – Ладно. – Говорит она, в конце концов. – Я сделаю это.

– Ты уверена? – спрашивает Мэри.

Лилия делает глубокий вдох.

– Я в игре.

Мэри рассыпается в благодарностях.

– Спасибо. Спасибо тебе.

Я обнимаю Лилию за плечи и встряхиваю.

– Да, Лилия Чоу, браво!

Она смеется, а я улыбаюсь Мэри. На ее лице появляется улыбка надежды.

– Операция по Разбиванию Сердца Рива начинается в субботу! – ору я. – У меня дома!

– А почему не сейчас? – спрашивает меня Лилия.

Я мотаю головой.

– Сначала нам потребуется подготовка. До субботы я пересдам вступительные тесты, а потом вам все продемонстрирую. А тебе, моя красотка, нужно только подождать.

Для конспирации я паркую машину в квартале от дома Кэт. Здесь дома расположены гораздо ближе друг к другу, и большинство из них многоэтажные. В отличие от Уайт Хэвена, они не окружены высокими заборами с воротами, поэтому всем все видно. Совсем недалеко отсюда живет Ренни, да и Рив тоже, поэтому у меня почти нет шансов остаться незамеченной. На Джар Айленде никогда не знаешь, кто за тобой наблюдает.

Я звоню в дверь, но мне никто не открывает. Наш план состоял в том, чтобы встретиться здесь Кэт после пересдачи экзаменов. Я бы ни за что не стала пересдавать, даже если бы мне заплатили и гарантировали высокий балл.

Переждав некоторое время, я звоню еще раз. Очень долго ничего не происходит, хотя на кухне горит свет. Дома кто-то есть. Я робко берусь за ручку двери, и обнаруживаю, что она не заперта, как и была до того, как я позвонила.

– Привет, – кричу я, просовываясь внутрь сквозь приоткрывшуюся щель. – Кэт?

Когда мы были детьми, в доме Кэт всегда было так заведено: соседские дети выбегали и вбегали через переднюю дверь, и никто не имел ничего против. Моя мама вела себя совершенно иначе. Не могли бы вы снять обувь у дверей? Знает ли ваша мама, что вы находитесь здесь? Кто хочет греческого йогурта с черникой? В доме Кэт царила абсолютная свобода, мы могли сколько угодно набивать животы чипсами и конфетами, часами играть в видеоигры, и никто нас не беспокоил. Это был настоящий рай для детей.

– Привет! – Снова кричу я.

– Заходи, открыто, – отвечает мне мужской голос.

Я прохожу в кухню и вижу Патрика. Он сидит за столом без рубашки и ест хлопья, хотя вообще-то уже время обеда. Он весь перепачканный и потный, как будто только что катался по округе на своем мотоцикле. Его плечи, как и в детстве, покрыты веснушками, только теперь он не выглядит таким костлявым, как раньше, он стройный, но крепкий. Он хлопает при виде меня глазами и улыбается.

– Что ты делаешь в этой части острова, девочка?

Вдруг у меня пересыхает в горле.

– Привет, Патрик.

– Ты пришла к Кэт или ко мне? – интересуется он.

Я чувствую, что краснею.

– К Кэт. Мы делаем вместе один школьный проект. Она уже закончила с экзаменами?

– Да. Она ненадолго выбежала. По-моему, за сигаретами, – сказал он и снова принялся за хлопья, как будто нет ничего особенного в том, что я пришла в их дом, а он без рубашки.

– Хочешь хлопьев? – спрашивает он меня с полным ртом.

– Каких?

– Твоих любимых, – отвечает он и показывает на стоящий рядом с ним стул. – Присаживайся.

Хоть я и ела куриный салат с круассаном всего час назад, я все равно сажусь, и он приносит коробку Трикс, действительно моих любимых хлопьев, кувшин молока и ложку. Подсыпав хлопьев себе в миску, он двигает ее так, что она оказывается между нами.

– Приятного аппетита, Лилия, – говорит он, протягивая мне ложку.

А потом мы оба едим Трикс из одной миски, и от него пахнет улицей, ветром и моторным маслом.

Я не могу поверить, что Патрик помнит мои любимые хлопья. Я уже несколько лет с ним не виделась. Теперь он учится в колледже, зачем ему помнить какие-либо подробности обо мне?

Забавно, хоть я была влюблена в него давным-давно, стоило мне посидеть рядом на кухне в доме Кэт, и сразу кажется, что только вчера я любила Патрика, а мы с Кэт и Ренни были лучшими подругами.

Он рассказывает мне о занятиях по философии у себя в колледже, и я серьезно киваю, как будто внимательно его слушаю, но могу думать лишь о том, что его глаза такие же зеленые, как и раньше. И тут приходит Кэт. Она смотрит на меня с удивлением, как будто мы не договорились встретиться именно сегодня вечером.

– Чем это вы тут занимаетесь? – Прислонившись к косяку, спрашивает она.

– Едим хлопья. А ты что подумала? – говорит Пэт, и я хихикаю.

Кэт кидает на меня странный взгляд.

– Отнеси их в мою комнату, Лил. – И удаляется в коридор.

Я встаю.

– Ты не против, если я заберу их с собой? – спрашиваю я.

– Чувствуй себя как дома.

Я прижимаю миску к груди.

– Спасибо за хлопья, Патрик.

– Всегда пожалуйста, Лил. – Он подмигивает, а я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться, и иду за Кэт в ее комнату.

– Что это было? – Спрашивает Кэт, забравшись на кровать в обуви. Фу.

– Что? – Я сажусь на пол. Я понимаю, что мы должны держать наши встречи в секрете, но я же не виновата, что Пэт оказался дома.

– Сама знаешь, – отвечает Кэт с ухмылкой и качает головой. – Этот убогий опять прогуливает занятия. Неудачник. Понятия не имею, почему ты всегда западала на моего старшего братца. Он учится в общественном колледже Джар Айленда, разве тебе это не претит? Мне – очень!

– Я никогда в жизни не западала на Патрика. И ничего страшного в общественном колледже нет. Он сказал, что очень скоро куда-нибудь переведется. – Итак, оказывается, что Кэт в курсе. Я никогда не говорила, что влюблена в Патрика. Я рассказала только Ренни, и та поклялась, что никому не расскажет. Еще одно предательство.

Кэт фыркает.

– Ах, бедненькая, наивная Лил, он никуда и никогда не уедет. На нем уже два кредита. Он останется на Джар Айленде до конца своей никчемной жизни.

– Как прошла пересдача экзаменов?

– Понятия не имею.

Я стала быстро доедать хлопья, потому что они уже начали раскисать в молоке.

– Когда придет Мэри? – Спрашиваю я, вытирая молоко с подбородка.

– По-моему, она говорила, что собирается чем-то заняться со своей тетей, а потом ей хотелось прогуляться или проехаться на велике.

– Отлично. – Я допиваю сладковатое от хлопьев молоко, ставлю миску на пол, скидываю балетки и забираюсь на кровать к Кэт. Она подвигается.

– А Патрик когда-нибудь обо мне говорил? – Глядя в потолок, спрашиваю я.

Кэт начинает хохотать бьет меня своей подушкой в виде банана. Я тоже хохочу, но потом взрываюсь от возмущения.

– Не могу поверить, Ренни рассказала тебе, что я влюблена в Патрика, ведь она клялась, что никогда этого не сделает. Мамой клялась!

Кэт хихикает.

– Даже если бы она мне ни о чем не рассказала, все равно это было очевидно. Ты вечно придумывала предлоги, для того, чтобы собираться с ночевкой у меня, а не у Ренни!

– Частично это было из-за Шэпа. Мама всегда говорила, что у нее аллергия на шерсть и не разрешала нам завести собаку, как бы мы ее ни упрашивали. Мне кажется, ей просто не хотелось, чтобы собака портила нашу белоснежную мебель. – Я сажусь и кричу:

– Шэп! Шэп, ко мне!

Шэп врывается в комнату, прыгает на кровать и лижет мне лицо. Я крепко прижимаю его к себе и шепчу в ухо:

– Привет, сладкий мальчик.

– Помнишь, каких уродин Пэт приводил домой? – Неожиданно спрашивает меня Кэт. – Они всегда были старше него и курили прямо в доме. Не забыла тот случай?

Конечно, я помню.

В самый разгар моей влюбленности в Патрика мне было 13, а ему – 15 или 16, и девушки, с которыми он общался, казались мне взрослыми женщинами. У них были большие сиськи, они ругались, и он их катал на своем мотоцикле.

Тогда он встречался с девушкой по имени Бэт. Однажды мы с Ренни и Бэт сидели у них в телевизионной комнате, слушали музыку и пытались повторить танец из одного фильма, где люди танцевали на парковке под дождем.

– Лил, нужно вилять бедрами вот так, – инструктировала меня Ренни, показывая движения.

Они с Кэт начали танцевать почти идеально в унисон.

– Расслабься, Лил, – говорила Кэт. – Ты слишком напряжена.

Я неловко повторяла движения, пытаясь попасть в ритм. Именно в этот момент в комнату вошли Патрик с Бэт. Они начали хохотать, и я тут же остановилась. Ренни с Кэт, не обратили на них никакого внимания и продолжали танец, даже когда те уселись на диван и стали смотреть.

У Бэт были темно-рыжие волосы, убранные в хвост. Она нарисовала на глазах стрелки, но при этом не накрасила губы. Вместо платья она умудрилась напялить длинную майку с обрезанными рукавами. Бэт выглядела на 22 года, хотя ей вполне могло быть и 18.

– Ты только погляди на этих шлюшек, – проговорила она хрипло, прикуривая сигарету. У нее был низкий и осипший голос.

Патрик хмыкнул, а я опустила глаза. Сквозь ресницы я начала ее разглядывать. Она закинула ноги на кофейный столик, хотя и была в обуви.

– Пошли наверх, – прошептала я, но Кэт не обратила на меня внимания.

– Это мы шлюшки? – взвилась она. – Ты на себя посмотри. Где твои штаны? Забыла на чьем-то заднем сидении?

Бет по лошадиному заржала и затянулась. У нее это получалось очень сексуально, как в кино.

– Простите, но в этом доме не принято курить, – заявила Ренни, уперев руки в бока.

Патрик вынул сигарету из пачки Бэт.

– Иди, поиграй на улице, девочка. Мы хотим посмотреть телевизор. – И они обменялись смешками.

– Мы сюда первыми пришли, – сказала Ренни.

Патрик кинул на нее угрожающий взгляд, и Кэт сказала: – Хорошо-хорошо. Мы уже уходим. Пошли отсюда, девочки. – В последний момент она выхватила пачку сигарет у Бэт из рук и удрала, а мы за ней. Пробегая мимо входной двери, мы услышали рев Патрика.

Я никогда раньше так не ощущала свой возраст. Как же мне хотелось быть восемнадцатилетней девушкой, а не тринадцатилетним подростком. Мне хотелось, чтобы Патрик смотрел на меня так, как смотрел на нее.

А больше всего на свете я мечтала проехаться за его спиной на мотоцикле. Попробовать, что чувствуешь на большой скорости, когда единственное, что связывает тебя с миром – это он. Если бы я когда-нибудь сказала такое вслух, родители бы отослали меня в монастырь. Они заставили меня пообещать, что я никогда не сяду на мотоцикл Пэта, только с этим условием меня отпускали в дом к Кэт.

Раньше я ни разу не нарушала обещаний, данных родителям, но если бы Патрик предложил мне сейчас прокатиться, я бы даже не раздумывала. Мне так хотелось этой свободы и скорости. Так хотелось почувствовать, что это такое.

Мы едим карамельно-яблочный попкорн и слушаем музыку – любимую группу Кэт – так громко, что у меня болит голова, и не слышим, как входит Мэри. Она вваливается в комнату с раскрасневшимися щеками и выглядит уже гораздо лучше, чем в четверг.

– Мэри! – воплю я.

– Привет-привет! – Она подходит к кровати и уже собирается сесть, но вдруг Шэп скалит зубы и начинает рычать.

Кэт хватает его за ошейник и хорошенько встряхивает.

– А ну-ка прекрати сейчас же! Мэри, клянусь он совсем безобидный.

Мэри издает нервный смешок и садится на пол.

– Обычно собаки меня любят.

– Я могу его выставить отсюда, – предлагает Кэт.

– Нет, – протестую я. – Давай его мне. Мэри, он к тебе не подойдет.

– Как мило, – отвечает она, хихикая. – Симпатичный песик.

Шэп забирается под кровать, я встаю на колени и пытаюсь выманить его оттуда с помощью горсти попкорна. Мне видно, что ему очень хочется, но он не двигается. Я предлагаю Мэри стакан с попкорном.

– Попробуй, он такой вкусный.

Мэри корчит гримасу.

– Тебе нравится все сладкое, Лилия.

– Это потому, что я сама сладенькая, – говорю я нараспев.

Она улыбается мне в ответ, и я снова залезаю к Кэт на кровать.

Кэт фыркает, подходит к гардеробу и бросает мне целый пакет одежды из магазина.

– Вот твоя амуниция.

– К твоему сведению, я не ношу рыбацких сетей, – замечаю я прежде, чем его открыть.

– Здесь нет никаких сетей, детка. – Она плюхается рядом и наблюдает, как я разглядываю вещи.

Розовый топ в виде корсета без лямок. Черный кружевной топ опять в виде корсета. Кремовые гетры из мягкой пряжи. Обтягивающая юбка, такая короткая, что вполне может быть и топом без рукавов. Я так и не разобралась. Носки вполне себе симпатичные, но все остальное как будто куплено в магазине нижнего белья «Фредерикс оф Голливуд». Это абсолютно не мой стиль.

– Кэт откуда ты все это сперла? – Спрашиваю я почти в шутку.

– Ты же знаешь, детка, я не ворую. В отличие от твоей подружки Ренни. Да, кстати, ты должна мне 160 баксов. – Закатывает глаза Кэт.

Я беру обтягивающее короткое платье с длинными рукавами. Вообще-то оно почти как балетное трико.

– Я никогда такое не надену! – вскрикиваю я. – Я же буду выглядеть как проститутка!

– У меня есть такое же, только малиновое, – говорит Кэт и смотрит на меня возмущенно.

Упс…

– Вообще-то это не мое, – мямлю я. – То есть, я уверена, что ты выглядишь в нем здорово. Но я – нет.

Я замечаю в самом низу корсет.

– Я что, в школу должна в белье ходить?

Кэт садится на край кровати.

– Ну и что? Ты должна смотреться, как горячая девчонка. Ты являешься в школу в этом, да еще и на высоких каблуках, и Рив голову свернет. От тебя требуется только одеться соответствующе, и еще пару раз сделать ему глазки. Потом ты перейдешь к физическому контакту, потрогаешь руку, или положишь ладонь на колено. Дальше ты пококетничаешь с другим парнем, чтобы заставить его ревновать. И все. Это так просто.

– Ты уж извини, но я сама знаю, как разговаривать с парнями, – огрызаюсь я. Как будто без помощи Кэт ни один парень на меня не положит глаз! – К твоему сведению, студенческий совет зарегистрировал рекорд по количеству подаренных мне на день Святого Валентина роз. Правда, дюжину из них мне преподнес папа, но и парни мне тоже их дарили. Даже больше, чем Ренни. Хотя она не уставала повторять, что если бы ни папа, я бы никогда не победила. И в этом году, я уверена, что получу больше роз, чем она. Уж я постараюсь, даже если мне придется для этого общаться с уродливыми ботаниками из младших классов.

Кэт обреченно вздыхает.

– Ладно, если ты не станешь это надевать, что ты собираешься предпринять?

Я кидаю в рот горсть попкорна и размышляю.

– Значит так. У меня есть очень милая блузка с бантом на горловине, к которой подойдут прикольные фланелевые шорты, их можно очень высоко подвернуть. Я видела такие вчера в интернет-магазине.

Кэт с Мэри переглядываются.

Кэт наклоняется вперед.

– Слушай. Насколько я понимаю, твой тип – Жаклин Онассис. Классический, рафинированный и стильный.

Я киваю.

– Это абсолютная правда.

Закатывая глаза, Кэт продолжает.

– А тебе нужно стать Мэрилин. Секс-бомбой. Мы же не хотим, чтобы Рив повел тебя домой знакомиться с мамочкой. Он должен тебя хотеть. Чтобы ты стала для него наваждением. Чтобы у него яйца звенели!

– Ладно-ладно! Поняла! – Хихикаю я, и заваливаюсь на кровать. – Только он такой противный, что меня после общения с ним каждый раз будет наизнанку выворачивать.

Кэт швыряет обтягивающее платье мне на голову.

– Попробуй хотя бы его померить.

– Да, Лил, на тебе все, что угодно будет отлично смотреться. – Вторит ей Мэри.

Я испускаю стон.

– Лил, в этом ты мне можешь доверять. Я знаю, о чем говорю. Ты в курсе сколько солистов я подцепила на крючок этим летом? Четыре! А ведь вокруг было полно классных девчонок. Но они выбрали из всей толпы именно меня. Хочешь знать почему? Из-за моего отношения. Ты ведешь себя как последнее дерьмо, а парни настолько глупы, что на это клюют!

Она абсолютно права. Взять хотя бы Ренни. Она получает все, что ни захочет. Вся школа ходит перед ней на цыпочках. Забудь про Мэрилин. Надо просто копировать Ренни.

Я беру в руки платье.

– Так что, по-вашему, мне надеть в первую очередь? Проститутское платье или топ, похожий на лифчик?

Мэри визжит, а глаза Кэт загораются.

– Разумеется, платье! – Говорит она.

В понедельник мы подъезжаем к школьной стоянке, Надя видит свою подругу Жанель и просит меня высадить ее у входа в школу. Я неспеша паркую машину и гляжусь в зеркало заднего вида, чтобы поправить прическу. Перед сном я завила волосы на мамины термобигуди, и легла спать, чтобы волосы не были слишком пышными. Сексо-бомбическая прическа, как повторяла весь вечер Кэт. Получилось не совсем так, но все равно симпатичней, чем раньше. А еще я нанесла на губы немного розового блеска.

Выйдя из машины, я проверяю, застегнуто ли на все пуговицы пальто и крепко ли завязан пояс. Я закрываю водительскую дверь и вижу Кэт. Она перелезает через цепь ограждения парковки, при этом мотает головой и одними губами беззвучно говорит: «Никакого пальто!». Я также беззвучно отвечаю: «Мне холодно» – и бросаю на нее умоляющий взгляд, но она снова мотает головой. «Мэрилин», – произносят ее губы. Я медленно снимаю пальто и кладу его в багажник.

И вот я иду через парковку и вхожу в школу. На мне бледно-розовые кожаные туфли на высоченном каблуке, которые я надевала на осенний бал. Я иду очень осторожно, чтобы не поскользнуться и не упасть. Платье очень узкое, но очень удобное, ведь оно из спандекса. Оно едва прикрывает мой зад и грудь в нем кажется огромной. Надеюсь, меня не отправят домой за то, что я его надела. Мама в обморок упадет. Я чувствую, что на меня все смотрят, но расправляю плечи и устремляю взгляд вперед. Девочки из младших классов шепчутся с подругами: «Вот это да…», а парни при виде меня присвистывают. Но я иду, как будто ничего не замечаю, как будто вся эта школа принадлежит мне. Должно быть, именно так и чувствует себя Ренни.

Я оставляю рюкзак в своем шкафчике и беру одну небольшую сумочку, которая на порядок сексуальнее и больше приличествует Мэрилин, чем обычный школьный рюкзак, и наношу на губы еще немного блеска. Остается пять минут до звонка, а это значит, что Рив с Алексом и Пи-Джеем уже собрались, как и каждое утро у автоматов с кофе и едой.

Они там. Стоят, прислонившись к шкафчикам и жуют пончики, только у Рива в руках протеиновый батончик. Слава богу, Ренни поблизости нет. Сердце гулко стучит в ушах, когда я небрежно здороваюсь и проплываю мимо. Я иду прямо к автомату. Выбирая пончик, я гляжу в стекло, чтобы убедиться, что Рив на меня смотрит. Но он не смотрит, а сосредоточенно разворачивает батончик. А еще я замечаю, что сегодня он без костылей, а вместо лангеты на ноге обычная обувь.

Пи-Джей присвистывает и интересуется:

– Куда это ты сегодня так вырядилась, Лил?

– У меня сегодня на французском презентация, – слегка повернувшись, отвечаю я. Хотя так вырядиться имело смысл лишь на презентацию в Мулен Руж.

– Tres bien[3], – одобрительно кивает Пи-Джей, а я приседаю в реверансе. У меня слишком короткое платье, чтобы я могла нагнуться за пончиком. К счастью, рядом оказывается Алекс.

– Вау, как ты выглядишь! – говорит он низким голосом, и я чувствую, что краснею. – Спасибо.

Алекс нагибается, берет пончик и протягивает его мне.

– Вау, – говорит он снова и во все глаза смотрит на меня.

Я пытаюсь не улыбнуться. Не могу вспомнить, что мне делать: то ли уже приступить к физическим контактам с Ривом, то ли заставить его ревновать? Я даже не знаю, смотрит ли он на меня.

Я уже собираюсь украдкой посмотреть на Рива, но вдруг вижу идущих по коридору Ренни и Эшлин. Я мгновенно хватаюсь за его руку и щебечу:

– Проводишь меня до класса?

– Конечно, – отвечает он. – Я буду твоим телохранителем.

И Рив на меня смотрит! Он останавливает на мне свой взгляд и тут же отводит, не проявляя никакого интереса. И даже не отпускает ни одной дурацкой шутки по поводу моего наряда. Он вытирает губы и выбрасывает обертку в урну, даже не взглянув в моем направлении.

Скорее всего, он до сих пор злится из-за того, что я ему наговорила на Хэллоуин. Черт. Есть ли хоть один шанс, что наш план сработает? Придется мне напрячься и попросить у него прошения, хотя это последнее, чего я хочу.

Перед обедом я полна решимости сесть рядом с Ривом и исправить ситуацию, но, когда вхожу в столовую, он уже сидит в дальнем углу, а рядом с ним Ренни. При виде моего прикида она делает такие большие глаза, что мне хочется скрестить руки на груди.

Я сажусь напротив. Мой план – притвориться, что нашей ссоры на Хэллоуин вообще не было. Что еще можно придумать в такой ситуации?

– Привет, ребята, – говорю я, открывая бутылку белого чая с черникой.

Она ведет себя так, будто меня не слышит, и это очень хорошо. Потом она кладет голову Риву на плечо и спрашивает: – Тебе что-нибудь принести, малыш?

– Не-а. Спасибо. – отвечает он и трясет бутылкой молока у нее перед носом. – Ладно, тогда я пойду возьму немного жареной картошки. Вернусь через пару секунд.

Ренни в мгновение ока исчезает.

Как только это происходит, я наклоняюсь и быстро шепчу:

– Знаешь… хм… Мне жаль, что я столько всего тебе наговорила на Хэллоуин. Просто я, видимо, выпила лишнего.

Мои извинения не произвели практически никакого впечатления.

– Да? Ты считаешь? – произносит он бесстрастно. Ясно, что Рив так просто не сдастся. Как это на него похоже! Я сглатываю и смотрю на него из-под ресниц. Мне во что бы то ни стало нужно дать представление, достойное Оскара. И я покаянным голосом произношу:

– Рив, мне правда очень жаль. Я не должна была тебе всего этого говорить… тем более, что ты пришел на Осенний фестиваль и, несмотря на травму, так старался мне помочь… – Я легонько касаюсь ладонью его руки.

Рив отдергивает руку.

– Я пришел на фестиваль не ради тебя. Просто я обещал ребятишкам, – говорит он и откидывается на спинку стула.

Не сработало. Мне нужно сменить тактику. Может, чуть добавить правды.

– Не знаю, заметил ли ты, но мы с Ренни в ссоре. И это… довольно тяжело. Мне кажется, я накинулась на тебя потому, что ты попался мне под горячую руку. Мне очень жаль. Клянусь, все, что я тебе наговорила тогда, это не всерьез, – говорю я, но вообще-то в этой части вру.

Рив пожимает плечами и делает глоток молока.

Спасибо тебе огромное за понимание, Рив. Низкий тебе поклон!

Уже шестой час, и все уже разошлись из школы по домам. Мы сидим на двух последних рядах в аудитории. Лилия рядом с Кэт, закинувшей ноги в военных ботинках на соседнее сидение, а я, повернувшись к ним всем телом с переднего ряда.

Лилия разворачивает светло коричневую упаковку Тутси Поп и предлагает нам.

– Лизнете первыми? – спрашивает она. Мы с Кэт мотаем головами.

– Рассказывай! Рассказывай! – орет Кэт, хлопая в ладоши. Я тоже начинаю хлопать, не в силах сдержать возбуждения. Я ждала этого момента весь день.

Лилия облизывает свой леденец.

– Я продефилировала мимо него перед уроком, а он и глазом не повел. Теперь, когда я об этом думаю, такое отношения мне кажется оскорбительным. Конечно, на Хэллоуин я на него наорала, но он все-таки парень. Они ведь должны всегда быть в полной боевой готовности? Он же клеится ко всем девчонкам в школе, неужели нельзя было и мне уделить чуточку времени? – Она вздыхает. – Тем более, что я потратила кучу времени на прическу и макияж.

– Скорее всего, он пытался скрыть, что у него встал, – говорит Кэт, грызя ноготь. – Ты охренительно выглядишь, Лил.

Лилия смеется.

– Хм… Спасибо.

– На испанском я слышала, как Коннор Дюфрезн описывал в мельчайших подробностях, что на тебе надето, – рассказываю я, – он сказал, что ты самая сексуальная старшеклассница в школе. Он сказал…

– Что ты вторая по сексуальности, – громогласно заявляет Кэт, и мы все хохочем. – Не дрейфь, Лил. Мы сегодня его только разогрели. Заложили, так сказать, основу. Дальше все пойдет, как по маслу.

– Как? – спрашивает Лилия. – За обедом я даже перед ним извинилась, но он ничего не хотел слышать. А еще он почти не бывает один с ним всегда эта прилипала Ренни.

Я прокашливаюсь.

– Я знаю место, куда он ходит один, – опустив голову, я наматываю локон на палец. – В бассейн.

– Он посещает секцию плаванья? – удивленно спрашивает Лилия.

– Нет. Он там занимается физиотерапией. Каждый день с тех пор, как с него сняли жесткий гипс. – Мне все равно, что они могут подумать, будто я за ним шпионю. Нельзя упускать такую хорошую возможность. Я пронзительно смотрю на Лилию. – Начинай плавать с ним! Вы будете только вдвоем. В школе в это время уже никого нет!

Еще не дослушав, Лилия качает головой.

– Мэри, я же не плаваю. Скажи ей, Кэт.

– Лил не плавает, – подтверждает Кэт.

– Не умеешь? – Спрашиваю я.

– Умею, но ненавижу, – пытается защититься Лилия. – И Риву прекрасно это известно. Если я ни с того ни с сего стану появляться в бассейне одновременно с ним, это вызовет его подозрения.

– Остынь, Лил. Никто не собирается сегодня бросать тебя в воду, – примирительно говорит Кэт, но Лилия продолжает мотать головой. И тогда Кэт осеняет. – Погоди-ка, а разве ты не должна сдать экзамен по плаванью для аттестата?

– Наш семейный доктор выписал мне справку. – Лилия вздергивает подбородок. – Вернее, это папа его попросил.

Кэт от возбуждения не может усидеть на месте.

– Вот оно, Лил! Это отличный предлог. Ты просто готовишься к экзамену.

Лилия скрещивает руки на груди.

– Я же сказала, что не буду его сдавать. Я уже представила справку об освобождении. И что мне теперь делать? Идти к мистеру Рэндольфу и сказать, что моя гидрофобия чудесным образом прошла?

– Но Рив-то не знает, что ты освобождена от экзамена! Притворись, что готовишься. От тебя требуется только побултыхаться в воде, держась за плавательную доску, – продолжает настаивать Кэт. – Или поплавать по-собачьи на самом мелком месте бассейна. Не забывай, что Рив очень хороший пловец. В десять лет он установил рекорд Джар Айленда по плаванью брассом, и его никто до сих пор не побил! Даже со своей сломанной ногой он тебя, если что, спасет!

– Я не боюсь утонуть, – холодно возражает Лилия.

– Тогда чего ты беспокоишься? Наш план абсолютно безопасен. Ты будешь проводить в непосредственной физической близости наедине с ним день за днем. – Кэт щелкает пальцами. – Он не сможет долго продержаться.

Лилия выглядит так, будто ее подташнивает. Я не могу ее за это винить. На следующий день после того, как я увидела Рива Табатски в плавках, мне тоже было нехорошо. Прикусив губу, она поворачивается ко мне.

– А ты что по этому поводу думаешь?

Я приглаживаю волосы. Мне не хочется ставить Лилию в неловкое положение, но что еще нам остается?

– Мне кажется, Кэт права, – говорю я, наконец. – Может, попробуешь, Лилия? Ради меня.

Лилия смотрит на меня, потом начинает смеяться. Она пихает Кэт локтем и, глядя мне в глаза, говорит:

– Как я могу сказать нет, смотря в эти глаза? Я же не Ренни. Если мой друг нуждается во мне, я полном его распоряжении.

Позже, когда я вернулась домой, тетя Бэтт была на чердаке. Я приложила ухо к двери и услышала шорох кисти по холсту. Я закрываю глаза и улыбаюсь от облегчения. Слава богу, она снова рисует. Тетя Бэтт всегда счастлива, когда работает. А наш дом так нуждается в позитивной энергии.

После уроков я сразу же иду в бассейн. В здании никого нет, оно кажется голубоватым из-за освещения. Ненавижу запах хлорки. Я кладу полотенце с медведем Тедди и шлепки на скамью, где уже лежит сумка, полотенце и лангета Рива. На мне мой самый красивый белый купальник с вышитыми маргаритками и тесемками по бокам. Волосы я убрала в пучок, чтобы они не намокли.

Рив уже в воде. На ногах у него поплавки, он делает упражнения на ноги, кривясь от того, что приходится помогать себе руками. Он так сосредоточен, что меня не замечает. Я тихонько кашляю.

– А ты что здесь делаешь? – вскидывая голову, спрашивает он.

– Мне нужно потренироваться перед сдачей экзамена, – отвечаю я. – Без оценки по плаванью я не получу аттестат.

– Тогда не мешай мне, – говорит Рив. – Я здесь, чтобы работать, а не болтать, поэтому и прихожу сюда один.

– Но ты же сам меня спросил…

– Не трогай здесь ничего и не занимай эту дорожку, – бурчит он и продолжает тренировку.

Разозлившись, я хватаю плавательную доску и отправляюсь к глубокому краю бассейна. Очень осторожно попробую начать с заплыва в одну сторону. Несмотря на то, что вода в бассейне подогревается, она все равно кажется мне ледяной. Я все покрываюсь гусиной кожей. Это того не стоит.

Я все еще опираюсь ногами на ступеньку.

Во время сдачи экзамена мне будет нужно нырнуть с бортика и без отдыха два раза переплыть с одного конца бассейна на другой. Плюс ко всему, погрузиться в воду с головой на три минуты и одну минуту пролежать на спине. Ничего этого я делать не умею.

То есть, по-собачьи плавать я могу. Я не знаю, как плавать спортивными стилями, но кого это волнует. Я не утону в своем собственном бассейне. А еще мне не нравится погружаться в воду с головой, не нравится, когда мне приходится задерживать дыхание, не нравится, когда я мокрая. У меня есть много других любимых занятий: чирлидинг, езда на лошадях, теннис и гольф. Почему я должна себя заставлять еще и плавать?

Я целую минуту вишу в воде, держась одной рукой за стенку бассейна, а другой за доску. Я не достаю ногами до дна, и от этого на меня накатывает паника. Даже когда я купаюсь в собственном бассейне, я всегда держусь там, где мелко.

Тем временем Рив оставляет поплавки и начинает плавать, как пловец, мерно делая гребок за гребком. При этом он почти не поднимает головы, чтобы вдохнуть воздух. Он гоняет себя очень сильно, даже слишком. Рив плывет баттерфляем, мощно и уверенно рассекая воду руками, при этом ноги расслаблены. Должна признать, что его присутствие вселяет в меня уверенность. Если что-то случится, он не даст мне утонуть, несмотря на всю его нелюбовь ко мне. По крайней мере, мне так кажется. Я отталкиваюсь от стены, крепко хватаюсь за плавательную доску и плыву по дорожке, поднимая кучу брызг и стараясь держать высоко голову, чтобы не замочить лицо. Это тяжелая работа, а еще меня мучает параноидальный страх, что я плохо завязала тесемки на бикини. Все мои купальники чисто декоративные, по прямому назначению я их не использую. Короче, до другого конца бассейна я добираюсь целую вечность. Рив успевает за это время сплавать туда и обратно три раза.

Он не останавливается и не замечает меня. Я болтаюсь у лестницы и жду, когда он закончит, как будто он – звезда, а я плавучая фанатка, если такие существуют. Вот он прекращает плавать, снимает очки, смотрит на большие часы на стене и досадливо фыркает.

Потом Рив снова надевает очки и продолжает плыть. Раз его футбольная карьера накрылась, он что, собрался в команду по плаванью? Я смотрю на другой край бассейна. Как же далеко. Мне очень хочется домой, но я пробыла в воде всего 15 минут. Я делаю глубокий вдох, отталкиваюсь от стены и снова плыву, опираясь на доску и пытаясь представить, что я утка. Кря-кря-кря.

Я так сосредоточена на том, чтобы доплыть, что не замечаю, как Рив уходит.

В среду я надеваю купальник в горошек с высоким поясом. Ренни обзывала меня за него модницей-старушкой, но в нем я чувствую себя гламурной красавицей, как Мэрилин. Бюстгальтер на косточках и завязывается на шее, поэтому я чувствую себя в нем в большей безопасности.

Тишину в бассейне нарушают лишь мерные гребки Рива, отражающиеся эхом от кафельных стен. Я злюсь, выбирая плавательную доску и спускаясь по лестнице в бассейн. То же, что и вчера. А вчера мы не разговаривали. Почти. И конечно не флиртовали.

От размышлений меня отвлекает раздраженный голос Рива.

– Зачем ты опять сюда пришла? – Уцепившись за край бассейна, он вытряхивает воду из очков.

– Мне казалось, ты не хочешь разговаривать. – Говорю я, положив руки и подбородок на доску, но он не обращает на это никакого внимания.

– Ты же сама знаешь, что во время экзамена тебе никто не разрешит пользоваться доской. Во всяком случае, насколько я помню. Но я его сдал уже давным-давно. По-моему, еще в начальной школе. Со всеми остальными.

– Знаю, – огрызнулась я, и закрыла рот, чтобы не продолжать в том же духе. Мэрилин из меня никакая. Это же мой шанс установить контакт, и я должна им воспользоваться. Я делаю глубокий вдох и сладким голосом объясняю. – Просто так я тренируюсь грести.

– Для начала тебе нужно привыкнуть опускать голову в воду, – говорит он, подплывая ближе, и, когда оказывается рядом, плещет мне в лицо водой.

– Перестань! – ору я и, крепко вцепившись в доску, разворачиваюсь на 180 градусов. Господи, как же я его ненавижу! Рив подныривает, собираясь меня утопить, и я кричу. Он хватает меня за талию и поднимает в воздух. Вцепившись в доску, я отчаянно пинаюсь и брызгаюсь, но он меня не отпускает.

– Я сказала, хватит! – Мой полный ужаса голос повторяется эхом в бассейне. Не потому, что я боюсь утонуть. Просто я не хочу, чтобы его руки были там, где они сейчас. Я говорю парню остановиться, но он не слышит. Это еще хуже, чем утонуть.

Наконец, он меня отпускает, и я падаю в воду. Когда я выныриваю, он смотрит на меня, как на сумасшедшую. Мое сердце бьется с невероятной скоростью. Рив уплывает на другой конец бассейна, подтягивается и вылезает из воды. Повернувшись спиной ко мне, он обтирается полотенцем.

– Не смей больше так делать! – кричу я ему.

– Ты все равно намочишь голову. На твоем месте я бы волновался не о купальнике и прическе, а о плавании.

От изумления я раскрываю рот.

– Ну, прости, что у меня нет плавательной шапки и борцовки Speedo.

Он качает головой, как будто мой случай безнадежен, и уходит почти не хромая. Дверь захлопывается, но мое сердце продолжает бешено биться.

Вечером я перерываю всю комнату в поисках черного слитного купальника для завтрашнего плаванья. Черный цвет означает: я занята делом. Это, конечно не Speedo, у него воротник хомутиком и небольшое отверстие на животе. Но хотя бы держаться на мне он будет лучше, чем раздельный.

И вот в ворохе стрингов я нашла. Но не черный, а красный. Тот, в котором я была в ту ночь в пляжном домике.

Закидывая его в спортивную сумку, я замечаю, что у меня трясутся руки.

Сегодня пятница, я болтаюсь по коридорам с пропуском в туалет, чтобы потянуть время до конца седьмого урока. Вдруг я замечаю под лестницей первого этажа Мэри с книжкой в руках.

– Разве ты не должна быть на уроке?

Мэри чуть не подпрыгивает от неожиданности, но, увидев, что это я, а не дежурный по этажу, расслабляется.

– У меня… перерыв.

– Ты вышла в туалет или просто прогуливаешь?

Мэри опускает голову.

– Ладно, ты меня подловила. Я не подготовилась к контрольной по испанскому. На прошлом уроке я отпросилась в туалет и теперь прячусь тут до следующего урока. – Она вздыхает. – Тетя убьет меня, когда увидит мои оценки за семестр. По-моему, единственной положительной будет за пение в хоре.

– Тогда ты правильно сделала, что не пошла, только нужно найти другое место, чтобы спрятаться. Дежурные всегда проверяют это место, когда делают обход. Поверь мне, уж я-то хорошо это знаю. – Я оглядываюсь сначала через одно плечо, потом через другое. – На самом деле удивительно, что тебя до сих пор не застукали. Тебе нужно идти к кабинету медсестры и спрятаться там. Притворись, что у тебя судорога или что-нибудь еще.

– Спасибо, – благодарит меня Мэри и встает.

– Так дела с твоей тетей? Лучше?

– Немного. Она снова начала рисовать, хотя по-прежнему со мной не разговаривает. – Мэри качает головой. – Забавно, но я не помню, чтобы я когда-либо ругалась с родителями. Мне так… так неуютно в собственном доме.

Я прислоняюсь к перилам.

– Слушай, а хочешь, мы с тобой вечером встретимся, ты и я?

– А что мы будем делать?

– Давай покатаемся на машине.

– Давай. Это будет здорово.

– Отлично. Я заеду за тобой в 9. – Уже собираясь вернуться на второй этаж, я спрашиваю ее. – Постой, а где твой пропуск? – Я показываю ей свой. Это большая грубо сделанная табличка с выгравированной буквой π, из тех, что вырезают дети в коррекционном классе за дополнительные баллы.

Мэри смущается и отвечает:

– По-моему, учительница просто забыла мне его дать.

– Тогда не ходи мимо классов для лабораторных занятий. Я только что оттуда, и дежурный рыскает как раз там. Выходи через заднюю дверь в спортивном зале и иди мимо библиотеки к кабинету медсестры.

– Поняла, – отвечает Мэри и поворачивается в противоположную сторону.

– Меня еще ни разу не ловили.

Я закатываю глаза.

– Ну, разумеется, моя сладкая.

Я несколько раз порывалась уйти из редколлегии школьного ежегодника, но убеждала себя не делать этого, хотя за все это время мне не удалось сделать ни одного коллажа. Это было нелегко, все самые интересные участки работы уже выполнял кто-то другой, а когда я предлагала свою помощь, все просто делали вид, что меня не слышат.

Второклассница Мариза Виола стала единственной, кто от меня не отмахнулся. Она занималась корректурой, исправляла орфографические и грамматические ошибки в тексте. Я просто подвинула к ней стул и через ее плечо стала смотреть, как она работает. Она все делала очень быстро, обводя красной ручкой ошибки прежде, чем я могла их разглядеть, но мне все равно казалось, что лишний глаз не помешает.

После собрания в понедельник я решила взять в библиотеке книги по грамматике и пунктуации. Это поможет мне лучше выполнять мою работу.

Я иду в библиотеку мимо тренерских офисов. Дверь в кабинет тренера Кристи открыта. Там кто-то спорит на повышенных тонах. Я вижу Ренни на коленях на одном из стульев. С редколлегии она ушла гораздо раньше. Она лишь еще раз просмотрела фотографии с осеннего бала и куда-то убежала. Непонятно, почему вообще они ее так беспокоят.

Я прижимаюсь к стене рядом с дверью и слушаю.

– Ренни, ты пропустила целый месяц тренировок, – вздыхая, говорит тренер Кристи. – В настоящий момент я очень недовольна. Ты ведь понимаешь почему?

– А знаете из-за кого это произошло? Из-за Лилии! Как я могу находиться рядом с тем, кто украл у меня корону королевы осеннего бала? – Я слышу, как скрипит под тренером Кристи стул, видимо, она откидывается на спинку. – Сколько я могу повторять одно и то же, Ренни. Я лично пересчитала карточки. Я – единственная, кто к ним прикасался. Лилия Чоу победила честно.

Мне кажется, что, услышав доводы, Ренни должна сдаться, но происходит обратное.

– Я королева осеннего бала. Корона моя. Я спрашивала у всех, кто голосовал. 99 % сказали, что отдали свой голос именно за меня. – Безапелляционным тоном заявляет она. – Если бы все проголосовали еще раз, вы бы сами увидели. Там были бы только карточки с моим именем!

– Ренни, очень тебя прошу, не продолжай. Вы с Лилией так давно дружите. Ты же не хочешь, чтобы ваша дружба распалась из-за такой ерунды, как пластмассовая корона?

Ренни смеется так, что у меня по спине бегут мурашки.

– Нет никакой дружбы. Вы можете сколько угодно говорить, что маленькая прекрасная Лилия ничего такого в тот вечер не делала, но я вам не верю! А еще должна сказать, что тренер из вас никакой, вы ставите никудышные танцы и не умеете подбирать для них музыку!

Ренни, как ошпаренная, выбегает из библиотеки в коридор.

Я боюсь, что она может догадаться, чем я тут занимаюсь, но, слава богу, она вообще меня не замечает.

В понедельник вечером я два раза переплываю бассейн туда и обратно прежде, чем появляется Рив. Он не лезет в бассейн, а вместо этого, грызя яблоко, наблюдает за мной. Я делаю вид, что вообще не замечаю его присутствия и продолжаю плыть.

– Тебе нужно тянуть носки, – говорит он, громко жуя, – нужно стремиться к тому, чтобы тело стало длиннее.

– Прости, но мне кажется, здесь запрещено есть, – фыркаю я. – А еще разве ты не должен носить лангету во время ходьбы?

Он держит ее в руке.

– Я повышаю свой болевой порог. – Он кидает огрызок в урну. Отличный бросок. Мне даже смотреть не нужно, я знаю, что он попал. Рив небрежно швыряет полотенце на лавку рядом с моими вещами, и ныряет на соседнюю дорожку, хотя раньше плавал по самой дальней. Я напрягаюсь.

– Если ты снова травмируешь ногу, виноват будешь сам.

Я не нуждаюсь в его критических замечаниях и советах, но все-таки слегка вытягиваю носки, и мне кажется, я чувствую разницу.

Мне становится очень холодно, я выбираюсь из воды, беру полотенце и заворачиваюсь в него как в одеяло. Вдруг он стремительно, как акула, не делая ни одного гребка, подныривает под разделители и подплывает ко мне и безо всякой лестницы вылезает на бортик.

Я молча протягиваю ему полотенце. Он смотрит мне прямо в глаза.

– Знаешь, что? Я вообще не собирался с тобой это обсуждать, но… Лил, давай все-таки поговорим о моей травме. О том, как это все случилось.

О господи! Только не это! Пожалуйста!

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за руку.

– Я знаю, что это ты что-то мне подсыпала в пунш во время осеннего бала.

Я чувствую, как пол уходит у меня из-под ног, колени слабеют, и я вот-вот упаду в обморок.

– Зачем ты это сделала? – Резко спрашивает он, сверля меня своими зелеными глазами, и я встречаю его взгляд, стараясь не моргать и не отводить его в сторону. Ведь говорят же, что лжец никогда не смотрит в глаза?

Я пытаюсь вырваться, но его хватка крепка.

– Какой пунш? О чем ты? Отпусти меня!

Он не отпускает.

– Ты не помнишь, что принесла мне стакан с пуншем? Мы сидели за столом. Ты обвинила меня в том, что я обманываю Ренни. А потом мы с тобой чокнулись и выпили. Неужели ты ничего из этого не помнишь?

– Рив, это ты стал отрываться во время танцев.

Он прищуривается.

– Ничего я не отрывался. В больнице мне сделали анализ на наркотики. Они нашли в моей крови MDMA.

– Я понятия не имею, что это такое! – кричу я.

– Это наркотик. И ты знаешь, что это такое потому, что именно ты подсыпала мне его в пунш.

Я пытаюсь сглотнуть.

– Когда ты заехал к Эшлин, ты был уже пьяным. Я видела, как вы пьете из фляжки, ты пил в лимузине, и на танцах! Почему ты решил, что именно я дала тебе этот самый MD. Я что, по-твоему, дружу с наркоторговцами?

– Я знаю, где ты вязла наркотик. – Губы Рива сжаты в полоску, глаза прищурены. – Те парни, которых вы встретили на пляже, были наркоторговцами. Ренни водила меня в тот дом, когда мне понадобилась травка для нашей рыбалки.

Стоп. Ренни не знала. Она не могла. Мне становится холодно.

– Вот как, оказывается, ты не знала, что парень, с которым ты переспала, был наркоторговцем?

Он смотрит на меня и говорит с таким презрением и брезгливостью…

Ренни ему рассказала. Он все знает. Меня бросает в жар, и я изо всех сил бью его по лицу. Он отступает назад, и на его щеке проявляется отпечаток моей ладони. Мы смотрим друг на друга. На его лице изумление, а мое ничего не выражает, я перестала что-либо чувствовать.

– Я не брала наркотиков у тех парней. Ты понятия не имеешь, что там произошло.

– Тогда расскажи, – говорит он.

– Разве Ренни тебе уже все не рассказала? – В этот момент я ненавижу ее так, как никого в жизни.

– Нет. Она ничего не рассказывала. Я все видел собственными глазами. Я был там в ту ночь. На той вечеринке.

– Я тебе не верю.

– Это был тот самый дом на Шор Роуд. Один из тех, за которыми присматривает мой отец. Я заехал туда после того, как с вечеринки Алекса все разошлись. Я видел, как вы с Рен мешали ирландские автобомбы[4], а потом поднялись с теми парнями наверх.

У меня кружится голова. Он там был. Он видел.

Я медленно отворачиваюсь, все туже заматываясь в полотенце.

– Тогда ты уже знаешь.

– Да, я знаю, что ты совсем не такая тихоня, какой тебя все считают.

Я окидываю его взглядом, мой подбородок дрожит из-за того, что я изо всех сил стараюсь не заплакать, не убежать, и не отводить взгляд.

– Тогда, ты наверняка знаешь и то, что я была такой пьяной, что голову не могла держать, что Ренни была в той же комнате с другим парнем. Мне кажется, я просила его остановиться, но я в этом не уверена. – И я начинаю плакать, потому, что уже больше не могу держать это все в себе.

Рив смягчается.

– Я ничего не знал…

Он поднимает руку, чтобы коснуться меня, но видя, как я вздрагиваю, роняет ее.

Это была моя тайна. Моя и Ренни. Ее никто не должен был узнать. В особенности он. Я заплакала еще сильнее, и мои слезы смешались с каплями воды, стекающими с волос.

– Прости, – говорит Рив. – Пожалуйста, не плач.

Я сажусь на скамейку. Он, перетаптываясь от неловкости, стоит рядом.

– Тогда не смей говорить о том, чего не знаешь наверняка.

– Ты права, – быстро соглашается он. – Я придурок. Мне не нужно было это обсуждать.

Я продолжаю плакать. Теперь, когда я уже начала, уже просто невозможно остановиться. Слезы градом катятся по щекам, и я вытираю их полотенцем.

– Лилия… Если бы я только знал, что ты настолько пьяная, я бы никогда в жизни не дал тебе пойти наверх с тем парнем. Я бы тебя остановил. – Он присаживается на корточки, и, пытаясь удержать равновесие, кладет руки мне на ноги. Я вздрагиваю, он их убирает и опирается локтями себе в колени. – Пожалуйста, не плач.

Я киваю. И делаю глубокий вдох. Странно, но мне стало легче оттого, что я кому-то рассказала. Вслух. Совсем немного. Но и это уже хорошо.

Мы сидим так довольно долго, потом он встает. Я вижу, что его беспокоит нога.

– Тебе больно? – спрашиваю я, и мой голос отражается странным эхом от стен, как будто они уже отвыкли от звуков.

– Совсем не больно, – отвечает он.

Я встаю, протягиваю ему руку, и он берется за нее. Рив вытягивает ногу и начинает массировать.

– Тебе не нужно себя так нагружать, – говорю я ему. – Слушайся докторов.

Рив пожимает плечами, и мышцы на его спине перекатываются.

– Мне нужно нагружаться, чтобы получить стипендию.

Всхлипывая, я возражаю.

– Разве физиотерапевт не говорил тебе, что перегрузка может сделать только хуже? Уверена, что говорил. Или говорила. Если она или он действительно хороший физиотерапевт.

– Оказывается, ты теперь тоже доктор? – Улыбается Рив. – У нас на Джар Айленде появился еще один доктор Чоу?

Я начинаю вытирать волосы полотенцем, потом сажусь, открываю сумку и достаю легинсы и толстовку с капюшоном на молнии.

– Ненавижу выходить на холод после плавания. Мне все время кажется, что я больше никогда не согреюсь.

– Именно поэтому тебе и нужно надевать плавательную шапочку.

– Никогда. Моя голова будет похожа на ананас.

– Принцесса Лилия. Всегда полна тщеславия, – качая головой, мягко и сочувственно говорит Рив. Он садится рядом, но не слишком. – Тогда не уходи сразу. Подожди, пока голова высохнет.

Вот так оно все и случилось. Сев в машину, я пишу Кэт сообщение. Я не описываю все в подробностях, просто сообщаю, что дело сдвинулось с мертвой точки.

В среду у нас третье занятие в подготовительной группе. Несколько человек бросили ходить, чего я совершенно не понимаю. Ведь раз в две недели ты получаешь разрешение не посещать занятия!

Алекс уже здесь, он что-то печатает в своем ноутбуке. Я тихонько сажусь сзади, чтобы напугать его, и вижу, какой сайт его заинтересовал.

Университет Южной Калифорнии.

Забавно. Я считала, что Алекс подаст документы в 2 колледжа: в Мичиганский университет, а для страховки – в Бостонский колледж.

Он заходит на страницу с перечнем направлений, по которым готовят специалистов, и выбирает курс по написанию песен.

Я не успеваю сказать ни слова, как к нам подходит миссис Чиразо. Алекс мгновенно захлопывает ноутбук, как будто боится, что его уличат в просмотре порнографии или еще чего-нибудь предосудительного. Я подвигаю стул к нему поближе и сажусь рядом.

– Итак, вы, двое… Я прочитала проекты ваших эссе. – Она кладет листы бумаги на стол. Наши с Алексом эссе. На его листке совсем немного текста и всего пара исправлений, сделанных красной ручкой, а мое все исчиркано.

Черт. Я переворачиваю его, чтобы Алекс не видел.

– Алекс, мне понравилось, как ты пишешь. Мне показался очень сильным твой тезис о том, как разделение на классы и привилегии исчезают на футбольном поле, и успех зависит исключительно от того, насколько упорно ты работаешь. Но я думаю, что говоря о собственной жизни, тебе не следует быть столь критичным по отношению к благосостоянию твоих родителей. Я надеюсь, что ты смягчишь некоторые формулировки и попробуешь выразить чуть больше благодарности за возможности, которые они тебе предоставили.

Алекс кивает.

– Конечно.

Я оседаю на стуле. Эссе Алекса мне показалось очень хорошим, оно хорошо и емко написано, но я прекрасно понимаю, что имеет в виду миссис Чиразо. Пара-тройка предложений в нем показались мне откровенной глупостью. Там, где он писал: Я никогда не осознавал, насколько богата моя семья, и как это влияет на отношение ко мне других людей.

О чем ты говоришь, парень, твой внедорожник стоит, как год обучения в Оберлине.

Миссис Чиразо поворачивается ко мне.

– Итак, Кэт… Твое эссе меня удивило.

– Надеюсь, приятно? – говорю я мрачно, уже зная, что оно ей абсолютно не понравилось.

Я написала о том, как странно было расти в таком месте, как Джар Айленд. Как ты чувствуешь себя отделенным от остального мира. Я написала о своей дружбе с Ким, как музыка помогла раздвинуть границы моего мира. О том, с какой радостью уеду отсюда, чтобы начать жить собственной жизнью. Конечно, не такими словами, но все равно в каждой фразе чувствовалось моя неприязнь к этому месту. Наши с Алексом эссе оказались противоположными по смыслу. Забавно, но, сами того не желая, мы с ним описали разное отношение к одному и тому же.

– А мне эссе Кэт показалось прекрасным, – говорит Алекс. – Джар Айленд действительно очень странное место для жизни, но оно сделало ее очень стойкой.

Спасибо тебе на добром слове.

Очки Миссис Чиразо висят у нее на шее на цепочке. Она водружает их на нос и подвигает к себе мой опус.

– Согласна. Я и не говорю, что твое эссе настолько плохо, Кэт. Оно хорошее. Только мне лично, в отличие от тебя, наш остров никогда не представлялся именно таким. – Она начинает переворачивать страницы и поджимает губы. – Главная проблема в том, что ты не рассказала почти ничего о себе лично, а только о месте, где живешь. Хочу тебе напомнить, что мы стараемся сделать так, чтобы приемная комиссия думала о тебе, как о реальном человеке. – Она снова кладет листы на стол и поворачивается ко мне. – А ты не хочешь написать о том, что потеряла маму в таком раннем возрасте?

У меня отвисает челюсть. Я не ослышалась? Эта придурковатая миссис Чиразо никак не успокоится по поводу смерти моей мамы. И вспоминает о ней при каждом удобном и неудобном случае.

– Я думала над этим, но решила не писать, – говорю я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие и не сорваться. Наверняка именно этого она и хочет. Чтобы я взорвалась, а она бы заставила меня ходить к ней на беседы.

– Ты не могла бы объяснить, почему?

Я фыркаю.

– Знаете, у меня есть целая куча причин, но я расскажу вам только об одной. Я не хочу, чтобы люди жалели меня из-за того, что я осталась без мамы. Я уже не говорю о том, что на 100 % я не единственная выпускница в Соединенных Штатах, которая потеряла одного из родителей. Это случается не так уж и редко. Есть дети, у которых ситуация гораздо хуже моей. Поверьте мне, – говорю я в самой стервозной своей манере. – Поэтому мне не нужно использовать это во вступительном эссе. У меня прекрасные оценки, и я очень надеюсь, что в последний раз мне удалось побороть тесты и поднабрать больше баллов.

– Ты добилась прекрасных результатов, Кэт, что особенно важно, в твоей ситуации.

– В моей ситуации, – повторяю я, кривясь.

И тут я чувствую это. Руку Алекса на моем колене под столом, там, где никто ее не видит. Он ободряюще сжимает его, подает знак, чтобы я дышала, чтобы не расстраивалась так сильно и не срывалась на эту женщину на глазах у всех.

Я откидываюсь на спинку стула и говорю.

– Отлично. Как бы там ни было, я обдумаю ваше предложение.

– У меня не было намерения тебя расстроить, Кэт. Но, пожалуйста, подумай. Ты ведь можешь написать о своей маме, не оскорбляя память о ней. Мне кажется, что тебе нужно написать о том, как ты смогла это пережить и стать такой сильной, как сейчас.

Миссис Чиразо встает, похлопывает меня по спине и идет к другой группе, а я все это время растягиваю губы в улыбке.

– Спасибо тебе за это, – говорю я Алексу шепотом. – Если бы тебя не было, я бы спустила на нее всех собак.

Он пихает мою ногу под столом. Интересно, скажет ли он мне какие-нибудь чувственные слова, спросит ли что-нибудь о маме, попытается ли уговорить меня написать о ней в эссе? Но Алекс всего лишь спрашивает.

– На этой неделе играют какие-нибудь интересные группы?

Я чуть было не сказала ему, что иду на концерт с Рикки, чтобы посмотреть, будет ли он ревновать, но передумываю. Вдруг он собирается меня куда-нибудь пригласить? Ведь раньше мы так хорошо проводили с ним время, особенно этим летом.

И я решаю прикинуться дурочкой.

– В четверг будет выступать группа, которую неплохо было бы послушать, – отвечаю я. – Ты пойдешь?

– Я еду в Бостон с Лилией. Мы отправимся первым паромом завтра утром. Нас на два дня освободили от занятий.

Ну и что? Ничего страшного.

– Черт! Совсем забыла! У меня же в четверг вечером свидание! Он из группы. Солист. Они там у себя Германии все такие здоровые…

– Ух-ты! Рад за тебя.

– Я знаю. – Лилия мне не рассказывала ни о какой совместной поездке с Алексом. – А зачем вы, ребята, едете в Бостон?

– Нам назначили предварительные собеседования, – вздыхает он. – Мои предки по этому поводу чуть не устроили побоище. По мнению папы, я должен подать заявление только в Мичиган. Но мама считает, что мне нужно посмотреть и мой запасной вариант. Между нами, мне кажется, что ей просто хочется походить по магазинам.

Ладно. Кажется, это не похоже на романтическое путешествие.

– Наверное, тебе нужно еще и в Беркли появиться.

– Да?

– Он занимает третье место среди музыкальных школ в стране. По-моему у них есть композиторское отделение. – Лицо Алекса напрягается, и мне неожиданно становится стыдно, как будто я сказала то, что не должна была говорить. – Прости, я подглядела.

Я жду, что Алекс начнет все отрицать. Это было бы странно. Что, в сущности, такого?

– Наверное, не поеду, – отвечает он спокойно. – Сейчас не время.

– А на чем вы поедете? На машине? Тогда выезжайте пораньше. Или попозже возвращайтесь. Все равно.

Алекс кривится. Он нагибается вперед и смущенно шепчет:

– Мы полетим на чартере. Я бы доехал и на машине, но папа уехал на материк, и он считает, что мама ужасно водит, поэтому настоял, чтобы мы летели на самолете. На самом деле он купил его на паях с компаньоном, поэтому нам это ничего не будет стоить.

Частный самолет. Господи Иисусе.

Звенит звонок.

– Ладненько, – говорю я, быстро собирая вещи в рюкзак, – развлекитесь там, как следует. – Но в моих словах нет ни капли искренности.

Сегодня вторник, и занятия в школе уже закончились. Я окунулась в бассейн и теперь сижу на лавке, и пока Рив делает гребок за гребком на своей дорожке, готовлюсь к углубленному экзамену по истории США. Эту уловку я придумала, чтобы вместе пойти домой, так хоть мы сможем как следует попрощаться. Ведь невозможно флиртовать с парнем, если он под водой, а ты на суше.

У Рива в сумке на самом верху лежит блокнот. Я заглядываю в него и узнаю округлый почерк Ренни. Она до сих пор составляет планы его тренировок. Я ухмыляюсь себе под нос. Она бы даже на убийство пошла, чтобы оказаться здесь. Но ее нет. Зато есть я.

Очевидно, что Ренни не в курсе наших встреч после уроков. Если бы она узнала, то осушила бы бассейн.

Надеюсь, Рив ей ничего не сказал обо мне.

Проходит около получаса и Рив выходит из воды.

– Жрать хочется, – говорит он, вытягивает руки и начинает прыгать, чтобы вытряхнуть воду из ушей. – Хочешь, сходим вместе поедим блинчиков?

Мое сердце пропускает один удар. Он впервые предлагает мне куда-то вместе сходить. Это реальный прогресс. Хоть что-то изменилось после нашей ссоры.

Как ни в чем не бывало, я поднимаю голову от учебника.

– Не знаю… Я почти закончила учить. У тебя ведь тоже в пятницу экзамен по истории США? – Я сдаю углубленный курс, а он – нет, но я уверена, что, когда я вернусь из Бостона, экзамен будет у нас обоих.

Рив пожимает плечами.

– Я пару дней не ходил на занятия. Я удвоил нагрузку в тренажерном зале. Теперь, когда нога в лангете, я пытаюсь бегать на короткие дистанции. Когда врачи разрешат мне полную нагрузку, я смогу сразу выйти на поле.

– Серьезно? Тогда тебе нужно уже завтра начать готовиться!

– Я не слишком волнуюсь. У меня отличная память, – говорит он мне и хлопает себя по макушке, – как стальной капкан!

– Ладно, тогда ответь, в каком году было восстание Шейса?

– М-м-м… – Рив нагибается и заглядывает в ноутбук, лежащий у меня на коленях. – В 1786. – На экран капает вода с его волос.

Я вытираю ее, и, закрыв страницу, говорю.

– Рив, ты зальешь мой компьютер!

Он садится рядом со мной.

– Да ладно, это же скукотища. Пошли отсюда скорее, мне очень хочется есть.

Ну что ж, блинчики – это хорошо. Мы можем пойти в Жирную Ложку. У них подают настоящий кленовый сироп. Но и экзамен тоже важен. Это ведь семестровый тест.

– Мне нужно закончить писать карточки. – Я роюсь в рюкзаке и достаю батончик гранолы в шоколаде. – На, подкрепись пока, – говорю я ему и снова склоняюсь над учебником.

– С чего это ты такая добрая со мной? – неожиданно спрашивает он.

Я удивленно смотрю на него. Добрая? Это всего лишь батончик гранолы.

– Потому что мы друзья.

– Друзья? – кривится Рив. – Признайся, Чоу, я ведь тебе никогда не нравился.

Вот это да!

То есть, это конечно абсолютная правда. Но я никогда не думала, что Риву есть дело нравится он мне или нет, тем более что ему это так важно. Не могу сказать, чтобы я его ненавидела, по крайней мере, до того, как познакомилась с Мэри.

Я выпаливаю первое, что приходит в голову.

– Нравился. То есть, нравишься.

Рив все еще сомневается. Я импульсивно протягиваю ему руку.

– Но сейчас-то мы с тобой друзья? – Он вскидывает голову и медленно кивает. – Тогда пожми мне руку!

В конце концов, он берет мою руку и трясет.

– Значит ли это, что ты поможешь мне подготовиться к экзамену на этой неделе, друг? Может, завтра после бассейна в библиотеке?

– О… я не смогу. Утром я уезжаю в Бостон.

– И ты? Линд тоже говорил, что поедет в Бостонский колледж на этой неделе.

Я мнусь.

– Да, он едет со мной. – И быстро добавляю. – Мы едем с мамами. Это они все организовали. Я узнала только на прошлой неделе. Мы остановимся в нашей городской квартире.

Не знаю, зачем я ему все это объясняю. Это ведь не его дело. И, судя по его скучающей физиономии, ему вообще наплевать.

– Желаю хорошенько поразвлечься, – говорит он, зевая и потягиваясь.

– Обязательно, – отвечаю я. Мне обидно, сама не понимаю почему. Я захлопываю учебник и засовываю его в рюкзак. – Мне пора домой. Нужно собраться. – Он наверняка сейчас встретится с Ренни. Я даже не знаю, что между ними происходит. Интересно, они уже считают себя парой или еще нет.

– У тебя голова еще мокрая, – возражает Рив.

– Все в порядке. Мне только до машины добежать. – Я скидываю капюшон и заворачиваю полотенце вокруг талии.

Рив неторопливо подходит ко мне и натягивает капюшон обратно мне на голову.

– Тебе нужно 10 часов, чтобы собрать вещи на два дня?

– На самом деле, на три. Мы приедем рано утром в пятницу. Потом мама заказала нам кучу билетов в разные интересные места, и мне нужно придумать, в чем я буду. Я хочу выглядеть идеально.

– Забавно, – замечает он, закатывая глаза. – Вы, что, и на балет пойдете? А, может, еще и в оперу?

– Может! – поджимаю я губы. – А может, еще сходим на игру Ред Сокс! Папин друг арендует там ложу.

Рив начинает хохотать. Так сильно, что даже не может говорить.

– Что? Что такое? – Волнуюсь я, поднося руки к губам.

– Лилия, Лилия, Лилия. Бейсбольный сезон кончился, детка. Вы, ребята, ни на каких Ред Сокс не пойдете! – Качает он головой, продолжая ржать. – Представляю себе, как вы, умники, будете развлекаться!

Мне хочется спихнуть его с лавки. И тут до меня доходит. Он во второй раз желает мне развлечься.

Когда парни так говорят, они ревнуют! Рив меня ревнует! К Алексу. Ему не нравится, что мы с Алексом будем вместе! Сработало! Наш план сработал.

Я упаковываю рюкзак и спрашиваю.

– Там мы идем есть блинчики или нет?

– Я думал, тебе нужно собирать вещи, – возражает он.

– На один блинчик мне времени точно хватит, – говорю я и строю ему глазки.

Рив встает и потягивается.

– Договорились. Принцесса Лилия всегда получает то, что хочет.

Мне кажется, что он счастлив. Он кладет руки мне на плечи и быстро, но нежно их пожимает.

Сейчас вечер пятницы. Я все еще думаю над тем, что сказала миссис Чиразо по поводу моего эссе. Наверное, я сглупила. Я должна пойти на все, чтобы попасть в Оберлин и получить хорошую стипендию. У меня не должно быть никаких планов, связанных с будущей личной жизнью. И все-таки, не знаю почему, выпив несметное количество пива, я не могу перестать думать о поездке Лилии с Алексом на этой неделе.

– А давайте пойдем в сауну! – Вдруг кричу я компании, собравшейся в гараже. – Кто со мной?

Рикки, Скитер и остальные смотрят на меня.

– Где? – спрашивает Рикки.

Я выключаю радио.

– Я знаю одно местечко. Коттедж. В нем сегодня точно никого не будет. – Мне кажется глупым, что дом Алекса будет простаивать зря.

– На улице же холодно, – ноет Скитер.

– Поэтому мы и идем в сауну, дуралей.

– Я не хочу, чтобы меня арестовали, – говорит Рикки.

Я подхожу к нему и тяну за шнурки капюшона.

– Не арестуют. Точно тебе говорю. В доме никого нет. И соседей тоже.

Рикки пожимает плечами.

– Ну ладно, тогда я с вами.

И вот я с пятью парнями и девушкой одного из них – никак не могу запомнить ее имени – идем воплощать в жизнь мою безумную идею. Пэт остается дома. Он говорит, что ему надо повозиться с байком, но я-то знаю правду: сауны вызывают у него отвращение. Жара, микробы, тела, отмокающие в общей горячей ванной. Я ничего не отвечаю, мне не хочется, чтобы кто-то еще отказался от моей затеи.

Сегодня вечером у меня появится возможность осуществить задуманное. Я собираюсь позволить Рикки то, к чему он так давно стремился. Он уже несколько месяцев бегает за мной. Нельзя упустить такой хороший повод переспать с ним. И плевать, что мне завтра надо в школу. Я не целовалась с… Линдом. Я думала позвать Мэри, но потом отказалась от этой идеи. Бедную девочку могут напугать мои выкрутасы.

Мы складываем в пакет две упаковки пива, седлаем мотоциклы и отправляемся к Алексу домой. Все окна в доме освещены, как будто там кто-то есть, но я знаю, что это не так. Мне приходится силком тащить Рикки по дорожке к дому.

– Ты уверена, что там никого нет? – повторяет он.

Я открываю банку пива, делаю глоток, отдаю ему, приближаюсь вплотную к его лицу и говорю. – Ты и сам это знаешь. – Мне нравится кокетничать с Рикки. Он такой лапочка, на два года старше меня и на год младше Пэта. Одно время в старшей школе Джар Айленда мы даже встречались, но потом он закрутил с какой-то другой девчонкой. Сарой, кажется? Я уже забыла. Все равно этим летом он ее бросил из-за того, что она изменила ему с преподавателем общественного колледжа. Такое там случается сплошь и рядом, вот почему мне нужно держаться отсюда подальше.

Калитка закрыта на замок, и нам приходится забраться на мусорный бак, чтобы перелезть. Как только мы оказываемся внутри, автоматически включается освещение участка. У меня замирает сердце, я жду, что завоют сирены или что-то в этом роде. Мы замираем, и через некоторое время свет гаснет.

– Видите? – говорю я небрежно. – Все хорошо.

Бассейн Алекса уже закрыт на зиму, наполовину слит и прикрыт брезентом. Черт. Я приподнимаю крышку джакузи, слава богу, что в нем есть вода. Это навороченная модель с разноцветным освещением и встроенной стереосистемой. Мы все забираемся в воду, включаем форсунки и очень скоро в ванной становится тепло. У Рикки нет с собой плавок, и он раздевается до трусов. В черных боксерах он выглядит чертовски круто. У него накачанное тело, на животе со шрамом от аппендикса видна каждая мышца.

На мне черное бикини с черным верхом. Я отталкиваю подружку Тима, чтобы сесть рядом с Рикки.

– Клевое место, – говорит один из парней.

– Сейчас бы дунуть! – стонет Скитер.

Меня это слегка злит. У большинства из этих парней никогда не будет денег, они никогда больше не попробуют такого на Джар Айленде. Если только не будут работать уборщиками бассейнов. А некоторые обязательно наймутся.

– Ты знаешь парня, который тут живет? – спрашивает меня Тим.

Да.

– У тебя что-то с ним было? – интересуется Рикки.

– Нет, конечно, – вру. Мне прекрасно известно, что именно думают эти парни по поводу таких людей. Они не такие, как мы. Называйте меня расисткой или коммунисткой, но это абсолютная правда. Мы с Алексом абсолютно разные. Во-первых, он сейчас летит на чертовом собственном самолете в колледж, куда его родители, скорее всего, сделали солидное пожертвование, чтобы его приняли. Непонятно вообще, что он делает со мной на подготовительных курсах. Ему вообще не нужно хорошее эссе, он может сдать пустой бланк. Я допиваю пиво и швыряю пустую банку на землю, как будто мне на все наплевать. Потом я придвигаюсь к Рикки. Он протягивает руку и обнимает меня за плечи, но через мгновение убирает ее обратно.

Хм… странно.

У меня в животе что-то сжимается. Неужели я все неправильно поняла? Я ему не нравлюсь? Не знаю, смогу ли я пережить еще одну неудачу, как с Алексом Линдом. Милый парень, которому я до лампочки. Мое эго не такое уж и непробиваемое.

Я окидываю взглядом джакузи. Все друзья моего брата смотрят на нас.

Все понятно. С этим я справлюсь. Он хочет остаться со мной наедине.

– Черт, – неожиданно говорю я. Все умолкают.

– Что? – шепчет Рикки.

– Мне кажется, я что-то слышала. – Я выбираюсь из воды. Какая же холодрыга! От моего тела валит пар.

– Что? Я ничего не слышал.

Дурачок. Я хватаю Рикки за руку.

– Пошли проверим.

Он кидает на меня умоляющий взгляд, потом смотрит на остальных, но в джакузи уже все снова шепчутся и хихикают, не обращая на нас никакого внимания.

– Быстрее! – рявкаю я потому, что рискую отморозить задницу.

Мы идем через лужайку и скрываемся за стеной домика у бассейна. Как же прикольно будет целоваться с Рикки под окнами спальни Алекса. Я прижимаю его к стене и говорю.

– Так мы сделаем это или нет? – Мой голос звучит не так сексуально, как мне бы хотелось – я вся дрожу от холода.

Его губы останавливаются в миллиметре от моих.

– Все наши же рядом, Кэт.

Я обвиваю его руками и прижимаюсь грудью. Так хотя бы чуть-чуть согреюсь.

– Почему тебя это волнует? – шепчу я. Из моего рта появляются облачка пара. Закрыв глаза, я жду, что его губы коснутся моих.

Ничего не происходит.

Я открываю глаза и вижу преданный щенячий взгляд Рикки.

Моя рука падает.

– Ты это серьезно, Рикки? Хочешь отшить меня прямо сейчас? – Голос утратил последние жалкие остатки сексуальности. Он просто злой.

Рикки пожимает плечами.

– Пошли. Тут так холодно. Давай вернемся в джакузи.

Я иду вперед, и мои зубы стучат так сильно, что я это слышу. Связаться с еще одним придурком без яиц – последнее, что мне сейчас нужно.

Рикки пытается схватить меня за руку и повернуть к себе.

– Кэт, подожди!

Но я вырываюсь и подхожу к джакузи. Вместо того, чтобы снова залезть в воду, я хватаю с шезлонга рубашку.

– Эй, там копы проезжали мимо и светили фарами во двор. Нам пора линять отсюда. Прямо сейчас. – Рикки уже рядом, он слышит, как я вру, но не выдает меня. Все выскакивают из воды и бегут босяком к мотоциклам.

Я иду следом, но в последний момент окидываю взглядом двор Алекса. Кругом все усыпано бычками и банками из-под пива.

– Ты идешь? – подгоняет меня Рикки.

Я не отвечаю. И он не повторяет свой вопрос, и просто уходит за всеми следом.

В одном из мусорных бачков я нахожу большой пакет и, подсвечивая телефоном, собираю мусор с лужайки. Очень скоро начинается снег. Рубашка вся промокла. А меня даже до дома никто не довезет. Чертова жизнь!

На улице идет снег. С неба падают маленькие редкие снежинки, и это очень красиво. Я всегда любила зимний Бостон. Он похож на те города, что описывал в своих романах Диккенс.

Мы ждем, когда освободится столик в Солте, любимом моем и мамином ресторане. Здесь лучший суп из лобстеров в городе, его подают в серебряной супнице. Мы сделали предварительный заказ на 7 часов, но миссис Линд так долго приводила себя в порядок, что мы опоздали. Уже девятый час, а мы еще не ужинали. Я даже чувствую слабость.

– Это просто смешно, – говорит миссис Линд так громко, что всем слышно. На ней лисья шуба и черные сапоги-ботфорты.

– Сейчас нас посадят, – говорит моя мама. – Они уже накрывают стол на четверых. – Несмотря на то, что ее голос, как всегда доброжелательный, губы сжаты в ниточку, и я знаю, что она злится.

– Мы ждем уже полчаса, – фыркает миссис Линд. – В пятницу!

– Это пятизвездочный ресторан, – напоминает ей мама. – Здесь все не так, как у нас на острове.

Миссис Линд качает головой, а вместе в ней качается и ее пышная ярко-рыжая шевелюра до плеч.

– Сейчас пойду и выскажу все официантке.

– Селеста, – умоляюще говорит мама.

К счастью, к нам подходит официантка и говорит, что столик готов.

– Наконец-то, – фыркает миссис Линд, и мы с Алексом переглядываемся.

С момента приезда нас не покидало напряжение. Например, мама хотела до ужина заехать в дизайнерский офис, где она раньше работала, поболтать с Бертом и Кливом, ее давними друзьями, которые знали меня с пеленок. Они партнеры и много путешествуют по миру, вдохновляясь то марокканскими коврами, то прованской керамической плиткой. Они всегда присылали нам с Надей на Рождество красивые подарки – то масло лаванды, то браслеты из хрусталя, то кувшины из глины Мертвого моря.

Но мы так и не смогли из-за миссис Линд. Грейс, нам нужно до закрытия попасть в магазин Гермес; мне нужно, чтобы ты оценила столик, который я себе приглядела. Вот чем мы занимались вместо того, чтобы общаться с друзьями. Алекс то и дело приставлял к виску палец и делал вид, что стреляет. Я тормозила у витрин с эмалевыми браслетами в надежде, что мама включит один из них в мой список подарков к Рождеству. Я небрежно показала на один из них, а мама мне выдала: – Я тебе его не куплю Лилли, тебе не нужен браслет за шестьсот долларов. Миссис Линд пыталась уговорить продавщицу добавить его в свой счет, но мама была категорически против. Миссис Линд вынуждена была смириться. Я чувствовала себя виноватой, вряд ли, если бы знала, сколько он стоит, я его вообще попросила. Хотя, должна признать, что мне было бы приятно посмотреть на лицо Ренни, когда она увидела бы на моей руке браслет за 600 долларов.

А потом мы ходили по кампусу, и маме захотелось посмотреть на библиотеку и полюбоваться архитектурой зданий, но миссис Линд начала жаловаться, что у нее болят ноги. Я знала, о чем думает мама потому, что и сама об этом думала: зачем надевать обувь на восьмисантиметровом каблуке на экскурсию по кампусу? Это так непрактично.

Женщина метрдотель ведет нас к столику в глубине ресторана и сажает на диван, обитый глянцевой кожей. Я сажусь рядом со своей мамой, а Алекс со своей напротив.

Миссис Линд сразу же берет винную карту.

– Белое или красное? – спрашивает она у моей мамы.

– Пожалуй, я выпью бокал совиньона, – отвечает мама, заправляет прядь волос мне за ухо и говорит мне. – Ты сегодня чудесно выглядишь, солнышко.

Глядя на нее из-под ресниц, я слегка улыбаюсь. Я приложила к этому много усилий. На Джар Айленде, мне было все равно, как я одета, но в Бостоне люди уделяют гораздо больше внимания своему внешнему виду. На мне уютный серо-лиловый свитер, стянутый на талии белым пояском из дорогой кожи, и ботинки на платформе, которые я купила специально для этой поездки. А еще я накрутила волосы и сделала низкий хвост, перекинув его через плечо. Когда я вышла из ванной, Алекс сделал мне комплимент. На нем был синий кашемировый свитер, но увидев меня, он поддел под него рубашку с галстуком.

Как только к нам подходит официант, не успеваем мы вымолвить и слова, как миссис Линд говорит:

– Бутылку Совиньона и бутылку Вдовы Клико.

Мама начинает беспокоиться. Она почти не пьет.

– Селеста, я не знаю…

– Расслабься! Мы разрешим детям сделать по глотку шампанского. – Она подмигивает нам.

– Маленький глоточек, – предупреждает меня мама.

Мы с Алексом выпили по целому бокалу, а наши мамы прикончили бутылку. С каждым новым бокалом разговор становится все непринужденнее, и напряжение спадает.

– За будущее! – взмахнув бокалом, провозглашает миссис Линд.

– На наших детей! – Чокается с ней мама.

Миссис Линд гладит Алекса по макушке.

– Выросли наши детишки, – задумчиво говорит она.

Могу поспорить, что на нас все смотрят. А потом наступает черед историй про нас, и мама рассказывает, как однажды отвела меня в зоопарк. Я боялась всех зверей без исключения, а когда она заплатила погонщику слонов, чтобы тот меня покатал, я описалась прямо у него на спине.

– Она испортила платье, – сквозь хохот громко сетует мама. – Такое красивое белое платье с кружевной юбкой и рукавами-фонариками. Я купила его в Париже, она выглядела в нем совершеннейшим ангелочком. Лилли, помнишь то платье?

Я складываю руки на груди.

– Нет, – говорю я тихо. – И пожалуйста, мама, больше никаких историй.

– Погодите-ка, я вспомнила один случай, – кричит миссис Линд и начинает рассказывать о том, как ей было трудно отучить Алекса от груди, а он все время смотрел на нее сердито, как будто хотел запить ее молоком свой салат.

Пока мамы хохочут, Алекс пихает меня под столом и шепчет.

– Они совсем наклюкались.

Я беззвучно отвечаю.

– Вижу.

Мы украдкой обмениваемся улыбками, и вдруг мне приходит в голову, что хорошо бы мы поступили вместе. В один колледж. И со мной всегда будет частичка дома.

На следующий вечер мы с Алексом бездельничаем в гостиной нашей бостонской квартиры. По телевизору показывают какое-то шоу, ни он, ни я его не смотрим. Мы оба без задних ног. Слава богу, завтра мы летим домой, хоть сразу из аэропорта и нужно идти в школу.

Алекс сидит на середине дивана по-турецки в спортивных штанах и майке с прошлогодней весенней олимпиады, когда наша команда проиграла из-за каких-то двух пустяковых вопросов. Я развалилась поперек папиного любимого кожаного кресла в легинсах и мешковатом свитере под одним из уютнейших кашемировых пледов, от которых моя мама без ума. У нее их с десяток, и все они в кремовых тонах.

Мы лениво пролистываем университетские проспекты, выданные нам во время сегодняшних экскурсий, и смеемся над откровенно постановочными фотографиями. Утром мы ходили смотреть Тафтс, Бостонский колледж – после обеда, потом разделились, чтобы Алекс купил себе одежду, а я успела заглянуть в женскую высшую школу в Уэлсли.

– Да ладно тебе, – Алекс сжимает губы, чтобы не рассмеяться. – Лил, скажи, что не так с этой фотографией? – Он разворачивает ко мне брошюру и показывает на большую, во всю страницу, фотографию студента в лабораторном халате и защитных очках, гордо держащего в руках пустую стеклянную пробирку.

Я гляжу на нее и прыскаю от смеха.

– О господи! Они даже не удосужились что-то налить в пробирку! У них что, нет профессиональных рекламщиков или арт-директора?

Алекс начинает хохотать так сильно, что ему трудно дышать.

– Не понимаю, чего ты смеешься? Если не поместить ничего в пробирку, то и эксперимента не будет.

Он мотает головой и кладет брошюру на кофейный столик рядом с другими.

– Передай мне печенье.

Я пихаю ему по столу новую пачку чипсов «Ахой», поскольку в моей осталось всего пять штук. На фотографии в брошюре, лежащей у меня на коленях, изображена комната в студенческом общежитии. Четыре девочки сидят на кроватях и широко улыбаются в помещении больше похожем на тюремную камеру.

– Не знаю, как я буду жить в общежитии. У меня ванная больше, чем комнаты, которые мы сегодня видели. – Я допиваю молоко и отбрасываю плед.

– Хочешь чего-нибудь попить?

Алекс кивает.

– Воду, пожалуйста. Ты не думала вступить в женский университетский клуб?

Я пожимаю плечами.

– Возможно. Это зависит от того, где я буду учиться. А ты? Вступишь в братство?

– Не знаю. Мне кажется, большинство этих ребят полные придурки. – Алекс смотрит, как я встаю. – Ты наверняка сможешь жить здесь. У вас крутая квартира, Лил.

– Ш-ш-ш, – говорю я и выставляю подбородок в сторону коридора, где располагаются спальни. Мама спит в хозяйской, а миссис Линд заняла гостевую.

– Мама уже с ума сходит, что я уеду, а папа, будь его воля, запер бы меня здесь на семь замков.

Алекс берет пульт и переключает телевизор на спортивную программу.

– Вряд ли что-нибудь может сегодня разбудить наших мам.

Он прав. Как только мы вернулись домой, они откупорили бутылку красного вина. За последние пару дней они выпили алкоголя больше, чем студенты первогодки, которых мы сегодня видели в общежитии. Их недопитые бокалы с отпечатками помад разного цвета до сих пор стоят на столе. Я ставлю их в посудомойку, выливая остатки вина из бутылки в раковину, и кладу бутылку в бак для перерабатываемых отходов. Надеюсь, папа не разозлится на маму за то, что она ее открыла. Этикетка была на французском. Все лучшее вино и шампанское он держит здесь.

Утром по дороге в Тафтс я заметила, что мама сердится на Миссис Линд. Она включила GPS на своем телефоне, пытаясь вывести нас в обход пробок, и это, несмотря на то, что мама знает Бостон, как свои пять пальцев, и сама знает, какими дорогами ездить в этом городе. Маме хотелось приехать пораньше, припарковать машину у дальнего входа в кампус, а потом пройтись пешком до административного здания, но миссис Линд сказала, что места для стоянки слишком маленькие для нашего внедорожника. Мы чуть не опоздали, и нам пришлось оставить машину на площадке у ближайшего ресторана и заплатить щедрые чаевые метрдотелю, хотя мы и не собирались там обедать.

Я с трудом вспоминаю, в каком шкафчике хранятся стаканы, и наливаю нам обоим воды. Я не была здесь больше года, а папа тут живет постоянно. Он работает в госпитале. За домом следят уборщица и еще один помощник, в обязанности которого входит забивать холодильник и шкафы всем необходимым, чтобы ни в чем не нуждаться. Трудно представить, чтобы наш папа когда-нибудь сам пришел в магазин и купил себе хотя бы пакет молока.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Алекс стоит у окна и смотрит на город. Я ставлю стаканы на стол и подхожу к нему.

– Здесь красиво, – говорю я, прижимаясь к стеклу лбом. Мы живем на тридцатом этаже огромного небоскреба. Отсюда видно все. До Дня Благодарения еще пара недель, но на многих крышах и балконах уже зажгли праздничную иллюминацию. Далеко внизу стоят крошечные деревья без листьев, над нами чернильного цвета небо с белыми вкраплениями звезд. Люди кажутся отсюда муравьишками.

Алекс поворачивается ко мне и улыбается.

– Хочешь, пойдем прогуляемся? Я совсем не устал.

– Сейчас? – Уже полночь, и я чуть ли не в пижаме. – Но нам же завтра в школу.

А еще у меня после сегодняшних хождений сильно болят ноги, я стерла оба мизинца и заклеила их пластырями. Мне не хотелось надевать туфли на каблуках, но мама настояла, так как у меня было назначено собеседование. Когда мы шли по территории Уэллсли, она наклонилась к моему уху, показала на группу девочек, идущих на занятия в пижамных брюках и тапочках, и прошептала: «Никогда, никогда так не делай». Я лишь закатила глаза. Можно подумать, что я когда-нибудь так поступала.

– Да ладно тебе, Лил, давай устроим приключение без взрослых, – заныл он. – Предполагалось, что эта поездка затеяна ради нашего будущего, но при этом с нами обращались, как с детьми, чего уже давным-давно не было.

Я смеюсь. Мне понятно, что он имеет в виду. Наши мамы сегодня верховодили. Они повторяли вопросы, которые мы с Алексом задавали на ознакомительных экскурсиях. Именно мама выбирала рестораны, в которые мы заходили поесть, хотя я и не была против. Я люблю домашние ньокки по-соррентийски. Иногда, если папа летит домой на госпитальном самолете, я даже прошу его мне их привезти, но они все равно не такие вкусные, как свежие. А миссис Линд все время поправляла Алексу галстук или приглаживала волосы.

Я едва не признаюсь Алексу, что никогда не гуляла по Бостону одна тем более ночью. Но он так оживлен, а я тоже не чувствую себя уставшей, особенно после всех сладостей.

– Давай, – отвечаю я ему.

Я на цыпочках иду в свою спальню, переодеваюсь из легинсов в джинсы, переклеиваю пластыри на мизинцах и залезаю в удобные ботинки. Перед тем, как открыть дверь, я беру телефон и вижу сообщение от Рива: «Ну как, вы с Линдом пошли в оперу или провели целый день в СПА-салоне?». Представив нас с Алексом в одинаковых халатах за педикюром-маникюром, я громко хохочу. «Конечно, в СПА», – пишу я в ответ.

Пока меня не было, Алекс прибрался в гостиной. А сейчас, зайдя за угол, где стоит его сумка, переодевается. На нем были джинсы с кроссовками, майку он надеть не успел. Я успеваю разглядеть каждую мышцу на его руках и плечах, быстро отворачиваюсь, как будто ничего не видела, и на несколько минут оставляю его одного.

Мы тихонько крадемся по коридору к входной двери. Алекс шикает на меня, когда я отодвигаю засов и медленно открываю дверь. В лифте я облегченно выдыхаю. Мы проходим мимо портье, оказываемся на улице, и Алекс показывает мне большой палец.

Ночью Бостон еще красивее. Это старинный город, полный таких очаровательных мелочей, как газовые фонари и деревянные вывески.

– Мне здесь нравится, – говорит Алекс. – Еще так много хочется посмотреть и сделать. Я в Мичигане со скуки помру.

– Ты считаешь, что, в конце концов, поедешь туда?

Алекс пожимает плечами.

– Папа пожертвовал им кучу денег. А еще его хороший приятель из братства – член совета директоров. Мне кажется, этот неизбежно.

Я глажу его по руке.

– Не унывай, все у тебя получится, – говорю я ему потому, что Алекс из тех, кто всегда побеждает.

Наша квартира расположена неподалеку от Гарвардской площади, и мы отправляемся туда. Сначала мне страшновато, ведь на улицах, по которым мы идем, полно темных аллей и почти нет прохожих. Я жмусь к Алексу и крепко держу его под руку. Чем ближе мы подходим к университету, тем больше молодежи мы встречаем на улицах. Они тоже гуляют, несмотря на завтрашние занятия и снегопад. Мы идем в потоке и оказываемся на улице, где много баров.

Он берет меня за руку, чтобы мы не потерялись в толпе.

– Им надо было включить это в ознакомительную экскурсию, – смеясь, говорит Алекс.

Я открываю рот, чтобы ответить, но вдруг вижу, как из двойных дверей одного из кафе вываливается группа пьяных парней. Меня охватывает ужас, и я замираю. На мгновение мне кажется, что я вижу его. Майка. Но парень оборачивается, и понимаю, что ошиблась.

– С тобой все в порядке? – спрашивает меня Алекс и нежно обнимает за плечи. Я едва слышу его голос, настолько сильно бьется сердце.

А если бы я действительно встретила Майка? Он бы меня вспомнил? Извинился бы за то… за то, что случилось? Или он считает, что это пустяк. Наверное, так и есть. И он наверняка меня даже не помнит.

Я так напряжена, что мне трудно дышать. Амхерст в нескольких часах езды от Бостона, успокаиваю я себя. Но они все равно могут здесь оказаться. Не такая уж это безумная мысль. Все возможно. Куча молодых людей приезжают сюда развлечься.

Мне перестала нравиться идея, что я буду здесь учиться. Лучше я подам документы в университет на Западном побережье. В Беркли или Лос-Анджелес. Надо сбежать отсюда как можно дальше, чтобы никогда больше не видеть его лицо.

Мне кажется, что теперь я начинаю понимать, через что прошла Мэри. Почему она уехала и почему вернулась. Ей хочется покончить со всем этим. Эта цель для меня недостижима, а вот ей я смогу помочь.

– С тобой все в порядке? – спрашивает меня Алекс.

Я киваю.

– Давай еще прогуляемся, ладно?

Я иду быстрее, и Алекс от меня не отстает.

Вернувшись к себе в комнату, я проверяю телефон и вижу еще одно сообщение от Рива: «Так чем вы там на самом деле занимаетесь? Небось у вас там скука смертная?». Я отвечаю: «Мы только что вернулись с прогулки под снегом! Тут так красиво!».

Вот. Пусть выкусит.

В пятницу мы с Алексом делаем вид, что тренируемся писать резюме, что лично я считаю глупостью, ведь для поступления никакого резюме не требуется. Но миссис Чиразо не устает повторять, что в «реальном» мире они нам будут очень нужны, поэтому попрактиковаться в их написании нам будет весьма полезно.

Меня это расстраивает, ведь когда я заканчиваю перечислять свои внеклассные занятия, мое резюме выглядит чересчур лаконичным: в нем нет ничего, кроме имени, фамилии и среднего балла, ну еще работы в порту на каникулах. Я быстро переворачиваю лист текстом вниз и заглядываю в резюме Алекса: чего у него там только не написано. И стажировка в отцовской компании, и участие в соревнованиях по десятиборью, работа волонтером в приюте для животных в Бостоне, и даже пение в хоре. Я все еще не написала в своем эссе про маму. Я знаю, что миссис Чиразо злится на меня из-за этого. Она никак не среагировала, когда я упомянула мою пересдачу тестов на прошлой неделе. Я очень надеюсь, что мне удалось преодолеть планку в 1900 баллов. Это поднимет мои шансы на поступление в Оберлин. А теперь это чертово резюме. Придется над ним поработать.

Когда миссис Чиразо выходит, чтобы ответить на телефонный звонок, я наклоняюсь к Алексу и говорю:

– Ну и как Бостон? Заезжал в Беркли?

Алекс отрывает взгляд от своих бумаг.

– Нет, не получилось. У нас было очень плотное расписание.

– Алекс, ну какай же ты дурак! Почему?

– Не вижу смысла.

– Что? Почему не видишь?

Алекс откидывается на спинку стула и стучит ручкой по столу.

– Если бы я собирался получить музыкальное образование, то поехал бы в Университет Южной Калифорнии. Лос-Анджелес – центр музыкального бизнеса. Там делается больший упор не на классическую, а на современную музыку, и мне это больше интересно. – Он качает головой. – Но к чему этот разговор, если я вообще не собираюсь учиться музыке.

– Но ты же это любишь.

– Конечно. Но, как говорит моя мама, нет никаких гарантий, что получив диплом, ты сразу достигнешь успеха. А если я выберу бизнес-курс, я буду устроен. Музыкой можно заниматься и в свободное время…

Я кошусь на него.

– Бизнес? Когда это тебя начал интересовать бизнес?

– Я долго думал, Кэт. С папиными связями я бы мог…

– Но тебе нравится писать музыку, – говорю я. – Конечно, нет никаких гарантий, но это же прекрасно, да? Что нет никаких гарантий! – Я окидываю взглядом комнату. Все смотрят на меня. Наверное, я слишком громко говорю. Я понижаю голос. – Ты должен делать все возможное, потому что ты любишь музыку. К черту всех и вся, у тебя обязательно получится!

Алекс хочет этого. Я точно знаю. Он тянет с ответом, глядя перед собой и обдумывая сказанное. Потом хмурится и говорит.

– Знаешь, даже если я туда поступлю, родители не станут за меня платить. Они не хотят, чтобы я стал голодающим художником. Папа всегда готовил меня к тому, чтобы после университета я работал в его компании.

– Алекс, мне противно это говорить тебе, но ты из богатеньких. У тебя всегда будут деньги, под тобой всегда подстелена соломка! Родители не дадут тебе умереть с голоду без крыши над головой. Отошли документы в Южную Калифорнию. На всякий случай. Вдруг поступишь? Не знаю. А может, и нет. Никогда не слышала твоих песен. – Я пихаю его в бок локтем, и он смеется. – Хватит вести себя как маленький мальчик и попробуй действовать. Что ты теряешь? Они откажут тебе. Ну и что? Тогда утрешься и пойдешь в бизнес-школу, как хочет твой папочка. Но не попробуешь – не узнаешь.

– Наверное.

Я хочу упомянуть Оберлин. Я слышала, что там крутая консерватория, но отказываюсь от этой идеи. Моя жизнь и так сложная. Я кладу руку ему на спину.

– Так вперед. Соберись и действуй. Калифорния или тоска зеленая!

Он скребет затылок.

– Наверное, я все-таки подумаю насчет Беркли. Если я буду учиться в Бостоне, по крайней мере, со мной будет Лилия.

Мне в грудь как будто воткнули булавку.

– Дружище, ты же сам говорил, что в Южной Калифорнии есть специальная программа, которая тебе подходит. Не отказывайся от лучшего ради девчонки!

Алекс выглядит удивленным.

– Что? Я не это имел в виду.

– Разве?

– Нет! И ради бога, Кэт, говори тише. Мне нравится Бостон. Просто… мы здорово провели там время. Вот и все.

– Вы просто друзья. Как мы с тобой.

Он наклоняет голову к плечу и смотрит мне в глаза.

– У меня с Лилией никогда и ничего не было.

Я довольная откидываюсь на спинку стула.

– Пошли документы в Южную Калифорнию. Пора начать делать то, что тебе интересно.

Миссис Чиразо, вернувшись в класс, сразу бросает на меня подозрительный взгляд, как будто знает, что я бездельничаю. И, разумеется, она смотрит на нас с Алексом. Ведь она считает его рыжеволосым ангелочком.

В пятницу я задерживаюсь после школы, чтобы присутствовать на консультации по испанскому языку, которую сеньор Тремонт устраивает перед экзаменом в конце семестра. Я первой захожу в класс, на секунду испугавшись, что напутала с датой, но потом десять ребят из моего класса заходят и рассаживаются на привычные с шестого класса места. Это именно те ученики, которых можно ожидать здесь увидеть, которые никогда не разговаривают в классе. Такие же, как и я. Мы в совершенстве владеем искусством таращиться на парту, когда сеньор Тремонт ищет добровольцев для диалога.

Только сеньора Тремонта пока еще нет.

Проходит десять минут, потом пятнадцать. Коридоры опустели и затихли, шум раздается снаружи. Я расстегиваю молнию на школьной сумке, открываю тетрадку по испанскому и пересматриваю то, что сеньор Тремонт давал на сегодняшнем уроке. Другие же куда менее терпеливы. Двадцать минут спустя, один из ребят демонстративно встает.

– Ну и какого…? – говорит он. Несколько человек отодвигают свои стулья, готовые последовать за ним.

Однако, сеньор Тремонт врывается в дверь с мобильным телефоном в руке.

– Mi esposa esta teniendo un bebe![5] – восторженно кричит он, и слова текут быстрее, чем в диалогах испанских мыльных опер, которые он дает нам посмотреть по пятницам.

Ученики пялятся друг на друга. Чего? Потому что мы понятия не имеем, что говорит сеньор Тремонт. Он забыл, что это занятие для отстающих? Сеньор Тремонт сгибается от смеха и переводит для нас свои слова:

– Моя жена родила!

От этой новости настроение в классе в секунду меняется с раздраженного на счастливое. Все хлопают и поздравляют его, пока он засовывает бумаги в портфель и спешит на выход. Из-за всего этого у меня на глаза наворачиваются слезы. Я не знаю почему. Может быть, потому что чувствую, что сеньор Тремонт будет отличным папой. Может, потому что я скучаю по родителям. Возможно, и то, и другое.

По пути из класса, я вижу Лилию на другом конце коридора. Я узнала ее по волосам. Ни у кого в школе нет таких длинных и блестящих волос, как у Лилии Чоу.

Я открываю рот, чтобы окликнуть ее, но тут же отказываюсь от этой мысли. Лилия скорее всего идет в бассейн, чтобы поплавать с Ривом. Я остаюсь на расстоянии, но держу ее в поле зрения. И следую за ней, чтобы увидеть все собственными глазами.

Лилия идет сквозь снег в новое помещение бассейна. Она не воспользовалась боковой дверью, через которую заходили мы, когда она, Кэт и я встречались, чтобы планировать месть, в то время, когда бассейн был еще на ремонте. Вместо этого она прошла по дорожке к двойной двери главного входа в здание. Я вижу, как Лилия, войдя в здание, сворачивает налево в женскую раздевалку.

Мне нужно ехать домой. Я в этом уверена. Но что-то притягивает меня в бассейн. Я много раз хотела прокрасться и понаблюдать за ними, но мне всегда удавалось отговорить себя. Ведь Лилия достаточно подробно рассказывает нам о том, что происходит, когда они с Ривом плавают вместе. Она щедро делится деталями, а я рада ее слушать.

Внезапно, мне хочется увидеть это своими глазами. Их вдвоем. Пока она переодевается, я спешу к бассейну по коридору. Ремонт закончен, и помещение выглядит очень красиво. Они установили доску для ныряния, нарисовали огромную чайку на стене. Потолок сделан из стекла и пропускает много света. Он бликует в прохладной голубой воде.

Недалеко от доски для ныряний находится подсобка, где мы однажды прятались от строителей вместе с Кэт и Лилией. Было бы здорово пробраться туда, но путь перекрыт. Рив стоит в мелкой части бассейна и делает упражнения на подъем колена. Он совершенно точно меня заметит.

Я смотрю в другую сторону и вижу ряд сидений, прикрученный к стене по ширине всего бассейна. Я быстро залезаю под него. К счастью для меня, кто-то свалил рядом гору синих досок для плаванья, если я встану на четвереньки, то меня не будет видно.

Идеально.

Несколько минут я могу понаблюдать за Ривом в одиночестве. Он старательно упражняется. Несмотря на то, что с прошлого футбольного сезона он потерял немного мышечной массы, его тело нравится мне даже больше. Оно менее накачанное, и более стройное.

Закончив упражнения, Рив плывет к выходу в коридор, ведущий в женскую раздевалку. Он ждет ее.

И вот в бассейн входит Лилия. Она переоделась из школьной одежды в черный слитный купальник. Вряд ли в таком ее можно было бы увидеть на пляже, но все равно он смотрится на ней потрясающе. Если бы я не знала, что она не умеет плавать, я бы приняла ее за спасательницу. Она садится на край ряда из сидений, прямо напротив моего укрытия, и заправляет волосы в белую плавательную шапочку.

– Здорово, Чоу, – говорит Рив. – Ты опоздала.

Лилия не отвечает. Несмотря на то, что лестница ближе, она доходит до мелководного края бассейна и там забирается в воду. Она выглядит застенчивой и замерзшей.

Как только Лилия оказывается в бассейне, Рив бросает свои упражнения и начинает ее тренировать. Он помогает ей лежать на воде, поддерживая под спину. На мелководье он отрабатывает с ней движения руками. За каждым упражнением он пристально наблюдает, как настоящий тренер. Он делает бесконечные замечания, и Лил очень расстраивается, но, когда она не видит, он кивает и улыбается, словно она – само совершенство.

На некоторое время я закрываю глаза и вспоминаю о том дне, когда Рив толкнул меня в воду. Случилось бы это, если бы других ребят там не было? Наверняка, нет. Я уверена, что мы бы поехали домой на пароме, как и всегда. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и даю им упасть.

Когда я снова открываю глаза, Рив уже вылез из воды и вытирается рядом с тем местом, где я стою. С близкого расстояния можно различить несколько шрамов, оставшихся с осеннего бала, там, где стекло порезало кожу. В этих местах, она более розовая, чем она остальном теле. Розовая, бледная и почти прозрачная.

Я вытираю слезы рукавом.

– Чоу, я пойду переоденусь. А тебе пора взять доску для плаванья и потренироваться на глубине.

Рив уходит, а Лилия послушно идет за доской, вдруг видит меня и едва сдерживает крик.

– Прости, – шепчу я.

– Мэри! – Она дважды оборачивается. – Ты что тут делаешь? – И тут она догадывается и это почему-то ее радует. – Ты все время наблюдала? Видела, сколько раз он пытался меня потрогать? Это реально работает!

– Да, это работает, – говорю я тихо.

– А еще я гораздо лучше стала держаться на воде, – добавляет она. – Мне кажется, у меня получится сдать этот экзамен. – Она передергивает плечами, и капли воды летят во все стороны. – Это победа!

Я моргаю несколько раз. Слава богу, Лилия не знает, что я испытываю к Риву. Я не хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь узнал об этом.

– Круто, – я тараторю шепотом. – Я так рада, что тебе тоже что-то перепало.

Не уверена, слышит ли меня Лилия. Ее взгляд направлен в коридор.

– Блин. – Она хватает доску и неуклюже плюхается в бассейн.

Через секунду входит полностью одетый Рив.

– Сачкуешь, Чоу?

– Нет… Я просто… Мне не нравится быть на глубине, когда я одна.

Рив приседает на краю бассейна. Это дается ему с трудом. Я вижу, что его нога онемела и болит после тренировки. Плюс, на нем снова его лангета.

– Не волнуйся, я рядом, – говорит он и затем добавляет. – Ты должна мне за это еще один заплыв. – Он говорит это нежным и шутливым голосом.

На доске Лилия доплывает до противоположного конца бассейна. Рив, не отставая, следует за ней. Его ноге явно лучше.

Как только у меня появляется шанс, я выбегаю из бассейна и не останавливаюсь до самого дома. Это я на глубине. Это я тону.

Пока я сушусь, Рив идет на парковку, чтобы прогреть мне машину. Мне даже просить его не пришлось, а это отличный знак.

Я собираюсь и иду к нему. Я высматриваю Мэри, вдруг она все еще здесь, но не могу ее найти.

Рив снял наледь с моего лобового стекла. Машина Рива также заведена, почищена и припаркована рядом с моей. Однако, он ждет в моей машине, сидя на моем водительском сидении и слушая мою музыку. Я стираю ухмылку с лица и запрыгиваю в пассажирское кресло.

– Привет, – говорю я, направляя радиатор так, чтобы он дул прямо на меня. – Спасибо, что завел мою машину.

– Да без проблем. – Он не двигается с места, я тоже.

Внезапно он говорит:

– Слушай, ты так и не рассказывала мне, как все прошло в Бостоне.

– А, это было здорово. Интервью с выпускницей Уэлсли прошло отлично. Она посещала Джар Айленд подростком, так что у нас было много общего.

– Круто, круто. – Рив барабанит пальцами по поему рулю. – Так Линди наконец стал мужиком и подкатил к тебе?

Я делаю большие глаза. То есть, мы, конечно, держались за руки. Но это не совсем подкатил. Я в любом случае не собираюсь рассказывать об этом Риву. Пусть думает, что Алекс решился.

– А что? Ты ревнуешь?

Рив фыркает и смотрит в окно.

– А Линд ревнует к нашим занятиям в бассейне? – парирует он.

Я с трудом сглатываю.

– Он об этом не знает. – Я хочу сказать Риву, пожалуйста, не говори ничего, но не могу. Вместо этого я быстро соображаю и говорю, – А Ренни знает? – Хотя уверена, что знаю ответ.

Рив трет лоб.

– Нет, я об этом не упоминал.

– Ладно.

– Ладно.

Ни один из нас ничего никому не сказал. Ренни и Алекс не знают. Но меня страшит момент, когда это случится. Потому что это происходит. Поезд катится по рельсам, набирая скорость.

Рив снимает руку с руля, роняет ее на колено, и на мгновение замирает в нерешительности. Он смотрит на меня, и я уверена, что он хочет что-то сказать. Или сделать.

Я паникую.

Я достаю мобильник и делаю вид, что набираю сообщение.

– Мне надо домой. Может, увидимся на выходных? – говорю я.

Он закусывает щеку и говорит:

– Конечно, увидимся, Чоу.

В субботу по пути в «Милки Монинг», я натыкаюсь на Пи-Джея.

– Привет, незнакомец, – говорю я, когда он придерживает мне дверь.

Он поднимает ладонь для приветствия и говорит:

– Увидимся вечером, Лил.

Пока я застегиваю пуховик, он держит для меня коробку с маффинами.

– А что будет вечером?

– Рен заказала тонну выпивки. Мы собираемся потусить в лесу за ее домом. Она не говорила?

– Нет, – говорю я. – Она не говорила. – Как и Эш. Уверена, что по приказу Ренни. Если Ренни хочет обыграть это так, пусть так оно и будет. В эту игру можно играть вдвоем.

– Когда вы, ребята, встречаетесь? – я спрашиваю его.

– В девять.

– Вообще, так холодно, – говорю я. – Мы там все замерзнем.

– Выпивка нас согреет. Да и куда еще нам идти?

Я смотрю, как тикает мой будильник, и выключаю его за минуту до того, как он должен позвонить. Я закрываю фотоальбомы, которые достала вчера вечером, кладу их на пол и закрываюсь одеялом с головой. Голова устраивается в еще теплой выемке на подушке, и я лежу так еще минуту.

Вот уже пять лет в канун годовщины смерти мамы я провожу всю ночь, вспоминая о ней. Я не сплю ни одной минуты. Это похоже на какую-то депрессивную медитацию, но именно этим я и занимаюсь. Я думаю о ней всю ночь. Я поминутно помню весь тот чертов последний год ее жизни, с того самого момента, когда мама отвезла меня в школу пораньше, чтобы отправиться на материк к какому-то специальному врачу.

Я вспоминаю день, когда они с папой усадили нас на кухне, чтобы рассказать о ее болезни. Как они убеждали нас сохранять надежду, хотя все было очень плохо. Мама была спокойной, а отец плакал так сильно, что не мог дышать. Пэт тогда выбежал через кухонную дверь на улицу в одних носках и три дня не появлялся дома. А я не ощущала ничего, кроме надежды.

Когда нам стал известен диагноз, первой мыслью было рассказать о нем Ренни. Я помчалась к ней на велосипеде в такую рань, что она еще не проснулась. Я старалась поймать ее врасплох. Она полусонная сидела на кровати, а я стояла на коленях и плакала, плакала и плакала. Какая-то безумная часть меня радовалась, что у меня есть такая грустная история. Но тогда она уже начала от меня отдаляться. Ренни была одержима Лилией и была в полном восторге, что та следующим летом переезжает на Джар Айленд. Стыдно признать, но я помню, как надеялась, что Ренни пожалеет меня, и мы снова станем близки, но болезнь мамы еще больше нас отдалила друг от друга.

Я вспоминаю, какой сильной была мама, пока могла, и как она увяла всего за какую-то неделю. Рак пожирал ее изнутри, и я семь дней наблюдала, как она превращается в мешок с костями. В последний день она всего один раз открыла глаза, и я не знаю, видела ли она, что я стою рядом с ее кроватью. Папа произнес ее имя, а Пэт сказал, что ее любит, но ее взгляд не сфокусировался ни на ком из нас. Как будто мы все смотрели, как закрывается дверь. Мне хотелось сказать что-нибудь многозначительное, но я так и не смогла себя заставить, а потом ее глаза снова закрылись. Мы принесли в ее комнату стереомагнитофон и снова и снова проигрывали «Джуди Голубые Глаза»

Я чуть ли не облегчение испытала, когда она ушла.

Воспоминаний об этом, а еще обо всем все хорошем, что было с нами до того, как она заболела, обычно мне хватало на всю ночь. Как только начинало рассветать, я меняла пластинку и мечтала, как бы все сложилось, если бы она не умерла. Я листала старые фотоальбомы, перечитывала письма, которые она мне писала после того, как стало известно о ее болезни.

Всю ночь я занимаюсь только этим и никогда не сплю.

Бонусом мне служит то, что я весь этот день хожу, как лунатик. Я так устаю, что ничего не чувствую. Это значит, что я не заплачу при чужих и не сорвусь с катушек. И все будут думать, что у меня все в порядке.

Я спускаюсь вниз и вижу, что папа уже сидит за столом и бессмысленным взглядом смотрит в газету. Пэт тихо ест кусок холодной пиццы над раковиной. Ну, насколько тихо он вообще может.

Парень он у нас диковатый. Вот так и проходят у нас эти дни. Наша громкая сумасшедшая семейка проводит его настолько беззвучно, насколько это возможно.

Я обнимаю папу, чтобы вернуть его обратно, в нашу реальность. Он хлопает по газете и говорит.

– Я тут нашел купон в магазин на половину тыквенного пирога в День Благодарения.

Обычно День Благодарения проходил у нас отлично. Мама вручала мне свой ящичек с рецептами, такую деревянную штуку, которую выточил папа для ее кулинарной картотеки. Я доставала те карточки, которые нам требовались, все они были грязноватыми и затертыми от частого использования. Я выкладывала на стол все ингредиенты, которые нам требовались для каждого из рецептов. Ямс, тушеная зеленая фасоль, индейка, натертая шалфеем и маслом, клюквенный соус и колбасную начинку.

Нужно ли говорить, что теперь все изменилось.

Папа пытался в первые годы после маминой смерти приготовить семейный обед, но каждый раз это был полный провал, он горько сожалел о потраченных впустую деньгах, говорил, что не может жить без Джуди, и праздник проходил так ужасно, что мы стали покупать в кулинарии жареную курицу и замороженные овощи. Единственно, что он готовил дома – это запеченную картошку. И хотя ее практически невозможно испортить, ее вкус всегда казался мне каким-то неправильным.

Вдруг папа прямо за столом начинает плакать. Интересно, какое воспоминание так его расстроило? И как назло каждый год эта чертова годовщина выпадает на будний день, мне невыносимо думать, что я проведу его не с ним.

Но еще хуже, что в следующем году меня вообще не будет на Джар Айленде.

– Что-то я неважно себя чувствую, – говорю я папе тихо, как будто у меня болит горло. – Может, я останусь дома?

– Не стоит, – отвечает он, всхлипывая.

– Что? Да ладно тебе, пап. – Я понимаю, что мой голос звучит, как у здоровой, но какая разница? – Я никогда не прогуливаю!

– Знаю. Именно поэтому ты и должна идти в школу. Твоя мама никогда бы не простила мне, что ты пропускаешь из-за нее уроки.

Я открываю рот, чтобы поспорить, но Пэт кидает на меня предупреждающий взгляд. Он прав. Этот день тяжелый для всех, и мне не хочется еще и с папой ссориться. Я плетусь наверх, одеваюсь и выхожу за дверь.

Хорошо, что многие не знают, что у меня нет мамы. Это, разумеется, не касается миссис Чиразо. Поэтому в школе в этот никто не старается общаться со мной как-то по-другому. Чему я несказанно рада, ведь я терпеть не могу всех этих сочувственных взглядов. Но все-таки мне интересно, вспомнит ли Лилия, скажет ли она мне хоть что-то. Во время похорон ее не было на острове – ее семья тогда жила в Бостоне, но все равно они сделали пожертвование от лица моей мамы какой-то онкологической клинике.

Я вхожу в вестибюль школы и вижу Лилию. Она болтает с Эш, и при виде меня чуть улыбается, так же, как и каждый день. Я не замечаю никакой разницы.

Я абсолютно уверена, что упоминала о маме в разговоре с Мэри, но точную дату ее смерти не называла.

Странно, хотя я и привыкла переживать этот день в полном одиночестве, в этом году мне было гораздо хуже, чем обычно.

Я открываю дверцу шкафчика, чтобы повесить куртку. Там на груде моего барахла лежит маргаритка.

Маргаритки были любимыми мамиными цветами. На похоронах каждый положил на крышку ее гроба по одному цветку перед тем, как его опустили в могилу.

Я оборачиваюсь и смотрю вокруг. Кто это сделал? Точно не Лилия. И не Мэри. Она не может этого знать.

И вдруг какую-то секунду, очень короткую секунду я замечаю, что из-за угла на меня смотрит Ренни. Мы встречаемся глазами.

В те выходные, когда мама прошла последний сеанс химиотерапии, никому не хотелось это отпраздновать. Хоть лечение и закончилось, но результаты его не внушали надежд.

За месяц до этого доктор сказал ей что-то вроде: «Джуди, это ваш выбор». Это было худшим, что мог сказать доктор. Значит, даже у него почти не осталось надежды. И все-таки за обедом мы обсудили, стоит ли ей продолжать лечение или нет. Папа говорил первым. Он убеждал ее расслабиться и получать удовольствие от той жизни, которая ей осталась, но мама посмотрела на нас с Пэтом и сказала.

– Как можно не попробовать?

Папа зарыдал. Мы все тогда плакали. И никто из нас даже не притронулся к лазанье.

Мама съездила на последнюю процедуру во вторник, а через три дня Пэт должен был участвовать в гонках по бездорожью на своем мотоцикле. Это была первая гонка вне острова после того, как мама заболела. Обычно на гонках присутствовала вся семья, и к нам присоединялась Ренни. Конечно, в этот день мама была не в состоянии никуда ехать. Пэт пообещал ей, что выиграет для нее приз. Молодец, он постарался не плакать при ней. Он ушел в гараж и уже там дал волю слезам.

Мне всегда нравилось наблюдать за гонками, в которых участвовал Пэт. Все семьи гонщиков знали, кто он такой, настолько он был хорош. Нас тоже все узнавали. Даже когда я стояла в очереди за хот-догом или просто шаталась по округе, другие дети демонстрировали мне свое уважение. Но я приходила на гонки не просто, чтобы поболеть за Пэта. У меня тоже были обязанности. После каждого заезда я натирала мотоцикл тряпкой, пока он не становился, как новенький. Я счищала с него всю грязь. И со шлема тоже. А Ренни заботилась о том, чтобы у Пэта всегда под рукой была банка ледяной кока-колы.

Папа с Пэтом погрузили мотоцикл в трейлер. Я собрала в пакет тряпки, но тут папа отвел меня в сторону.

– Кэтрин, – сказал он, положив руки мне на плечи. – Я хочу, чтобы на этот раз ты осталась дома. Вдруг твоей маме что-то понадобится.

Это было очевидно для всех, но только не для меня. Я мечтала этим вечером вырваться из дома, уехать в Джар Айленда. А еще дело было в Ренни.

– Но ведь с нами должна была ехать Ренни! Мы всю неделю строили с ней планы! Она ждет, что мы за ней заедем!

– Прости, детка, но в следующий раз. – Папа торопливо положил мамины вечерние таблетки в чашку. – Я уверен, что Ренни поймет.

Я позвонила Ренни, и она поняла, хотя по ее голосу было слышно, что это ее расстроило. Я смотрела в окно, как папа с Пэтом отъезжают.

– Кэт! Ты мне нужна!

Это была мама. Никто не ожидал, что мама в болезни станет такой капризной. Она никогда раньше такой не была. Ее все раздражало. Беспорядок в доме, то, что папа заставлял ее есть, запах в спальне Пэта. Я всегда была маминой дочкой, но это распространилось даже на меня. Ее вывело из себя, что я положила ее любимые свитера вместе с остальным бельем в стиральную машину. Честно говоря, я ее немного побаивалась.

– Подожди секундочку! – крикнула я наверх и сказала Ренни. – Может, зайдешь ко мне? – Мне казалось, что по моему голосу все сразу станет понятно. Я не хотела оставаться наедине с мамой. Мне нужна была Ренни.

– Хм… – мне было слышно, как она перекладывает телефон с одного уха на другое. – Знаешь, мама попросила меня отодрать со стены обои. Прости, я тебе позже позвоню!

Я страшно разозлилась. Но не на Ренни. На маму. Я обвиняла ее в том, что из-за нее моя подруга не хочет приходить, мне и в голову не приходило, что Ренни – плохая подруга.

Я поплелась наверх. Мама лежала в кровати, скинув одеяла на пол. Она была вся мокрая от пота.

– Не могла бы ты немного убавить отопление? Я просто умираю от жары.

– Что-нибудь еще? – спросила я по-хамски, как последняя стерва.

– Нет, – ответила мама. – Извини, что тебя побеспокоила, – сказала она грустно. Я понимала, что она дает мне шанс извиниться. Но я вместо этого вышла из комнаты и с силой захлопнула за собой дверь.

Я обвинила совсем не того, кого следовало. Мама не была виновата. Она болела. Она нуждалась во мне. Это все случилось из-за Ренни. Если бы она повела себя, как настоящий друг, возможно, я бы проявила больше терпения. Лучше бы заботилась о маме в тот день. Такое простить нельзя.

Я беру маргаритку, которую подложила в мой шкафчик Ренни, и швыряю ее в мусорную корзину. Понятия не имею, видит она это или нет, но молю бога, чтобы увидела.

Вторник. Я пишу тест и задерживаюсь после последнего урока. Но потом сразу бегу в бассейн, надеясь, что там уже наматывает круги Рив. Но в бассейне никого нет, он не пришел. Я некоторое время жду, потом сажусь на лавку и пишу ему сообщение.

«Решил сегодня не плавать?»

«Да, Я с этим покончил».

«???»

«Не могу сейчас говорить, я работаю у отца в офисе».

Хм… Что это значит покончил? С чем? С тренировками или со мной? Если мы сегодня не плаваем, то у нас вообще не остается возможностей побыть наедине до самого Дня Благодарения. Ведь завтра короткий день.

Я быстро соображаю. Единственно, что я могу сейчас сделать – это пойти к нему и спросить, что он имел в виду, устроить шоу, показать, что меня это задело.

Я сломя голову несусь из бассейна к машине и еду в офис его отца. Это совсем недалеко от школы. Он расположен в маленьком доме в колониальном стиле с черно-белой вывеской: «Управление недвижимостью Табатски».

Рядом с офисом стоит грузовик Рива. Других машин вокруг нет. Я гляжусь в зеркальце, крашу губы блеском, взбиваю волосы, хватаю сумочку и вхожу.

Рив сидит за письменным столом. Перед ним рядами разложены ключи, и он их перебирает.

– Здравствуйте, чем я могу вам… – Он видит меня и у него расширяются глаза. – Что ты здесь делаешь?

– Я заволновалась, когда ты не пришел, – говорю я, подхожу к столу, нагибаюсь и вдруг замечаю, что у него на ноге больше нет лангеты. Он сидит в кроссовках. – Господи! Тебе сняли гипс!

– Да, сегодня днем, – Рив продолжает копаться в ключах, раскладывая их на кучки, и на меня не смотрит.

– Тогда почему ты такой грустный? Давай праздновать! С меня блинчики. – Я пихаю его в бок, и он, наконец, поднимает на меня глаза. – Я знала, что тебе воздастся за все твои труды.

– Не воздастся, – ровным голосом отвечает он.

– Что? Что ты имеешь в виду?

Рив смотрит перед собой и говорит.

– Я спросил тренера, не мог бы он сегодня позаниматься со мной. Меня просто распирало от желания показать ему, каких успехов я достиг в бассейне, и я был уверен, если мне удастся его обогнать, то он поможет мне тренироваться и, может, даже замолвит за меня словечко вербовщикам из колледжей. Скажет им, что я снова в игре, и к весенним тренировкам буду в прежней форме, чтобы они не вычеркивали меня из своих списков. – Он прокашливается, как будто слова застревают у него в горле. Я чувствую, как внутри меня все сжимается от жалости к нему. – В общем, получилась какая-то ерунда. Я даже примерно не достиг былого уровня. Я двигаюсь медленнее, чем линия защиты, а парни из нее весят под сто килограммов. У меня нет никаких шансов войти в пик формы. Все кончено. Мне нужно это принять и подумать, чем я буду заниматься дальше.

– Погоди, возможно, ты и не возглавишь списки лучших игроков, но остаются колледжи третьего дивизиона, такие, как Вилльямс?

Он качает головой.

– Я не гожусь даже для скамейки запасных, Лилия. Все кончено. Я не пойду ни в какой колледж. У меня не будет футбольной стипендии. Я остаюсь здесь, на острове.

Я стою и смотрю, как он пытается открыть ящик стола. Он застрял, Рив так сильно его дергает, что ключи, которые он разбирал, сваливаются в одну кучу. Его лицо становится красным, он вот-вот заплачет или будет биться головой об стену.

– Черт! – вскрикивает он.

Я подпрыгиваю от неожиданности, но он качает головой.

– Прости. – всхлипывает он и начинает плакать. Рив Табатски плачет.

Я не знаю, что мне делать. У Ренни всегда получалось его утешать, говорить ему правильные слова. Я в этом не сильна.

– Не извиняйся, – говорю я ему. – Тебе не за что извиняться.

Это мне должно быть стыдно. Следующей осенью Рив должен был стать футбольным богом в колледже первого дивизиона, пить бочками пиво и развлекаться с девочками. Это его судьба. Грустно даже думать, что ему придется остаться на острове, ходить в общественный колледж и жить дома.

Рив съеживается на стуле, обхватывает голову руками, и его плечи начинают вздрагивать. Он рыдает, как маленький мальчик. А я сижу и смотрю в пол.

Вдруг в один момент он успокаивается.

– Помнишь, что ты мне говорила в ночь на Хэллоуин?

Ты заслуживаешь того, что с тобой случилось, потому что ты плохой человек.

У меня внутри все замирает.

– Рив, я…

– Нет, ты была права. Я плохой парень. – Он вытирает глаза обратной стороной ладони. – Как-то давно, я сделал очень плохо одному человеку. Очень сильно его обидел.

– Кого? – Я почти не дышу. Мэри. Он говорит о Мэри.

– Одной девочке. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, я этого заслуживаю, я не имею права даже расстраиваться. – Он кивает сам себе. – В каком-то смысле это даже облегчение для меня. Я все время ждал наказания. Возможно, это оно и есть. – Он говорит это с такой обреченностью и безнадежностью, что у меня щемит сердце.

Я кладу голову ему на плечо.

– Не говори так, – шепчу я. Не могу поверить, что мне так за него больно.

Мы некоторое время сидим так, потом он говорит.

– Не могла бы ты уйти?

Я выпрямляюсь и смотрю на него.

И тут мне в голову приходит одна идея. Не успев ее как следует обдумать, я рассказываю ему о том, как можно все исправить.

– У нашей семьи есть один друг. Он сын папиного коллеги по работе. Он, конечно, не знаменитый квотербек, как ты, но все равно. Он остался на второй год в последнем классе, и целый год ходил на подготовительные курсы в колледж. Так он выиграл целый год для тренировок и для того, чтобы тренеры его заметили. – Я говорю это очень спокойно, как будто не он плакал и не просил меня уйти. – Ты можешь попробовать, Рив. Если ты будешь упорно тренироваться, сможешь подтянуть учебу, то получишь стипендию для учебы на подготовительных курсах, и следующей весной колледжи снова рассмотрят твою кандидатуру. У тебя появится второй шанс.

Он поднимает голову, у него красные глаза.

– Я говорил тебе, Чоу. Я не заслуживаю второго шанса. Я плохой. Тебе вообще следует держаться от меня подальше.

– Не могу слышать, когда ты так говоришь, – огрызаюсь я. Никогда не думала, что мне придется это признать, но Рив достоин второго шанса.

Рив не знает, что и сказать.

– С какой стати хорошая школа предоставит мне стипендию? У меня не такие высокие оценки.

– Ты у нас знаменитый квотербек. Если их команда проигрывает, им выгодно заполучить тебя в свою школу. Я могу попросить папу, чтобы он все выяснил у своего приятеля. Это может быть твоим выигрышным лотерейным билетом.

– Не знаю. Это дело небыстрое.

– Не сдавайся. Тебе нужно лишь время, чтобы вылечить ногу и восстановиться. Конечно, трудновато будет приступить к тренировкам этой весной, но если у тебя будет целый год на восстановление? Может, тебя и не возьмут в самые известные школы, но, по крайней мере, у тебя появится возможность учиться в настоящем колледже, а не здесь, на острове.

Рив сидит с открытым ртом, и я хватаю его за воротник рубашки прежде, чем он начинает говорить.

– Послушай меня, ладно? Это того стоит. Я помогу тебе с учебой, если это тебя так сильно беспокоит.

Рив почти улыбается, и от этого становится лучше и мне.

– Правда? Как благородно с твоей стороны, Чоу. Вообще-то я не неандерталец. Я очень умный парень.

– Я никогда ни одной секунды не считала тебя дураком, – говорю я, отпускаю его воротник и разглаживаю, – а потом, как будто все решено, добавляю. – Завтра ты встретишься с мистером Рэндольфом и все выяснишь. Наверняка у него есть контакты на подготовительных курсах. Пусть попробует связаться хоть с одним. А потом ты запишешься на декабрьскую сдачу экзаменов.

– Я уже их сдавал. У меня отличные оценки.

– Отличные? – переспрашиваю я и с сомнением смотрю на него.

– Да. Это было просто. Я даже заснул на экзамене. По-моему, в тот день у меня было похмелье.

– Ну и каков был результат?

– 1920.

Ничего себе. Это очень хорошо. Я сделала три попытки прежде, чем пробила отметку в 2100 баллов. Рив умница. У него есть шанс поступить.

– Сдай еще раз. Если ты получил такие высокие баллы без подготовки, то что будет, если ты начнешь заниматься?

Я уговариваю себя не испытывать чувства вины за то, что ему помогаю. Если я смогу все исправить, и он получит свою футбольную стипендию, то все закончится так, как мы и планировали. Мэри добьется желаемого, а Рив все еще сможет поступить в колледж.

Я хлопаю в ладоши.

– Значит, так. Сначала мы разберем эти ключи, а потом пойдем в библиотеку. А если ты хорошенько потрудишься, то мы потом сходим перекусить.

На этот раз Рив улыбается по-настоящему.

– А ты та еще штучка, Чоу. Знаешь об этом?

– А как же, – самодовольно улыбаюсь я в ответ.

Я как лунатик бреду на урок английского. У меня едва получается держать глаза открытыми. Я всю ночь читала «Алую букву» для сегодняшней дискуссии. Я очень стесняюсь выступать перед классом, но миссис Доккерти любит вызывать тихонь.

Мне нужно было сесть за чтение раньше, но я, как всегда, оставила это на последнюю минуту. Это такая грустная история, не могу сказать, что она мне понравилась. Это так похоже на то, что случилось со мной. Утраты, которые постигали Хестер в течение всей ее жизни, чувство вины и стыда за то, что она не совершала. Когда в конце книги она умерла, я не могла сдержать слез.

Что и говорить, это было не слишком веселое чтение.

После того, как я увидела Лилию с Ривом в бассейне, я вообще не могла ничего делать. По идее я должна была быть счастлива. И это помогло бы мне двигаться вперед. Но ничего такого не случилось.

Я вхожу в классную дверь. Я пришла первой, что странно, ведь предыдущий урок был в противоположном конце школы, и все считали минуты до наступления праздничных выходных. Даже миссис Доккерти еще не пришла. Наверное, она забежала по пути туалет или еще куда-нибудь. Я плюхаюсь на стул, кладу голову на парту и закрываю глаза.

Просыпаюсь я неожиданно. Моя щека прилипла к обложке тетради. Я медленно поднимаю голову, пытаясь сообразить, сколько я проспала. Класс уже полон, все сидят на своих местах. Но миссис Доккерти нет. Вместо нее за учительским столом сидит мужчина. Наверное, у нас замена. Я быстро вытираю рот и открываю тетрадь.

– Что вы думаете о решении Баттерсби никогда не уходить с работы? Вы одобряете его? Или это вас расстраивает? – Вверх взлетает множество рук. Я заглядываю в книгу. Я не помню, чтобы в «Алой Букве» описывался какой-то офис. И персонажа по имени Баттерсби я тоже не помню. Может, я невнимательно читала?

Учитель вызывает одного из моих одноклассников, и тот говорит.

– Я думаю, это очень скучно. Если тебе не нравится работа, то зачем тебе там оставаться?

В другом конце класса кто-то добавляет.

– Он несчастлив и не знает, как это исправить. Он в бессилии. Ему некуда идти. Жизнь на работе – это все, что у него есть. Без нее он ничего из себя не представляет. – Мой одноклассник даже не стал дожидаться, пока его вызовут. Это так непривычно, ведь миссис Доккерти всегда строго следила за тем, чтобы все выступали по очереди.

Новый учитель удовлетворенно кивает. Он берет со стола пачку бумаги и раздает листы по рядам. Когда он встал, я вижу кое-что у него на столе. Медную табличку с именем. На ней написано мистер Фриссель.

Вот это да! Я перепутала классы.

До меня это доходит, как только один из листов попадает ко мне. Парень, сидящий впереди поворачивается. Это Дэвид Вашингтон, именно его я поцеловала на Хэллоуин.

– Дэвид, – зову я его неожиданно для себя.

Он мне не отвечает.

Наверное, он просто меня не узнал без макияжа и начесанной шевелюры.

Нет, даже хуже. Он встает с места и передает бумагу девочке, сидящей за мной, как будто меня здесь вообще нет.

Я вскакиваю.

– Простите, я… я ошиблась, – бормочу я, хватаю свои вещи и выбегаю в дверь. Но отправляюсь не на урок, где я должна быть. Я вообще не помню, где он. Поэтому я иду домой, хотя вообще-то еще середина дня.

Когда я, наконец, добираюсь до дома, я все еще чувствую себя расстроенной. У меня даже трясутся руки, когда я ставлю велосипед у дома. Внутри горит только одна лампочка – на кухне над мойкой. Во всех остальных комнатах темно, как ночью.

Вдруг за углом дома я слышу какой-то стук. Я выглядываю и вижу двух женщин из Общества по сохранению культурного наследия Джар Айленда, на их лицах застыли фальшивые улыбки. Они и раньше приходили к нашему дому, и всегда без предупреждения. Я уже догадываюсь, что тетя Бэтт и в этот раз не открыла им дверь.

Несколько раз во время их визитов я была дома. Мы стояли в дверях, и они настоятельно рекомендовали мне нанять садовника, чтобы он привел в порядок наш двор или мастера, который заменил бы разбитую черепицу, чтобы сохранить «историческую целостность» дома.

Конечно, наш дом находится не лучшем состоянии. Особенно, если сравнивать его с другими старыми домами в нашем квартале. В этой части Джар Айленда расположены самые старые дома, многие из которых объявлены памятниками. Некоторые люди воспринимают это слишком всерьез и заботятся о том, чтобы каждая деталь дома соответствовала именно той эпохе, и любой ремонт проводился только теми материалами, которые существовали во времена его постройки: кедр и сланец.

Но старый дом постоянно требует ремонта, а это никогда не было тетиной сильной стороной. И моей тоже. Его давно уже надо было целиком покрасить. Ступенька на нашем крыльце прогнила насквозь. И да, весь наш двор усыпан опавшей с огромного дуба листвой, но я не вижу в этом никакой проблемы. Вся земля покрыта снегом, и останется под ним до самого марта.

Не говоря уже о том, что все это… вообще-то никому не мешает. И не им решать, объявлять наш дом памятником старины или нет. Это наш дом, он принадлежал Зейнам с момента заселения Джар Айленда. Я вижу, как женщины медленно спускаются по ступенькам крыльца.

Надо вам это или нет, они все равно будут приходить. Нам придется с ними как-то разобраться, иначе они так и будут шнырять вокруг дома.

Именно это я и собираюсь сказать тете Бэтт, когда вхожу в дом через заднюю дверь. Но не говорю – она разговаривает по телефону.

– Она все время в плохом настроении. Не думаю, что она знает. Ее невозможно уговорить. Я пыталась ей сказать, чтобы она не зацикливалась на этом мальчике, Риве. Да, я тебе не говорила потому, что обещала ей, – тетя Бэтт умолкает. – Нет. Нет, конечно, нет. Тебе не нужно приезжать. У меня все под контролем. – О господи! Она говорит с мамой про Рива. Я вбегаю в комнату, встаю прямо перед ней и возмущенно смотрю. У тети Бэтт расширяются глаза. Она не ожидала увидеть меня дома в это время.

– Эрика, я… Мне нужно идти. – И тетя кладет трубку.

– Не могу поверить, что ты так поступила. Ты же обещала хранить все это в секрете!

Тетя Бэтт падает в кресло и начинает тереть виски.

– Что на этот раз случилось?

Меня возмущает ее раздражение. Как будто само мое присутствие ей в тягость.

– Ты серьезно? Я же тебе верила! – Говорю я резко. – И вот я прихожу домой и слышу, что ты за спиной меня обсуждаешь. Что, по-твоему, я должна чувствовать?

Тетя пожимает плечами.

– Я теперь даже не пытаюсь понять, что ты чувствуешь. Я далека от всего этого.

Я показываю на телефон.

– Зато от него близко! – Меня трясет от гнева. – А теперь мне придется им все объяснять на День Благодарения.

– Твои родители на День Благодарения не приедут.

– Почему?

Она смотрит на меня.

– У твоей мамы не слишком хорошие воспоминания об этом месте. – Она говорит это с ядом в голосе. Я знаю, что этого заслуживаю, но она все равно всегда застает меня врасплох.

– Позвони маме. Позвони и скажи, что все в порядке, что они должны приехать на День Благодарения. Скажи им, что со мной все хорошо.

Тетя Бэтт встает.

– Ничто не может ее сделать счастливее, чем весть о том, что ее дочь в порядке. Но боюсь, мы обе знаем, что это неправда.

После того, как день моего рождения обернулся полной катастрофой, и из всех приглашенных ко мне пришел только Рив, мои родители стали беспокоиться.

У папы появилась идея устроить мне еще один день рождения, как будто того, первого вообще не было. Тот новый день рождения планировался на материке. Почему-то он решил, что все дело в пароме, на котором гостям трудно добираться до нашего дома. Он отказывался верить, что никто не пришел из-за меня. На этот раз папа собрался организовать все по серьезному, чтобы праздник понравился всем. Предполагалось, что мы будем кататься на роликах и играть в боулинг.

Я категорически отказалась.

Мама захотела ездить со мной на пароме в школу и обратно. Она говорила, что это будет весело. Она будет брать с собой газету или книгу, и мне даже не придется с ней разговаривать во время поездки. Мы просто будем сидеть рядышком и любоваться пейзажами. Конечно, я отказалась. Поездки на пароме – были временем, которое я проводила с Ривом. Только тогда я была счастлива.

Я пыталась есть поменьше на ужин, но они очень обижались, когда я говорила, чтобы они не клали мне в тарелку так много пасты.

Они очень старались, но мне становилось только хуже. Я начала замыкаться в себе. Я больше не хотела проводить с ними время или куда-нибудь ездить на выходные. Мне были отвратительны их попытки исправить то, что исправить невозможно. Им. Мне было невыносимо видеть, как они страдают, и хотелось оградить их от переживаний. Я не хотела, чтобы им было больно.

Но самое плохое случилось, когда они однажды вечером вдвоем постучались ко мне в спальню. В школе Монтессори закончился семестр, и я принесла домой свой чертов дневник. У меня никогда не было плохих оценок.

Папа сел на кровать. Мама прислонилась к письменному столу.

– Может, тебе стоит поменять школу? – сказал папа.

– Ты могла бы ходить в школу здесь, в Мидлбери. Не нужно будет каждый день ездить на пароме. И ты сможешь начать все с нуля.

Я остервенело замотала головой.

– Я не хочу менять школу.

Мама смотрела на меня, старательно сохраняя на лице радостную улыбку.

– Или мы вообще можем переехать. Мы с папой всегда мечтали перебраться когда-нибудь в город. Представляешь, будем ходить по воскресеньям в музеи, устраивать в парке пикники…

Я повторила еще громче.

– Я не хочу менять школу!

Папа похлопал меня по ноге. У него в глазах стояли слезы.

– Мы только хотим, чтобы ты была счастлива. И все.

– А я хочу только одного – остаться в Монтессори, – сказала я. С Ривом.

Я рухнула в кровать и уставилась в потолок. Снова и снова я из всего и всех выбираю Рива. И всегда делаю неправильный выбор. Как будто моя жизнь – треснутая пластинка, и я, даже зная, в какой момент мелодия заест, все равно не могу перепрыгнуть через трещину.

Мы с Надей валяемся на диване и смотрим телевизор, а мама делает на компьютере заказы на День Благодарения. В этом году мы его отпразднуем довольно скромно. Из Нью-Йорка приедет папин брат с семьей, должна была еще приехать наша бабушка из Калифорнии, но она в последнюю минуту решила, что не хочет лететь на самолете, и этим очень сильно расстроила маму. Вместо этого она предложила приехать на следующий год к ней.

Пару раз мы приглашали на День Благодарения Ренни с мамой. В прошлом году всем было очень неловко. Мама Ренни все время пыталась флиртовать с папиным разведенным другом из госпиталя. Ренни потом меня спрашивала, может ли у них что-нибудь получиться, а я не знала, как ей сказать, что он встречается только с двадцатилетними эстонскими моделями. Интересно, что они с мамой будут делать в этом году?

– А можно вместо тушеного батата у нас будет пюре? – спрашивает Надя.

– Я люблю тушеный батат, – протестует мама.

– Со сливками, маслом и сахаром? – заныла Надя. – Ренни говорит, что там сплошной жир.

– Ты ешь тушеный батат всего один раз в году, – говорю я сестре. – Переживешь. К тому же мама его уже заказала.

– Я считаю, что нашей семье следует питаться правильно, – отвечает Надя, пожимая плечами.

Мама вздыхает.

– Я могу проверить, можно ли еще изменить заказ, – сдается она и начинает звонить поставщику продуктов.

– Спасибо, мамочка! – кричит Надя ей в ответ.

– Кстати, а как собирается провести День Благодарения Ренни? – небрежно спрашиваю я. – Надя тянется еще за одной подушкой. – Они обедают с приятелем миссис Хольц и его сыном. Она сказала, что этот Рик дружит с одним модным шеф-поваром, который им будет готовить.

Я закатываю глаза. Рик – владелец бутербродной, он живет прямо над ней в однокомнатной квартирке. Не могу себе представить, что он общается с модным шеф-поваром. По-моему, это полное вранье.

– А когда Ренни тебе это сказала?

– Она подбросила меня до дома, пока ты сидела в библиотеке, – отвечает Надя.

Мне совсем не нравится, что Ренни пытается переманить Надю на свою сторону. Она уже дважды звонила на наш домашний телефон, чтобы спросить сестру про фотографии для ежегодника и еще по какому-то поводу. Я ее знаю, она делает это, чтобы побольнее меня зацепить. Я тихонько пихаю Надю ногой.

– Не верь всему, что говорит Ренни. Иногда она просто сотрясает воздух.

– Вы, ребят, что, поссорились? – широко раскрыв глаза, спрашивает Надя.

– Нет, просто отдалились друг от друга.

– Что-то случилось? – продолжает выпытывать у меня Надя. – Почему отдалились?

– А что? – спрашиваю я ее, вспоминая нашу ссору на кладбище. – Ренни что-то рассказывала? – Она бы не посмела.

Надя, секунду помолчав, качает головой.

– Надя!

– Она ничего не говорила, – не сдается сестра. – Просто я заметила, что вы общаетесь не так, как раньше.

– Ничего особенного не произошло. Просто мы с ней разные люди, вот и все.

Надя это проглотила.

– Да, мне тоже так кажется. Ренни… она такая яркая. Она все превращает в праздник. Даже не знаю, как это тебе получше объяснить.

Я хмурюсь.

– Если Ренни яркая, то какой кажусь тебе я?

– Ты тоже забавная. Но в своем роде, – поспешно отвечает Надя.

Я ничего не говорю в ответ, но в течение нескольких часов все это продолжает крутиться у меня в голове. Я скучная по сравнению с Ренни? Я на самом деле веду себя гораздо осторожнее, чем она, не такая тусовщица, как они с Ривом. Но если я такая скучная, почему она много лет дружила со мной? Ведь Ренни ненавидит скуку.

Мне неприятно, что моя собственная сестра возвела ее на пьедестал. Как будто видит в Ренни сильную личность, а я всего лишь какая-то девочка паинька и по совместительству ее старшая сестра.

Если бы Надя знала, в какой переплет я попала в этом году! Она бы не считала меня скучной.

Наша мама всегда заставляла нас наряжаться специально для Дня Благодарения. Она говорила, если мы сядем есть эту еду в простых свитерах, она не покажется нам необыкновенной. Мы соглашаемся с ней, чтобы она чувствовала себя счастливой. Надя нарядилась клетчатое зеленое платье-бюстье с пышной юбкой и кардиганом, а я – в трикотажную мини-юбку и блузку из органзы.

Папа надел классическую рубашку и слаксы, а мама винного цвета трикотажное платье с высоким воротником и золотой браслет. Надо будет попросить ее дать мне его с собой в колледж. Взрослые собрались в гостиной и пьют вино, которое привез дядя, а дети расположились в телевизионной комнате. С папиной стороны у нас два кузена: Волкер, возраста Нади, и Этан, которому семь лет. Волкер с Надей дружат, хотя мы и видимся нечасто. Этан – избалованный мальчик, но в этом нет его вины. Просто его родители слишком часто говорят ему, какой он гениальный, ведь он играет на скрипке.

– Как поживает Фантом? – спрашивает Волкер Надю, поправляя обруч на ее голове. Мы все валяемся на диване, а Этан играет в какую-то игру на мобильном телефоне.

– Отлично! Через месяц мы с ним будем участвовать в выставке, – Надя намазывает сыр на крекер и сует его в рот. – Он самый лучший конь на свете!

Я пихаю ее большим пальцем ноги.

– Не забывай, чей он!

– Ты ведь в последнее время почти совсем на нем не ездишь! – говорит Надя. – По справедливости он теперь почти мой. Могу поспорить, что он теперь тебя даже не узнает!

Я хмурюсь.

– Я была у него на прошлой неделе! – Или на позапрошлой? Она права. Я веду себя, как родитель, бросивший свое дитя. Я была так занята плаваньем с Ривом и подготовкой к поступлению, что совершенно забросила Фантома. Завтра. Я пойду к нему завтра, принесу целый мешок молодой морковки и весь вечер буду его вычесывать.

– Очень скоро ты уедешь в колледж, и он станет совсем моим! – Надя кривляется, и Волкер хихикает.

– Ты права, – отвечаю я. – Когда я уеду, тебе придется заботиться о нем в два раза больше.

– Я и так это делаю, – говорит Надя и сует в рот еще один крекер.

Ужин длится целую вечность, все произносят тосты, наши папы хвастаются друг перед другом нашими успехами. Папа говорит, что у меня есть все шансы стать лучшей по результатам экзаменов и зовет семью брата на мой выпускной, где планируется, что я буду произносить речь. Я поправляю его, говоря, что не могу этого гарантировать. Дядя начинает расспрашивать меня, в какие колледжи я буду рассылать документы.

– В Бостонский, Уэлсли и, возможно, в Калифорнийский университет в Беркли.

Папа хмурит брови.

– Беркли? Мы никогда об этом не говорили. – Я кладу в рот кусок индейки, начинаю пережевывать, чтобы выиграть время, и потом говорю. – Во всяком случае, я об этом думаю.

К счастью, меня спасает тетя, она начинает взахлеб рассказывать об Этане, как он выиграл какой-то конкурс и, с большой вероятностью, будет выступать в Джуллиарде.

После обеда все уютно устроились в телевизионной и смотрят старое черно-белое кино. Я сижу на диване рядом с папой, он обнимает меня, моя голова у него на плече. Как хорошо, что он дома.

Телефон лежит у меня на коленях, и когда он начинает вибрировать, я чуть ли не подпрыгиваю. Это сообщение от Рива. Папа пытается прочесть его у меня из-за плеча, но я вскакиваю и бегу на кухню.

«Чем занимаешься?»

Я пишу в ответ: «Всей семьей смотрим телевизор».

Он отвечает: «Аналогично. Хочешь, приходи».

Я несколько раз перечитываю текст. Что он имеет в виду? Смотреть телевизор с нашими друзьями или только с ним, в его комнате.

Я пишу: «А кто еще будет?»

Он отвечает: «Только ты».

Ух-ты! Интересно, семья решит, что я его девушка. Когда на кухню заходит папа, я его спрашиваю.

– Можно мне сегодня вечером встретиться с друзьями? – О том, что я собралась в гости к мальчику, и мы будем там одни, я упоминать не стала.

Папа задумался.

– Ты возьмешь с собой Надю и Волкера?

– Наверное, нет.

– Тогда мой ответ – нет, – отвечает он.

– Папочка! – Я делаю возмущенное лицо. Мама наверняка бы разрешила. Мне не нужно было его спрашивать.

Он качает головой.

– Это мой окончательный ответ, Лили. Сегодня День Благодарения, и мы собрались вместе всего на пару дней. Сиди и смотри фильм вместе со всеми.

– Хорошо, через минуту я к вам присоединюсь, – обиженно ворчу я. – Только скажу друзьям, что не приду.

Я пишу еще одно сообщение, а потом болтаюсь на кухне в ожидании ответа от Рива. Но он так и не ответил.

Я не стала наряжаться к Дню Благодарения. Не спустилась вниз и не предложила тете Бэтт помощь на кухне.

Когда я, наконец, решилась, именно там ее и нашла. Она стоит у раковины и готовит праздничный обед. Вернее, не готовит.

Невозможно представить, что тетя Бэтт будет готовить индейку – она вегетарианка. День Благодарения в ее компании предполагает изобилие вегетарианской еды: сахарную тыкву, зеленую фасоль с миндалем, запеченные корнеплоды, грибной суп-пюре. Но сегодня она приготовила только салат. Для себя одной.

Весь день она провела в мансарде. Рисовала. Одна.

– По-моему, еды больше не осталось, – говорю я резко.

Тетя Бэтт замирает. Через мгновение она роняет тарелку в мыльную воду и оборачивается. Мне кажется, что она тоже разозлилась.

– Я решила не готовить много потому, что ты не ешь, Мэри!

Меня обидели ее слова. Сегодня день, когда люди благодарят друг друга и проводят его вместе с семьей. У нас все не так.

Я плюхаюсь на один из кухонных стульев.

– Должны были приехать мои родители. Я не знаю, за что они меня так наказывают. Они никогда мне не звонят. Никогда.

Тетя Бэтт кусает губы, будто хочет мне что-то ответить, но сдерживается.

– Что? Они о чем-то с тобой говорили? – Может, они звонили, но тетя Бэтт мне не передала?

Она вздыхает, и мне кажется, что она тщательно подбирает слова.

– Могу только предположить, что твоя мама до сих пор расстроена тем, что ты ее покинула.

– Я это сделала не для того, чтобы их ранить!

– Возможно, но что есть, то есть. Ты ее единственная дочь, Мэри. Она бы для тебя в лепешку разбилась! Я всегда говорила, что твои родители тебя слишком избаловали. Они давали тебе все, что ты ни просила. Я предупреждала, что это плохо, но они меня не слушали. Они лезли вон из кожи ради тебя. Разве можно винить маму, что она по тебе так скучает? Ты была ее миром! – Она отворачивается, не в силах больше меня видеть.

– Мне же стало лучше. После Хэллоуина. После того, как ты убрала те странные штуки и перестала произносить свои странные заклинания, – говорю я, хотя это не совсем правда. Я больше не впадаю в прострацию, но со мной случаются другие странные вещи.

Тетя Бэтт смотрит на меня с жалостью и шепчет.

– Ты ведь сама не знаешь, на что способна, да? Ты даже не знаешь, кто ты такая.

Холодок пробегает по моей спине.

– Тогда сама мне скажи! Скажи, кто я! Ты меня пугаешь!

Тетя Бэтт морщится.

– Тебе нужно успокоиться.

– Ты сама меня расстраиваешь!

Тетя Бэтт идет к себе в комнату. Я следую за ней, но она проворнее меня. Она входит и захлопывает за собой дверь.

– Иди к себе, Мэри! – кричит она. – Иди к себе и сиди там, пока не успокоишься!

Я поступаю ровно наоборот. Выхожу на улицу.

Главная улица пустынна. Кроме кинотеатра, закрыто все, некоторые магазины уже украшены к Рождеству. Из кинотеатра улицу вываливается целая толпа. Я стою у двойных дверей и смотрю. Неужели я не такая, как они? Я не нормальная?

Может, что-то со мной случилось, пока я столько времени лежала в больнице? Я пытаюсь вспомнить, но не могу. Они что-то со мной там сделали? Лечили меня электрошоком или даже чем-то похуже? Проводили экспериментальное лечение или поили таблетками, которые изменили мое сознание?

И тут я вижу, как из кинотеатра выходит Рив с Ренни. Он обнимает ее рукой за шею, и она смеется.

– Ривви, я же говорила тебе, что фильм паршивый! Ты мне должен еще один поход в кино.

Он машет перед ее носом пальцем.

– Нетушки! Ты мне должна за тот дурацкий фильм, который ты заставила меня посмотреть прошлым летом!

– Тогда мы квиты, – говорит она, поворачивает к нему лицом и целует в щеку.

Я стою столбом, пока они идут по улице к грузовику Рива. Он открывает сначала пассажирскую дверь, потом обходит машину, собираясь отпереть свою. Как джентльмен. Не могу поверить, что я это вижу. Неужели Рив обманывает Лилию точно так же, как когда-то меня?

Я чувствую, как во мне зарождается гнев и ревность. Это меня больше не пугает, и я пытаюсь сосредоточиться. Я так долго пыталась не обращать внимания на то, что во мне происходит. Отрицала это. Если со мной что-то не так, если тетя Бэтт говорила правду, то я должна знать.

Я смотрю на замок водительской двери. Пристально смотрю и представляю, что я давлю на него. Рив пытается открыть его ключом. Но дверь не открывается.

– Рен, – кричит он сквозь окно. – По-моему, замок замерз.

Ренни перелезает на водительское сидение и пытается открыть дверь изнутри.

– У меня не получается! – ноет она.

Рив снова пытается открыть ее ключом. Теперь я чувствую внутри себя сопротивление. Грудь горит. Это похоже на перетягивание каната. Я проигрываю. Чувствую, что становлюсь слабой. И вдруг кнопка замка щелкает. Я бессильно прислоняюсь к стене.

Тетя Бэтт права. Я сама не знаю, на что способна. Во всяком случае, пока.

В понедельник с утра я первым делом иду в кабинет к миссис Чиразо. Вернее, после того, как выхожу из компьютерного класса. Я держу в руках стопку теплых белых листов.

– Здравствуйте, – говорю я, закрывая за собой дверь.

Она вздрагивает, держа в руках электрический чайник, который собиралась включить в розетку.

– Кэтрин? С тобой все в порядке? – Она делает знак, чтобы я села на свободный стул.

Я опускаюсь на сидение и выкладываю ей на стол стопку бумаги.

– Вот тут черновик моего нового эссе. Простите, у меня не было степлера. – Тут я замечаю его у нее среди бумаг и скрепляю листы.

Лицо миссис Чиразо просветляется.

– Это по поводу…

Я киваю.

– Просто мне не хотелось обсуждать это в группе.

Мне было очень трудно писать эссе в одиночестве в своей комнате. Я все время плакала, а от мысли о том, что его кто-то, особенно Алекс, прочтет, меня охватывала паника и начинало тошнить.

Дело в том, что моя мама поступила в Оберлин. Только не смогла там учиться, потому что не получила стипендию. Если я туда поступлю, то получится, как будто я исполню не только свою мечту, но и ее тоже. Это может показаться сентиментальным, но я написала правду. В конце концов, мне бы очень хотелось уехать с этого острова и поступить в Оберлин с хорошей стипендией, поэтому я с готовностью буду прыгать через все горящие обручи, которые мне подставляет миссис Чиразо. Мне удалось себя убедить, что я не пытаюсь разжалобить именем моей покойной мамы, чтобы добиться цели. Несмотря ни на что, она бы этого тоже очень хотела.

– Оно немного сумбурно, – говорю я. – И я до сих пор не уверена, что им воспользуюсь. Но… мне было бы интересно узнать ваше мнение перед тем, как я его отошлю на следующей неделе.

Она кивает.

– Конечно. Я попытаюсь его прочесть к концу дня.

– Я вас не тороплю, все в порядке. – Но я осталась довольна. – Спасибо, миссис Чиразо.

Помещение для занятий хора – это комната без окон, расположенная прямо за актовым залом. Стены покрашены ярко-белой краской и абсолютно звуконепроницаемы, а дверь при открывании издает смешной чмокающий звук. Мы вваливаемся внутрь, и кажется, что там все освещено искусственным солнцем.

Мистер Маюрник, руководитель школьного хора уже сидит за пианино. Пока ученики входят, он наигрывает что-то джазовое, бодрое, и стучит по клавишам так, что в комнате даже воздух вибрирует.

– Привет, индюшата! – говорит он, как только мы садимся. – Ну как, пережили бойню?

Ему кажется, что это хорошая шутка, но именно так я и воспринимаю День Благодарения. На все 100 %.

Сегодня, в первый день после праздников, все еле двигаются. Раньше и со мной такое бывало. Теперь мне совсем не хочется стряхнуть с себя то сонное состояние, которое бывает, когда слишком много съела и слишком долго спала. Я чувствую себя опустошенной. Выжатой. Наверное, из-за этого рюкзак с учебниками кажется мне таким тяжелым, хотя книг в нем столько же, сколько и всегда.

Весь остаток выходных я практиковалась. Проверяла, что я могу. Получится ли у меня сбросить ручку со стола? Да, с некоторым усилием. Могу ли я сделать так, чтобы задул ветер? Нет. А как насчет штор в моей спальне? Заставлю ли я их колыхаться, не дотрагиваясь до них? Иногда.

Странно проделывать все это и одновременно находиться здесь, в школе, вместе с остальными. Но я – не они.

Рядом с каждым на соседних стульях лежит папка с отксерокопированными текстами песен. На обложке – праздничные рисунки: снеговики, остролист, подарки, перевязанные лентами, подсвечники. Все, что я так люблю. Мне хочется попробовать, смогу ли я заставить страницы двигаться, но сдерживаюсь. Мне нужно быть осторожной. Никто не должен знать мою тайну. Даже Кэт с Лилией. Особенно они.

Как они среагируют, если я им скажу? Захотят ли они остаться моими подругами? Если нет, то я буду хранить этот секрет вечно. Сейчас дружба с ними – это единственно правильная вещь в моей жизни. Но я им обязательно расскажу, что я видела. Рива с Ренни.

Я сажусь на свое обычное место в заднем ряду. Алекс Линд приходит за мгновение до звонка и устраивается спереди. Когда в начале учебного года я узнала, что он тоже ходит на хор, я подумывала бросить это занятие. На всякий случай. Но потом решила, что он меня не знает, я для него просто девочка, которая иногда болтает с Лилией и Кэт. Он ведь никогда со мной не разговаривал.

После звонка мистер Маюрник встает рядом с пианино и начинает говорить. Он высокий, широкоплечий, с блестящей лысиной и моржовыми усами. Он всегда носит галстуки на музыкальную тему: с клавишами, скрипичными струнами и нотными ключами.

– Итак, леди и джентльмены. Начиная с этого дня, вы больше не индюшата. Теперь вы – маленькие эльфы, но не рождественские, поскольку наш праздник будет вне религии. – Он глубоко вздыхает. – Мы репетируем эти песни уже целую неделю, но власти города еще не одобрили репертуар. А вы сами знаете, как быстро все меняется, когда дело доходит до политики. – В качестве иллюстрации Мистер Маюрник медленно наигрывает гамму. До, ре, ми.

Мне приходится делить мою папку с девочкой, сидящей рядом. Я заглядываю ей через плечо, пока она листает страницы. Здесь нет моих любимых классических мелодий: «Маленького барабанщика» и «Радостного мира», вместо них – «Зимняя сказка» и «Снеговик», что тоже неплохо. Они мне тоже нравятся.

– Как всегда, наш хор будет выступать на Главной улице во время церемонии зажжения рождественских огней на Джар Айленде в следующий вторник. Поэтому, давайте приступим!

Он взял несколько аккордов, и мы начали распеваться. Мне нравится напрягать связки, нравится, как мой голос звучит в унисон с другими голосами.

– Отлично, – говорит мистер Маюрник. – Теперь, когда мы хорошенько разогрелись, давайте решим, кто из вас будет петь соло. Сопрано, не могли вы выйти вперед?

Я сопрано, поэтому я тоже встаю. Пока я иду по рядам, я начинаю нервничать. Мне хорошо, когда я пою в заднем ряду, но здесь перед всеми я чувствую, что у меня перехватывает горло. Неожиданно я вспоминаю папу. Он всегда говорил, что у меня красивый голос. Перед тем, как задуть свечи на торте, он всегда просил меня дважды спеть «С днем рождения тебя». И не обращал внимания на то, что торт был залит расплавленным воском.

От этого воспоминания мне не стало лучше. Наоборот, я почувствовала, что мне плохо.

Я обхожу пианино и становлюсь прямо напротив Алекса Линда.

Мистер Маюрник начинает играть: «Детка, на улице морозно». Я забыла захватить с собой папку с текстами, но знаю почти все слова наизусть. Я стараюсь изо всех сил. Конечно, другие сопрано в хоре дольше меня. Некоторые из них еще и в театральный кружок ходят. Они уже репетируют песни для весеннего мюзикла «Хелло, Долли!». Как бы мне хотелось в нем участвовать. Я не могу конкурировать с их голосами, и просто стараюсь ничего не портить.

Почти всю песню я смотрю в потолок. Но к концу, я обращаю внимание на Алекса. Он улыбается с закрытыми глазами, ему нравится, как мы поем.

Он милый. Алекс Линд очень милый. Я знаю это.

Мы заканчиваем, и все аплодируют. Алекс даже свистит. Мистер Маюрник назначил солировать Джесс Сальсар, и я с ним абсолютно согласна. Я даже испытываю облегчение. У нее прекрасный голос.

– Ладно, мальчики, давайте теперь послушаем вас.

Алекс и остальные выходят вперед. Их четверо. Мистер Маюрник просит Джесс остаться у фортепьяно и исполнить женскую партию. Когда мальчики запели, он стал внимательно слушать. Я тоже.

У Алекса необычный голос. Он не похож на голоса остальных одноклассников из музыкального театра, которым прямая дорога на Бродвей. Он не такой сильный, но его можно различить среди остальных голосов. Он… он сладкий. Искренний. И для этой песни это просто здорово.

Я счастлива, что мистер Маюрник именно его назначает солировать.

Алекс удивлен.

– Я?

Мистер Маюрник бьет по клавишам.

– Да, ты! Маленькая птичка мне чирикнула, что ты ко всему прочему еще и на гитаре играешь. Умеешь читать ноты? – Алекс кивает. – Отлично. Завтра принеси гитару в школу, и мы начнем репетировать.

– Не знаю… Я никогда раньше не выступал перед публикой.

– Все наши дамы просто в обморок упадут! Правда, девочки? – И мы, как по команде, начали выкрикивать его имя, как будто он уже готовая звезда эстрады или поп-идол. Даже я. Алекс становится красным как помидор.

Это лишнее напоминание о том, что с хорошими людьми частенько случается что-то хорошее.

Впервые в жизни я стою на тумбе для прыжков в воду. Рив уговаривал меня попробовать прыгнуть с нее хотя бы раз перед экзаменом, но я не могла себя заставить на нее взобраться. У меня трясутся колени. Тут так высоко, что бассейн кажется пугающе глубоким. Все тумбы рядом со мной заняты. Все уже сгруппировались и готовятся к прыжку. Все, но только не я. Я заставляю себя дышать глубоко. Мне не нужно пытаться изобразить красивый прыжок, мне нужно лишь прыгнуть.

Если у меня получится это, то и все остальное тоже. Именно это я и повторяю себе снова и снова.

Тренер Кристи дает инструкции, которые я и так знаю наизусть – нужно два раза проплыть бассейн туда и обратно и две минуты пробыть под водой. Я все время поправляю очки для плаванья. Они такие тугие. Ненавижу их надевать, но Рив говорит, что я почувствую себя в воде гораздо уверенней, если буду видеть. И он прав.

Тренер Кристи свистит в свисток, и я крепко закрываю глаза. Остальные уже спрыгнули, я слышу всплески. Я считаю до трех и делаю это. Я прыгаю. Я плюхаюсь в воду почти плашмя и начинаю работать руками и ногами. Прежде чем сделать первый вдох, я очень долго задерживаю дыхание, и сразу же снова опускаю голову в воду. Мне кажется, что я тону, но я продолжаю двигаться вперед, пока мои пальцы не касаются стены, потом я разворачиваюсь и плыву в обратную сторону.

Я не смотрю на соседние дорожки, мне страшно выбиться из ритма, но я уверена, что все уже доплыли. Мне не нужно переживать по этому поводу, я должна сосредоточиться и думать, что делают другие.

Ты сможешь. Ты сможешь, говорю я себе.

Когда я касаюсь стены во второй раз, у меня почти не остается сил, каждый мускул в моем теле горит, но я знаю, что скоро все закончится. Мне осталось проплыть один бассейн. Я стараюсь не торопиться, и, как учил меня Рив, делаю гребок за гребком.

И вот я доплываю. Пальцы касаются стены. Я сделала это. Я выныриваю, чтобы глотнуть воздуха, и, тяжело дыша, цепляюсь за край бассейна. Вдруг я слышу аплодисменты. Рядом с лавками хлопает в ладоши и свистит Рив. Он делает это в честь меня.

Не могу поверить, что он пришел.

Все уже вылезли из воды, и тренер Кристи подходит ко мне с секундомером, чтобы я сдала последнюю часть экзамена. Я держу спину прямо, сгибаю колени и принимаю позу зародыша, которой меня научил на прошлой неделе Рив. Я чуть наглоталась воды, но мне удается продержаться под водой нужное время.

– Отличная работа, Лил, – говорит тренер и подмигивает.

Не могу поверить. Я плыву к лестнице и выбираюсь из бассейна. Я слаба, как цыпленок, но чувствую себя чемпионкой. Чувствую, что могу все.

Я бегу к Риву и кричу.

– Я сделала это!

На его лице дурацкая улыбка.

– Да, у тебя получилось! – Я бросаюсь к нему, он берет меня и поднимает. Я невероятно счастлива.

Мы смеемся, но, когда он опускает меня, и мы смотрим друг на друга, между нами возникает неловкая пауза. Мы начинаем говорить одновременно.

– Спасибо…

– Ты была восхитительна.

Мы смеемся, и я пробую снова.

– Спасибо тебе за все. Я бы никогда не сделала этого без тебя, Риви. Я все время вспоминала все, чему ты меня учил.

Рив наклоняет голову в сторону.

– Смотри-ка, а плаванье нас сблизило. Как друзей, – быстро добавляет он. – Еще одна неловкая пауза.

– Согласна, – говорю я. – Большое тебе спасибо.

Рив берет с лавки мое полотенце и протягивает мне.

– Не за что. Ты сегодня пойдешь в библиотеку? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Нет, мне надо кое-где появиться. – В 5 я встречаюсь с Мэри и Кэт в раздевалке.

– Тогда, ладно, – Он явно расстроен, и мне это приятно. Он протягивает руку и слегка дергает меня за хвост. – Отличная работа, Чоу.

– Спасибо, тренер. – Я неожиданно для себя обнимаю его, и он понимает, что я это делаю от всего сердца.

Я едва пристроилась на батарее, и тут в раздевалку входит Кэт.

– Привет, красавица, – говорит она, сбрасывает рюкзак на пол и плюхается сверху. – Как прошел твой День Благодарения?

– М-м-м… Не слишком удачно, – Я снимаю несколько катышков со свитера. – Родители так и не приехали.

– Черт.

– Да уж, – отвечаю я. – Дерьмовый день.

Дверь неожиданно распахивается и в раздевалку вбегает Лилия.

– Я сделала это! – кричит она. – Я сдала плаванье!

Я хлопаю в ладоши, а Кэт кричит.

– Так держать, Лил!

Она чуть ли не прыгает от возбуждения.

– Я так волновалась, стоя на тумбе, а потом все-таки набралась смелости и прыгнула! Правда, мне понадобилось в два раза больше времени, чем остальным, но я все-таки решилась! И держаться на воде было легче легкого. – Она встает перед зеркалом и снимает резинку с мокрого хвоста. – Рив пришел за меня поболеть. Я так удивилась! – Она роется в сумке, достает расческу цвета слоновой кости и начинает причесываться. – Мне кажется… На днях Рив о тебе вспоминал, Мэри.

Я застываю на месте.

– Серьезно? – Ух-ты! Просто нет слов.

Кэт ковыряет ручкой подошвы своих военных ботинок, и мгновенно вскидывает голову.

– Что он сказал? – скептически спрашивает она.

Рука с расческой замирает в воздухе.

– Это было до праздников. Он понял, что и в следующем году не сможет играть в футбол. Нога восстанавливается не так быстро, как он рассчитывал. – Я не свожу с нее глаз и жадно ловлю каждое слово. – Он плакал, он был так расстроен. И тогда он сказал, что заслужил это. Сказал, что предчувствовал, что так случится. Сказал, что давно очень сильно обидел одну девочку и никак не может это забыть. Сказал, что почувствовал облегчение, когда ему пришлось заплатить за то, что он когда-то сделал. – Она поворачивается и смотрит на нас. – Он ведь о тебе говорил, да, Мэри?

Он никогда обо мне не забывал? Он все-таки думал обо мне?

У меня по телу бегут мурашки.

– Ты не можешь знать, говорил ли он о Мэри или нет, – возражает Кэт. – Он произносил ее имя? Сказал, что он ей сделал? И что она с собой сделала?

Лилия раздумывает.

– Вообще-то… нет. По-моему. Поэтому я ему ничего не ответила. Я не была уверена.

– Он оскорбил 99 % девочек из школы, – говорит Кэт, скрещивая руки на груди. – Он мог о ком угодно говорить.

– Кэт, – умоляю я, – дай Лилии закончить. – Кэт вполне может быть права, только мне этого очень не хочется.

Лиля мотает головой.

– Ребят, если бы вы были там и видели выражение его лица, вы бы ему тоже поверили. – Она оборачивается ко мне. – О ком бы он ни говорил, он был искренним. Это самые настоящие угрызения совести. Я просто уверена, что ему стыдно.

Кэт вскакивает с пола.

– Какая ерунда! Даже если он и говорил о Мэри, кого волнует, что ему стыдно? Слишком поздно! Его стыд ничего не стоит. А еще не забывайте, что всего три недели тому назад у него был шанс попросить у нее прощения, а вместо этого он посла ее куда подальше! Ему хочется выглядеть хорошим в твоих глазах, Лил. Ему наплевать на Мэри. Он лжец!

У меня наворачиваются слезы. Опять я попадаюсь в ту же ловушку, хотя и прекрасно знаю о ней.

– Мне нужно кое-что вам рассказать, – говорю я слабым, срывающимся голосом. – Лил, ты говорила, что между вами все хорошо, но вечером на День Благодарения я видела, как они с Ренни ходили в кино. Это было похоже на свидание.

– Серьезно? – спрашивает она, и я киваю.

Лилия хмурит брови.

– Надо же. Могу поспорить, что он встретился с ней только потому, что меня не отпустили из дома. – Она прикусывает губу и добавляет. – Он написал мне сообщение.

Кэт хрустит суставами.

– Даже если Ренн почти в прошлом, она все равно представляет опасность. Такие девицы вцепляются как питбули, когда им что-то надо. Но рано или поздно мы с этим покончим.

– Покончим? – переспрашивает Лилия. – Что это вообще значит?

– Вы обхаживаете друг друга уже целый месяц, вы плаваете, учитесь и все такое, но ничего так и не сделали. Он ведь к тебе еще по-настоящему не приставал?

– Нет, – говорит Лилия и снова хмурится. – Вообще-то, мы не договаривались насчет этого. Ребят, разбить сердце – это что-то абстрактное, – она скрещивает руки на груди. – Мне нужно знать, чем конкретно все это должно закончиться, нужен план. Я не хочу, чтобы все это тянулось и следующие три месяца.

Кэт кивает.

– Ладно-ладно, мне кажется, что наш план должен состоять из трех этапов. Ты забросила удочку, но я не уверена, что Рив клюнул. Итак, на первом этапе вам, ребята, необходим настоящий французский поцелуй.

– Что? – спрашиваю я. – Мы никогда не говорили о том, что Лилия должна поцеловать Рива.

Лилия смотрит на нас с ужасом.

– Французский поцелуй? Это который с языком?

Кэт смеется.

– Да ладно тебе. Неужели ты никогда не целовалась с тем, кто тебе не нравится? Закрой глаза и представь кого-нибудь другого.

Лилия кусает губы.

– По-моему…

– Кэт, мы не должны заставлять Лилию делать то, что она не хочет, – поспешно возражаю я. Кэт с Лилией обмениваются взглядами, я осознаю, что ревную и сдаю назад. – То есть, если тебе это не так уж и неприятно, можно провернуть это дело во время церемонии зажжения рождественской иллюминации. Я там буду петь в хоре. И Алекс Линд тоже. Он солирует. Это будет на следующей неделе во вторник.

– Правда, будет солировать? – удивляется Кэт. Как приятно делиться с подругами тем, что они еще не знают.

– Он споет «Малышка, на улице холодно», – говорю я ей. – У него отличный голос. А еще он играет на гитаре.

Кэт улыбается себе под нос.

– Здорово.

– Линди наверняка счастлив. Почему он мне ничего не сказал? – Лилия надувает губки и наносит на них гигиеническую помаду. – Знаете что, я позову всю нашу компанию, чтобы все услышали, как он поет. А еще, мне очень хочется услышать тебя, Мэри.

– Я не буду петь соло, – говорю я. – Но мне приятно, что кто-то из слушателей придет туда ради меня. Тетя Бэтт точно не явится. Но мне этого и не хочется.

– Лил, это же просто здорово. Попробуй подкатить к Риву во вторник, – загорается Кэт.

– Возможно, – говорит Лилия. – Если только туда не заявится Ренни.

– Ты же говорила, что с ней проблем нет.

– С ней, действительно, нет. Но мне не хочется делать это у нее на глазах.

А мне хочется, чтобы она не делала этого у меня на глазах.

Лилия достает из сумочки телефон.

– Давайте я напишу Риву, пусть скажет, придет он или нет.

Мы с Кэт смотрим, что она печатает.

«Еще раз спасибо за то, что пришел меня поддержать, тренер. Хочешь во вторник вечером пойти посмотреть, как зажигают иллюминацию? Линди будет солировать. Давай его удивим!»

Он сразу же отвечает.

«Давай. Кстати, мы будем с тобой заниматься в субботу?»

Прочитав это, Кэт изгибает бровь.

– О-па! Значит ты уже на втором этапе.

– Что это значит?

– Это значит, к Рождеству заставить Рива признать, что ты его девушка. Будь с ним поласковей и все такое, чтобы он преподнес тебе подарок. Тогда мы будем уверены, что он рассматривает тебя, как свою избранницу.

– Думаешь, он подарит ей что-нибудь?

Я вспомнила тот день, когда Рив преподнес мне цепочку с маргариткой. Как же я была счастлива!

– Да, – говорю я. – Могу поспорить, что наверняка подарит.

Лилия грызет ноготь.

– Ладно, а на третьем этапе?

– Канун Нового Года. В полночь ты его бросишь.

Кэт взмахивает руками.

– О-о-о! Или, что еще лучше, в полночь ты можешь поцеловаться с кем-нибудь другим!

Лилия возмущенно трясет головой.

– Я тебе не шлюха!

Кэт сдает назад.

– Ладно-ладно. Просто оставь его у разбитого корыта!

Лилия обдумывает предложение и медленно кивает.

– Ладно. Договорились. А первого января я со всем этим заканчиваю. В Новый год будет все по-новому. Для всех нас.

– Согласна, – Кэт для большего эффекта протягивает мне руку, но в этот момент в раздевалку входит девочка, которую я не знаю. Рука опускается, а я выскальзываю за дверь, пока она не закрылась. Кэт идет в туалет, а Лилия наклоняется к зеркалу и красится.

В раздумьях о том, что случилось, я прохожу половину коридора. Лилия поцелует Рива. Вдруг что-то подсказывает мне вернуться. Не знаю, что, это просто предчувствие. Я подхожу к раздевалке и прикладываюсь ухом к двери.

– Ты в курсе, что ее родители вообще не приехали на День Благодарения? Они собирались, но потом передумали.

Кэт шепчется обо мне.

Лилия ахает.

– Какой ужас. Бедняжка. Неудивительно, что она такая грустная.

– И вся это история с ее тетушкой тоже сумасшествие какое-то. Если она не на своем чердаке, то гнобит Мэри. Ты в последнее время не была рядом с их домом? Он практически разваливается на куски. По-моему, ей больше нельзя там оставаться.

– Может, нам позвонить ее родителям и рассказать, что происходит?

– В том-то и дело. Мы же не знаем, что именно там происходит. – Кэт тяжело вздыхает. – Мне кажется, что Мэри не рассказывает нам, насколько все плохо. Наверное, не хочет нас волновать. Но с ней действительно что-то не то.

– Давай уговорим ее с кем-нибудь поговорить? Например, с социальным педагогом.

– Да, наверное, стоит. Мы должны о ней позаботиться. Если больше некому.

Я бегу прочь от раздевалки. Я знаю, что они мои друзья, но мне очень не нравится, что они обсуждают меня за моей спиной. И я не выношу, когда кто-нибудь, даже Лилия с Кэт, говорит плохо о тете Бэтт.

Я не могу прекратить думать о том, что сказала мне Кэт: он ни о чем не жалеет и рассказал мне эту историю только, чтобы произвести впечатление. Она привела веский довод – ведь он не извинился, когда у него была такая возможность? Но я помню, как он смотрел на меня и плакал, как маленький ребенок, и просто уверена, что он говорил правду. Кого он мог обидеть еще больше, чем Мэри?

Но все это не имеет никакого значения. Не мое дело заставить Рива извиниться. Или пытаться выяснить, есть ли у него чувство вины. Я должна отомстить ему за то, что он сделал с Мэри. И все. Око за око, зуб за зуб, разбитое сердце за разбитое сердце.

Мы должны были встретиться в «Джава Джонсе» в полдень. Я собираюсь набросать план для сочинения по произведениям Шекспира, которое назначено на понедельник. А еще я скидываю для Рива на диск упражнения для экзамена, который пишется на время, для определение академических способностей. Он уже отработал два сборника с упражнениями, которые я дала ему раньше.

Я решаю прийти в «Джава Джонс» на час раньше, ведь сочинение само не напишется, а еще мне нужно было занять удобный столик рядом с розеткой, чтобы подзарядить наши ноутбуки, если они разрядятся. К счастью, когда я вхожу, один такой столик оказывается свободным. Я вешаю пальто на спинку стула, на соседний стул кладу сумку для ноутбука и заказываю у стойки чашку горячего шоколада с взбитыми сливками и мятной палочкой. Пока я роюсь в сумочке в поисках мелочи, телефон издает звук.

Это сообщение. От Рива. «У меня сегодня разболелась нога. Не думаю, что смогу прийти. Прости.

Прочтя сообщение, я хмурюсь. Я же говорила ему не перегружать ногу в зале. С физиотерапией нельзя спешить. Здесь требуется терпение. Он же на прошлой неделе сам говорит, что у него ноет лодыжка, когда идет дождь.

Я уже собираюсь написать ему ответ, как вижу, как мимо окна по улице едет его грузовик.

Что за…

И тут до меня доходит. Этой дорогой он может ехать только к Ренни.

Я убираю вещи со стола, оставляю только шоколад, чтобы посмотреть, куда именно он поехал.

– Скоро вернусь, – говорю я бармену и выхожу на улицу. Солнце светит так ярко, что мне приходится заслонить глаза рукой. На мгновение мне кажется, что я его упустила, но потом вижу, что он поворачивает налево на стоянку рядом с паромом.

Ладно. Может, и нет.

Я почти бегу по тротуару. Я схожу с ума от волнения, но пытаюсь взять себя в руки. Может, он поехал встретить одного из своих братьев? Я пишу ему невинное сообщение: «Может, мне заскочить? Мы могли бы позаниматься и у тебя».

Как только я нажимаю на кнопку «Послать», сердце поднимается к горлу потому, что я вдруг осознаю, что он мне лжет.

Он ничего не пишет в ответ, и это дает мне возможность его догнать.

На стоянке я стараюсь прятаться за деревьями и кассой. Рив паркует грузовик в очередь из машин, которые собираются въехать на следующий паром. Я уже достаточно близко, чтобы заметить, как он смотрит в свой телефон. Наверняка он читает мое сообщение. Он пишет ответ: «Я лучше сделаю ледяной компресс. Напишу тебе чуть позже, когда нога пройдет».

Я застываю на месте от возмущения. Кэт с Мэри правы на 1000 %. Риву нельзя доверять. Я страшно злюсь на себя из-за того, что повелась на его вранье.

Рив не видит, как я подхожу. Он крутит ручку приемника. Мне даже слышна музыка. В машине на полной громкости играет хип-хоп. Он постукивает в такт по рулю. Куда бы он там ни собирался, он явно на взводе.

Я так сильно стучу костяшками пальцев по стеклу, что мне больно. Рив вздрагивает, видит меня, и у него отваливается челюсть. Он делает тише музыку и пытается открыть окно.

– Привет, – говорю я нарочито сладко. – Как хорошо, что у тебя прошла нога. – Закончив притворяться, я убираю с лица улыбку и добавляю. – И не утруждай себя ответом ни сегодня, ни когда-либо еще.

После этого я поворачиваюсь и бегу прочь.

Я слышу, как за моей спиной хлопает дверь, и стучат по асфальту его ботинки. Я бегу так быстро, как только могу, но Рив даже с травмированной ногой все равно меня настигает. Я роняю ноутбук на землю. Но мне плевать. Я не хочу его видеть.

Неожиданно Рив обхватывает меня сзади руками.

– Отпусти! – Я пытаюсь вырваться из его медвежьей хватки, но его руки крепко держат меня.

– Лилия, подожди секунду!

Я не хочу ждать. Я извиваюсь и борюсь, пока силы не оставляют меня.

– Оставь меня в покое! – кричу я.

Несколько человек на стоянке поворачиваются в нашу сторону.

– Не нужно устраивать сцен! – шипит он. Это правда. Мне не хочется, чтобы сюда приехала полиция. Пусть он просто от меня отстанет. А это возможно только, если я остановлюсь.

– Пожалуйста, Лилия. – Я успокаиваюсь, и он меня отпускает.

Мы оказываемся лицом к лицу, у меня сбилось дыхание.

– Хочешь объяснить мне, почему ты врал?

Рив сжимает челюсти.

– Нет, вообще-то не хочу.

Я чувствую, как слова подступают к горлу. Мне нужно ему рассказать все: что я встречалась с ним только ради Мэри, что все было враньем, что я только делала вид, что увлечена им, а на самом деле он вызывает у меня отвращение.

Но я не могу, что для него мои слова? Плевать он на них хотел. Иначе он бы не стал врать и отказываться от встречи наверняка ради свидания с другой.

– Скажи, куда ты собрался? – Я вдруг осознаю, что ревную. И мне становится противно.

Он протягивает мне сумку с ноутбуком.

– Лучше, если я не буду тебе этого говорить. – Я беру сумку у него из рук, и слышу, что в ней шуршат пластмассовые обломки. Компьютер разбит.

У меня на глаза наворачиваются слезы.

– Надеюсь, та девушка хоть что-то знает по поводу экзамена. Или ей вообще наплевать, поступишь ты или нет? – Пытаясь помочь Риву, я столько времени потеряла. Мне нужно было тупо следовать нашему дурацкому плану, и наверняка мы бы уже несколько недель назад вовсю целовались!

Лицо Рива бесстрастно.

– Ты думаешь, что я еду встречаться с другой девчонкой?

Я иду прочь.

Он снова меня догоняет и становится у меня на пути.

– Отлично. Хочешь знать, куда я еду? – Он достает что-то из кармана. Листок бумаги. И протягивает его мне.

Я вытираю слезы, чтобы прочесть его. На нем написаны два имени, оба не женские. А еще адрес общежития в Массачусетском университете.

Я смотрю на него и ничего не могу понять.

Его рот кривится в усмешке.

– Я собирался надрать задницу тем засранцам, – говорит он, поворачивается и идет к своему грузовику.

Мне требуется несколько секунд, чтобы сложить два и два.

– О, господи, – говорю я, уставившись в записку. Там значатся имена Иена Розенберга и Майкла Фенелли. – О, господи.

И вот уже я бегу за ним.

– Ты с ума сошел? – кричу я ему.

Рив не сбавляет шага.

– Я идиот, что не подумал об этом раньше. Они же сняли дом, за которым приглядывает мой отец. Нужно было только посмотреть, где они живут, и все. Я выяснил их адреса, номера телефонов и даты рождения. А теперь я поеду туда и заставлю их пожалеть, что они встретили вас с Ренни.

– Я не хочу, чтобы ты это делал! – Гудит паром, и люди начинают заводить свои машины, собираясь грузиться. – Я не хочу, чтобы ты к ним приближался!

Рив открывает дверь.

– Почему? Ты считаешь, они этого недостойны?

Я судорожно ищу слова, чтобы ему ответить. Парни виноваты так же, как и я. Это я пошла в дом к незнакомым людям. Это я сильно напилась. Я сама создала ситуацию, когда могло случиться что-то ужасное. И мне не повезло, что так оно и случилось.

– Это ничего не изменит! – Я хватаюсь двумя руками за его свитер. – Ты туда не поедешь. Если это из-за меня, то я не хочу.

Но Рив уже мотает головой. Он меня не слушает.

– Те парни должны заплатить за то, что совершили. Нельзя это так оставлять!

Мне тяжело дышать.

– Я знаю, что ты хочешь помочь. Но что бы ты ни сделал, это ничего не изменит. – Я пытаюсь взять себя в руки, чтобы он меня послушал, но начинаю трястись. – Если ты туда поедешь, это снова ко мне вернется. А я очень хочу забыть.

Я вижу, как он немного смягчается.

– Но ты не можешь просто так похоронить это, Лил. Случилось то, что случилось. Ты должна принять это.

– Знаю. Просто разреши мне сделать это самой, – я смотрю на него умоляющим взглядом. – Не так, как ты собрался.

Мы, не моргая, смотрим друг другу в глаза, и Рив в конце концов кивает.

– Мне хотелось просто… просто сделать все по справедливости. – Он протягивает руку, берет ладонь и сжимает. Я не сопротивляюсь, хотя и знаю, что зря.

Позже, когда я вспомнила его взгляд и слова о том, что все плохие поступки людей не должны оставаться безнаказанными, меня передернуло от страха. Я знаю, что он прав. Все мы должны быть наказаны. Возможно, мы – больше всего.

В понедельник после занятий я иду в компьютерный класс, чтобы проверить почту. Я вынуждена делать это в школе, ведь наш домашний компьютер страшно тормозит. Во-первых, он очень старый, а во-вторых, Пэт загрузил в него столько игр и порнухи, что в нем теперь вирусов больше, чем у больных в инфекционном отделении.

Как только я залогинилась, на экране возникает надпись, гласящая, что почта переполнена. Ничего удивительного. Около месяца назад моя тетя Джекки узнала, что такое электронная почта и попросила меня дать ей мой адрес. Теперь она присылает мне по десять писем на день: стихи про ангелов, молитвы для больных раком, статьи о последних научных изысканиях в лечении рака. Она просто одержима маминой ранней смертью. Не меньше, чем миссис Чиразо.

Единственное, что я не нахожу среди писем, это, к сожалению, ответа из Оберлина. Я знаю, что они должны обязательно ответить мне к концу января, но все время держу пальцы скрещенными, надеясь получить письмо пораньше. Миссис Чиразо понравилось мое новое эссе. Она сказала, что прочла его со слезами на глазах. Наверняка она преувеличила, но мне все равно было приятно это услышать.

Чуть позже нас собрали, чтобы предостеречь от пьяной езды, ведь впереди нас ждут праздничные дни. На сцене заунывным, вгоняющим в сон голосом выступала пожилая женщина в полицейской форме. При этом она демонстрировала слайды с авариями, случившимися в 70-х годах прошлого века, на которых не было ничего интересного: ни крови, ни трупов. С таким же успехом она могла бы показывать фотографии нашего гаража.

Где-то на середине лекции я засыпаю и открываю глаза как раз в тот момент, когда женщина-полицейский, споткнувшись о провод микрофона, чуть не приземляется на задницу.

В воздухе витают запахи рождественских елей и имбирных сладостей, которые продают на улице прихожанки нашей церкви. Кажется будто вот-вот пойдет снег. Я очень надеюсь, что пойдет. Снежный день – это прекрасно.

В этом году все украшено как нельзя лучше; половина города, несмотря на рабочий день, собралась на Главной улице на церемонию зажжения праздничных огней. Наш школьный хор стоит перед деревом и поет «Зимнюю волшебную страну», и действительно хорошо поет.

Все участники в колпаках Санты и полосатых красно-зеленых шарфах, а у секции сопрано еще и колокольчики в руках. Мэри стоит в заднем ряду и выглядит чудесно в своей шапочке, надетой поверх заплетенных в косички волос. Алекс тоже здесь, он в первом ряду. Очень скоро он начнет солировать. Мы встречаемся с ним взглядами, и я машу ему рукой. Он подмигивает и приставляет руку к своей шапке.

Песня заканчивается, и я хлопаю в ладоши и кричу.

Браво, Алекс! – А про себя добавляю. – Браво Мэри.

Рядом со мной крутится Эшлин; Дерек с Ривом ушли за горячим шоколадом для нас. Ренни сегодня работает, и это здорово. По крайней мере, сегодня мне не нужно волноваться.

– Алекс такой симпатичный, – пихает меня локтем Эшлин. – Прямо эльф-переросток.

Я роюсь в сумочке в поисках мятной конфеты.

– Действительно похож.

Он выглядит мило в своем коричневом пальто из верблюжьей шерсти, шапке Санты и клетчатом шотландском шарфе, который наверняка купила ему мама. Его щеки порозовели от холода, а на лице широкая улыбка. Я не могу удержаться и тоже улыбаюсь.

– По-моему, у него очень хороший голос. Не могу дождаться, когда он будет петь соло, – говорю я Эш.

– Точно, – соглашается она, нагибается ко мне и шепчет. – Слушай, а что происходит у вас с Ривом? Вы теперь вместе?

Я моргаю от неожиданности. И, не подумав, выпаливаю.

– Да ты что? Нет! – Эшлин смотрит на меня с сомнением, и я добавляю. – Между мной и Ривом никогда и ни за что на свете ничего не будет! Даже через сто миллионов лет!

Эш собирается что-то ответить, но вдруг в ее глазах вспыхивает радость, она вытягивает вперед руки и кричит. – Дай мне!

Я оборачиваюсь. Прямо за моей спиной стоят Дерек и Ривом со стаканами с горячим шоколадом в руках. На мгновение мне кажется, что он все слышал, но он протягивает мне пенопластовый стаканчик, и его лицо ничего особенного не выражает.

Потом я вижу Кэт, она смотрит на нас с другого конца площади. Настало время сделать первый шаг. О, господи!

Я меняюсь местами с Эш, и она оказывается рядом с Дереком, а я – с Ривом.

– Тут так холодно, – говорю я, грея пальцы о стаканчик. На мне серо-голубая флисовая толстовка, обтягивающие джинсы и ботинки для верховой езды, плюс наушники их кроличьего меха. Эх, надо было взять еще и варежки.

Рив никак не реагирует, и я тяну его за рукав.

– Мне холодно, – повторяю я.

Рив закатывает глаза.

– А почему ты не надела пальто?

Я прижимаюсь к нему, чтобы согреться. Вот почему, Рив.

– Обычно мне в этой толстовке тепло, но сегодня такой мороз! – Я пытаюсь просунуть свою руку в его ладонь, но он отшатывается, как будто я его обожгла.

Отойдя в сторону, он снимает с себя пуховик, протягивает мне и говорит.

– Вот. И прекрати ныть. Ты сама пригласила нас сюда.

Интересно, с чего это он так завелся? В субботу мы с ним так сблизились, а сегодня, всего через три дня создается впечатление, что он хочет меня оттолкнуть. Неужели он слышал, что я говорила Эш, или это что-то другое?

Я бы должна была испытать облегчение, ведь если он ведет себя как придурок я не буду его целовать ни по правде, ни понарошку. Но я его не испытываю. Я расстроена.

– Мы здесь, чтобы поддержать Алекса, – напоминаю я ему. – Ведь он и твой друг тоже.

Рив издает нечто похожее на фырканье и, скрестив руки, оборачивается лицом к хору. Они поют «Пусть идет снег». Дерек с Эш целуются, отойдя от нас к дереву. На глазах у всех. Какая пошлость! А горячий шоколад закончился очень печально. Стаканчики валяются у них под ногами.

Мы остаемся с Ривом наедине. Он стоит, скрестив руки, с хмурым лицом. Я делаю глоток шоколада. Может, я все это себе придумала, и все закончилось, не начавшись?

– Что сегодня с тобой такое? – спрашиваю я его, снова отпивая из стаканчика. – Ты в плохом настроении?

Он едва смотрит в мою сторону.

– Ничего.

– Может, у тебя нога разболелась от долгого стояния? Давай найдем лавочку и… – мой голос стихает. Он меня даже не слушает. Я закусываю губу. Если он решил с этим покончить, то я его опережу, что бы за этим ни стояло.

Я толкаю его в плечо.

– На, держи! – И возвращаю ему куртку. – Я пошла. Передай Алексу, что мне нужно было уйти.

Я быстрым шагом иду к парковке у церкви, выбросив по пути стаканчик в мусорный бак.

– Стой! – кричит он.

Я не замедляю шаг, наоборот, иду еще быстрее, но Рив меня догоняет. Тяжело дыша, он хватает меня за плечи и разворачивает к себе. Его зеленые глаза сверкают и смотрят в упор. Он даже не моргает.

– Ты мне нравишься. Я пытался с этим бороться ради Линда. Но ты мне нравишься, – говорит он низким взволнованным голосом. – И я ничего не могу с этим поделать. – Он продолжает на меня смотреть и ждет, когда я отвечу. Хоть как-то среагирую. – Больше никаких игр, Чоу. Я и ты, это реально?

У меня горит лицо. Я знаю, что должна сказать «Да». Сказать «Да» и поцеловать его. Таков наш план. Только все дело в том, глубоко в душе я хочу сказать «Да». Очень хочу. Но боюсь. Я и он – это настолько реально, что приводит меня в ужас.

Мгновение упущено, и Рив опускает взгляд и больше на меня не смотрит, и уходит. Сейчас все будет кончено.

– Да, это реально.

Рив вскидывает голову.

– Тогда зачем ты сказала Эш, что мы здесь не вместе?

Я не знаю, что ответить, и говорю правду.

– Потому что боюсь. – Мой голос дрогнул. – Я не хочу никого ранить.

Я стою и трясусь от холода. Рив накидывает мне на плечи свою куртку и помогает влезть в рукава. Он притягивает меня к себе и обвивает моей рукой свою шею. Он тоже дрожит.

– Так хорошо? – шепчет он.

Я киваю. Мое сердце бьется так сильно и так громко, что я слышу его удары, а еще мне кажется, что я слышу, и как стучит его сердце.

Он меня целует, и я уже не могу ни о чем думать.

Я видела, как они ушли. Я говорила себе этого не делать, но все-таки спрыгнула со сцены, и, бросив хор, пошла за ними.

Рив целовал ее так нежно и осторожно, как будто она фарфоровая куколка, которую можно разбить одним неаккуратным движением. Никогда она еще не была настолько красивой. Лилия стала похожа на ангела с розовыми щечками, обрамленными блестящими кудрями. Все это было, как в кино. Два подростка, целующихся на парковке под звон рождественских колоколов под увитым светящимися гирляндами деревом.

А в тени на заднем плане стою я. И наблюдаю.

Все получилось. Он действительно в нее влюбился. Он сейчас смотрит на нее так, будто мечтал о ней всю жизнь. Он не может поверить своему счастью. Он, как мы и предполагали, полностью раскрылся.

Я так сильно сжимаю кулаки, что на коже появляются красные полумесяцы от впившихся ногтей. Я чувствую, как внутри меня бушует огненный вихрь. Мне больно, но ему будет в десять раз больнее. Это единственное, что позволяет мне жить дальше.

Я сижу на земле посреди этой чертовой предрождественской толпы, и асфальт морозит мне задницу сквозь тонкие джинсы. Я зубами стягиваю варежки, заворачиваю края ботинок и смотрю, нет ли на лодыжках крови.

Знаете, есть такая вещь, как правила поведения в толпе на концертах. Некий этикет, соблюдая который, можно гарантировать, что все слушатели хорошо проведут время. Это действует даже на концертах панк-групп, когда народ беснуется на танцполе. И на этом дурацком концерте тоже должно быть так.

Я узнала об этих правилах на моем самом первом концерте в музыкальном магазине Пола. Мы с Ким сидели в кабинке звукооператора. У нее при себе был мощный фонарик, которым она светила на самых злостных нарушителей порядка, чтобы я могла полюбоваться на их выкрутасы.

И я поняла, что в основном правила сводятся к следующему:

Во-первых, никогда не притворяйся, что рядом со сценой твой друг, чтобы протолкнуться вперед. Часто люди выкрикивают какие-то придуманные имена, типа: «Ей, Джимми! Я иду к тебе!», а потом начинают расталкивать окружающих, протискиваясь к сцене. Это может вывести из себя пару-тройку ребят сзади, и ты окажешься прямо на сцене, что разозлит толпу.

Во-вторых, даже в самой плотной толпе старайся уважать личное пространство людей. Ничего страшного, если ты будешь тереться о чей-то бок, но это все. Если у тебя с собой сумка, прижми ее к груди, чтобы не ударить никого из соседей.

В-третьих, если у тебя высокий рост, не будь уродом и не вставай перед тем, кто ниже тебя.

И еще одно правило, хотя такое вряд ли могло произойти на тех концертах, где я была: никогда не пытайтесь толкать сквозь толпу на чертовом рождественском концерте коляску для близнецов с парой орущих младенцев.

Я одариваю уничижительным взглядом эту «Мать Года» и читаю на ее лице: «Ах, простите, мне так жаль». А в это время ее отпрыски совершенно заглушают своими воплями целый хор.

Я поднимаюсь и ищу Лилию с Ривом, но они куда-то исчезли. И придурочная Эшлин со своим мешком с костями Дереком тоже.

Я встаю на цыпочки и пытаюсь разглядеть, куда все подевались, но толпа такая плотная, и семья передо мной смотрит на меня таким возмущением взглядом, что я снова поворачиваюсь к хору. Лилия расскажет нам о первом этапе плана в самых сочных деталях чуть позже. Я знаю, что у нее все получится.

А сейчас мне интересно послушать, как поет Алекс. Я пыталась уговорить его сыграть для меня одну из собственных песен, но он все время отнекивался несмотря на то, что это очень хороший способ потренироваться петь перед приемной комиссией. Он до сих пор, насколько я знаю, не отослал документы.

После двух скучнейших песен, группа начинает играть композицию «Малышка, на улице холод». Алекс с какой-то девчонкой, по-моему, из драмкружка, выступает вперед. У него в руках гитара, он начинает играть.

Сама того не желая, я начинаю улыбаться, забыв о девчонке, тем более, что в такой сексуальной песне, как «Малышка, на улице холод», ей до бродвейских див, как до звезд. Алекс все делает правильно. Он как будто рассказывает о себе очень проникновенно и в то же время с таким напором. Оказывается, у него прекрасный голос. Чистый, звонкий и очень уверенный. Если бы и в жизни он был таким же уверенным, как и в пении, он бы многого добился.

Песня заканчивается, он снова поднимается на возвышение на сцене и, услышав аплодисменты, краснеет. Аплодируют все. И вовсе не из вежливости, а как будто услышали что-то очень… необычное.

Алекс оглядывает толпу, будто кого-то ищет. Наверняка своих друзей. Но они все его бросили.

Бедный парень. Не понимаю, почему никто из его компании до сих пор не понял, какой он классный.

Алекс останавливает взгляд на мне. Я залихватски свищу и поднимаю обе руки с выставленными указательными пальцами и мизинцами. Как рок-звезде. Или тому, кто собирается ей стать.

Он широко улыбается, и мне, несмотря на холод, становится жарко.

Я ищу глазами Мэри, чтобы показать такой же знак и ей, ведь я страшно горда, что она набралась смелости выступить перед всеми, но ее тоже нигде нет. Черт бы их всех подрал, куда они подевались?

Мэр поднимается на сцену и подает знак, чтобы включили рождественское освещение. И оно на мгновение включается и гаснет, как и все другое освещение: уличные фонари, лампы в витринах магазинов, дорожные знаки. Наступает полная темнота. А потом все начинает мигать, как при перебоях с напряжением.

Черт, неужели на всем острове придется менять проводку? Только я собираюсь уже второй раз за этот год спасать свою шкуру, как все приходит в норму. Свет горит ровно и ярко, и все собравшиеся на площади начинают аплодировать, как будто стали свидетелями рождественского чуда.

Может, и так, но на всякий случай пойду-ка я отсюда подальше.

В среду я сижу на обеде вместе со всеми, и вдруг к нам подходят две взволнованные второклассницы. В своих чересчур мешковатых и чересчур голубых джинсах, флисовых толстовках и конверсах[6] они выглядят совсем желторотыми.

– Ренни… Можно тебе задать один вопрос? – спрашивает та, у которой хвост выкрашен розовым.

– Если ты не слишком занята, – добавляет та, что похожа на мышку.

За последние несколько недель я уже привыкла притворяться, что Ренни не существует, поэтому продолжаю смотреть в учебник по истории и делаю вид, что внимательно разглядываю портрет Эли Уитни[7].

Плюс ко всему, я уже знаю, в чем дело.

Обе девочки выкладывают на стол перед Ренни какие-то листки бумаги. Даже не глядя, я определяю, что это вырезки из журналов для подростков или магазинных каталогов.

– Мы бы хотели узнать, подойдут ли эти платья для твоей вечеринки?

Все только и говорят, что о новогодней вечеринке у Ренни. Она пройдет в галерее ее матери, перед тем, как миссис Хольц закроет ее и продаст помещение. Ренни собирается стать на ней гвоздем программы и главной героиней. Тусовка будет посвящена 20-м годам прошлого века, Ренни пустилась во все тяжкие. Она весь последний месяц таскает из «Галстука-бабочки» бутылками джин и шампанское. Там сейчас проводится много корпоративных вечеринок, и это совсем несложно. Ренни утверждает, что после них остается огромное количество лишней выпивки. Все должны прийти в костюмах. Девочки подошли к Ренни, чтобы она одобрила выбранные ими платья и прически в стиле 20-х годов. Я уже давно заметила, что в свободное время она, наморщив лоб от усердия, изучает «Великого Гэтсби». Это очень смешно потому, что мы проходили его еще в первом классе.

Именно я подала Ренни эту идею еще в первый день после каникул. Ренни пригласила на свою вечеринку практически всю школу, кроме меня. Она не говорила открыто, что не хочет меня видеть, но и не звала. Мне и самой не хочется туда идти, к тому же у меня просто нет выбора. Нам предстоит исполнить финальный этап нашего плана.

Ренни накидывается на девчонок так, что пух и перья летят.

– Вы это серьезно? Первое – ни за что! Это вообще выпускное, а не новогоднее платье. Совсем не феминистическое. Видите, как затянут пояс? А эта кошмарная пышная юбка? Это полный отстой, такое надевали домохозяйки в 50-х годах. – Она сминает вырезки и швыряет их на пол.

Я давно знаю Ренни, и догадываюсь, что она рассчитывала провести эту вечеринку у меня дома. Я всегда отказывалась от таких мероприятий – мои родители разрешили бы провести только такую вечеринку, на которую большинство моих друзей вряд ли бы пришли, то есть: без алкоголя, без громкой музыки, без плаванья нагишом, без шатания по спальням. Все ограничилось бы караоке и сырной тарелкой.

И по правде говоря, мне и самой никогда не хотелось приглашать в наш дом кучу народа. Это такой стресс, следить за тем, чтобы гости хорошо веселились, и в то же время все не разгромили. Хотя наш дом идеален для вечеринок. Мама спланировала его так, что в нем есть большое открытое пространство с высокими сводчатыми потолками и множеством прилегающих к нему комнат. Вечер кино, который я устраивала несколько недель тому назад – прекрасное тому доказательство.

Весь остаток дня я размышляла о том, почему именно Ренни всегда придумывает какие-то вечеринки. Почему она и только она организатор любой социальной активности на Джар Айленде.

Вечером нежданно-негаданно ко мне приходит удача. Мы все втроем готовим ужин, и вдруг мама предлагает нам сделать папе сюрприз и приехать к нему в выходные в Нью-Йорк, он делает там доклад на медицинской конференции. Я напоминаю ей, что мне нужно поработать над сочинением для поступления в университет.

– Лилия, ты же почти не видишь папу. Это такой хороший повод провести время всей семьей. Сходим в театр, пообедаем, заглянем на новую выставку в Метрополитене. Если успеем, сходим на массаж. А еще устроим предрождественский шопинг! Ты, кажется, говорила, что тебе нужны новые ботинки для верховой езды?

Я догадываюсь, что она хочет соблазнить меня именно шопингом, но твердо стою на своем.

– Папа будет занят весь день. Не пойдет же он с нами вместе в СПА.

– Он будет с нами ужинать, – возражает мне мама.

– Мам, мне нужно готовить документы для поступления. Нам так много сейчас задают, что я просто не в состоянии была ими заняться в последнее время. – И это абсолютная правда.

Мама вздыхает.

– Хорошо, поедем как-нибудь в другой раз.

– Вы же можете поехать вместе с Надей. – Говорю я ей. – Я прекрасно справлюсь и без вас, обещаю.

Я вижу, что мама колеблется. Ей очень хочется уехать с острова, под любым предлогом. Зима очень плохо на нее действует. Она вызываем у нее клаустрофобию, на улице так серо и промозгло, что она не может заставить себя выйти из дома.

А еще она очень любит Нью-Йорк. Она жила там, когда ей было около двадцати, и каждый раз с ностальгией вспоминает о прогулках по городу с друзьями. Надя, развалившись на диване, присоединяется к разговору.

– Мам, ну пожалуйста, давай поедем вдвоем! Мне так хочется походить по магазинам, – и поспешно добавляет, – и увидеть папочку.

– Не знаю… Оставить тебя одну на все выходные?

– Мам, со мной все будет в порядке, – твердым и уверенным голосом заверяю ее я. – Я же оставалась одна в этом месяце и ничего не произошло.

– Ладно… Я очень люблю рождественский Нью-Йорк, – говорит мама и смотрит на Надю. Та визжит. – Весь город как подарок в праздничной подарочной упаковке. – Она смотрит на меня и добавляет. – Ты могла бы пригласить Ренни, чтобы она составила тебе компанию.

– Может быть, – отвечаю я и вижу, как Надины брови ползут вверх. Я поворачиваюсь к ней спиной и наливаю в стаканы воды.

– Что у вас там происходит? – спрашивает мама. – Я уже давно ее у нас не видела.

– Ничего. Просто мы обе очень заняты.

Я вижу, что мама готовится задать следующий вопрос. Самое время поменять тему разговора.

– Мам, когда вы будете в Нью-Йорке, не могла бы ты купить мне тот крем для лица из салона, в который ты ходишь? Тот, что пахнет леденцами.

– Возможно, Санта и положит его в твой носок, – подмигивает мне мама.

Вот так я и получила возможность провести свою первую в жизни вечеринку дома. Я пригласила всех за обедом в четверг, и по кислому лицу Ренни поняла, что оно уже того стоит.

– В пятницу вечером. Приглашаются только старшеклассники, – сообщаю я. – Суперэксклюзивная вечеринка, никаких случайных второклассниц и вообще никого случайного. Только те люди, которые нам нравятся. То есть без тебя, Ренни.

– Мамочка разрешила? – скептически замечает Ренни.

Я собираюсь огрызнуться, но вдруг до меня доходит, что впервые за месяц Ренни ко мне обратилась. Я с трудом сглатываю и говорю.

– Мамы не будет. И Нади тоже.

Ренни сникает.

– А как насчет выпивки? Это будет безалкогольная вечеринка, я угадала? Только диетическая кола и лимонад, да?

Я делаю вид, что ее не слышу и дотрагиваюсь до руки Рива.

– Не мог бы ты попросить одного из своих братьев подвезти ко мне домой пару кегов пива? После обеда я за него заплачу.

– Никаких проблем, – отвечает он, допивая молоко из пакета и вытирая рот. – Томми мне должен. Я помогал ему переехать на прошлой неделе. Может, привезти еще крепкого? Персиковой водки или что-нибудь еще?

Хм… Мне бы не хотелось, чтобы веселье приняло неконтролируемый характер. Но Ренни смотрит на меня, и я отвечаю.

– Тогда еще бутылку текилы для любителей. Но мне бы не хотелось, чтобы все вышло из-под контроля, – говорю я всем, кто сидит за столом. – Ребят, вы мне с этим поможете? Мама убьет меня, если мы разгромим дом.

Рив тихонько толкает своей кроссовкой мой ботинок под столом.

– Я буду твоим личным вышибалой, – обещает он, глядя на меня. – На вечеринке у принцессы Лилии все должно быть по высшему классу.

Меня так и подмывает посмотреть, какое сейчас выражение на лице Ренни, но в этом нет необходимости. Я и так знаю, что внутри у нее все кипит от возмущения. Чтобы еще подлить масла в огонь, я добавляю.

– Да, и это будет вечеринка без темы. Тематические вечеринки – полный отстой.

– Звучит хорошо, – говорит Алекс. – Дай мне знать, если потребуется помощь. Какая угодно.

– Может, тогда заедешь за пиццей? – спрашиваю я.

Алекс кивает.

– Конечно.

После школы Рив прислал мне сообщение. Он просит меня помочь выбрать ему костюм для вечеринки у Ренни. Я соглашаюсь, так, по крайней мере, он будет со мной, а не с ней. Мы идем в «Обойдем все дважды» – магазин распродаж, неподалеку от дома Рива, который порекомендовала ему мама. Рив стоит перед зеркалом в полный рост в двубортном пиджаке в тонкую полоску.

– По-моему, он женский, – говорю я и захожусь от смеха.

– Вовсе нет, – уверенно возражает Рив, – он мужской. Просто нарядный.

Я захожу ему за спину, приподнимаюсь на цыпочки и читаю этикетку. Энн Тейлор.

– Ты прав, – говорю я, стараясь не улыбаться. – Он мужской.

Рив смотрит на меня с подозрением и снимает пиджак.

Посмотрев на этикетку, он восклицает.

– Энн Тайлор! Моя мама покупает одежду этой фирмы. – Он отдает мне пиджак, и я вешаю его обратно на вешалку. – Если я больше ничего не найду, то и он сгодится. Не одежда красит мужчину, а мужчина одежду.

Я гляжу на него с насмешливым изумлением.

– И откуда в тебе такая самоуверенность? – Я издеваюсь, но на самом деле мне приятно, что он ведет себя со мной совершенно естественно. Я протягиваю ему серый клетчатый пиджак. – Ты мог бы надеть это с классической рубашкой и галстуком.

Он расстегивает пиджак и надевает его поверх рубашки.

– Неплохо, – говорит Рив, оглядывая себя с ног до головы.

Он выглядит очень хорошо. Как настоящий джентльмен. Я беру со стеллажа серую шляпу и надеваю ее ему на голову.

– Теперь идеально! – говорю я и сдвигаю шляпу чуть набок. – Ну и щеголь! Вылитый Гэтсби.

У него гладкие щеки, он брился сегодня утром. И пахнет от него очень хорошо, не так, будто он выкупался в одеколоне, пахнет чистотой и ирландским мылом.

– Отлично, я беру его, – говорит Рив, мне кажется, что он доволен. Он в последний раз смотрится в зеркало, притягивает меня к себе за косу и мне кажется, что он собирается меня поцеловать.

Но за его спиной в дальнем конце магазина я замечаю двух девочек и парня из нашей школы. Они перебирают вешалки с одеждой. По-моему, они все из школьного театрального кружка, наверное, ищут себе костюмы для спектакля. Я не знаю их имен, но могу поспорить, что им прекрасно известно, кто мы такие. Если они увидят, как мы целуемся, в мгновение ока по школе пойдут грязные сплетни.

Вдруг у меня кружится голова. Я делаю шаг назад, разворачиваюсь и иду к кассе. Рив идет за мной.

– Мы берем эту шляпу и пиджак, – говорю я кассирше.

Рив расплачивается за покупки, и мы возвращаемся обратно к его грузовику. На улице очень солнечно, но холодно. Я еще туже обматываю шею шарфом. Как только я собираюсь забраться на пассажирское сидение, Рив говорит.

– Хочешь прийти на день открытых дверей ко мне домой?

– Что за день открытых дверей? Вы куда-то переезжаете?

– Это типа праздника, который мои родители устраивают каждый декабрь, – объясняет Рив. – Мама готовит кучу еды, и народ приходит в течение всего дня. В основном родственники и соседи. Там будут мои братья со своими девушками и кузены. Мы смотрим футбол, наряжаем елку, вешаем фонарики на гараж. Так… ничего особенного.

Я нервно облизываю губы.

– А когда?

– В это воскресенье. Заходи, когда сможешь. Это мероприятие на целый день.

– Хорошо, – отвечаю я. Мы с Ривом знакомы много лет, но я никогда не слышала, чтобы он упоминал о дне открытых дверей у себя дома. Не могу поверить, что он меня туда приглашает. Как мило с его стороны. И очень по-настоящему. Ведь он зовет меня познакомиться со своей мамой, братьями и их девушками? Такое предложение может получить только та, с которой у тебя все серьезно.

Мне кажется, что это хорошо.

Рив улыбается.

– Да? Вот здорово. Можешь прийти и уйти, когда захочешь. Обычно народ начинает подтягиваться с утра, и мама подает свои чумовые сладкие рулеты. Так что в 10 будет в самый раз, а то мои братья их схомячат.

– Здорово, – говорю я.

Он выглядит счастливым, и мне кажется, что он опять попытается меня поцеловать.

Рив открывает передо мной пассажирскую дверь, я забираюсь внутрь, а шарф тянется за мной. Перед тем, как захлопнуть дверь, он подбирает его и накидывает мне на шею. Потом Рив обегает машину, заводит двигатель и включает на полную мощность печку.

– Очень скоро станет тепло, – сообщает он мне, и я киваю. Мне приходится все время себе напоминать, что все это не по-настоящему, все это очень скоро закончится. Я не имею права раскисать из-за того, что он мне нравится. Мне нельзя испытывать к нему какие-то чувства. Я должна контролировать себя.

Рив довозит меня до самого дома и, не дожидаясь, пока я выйду, говорит.

– С кегами я все уладил. Я заеду за ними завтра после школы. Я могу прихватить и пиццу тоже.

– Спасибо, но Алекс сказал, что привезет ее, – удивленно отвечаю я.

– Я заеду. Это по дороге.

– Ладно. Спасибо. Я сообщу в пиццерии номер моей кредитной карты, когда буду размещать заказ.

Рив странно смотрит на меня.

– Пару пицц я могу потянуть, Чоу.

Отлично, теперь я его оскорбила. Я пытаюсь придумать, чтобы такое сказать, чтобы сгладить неловкость, но он продолжает.

– Если хочешь, я приеду пораньше, чтобы тебе помочь.

Я кошусь на него.

– Знаешь, люди могут заметить, что мы с тобой…

Рив пожимает плечами.

– Что?

– Да ладно тебе, Рив. Я просто хочу сказать, если мы хотим, чтобы между нами все оставалось так, как есть, нам нужно быть более осторожными.

Рив тянется и заправляет выбившиеся волосы мне за ухо.

– Не можем же мы вечно скрываться.

– Я знаю. Но и так просто поставить всех перед фактом мы тоже не можем. Народ расстроится. – Народ – это Ренни с Алексом.

Он потирает глаза.

– Я просто хочу сделать то, что кажется мне правильным. Если у людей будут какие-то проблемы, пусть идут к черту.

Я киваю. А что еще я могу сделать? Самое главное не то, что кажется лично мне правильным. Я перегибаюсь к нему и чмокаю Рива в щеку. Все происходит так быстро, что я даже не успеваю заметить, что выражает его лицо. Через мгновение я выпрыгиваю из машины и несусь к двери.

Запыхавшаяся и раскрасневшаяся, я взбегаю по лестнице и врываюсь в комнату. Надя в большом папином гарвардском свитере и навороченных тапках заходит в комнату, когда я причесываюсь перед зеркалом.

– Привет, – говорю я. – Я думала, что ты сегодня поедешь в конюшни.

– Поеду чуть позже. – Она садится на кровать и смотрит на меня. – Ты выглядишь счастливой.

– Да?

– Да. Это Рив тебя подвез до дома?

Я заметила, что ее голос звучит как-то странно. Очень резко.

– Да. Мы с компанией гуляли по центру, и он подбросил меня по пути к Алексу.

Надя ничего не отвечает. Она знает, что я лгу. Я сама знаю это. Эта ложь встает между нами.

– Я видела, как ты его поцеловала, – наконец, говорит она.

– В щеку!

Она качает головой, глядя на меня так, будто не узнает.

– Ты же сама знаешь, что это неправильно. Чем бы вы там с ним ни занимались, это неправильно.

– Почему? – Мой голос ослаб. Меня раздражает, что Надя смотрит на меня с таким разочарованием.

– Тебе прекрасно известно, как к нему относится Ренни. Он ее парень.

– Нет. Она так думает, но он – не ее. – Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. – Я не понимаю, как ты можешь ее защищать после всего, что она мне сделала. Неужели ты ничего не замечала? Она почти два месяца делает вид, что меня не существует и распускает сплетни у меня за спиной! Я знаю, что ты и твои друзья делали украшения для ее новогодней вечеринки. Как ты думаешь, что я чувствую? Предполагается, что ты должна быть на моей стороне, Надя. Я твоя сестра, а не она!

– Речь не о том, что делает она, а о том, что вытворяешь ты. – У Нади тоже глаза на мокром месте.

– Надя, – я не знаю, что сказать, чтобы все исправить и, прежде, чем хоть что-то приходит мне в голову, она срывается с места и выбегает из комнаты. Я зову ее, но она не возвращается.

Мои пятничные вечера в последнее время становятся все менее и менее веселыми. Лилия устраивает большую вечеринку, а я сижу на полу в гостиной и распутываю новогоднюю электрическую гирлянду. Очень увлекательное занятие. Папа с Пэтом уехали покупать елку в «Ассоциацию молодых христиан» с вырезанным из газеты скидочным купоном. Пэт все время бурчал себе под нос.

– Я хочу, чтобы она пахла елкой. А то некоторые вообще не пахнут.

Я положила ему руки на плечи и напутствовала.

– Она должна быть высокой и дешевой, Пэт. В этом состоит твоя миссия.

Мне до сих пор странно, что мы тратим деньги на рождественские елки. В те времена, когда была жива мама, мы ходили на «елочную охоту». Это она придумала такое название, хотя вообще-то для всех остальных это нарушение закона.

После захода солнца, поужинав, мы вчетвером отправлялись в лес за нашим домом. У каждого в руках был фонарик. Когда мы находили достойный экземпляр, папа с Пэтом брались за лопаты, копали и раскачивали елку. Мы с мамой подбадривали их, и, попивая горячий сидр из термоса, хлопали в ладоши. Звук наших аплодисментов заглушали варежки.

Больше ничего противозаконного мама в своей жизни не делала. Мы несли ель в дом и всю дорогу ее дразнили. Пэт то и дело прислушивался и шептал: «Джуди, по-моему, я слышу сирены!», и мы начинали хохотать. Но мама все равно категорически отказывалась покупать дерево, которых полным-полно в лесу. Неважно, что лес нам не принадлежал. Он находится и находился в собственности «Общества Охраны Окружающей Среды», которое приобрело его, чтобы хоть какие-то части Джар Айленда остались дикими.

Вдруг звонит мобильный, лежащий на кофейном столике. Я беру его и открываю сообщение.

«Мы можем поговорить? Пожалуйста».

Я чувствую, что кривлюсь, как будто съела что-то кислое. Это второй раз, когда Ренни от меня что-то нужно. Первый был, когда она положила в мой шкафчик маргаритку. С такой откровенной манипуляцией я еще не сталкивалась, а теперь еще и это. На маргаритку я никак не среагировала. И в школе продолжала делать вид, что не замечаю Ренни. И сейчас я тоже не отвечу. С какой стати? Почему она вдруг решила, что я захочу второй раз войти в эту реку? С того случая, когда она пыталась меня унизить в «Жирной Ложке» и месяца не прошло.

Я знаю, зачем она это делает. Из-за ссоры с Лилией. Ее наверняка не пригласили на сегодняшнюю вечеринку. Если бы у них все было в порядке, она никогда бы ко мне не обратилась. Так что, спасибо, нет, ведьма.

Я не успеваю стереть первый текст, как приходит второй.

«Пожааалуйста!»

Она что, намеков не понимает? И из-за того, что она снова настаивает, а я снова ей отказываю, я чувствую себя виноватой, и это абсолютная бессмыслица. Я ей ничего не должна. Она вела себя, как стерва, а не я. Ей просто нужно это осознать.

Я пишу ответ: «Иди к черту!», и решаю, что вопрос закрыт. Но она моментально присылает новое сообщение: «Как насчет кофе в “Джава Джонс” в 10?»

У меня отвисает челюсть. У этой девчонки крепкие яйца.

«Я ни за какие коврижки не стану встречаться с тобой в Джава Джонсе», – я так сильно стучу пальцами по телефону, что боюсь, он разобьется.

Насколько я ее знаю, она планирует какую-то грандиозную подлянку в стиле Кэрри Стивена Кинга, типа ведра свиной крови, которая выльется мне на голову, как только я войду в дверь.

«Хорошо. Обойдемся без кофе. Можно я зайду к тебе домой? На пять минут?»

Ренни в своем репертуаре. Она будет ломиться сквозь стены, пока не добьется своего.

Она всегда так поступала, когда мы были детьми. Однажды Ренни понадобилось получить разрешение сходить на ночной сеанс фильма ужасов, которому, кстати, за особую «кровавость» была присвоена категория «R»[8]. Пейдж наотрез отказалась ее пустить, но Ренни продолжала добиваться своего, пока мама не изменила своего решения. Сами догадываетесь на какое.

Я пишу ответ: «Умри, сука!» и сую мобильный под подушку. С меня хватит. Кстати, эту чертову гирлянду я тоже распутала. Во всем, как всегда, виноват Пэт. Это он каждый год запихивает ее в мешок как попало вместо того, чтобы сложить аккуратно. Я роюсь в коробках в поисках верхушки для елки, но вместо нее нахожу завернутого в газету фарфорового ангела. Протерев подоконник рукавом черного свитера, я ставлю его на окно. В ангеле есть углубление для свечи, маленькой, в металлическом стаканчике. Мы почему-то никогда не ставили туда свечи. Надо будет в этом году купить несколько и зажечь. Не помню, откуда у нас появился этот ангел, остался ли он с прежних времен или его подарили позже, но когда я его вижу, я всегда вспоминаю о Джуди.

В дверь кто-то звонит. Шэп соскакивает со стула, бежит к входной двери и гавкает.

О нет! Только не это.

Я выглядываю в окно и вижу на нашей подъездной дорожке белый джип.

Черт! Нет!

В дверь снова звонят, а потом и стучат.

Нетерпеливо стучат.

Я встаю рядом с дверью и ору.

– Пошла вон с моей частной собственности, Ренн! – Хорошо бы Шэп был у нас сторожевым псом. Я бы спустила его на нее.

– Кэт, да ладно тебе! Поговори со мной!

Я прислоняюсь спиной к двери. Она продолжает стучать.

Это становится смешным. Ренни все-таки нашла способ выставить меня идиоткой. Бедная деточка прячется за дверью и боится встретиться лицом к лицу со своим мучителем. Вот ужас-то…

Я резко распахиваю дверь.

– У тебя есть 60 секунд. Время пошло.

Ренни смущенно улыбается. На ней свитер оливкового цвета, темные джинсы и отделанные кожаной бахромой пастушьи мокасины, которые выглядят очень смешно.

– Привет, – говорит она, как ни в чем не бывало.

Я молчу. Я стою и жду, когда она начнет. А Ренни и не думает начинать, она просто пялится на меня, как будто у нее амнезия, и она не может вспомнить, кто я.

Потом она прикусывает губу и кивает.

– Кэт, – говорит она и умолкает, чтобы сделать глубокий вдох. – Прости меня. – Она поднимает и протягивает мне руки, как какой-то подарок. Я никак не реагирую, и она бессильно роняет руки вниз.

Я смеюсь. Я не могу сдержаться, и из моего рта в воздух вырывается облачко пара.

– В чем дело? Зачем ты сюда явилась?

Она вздыхает, как будто я только что сделала ей больно.

– Я понимаю, что люди, с которыми я в последнее время общаюсь, не слишком хорошо к тебе относились… Лилия, Эшлин…

– Не надо, – Я трясу головой, чтобы прекратить это прямо сейчас. – Не смей никого обвинять в том, что ты сама мне делала последние четыре года, – не говорю, а рычу я.

Ее глаза вспыхивают, но она быстро опускает их вниз.

– Я… Я…

– Хватит. – Я толкаю дверь, чтобы закрыть, потому что это смешно.

Ренни выставляет ногу вперед и блокирует дверь.

– Подожди. Ладно. Мне бы очень хотелось вернуться в наш первый день в школе и все изменить. Я очень хочу, чтобы все стало, как раньше, Кэт.

– Это невозможно, – говорю я ей. Слишком поздно.

– Знаю. И это очень сильно меня расстраивает.

Я прислоняюсь к двери.

– Знаешь, что самое забавное? Это момент, который ты выбрала. Мне нравится, что ты пришла извиняться именно сейчас, когда все твои друзья от тебя отвернулись, и вокруг никого не осталось. – Я чуть ли не кричу.

Она смотрит на меня широко открытыми глазами.

– Все в школе об этом знают, Рен. Вы с драгоценной Лилией в контрах. – Сама не знаю, почему я говорю такое про Лилию. Я же с ней помирилась. Я простила ее. У нас сейчас все в порядке. Как будто гнев еще остался где-то внутри и теперь сочится наружу. – Это ты переманила ее, почему ты решила, что мне не наплевать, что она тебя послала? – Я смеюсь, и осознаю, что это звучит наигранно, но мне все равно. – Как мне все это нравится! Бог шельму метит, детка. – Я снова пытаюсь закрыть дверь.

– Погоди! Пожалуйста, Кэт. Дай мне еще секундочку. Лилия – двуличная стерва. Настолько двуличная, что это на грани сумасшествия. До настоящего времени мне это и в голову не приходило. – Ренни говорит с такой убежденностью, в такой уверенностью в своих словах. В ее больном мозгу это Лилия во всем виновата.

Я гляжу на нее, раскрыв рот от удивления.

– Неужели ты не поняла, маленькая идиотка? В мире нет таких слов, которые бы заставили меня забыть о том, что ты мне сделала. – Я чувствую, как во мне все закипает, хотя я и стараюсь говорить спокойно. – Обо всех ушатах грязи, которые ты на меня вылила. Обо всех унижениях. Я не заслужила такого. Я была твоим другом и никогда не делала тебе ничего плохого.

Ренни начинает дрожать. Она обхватывает себя руками, но это не помогает. Она пялится на свои уродские ботинки.

– Отлично. Ты права. Во всем. Я получила по заслугам.

Я даже не пытаюсь ее утешить.

– В этом я как раз не уверена, Рен. Я очень надеюсь, что тебе еще воздастся за все, что ты заслужила. Я уверена, что все будет еще хуже.

Эти слова оставляют в моем рту плохой привкус. Они подлые. По-настоящему подлые. Даже слишком.

Мне кажется, что она сейчас пошлет меня к черту. Но этого не происходит. Она смотрит на меня полными слез глазами и делает шаг назад.

– Можно мне сказать еще одну вещь, последнюю. Я хочу, чтобы ты знала – до конца жизни мне будет стыдно, что я не поддержала тебя, когда твоя мама заболела. Ты скоро уедешь в Оберлин, и мы больше не никогда увидимся, но я хочу, чтобы ты об этом помнила.

Мне почему-то трудно говорить. У меня сводит горло.

– Отлично. Тебе и должно быть стыдно, – у меня начинает дрожать подбородок.

Ренни видит это и тут же заливается слезами.

– Прости меня, – всхлипывает она. Она садится на ступени, обхватывает голову руками и начинает рыдать.

Я потрясена. И до меня вдруг доходит, что я получила то, что всегда хотела. Не месть, а раскаяние. По-настоящему. Мне слишком грустно, чтобы я могла радоваться. Так не должно было быть.

Я тоже сажусь на лестницу, на одну ступеньку выше и смотрю, как ходят ходуном ее плечи. Я не могу не утешить ее хоть немного. Я похлопываю ее по спине. Дважды. Черт! Я всего лишь человек.

К дому подъезжает машина, в которой Пэт и папа. На крыше к багажнику привязана елка. Пэт удивленно выпучивает глаза. Я качаю головой – пусть знает, что все в порядке. Он подталкивает папу в гараж.

Ренни поднимает голову.

– Я хочу тебе кое-что пообещать. Я больше никогда-никогда не сделаю тебе ничего плохого, Кэт. – У меня пересыхает в горле, и я слегка киваю в знак того, что услышала ее. – А еще я хочу позвать тебя на мою новогоднюю вечеринку.

Я собираюсь поблагодарить ее и отказаться, но потом до меня доходит. Если я приду к ней, то своими глазами увижу то, что произойдет между Ривом и Лилией.

– Что, если я приду не одна? – спрашиваю я, имея в виду Мэри. – Это на крайний случай, если не найду, чем больше заняться?

Ренни смеется.

– Узнаю Кэт. Конечно. Приводи, кого захочешь. – Она встает и потягивается. – Там у нас будет свой вышибала, как в подпольном баре. – Она фальшиво улыбается. – Я даже подготовила специальный сюрприз в полночь, ты будешь главным действующим лицом этого шоу. Вот так-то, детка!

Я закатываю глаза, Ренни в своем репертуаре.

– Послушай… Я ценю, что ты пришла ко мне, – хрипло говорю я. – И то, что ты сказала.

Она улыбается.

– Это самое меньшее, что я могла сделать. – Она чешет Шэпа между ушами и целует его в голову. – Пока, Кэт.

– Пока, Рен.

Странно, но мне кажется, что мы не прощаемся, а наоборот начинаем что-то новое.

Вернувшись из школы, я запираю бар и дверь в винный подвал, потом надписываю каллиграфическим почерком карточку «Закрыто для посещения» и приклеиваю ее на дверь родительской спальни. Я сомневаюсь, вешать ли на входной двери объявление: «При входе в дом, снимайте, пожалуйста, обувь», но потом решаю, что это будет слишком. Если увижу, что кто-то залезет на белый диван с ногами, просто вежливо попрошу этого не делать.

Я надеваю черный кружевной корсет, который мне купила Кэт. У меня не хватило храбрости носить его до этого момента, но раз я сегодня хозяйка, значит, должна выглядеть сногсшибательно. К корсету прекрасно подходит серая плиссированная мини-юбка и золотой кулон в виде подковы. Я завила и взбила волосы, и прическа кажется объемной и пышной. Последний штрих – бледно-розовая помада и чуточку духов.

Я вижу в окно, как подъезжает к дому грузовик Рива, и он идет к двери с четырьмя коробками пиццы в руках. Я подбегаю к двери и распахиваю ее до того, как он успевает позвонить.

При виде меня у него отвисает челюсть.

– Черт, Чоу.

Именно на такую реакцию я и рассчитывала, но все равно чувствую, как мои щеки заливает краска.

– Спасибо, что заехал за пиццей, – говорю я и пропускаю его в дом. Он отдает мне коробки, снимает ботинки и ставит их у стены. На нем белые вязанные носки с серым большим пальцем, той же фирмы, что носит папа. Я почему-то этому рада.

Я чувствую, как он на меня смотрит, веду его на кухню и кладу коробки на стол.

– Еще раз спасибо, – говорю я просто, чтобы не молчать.

– Не за что.

– А кеги ты привез? – спрашиваю я.

– Они в багажнике грузовика.

– Я помогу тебе их донести.

Рив смеется.

– Они слишком тяжелые для нас с тобой. Я возьму в помощники Пи-Джея, когда он приедет. – Он еще раз окидывает меня взглядом. – У тебя слишком короткая юбка, чтобы что-то делать.

Я надуваю губы.

– Вовсе нет, не настолько.

Он ухмыляется, потом кладет руки мне на бедра и легко и непринужденно притягивает меня к себе. Он не сводит с меня глаз и действует осторожно, давая мне возможность остановить его в любой момент, если захочу.

Но я не хочу. То есть, наоборот. Хочу.

И он уверенно целует меня своими мягкими губами. Он и вправду умеет целоваться.

Не помню, чтобы я приглашала так много людей. Я же ясно сказала, никаких младшеклассников, и почему тогда я вижу у себя девчонок из команды чирлидинга? Эта вечеринка оказалась совсем не VIP. А еще быть хозяйкой вечеринки – то еще удовольствие. Я все время бегаю с тряпкой, вытирая пролитое, и делаю музыку тише. Я еще и глотка алкоголя не сделала!

Слава богу, здесь Рив.

Он стоит у дверей и требует, чтобы люди снимали обувь.

– Морисси, тебя что, в хлеву растили? – рычит он и подмигивает мне, когда ловит на себе мой взгляд.

Я хожу по первому этажу и вдруг вижу ее. Ренни. Не могу поверить, но она здесь, пьет пиво, развалившись на моем диване, закинув на него ноги в сапогах на шпильках, и это притом, что она лучше всех знает правила этого дома. Рядом с ней на подлокотнике сидит Эшлин.

Я не знаю, что делать. Если я попытаюсь ее вытурить, это будет тот еще спектакль, а она именно этого и хочет. Она просто мечтает, чтобы мы устроили скандал на глазах у всех, поэтому я поступаю ровно наоборот. Я беру из кухни миску с чипсами и с ангельской улыбкой подплываю к дивану.

– Привет, девчонки! – Я плюхаюсь рядом.

Ренни одаривает меня фальшивой улыбкой, приподнимая одни уголки губ, а Эш наклоняется и обнимает меня.

– Лили, все так плохо, – завывает она.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Сегодня вечером Дерек мне сказал, что мы останемся друзьями. Он не хочет ничего серьезного в выпускном классе. – Эшлин трубно сморкается в столовую салфетку.

– Ух-ты! – говорю я. – Это так на него похоже.

– Эш, это лучшее, что могло случиться, – говорит Ренни, отхлебывая пиво из стакана. – Дерек не годится для серьезных отношений.

Я подвигаю миску с чипсами к Эшлин. Она засовывает себе в рот целую пригоршню.

– Зато у вас с Ривом все серьезно, и Лил с Алексом тоже скорее всего будут вместе. А мне кто остается? Пи-Джей? – Она кривится.

Я не произношу вслух то, что думаю. У Рива с Ренни ничего серьезного нет, потому что у меня с ним все серьезно. Я жду, когда Ренни сама поправит Эш, но она продолжает пить свое пиво. Все, что мы от нее слышим это:

– По-моему, Пи-Джей вполне симпатичный. Не волнуйся, Эш, ты еще найдешь своего парня. Я же нашла.

Я встаю. Я не могу больше слышать эту чушь.

– Эш, я на секундочку отойду. Мне надо посмотреть, не забрался ли кто-нибудь на второй этаж.

Ренни закатывает глаза.

– Никто не сможет веселиться, если ты будешь шнырять повсюду, как тюремный охранник. Это же вечеринка. Успокойся.

Только я собираюсь ответить, как в гостиную врывается Рив. Он подхватывает Ренни с дивана и закидывает на плечо, как будто она ничего не весит, хотя это далеко не так.

– Опусти меня сейчас же, – визжит она, болтая ногами в воздухе.

– В этом доме не ходят в уличной обуви, Рен! – говорит он и снимает с нее сапоги. Когда он кидает ее обратно на диван, стакан падает, и пиво заливает все вокруг, даже мою руку.

– Прекрасно, спасибо ребята, – говорю я и начинаю промокать пятна салфетками.

Рив наклоняется и помогает.

– Прости, Чоу.

– Да успокойся ты, Лил, – небрежно цедит Ренни. Ее лицо до сих пор красное после того, как ее подержали вниз головой. – Это же пиво! На вечеринках оно всегда проливается!

– Ренни, если ты еще хоть раз попросишь меня успокоиться, клянусь… – Я серьезна, как никогда.

Ренни прищуривается, и мы смотрим друг на друга. Рив пытается обхватить нас обеих руками, но я выворачиваюсь.

– Эй, – кричу я Алексу. – Я не видела тебя целую вечность!

Алекс откусывает кусок пиццы.

– Я все время тут. – Он отхлебывает пиво. – Да, и я заезжал за пиццей, но мне сказали, что ее уже кто-то забрал.

Я хлопаю себя рукой по губам.

– Господи! Мне так жаль! Я забыла написать тебе сообщение!

Алекс засовывает остатки пиццы в рот.

– Ничего страшного.

– Прости меня, пожалуйста, Линди, – говорю я, и Ренни закатывает глаза.

– Да уж, прости Линди, – манерно тянет Рив. – Я обо всем позаботился.

Алекс переводит взгляд с меня на стоящего рядом Рива.

– Просто пиццерия была ему по пути, когда он забирал кеги, я подумала, что так будет проще, – быстро встреваю я.

– Ничего страшного, – повторяет Алекс, ставя тарелку на столик, потом достает из кармана кошелек, и все внутри меня сжимается в узел. Он вынимает несколько двадцаток и протягивает Риву. – Вот, держи.

– Это еще зачем? – спрашивает его Рив и прищуривается.

Алекс, не опуская руку с деньгами, делает шаг вперед.

– Я же сказал Лил, что беру пиццу на себя.

– Я же сказал, Лил, что беру пиццу на себя, – противным голосом передразнивает его Рив. – Поздно. Я уже ее привез.

Алекс краснеет. Только я собираюсь сказать, чтобы он прекратил, он бросает деньги на столик.

– Сдачу можешь оставить себе.

– Я тебе не разносчик пиццы, урод, – рычит Рив.

Алекс холодно улыбается.

– Кто знает, может, через пару лет и будешь.

Я закрываю лицо рукой. Не могу поверить, что Алекс это сказал. Он никогда в жизни не говорил таким тоном с Ривом. У Ренни такой вид, будто она собирается вцепиться Алексу в лицо.

Рив сжимает кулак, у меня есть всего две секунды прежде, чем он его ударит. Мне срочно нужно что-то сказать.

Мое сердце колотится как сумасшедшее, но я беру со стола деньги и протягиваю Алексу.

– Спасибо, Линди, но Рив уже за все заплатил. – Я наваливаюсь на Рива и беру его за руку.

Казалось бы, этот жест должен остаться незамеченным, но тут у Алекса сжимаются челюсти. Я поворачиваю голову и вижу на диване Ренни. Ее рот открыт так широко, что видны коренные зубы. Мои нервы напряжены, как натянутая струна, но я не двигаюсь. Все это видят. Все видят нас.

Рив потрясенно смотрит на меня. Ему явно все это не нравится. Он выдергивает свою руку из моей.

– Что ты делаешь, Чоу? – говорит он так, будто я сошла с ума, как будто никакого разговора в грузовике не было, как будто мы никогда не целовались. Хмыкнув, он отходит от меня, берет бумажную тарелку Алекса и скрывается в кухне, а я остаюсь на виду у всех с открытым ртом. Что это было?

Я больше не могу выносить взгляды Ренни и вообще чьи-либо взгляды. Развернувшись на каблуках, я бегу наверх. Кто говорил, что надо поступать так, как чувствуешь, и плевать на людей, которым это не понравится? Ведь именно я настаивала, чтобы мы были осторожными.

Я иду прямиком в свою спальню, захлопываю дверь и сажусь перед зеркалом. Волосы в полном беспорядке, прическа приплюснулась, наверное, из-за того, что я два часа носилась и убиралась за всеми. Я причесываюсь и подправляю почти стершуюся помаду. Музыка внизу слышна даже сквозь стены, а мне хочется просто лечь в кровать. Интересно, как скоро я смогу попросить всех убраться?

Я уверена, что он это от неожиданности. Потому что Алекс сказал ему, что он станет разносчиком пиццы. Может, это я все сделала неправильно? Мне не следовало на него давить, пусть делает, что хочет, надо просто дождаться удобного момента.

Господи, я говорю совсем как Мэри.

Вздохнув, я иду вниз проверить, как там дела. Из прихожей я слышу рев двигателя и шорох колес по дорожке. Я выглядываю в окно. Это джип Алекса. Отлично.

Я вижу на кофейном столике в гостиной мокрое пятно, которое нужно вытереть, и иду на кухню за бумажным полотенцем. На полу, прислонившись спиной к плите, сидит Ренни, рядом стоит Рив.

– Риви, я, по-моему, я напилась, – она мотает головой, ее лицо закрыто волосами. – Отвези меня, пожалуйста, домой.

Я не могу поверить. Она выпила всего два стакана пива. Я видела, как она однажды выдула за час упаковку пива и осталась совершенно трезвой.

– Ух-ты, а я и не заметила, что бы ты так уж много пила, – говорю я.

Ренни резко фокусирует на мне взгляд.

– Может, мне кто-то что-то подсыпал в пиво?

Меня шатнуло.

Рив встал.

– Рен, сколько ты выпила?

– Не знаю, – стонет Ренни, снова изображая пьяную. – Я не считала. – Это точно спектакль. Она пробыла на вечеринке каких-то полчаса, и секунду назад была в полном порядке. – Я сама доеду. Не хочу, чтобы ты уходил раньше времени.

– Я не позволю тебе ехать в таком состоянии, – говорит он, мотая головой.

Он помогает ей подняться, и Ренни обнимает его за шею.

– Ты – лучший, Риви, – вздыхает она, закрывает глаза и прижимается в его груди.

– Иди забери свое пальто. Я буду ждать тебя у выхода.

– Ладно. Только быстрее. – Она удаляется нетвердой походкой.

– Я просто подброшу ее до дома, – говорит мне Рив, когда она скрывается из виду.

Я складываю руки на груди и бросаю на него тяжелый взгляд.

– Мне только непонятно, что она тут делает?

Рив напрягается.

– Она здесь из-за нас, Лил. Мы все ее друзья. Что она должна была делать? Сидеть в одиночестве дома?

Я чувствую, как кривятся мои губы. Сколько раз Ренни меня так подставляла?

– Не нужно ее защищать.

– Я знаю, что она часто ведет себя, как последняя стерва, но в душе она хорошая девчонка, – Рив проводит рукой по волосам и смотрит на входную дверь. – Послушай, я только ее довезу до дома и сразу обратно.

Я поджимаю губы.

– Не трудись. Скоро я всех разгоню, – перекинув волосы через плечо, я добавляю. – Кстати, знаешь, Алекс уже уехал.

Рив презрительно усмехается.

– Отлично. Богатенькому мальчику негоже общаться с босяком.

– Рив!

– Риви! Я готова! – доносится от двери голос Ренни.

Он оглядывается.

– Давай я с этим разделаюсь, а потом приеду тебе помочь убраться в доме.

– Я сама справлюсь.

– Ты на меня злишься? – говорит он с раздражением.

– С какой стати? – отвечаю я холодно.

Рив хватает меня за руку.

– Я клянусь, что приеду через 20 минут.

Мне хочется ему сказать, чтобы он не приезжал, но я не могу заставить себя произнести эти слова. Мне хочется, чтобы он вернулся. Я знаю, что это неправильно, но ничего не могу с собой поделать.

Я поправляю складки на юбке.

– Ладно. Если ты так хочешь.

Убедившись, что рядом никого нет, Рив целует меня в лоб, достает из кармана ключи, просит меня оставить ему кусочек пиццы и удаляется.

Через час все уходят, Эш предлагает остаться помочь, но я отказываюсь. Едва выставив ее за дверь, я несусь в спальню и переодеваюсь в симпатичную пижаму: розовую майку с кроликом и шорты. Трясущимися от волнения руками я наношу на лицо лосьон, прыскаю в ложбинку на затылке немного моих любимых духов, собираю волосы в пучок, потом снова распускаю.

Я еще никогда не оставалась наедине с парнем в своем доме. Может случиться все, что угодно.

Мне не хочется, чтобы дело зашло дальше поцелуев. Ну ладно, хочется, и в то же время нет. Я еще не готова. А еще до сих пор злюсь. И точно скажу Риву пару ласковых. Потом мы сядем внизу на диван, и там все и произойдет.

Пока жду, я убираюсь в гостиной, выбрасываю кучу пластиковых стаканов, вытираю столики, взбиваю подушки на диване. Рива все нет, и я достаю пылесос. Проходит еще один час, и кухня тоже становится чистой, весь дом в целом теперь выглядит, как всегда. Я кладу не на бумажную, а на красивую тарелку пару кусков пиццы, заворачиваю в пленку, чтобы подогреть, когда он придет.

И после всего этого мне приходит сообщение: «Я застрял у Ренни. Сегодня вечером уже не вернусь». Я перечитываю его дважды, вдруг я что-то не поняла. Он меня бросил. Ради нее.

Мы с Ренни никогда не влюблялись в одного и того же парня. Она меняла одно увлечение на другое, ей нравились наглые и громкие, с которыми никогда не понятно, встречаются ли они с тобой от скуки или вполне серьезно. Она влюблялась в тех, с кем она чувствовала себя неуверенно. А Ренни всегда была уверена в себе.

Единственный мальчик, в которого влюбилась я, был Патрик Де Брассио. Да и то это сложно назвать настоящей влюбленностью. Он был мне как старший брат, с которым никогда ничего далеко не зайдет. Я была для него младшей сестренкой, ребенком.

У нас с Ренни не было перекрестных влюбленностей, разве что летом перед девятым классом. Мы с Ренни и Кэт еще были друзьями. Но это произошло, когда мы с Ренни остались вдвоем.

Мы встретили мальчика, который продавал мороженое. Он приехал на остров на лето и выглядел нашим ровесником, скорее всего ему было не больше пятнадцати. У него были темно-русые волосы, маленький рот, и жилистое тело, но глядя на него, уже можно было сказать, что он вырастет высоким и сильным. Я видела его уже дважды, и оба раза пропускала Надю вперед, чтобы он сам взял с меня деньги. Мне нравились его веснушки, нравилось, с какой аккуратностью он накладывает ложкой мороженое. У него получались идеальные шарики.

В тот вечер народу почти не было. Я пыталась решить взять ли мне клубничное мороженое с базиликом или черничный сорбет, но не набиралась смелости попросить его дать мне попробовать оба. Но Ренни вдруг перегнулась через морозильную камеру и спросила.

– Сколько тебе лет?

В то лето Ренни частенько заговаривала с незнакомыми мальчиками, парнями, которые приехали на остров на неделю, месяц, либо все лето. Кэт иногда даже проводила с ними время, а мне всегда было за нее немного стыдно.

Он вскинул голову и перестал протирать прилавок.

– Зачем тебе это знать?

– Потому, что здесь работать разрешается только, если тебе уже исполнилось 16, а тебе явно меньше, – сказала Ренни категорично, но при этом состроила ему глазки. Это ее коронный прием. Ренни выглядела такой уверенной в себе, что он был заинтригован и захотел продолжить разговор.

– Сколько бы ты мне дала? – спросил он ее.

– Максимум 15, – сказала она. – А на самом деле сколько?

– Пятнадцать и есть, – признался он. – Я получил эту работу, потому что владелец – мой дядя. Я буду здесь до конца лета. А тебе сколько лет?

– Четырнадцать, – ответила Ренни.

И тут, наконец, он обратил внимание на меня. Я уставилась на холодильные камеры, делая вид, что не слушаю.

– А я тебя раньше видел, – сказал он. – В последний раз ты брала черничное, да? С обсыпкой?

Я кивнула.

По дороге домой я сказала Ренни.

– Не могу поверить, что он меня запомнил.

– Еще бы не запомнил, – ответила она, – у нас на острове больше азиатов нет.

Я посмотрела на нее, пытаясь понять, шутит ли она или нет, но она уже сменила тему. Это правда, что мы чуть ли не единственная азиатская семья на Джар Айленде. Но она никогда раньше не говорила о том, что я от нее чем-то отличаюсь.

В конце недели она пошла с ним на свидание. В этот день я была на конюшне. Ее взбесило, когда я сказала ей, что не пойду на пляж, и что у меня тренировка по верховой езде. Я не помню сейчас, как звали этого мальчика. Я даже не была в него влюблена, да и чем бы мы с ним могли вместе заняться? К тому же я бы никогда не пошла с ним в порт. Мне вообще не разрешали ходить на свидания.

Я помню только то, как меня задели ее слова о том, что он запомнил меня только из-за моей азиатской внешности. Как будто во мне не было ничего запоминающегося или стоящего. Эта мысль долго не давала мне жить спокойно.

Лил сказала, что хорошо бы нам всем встретиться в эти выходные, но я все равно удивилась, когда получила от нее сообщение. Она пригласила нас с Мэри в гости с ночевкой. Это что-то новенькое. Я написала в ответ, что согласна, почему бы и нет, и пошла в гараж за спальником. По-моему, в последний раз я выбиралась к кому-то с ночевкой еще в те времена, когда дружила с Ренни.

Пэт не может меня подбросить. У нас опять сломалась машина. Но в нашем гараже сидит компания его друзей. Большинство из них пьет, но только не Рикки.

– Ладно, – говорю я, – пройдусь пешком.

Не успеваю я отойти от дома, как меня догоняет Рикки.

– Я уже собирался уходить и, если хочешь, могу тебя подбросить.

Я меряю его взглядом.

– Спасибо, но нет. – Мне не нужна благотворительность.

– Кэт, погоди.

– Что, Рикки? – Я очень стараюсь, чтобы мой голос был скучающим и незаинтересованным.

– Ты игнорируешь меня. Почему? Из-за того, что я тебя не поцеловал?

Черт. Ходит вокруг да около. Буду брать с него пример.

– С чего ты решил, что я хочу тебя поцеловать? Не льсти себе.

Рикки смеется.

– Ты же сама прижала меня к стенке, еще бы несколько секунд и ты сожрала бы мне лицо.

Я усмехаюсь. Кем себя возомнил этот придурок?

– Тебе это приснилось.

– Слушай, хочешь начистоту?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

– Говори.

– Ты мне нравишься. Давно нравишься.

– Так в чем проблема?

Рикки машет рукой в сторону гаража.

– Проблема в Пэте. Я пытался сделать все правильно, рассказал о своих чувствах к тебе, но он запретил и думать об этом.

– Разве не я сама должна принимать такие решения?

– Он же не из вредности. Ты же собираешься поступать в этот свой прекрасный колледж, и он не хочет, чтобы тебя что-то отвлекало. Плюс ко всему, он мой друг. Он прочертил линию, и я не хочу ее пересекать. – Он качает головой. – И что у нас может быть впереди? Несколько месяцев вместе? А потом ты уедешь? Я не хочу… ну сама понимаешь, втюриться еще больше, чем сейчас.

Ничего себе! Как мило со стороны Пэта. Зачем он сует свой длинный нос в мои дела? Он мусор не может убрать вокруг дома, а хочет решать, с кем мне встречаться, а с кем нет.

Нет худа без добра. Мне нравится Рикки, но я в него не влюблена. Я не испытываю к нему того, о чем он говорит. Я чмокаю его в щеку.

– Друзья?

Он хмурится, но, в конце концов, на его губах появляется слабая улыбка.

– Да. Друзья.

Рикки высаживает меня, и я вижу на ступеньках Мэри.

– Привет, – говорю я. – А ты чего на улице?

– Привет, – отвечает она, выгибая бровь. – По-моему, Лил нет дома. Я стучала, но она не открывает.

– Хм…

Я звоню в звонок, и через несколько секунд Лил распахивает перед нами дверь и устало улыбается.

– Привет, девчонки.

На ней гарвардский свитер, легинсы и толстые носки. Она не накрашена, голова замотана полотенцем. Наверное, она только что из душа.

Мы входим в дом, и мне требуется целая вечность, чтобы расшнуровать мои армейские ботинки. В моей семье в ботинках даже в кровать ложатся.

Наконец, мне удается их снять, и Лилия ведет нас через гостиную на кухню. Я устраиваюсь у острова, а Мэри садится за стол.

– Как все прошло? – спрашивает Мэри.

Лилия натягивает на руки рукава свитера и прячет в них ладони.

– Не слишком хорошо. У нас не получится сделать это в канун Нового года. Мне кажется, все кончено.

Я выкатываю глаза.

– Лил, ты уже раз десять говорила то же самое!

Лилия уверенно мотает головой.

– На этот раз все по-другому. По-моему, Рив с самого начала водил меня за нос.

Мэри складывает руки на груди.

– Не может быть. Он влюблен в тебя. Я видела это собственными глазами.

– Мэри, он играет со мной в ту же игру, что и с тобой! И ты не зря беспокоилась, что видела их с Ренни в театре.

Она дергает себя за волосы.

– Боже, какая же я была дура!

– Ладно-ладно, – говорю я. – Что случилось? Он не пришел на вечеринку?

– Нет. Он пришел. И все было хорошо…

– И? – Мэри с напряженным взглядом наклоняется вперед.

Лицо Лилии розовеет.

– Пару дней назад у нас с ним был разговор. О том, чтобы больше ни от кого не скрываться. Рассказать друзьям, что мы теперь вместе. Он сам на этом настаивал! – Она закусывает нижнюю губу. – И когда у меня появилась такая возможность, я попыталась. При всех. При Алексе, Ренни… и всех остальных.

Вот это да. Ну и Лил. Пошла ва-банк. Девушка шагает семимильными шагами.

– Но он от меня отказался. Оставил у всех на глазах! – Лил поворачивается к Мэри, у той широко распахнуты глаза. – Я всю ночь думала о тебе, Мэри. О том дне на пароме. Какой униженной ты себя тогда чувствовала. – Она трясет головой, не в силах даже закончить свою мысль.

– И он проделал то же самое и с тобой, – говорю я.

– Даже хуже, – Лилия кусает нижнюю губу. – А потом еще Ренни в отместку притворилась, что я ей подсыпала что-то в пиво, и попросила Рива довезти ее до дома. Он обещал, что вернется, но не вернулся.

Это очень похоже на Ренни. Интересно, как воспримет Лилия то, что Ренни явилась ко мне вчера с извинениями? Только я открываю рот, чтобы рассказать обо всем в сокращенной версии, без слез, как Мэри говорит:

– Ренни – ведьма.

Лилия выглядит так, будто до сих пор не может поверить в случившееся.

– Плевать мне на Ренни. Рив – манипулятор высшей пробы. Все, что он говорит – ложь. – Она сглатывает. – Я тоже, конечно, иногда вру. Но если бы все это было на самом деле, он бы сделал мне очень больно, понимаете? – Она вздыхает. – А я еще пыталась его защитить от вас тогда, в туалете. Господи, да он обвел меня вокруг пальца!

– Да уж, обыграл тебя вчистую, – киваю я. – Черт бы его побрал.

– Прости, что не смогла довести это дело до конца, – говорит Лилия Мэри. Я пыталась. Я правда очень старалась.

Странно, но мне кажется, что Мэри испытывает облегчение.

– Лилия, не говори так, – горячо возражает она. – Я так благодарна тебе за все, что ты сделала. Ведь это совсем непросто притворяться так долго.

Лилия часто моргает.

– Да ладно. Мне не жалко, – она выпивает залпом свой напиток.

Мэри теребит локон.

– Не могу поверить. Так все было хорошо. Тот поцелуй на парковке…

– Знаю, – кивает Лилия. – Он даже пригласил меня завтра к себе домой на день открытых дверей.

– Погоди-ка, Рив пригласил тебя к себе? – Это первое, что я слышу из всего разговора. – Я когда-то была у него на таком мероприятии.

– Я, разумеется, не пойду, – облокотившись о столешницу, Лилия спрашивает. – Кстати, а что такое день открытых дверей?

– Это когда соседи заходят провести время, – я ковыряю ноготь. – Папа с мамой брали меня туда с собой пару раз. Мы смотрели футбол, наряжали елку, ели разную еду. – Я поднимаю голову и говорю. – Йоу, то, что он тебя позвал, это тебе не хухры-мухры! Как думаешь, сколько девушек он знакомил со своей мамой?

– Я с ней знакома, – говорит Лилия. – Мы много раз проводили время у него дома.

Я машу на нее рукой.

– Да, но это будет совсем другое. Типа: «мам, пап, бабуля, дядя Крис, тетя Линда – это девушка, с которой я встречаюсь». Сомневаюсь, чтобы он проделывал это раньше. – Лилия открывает рот, чтобы начать спорить, а я мечтательно добавляю. – Мама Рива бомбически готовит… Она каждый год варит суп с гребешками и морепродуктами: креветками, ракушками… Кстати, а у тебя есть что-нибудь перекусить? Умираю с голода.

Лилия роется в холодильнике.

– У меня осталась пицца, хумус, бри.

– Дай мне немного бри, – говорю я. Никогда не отказываюсь от сыра.

– А ты Мэри? – спрашивает Лилия и кладет сыр на деревянную разделочную доску. Потом идет к буфету и достает крекеры и Нутеллу.

– Я не голодна, – отвечает Мэри, не поднимая головы. – Я просто не могу поверить, что все кончилось.

Я тоже. Голову даю на отсечение, что Рив в нее влюбился. К тому же, меня здесь вчера не было.

Лилия закатывает глаза.

– Что есть, то есть. И я рада, что все закончилось. Теперь мне никогда в жизни больше не придется притворяться милой перед Ривом Табатски. – Она берет пульт. – Давайте посмотрим кино. Что-нибудь девчачье.

Я издаю стон, и Лилия швыряет мне в голову подушкой.

Я просыпаюсь от телефонного звонка. Я укрыта с головой стеганым одеялом, шторы плотно задернуты, и в комнате темно. Я сажусь и вслепую пытаюсь найти свой телефон. Звонок умолкает, и я снова ложусь. Но телефон начинает звонить снова.

Кэт раскинулась на полу поверх спального мешка, завернувшись в мое детское одеяло.

– Выключит кто-нибудь эту дрянь или нет? – громко стонет она.

Мэри, устроившаяся на моем двухместном диване, поднимает голову и спрашивает.

– А сколько сейчас времени?

– Еще рань несусветная, – рявкает Кэт.

В конце концов, я нахожу телефон на самом краю кровати. Это Рив. Я быстро сажусь.

– Это он, ребята! – воплю я.

Кэт прыгает ко мне, а Мэри устраивается рядом на полу. Теперь уже никто не спит.

– Что мне делать? – спрашиваю я. Меня охватывает паника. – Ответить или нет? – Вчера я сдуру пообещала, что больше никогда в жизни не буду разговаривать с Ривом Табатски. Но мне и в голову не приходило, что он может сам мне позвонить.

– Включи громкую связь! – приказывает мне Кэт. – Будь резкой!

Я жму на кнопку микрофона, и у меня дрожат руки.

– Алло?

– Эй, что происходит?

– Кто это? – отвечаю я сонным голосом, и Кэт с хохотом валится на спину. Мэри съежилась рядом и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Не знаю, дышит ли она.

– Это Рив! – Мне по голосу понятно, что он зол. – Почему ты до сих пор не здесь?

– Я только что проснулась. Просто проспала. Извини. – Я стараюсь, чтобы в моем голове при всем желании нельзя было услышать ни капли сожаления.

Он фыркает.

– Ты можешь приехать прямо сейчас?

Мое сердце пропускает один удар. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь вызвать себе хоть капельку злости, которую я чувствовала вчера, когда он не пришел, но ее не было. Вот еще одно доказательство, что дело зашло слишком далеко.

– Мне кажется, я не смогу, – без уверенности отвечаю я.

Мэри прикрывает рот рукой, а Кэт катается по полу и дрыгает ногами в воздухе.

Рив долго молчит в трубку, и я уже думаю, что нас разъединили.

– Я сейчас приеду, – наконец говорит он, и мое сердце останавливается.

– Подожди! – кричу я, но на этот раз он действительно кладет трубку. Я бросаю телефон и в ужасе смотрю на подруг.

– Господи! Господи! И что мне теперь делать? Он сейчас будет тут!

Кэт подпрыгивает, стоя на месте.

– Да! Пусть приезжает! Ничего еще не кончено! – Кэт, пританцовывая, подходит к окну и выглядывает на улицу. – Он все еще у тебя на крючке. Иначе что бы ему еще понадобилось от тебя?

– Понятия не имею, чего он хочет! – Какое это имеет значение? Он будет здесь через пять минут! Я ни за что не открою в таком виде. Я бегу в ванную, плещу холодной водой в лицо, наскоро чищу зубы. Я сдираю с себя свитер и снова надеваю тот симпатичный комплект с майкой и шортами.

Мне слышно, как Кэт с Мэри обсуждают в моей комнате, как мне себя вести.

– По-моему, когда она откроет, ей нужно притвориться рассвирепевшей, потом стать расстроенной и в конце просто грустной. Ну, ты понимаешь, что бы ему было максимально плохо. – Она кричит мне. – Лил, как ты думаешь, тебе удастся выжать из себя пару слезинок?

– Мне кажется, она не должна плакать, – возражает Мэри. – Ей наоборот нужно выглядеть разъяренной, как пантера. Может даже дать ему пощечину.

Кэт начинает хохотать.

– По-моему, мне просто нужно с этим поскорее покончить, – говорю я скорее себе, а не им.

Я выхожу из ванной и вижу, что Кэт с Мэри уже спрятались в гостиной за диваном.

– Ребят, а вдруг он захочет войти? – спрашиваю я, надевая худи. – Он вас увидит.

– Но мы же хотим все слышать, – ноет Кэт. – Не пускай его за порог, и все будет в порядке.

– Что-то я нервничаю, – говорю я и кладу ладони на щеки. Они горячие, а ладони, как лед.

– Не надо, – успокаивает меня Мэри. – Ты великолепна, как и всегда.

Звонит дверной звонок, и у меня внутри все сжимается.

– Черт, у него что, крылья выросли? – шепчет Кэт.

Я смотри на Мэри, и она одобрительно кивает.

– Уничтожь его, Лил.

Я открываю дверь. За ней стоит Рив в джинсах, рубашке и пуховике.

– Почему ты еще не одета? – возмущенно спрашивает он, засунув руки в карманы.

– Я же говорила, что проспала, – отвечаю я и опускаю голову так, чтобы волосы закрывали лицо. – Да, я знаю. Ты уже это говорил, когда звонил.

– Почему ты сказала, что не знаешь, придешь или нет? – Он, кажется, на самом деле очень расстроен, и это на мгновение сбивает меня с толку.

– Я даже не знала, приглашена ли я еще?

Его брови сливаются в одну линию.

– Почему?

Он действительно не понимает или притворяется?

– Ты ведь так и не вернулся.

Рив облегченно выдыхает.

– Я же тебе говорил, что мне нужно было довезти Ренни до дома! Она же была такой пьяной!

– Да брось, Ренни с тобой играет, а ты ей это разрешаешь.

– Я не мог просто так уехать, Чоу. Она разбудила маму, чтобы та со мной поздоровалась, потом они достали старые фотоальбомы с нашими детскими фотографиями.

Он говорит правду, я чувствую это. Именно это и должна была предпринять Ренни, зная, что я сижу дома и жду его. Но я отбрасываю подальше эту мысль и скучающим голосом цежу.

– Неважно.

– Рен много для меня значит, – напряженно объясняет он. – Она оказывалась рядом всегда, когда я в этом нуждался. Я не хочу делать ей больно. И ты, как никто другой должна это понимать.

Я скрещиваю руки на груди.

– Почему интересно?

– Ты же так всегда печешься о чувствах Линда!

Как упрекать меня Алексом?

– Да, мне не все равно, что он чувствует. Он мне дорог потому, что он мой друг. Он тоже всегда оказывается рядом, когда мне это нужно. Вот такой он человек. Он хороший.

Рив цепенеет, и я чувствую, что удовлетворена. Ревнуй. Задыхайся от ревности.

– Кстати, на вечеринке я и собиралась показать Алексу, что мы вместе. Хотя и знала, что это может его ранить. Я все равно решилась. В отличие от тебя. Ты же сам предложил сыграть в эту игру, Рив, но как только дошло до дела, сразу в кусты.

– Ничего не в кусты! Я просто не хотел делать это так резко!

– Имеешь в виду, что ты не хотел так резко рвать с Ренни? Она ведь твоя девушка и все такое.

Рив трясет головой и резко выдыхает.

– Я этого не говорил, сама прекрасно знаешь! – Он отворачивается в сторону. – Можешь просто одеться и пойти со мной? Мы потом обо всем поговорим. Моя мама тебя ждет.

У меня екает сердце. Господи! Его мама? Мне очень хочется сломя голову одеть что-нибудь красивое и пойти с ним. Если бы за моей спиной не прятались Кэт с Мэри, я бы так и поступила.

Но я не могу. Они здесь, и все это игра.

– Не думаю, – отвечаю я, гордо подняв подбородок. – Честно говоря, я сейчас не в том настроении, чтобы общаться с твоей семьей. Мы же не вместе.

Он бледнеет.

– Ты серьезно? Да ладно тебе, Чоу, давай я сейчас позвоню Ренни и расскажу о своих чувствах к тебе.

– Это необязательно, – я начинаю закрывать перед ним дверь, но он хватается за нее рукой.

– Подожди! Ты права. Я сдрейфил. Мне нужно было ей все рассказать еще несколько недель тому назад. Но я испугался, Лилия. Пожалуйста, дай мне еще один шанс. Я тебе докажу! – Он пытается схватить меня за руку, но я отступаю назад и качаю головой.

Я даже не могу на него смотреть.

Все это по-настоящему. Он со мной не играет. Достаточно было просто увидеть его расстроенное лицо, и сразу стало понятно, что это правда.

А еще я знаю, что не смогу так больше. Мне нужно закончить это прямо сейчас. Если я этого не сделаю в эту же секунду, я вообще не смогу с ним порвать. Лучше уж так. Чем дольше это тянется, тем больнее будет нам всем. Все зашло очень далеко.

Я влюбилась в того, в кого не должна. В парня, который разбил сердце Мэри. В того, кого любит Ренни. В лучшего друга Алекса.

Это ничем хорошим не закончится. Нужно рвать прямо сейчас.

Я делаю глубокий вдох.

– Ты уже показал, кем являешься. И делаешь это снова и снова. Самое удивительно, что я это давно знаю. Но почему-то в последние недели я себя убедила, что ты не такой самовлюбленный кретин, каким я тебя много лет помню. Может… может мне просто стало тебя жалко… – Я качаю головой. – Но каким ты был, таким и остался, Рив. Дело в том, что ты просто не способен относиться ко мне так, как я этого заслуживаю. И никогда не сможешь. Поэтому давай закончим. Наверняка тебе уже страшно надоело прикидываться хорошим мальчиком, как и мне – притворяться, что я тебе верю.

Я чувствую, что это мой рот, а не я произношу эти слова. Я сама на себя не похожа. Потому что все это ложь.

Но я вижу, что Рив ей верит. Верит всему. Его глаза становятся пустыми. Он закрывается от меня.

То, как он быстро всему этому верит, ранит больше всего, ведь в глубине души он знает об этом. Я вытащила на свет его самые глубокие страхи и использовала против него, страшнее предательства сложно и придумать.

И все-таки я жду, что он будет сопротивляться, скажет, что я не права. Ведь Рив Табатски, которого я знаю, никогда не сдается. Похоже, только не в этот раз.

Уходи! Пожалуйста, уходи!

Именно это он и делает. Не говоря ни слова, он разворачивается, идет к грузовику и уезжает.

Я закрываю дверь, Кэт скачет, как угорелая, а Мэри заворожено смотрит на дверь.

– Простите, – говорю я. – Но я так и не дождалась кануна Нового года.

– Ну и к черту это Новый Год! Все кончено здесь и сейчас, крошка!

Мне страшно смотреть на Мэри. Разве это не все, что я могла для нее сделать?

Мне кажется, что какая-то часть меня умерла.

– Господи, – произносит она, и слова льются из ее рта, как мед. – Я чувствую, что это случилось. – Мэри фокусирует взгляд на мне и дотрагивается до груди. – Ее глаза светятся. – Я чувствую, что его сердце разбито.

Я заставляю себя улыбнуться.

Подруги ушли от меня уже во второй половине дня. К этому времени угрызения совести, которые мучили меня после ухода Рива, выросли в тяжелейшее чувство вины.

Я снова и снова прокручиваю в голове ту сцену, слова, которые я ему говорила, вспоминаю, какой была жестокой и холодной.

Кэт с Мэри много раз проигрывали эту сцену друг с другом. Изображая Рива, они басом говорили: «Моя мама тебя ждет». Клянусь, они повторили это чуть ли не сотню раз, и все сильней и сильней их разбирал смех.

Они бы так не смеялись, если бы могли посмотреть на него из своего укрытия. Они не видели, какая боль была в его глазах. Зато я видела.

Как только Рив уехал, Кэт положила мой мобильный на кухонный остров, чтобы он все время был на глазах. Она сказала, что им рано уходить, ведь Рив обязательно позвонит по дороге домой. А еще попросила нас говорить тише на тот случай, если он крутится где-то рядом.

Конечно, нет. Он не вернулся, и не позвонил. Я знала, что так будет. Кэт живописала нам картину, как Рив мучается, то берет, то откладывает свой мобильный. Наверняка он позвонит после обеда. Когда и этот срок прошел, Кэт заявила, что он точно проявится до того, как они уйдут. Сворачивая спальный мешок, она поклялась, что Рив напишет мне сообщение перед сном или в самом крайнем случае завтра.

Кэт надела ботинки и собрала вещи. По пути к входной двери, она крикнула:

– Если он вечером позвонит, постарайся запомнить каждое слово, потом мы все вместе посмеемся!

Мэри тоже обулась, и я придержала для нее дверь.

– Я не знаю, как тебя благодарить за то, что ты сделала.

Я с трудом сглотнула.

– Не за что. Я рада, что все закончилось.

Я лежу на диване, накрыв лицо подушкой.

Я осознаю, что это был мой выбор порвать с ним, но мне очень хочется все изменить. Если бы можно было это сделать позже, уже после дня открытых дверей у него дома. Без свидетелей, с глазу на глаз, я рассталась с ним не так резко. Я бы сказала: «Ты мне небезразличен, но давай просто останемся друзьями». Кэт с Мэри никогда бы не узнали подробности, и я бы выполнила то, что обещала.

Он все равно бы злился, но у него не было бы поводов меня ненавидеть. Мысль о том, что он меня ненавидит, была невыносимой.

Сейчас только три часа. Рив сам говорил, что во время дня открытых дверей люди приходят в течение всего дня. Если я потороплюсь, то могу туда прийти и поговорить с ним. Сделать так, чтобы он понял. Мы не сможем быть вместе, но я хотя бы возьму назад свои ужасные слова.

Я бегу наверх, включаю душ и, подпрыгивая от нетерпения, жду, когда пойдет теплая вода. Черт! У меня нет времени на душ! Я же целую вечность буду сушить волосы!

Я выключаю воду и включаю в розетку щипцы для завивки волос. Пока они греются, я достаю из гардероба голубое шелковое платье-рубашку, которое я купила специально для собеседований в университете, лакированные туфли и нитку из мелких жемчужин, которую подарил мне в 16 лет папа. Я завиваю кончики волос, крашу глаза, наношу розовые румяна и блестящую помаду.

Перед уходом, я смотрюсь в зеркало. Я выгляжу празднично, женственно и зрело. И это здорово. Мне хочется произвести хорошее впечатление на маму Рива. Кто знает, что она обо мне подумает, когда я явлюсь так поздно.

Уже рядом с Ти-Тауном, я вдруг вспоминаю, что не могу прийти к нему в дом с пустыми руками. Я разворачиваюсь прямо посередине улицы, и несколько человек бросаются врассыпную, но мне плевать. «Милки Монинг» уже закрыт, я захожу в соседнюю дверь к флористу и прошу завернуть в целлофан самую большую пуансеттию в магазине. Это целая композиция, а не просто комнатный цветок, такую можно встретить в гостиничных холлах. Она огромная и посажена в очень красивый горшок, напоминающий старинное зеркало. Эта штука стоит целых сто долларов с налогом, ну и что. Я прошу парня погрузить ее на пассажирское сидение.

Около четырех я подъезжаю к дому Рива и с облегчением вижу, что здесь еще много машин, так много, что негде припарковаться. Я останавливаюсь поперек подъездной дорожки соседей, блокируя выезд их минивена. Я передвину машину, как только у меня будет возможность извиниться перед Ривом.

Растение весит, наверное, целую тонну, но мне удается донести его до двери. Я слышу, что веселье в доме продолжается, гости чему-то аплодируют. Я ставлю цветок на землю, быстро поправляю прическу и наживаю на кнопку звонка.

Все хорошо, Лил. Сейчас твой выход. Я нервничаю, в то же время меня охватывает приятное волнение. Я исправлю то, что натворила. Я снова стану самой собой.

Дверь открывается, и через мгновение я понимаю, кто именно стоит на пороге.

Ренни. Она складывает руки на груди. На ней футбольная майка и легинсы. Она босиком, волосы уложены в небрежный пучок на макушке. Я чувствую себя смешной и неуместной в своем нарядном платье.

– Не могу поверить, что у тебя хватило наглости сюда явиться, – шипит она.

– Мне нужно поговорить с Ривом, – отвечаю я.

Она издает резкий смешок.

– Думаешь, он хочет с тобой разговаривать? Он с тобой порвал. Теперь он знает, кто ты есть на самом деле. Чертова стерва.

Без особой надежды я заглядываю ей через плечо, вдруг он меня увидит и передумает. Или, по крайней мере, даст мне шанс объясниться. Но в гостиной полно народа, братья Рива и еще какие-то мужчины, которых я не знаю. Почти все они в таких же майках, как и Ренни, и все они уставились в телевизор, за которым стоит рождественская елка с одной единственной украшенной веткой. На кофейном столике в голубой миске мамы Ренни я вижу семислойный соус к тако, который Ренни всегда готовила для наших пижамных вечеринок. А сзади, на кухне, я вижу маму Рива в праздничном фартуке и фланелевых тапочках. Она мешает ложкой что-то в огромной кастрюле.

Я зову Рива и пытаюсь протиснуться в дверь, но она толкает меня так сильно, что я чуть не падаю на спину.

– Здесь тебя никто не ждет, – говорит она. – Рив ненавидит тебя также сильно, как и я.

– Он мог бы сказать мне об этом лично, – я вытягиваю шею, чтобы посмотреть внутрь дома.

– Он наверху, – сообщает мне Ренни и пытается заслонить мне вид, – мы с ним сидим в спальне. – Слово «мы» она произносит нарочито отчетливо, чтобы я точно его услышала. Я слышу, и у меня разыгрывается воображение. Рив с Ренни лежат в его кровати. Его голова покоится на ее коленях, она гладит его по волосам, и вдруг они начинают целоваться. Рив точно знает, как сделать мне больнее, да и Ренни тоже. Могу поручиться, что они оба, не задумываясь, этим занимаются.

– Никогда не вставай у меня на пути. Ты прекрасно знаешь, что я всегда побеждаю.

Я вздергиваю подбородок. Я не стану валяться у нее в ногах, будто нищенка, а она хозяйка дома.

– Передай ему, что я заходила. – Я беру пуансеттию и пытаюсь ее протолкнуть за дверь, но Ренни мотает головой и начинает ее закрывать.

– Тут живет кошка, а пуансеттии для них ядовиты.

За ее спиной раздается женский голос.

– Кто там?

– Никто, – отвечает Ренни и захлопывает дверь у меня перед носом.

Я иду к машине и убеждаю себя, что все к лучшему. Мы с Ренни окончательно расстались. Я сорвалась с крючка. Но и чувствуя огромное облегчение, я все равно плачу по пути домой.

Мы с Кэт стоим на углу квартала, где живет Лилия. Кэт разговаривает по телефону с Пэтом. Она несколько минут она пыталась ему дозвониться.

– Что за черт! Ты же должен был за нами заехать к Лилии, помнишь? – Мне слышен голос Пэта на другом конце линии. Он совсем не такой расслабленный, как на Хэллоуин, он резче, более взволнованный. – Ты серьезно? – Кэт расстроено шмыгает носом и беззвучно одними губами сообщает мне, что у них опять сломалась машина, и потом кричит в трубку. – Тогда позвони своему чертовому механику! – Пэт что-то отвечает, и она прерывает разговор.

– Этому ненормальному нужно сегодня в общественный колледж. – Она засовывает телефон в карман брюк. – Надо попробовать позвонить Рикки, но мне кажется, он сегодня работает, да и увезти на мотоцикле он сможет только одну из нас. Можем вернуться к Лил и попросить ее нас подбросить.

– Или прогуляться, – без энтузиазма предлагаю я, предполагая, что Кэт откажется от этой идеи – дорога неблизкая, на улице сильно похолодало, а у Кэт, похоже, даже зимнего пальто нет. Чтобы согреться она надевает одежду в несколько слоев: термобелье, свитер и ее армейский бушлат. Можно сказать, на ней практически пуленепробиваемая броня.

– Ладно, – говорит она. – Тогда пойдем по Стейт Роад и выскочим прямо у школы. – Он разворачивает свой спальник и накидывает его на плечи, как огромную пелерину. – Кстати, нам есть о чем поговорить.

И мы пошли. Сначала мы идем быстрым шагом, но потом замедляем ход, и это становится похоже на прогулку в летний полдень. Вокруг такая красота. Тяжелые наполненные снегом облака и украшенные праздничными огнями дома.

Всю дорогу мы вспоминаем о том, как Лилия расправилась с Ривом. Секунда за секундой. У Кэт прекрасная память, она помнит гораздо больше деталей, чем я, ведь тогда очень нервничала и боялась, что все пойдет не так, как мы спланировали. Теперь я очень благодарный слушатель и с жадностью впитываю все подробности.

– Как бы мне хотелось видеть его дурацкую рожу после того, как Лил захлопнула дверь! – орет Кэт. – Черт. Как думаешь, у ее родителей нет камеры наблюдения? – она поворачивается лицом к ветру и тот сдувает волосы назад. – По-моему, все богатые люди пекутся о своей безопасности. А еще ее папа всегда очень за нее боится.

– Вполне вероятно, – говорю я со смешком. – Может, ее саму спросим?

Кэт достает телефон и печатает сообщение.

– Знаешь, Мэри, если у них есть камера, я достану копию записи, закольцую ее, и ты сможешь сколько угодно раз видеть момент, когда сердце Рива разбивается. С Рождеством, детка. В этом году ты была очень хорошей девочкой.

– Угу, – хихикаю я. – Правда?

Кэт смеется.

– Может, и не совсем в соответствии со стандартами Санты, но все равно, ты достойна такого подарка. – Вдруг она становится серьезной. – Надеюсь, что это тебе поможет.

– Уже помогло! Гораздо больше, чем ты думаешь. – Как только я произношу эти слова вслух, они становятся правдой.

Кэт сжимает кулаки, потом начинает петь.

– Ты разбиваешь сердца, забираешь любовь без остатка. Не дурачь меня, – ее голос разносится ветром. Мы проходим мимо дома, на крыльце которого мужчина вешает гирлянды. Услышав ее, он чуть не падает с лестницы от удивления.

Надеюсь, Лилия откликнется на нашу просьбу, мне бы тоже очень хотелось увидеть физиономию Рива, хотя я и знаю, что наш план сработал, и его сердце разбито. И в этом нет никаких сомнений.

Вся эта история напомнила мне тот день, когда Рив сказал тем парням, что он не мой друг. Именно тогда мое сердце разбилось.

Теперь мы с ним похожи.

– Кстати, а сколько лет твоей тете Бэтт? У нее сохранились какие-нибудь платья 20-х годов?

– Кэт, она совсем не старая! Ей всего 46!

Кэт хохочет.

– Ошибочка вышла. Просто я подумала, вдруг у нее остались какие-нибудь винтажные шмотки, которые можно надеть на новогоднюю вечеринку.

Я сглатываю.

– Ты не имеешь в виду ту, что устраивает Ренни?

– Хм… – Кэт рассеянно смотрит на меня и качает головой. – Тут вот какое дело. Я слышала, что она придумала пароль для тех, кто будет стоять у дверей. Там вся школа соберется. Я и подумала, было бы забавно туда нагрянуть. Она нас даже не заметит.

– А как же Лилия? Она наверняка не захочет туда идти.

– Мы ее уговорим. Чем ей еще заняться?

Мы доходим до школы, Кэт машет мне ручкой и поворачивает в сторону Ти-Тауна, а я иду по велосипедной дорожке домой.

Я чувствую мир и спокойствие там, где раньше была ярость. Это похоже на самый слабый из слабых отливов, и все плохое унесло море. А потом я вдруг понимаю, что теперь я могу вернуться домой.

Не в Мидлбери. А домой. К родителям. Рив получил свое, что меня еще держит на Джар Айленде? Я до смерти люблю Лилию и Кэт. Но на будущий год они отсюда уедут. А других друзей у меня тут нет. Самое время распрощаться с Джар Айлендом. Пришла, увидела, победила. Я уеду сразу после Нового Года. Прошлое теперь по-настоящему осталось в прошлом. Пора освободиться от него.

При мысли о том, что я брошу тетю Бэтт одну в этом доме, несмотря на отношения, которые между нами сложились, мне становится стыдно. Может, она поедет со мной? Почему нет? Ей это будет полезно так же, как и мне. Мама с папой наймут кого-нибудь, чтобы привел дом в порядок, пока он пустой, и к лету он снова станет красивым и удобным.

Отличный план. Я останавливаюсь у воды, смотрю, как отчаливает паром, и представляю, что я на нем, сижу между папой и мамой. Мы все счастливы, как когда-то. Я с моей семьей. Жизнь снова наладилась.

Я едва сдерживаюсь, чтобы немедленно не рассказать обо всем подругам. Но мне не хочется их расстраивать, не хочется, чтобы они уговаривали меня остаться или, по крайней мере, закончить учебный год. Принимая верные решения, я чувствую удовлетворение.

После обеда тете Бэтт кто-то позвонил, и мне показалось, что звонок ее очень расстроил.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Она садится на кухонный стул.

– Закрывается одна из галерей, где продаются мои картины. Они просят, чтобы сегодня вечером я их забрала. – Она смотрит на часы и трет виски. – То есть, сейчас же.

– Как мило с их стороны, что они предупредили тебя загодя, – саркастически замечаю я. Тетя Бэтт даже не пробует улыбнуться. – Я поеду с тобой. Тебе понадобится физическая помощь.

Она мотает головой.

– О, Мэри, я не хочу…

– Мне совсем не сложно. Домашнюю работу я уже сделала. – Это, естественно, ложь, но все равно. Сколько времени это займет? – В последние несколько недель между нами установились очень странные отношения, и я за нее волнуюсь. Я ей нужна, ведь у нее нет таких друзей, как у меня.

Все это очень кстати. Теперь, когда галерея больше не выставляет ее картины, зачем ей оставаться на острове?

Я выхожу из дома и вижу, что тетя Бэтт уже ждет меня в Вольво. Я думала, она переоденется в брюки и симпатичный свитер, но она осталась в домашнем халате. И волосы у нее в полном беспорядке. Не знаю, причесывалась ли она сегодня или даже вчера.

У нее дрожат руки. Мы слишком резко проходим повороты и едем слишком быстро.

– Ты нервничаешь.

Она косится на меня.

– Мэри, пожалуйста, не говори ни слова, ладно? Ни мне, ни владелице галереи. Я хочу закончить со всем этим как можно быстрее.

– Конечно. Ладно. Ты даже и не заметишь, что я рядом. Обещаю. – Надеюсь, мне не понадобится разговаривать. Но если возникнет такая необходимость, я даже сомневаться не буду. Этому я научилась у Кэт.

Галерея расположена в Ти-Тауне в самом конце торговой улицы. Здесь в полтора раза меньше магазинов, чем у нас в Мидлбери, и все они не такие красивые, как наши. В Ти-Тауне бывает гораздо меньше туристов, чем где бы то ни было на острове. Здесь в основном живут местные, и я не удивлена, что галерея разорилась.

Она размещается в белом угловом здании. На огромном окне золотая надпись: «искусство джара», почему-то без заглавных букв. Прямо за окном установлена временная перегородка. Наверное, раньше здесь висели картины, теперь же она была абсолютно пустая, лишь кое-где виднеются дырки от гвоздей.

Сквозь раскрытую настежь дверь посреди разбросанных по полу полотен и банок с красками по-турецки сидит женщина с повязанными черным шарфом волосами. Она рассматривает рисунки, сложенные в папку.

Тетя Бэтт глушит двигатель, делает несколько глубоких вдохов и входит внутрь. Я наблюдаю за ней из машины. Женщина не улыбается, она даже не здоровается с тетей.

У меня появляется нехорошее предчувствие. Я тоже решаю войти.

– Мне нужно помочь тете, – говорю я, проходя внутрь, но женщина делает вид, будто меня не замечает. Я огибаю ее и направляюсь налево, где, как мне кажется, находится главное зал галереи.

Оказывается там не одна большая комната, а множество маленьких. Я пытаюсь сообразить, в которую из них вошла тетя Бэтт, и, в конце концов, решаю проверить все. Сделав круг, я останавливаюсь у очередного дверного проема и понимаю, что вернулась к главному входу.

– Она выглядит, как ведьма! – шепчет девочка. И я слышу, как два человека смеются.

Я высовываю голову из-за угла. Рядом с женщиной сидит Ренни Хольц.

Господи, это же галерея ее матери.

– Как бездомная ведьма! Наверняка она прилетела сюда на помеле! – Ее мать издает смешок больше похожий на гусиный гогот.

– Тихо, Ренн.

И тут в комнату заходит тетя Бэтт. Ее руки заняты картинами. Она доходит почти до двери, но мать Ренни встает.

– Хм… Бэтт, можно я дам тебе один дружеский совет?

Тетя ничего не отвечает, подходит к двери и смотрит в сторону машины. Наверное, ищет меня. Увидев, что меня нет, она обводит взглядом галерею. Я быстро прячусь за угол.

– Бэтт? – повторяет мать Ренни. Я слышу, как сама она прыскает.

– Да. Да, прости.

Я снова высовываю голову из-за угла.

– Я так намучалась с твоими последними работами. Честно говоря, на некоторых они производили очень неприятное впечатление. Я не хочу сказать, что они не интересны, просто мне кажется, что большинство покупателей не хотят покупать такие мрачные картины. – Я приглядываюсь к холстам, которые держит в руках тетя. Они темные, давящие и мрачные. В серо-черных тонах. Совсем не похоже на то, что она рисовала раньше. Это выглядит, как мазня сумасшедшей. Рисование не вернуло ее в реальный мир, а еще больше погрузила во мрак. – Тебе бы снова вернуться к твоим солнечным домикам и морским пейзажам.

Лицо тети Бэтт становится напряженным.

– Я не рисую на продажу. Я рисую мой мир. А сейчас он у меня такой, – она поворачивается и уходит.

– Докатилась дальше некуда, – бормочет мать Ренни.

– Совсем ку-ку! – говорит Ренни, и они обе начинают смеяться. Я чувствую, что сейчас взорвусь. Мне хочется их остановить. Я фокусирую взгляд на открытых банках с краской на полу и приказываю им двигаться. Тип-тип-тип. Они начинают трястись.

– Мэри!

Кричит мне тетя от дверей. Ренни с матерью сидят на полу, выпучив глаза.

Я бегу мимо них и плюхаюсь в Вольво.

– Я же тебя просила не заходить внутрь! – Тетя вне себя. – Что с тобой такое? – Она так сильно сжимает руль, что ее пальцы белеют.

– Я поняла, тетя Бэтт, я могу заставить вещи делать то, что я захочу.

– Тебе не следует этим заниматься. Что бы ты там ни имела в виду, это нужно прекратить!

– Они обозвали тебя сумасшедшей! Они говорили, что ты ведьма, и совсем выжила из ума. А я просто тренировалась. Теперь я могу это контролировать, – Я расслабляюсь и складываю руки на коленях. – Тетя Бэтт, я решила, что мне пора отсюда уехать. Сразу после Нового Года.

Я жду, что тетя Бэтт что-то ответит, будет уговаривать меня остаться, но мне видно, что она испытывает облегчение.

– Да, Мэри. Мне кажется, что так будет лучше для всех нас. – Она поднимает все стекла, закрывая нас в машине, как в могиле.

В понедельник, в 12:15 наступает тот самый момент, которого я боюсь уже с утра. Обед за общим столом.

Как бы мне хотелось обедать вместе с Кэт и Мэри, но время перерыва у нас с Мэри не совпадает, а Кэт вообще никогда не ест в кафетерии. Я сижу здесь только потому, что если не встречусь с ними сегодня, я вообще никогда не смогу сидеть с ними за одним столом. Это мой стол, Эш, Алекс и Пи-Джей и мои друзья тоже. И я пойду на это с высоко поднятой головой. Как неприкасаемая. Ренни с Ривом не смогут причинить мне вреда, потому что они не могут меня тронуть. Именно это я и говорю себе, направляясь в кафетерий. Слава богу, Эш на моей стороне. Они с Дереком на выходных помирились, и теперь она взбудоражена еще больше, чем обычно. На мне лучшее, что может продемонстрировать мое отношение к тем, кому не нравится, что я ношу: обтягивающая юбка с высокой талией, которую мне купила Кэт, шелковая черная рубашка с принтом в виде пятна от помады, тонкие черные колготы и замшевые ботинки на платформе.

Мне повезло, что Ренни с Ривом еще не пришли. Может, они вообще не придут. Я ем кобб-салат[9], приготовленный мамой, и слушаю болтовню Эш, о том, каким романтичным был Дерек, когда пришел мириться.

– Он пришел ко мне домой с цветами и сказал, что «нет» – это не ответ.

– Какие цветы он тебе подарил? – спрашиваю я. Я почти ее не слушаю, но надо же как-то участвовать в разговоре.

– Розовые гвоздики!

Скорее всего, он купил их на заправке по дороге к ней.

– Как мило, – говорю я. Эш замечает Дерека в очереди к кассе и бежит к нему.

Я вижу, как Ренни с Ривом направляются к столу. Они держатся за руки. Даже на каблуках, она едва достает ему до локтя.

Я сосредоточенно смотрю на свой салат и не поднимаю взгляда даже когда они садятся за стол. Я методично макаю насаженные на вилку отдельные листики салата в горчицу с медом. Если я буду продолжать, то мне вообще не придется смотреть на них в течение всего ленча.

Потом приходит Алекс. Интересно, они с Ривом уже перестали злиться друг на друга и уже помирились? Или, может, он тоже меня ненавидит из-за истории с пиццей и из-за того, что я у него на глазах взяла Рива за руку? Когда он ставит поднос на стол и садится напротив, я сдерживаю дыхание.

– Прекрасно выглядишь, – говорит он и снимает вязаный свитер.

Я с благодарностью улыбаюсь ему в ответ.

– Спасибо, Линди. – Огромное спасибо. На другом конце стола Ренни чуть ли не сидит у Рива на коленях. Она что-то ласково шепчет ему на ухо, а он обнимает ее за плечи.

Я снова начинаю резать салат на кусочки и макать каждый из них в соус.

Дерек с грохотом ставит поднос с тарелкой жареной картошки на стол.

– Йоу! Ребят, вы слышали, что мистера Данлеви поймали за ездой в пьяном виде в эти выходные?

– Да, я слышала, – отвечает Ренни. – Мисс Кристи была вне себя. Ему же доплачивали за то, что он учил нас водить.

Я кладу в рот еще один лист салата и жую его.

– Лил, вы же с Ривом ходили на его занятия, – интересуется Алекс, – замечали, что от него пахнет алкоголем?

Я пожимаю плечами. То же самое делает и Рив.

– Что такое? – недоумевает Алекс. – Ребят, вы же на пятничной вечеринке держались за ручки, а теперь смотреть друг на друга не можете. Что случилось?

Я с трудом проглатываю кусок вареного яйца. На вкус он, как пыль.

– Просто мы с Лил вспомнили, что вообще-то на дух друг друга не переносим, – лениво отвечает Рив, а Ренни улыбается, как кошка, съевшая канарейку. Я краснею.

Наши с Ривом взгляды на секунду встречаются, и мне кажется, что в кафетерии вдруг настает полная тишина. А потом все кончается. Рив встряхивает головой и хмыкает. Как будто ему наплевать.

После обеда, когда я иду на следующий урок, меня догоняет младшеклассница с толстым конвертом в руках.

– Лилия, ты меня не знаешь, но… не могла бы ты передать от меня Ренни вот это. Она сказала переслать их по почте, но у меня сломался компьютер, и мне проще было их напечатать. Я ее сегодня еще не видела, но мне не хочется, чтобы она думала, что я сачкую.

– Ладно, – медленно говорю я и беру конверт. Он тяжелый.

– Спасибо!

Я бегу в туалет и открываю его. В нем полно фотографий с осеннего бала. Младшеклассницы позируют, взявшись за руки, младшеклассницы танцуют, младшеклассницы делают селфи на балу.

Ренни – член редколлегии, но она следит только за тем, чтобы в ежегодник не попали ее неудачные фотографии. Зачем ей снимки других людей? На некоторых фотографиях есть и она в своем блестящем серебристом платье, но на заднем плане и не в фокусе.

Я сую конверт в щель ее шкафчика, не заботясь о том, что некоторые фотографии могут порваться.

В среду во второй половине дня во время последнего урока я стою на парковке рядом с машиной Рива и изо всех сил пытаюсь сосредоточиться.

Это нелегко, ведь я так счастлива. Видеть, как Рив в последние несколько дней ходит по школе, как ни в чем не бывало, и знать правду, ведь я вижу его насквозь. Он несчастен, и я наслаждаюсь этим.

Дверь не двигается. Я усиливаю концентрацию. Если бы я имела представление, как устроен дверной замок, возможно, мне бы удалось заставить его открыться.

Открывайся, открывайся, открывайся!

Мне нужно залезть в машину Рива до конца урока, я хочу оставить ему подарок. Цепочку с маргариткой, которую он преподнес мне в 13 лет. Когда-то она была самым ценным, что у меня есть, я никогда ее не снимала, даже в ванной. Я нашла ее прошлой ночью, когда собирала вещи. Я не видела ее с осеннего бала. Это идеальный прощальный подарок.

Я хочу повесить его на зеркало заднего вида, пусть он думает обо мне. Я знаю, что сейчас он не сможет понять, что именно я виновата в том, что он получил травму, что именно я – причина всех его несчастий. Но я очень надеюсь, что эта цепочка будет намеком и потом до него дойдет, что он страдает за свои прошлые грехи. Именно этого он и заслуживает.

Завтра я со всем покончу. Ничего этого я больше не хочу.

Я засовываю руку в карман пальто, нащупываю маргаритку и сжимаю в руке так сильно, что если бы это был уголь, он бы превратился в бриллиант.

Щелк.

Обе двери: и водительская, и пассажирская открываются так быстро, будто распрямилась тугая пружина. Вся подвеска дрогнула, и тут же взвыла сигнализация. У меня мало времени.

Я забираюсь на переднее сидение, вешаю маргаритку на зеркало и толкаю ее пальцем. Она начинает раскачиваться, как маятник, точно посередине ветрового стекла.

Потом я вылезаю из машины и иду прочь, даже не закрывая дверь. Ведь звонок уже прозвенел, и из школы начали выходить ученики.

Еще один день перед рождественскими каникулами. В школе никто толком уже не учится. Сегодня на трех уроках я смотрела кино. Нельзя сказать, что это меня не устраивает.

Я беру с собой в библиотеку бутерброд, чтобы заодно проверить почту. С тех пор, как я отослала заявление о досрочном приеме в колледж, я делаю это каждый день. Вообще-то в библиотеку нельзя приносить еду и напитки, но я обо всем позаботилась заранее. Ролл с курицей спрятан в рукаве фланелевой рубашки, а бутылка с содовой лежит в рюкзаке, который я поставила между коленей.

Мне пришло два письма. Одно – петиция против насилия над щенками от моей тети, а второе из Оберлина.

Я задерживаю дыхание, и быстро пробегаюсь взглядом по экрану.

– О боже. О черт. Черт, черт, черт, черт.

Библиотекарша немедленно бросается ко мне. Мне кажется, она неделями ждала возможности поймать меня за нарушением правил, чтобы выставить отсюда. Я клянусь, эта женщина хочет иметь чертову библиотеку полностью в своем распоряжении.

– Вы не можете здесь использовать подобный язык, мисс Де Брассио. Я сейчас выпишу вам….

Чтобы она ни собиралась сказать, я не даже дожидаюсь, пока она закончит. Я отодвигаю стул, перекидываю сумку через плечо и мчусь в кабинет к мисс Чиразо. Я врываюсь внутрь, не удосужившись постучать.

Она занимается с другим студентом. Пухлый и низенький первокурсник в полосатой майке поло. Они оба оборачиваются и удивленно смотрят на меня. Я не понимаю этого сразу, но из моей сумки вытекает ровная струя содовой из перевернутой бутылки.

– Черт! – кричу я изо всех сил, потому что это единственное слово, которое приходит мне на ум. И начинаю реветь как ребенок.

Мисс Чиразо даже не смущена, она методическая машина.

– Кэт, сейчас же присядь, – произносит она голосом сержанта-инструктора. Я падаю в кресло рядом с пухлым парнем, хватаюсь за голову руками и всхлипываю. Мисс Чиразо поворачивается к мальчику и говорит, – Билли, я найду тебя позже.

Я бросаю на Билли-как-его-там уничижающий взгляд:

– Ты ничего не видел, – я выдавливаю сквозь зубы.

Мисс Чиразо провожает парня до двери и захлопывает ее с такой силой, что бумаги на столе начинают дрожать. Затем она бросается ко мне. Она садится рядом на место, которое освободил Билли. Я стираю сопли рукавом, но их вытекает все больше.

– Что случилось?

Я хочу посмотреть на нее, но не могу.

– Я не попала в Оберлин, вот что случилось! – вслух это звучит так, как будто мне влепили чертову пощечину.

– Ты получила от них письмо?

– Нет, это был e-mail. Автоматизированное письмо, они даже лично не могли ничего написать. Жестокие ублюдки, – я едва выговариваю слова, – Я написала в этом чертовом эссе, что мечтаю там учиться. Я написала, что моя мать мертва, и что я хочу исполнить ее мечту. И у них не хватает приличия, чтобы написать мне личный ответ?

– Что в нем точно было написано?

Я со злостью гляжу на нее, огонь в моих глазах:

– Вы что, черт возьми, глухая? В нем написано, что я не прошла! – Я тут же хочу взять слова назад. Я не хочу вести себя как сука с мисс Чиразо. И мне не стоило ругаться при ней. Она всегда была добра со мной.

Миссис Чиразо не кричит на меня и не прогоняет. Вместо этого она делает жест, чтобы я поднялась, и усаживает меня за свой стол. Она наклоняется над моим плечом и открывает Интернет на компьютере.

– Покажи мне. Покажи мне, что они тебе прислали, – я делаю, как она сказала. Я разворачиваю чертово письмо на весь экран, чтобы она сама прочитала его.

Она читает его намного внимательнее, чем я. Проходит несколько секунд, прежде чем она начинает говорить:

– Кэт, это всего лишь значит, что ты не прошла в предварительный отбор. Твое письмо было передано к другим заявкам. У тебя все еще есть шанс.

Предполагается, что после этих слов я должна почувствовать себя лучше, но этого не происходит:

– Если они не заинтересованы в моей заявке в предварительном отборе, они не заинтересованы во мне вообще.

– Это не так, совсем не так. Здесь сказано, что ты все еще можешь обновить свою заявку. Мы можем увеличить количество факультативов, найти какой-нибудь способ, чтобы дополнить твое резюме. Я сама просматривала его, и это единственное слабое место.

– Что же мне делать? Грохнуть президента студенческого совета?

– Не смешно, Кэт.

– Я просто… Уже слишком поздно.

Она подходит к картотеке и начинает шуметь какими-то бумагами.

– Мы получили запрос от сообщества по сохранению культурного наследия Джар Айленда ранее на этой неделе. Они ищут добровольцев, которые могли бы заниматься офисными обязанностями после школы и по выходным.

Мне не хочется ни на что надеяться, но это лучше, чем ничего.

– Хорошо.

– Замечательно. Я позвоню им сегодня и спрошу, когда ты сможешь начать.

– Мне жаль, что я выругалась при вас.

– Ты была расстроена. Я все понимаю, и я рада, что ты выражаешь свои эмоции, – она похлопывает меня по ноге, – а пока подай документы в запасной колледж на всякий случай. Ты крепкая девочка, Кэт. Не теряй голову.

Я никогда не думала, что скажу это, но спасибо, блин, господи за мисс Чиразо.

И затем мне в голову приходит идея.

– Эй, миссис Чиразо. У вас есть определенные студенты, с которыми вы работаете? Или вы можете поговорить с любым, кому требуется помощь? Потому что у меня есть подруга…

Миссис Линд в этом году превзошла саму себя. Официанты с красными галстуками-бабочками разносят миниатюрные крабовые канапе и грушевые оладьи, покрытые сливочным сыром со вкусом трюфелей, столик с мясной нарезкой, устричный бар и всевозможные шоколадные угощения.

Дом набит под завязку, люди повсюду. Мои родители разговаривают с друзьями из яхт-клуба у рождественской елки. Моя мама выглядит так красиво. На ней белой платье с драпировкой на боку, а ее волосы собраны в высокую прическу. Она пыталась уговорить меня с Надей вместе уложить волосы, но Надя ненавидит, когда это делает кто-то другой, а я была не в настроении, хотя я обычно в восторге от возможности сделать укладку.

На мне то самое шелковое голубое платье, которое я надевала в день открытых дверей у Рива. Я собрала волосы в хвост и надела ботинки на платформе, потому что это – моя самая удобная обувь под платье. Сегодня я не пытаюсь кого-либо впечатлить.

Я сижу рядом с Алексом на удобном диване в гостиной, и мы вместе едим шоколадные пирожные со взбитыми сливками. Он принес немного пряного сидра, хотя я сомневаюсь, что наши родители были бы против. Я не знаю где Надя, скорее всего играет в GuitarHero в домике у бассейна вместе с двоюродными братьями и сестрами Алекса. Мы единственные дети, кто тусуется в доме, хотя, как мне кажется, мы уже не дети. Это сказала и мама Алекса. Она заявила, что раз мы уже практически взрослые, мы должны остаться и социализироваться со взрослыми. Я надеюсь, мои родители не собираются задерживаться, потому что мы приехали на одной машине.

– Почему ты такая угрюмая, Лил? – спрашивает меня Алекс. – Через три дня Рождество.

Я замираю, вилка с шоколадным пирожным застывает на полпути к моему рту.

– Угрюмая? Я не угрюмая. Извини, если кажусь такой… Думаю, я просто устала. Этим утром я ходила в конюшню.

– Как Фантом?

– О, у него все хорошо, – я отламываю вилкой еще кусок пирожного, – не могу поверить, что ты помнишь его имя.

Алекс бросает на меня уязвленный взгляд.

– А что тут такого? Я ходил на твои соревнования. Помнишь, еще в первом классе старшей школы? Ты тогда ездила каждый день и только и говорила, что о Фантоме.

Я смеюсь.

– Да уж, в то время я была совсем повернута на лошадях. – Я тянусь к кофейному столику, чтобы взять сумочку, – я приготовила тебе кое-что на Рождество.

Алекс быстро пережевывает и проглатывает.

– Серьезно?

Я смущенно киваю.

– Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты был так добр ко мне весь этот год, – я достаю подарок из моего клатча. Он занимает так много места, что я едва смогла втиснуть сумку помаду и пудреницу.

Алекс тронут. Он вертит подарок в руках, и я радуюсь, что завернула его подарочную упаковку. Я использовала специальную блестящую золотую фольгу и перевязала ее шелковой ленточкой кремового цвета. Он начинает аккуратно распаковывать подарок, стараясь не порвать бумагу, вытаскивает длинный кусок кожи цвета виски и молча смотрит на него.

– Это гитарный ремень, – говорю я, чтобы он не принял его за пояс. Я беру его в руки и переворачиваю. – Я попросила их выдавить твои инициалы на коже. Я сама выбрала шрифт. Консультант сказала, что длина регулируется, так что ты можешь затянуть его как Джонни Кэш или опустить как ребята, играющие панк-рок. – Я отдаю его обратно. – Я не была уверена, какой стиль тебе больше нравится.

– Лил, – он говорит тихо, и поднимает на меня взгляд, – это так круто!

Я улыбаюсь.

– Правда? Тебе нравится?

Алекс кивает, но внезапно вскакивает с дивана, уставившись в противоположный край комнаты.

Я смотрю туда же и вижу Рива: он стоит перед столом в своем мешковатом жилете с пивом в руке и, отрезав кусок свиной вырезки, ест его пальцами.

Я поднимаюсь, мое сердце колотится с бешеной скоростью.

– Ты приглашал его?

– Нет, – отвечает Алекс.

Рив поднимает бутылку к губам, опустошая ее одним длинным глотком. Он оглядывает комнату. Нас он пока не видит. Но он замечает дядю Алекса, Тима, подходит к нему и хлопает по спине так сильно, что у того выплескивается из бокала шампанское.

– Вот дерьмо. Он пьян, – говорит Алекс и пересекает комнату. Я следую за ним. Он подходит к Риву и кладет ему руку на плечо.

– Что ты здесь делаешь, чувак?

Рив неуклюже поворачивается.

– Твоя мать впустила меня. – Затем он замечает меня за спиной Алекса, – Как делишки, Чоу?

– Привет.

Алекс начинает выпроваживать Рива из комнаты через заднюю дверь, к домику у бассейна, Рив протестует и упирается.

Когда они оказываются снаружи, он отталкивает Алекса от себя.

– Какого черта? Я вдруг стал незваным гостем у тебя дома?

– Эй, эй, эй, – говорит Алекс, – просто расслабься.

Я обнимаю себя руками и дрожу. Мое пальто осталось в доме.

Рив выпячивает на меня свой подбородок.

– Ты не возражаешь против зимнего пальто? – Он начинает снимать с себя свой жилет.

– Я в порядке, – отвечаю я.

– Я в порядке, – передразнивает он меня. Он кривится. – Мне все равно. Замерзни на смерть, мне плевать.

У меня на глазах начинают наворачиваться слезы. Он такой злой. Неужели мы теперь всегда будем так общаться?

– Тебе нужно уйти, – говорит Алекс, вставая между нами.

Рив взмахивает руками.

– А как же сперва братаны, потом телки? Я пошел. – Он оборачивается к домику у бассейна и кричит. – Счастливого Рождества, детки. Санту вышвыривают на улицу.

Затем он, пошатываясь, идет к воротам.

Надя и парочка старших кузенов тоже выскочили на улицу с выпученными глазами.

Я беру Алекса за руку.

– Ему нельзя садиться за руль. Он пьян.

Алекс не двигается. Он просто смотрит, как Рив уходит прочь.

Я с силой толкаю Алекса в направлении Рива.

– Алекс, быстрее!

Неохотно Алекс следует за ним.

– Дай мне ключи, я отвезу тебя домой.

Рив выкидывает ключи на лужайку.

– Не, я пешком пойду.

– Рив! – зову я его, – Дай ему тебя отвезти.

Но он уже далеко, его мешковатый черный жилет сливается с ночным небом. Я пытаюсь найти ключи, но на улице слишком темно. Алекс подходит ко мне и пожимает плечами.

– Дай мне свой телефон, – говорю я ему. Я использую телефон как фонарик и внимательно прочесываю траву.

Позади мне Алекс говорит.

– Пойдем внутрь, здесь можно замерзнуть. Я найду их с утра.

Я не обращаю на него внимание и продолжаю искать. Мои пальцы наконец смыкаются на жестком холодном металле, я сжимаю ключи в руке и протягиваю их Алексу.

– Ты должен пойти за ним. Он пьян, и с его больной ногой дорога домой может занять у него несколько часов. Его может сбить машина.

Лицо Алекса безразлично.

– Он не послушает меня. Он слишком упрям. С ним все будет в порядке.

– Пожалуйста, попробуй.

Алекс смотрит на меня некоторое время и затем спрашивает.

– Что между вами происходит? – Он проводит рукой по волосам и морщит лицо, будто бы боится услышать ответ, – Пожалуйста, не ври мне.

Я ничего не отвечаю. Мне не хочется врать. Кажется, я в последнее время всем вру, и уже устала от этого. Алекс заслуживает лучшего.

– Мы несколько раз тусовались вместе.

Алекс внимательно смотрит на меня.

– Вы вместе?

Я делаю глубокий вдох.

– Мы поцеловались. Но теперь с этим покончено. Это была глупая ошибка, – Алекс смотрит на землю, не поднимая на меня взгляд, – Извини.

– Тебе не за что извиняться, – говорит Алекс и поднимает голову. Его голос звучит не сердито, а грустно. Он забирает у меня ключи. – Еще раз спасибо за подарок.

– Пожалуйста. – Я смотрю, как он подбегает к грузовику Рива, припаркованному прямо перед подъездной дорожкой соседей, забирается внутрь и уезжает.

Надя побегает ко мне.

– Что происходит?

– Ничего, – отвечаю я, обнимая ее за плечи, – пойдем внутрь.

В Рождественское утро мой план заключался в том, чтобы встать пораньше и приготовить блинчиков для всей семьи. Но я поздно легла, засмотревшись Рождественскую Историю с Пэтом, и проспала. К тому времени, когда я наконец-то выбираюсь из кровати, на часах уже больше десяти.

Я надеваю свой поношенный халат поверх майки и плетусь на кухню, чтобы сделать себе кофе, и с удивлением обнаруживаю папу с Пэтом за столом. Пэт согнулся над миской со вчерашним супом, а папа пьет кофе.

– С Рождеством, Де Брассио, – говорю я, мой голос, все еще охрипший после сна, – Я хотела встать пораньше и приготовить оладьи, но…

– Но ты маленькое ленивое дерьмо? – заканчивает за меня Пэт, чавкая супом.

Я усмехаюсь и наливаю себе чашку кофе.

– Как и мой старший брат.

Я забираю кофе с собой и иду в гостиную, чтобы включить праздничную гирлянду на елке. Под деревом пусто. По традиции Де Брассио мы вручили друг другу подарки накануне вечером. Я подарила отцу новую удочку, на которую долго копила, а Пэт – винтажную итальянскую переводную картинку с мотокроссом из Интернета. Мой папа подарил мне чек на сто баксов, а Пэт обещал передать мне подарок позже. Черта с два. Пэт постоянно задерживает чужие подарки.

Я включаю телевизор, и по нему опять идет Рождественская история. Фильм уже заканчивается, они в китайском ресторане и официанты поют «Deck the Halls» и совсем не могут произнести звук «л». Это чертовски по-расистски, но, несмотря на эту сцену, фильм хороший.

Отец с Пэтом заходят в комнату, и папа говорит:

– Кэтрин, кажется, под деревом лежит еще один твой подарок.

– Проверь глаза, старик! – отвечаю я, указывая на пустой ковер.

– Пэт, – гаркает отец, – ты должен был положить его под дерево этим утром!

– Спокуха, спокуха, – отвечает Пэт, идет в свою комнату и выходит с коробкой, завернутой в упаковку с Санта Клаусом. Он протягивает ее мне.

– Держи.

Я перевожу взгляд с отца на Пэт.

– Что это?

Пап широко улыбается.

– Открывай.

Я начинаю разрывать упаковочную бумагу – это новый ноутбук. У меня отваливается челюсть.

– Невозможно!

– Это тебе для колледжа, Кэтрин.

В моем горле встает огромный ком, и на глаза начинают наворачиваться слезы.

– Как… как вы смогли позволить такое?

– Я закончил то каноэ на прошлой неделе, – говорит папа, светясь от гордости, – и Пэт помог.

Я смотрю на Пэта, он стоит, привалившись к дверной раме, со скрещенными на груди руками.

– Серьезно?

– Да, чувиха. Я задницу надорвал, чтобы вложиться, так что лучше тебе не вылететь из Оберлина, – Пэт грозит мне пальцем.

Я вытираю глаза рукой.

– Меня еще даже не приняли, – я должна сказать им о моем провале с ранним набором, но у меня не хватает духу.

– Ты поступишь, – говорит Пэт.

– Даже если и так, до этого еще далеко… Может будет лучше, если я пойду в колледж поблизости, чтобы я могла возвращаться домой и помогать вам со всем.

– Ни в коем случае, – заявляет папа, – сразу после выпуска, ты переедешь. Твоя мама бы не хотела для тебя ничего иного.

Я почти не вижу его сквозь слезы.

– Спасибо большое.

Пэт наклоняется вперед и произносит:

– Мы с отцом и сами справимся. Твоя задница едет в Оберлин. Ты будешь получать одни «отлично», разбогатеешь на какой-нибудь крутой работе и будешь присылать нам кучу бабла.

Я смеюсь.

– Ты будешь жить дома через пять лет? Неудачник.

Я встаю и на подкашивающихся ногах обнимаю их обоих.

Рождество проходит как в тумане. Утром мы по традиции идем в церковь. Когда возвращаемся, папа готовит корейский суп с рисовыми пирожками, а мама печет замороженные роллы с корицей, которые она заказала у Неймана Марка. Мы едим, а потом открываем подарки. Мне достается новый ноутбук, мятно-лавандовый кашемировый свитер, новые ботинки для верховой езды и небольшие мелочи, вроде моих любимых духов и крема для лица с экстрактом клевера из Нью-Йорка.

Я должна радоваться, потому что я люблю подарки и получила все, о чем просила, и даже больше. Надя визжит от восторга, обнимая маму с папой каждый раз, когда разворачивает упаковку, медленно перебирая подарки, чтобы растянуть удовольствие. Я едва могу выдавить из себя улыбку и слова благодарности. Я худшая дочь на свете.

Мои родители точно замечают мое поведение. Они обмениваются обеспокоенными взглядами. В какой-то момент мама садится рядом на кушетку и прикладывает руку ко лбу, проверяя, нет ли у меня температуры.

Я не думала, что буду чувствовать себя настолько плохо. Что мне будет так больно от того, что должно было быть фальшивкой.

Когда все подарки открыты, мама кивает отцу, и он выходит из комнаты. Когда он возвращается, в его руках две огромные коробки. Надя подпрыгивает и пытается забрать одну из них, но папа говорит:

– Оба для Лилии.

Я открываю их. Это новенький багажный комплект из Туми, оба в жесткой ярко белой оболочке. Один большой чемодан на колесиках и один поменьше, который можно поместить в багажное отделение над головой.

– Это для колледжа, – объявляет папа, – Ты знаешь, в Уэлсли есть потрясающие программы за границей.

У меня нет сил, чтобы возразить ему что-нибудь. Я не уверена по поводу Уэсли. Я просто киваю и несколько раз открываю и закрываю чемодан.

– Твой папа сам выбрал этот комплект. Он решил, что тебе понравится белый, – произносит мама и кладет мне ладонь на колено и крепко его сжимает.

Я автоматически перевожу взгляд на папу.

– Мне очень нравится.

– С Рождеством, принцесса, – отвечает он.

Наконец-то наступил канун Нового Года.

Сегодня ночью идет снег, уже насыпало несколько дюймов. Ветер воет. Вечеринка Ренни наверняка все еще продолжается. Очень надеюсь, что завтра паром будет работать. Мне не терпится увидеть маму и папу.

Я уже приготовила специальный костюм для поездки домой. Юбка карандаш, каблуки и кремовая блузка. Я хочу выглядеть красивой и взрослой, когда они меня увидят. Я хочу, чтобы они поняли, что я выросла. Они хотели для меня только хорошего, но всегда слишком сильно меня опекали. Когда я вернусь, я хочу чтобы они видели во мне девушку, а не девочку.

Но сперва мне нужно посетить одну вечеринку и попрощаться с двумя особенными людьми.

Я не тороплюсь, укладывая волосы и нанося косметику. Я крашу губы в рубиново-красный цвет и собираю волосы в пучок. Я надеваю платье, которое я нашла в шкафу – белое с низкой талией, дополняю наряд золотыми браслетами и бусами и начинаю искать свои золотые босоножки.

Звонит дверной звонок. Боже, эти дамы из сообщества по сохранению культурного наследия никак не отстанут. Я рассчитываю, что тетя Бэтт как всегда не ответит, но звонок продолжает настойчиво надрываться.

Странно.

Наконец я слышу, как тетя Бэтт открывает дверь.

– Эрика?

Я замираю.

– О боже, Бэтт. Посмотри на это место.

Этот голос, я так давно его не слышала.

Моя мама! Она… Она здесь! Я подпрыгиваю и несусь вниз по ступеням, и когда я вижу ее я останавливаюсь как вкопанная.

Мамочка?

Она стоит в прихожей в длинном черном пальто. У нее совсем седые волосы, почти такие же, как и у тети Бэтт. Как она могла так быстро постареть? Меня не так уж долго не было.

– Что это за шум? – спрашивает мама.

– Это Мэри, – отвечает тетя Бэтт.

– Бэтт, прошу тебя. Пожалуйста, не мучай меня так.

Я замираю. Что-то не так. Что-то совсем не так.

Я чувствую, как меня бросает в жар, и начинается паника. Рамки на стене начинают дрожать, и мне приходится уговаривать себя успокоиться, просто успокоиться.

Успокойся, успокойся, успокойся.

– Тебе нужна помощь, Бэтт, – говорит моя мама, и ее голос звучит так, будто она плачет. – Я забираю тебя отсюда. Этот дом отравляет тебя. Звонили из общества по сохранению памятников. И не зря. Ты только посмотри вокруг!

– Нет, нет, я в порядке Эрика! – с отчаянием в голосе говорит тетя Бэтт. – Мэри хочет уйти! Мне станет лучше, когда она уйдет!

– Этот дом в руинах, и ты… ты не в порядке, – убеждает ее мама. – Ты не можешь здесь дольше оставаться.

Тетя Бэтт начинает пятиться.

– Тебе стоит увидеть ее, Эрика. Поговорить с ней. Рассказать ей о Джиме. Может быть это поможет ей.

Джим – мой отец.

– Бэтт, пожалуйста, прекрати, – говорит мама, и ее голос звучит болезненно. – Прекрати говорить о ней.

Что происходит? Они поссорились? Они прекратили общаться, пока меня не было – вот почему они не приезжали меня навещать?

– Мы уезжаем. Сейчас же, – мама открывает дверь. Я смотрю на нее и заставляю ее закрыться. Мама в ужасе смотрит на то, как ручка двери выворачивается у нее из руки. Дверь захлопывается и защелкивается на щеколду.

Тетя Бэтт кричит.

– Мэри! Прекрати! Ты напугаешь ее! – Не обращая на нее внимания, я бегу к кровати, хватаю рюкзак и несусь вниз.

– Мамочка! Я еду с вами! Не уезжайте без меня!

Но я слышу, как открывается задняя дверь. Я подхожу к своему окну и вижу, как моя мать, держа тетю Бэтт за плечи, пытается заставить ее подойти к машине. Они уезжают? Без меня?

Я бегу вниз к машине.

Мама всхлипывает. Она даже не смотрит на меня.

– Бэтт, пожалуйста, пожалуйста, сядь в машину.

Я подбегаю к ней.

– Мамочка! – кричу я. Я реву, и ставни на доме начинают открываться и закрываться, быстрее и быстрее. Я не могу остановиться, я не контролирую себя.

– О боже! – кричит моя мама, рывком открывая пассажирскую дверь и заталкивая тетю Бэтт внутрь. Она подбегает к другой стороне машины, но спотыкается и падает на землю.

Я бегу за ней, всхлипывая.

– Мамочка, мамочка, мамочка, – плачу я. – Не уезжай, не оставляй меня. Я хочу домой!

Ее глаза расширяются в ужасе.

– Мэри, это ты?

– Не оставляй меня, – умоляю я. Она пытается подняться, и я жду, что она обнимет меня, прижмет к себе. Прошло так много времени, мамочка.

Но она не делает ни шагу навстречу, обегает машину и забирается внутрь. Я стучу по стеклу так сильно, что стекло начинает трескаться.

– Прости меня, – плачет она. – Мне так жаль. Я не могу остаться, – ее руки трясутся, пока она заводит машину, включает заднюю передачу, разворачивается и уезжает.

Я не собиралась идти на вечеринку. Кэт забрасывает меня сообщениями, уговаривая передумать, обещает, что они с Мэри будут защищать меня от Ренни. Потом в середине дня я получаю сообщение от самой Ренни. В нем говорится: «Начнем по новой в Новом году? Приходи сегодня вечером». После она шлет мне фотографию своей руки, в которой она держит вишневый Блоу Поп. У нее безупречный маникюр. Ногти, покрытые бледно-розовым лаком с блестками, похожи на конфетки.

Я решаю идти. Не хочу быть единственной в школе, кто это пропустит. И моя сестра там будет. Даже Кэт с Мэри пойдут. А мне что делать? Ужинать с родителями?

Еще несколько месяцев тому назад мы бы готовились к вечеринке вместе с Ренни. Мы бы врубили Мадонну и дрались за зеркало, выбирая между алой и кирпичного цвета помадой. Теперь я сама по себе. Даже Нади рядом нет, она ушла вместе с девчонками из класса к Жанель. Дома я одна.

Я нашла платье в интернете в магазине винтажной одежды, и очень волновалась, что оно на мне не будет сидеть, ведь раньше размеры были совсем другими, но, когда его доставили, оно оказалось идеальным. Из изумрудно-зеленого тонкого шелка, с низкой талией, глубоким V-образным вырезом и перекрещенными на спине лямками, оно было изящным и изысканным.

Я накрутила волосы на мамины бигуди, и сделала пучок. Он все время съезжал в сторону, и мне потребовалась целая куча шпилек, чтобы его закрепить. Последним штрихом стала темно-красная помада.

Я спускаюсь вниз по лестнице как раз, когда домой с работы приходит папа. Он обнимает меня и говорит, что я настоящая красавица. А еще напоминает, что сегодня я должна вернуться домой в два часа ночи и ни секундой позже. Он просит меня не ехать домой на машине, а взять такси или позвонить ему, чтобы он меня забрал.

– В канун Нового Года на улицах небезопасно, – говорит он. – Много пьяных.

Я закатываю глаза и повторяю, как попугай.

– Да, папочка. Хорошо, папочка.

На светофоре я пишу Эш, чтобы договориться прийти вместе. Она отвечает, что уже на месте. Я пишу Алексу, но ответа не дожидаюсь. Мы почти не разговаривали с того вечера у него дома, когда я рассказала ему, что целовалась с Ривом. Между ними и так все было непросто, и мне кажется, что мое признание еще больше все испортило.

Рядом с галереей припарковаться оказалось невозможно. Я оставляю машину в двух улицах от нее и сразу же жалею, что надела мамины туфли с ремешками и стразами. Они у нее от Маноло, и я всегда думала, что такая дорогущая обувь должна быть удобной. Эти туфли совсем неудобные. Когда я добираюсь до места, ноги уже болят, мне очень хочется разуться.

Название галереи с витрины уже стерто, и на ней висит объявление о сдаче помещения в аренду. С улицы оно выглядит таким заброшенным. Что происходит внутри не видно. Все стекла запотели.

У дверей действительно стоит охранник. Я его знаю, он работает поваром в «Галстуке-бабочке». Не могу поверить, что Ренни удалось уговорить его профукать Новый Год ради бессмысленного стояния у дверей галереи, где проходит школьная вечеринка.

– Пароль? – спрашивает он.

– Лунный свет, – отвечаю я, и на какое-то мгновение мне кажется, что Ренни его поменяла и я вообще не попаду внутрь.

Он кивает.

– Десять баксов.

Десять баксов? Я никогда в жизни не платила за вход ни на одну из ее вечеринок.

– Я из выпускного класса, – объясняю я ему. – Я подруга Ренни. Мы ведь встречались раньше в Галстуке-Бабочке?

– Сегодня все друзья Ренни, – говорит он и смотрит поверх моей головы на шумную компанию, проходящую мимо. – Для выпускников – десять, для первоклассников – двадцать, а второклассники платят тридцать.

Я на 1000 % уверена, что Эш и все наши ничего не платили, но мне не хочется стоять и спорить с ним на улице. Это унизительно.

– Ладно. Так и быть.

К счастью у меня есть наличные, которые дал мне папа на такси. Я достаю двадцатку из расшитого бисером клатча и отдаю ему.

Он вытягивает из кармана кожаной куртки комок денег и отдает 10 долларов сдачи.

– Хорошо повеселиться.

Я прохожу в галерею. Я уже видела ее пустой, когда Пейдж меняла экспозицию и перекрашивала стены в белый цвет, чтобы картины лучше смотрелись. Но Ренни тут все изменила. Вместо стола с кассой она установила барную стойку, за которой еще один работник ресторана в накрахмаленной рубашке и галстуке-бабочке смешивал коктейли. Напитки подавались в стеклянной посуде, наверняка тоже из ресторана. Никаких пластиковых стаканчиков. Только настоящие бокалы. Красивые металлические разноцветные гирлянды украшают потолок. Они выглядят винтажными. А еще повсюду летают связки наполненных гелием шаров, перевязанных красивыми лентами: серебряных, белых и золотых. Я смотрю вниз и вижу, что Ренни раскрасила пол черно-белыми зигзагами. Она поставила на каждый стол букеты из перьев, с серебряными и золотыми блестками.

Даже я вынуждена признать, что это лучшая ее вечеринка.

Здесь полно людей и так темно, что требуется несколько минут, чтобы привыкли глаза. Ни Кэт, ни Мэри пока нет. Я замечаю Надю, она сидит на диване в углу. Мы машем друг другу.

А потом я стою одна.

У меня начинает болеть живот. Неужели так будет всю ночь? Я делаю глубокий вдох и выуживаю из клатча помаду и пудреницу. С темной помадой всегда так. Нужно постоянно следить за тем, чтобы она лежала на губах густо и ровно, иначе губы будут выглядеть так, будто вы сосали леденец на палочке. Я слегка трогаю помадой уголки губ и кладу все обратно в сумочку. И тут начинает вибрировать мой телефон. Это Алекс.

«Ты выглядишь отпадно».

Я улыбаюсь, складываю телефон и оглядываюсь. Алекс стоит, облокотившись о стойку бара, и прихлебывает что-то коричневатое из своего стакана. Он поднимает его, и я смеюсь. Ничего не могу с собой поделать. На нем классическая рубашка, подтяжки и шляпа, которую наверняка подобрала для него мама. Какой же он красивый!

Он продирается ко мне сквозь толпу. Я замечаю, как на ходу он что-то достает из кармана.

– Ты ушла от нас раньше, чем я смог вручить тебе рождественский подарок. – Он подходит и протягивает мне что-то, зажатое в руке. Маленькую оранжевую коробочку, перетянутую коричневой лентой. На ленте написано Hermes.

Я не могу поверить.

Алекс вкладывает ее мне в руку.

– Открой ее, Лил.

Я развязываю ленту и открываю коробку. Это браслет. Тот самый, что я видела в Бостоне. С белой эмалью. Само совершенство.

– Алекс! Но это же страшно дорого! Я не могу его принять.

– Ты же сама сказала, что хочешь его. Помнишь?

– Знаю, но…

Он довольно улыбается.

– Мне хотелось, чтобы он у тебя был. – Алекс достает браслет из коробки и защелкивает на моем запястье.

– Я не могу.

– Почему это?

– Это… это слишком.

– Не волнуйся. Я купил это на деньги, которые дала мне бабушка на новую гитару. – Алекс засовывает руки в карманы. – На самом деле мне хотелось тебя кое о чем спросить. По поводу нашей поездки в Бостон.

Я нервно киваю.

– Если бы… – Он смотрит вниз, потом снова на меня. – Помнишь, когда мы пошли с тобой гулять во время снегопада? Если бы я попытался тебя поцеловать, ты бы мне разрешила?

В голове мгновенно всплывает та сцена. Каким красивым был заснеженный Бостон. Мне было так спокойно и безопасно с Алексом. Так легко по сравнению с Ривом. Разрешила бы. Возможно.

Я едва не говорю ему это, но вдруг все отодвигается на второй план и замирает. Из-за плеча Алекса я вижу его.

Рив. Он сидит на диване рядом с девушкой, которую я поначалу приняла за Ренни, но это не она. Это второклассница. По-моему, ее зовут Кэнделл. На нем одежда, которую мы покупали вместе. Он так хорош, что мне становится дурно. Рив играет с концом боа, которым обернута шея этой девчонки.

Наши взгляды встречаются, и он сразу же отворачивается, что-то шепчет ей на ухо и нахлобучивает на голову свою шляпу. Она пересаживается к нему на колени. Я чувствую, как к моим щекам приливает кровь.

Я рванула прочь от Алекса.

– Мне нужно идти.

У него вытягивается лицо.

– Ты даже не ответишь на мой вопрос?

– Я… я сейчас не могу.

Я снова смотрю на Рива. Я не могу удержаться. Он снова ловит мой взгляд, делает большой глоток из стакана и кладет руку на бедро Кэнделл.

Мне нужно выбраться отсюда. Я бреду к выходу, расталкивая тех, кто оказался у меня на пути.

Я добираюсь до вестибюля, и тут передо мной возникает Рив. Он загораживает мне путь рукой.

– Извини, – ледяным тоном произношу я.

– О, так мы по-прежнему не разговариваем? – Рив как ни чем не бывало скрещивает руки на груди и прислоняется к стене.

Я смотрю на него во все глаза.

– А зачем нам разговаривать? Мы же даже не нравимся друг другу, помнишь?

Рив снисходительно улыбается, как будто я глупенькая девочка, а он – зрелый мачо и выше всей этой ерунды. Я пытаюсь снова оттолкнуть его, и его улыбка гаснет.

– Послушай, я так разозлился, что ты меня прогнала, но это уже прошло. Тебе больше не нужно убегать со всех ног каждый раз, когда ты меня видишь. Я тебя больше не побеспокою. Все в порядке, – говорит он.

– Прекрасно, – отвечаю я.

Рив тянется и трогает браслет на моем запястье.

– Милая штучка.

Я знаю, что он так не думает, но все равно отвечаю.

– Спасибо.

– Линд наверняка пупок надорвал, зарабатывая на нее, чтобы подарить тебе.

– Да. – На этом мне следует попрощаться, но я не сдерживаюсь и добавляю. – Как изобретательно с твоей стороны выбрать себе другую девушку на вечеринке у Ренни. – Я бросаю взгляд в сторону Кэнделл. – У вас с Рен уже все кончено? И почему меня это совсем не удивляет? Сразу же найти другую, это так на тебя похоже! – Подозреваю, что Ренни специально пригласила меня сюда, чтобы продемонстрировать свои отношения с Ривом. А, может, и нет. Неужели они и вправду расстались?

Рив больше не улыбается, я знаю, что он запал на меня.

– Я тебе тысячу раз говорил, что мы с Ренни просто друзья.

– О, – улыбаюсь я ехидно. – Наверное, ты имеешь в виду дружбу с некоторыми бонусами?

Рив поднимает руки.

– Думай, что хочешь. Мне плевать.

– Я верю тому, что она сама мне сказала, дурачок. Я видела ее у тебя дома! Она была просто счастлива выложить это прямо мне в лицо!

– Когда?

– В тот день. Когда твои родители устраивали день открытых дверей.

Рив удивленно хмыкает.

– Ты пришла?

Я оглядываюсь и вижу в толпе Ренни, ее окружили игроки и футбольной команды. Она ему даже не сказала, что я приходила. Вот так сюрприз. Впрочем, какая теперь разница!

Я пожимаю плечами.

– Да, пришла. Ренни сказала, что ты не хочешь меня видеть, и я ушла.

Рив уставился на меня.

– Ты серьезно? Ты приходила ко мне домой?

– Подумаешь, большое дело! – говорю я и пытаюсь поднырнуть ему под руку и уйти.

Но он снова преграждает мне путь.

– Подожди! Я не знаю, что там тебе наговорила Ренни, но я весь провел у себя в комнате и злился на тебя. Мне очень хотелось, чтобы ты пришла, Лил. Только ты.

Я на мгновение закрываю глаза, потом сразу же снова открываю.

– Сейчас это уже не имеет никакого значения.

В этот момент к нам подходит Кэнделл.

– Привет, Лилия, а что тут происходит? – спрашивает она и кладет голову Риву на плечо. Он тут же делает попытку ее стряхнуть.

– Привет, – отвечаю я и поглядываю на входную дверь. Перед ней скопилось так много народу, что мне не выбраться. Нужно пробовать уйти через заднюю дверь. Я одариваю Кэнделл мимолетной улыбкой.

– Хорошенько повеселитесь оба, – желаю им я и иду прочь.

На полпути к выходу я слышу, что Рив бежит следом и кричит.

– Я все еще тебе нравлюсь! Я это знаю. Никакого разрыва не было, было простое недопонимание!

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом.

– Мы не рвали друг другу. Мы никогда и не были вместе. – Мы просто не можем быть вместе.

– Я тебе нравлюсь. Признайся, Чоу!

Боже, надеюсь, что Кэт с Мэри еще не пришли. Если они нас застукают, то опять заставят меня притворяться. Я больше не могу.

– Рив, ты мне не нравишься, – говорю я спокойно.

– Я. Тебе. Нравлюсь. – Рив берет меня за руку. Я пытаюсь его оттолкнуть, но на этот раз он не сдается. – Я нравлюсь тебе, а ты нравишься мне. Мы можем, наконец, прекратить все эти игры и быть вместе?

– А как же твоя девушка Кэнделл? – с вызовом спрашиваю я.

Он пренебрежительно фыркает.

– Я специально с ней разговаривал, чтобы ты ревновала. Это сработало.

Он придвигает меня ближе и ближе к себе, пока расстояние не становится таким, что мы можем поцеловаться.

Я собираюсь возразить, но он вдруг обхватывает мое лицо и целует. Какое-то мгновение я пытаюсь сопротивляться, но, в конце концов, отвечаю на его поцелуй, потому что именно об этом я мечтала уже много дней. Я обвиваю рукой его шею, чтобы притянуть его к себе еще ближе, и его волосы кажутся такими мягкими под моими пальцами.

Услышав чье-то аханье, я отстраняюсь от Рива, но его руки продолжают нежно держать меня.

– Это что за дерьмо? – Ренни. Она стоит в противоположном конце вестибюля, потрясенно пялится на нас и показывает на меня дрожащей рукой.

Рив разворачивается, видит ее и говорит.

– Попридержи коней, Рен.

Она бежит от нас на кухню. Я иду следом, за мной по пятам и Рив.

– Ренни… – начинаю я.

Она отталкивает меня в сторону и бьет кулаками Риву в грудь.

– Ты променял меня на нее? – Ренни зло всхлипывает и отступает. – Она совсем не такая, как ты думаешь. Милая, невинная Лилия? Да это же смеху подобно! Она шлюха!

– Не смей так говорить, – предупреждает Рив.

Ренни не обращает на него внимания и приближается ко мне.

– Я разрешила тебе стать моей маленькой тенью. Я взяла тебя под крыло. Я практически тебя сделала! – Ренни трясет от злости. – Без меня ты бы была никем!

Рив пытается встать между нами.

– Рен, прекрати. Лилия меня не уводила, не нужно ее обвинять. Ты же знаешь, я тебя люблю. Но у нас бы никогда ничего не получилось.

– Не смей ее защищать! – кричит Ренни, накидываясь на него. – Ты не знаешь, какая она на самом деле.

Я вымученно вздыхаю и делаю шаг к ней навстречу.

– Ренни, я только сейчас это поняла. Тебе всегда хотелось того, что есть у меня, и больше ничего. Всю жизнь ты завидовала мне из-за того, что у меня было то, что тебе хотелось.

Ее рот презрительно кривится.

– Невероятно. Не могу поверить, что ты пытаешься все перевернуть с ног на голову.

Я облизываю губы.

– Знаешь, что? По-моему, ты была даже рада, что в ту ночь, с теми парнями все вышло именно так.

Ренни косится на Рива, потом снова смотрит на меня.

– Заткнись. Больше ни слова.

– Мне кажется, что ты была рада, что я опустилась до твоего уровня, – говорю я дрожащим голосом. – Я перестала быть невинной девочкой. Принцессой Лилией, девственницей. Перестала быть особенной. Стала, как ты. Мы обе стали порченым товаром.

Рука Ренни молниеносным движением бьет меня по щеке так сильно, что я, споткнувшись на своих каблуках, чуть ли не падаю.

– Какого черта, Рен! – кричит Рив, отодвигает меня от нее и встает между нами.

По ее лицу текут черные от туши слезы.

– Ей на тебя наплевать, поверь мне!

Я снова и снова трясу головой. Я тоже плачу.

– Это неправда. – Несмотря на все, что я натворила, это действительно так.

Неожиданно на кухню вваливается парень в подтяжках.

– Упс, а я думал, тут туалет.

– Пошел вон отсюда! – орет Ренни и парень убегает. Как только он скрывается из виду, Ренни начинает все по новой.

– Я же говорю тебе, что она совсем не такая, как ты думаешь, Риви. Она злая, лживая тварь. – Ренни глубоко и с удовлетворением вздыхает. – И у меня есть доказательства!

Господи. О, Господи.

У меня кружится голова. Ренни знает. Она знает, что я сделала во время осеннего бала. Но как?

– Рив, пожалуйста, пойдем отсюда, – умоляю я, пытаясь вытолкнуть его из кухни. – Пошли, – я толкаю изо всех сил, но он не двигается.

Она красная, как рак.

– Ты могла бы убить его, Лилия!

– Пожалуйста, Рив! – умоляю я его и тяну к двери. Рив стоит как статуя, скрестив руки.

– О чем ты говоришь?

Ренни всхлипывает.

– Я же единственная, кто тебя не оставил. После твоей травмы всем стало на тебя наплевать, кроме меня. Я одна приходила каждый день к тебе в больницу. Я так о тебе заботилась.

На скулах Рива выступили желваки.

– Если бы ты обо мне обо мне так пеклась, то могла бы и сказать, что Лил приходила к нам домой на день открытых дверей. Но ты не сказала. Ты видела, как мне плохо, но не сказала. – Он поворачивается ко мне. – Пошли отсюда.

Ренни в отчаянье кричит.

– Подожди! – Ее голос вновь набирает силу. – Я собиралась рассказать об этом в Новый год, но вы все испортили. – Говоря это, она не сводит с меня глаз. – Хочешь знать, почему ты упал со сцены? Лилия дала тебе наркотик на осеннем балу. Она что-то подлила в твой напиток. Я нашла фотографию!

Мне кажется, что все вокруг меня замедлилось. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Рива, но чувствую, будто двигаюсь под водой.

Ренни тяжело дышит. Она ждет, что ответит Рив.

– Давай я тебе покажу эту фотографию. Я не лгу, Рив! Я никогда тебе не лгала. – Она самодовольно улыбается. – Знаешь что, Лил? Твоя прекрасная жизнь кончилась. Ты отправишься в тюрьму, тупая стерва!

Все кончено. Кончено с Ривом, моими друзьями, вся моя жизнь кончена.

У Рива бесстрастное лицо. Он не смотрит на меня.

– Мне не нужны твои доказательства. Я уже знаю, что случилось на осеннем балу.

– Что?

– Это была дурная шутка, которая плохо кончилась. Она не хотела мне навредить. Забудь о том, что ты там планировала и оставь все как есть. Я серьезно, Рен. Если хочешь меня еще хоть раз увидеть, давай договоримся, что ничего этого не был., – Он протягивает мне руку. – Пошли, Лил.

– Риви, нет! – Плачет Ренни. – Пожалуйста!

Я даю ему вывести меня за руку из кухни в вестибюль, где полно народу. Пока Рив прокладывает нам дорогу к выходу, все на нас смотрят. Я замечаю в толпе Алекса, но вынуждена отвернуться.

Уже на улице я, заикаясь, говорю.

– Я забыла пальто.

– Стой здесь. Я его принесу. – Он стал снова проталкиваться внутрь, а я остаюсь наедине с охранником. Тот делает затяжку.

– Черт. Там у вас женские бои что ли?

Я трогаю себя за щеку. Она горячая и пульсирует от боли.

– Типа того. Но все уже закончилось.

Я кручу стакан с виски, кубики льда ударяются о его стенки, и в янтарной жидкости постепенно появляются медовые разводы. Я делаю маленький глоток, и он согревает мне горло. Так бывает только, когда пьешь виски очень высокого качества.

Диджей меняет композицию популярного рэп-исполнителя на энергичную джазовую мелодию. Он занимается этим все двадцать минут с тех пор, как я пришла. Звучит странно, но это работает. Те, кто еще минуту назад на танцплощадке извивался, дрыгался и терлись друг о друга, начинают двигаться более пластично и сексуально. Я покачиваю головой в такт музыке и делаю еще один глоток.

Вынуждена признать – новогодняя вечеринка действительно потрясающая, как Ренни и обещала. Это совсем на нее не похоже, учитывая то, сколько раз я попадалась на ее восторженное вранье. Однажды, когда нам было восемь, она торжественно пригласила меня провести выходные в летнем домике на берегу реки у своей бабушки. Это оказался дом престарелых рядом с грязным ручейком, в который мы зачем-то полезли, провалились по колено и подхватили стригущий лишай.

Я вспомнила о тех выходных, когда собиралась на вечеринку сегодня вечером. Мне даже приятно, что я смогла сосредоточиться на чем-то хорошем и перестать ненавидеть Ренни всем моим естеством. Я не простила ей того, через что мне пришлось пройти. Это не происходит по щелчку, даже при большом желании. Но все равно шрам лучше, чем кровоточащая рана.

Я дотрагиваюсь до головы и проверяю, в порядке ли прическа. Я потратила целую вечность на укладку волос волнами. Мне пришлось дважды мыть голову в раковине и начинать все сначала. А еще я все время думала, насколько хорошей может быть вечеринка для старшеклассников? Как и у Мэри, у меня не было ни малейшего понятия обо всем этом. Ведь я никогда раньше ни на одной не была.

Несколько лет я только слушала истории о неудачных вечеринках Ренни. Закатывала глаза, когда другие рассказывали о пьянках с ворованным алкоголем и выходках на грани закона. Но сегодня я должна признать, праздник, организованный Ренни Хольц, удался. Хрустальные вазы для пунша, винтажный фарфор, льняные скатерти, диджей и охранник, все в костюмах. Не в убогих тряпках, которые некоторые напяливали на себя в Хэллоуин. Все гости сегодня были соответствующим образом одеты. Если бы не укладка волнами, я бы выглядела полным ничтожеством.

Вечеринка действительно производила впечатление, особенно учитывая тот факт, что у Ренни нет денег, чтобы купить все необходимое, чтобы она прошла на уровне. Она явно серьезно потрудилась, чтобы получить такой роскошный результат при минимальных затратах. Ренни должна сделать это своей профессией. Заниматься организацией праздников. Без шуток. Я ей скажу, когда ее увижу.

Самой не верится, что я это признаю, но я счастлива, что нахожусь здесь.

Весь вечер я настраивала себя не обращать внимания на косые взгляды и шепотки: «Что эта шваль здесь делает?» Все в курсе, что было между мной и Ренни. И даже несмотря на то, что я соответствующим образом подготовилась: уложила волосы, надела черное платье-комбинацию, сетчатую накидку и захватила серебряный портсигар, всем понятно, что я здесь чужая.

А вышло так, что мне и беспокоиться было не о чем. Все были так милы ко мне, здоровались, поздравляли с Новым годом, восклицали: «Йоу, Де Брассио!» Некоторые девчонки даже обнимали меня. Я целую вечность вообще не разговаривала с этими людьми. Я их игнорировала. Заморозила все отношения на целых четыре года. И вдруг сегодня наступила оттепель.

Вот так-то.

Я делаю еще один глоток виски и продираюсь сквозь толпу к передней части галереи. Витринные стекла покрыты конденсатом, и я вытираю влагу, чтобы выглянуть на улицу. Где Мэри? Она должна уже прийти. У двери выстроилась целая очередь, чтобы войти, мальчишки греют руки в карманах блейзеров, а девочки дрожат в своих тоненьких платьицах. Я не могу сдержать улыбку. Наверное, они не знают пароля.

Вдруг я чувствую какое-то щекотание в руке. Как будто кто-то провел по ней перышком.

Я оглядываюсь и вижу Эшлин.

– Привет, – говорит она и изящно опивает шампанское из бокала. На Эшлин короткое платье, расшитое бледно-розовыми блестками. Оно очень узкое, и кажется, что ее внушительные груди вот-вот выскочат наружу. На щеке приклеена мушка, а глаза подведены блестящими тенями.

– Йоу, – отвечаю я, и поправляю бретельку платья.

Она снова щекочет меня пером. Должно быть, оно отклеилось от ее сумочки, которая выглядит, как крошечный розовый цыпленок в пайетках.

– Мне просто любопытно, а Ренни знает, что ты здесь?

Я пристально смотрю на эту идиотку. Она действительно настолько глупа? Неужели она думает, что я появилась бы здесь без специального приглашения?

Правда, я еще не видела саму Ренни. Во всяком случае, пока. У меня сводит живот. Вдруг она затеяла все это, чтобы снова меня унизить? Что она там говорила про сюрприз, на который мне следует посмотреть?

Вдруг я вижу, как Лилия с Ривом выходят вместе на улицу.

Что?

За ними бежит Ренни. Она выглядит спокойной и ничего не говорит, но мне видно, что она расстроена. Лилия с Ривом уходят, а Ренни останавливается посредине танцплощадки. Никто ее даже не замечает. Никто, кроме меня и Эшлин.

Ренни, как по мановению волшебной палочки, поворачивается и неуверенной походкой приближается к нам. Как только она оказывается достаточно близко, я вижу, что ее подбородок начинает дрожать, и понимаю, что она вот-вот заплачет. Я делаю шаг в сторону, чтобы она могла подойти ближе к Эшлин.

– Рен! – радостно кричит эта идиотка. – Пошли танцевать!

Ренни отталкивает Эшлин и чуть ли не падает ко мне в объятья. Я снова смотрю сквозь стекло, пытаясь понять, куда ушли Рив с Лилией, но оно снова запотело.

Эшлин неловко топчется поблизости, покачиваясь от выпитого. И тут я вижу, что все собравшиеся обращают на нас внимание, и смотрят на Рен.

– Кэт. Это сделала Лилия. Лилия дала ему наркотик, – с трудом говорит она, вцепившись в меня пальцами и дрожа всем телом.

Я толкаю ее по направлению к туалету.

– Пошли.

По пути мы сталкиваемся с Алексом. Я вежливо улыбаюсь, но Ренни видит его и говорит.

– Твоя возлюбленная – двуличная грязная шлюха! – Алекс застывает от изумления.

Мы оказываемся внутри, я запираю дверь, выливаю остатки виски в раковину, набираю в стакан воды и протягиваю его Ренни.

– Что, черт возьми, происходит?

Ренни делает несколько маленьких глотков, и чуть не давится.

– Она знала. Она знала, что я его люблю, и все равно увела его у меня. Эта сука получает все, что ни захочет! Разве это справедливо? О какой справедливости вообще тут можно говорить?

Я с трудом сдерживаю свой порыв рассказать Ренни о нашем плане. Признаться, что на самом деле Лилия не хочет иметь с Ривом ничего общего. Это может все исправить. Но я молчу… А вдруг Лилия нас обманула? Мне казалось, что мы со всем этим покончили после того, как Лилия сходила к дому Рива на день открытых дверей. Или она придумала новый, более изощренный способ отомстить Риву? Вдруг у нее просто не было возможности нам обо всем рассказать?

– Успокойся, – говорю я. – Что это ты тут наговорила? Какие наркотики?

Она смотрит на меня, сидя на полу. Макияж расплылся на ее глазах двумя черными огромными пятнами. Она открывает шкафчик умывальника и достает пачку фотографий с осеннего бала. Вот оно. Две девочки, держась за руки, улыбаются в камеру. Через мгновение до меня доходит, что запечатлено на заднем плане.

Лилия выливает в стакан Рива наркотик, пока тот смотрит в сторону. Я хватаюсь за полотенцесушитель, чтобы не упасть.

– Я ему говорила, но он плевать на это хотел! Он хочет быть с ней! Они сбежали отсюда, держась за ручки!

У меня кружится голова. Что-то здесь стало слишком жарко.

– Рен, я не понимаю, что это доказывает? – говорю я, хотя это доказывает практически все.

Ее горький смешок напоминает лай.

– Посмотри поближе. У нее в руках какой-то пузырек. Это наверняка жидкий наркотик. Есть только одно место, где можно такой достать. У этой сволочи Кевина. Он продает его в ресторане. Спорим, если я у него спрошу, он наверняка вспомнит, как продал его какой-то девице с азиатской внешностью.

Кевин не продавал наркотик Лилии. Он продал его мне.

Черт.

Я проверила, не пришло ли на телефон сообщение от Лилии, неужели она не понимает, какая бомба сейчас может взорваться? Кто-то стучится в дверь туалета.

– Черт! Занято!

– Кэт? – Это Алекс. – Лилия с вами? Кто-нибудь из вас видел, как она ушла?

Ренни вскидывает голову и орет.

– Алекс, Лилия тебя ни в грош не ставит! Вбей себе это в свою тупую башку! Она с Ривом! А ты для нее не более, чем щенок для игры!

Ренни снова открывает рот, чтобы продолжить, но я закрываю его рукой и приоткрываю дверь. Алекс стоит с раскрытым от удивления ртом.

– Прости, не мог бы ты нас на минутку оставить одних? – говорю я и снова захлопываю дверь.

Ренни вытирает глаза.

– С Лилией покончено. Если Риву наплевать на то, что она сделала, но остальным нет. Все будут ее ненавидеть так же сильно, как и я. Где Надя? Ты ее видела?

Вот дерьмо! Я должна это остановить.

– Давай выбираться отсюда, – говорю я. – Если мы поторопимся, то их догоним. – Я жду, что Ренни начнет сопротивляться, но она слушается меня. И мне ее становится жалко. Она протягивает мне руки, и я поднимаю ее, как сломанную куклу. – Где твоя сумочка?

– Я ее не взяла.

Черт. Я приехала сюда не на машине. Пэт меня подбросил. И мне не хочется терять время на СМС, чтобы он приехал за нами.

– Ты на машине?

Ренни кивает.

– Мой джип стоит за галереей. Ключ в зажигании.

Я приоткрываю дверь туалета и выглядываю наружу. К счастью уже почти полночь, и народ начинает собираться в главном зале галереи. Эшлин держит в руках хлопушки. Алекс стоит посреди толпы и с беспокойством смотрит то на телефон, то на входную дверь.

Я хватаю Ренни за руку и бегу к задней двери. Мы выскакиваем на улицу. Вокруг пронизывающий холод. Я не даю ей сесть на водительское сидение.

– Ты слишком расстроена, – говорю я. – Давай я сяду за руль.

Холодный воздух бодрит Ренни. В ее глазах плещется гнев, руки сжимаются в кулаки.

Я завожу машину и включаю печку на полную мощность несмотря на то, что из нее поначалу сильно дует ледяной воздухом. Свист вентилятора не дает нам говорить. Я стремительно выезжаю с парковки, напоследок окинув взглядом окрестности. Я все еще ищу Мэри. Куда она подевалась?

– Как ты думаешь, куда они уехали? – спрашивает Ренни.

– Не знаю, – отвечаю я неуверенно. – Давай доедем до моего дома и там придумаем, что делать дальше.

Ренни смотрит в окно, ее глаза светятся, как пара прожекторов.

– Когда я их найду, им обоим конец. – Она внимательно вглядывается в каждую проезжающую машину.

Честно говоря, я за нее переживаю. Ей так и не удалось повеселиться на собственной вечеринке, хотя она так тщательно к ней готовилась. Я даже не знаю, чему сейчас верить, но все равно злюсь на Лилию.

Лучше бы это было просто недоразумение. Я думать не могу о другом варианте, даже если Ренни вбила его себе в голову. Если между Лилией и Ривом действительно что-то есть, я убью ее собственными руками. Потому что это худшее, что она может сделать Мэри.

Мы добираемся до моего дома и выходим из джипа. Ренни с силой захлопывает дверь. Она все еще вне себя. Она в бешенстве.

– Дай мне ключи, – говорит она. – Я поеду к скалам. А ты проверь дюны.

И тут у меня возникает очень плохое предчувствие. Произойдет что-то страшное.

Я крепко сжимаю ключи в руке. На кольце полно всяких брелоков, они больно впиваются мне в руку.

– Ты уверена, что сможешь вести? Ты расстроена и выпила.

– Я в полном порядке. – Она вырывает ключи у меня из рук и, криво усмехаясь, смотрит на меня. Я уверена, она счастлива, что я не обвиняю ее, не навязываю своего внимания, не нянчусь с ней. Между нами и раньше такого не водилось. Странно было бы начинать сейчас.

Как только Ренни трогается с места и начинает ехать, я сажусь в свою машину.

Только я направляюсь не в дюны, как она хотела, а обратно на вечеринку. Мне нужно забрать фотографии прежде, чем их кто-нибудь найдет.

Надеюсь, Лилия знает, что делает. Если нет – нам всем конец.

Сама не знаю, как мне удается заставить себя подняться с земли и отправиться на вечеринку к Ренни. Я чувствую себя как в тумане. Мне кажется, что я плаваю внутри своего тела и оттуда наблюдаю, как оно движется по улицам. С неба падают крошечные хрупкие снежинки, припорашивая и землю, и деревья, и сухую траву. Я даже не чувствую, что мне холодно. Я пытаюсь сглотнуть, но горло как будто закрылось. Что случилось с моим папой? Почему мама не разрешила мне с ней уехать?

Моих способностей не хватило, чтобы заставить их остаться и не бросать меня одну.

Добравшись до Ти-Тауна, я начинаю бежать и несусь сломя голову до самой галереи. Мне необходимо найти Лилию и Кэт. Они мне помогут.

Они помогут мне найти маму и тетю Бэтт.

Оказавшись у галереи, я сталкиваюсь лицом к лицу с охранником в полосатом костюме и надвинутой на самые глаза шляпе. Я собираюсь проскользнуть в дверь мимо него, но он такой огромный, что заполняет собой весь проем. За его спиной слышится музыка, смех и поздравления с Новым годом. У меня сжимается сердце, весь я сейчас так далека от всего этого. Мне кажется, что я больше никогда в жизни не буду смеяться.

– Мне нужно найти моих друзей, – говорю я ему обреченно. – Они там, внутри.

Он молчит в ответ и даже не поднимает подбородок, чтобы я смогла посмотреть ему в глаза.

Черт. Нужен этот дурацкий пароль. Не могу вспомнить. Я написала его на бумажке и сунула в сумочку. Я напрягаю мозги, но голова такая пустая, что там не держится ничего.

– Пожалуйста, сэр, я вас очень прошу. У меня срочное дело.

И снова охранник ничего не отвечает. Интересно, сколько человек он уже сегодня не пустил? Сколько ребят, которых Ренни посчитала недостойными ее компании? Я сильно дергаю себя за волосы, но мне не больно, я изо всех сил пытаюсь вспомнить.

– Я знаю, что есть пароль, чтобы войти. Моя подруга сказала мне его. Я… я даже знаю специальное слово, по которому можно не платить входной взнос. Ренни сама меня пригласила. Но я… я… Моя подруга Кэт наверняка уже там. Она брюнетка с короткой стрижкой. – Охранник выгибает свою необъятную спину, сладко потягивается и достает из кармана пиджака фляжку.

Я собираюсь попытаться позвать Ренни, но она вряд ли меня впустит, особенно после того, что я сделала, когда мы с тетей забирали картины из галереи. Я не могла пойти, даже заплатив деньги, ведь у меня с собой не было ни гроша.

И вот, наконец, меня осеняет.

– Лунный свет! Лунный свет! – кричу я изо всех сил, но охранник по-прежнему делает вид, что меня не слышит. Как будто я не стою прямо перед ним. У меня начинают трястись губы, а на глаза наворачиваются слезы. Что происходит? – Пожалуйста, – умоляю я. – Пожалуйста, пропустите меня, – но все бесполезно.

Я отступаю назад и пытаюсь разглядеть хоть что-то сквозь запотевшую витрину. Я не вижу ни Кэт, ни Лилии. Их нет и среди уличной толпы. Но я знаю, что они здесь. Я чувствую. Я сажусь на бордюр, и мне кажется, что сердце вот-вот выскочит из груди, так сильно оно бьется. Но приложив к ней руку, я ничего не ощущаю.

Вдруг я поворачиваю голову и вижу Лилию. Она стоит у задней двери на тротуаре и дрожит в своем легком платьице и тоненьких колготах. Неужели она ищет меня? Наверняка она почувствовала, как я в ней нуждаюсь.

Я делаю шаг навстречу, но из дверей выходит Рив. У него в руках ее пальто. Он укутывает ее, и они бегут по улице. Рив берет Лилию на руки и сажает в кабину своего грузовика. Похоже, они куда-то спешат. И, прежде чем тронуться, они целуются в губы. Это нежный, долгий поцелуй.

О, нет! Нет!

Я отворачиваюсь. Меня корчит от боли, и я оседаю на землю. Как она могла так поступить со мной?

Все еще сидя на земле, я вижу, как из-за здания галереи выезжает белый джип Ренни и едет в противоположную сторону. За рулем сидит Кэт.

Дрожащей рукой я заправляю волосы за ухо. Мне некуда идти, и я понятия не имею, что происходит. Весь мой мир рухнул.

Может, я успею догнать маму с тетей Бэтт, пока паром не уехал? Я заставлю их взять меня с собой, я больше не могу здесь оставаться. И я бегу, бегу так быстро, как только могу. Ботинки скользят по мокрой дороге, и я кричу, надрывая горло.

– Подождите меня! Подождите! – знаю, что они не могут меня услышать, ведь я слишком далеко, но мне нужно что-то делать.

Я вбегаю на паромный причал. Обычно он хорошо освещен, но сейчас тут полная темнота. Я смотрю на стоянку, но машин там нет. Толстая металлическая цепь загораживает вход. Яркие огни, обычно освещающие сходни, не горят. Рейсов больше не будет. Мама с тетей Бэтт уехали на последнем пароме. Уехали.

Я падаю на колени и воплю так, что дрожат листья на деревьях.

Мне конец. У меня внутри ничего не осталось. Я так больше не могу. Не могу. Я встаю на ноги и начинаю подниматься на гору. Я знаю, что мне делать. Давно уже пора. На этот раз никто меня не остановит.

– С тобой все в порядке?

Я стою рядом с джипом и вижу свое отражение в стекле. На мне не нарядное платье, а мокрые джинсы и влажная белая футболка, вся в грязи и иле, она облепляет складки жира на моем животе. Я опускаю глаза и вижу мои старые кроссовки, из которых сочится вода.

Мне хочется ответить Ренни, но я не могу. Я захлебываюсь слезами. Она зовет меня сесть в машину. Я не двигаюсь. Она открывает передо мной дверь, и я залезаю внутрь.

– Где ты живешь? Где твои родители?

Я пытаюсь ей ответить, но из моего рта не доносится ни звука. Как будто меня что-то душит. Как будто что-то обвило меня за шею и давит. Я чувствую, как мои глаза вылезают из орбит, легкие горят от недостатка кислорода.

Ренни напугана. Я это вижу.

– Дыши. Все будет хорошо. Просто дыши.

– Дыши! Дыши!

Я и сама этого хочу. Мне очень хочется втянуть в себя как можно больше прохладного воздуха, но веревка, обвитая вокруг моей шеи, жжет кожу. От недостатка кислорода у меня кружится голова. А еще она кружится от того, что я качалась на веревке, подвешенная к потолку, пока мама ее не перерезала.

– Моя дорогая девочка! – рыдает мама, наклоняется и целует мое лицо. Ее щеки мокрые от слез.

– Зачем? Зачет ты это с собой сделала?

Я поворачиваюсь к Ренни, и понимаю, что могу говорить, но странным, сдавленным шепотом.

– Рив… – глаза Ренни становятся круглыми. – Это сделал со мной Рив. Он виноват.

Я вижу, как сжимаются на руле ее руки. Она так напугана, что даже не может смотреть в мою сторону.

– Я… Я отвезу тебя в больницу.

Мы с Ривом бесцельно едем и молчим. Лишь иногда кто-то из нас восклицает.

– О господи! – настолько безумным нам все это кажется.

Я не спрашиваю, куда он едет. Пусть решает сам.

Мы останавливаемся посреди леса. Вокруг темно и тихо. Рив ставит машину на ручник и выключает фары, но двигатель работает, чтобы нам было тепло.

Хотя мне и так не холодно. Кажется, что мы заперты внутри огромного снежного шара. Он отстегивает ремень безопасности, и я делаю то же самое. В ту же секунду мы бросаемся друг к другу. Я целую его в губы так сильно, как только могу, а он крепко прижимает меня к себе. Мне хочется наверстать все, что было упущено, и, кажется, ему тоже.

Я не могу насытиться его поцелуями, мне мало того, что я его обнимаю.

Я снимаю с него куртку, а он стаскивает с меня пальто. Рив поднимает меня с сидения и сажает к себе на колени. Моя спина прижимается к рулю. Машина гудит, но мы не обращаем внимания.

Он слегка отстраняется и со страхом говорит.

– В тот день я ушел от тебя, лег в кровать и слушал грустную музыку.

Я продолжаю целовать его лицо, глаза, щеки.

– Какую? – Он поднимает глаза к потолку. – Ну… черт! – Он издает нервный смешок. – Рейдиохед. Бек. Больше не помню.

Я осыпаю поцелуями его шею и ухо.

Рив ежится.

– Если бы я знал, что ты пришла, я бы сломя голову побежал бы к двери и познакомил бы со своей семьей. – Вдруг он отстраняет меня, чтобы посмотреть мне в глаза. – Я хочу, чтобы ты знала. Я не приглашал Ренни. Она сама пришла.

Я роняю голову ему на грудь и прижимаюсь к нему. Мне не хочется ничего разрушать в этот момент, но я должна сделать признание. Должна открыть ему правду.

– То, что она сказала на вечеринке…

Он приподнимает мое лицо, чтобы видеть его.

– Забудь.

– Рив, пожалуйста. Дай мне закончить. Я…

– Не надо. Ничего не надо. Не говори. Не хочу слышать, что было раньше. Мне нужно лишь знать, как ты сейчас ко мне относишься.

– Да, – говорю я и, сделав паузу, добавляю. – Я твоя.

На его лице расцветает улыбка, его губы скользят по моей шее и приникают к моим. Они нетерпеливые, как и мы сами этой ночью. Я уже не помню, что хотела сказать. Мне так хорошо. И теперь никто не может нас остановить.

Взять фотографии оказалось легче легкого. Я проникла в галерею, взяла их из шкафчика в туалете, выскользнула обратно и пошла искать брата.

Пэт с друзьями отправился в поход. Я примерно знаю, где это. Неподалеку от обрыва на окруженной лесом поляне, на которую он наткнулся во время своих гонок по пересеченной местности на мотоцикле. Я оставляю машину как можно ближе к месту пикника и отправляюсь в лес в платье и на каблуках. Деревья растут так густо, что снега на земле почти нет.

Наконец, я их вижу. Они веселы и пьяны и жгут костер, а вокруг адский холод.

– Кэт, – говорит Пэт, вставая с бревна, на котором сидел. – Что случилось?

Я подхожу к костру и швыряю в него пачку фотографий Ренни.

– Кто-нибудь, налейте мне виски.

Рикки протягивает мне свою бутылку. Я залпом выпиваю ее до дна.

Потом, пока все продолжают веселиться, я сижу тихо и каждые несколько минут пишу Ренни сообщения.

«Где ты? Дай мне знать, что с тобой? Ренни, какого черта ты не отвечаешь?»

Потом сквозь треск горящих дров, разговора и Лед Зеппелин, мне кажется, что я слышу сирену. Как будто едет пожарная машина или скорая помощь. Не могу определить. Но у меня по спине бегут мурашки. Я смотрю на телефон. Ренни не ответила ни на одно из моих сообщений. У меня появляется очень нехорошее предчувствие.

– Замолкните все на секундочку!

Пэт смеется. Он сидит напротив меня на свернутом спальном мешке и жарит на костре насаженную на палку сосиску.

– Тебе что, Снежный человек примерещился?

Кое-кто тоже смеется над его шуткой, а остальные не обращают на меня никакого внимания и продолжают разговаривать.

Я отхожу от них на несколько шагов и прислушиваюсь. Теперь мне кажется, что сирен две. Или даже три. Я подбегаю к радиоприемнику, который кто-то захватил с собой и глушу его прямо посреди убойного гитарного соло Зеппелинов. Кто-то начинает возмущаться.

Я просыпаюсь и вижу, что начинает рассветать. Моя голова лежит у Рива на груди, он обнимает меня рукой за плечи. Часы на приборной доске показывают 7:07. Боже.

Я пробую встать, Рив ворочается, но не просыпается и не отпускает меня. Он только крепче прижимает меня к себе, и я на мгновение сдаюсь. Он похож на маленького мальчика. Да, это того стоило. Теперь я знаю, что не смогла бы без него жить. Мне будет трудно, но я объясню Мэри и Кэт, что у меня и в мыслях не было, что такое случится. Но это случилось. Они меня поймут. Должны понять.

Я сажусь и осторожно трясу Рива за плечо.

– Просыпайся.

Он открывает глаза и улыбается. Потом его лицо становится изумленным.

– Черт.

– Родители меня убьют. Я должна была быть дома в 2.

Я отодвигаюсь от него и начинаю искать сумочку. Она валяется на полу рядом с туфлями. Я проверяю телефон. 15 пропущенных звонков. И все из дома.

– О, нет.

Рив заводит грузовик и в один прием выезжает из леса на главную дорогу.

– Через шесть минут ты будешь дома. Мы скажем, что уснули. Все будет хорошо.

– Ты ничего не объяснишь, – говорю я ему. – Просто высадишь меня у дома и все. Я сама с ними поговорю.

Я смотрюсь в зеркало. Мои волосы в полном беспорядке. Я пытаюсь распутать пальцами свалявшиеся концы. Мне тревожно, и не только из-за родителей. Всякий раз, когда я вспоминаю про Мэри, у меня щемит в груди. Как мы вчера расстались с Ренни… какой кошмар!

Рив наклоняется и берет мою руку. Он сплетает свои пальцы с моими и говорит.

– Рен когда-нибудь это переживет. Я с ней поговорю. Не может же она вечно злиться.

Я хмыкаю.

– Ты вообще-то ее хорошо знаешь? Я уверена, что сможет.

– Но только не на меня. Мы так давно знаем друг друга, – уверенно говорит он.

– Хорошо, она простит тебя, но меня будет ненавидеть всю жизнь, – как только я это произношу, до меня доходит, что именно так оно и будет. Рив – просто парень, он никогда не был ее лучшим другом. Он не предавал ее, как я.

– Я не позволю ей тебя ненавидеть, Чоу, – говорит Рив, я начинаю улыбаться, но почти сразу же снова становлюсь серьезной.

– А Мэри. Мэри так расстроится.

– Кто такая Мэри? – спрашивает Рив.

– Она мой друг. – Мы уже въехали в мой квартал. Позже, если родители вообще выпустят меня когда-нибудь из дома, я расскажу ему. И о нашем с Кэт и Мэри плане мести, и об наркотиках на осеннем балу, и о том, как я старалась влюбить его в себя. Обо всем. Я знаю, что он не захочет слышать, но другого пути нет. Когда он поймет, как больно он ранил Мэри, он пойдет к ней и извинится. Он наверняка захочет все исправить.

Мы сворачиваем на мою улицу, и я вижу рядом с домом полицейскую машину. Господи! Родители объявили меня в розыск.

– Ого, – едва слышно произносит Рив и въезжает на нашу дорожку. – Ты точно не хочешь, чтобы я пошел с тобой? Давай свалим все на меня.

Но я уже открываю пассажирскую дверь.

– Езжай. Я тебе позже позвоню. – Я выскакиваю из грузовика и несусь к входной двери. Мне не нужно смотреть назад, я и так слышу, как отъезжает его машина.

Задыхаясь от волнения, я влетаю в дом. Папа топчется у камина, мама, обняв Надю, рыдает на диване. Рядом с ними сидит полицейский.

– Я так виновата, – начинаю я. – Я уснула…

Я умолкаю потому, что мама ахает, а папа смотрит на меня странным взглядом. Он подбегает ко мне, заключает меня в свои объятия, крепко прижимает к себе и сдавленно шепчет.

– Слава богу, что с тобой все в порядке. Слава богу. Мы думали… – Он даже не может закончить предложение.

– Что случилось? – спрашиваю я и смотрю через его плечо на маму и Надю. Они обе плачут. Она прижимает Надину голову к груди и гладит ее по спине.

– Лилия, – с трудом, сквозь рыдания говорит она и протягивает ко мне руки. Мне страшно. Мне еще никогда в жизни не было так страшно.

– Папочка? – Я отстраняюсь и смотрю ему в глаза. – Скажи, что случилось? Это бабушка?

Папа закрывает входную дверь и пытается отвести меня к дивану.

– Сначала сядь, солнышко.

Я мотаю головой.

– Нет. Скажи мне сейчас же.

Он кладет руки мне на плечи. В утреннем свете видно, какие глубокие у него морщины вокруг глаз. Он выглядит таким уставшим.

– Это Ренни.

Мое сердце ухает куда-то вниз. Нет. Нет, нет.

– Она попала в аварию, и мы думали, что ты была с ней в машине. Она погибла, Лили.

Я чувствую, что ноги меня больше не держат. Папа бросается, чтобы меня поднять, но не может. Я не могу двигаться. Этого не может быть. Это какой-то дурной сон. Ренни не могла погибнуть. Это невозможно.

На закате я просыпаюсь и вижу, что лежу, свернувшись калачиком на земле, а вокруг меня замерзшая трава, грязь и снег. Но я не чувствую холода. Я вообще ничего не чувствую. Я приподнимаю голову.

Что произошло?

Почему я все еще здесь?

Постепенно взгляд фокусируется. Мраморные плиты, сухие цветы, оплавленные свечи. Я на большом кладбище в центре острова.

Я подползаю ближе к надгробию, рядом с которым лежу.

Джеймсу Гленну Доновану, любимому супругу и отцу.

Я всхлипываю. Папочка. Он умер год назад. Я напрягаю мозг, чтобы вспомнить, когда в последний раз его видела. Это было еще до того, как я уехала на Джар Айленд. Я не помню этот день, не могу вспомнить его голос или то, как он проводил меня до парома. Как будто кто-то начисто стер мою память.

Я изо всех сил пытаюсь сдержать слезы и вдруг вижу это. Еще одно надгробие по соседству с папиной могилой. Оно выглядит совсем старым, как будто раньше было белым, а теперь посерело от времени.

Элизабет Мэри Донован Зейн, покойся с миром, моя малышка.

Я дотрагиваюсь до надписи пальцами. Элизабет. Я произношу это имя вслух. Так меня зовут.

В семье меня называли Мэри, ведь первое имя я получила в честь тети Бэтт… Но в школе все знали меня как Элизабет.

Элизабет Зейн.

Большая З..

Дрожащей рукой я тру камень, чтобы прочитать день моего рождения. Мне было 13, когда я…

Я поднимаюсь на ноги и иду с кладбища, не оставляя за собой следов, потом бегу что есть сил к моему дому.

Входная дверь открыта. Я вхожу в дом, поднимаюсь по лестнице и захожу в свою комнату. Здесь нет никаких коробок с вещами, которые я упаковала. Мой шкаф прикрыт простыней. На кровати нет белья. Я заглядываю в ванную. Шторка от душа куда-то исчезла, полотенца тоже. Я смотрю на душевую кабину, она вся в пыли. И это несмотря на то, что я принимала душ прямо перед приездом мамы.

Но я же ходила в школу. Я делала то, что делают все остальные девочки. У меня есть друзья. У меня целых две подруги!

Каким образом они могли меня видеть, если я умерла?

Я прокручиваю все события в голове. Вспоминаю всех людей, с которыми разговаривала: Кэт, Лилия, Тетя Бэтт. И все. Погодите-ка! А на Хэллоуин? Я разговаривала и с другими людьми! На Хэллоуин я поцеловала мальчика.

И вдруг я слышу тетины слова, которые она сказала мне в ту ночь. В Хэллоуин стирается грань между живыми и мертвыми.

Я опускаюсь на колени. Тетя Бэтт пыталась мне рассказать. Но я не поняла. Я до сих пор не понимаю.

Неужели я была здесь все это время? А психиатрическая лечебница, новый дом, все годы, что я провела далеко отсюда – неужели это все происходило только в моем воображении? А велосипед? Моя одежда? Все этого не было?

И самый главный вопрос: если я умерла, то почему я не в раю? Или в аду? Почему я не исчезла? Почему я не могу уехать с Джар Айленда?

Я закрываю глаза, откидываю назад голову и начинаю кричать.

Сейчас время ужина, и я сижу в припаркованной машине неподалеку от дома Лилии и непрерывно курю с наглухо закрытыми окнами. Снег так и продолжает идти с прошлой ночи, и ветровое стекло стало совсем белым.

Я целый час жду, когда она вернется домой. Я не знаю, где она. Наверное, дома у Ренни утешает ее маму. Может, вместе с Эш и другими девочками из команды успокаивают друг друга и плачут.

У меня болит сердце. Ведь мы с Ренни так долго были подругами.

Даже несмотря на перерыв в нашей дружбе в старшей школе, я знаю, что она была глубокой и крепкой, такого друга, как я, у нее никогда не было.

Я даже не смогла заставить себя пойти к ней домой. Мне кажется, я не имею права, и плевать, что за моей спиной кто-то будет обсуждать, скорблю я или нет, что никто не подставит мне плеча, чтобы поплакать. Никто не объяснит мне, что на самом деле произошло, что стало причиной аварии, и что нам всем теперь делать.

Я написала Лилии десяток сообщений, но она ни на одно не ответила. Ни на одно, хотя прекрасно знает, что я тоже была лучшей подругой Ренни.

Наверное, она до сих пор с Ривом.

К Мэри я тоже не могла поехать, не поговорив с Лилией и не выяснив у нее что, черт возьми, происходит.

Я прислоняюсь лбом к стеклу, закрываю глаза и снова начинаю плакать. Это какое-то сумасшествие.

Я совсем не спала. Ни секундочки. Только непрерывно рыдала и курила с того самого момента, как увидела горящий в ущелье джип.

Я смотрю на часы на приборной доске. 17:00.

Ренни мертва уже пятнадцать часов.

Пятнадцать часов тому назад я стала последним человеком, который ее видел. Я дала ей ключи. Я позволила ей вести машину. Меня начинает трясти и слезы потоком льются из глаз. Голова раскалывается от боли. Я сую руку в карман и достаю таблетку валиума, которую дал мне Пэт, когда я попробовала уснуть, вернувшись из леса. Бог знает, откуда он ее достал. Я запиваю ее холодным кофе с заправки.

По-моему, мне все-таки удалось отрубиться. Не знаю, сколько прошло времени до того, как я услышала, как кто-то стучит в окно.

Лилия.

Я тянусь к водительской двери и открываю ее. Она залезает в машину. У нее красные круги вокруг глаз и очень бледная кожа.

– Прости, что не ответила, – шепчет она. – Я была с ее мамой. Она… она в очень плохом состоянии.

Я просто смотрю на Лилию и не знаю, что сказать. Она начинает плакать.

– Уже известно, что с ней случилось? Почему она разбилась?

– Не знаю. Полицейские пока не сказали.

– Ты знала, что у нее были фотографии, на которых видно, как ты подливаешь наркотик в стакан Риву?

Лилия еще больше бледнеет.

– Ты их видела?

– Да. Ренни мне их показала после твоего ухода. Мне пришлось убедить ее поехать со мной и не демонстрировать всем. Потом я вернулась, взяла их и сожгла. Только я не знаю, вдруг остались копии?

Лилия закрывает глаза.

– Я даже думать об этом сейчас не могу.

– А ты подумай, ведь если их кто-нибудь увидит, нам всем конец. – Я чувствую, как кривятся мои губы. – Что, черт возьми, произошло этой ночью между тобой и Ривом?

Она начинает открывать и закрывать рот, не издавая при этом ни звука.

– Твою мать, Лил! – я трясу головой и вцепляюсь в руль. – Что ты скажешь Мэри?

– Не знаю! – кричит Лилия, вытирая глаза. – Я вообще сейчас не могу ни о чем думать!

Я завожусь.

– Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я буду разгребать все это дерьмо за тобой? Тебе самой придется все рассказать.

– Господи, Кэт! Можно сейчас просто оставить это так, как есть. Ренни мертва. Самый первый друг в моей жизни погиб.

Я изо всех сил бью ладонями по рулю и ору.

– Я, думаешь, не знаю? Считаешь, что ты единственная, кого это волнует?

Лилия вытирает глаза рукавом.

– Не могу поверить, что это произошло, – с этими словами она поворачивается ко мне. Ее глаза печальны, но они смотрят с надеждой. – Может, это просто дурной сон?

Я стою рядом с машиной Кэт и слушаю, как они ссорятся. Ссорятся из-за того, кто скажет мне то, что я и сама знаю. Что Рив с Лилией теперь вместе. Они пара.

Они, может, даже любят друг друга.

Но Лилия с Кэт и понятия не имеют, что у меня тоже есть тайны. Большие-большие тайны. Конечно, мне еще многое нужно узнать. Узнать, что я могу, а что нет. Почему меня могут видеть только Лилия и Кэт? Со временем я все пойму. Я уверена в этом. Ведь тетя Бэтт говорила, что я сама не знаю, на что способна. Я очень скоро узнаю.

Точно узнаю. Сегодня ночью, когда погибла Ренни – это был несчастный случай. Но в следующий раз все будет по-другому.

Я потеряла так много времени. Я хотела, чтобы Риву стало стыдно из-за того, что он сделал со мной. Хотела заставить его извиниться. Но теперь я знаю, что это бесполезно. Он никогда не вернет мне того, что отнял. Мою семью, моих друзей, мое сердце, мою жизнь. Ничего этого больше нет. Даже если он встанет передо мной на колени и будет умолять о прощении, это недостаточно.

Око за око, зуб за зуб, ожог за ожог. Жизнь за жизнь. С этого все началось и этим все закончится.

ESPN Inc. – американский конгломерат спортивных СМИ, принадлежащий Disney Media Networks. Он владеет различными видами спортивного вещания, включая кабельные каналы, спортивную радиосеть, сопутствующий веб-сайт и другие активы.

Глория Мари Стайнем – американская феминистка, журналистка, национально признанный лидер и представительница феминистического движения конца 1960-х начала 1970-х).

Очень хорошо (фр.).

Коктейль: Гинесс, Бейлиз и ирландский виски.

Моя жена родила ребенка! (исп.).

Converse – марка спортивной обуви.

Американский промышленник и изобретатель.

Категория «R» – запрещено к просмотру детям до 18.

Именное блюдо Роберта Кобба с куриным филе, жареным беконом, авокадо, салатом и сыром с плесенью.

«Щедрое дерево» – книжка с картинками американского писателя Шела Силверстайна, представляющая собой притчу о любви и самопожертвовании.