Холстон поднимался навстречу смерти, а дети играли, радостно вереща, как это бывает только у счастливых детей. Пока они неистово топали наверху, Холстон не торопился – шагая устало и методично; он одолевал винтовую лестницу виток за витком, постукивая каблуками по металлическим ступеням.

Эта лестница, как и его доставшиеся от отца ботинки, заметно обветшала. Хрупкие чешуйки краски сохранились лишь по углам ступеней и снизу, в остальных же местах лежала пыль, поднимавшаяся облачками при каждом шаге. Вытертые до металлического блеска перила дрожали. Холстона всегда поражало, насколько за столетия ладони и шаркающие ноги способны выгладить твердую сталь. Наверное, молекулу за молекулой. Каждая прожитая здесь жизнь стирала тоненький слой, а укрытие постепенно стирало и саму эту жизнь.

Ступени прогнулись, их края округлились, став похожими на надутые губы. В середине почти не осталось ромбиков, когда-то не позволявших подошвам скользить. Лишь по краям сохранились фрагменты рисунка – маленькие выступы на гладкой стали, с четкими гранями и пятнами краски.

Опустив старый ботинок на старую ступеньку, Холстон сделал очередной шаг. Он думал о бесчисленных годах, сталкивающих молекулы и жизни, стирающих их слой за слоем в тончайшую пыль. Далеко не в первый раз и эта лестница, и вся эта жизнь показались ему какими-то неправильными. Стены вокруг длинной спирали, уходящей вглубь укрытия, наподобие соломинки в стакане, строились совсем для других целей. Как и прочее в этом цилиндрическом доме, лестница создавалась для иного, давно забытого предназначения. Сейчас она являлась главной артерией укрытия, и тысячи людей ежедневно двигались по ней вверх и вниз по своим делам, но, по мнению Холстона, лестница больше подходила для того, чтобы ею пользовались только в аварийных ситуациях и, пожалуй, какие-то считаные десятки людей.

Очередной ярус остался позади – сектора жилых помещений. Пока Холстон преодолевал несколько верхних этажей, совершая свое последнее восхождение, восторженные детские крики становились громче. Это был смех молодости, смех юных душ, еще не осознавших, где они живут, не ощутивших давление земли со всех сторон и совершенно не понимающих, что они похоронены. Бодрые и свежие, крики ребятишек наполняли лестничный колодец весельем, и этот щебет совершенно не сочетался с тем, что делал Холстон, с его решимостью выйти наружу.

Когда он приблизился к самому верхнему этажу, из хора детских голосов выделился один, и Холстон вспомнил свое прошедшее в укрытии детство – и школу, и игры. Тогда душный бетонный цилиндр, с бесконечными этажами жилых помещений, мастерских, гидропонных садов и залов регенерации с паутиной труб, представлялся ему огромной вселенной, просторы которой невозможно исследовать до конца, лабиринтом, где он с приятелями мог бы затеряться навсегда.

Но от тех времен его отделяло более тридцати лет. Сейчас Холстону казалось, что детство было очень давно – две или три жизни назад, и радовался этому детству кто-то другой. Не он. А на него давила целая жизнь, проведенная в должности шерифа, жизнь, отсекающая прошлое. Был еще и третий, тайный этап помимо детства и работы. Три года молчаливого ожидания того, что никогда не наступит, когда каждый день тянулся дольше любого из прежних, более счастливых месяцев.

Холстон взошел на вершину винтовой лестницы, и его рука соскользнула с перил. Здесь находились самые просторные помещения укрытия: кафетерий и прилегающий к нему зал. Теперь крики детей звучали совсем близко. Малышня в яркой одежде носилась между разбросанными стульями, играя в салки. Несколько взрослых пытались поддерживать хоть какой-то порядок. Холстон увидел Донну, собирающую раскиданные по кафельному полу мелки и восковые карандаши. Ее муж Кларк сидел за столом, заставленным чашками с соком и мисками с печеньем из кукурузной муки. Он помахал Холстону через комнату.

Но тому даже не пришло в голову поздороваться в ответ – на подобное у него не осталось ни сил, ни желания. Он посмотрел мимо взрослых и детей на размытое изображение, проецируемое на стену кафетерия. Это был самый масштабный вид негостеприимного мира снаружи. Утро. Тусклый свет омывал безжизненные холмы, почти не изменившиеся со времен детства Холстона. Они находились на одном и том же месте, пока он из ребенка, играющего между столами кафетерия, превращался в опустошенное существо, каким являлся сейчас. А за величаво перекатывающимися гребнями холмов уже слабо мерцали в утренних лучах знакомые верхушки городских развалин на горизонте. Древние конструкции из стекла и бетона стояли там, где, как считалось, когда-то жили люди.

Ребенок, стремительно вылетевший из группы, ткнулся в колени Холстона. Тот посмотрел вниз и протянул руку к малышу – сыну Сьюзен, – но ребенок уже кометой умчался обратно, к остальным.

Холстону вспомнилось, как они с Эллисон выиграли в лотерею в год ее смерти. Он все еще хранил счастливый билет и везде носил его с собой. Один из этих малышей мог оказаться их ребенком – сейчас ему было бы около двух лет и он бегал бы за старшими детьми. Как и все потенциальные родители, они мечтали о двойной удаче – близнецах. Конечно же, они пытались. Когда Эллисон удалили имплантат, они проводили одну потрясающую ночь за другой, стараясь не упустить свой шанс. Другие родители желали им удачи, а пары, которые тоже надеялись на выигрыш, втайне молились, чтобы отпущенный Холстону и Эллисон год прошел впустую.

Зная, что у них есть один только год, они ударились в суеверия, стремясь использовать все. Что они только не делали: вешали над кроватью чеснок, якобы повышающий плодовитость, клали под матрас две монетки, чтобы родились близнецы, повязывали в волосы Эллисон розовую ленточку, рисовали синяк под глазом Холстона. Все это казалось и забавным, и отчаянным, и нелепым. Но еще глупее было бы не испробовать все, оставить хоть одну дурацкую примету непроверенной.

Однако мечта так и не осуществилась. Отведенный им год еще не закончился, а шанс уже перешел к другой семейной паре. И причиной стало не то, что они прекратили попытки, – им просто не хватило времени. Холстон внезапно остался без жены.

Он отвернулся от играющих детей и размытого изображения на стене и направился к своему кабинету, расположенному между кафе и наружным шлюзом. Пока Холстон шел, его мысли вернулись к борьбе, когда-то здесь происходившей. К воспоминаниям, ежедневно терзавшим его на протяжении последних трех лет, когда он проходил по этому пути. И он знал, что если обернется и посмотрит на постепенно мутнеющую проекцию на стене, если проследует взглядом вдоль темной полоски, тянущейся к вершине холма и дальше, к разрушенному городу на горизонте, то сможет различить неподвижную фигуру. На том холме он увидит свою жену, лежащую ничком, уткнувшись в согнутые руки, словно спящий, изъеденный токсичным воздухом валун.

Вполне вероятно, что увидит.

Ее нелегко было разглядеть и прежде, когда линзы камер только начали в очередной раз мутнеть. Кроме того, этому изображению нельзя было полностью доверять, многое в нем вызывало сомнения. Поэтому Холстон просто решил не смотреть. Он миновал это место, где навсегда поселились дурные воспоминания: где его жена сражалась с призраками и ее настигло внезапное безумие, – и вошел в свой кабинет.

– Ого, посмотрите-ка, кто поднялся в такую рань, – сказал Марнс, улыбаясь.

Помощник шерифа задвинул металлический ящик в скрипучем от старости шкафу для документов, взял исходящую паром кружку и только тогда заметил, насколько серьезен Холстон.

– Вы себя нормально чувствуете, босс?

Холстон кивнул и, указав на доску с ключами позади стола Марнса, попросил:

– Ключ от камеры.

Улыбка помощника погасла, он недоуменно нахмурился. Поставив кружку, он повернулся, чтобы снять ключ. Пока Марнс стоял к нему спиной, Холстон в последний раз погладил прохладную сталь и положил остроконечную звезду шерифа на стол. Марнс протянул ключ, Холстон взял его.

– Тряпку прихватить?

Марнс указал на стену кафетерия. Если в камере не сидел кто-то в наручниках, туда входили только для уборки.

– Нет, – ответил Холстон и кивнул в сторону камеры, приглашая помощника следовать за ним.

Он повернулся. Стул за спиной скрипнул, когда Марнс встал, чтобы присоединиться к шерифу. Холстон приблизился к камере. Ключ легко вошел в замок. Послышался резкий щелчок качественного, исправного механизма. Едва слышно пискнули дверные петли. Решительный шаг вперед, стук захлопнувшейся позади двери – и испытание завершилось.

– Босс?

Холстон просунул ключ между прутьев решетки. Марнс неуверенно посмотрел на него, но все же взял.

– Что происходит, босс?

– Вызови мэра. – Холстон выдохнул. Этот тяжелый выдох он сдерживал три года. – Скажи ей, что я хочу выйти.

Здесь, за решеткой, вид наружу был не настолько нечетким, как в кафе, и Холстон провел свой последний день в укрытии, гадая о причине этого. Возможно, камера, передающая изображение, на этой стороне была лучше защищена от порывов ядовитого ветра? Или каждый приговоренный к смерти чистильщик прилагал больше усилий для сохранения вида, которым любовались напоследок? Может, старался порадовать следующего чистильщика?

Холстон предпочел последнее объяснение. Оно заставляло его думать о жене. Напоминало, почему он очутился здесь, по эту сторону решетки, – и по собственной воле.

Размышляя об Эллисон, он сидел и разглядывал мертвый мир снаружи, который оставили после себя древние люди. Это был не лучший вид на ландшафт вокруг укрытия, но и не худший. Низкие пологие холмы вдалеке имели красивый коричневый оттенок, как у крепкого кофе, в который добавили немного свиного молока. Небо над ними было таким же тускло-серым, как и во времена детства Холстона, а также детства его отца и деда. В этом пейзаже двигались только облака. Пухлые и темные, они висели над холмами или бродили над ними, как стадные животные из детских книжек с картинками.

Вид на мертвый мир заполнял всю стену камеры, равно как и все стены верхнего этажа укрытия, и везде демонстрировался свой фрагмент постепенно мутнеющей панорамы. Доступное Холстону изображение простиралось от угла возле койки до потолка, тянулось до другой стены и заканчивалось у туалета. Несмотря на легкую смазанность – как будто линзы протерли маслом, – казалось, что это сцена, на которую можно выйти, зияющая и манящая дыра, странным образом расположенная напротив зловещей тюремной решетки.

Однако эта иллюзия выглядела убедительно только на расстоянии. Вблизи Холстон мог различить на большом дисплее несколько мертвых пикселей. Они выделялись резкой белизной на фоне коричневого и серого. Светясь с безжалостной интенсивностью, каждый такой пиксель (Эллисон называла их «битыми») напоминал квадратное окошко в какое-то более яркое место, дырочку толщиной с человеческий волос, манящую в иную, лучшую реальность. Приглядевшись, можно было заметить десятки таких дырочек. Холстон задумался: а знает ли кто-нибудь в укрытии, как восстановить эти пиксели? И есть ли здесь инструменты, необходимые для столь деликатной работы? Мертвы ли они навсегда, как Эллисон? И не умрут ли со временем все остальные пиксели? Холстон представил день, когда половина пикселей станет ослепительно-белой, затем, через несколько поколений, останутся лишь десятки серых и коричневых, потом всего дюжина, и мир перейдет в новое состояние – люди в укрытии будут думать, что мир снаружи охвачен пламенем, а немногие нормальные пиксели ошибочно считать неисправными.

А вдруг именно это Холстон и все остальные делают уже сейчас?

Кто-то кашлянул за спиной. Холстон обернулся и увидел по другую сторону решетки мэра Джанс. Она стояла, сунув руки в карманы комбинезона.

Джанс кивнула в сторону койки:

– Если камера пустовала, то по ночам, когда вы с Марнсом уходили, я иногда сидела там и любовалась этим видом.

Холстон снова повернулся и обвел взглядом грязный безжизненный ландшафт. Он выглядел угнетающе, особенно если сравнивать с картинками в детских книжках – единственных книгах, уцелевших после восстания. Очень многие сомневались насчет достоверности цветов на их страницах, равно как сомневались в существовании фиолетовых слонов и розовых птиц, но Холстон подозревал, что те изображения были более правдивы, чем сцена перед ним. Он, как и некоторые другие, ощущал нечто изначальное и глубокое, разглядывая потрепанные страницы, щедро залитые зеленью и голубизной. Но по сравнению с внутренностью укрытия даже этот грязно-серый пейзаж казался спасением – глотком свежего воздуха, которым люди рождены дышать.

– Здесь он всегда кажется немного яснее, – заметила Джанс, – этот вид.

Холстон промолчал. Он наблюдал, как от облака отделился клочок и поплыл в сторону.

– Ты можешь заказать обед на свой выбор, – проговорила мэр. – Это традиция…

– Не нужно мне рассказывать о традициях, – прервал ее Холстон. – Каких-то три года назад я принес Эллисон ее последний обед в эту камеру. – Он по привычке потянулся покрутить на пальце медное кольцо, забыв, что оставил его на комоде несколько часов назад.

– Даже не верится, что прошло столько времени, – пробормотала Джанс.

Повернувшись, Холстон увидел, как она, прищурившись, рассматривает облака на стене.

– Ты по ней соскучилась? – язвительно поинтересовался он. – Или тебе просто не нравится, что грязь на линзах копилась так долго?

Бросив на Холстона быстрый взгляд, Джанс уставилась в пол.

– Ты же знаешь, что я этого не хотела – ради какого угодно вида. Но правила есть правила…

– Я тебя не виню, – сказал Холстон, пытаясь сдержать гнев. – Я знаю правила лучше многих. – Его рука дернулась было к груди, к отсутствующей звезде шерифа, оставленной по ту сторону решетки, как и кольцо. – Черт побери, да я большую часть жизни заставлял людей соблюдать эти правила! Даже когда понял, что они – чушь.

Джанс кашлянула.

– Хорошо, я не стану спрашивать, почему ты сделал такой выбор. Просто предположу, что здесь ты будешь несчастлив.

Их взгляды встретились, и, прежде чем она моргнула, Холстон успел заметить, как в ее глазах блеснули слезы. Джанс казалась более худой, чем обычно, а в этом просторном комбинезоне смотрелась и вовсе комично. Морщины на шее и в уголках глаз стали глубже, чем он помнил. Темнее. А еще он подумал, что ее голос звучит хрипловато из-за искреннего сожаления, а не из-за возраста или курения.

Холстон вдруг увидел себя глазами Джанс: сломленный мужчина, сидящий на потертой койке, кожа кажется серой в бледном свете мертвого мира снаружи. У Холстона закружилась голова, он принялся искать нечто рациональное, за что можно ухватиться, нечто осмысленное. То досадное недоразумение, в которое превратилась его жизнь, было больше похоже на сон. Ни один год из последних трех не казался ему настоящим. Ничто больше не казалось настоящим.

Холстон снова повернулся к желтовато-коричневым холмам. Ему почудилось, что умер очередной пиксель, став ослепительно-белым. Открылось еще одно крохотное окошко, разрушающее иллюзию, в которой он усомнился.

«Завтра я обрету спасение, – со злостью подумал Холстон, – даже если это означает смерть».

– Я пробыла мэром слишком долго, – сказала Джанс.

Холстон обернулся и увидел, что она обхватила морщинистыми руками холодные стальные прутья.

– Ты ведь знаешь, архивные записи ведутся не с самого начала. Нам ничего не известно о том, что было до восстания полтора столетия назад, но с тех пор ни один мэр не послал на очистку больше людей, чем это сделала я.

– Ты уж извини, что создаю тебе проблемы, – сухо произнес Холстон.

– Я не получаю от этого удовольствия. И это все, что я хотела сказать. Совершенно никакого удовольствия.

Холстон махнул в сторону огромного экрана:

– Но ты первая придешь сюда завтра вечером полюбоваться на ясный закат, не так ли? – Ему очень не понравился собственный тон. Он злился не из-за собственной жизни, или смерти, или того, что с ним случится послезавтра, у него вызывала негодование судьба Эллисон, и Холстон так и не смог избавиться от этого чувства. Для него неотвратимые события прошлого все еще казались чем-то, чего можно было избежать. – Вам всем понравится завтрашний вид, – сказал он больше себе, чем мэру.

– Ты несправедлив, – возразила Джанс. – Закон есть закон. Ты его нарушил. И знал, что нарушаешь.

Холстон уставился в пол. Они надолго замолчали. Через какое-то время мэр снова заговорила:

– Ты пока еще не грозился, что не станешь ничего делать. Люди нервничают, что ты можешь не произвести очистку, потому что не заявлял, что не станешь.

Холстон рассмеялся:

– Им полегчает, если я скажу, что не стану чистить датчики и линзы?

Осознавая всю нелогичность ситуации, он покачал головой.

– Каждый, кто здесь сидел, говорил, что ничего не будет делать, – пояснила Джанс, – но все равно делал. И все привыкли к таким заявлениям…

– Эллисон ничего подобного не говорила, – напомнил Холстон.

Но он знал, что имеет в виду Джанс. Он сам думал, что Эллисон не будет протирать линзы. И теперь ему показалось, будто он понял, через что она прошла, сидя на этой самой койке. Есть более важные темы для размышлений, чем чистить или не чистить. Большинство высланных наружу были нарушителями закона, не ожидавшими очутиться в этой камере, где через несколько часов должна была решиться их судьба. И когда они заявляли, что ничего не станут делать, то думали о мести. Однако Эллисон, а теперь и Холстона тревожили более серьезные проблемы. На их фоне дилемма «чистить или не чистить» выглядела сущей мелочью – они оба попали сюда потому, что ими овладело какое-то безумное желание оказаться именно здесь. Их мучило любопытство, стремление увидеть внешний мир без вуали экранов.

– Так ты собираешься чистить или нет? – спросила Джанс напрямую и с явным отчаянием.

– Ты сама сказала. – Холстон пожал плечами. – Линзы чистят все. На то должна иметься какая-то причина, верно?

Он делал вид, будто его это не волнует и ему совершенно не интересно, почему люди чистят линзы, но большую часть жизни, и особенно последние три года, он провел в мучительных размышлениях о причине такого поведения. Вопрос сводил его с ума. И если, отказавшись ответить Джанс, он причинит боль тем, кто убил его жену, это его не очень-то огорчит.

Озабоченная, Джанс провела руками по прутьям решетки.

– Так могу я сказать всем, что ты это сделаешь?

– Или скажи, что не сделаю. Мне все равно. Похоже, для них сойдет любой ответ.

Джанс промолчала. Холстон посмотрел на нее, и мэр кивнула:

– Если передумаешь насчет еды, скажи помощнику Марнсу. Он будет дежурить здесь всю ночь по традиции…

Зря она это сказала. Когда Холстон вспомнил об этой своей прежней обязанности, у него выступили слезы. Он был шерифом и двенадцать лет назад, когда Донну Паркинс отправили на очистку, и восемь лет назад, когда пришло время Джека Брента. И он же, превратившись в жалкую развалину, пролежал на полу всю ночь, вцепившись в решетку, когда три года назад настал черед его жены.

Мэр повернулась, собравшись уйти.

– Шериф, – пробормотал Холстон, пока она еще не отошла далеко.

– Что? – Джанс задержалась возле решетки, нахмурив седые кустистые брови.

– Он теперь шериф Марнс, – напомнил Холстон, – а не помощник.

Джанс постучала по стальному пруту костяшками пальцев.

– Поешь чего-нибудь, – сказала она. – И я думаю, что не обижу тебя, посоветовав немного поспать.

– Да это, наверное, шутка! – воскликнула Эллисон. – Дорогой, послушай. Ты не поверишь. Ты знал, что восстаний было несколько?

Холстон оторвал взгляд от раскрытой на коленях папки. Кровать вокруг него устилал ковер из бумаг – бесчисленных старых папок, которые предстояло рассортировать, и новых жалоб, с которыми следовало разобраться. В изножье кровати за столиком расположилась Эллисон. Они жили вдвоем в одной из тех квартир укрытия, которые за прошедшие десятилетия делили перегородками лишь дважды. Поэтому в ней хватало места для предметов роскоши – стола и широкой кровати вместо обычных коек.

– И откуда бы я про это узнал? – осведомился Холстон. Жена повернулась и заправила за ухо прядку волос. Он ткнул папкой в сторону ее компьютера. – Ты целыми днями раскрываешь тайны столетней давности, и мне полагается знать о них вперед тебя?

Она показала ему язык:

– Это просто такое выражение. Мой способ сообщить тебе информацию. И почему я не вижу твоего любопытства? Ты вообще слышал, что я только что сказала?

Холстон пожал плечами:

– Я никогда не стал бы предполагать, что единственное известное нам восстание было первым, – просто оно было самым недавним. Если я что и усвоил на работе, так это то, что никакое преступление не оригинально. – Он взял лежащую рядом папку. – Думаешь, вот он был первым в истории бункера человеком, укравшим воду? Или что он окажется последним?

Эллисон повернулась к нему, скрипнув стулом. Монитор на ее столе отображал фрагменты данных, которые она восстанавливала со старых серверов, – остатки информации, давным-давно стертой и перезаписанной. Холстон не понимал, как проходит процесс восстановления и почему женщина, достаточно умная, чтобы в этом разбираться, настолько глупа, чтобы любить человека вроде него, но принимал оба факта как истину.

– Я восстанавливаю по кусочкам несколько старых отчетов, – сказала она. – Если они правдивые, то получается, что события наподобие известного нам восстания происходили регулярно. Примерно раз в поколение или около того.

– Мы многого не знаем о прежних временах. – Холстон потер глаза и подумал о предстоящей бумажной работе. – Знаешь, возможно, у них не было системы очистки линз и датчиков? Готов поспорить, что в те времена вид наверху становился все более мутным, пока люди не начинали сходить с ума, и тогда вспыхивало восстание. А потом в конце концов изгоняли несколько человек, чтобы они привели все в порядок. А может, это был всего лишь естественный контроль рождаемости… ну, еще до лотереи.

Эллисон покачала головой:

– Вряд ли. Я начинаю думать… – Она смолкла и посмотрела на россыпь бумаг вокруг Холстона. Похоже, вид этих документированных проступков заставил ее тщательно подбирать слова. – Я никого не осуждаю, не утверждаю, что кто-то был прав, а кто-то не прав. Я лишь предполагаю, что информацию на серверах, возможно, стерли не бунтовщики во время восстания. Во всяком случае, произошло это не так, как нам всегда говорили.

Ее последние слова привлекли внимание Холстона. Загадка стертых серверов, это опустевшее прошлое, не давала покоя всем обитателям укрытия. Об уничтожении информации ходили разные легенды. Холстон закрыл папку, с которой работал, и отложил ее.

– Как думаешь, в чем была причина? – спросил он и перечислил распространенные предположения: – Это произошло случайно? Из-за пожара или перебоя в электропитании?

Эллисон нахмурилась:

– Нет. – Она понизила голос и настороженно огляделась. – Я думаю, что это мы стерли жесткие диски. В смысле, наши предки, а не бунтовщики. – Повернувшись, она приблизилась к монитору и провела пальцем по колонке цифр, которые Холстон не мог разглядеть с кровати. – Двадцать лет. Восемнадцать. Двадцать четыре. – Палец скользнул ниже по экрану. – Двадцать восемь. Шестнадцать. Пятнадцать.

Холстон проложил себе дорожку через бумаги, складывая папки в стопки. Добравшись до стола, он устроился в изножье кровати, обнял жену и взглянул поверх ее плеча на экран.

– Это даты? – спросил он.

Она кивнула:

– Примерно каждые двадцать лет начиналось крупное восстание. Тут, в отчете, они все перечислены. Это один из файлов, стертых во время последнего восстания. Нашего восстания.

Эллисон произнесла «нашего» так, как будто они или кто-то из их друзей жил в то время. Но Холстон понял, что она имела в виду. Это было восстание, в тени которого они выросли и в каком-то смысле породившее их. Великий конфликт, нависавший над их детством, над их родителями и дедами. Восстание, о котором перешептывались, с опаской поглядывая по сторонам.

– И почему ты решила, что это были мы? Что именно хорошие парни стерли все данные на серверах?

Она обернулась и мрачновато улыбнулась:

– А кто сказал, что мы хорошие парни?

Холстон напрягся и убрал руку с плеча Эллисон:

– Не начинай. Не говори ничего такого, что может…

– Я пошутила, – сказала она, но на такие темы не шутили. От таких слов было всего два шага до предательства. До очистки. – Моя гипотеза такова, – быстро продолжила Эллисон, выделив слово «гипотеза». – Восстания вспыхивали раз в поколение, верно? На протяжении ста лет, а то и дольше. Будто часовой механизм. – Она указала на даты. – Но потом, во время большого восстания – единственного, о котором мы до сих пор знали, – кто-то стер все с серверов. А это, чтобы ты знал, вовсе не так легко, как нажать пару кнопок или развести огонь. Там и несколько уровней защиты, и резервные копии, у которых есть свои резервные копии. Для такого необходимы согласованные действия, а не случайный сбой, или что-либо предпринятое наспех, или просто саботаж…

– Но твои факты не говорят о том, кто это сделал, – отметил Холстон.

Жена, несомненно, была чародейкой в плане обращения с компьютерами, но никак не сыщиком. В этом он разбирался куда лучше нее.

– Зато они говорят о другом. О том, что все минувшие годы раз в поколение случались восстания, но с момента последнего не было ни одного.

Эллисон прикусила губу.

Холстон выпрямился. Обвел взглядом комнату и помолчал, обдумывая ее слова. Ему вдруг представилось, как жена отбирает у него звезду шерифа и уходит.

– Так ты хочешь сказать… – Он поскреб подбородок и снова задумался. – По-твоему, выходит, что кто-то стер всю нашу историю, чтобы не дать нам ее повторить?

– Или еще хуже. – Эллисон взяла его за руку. Ее серьезное лицо стало еще более мрачным. – А что, если причина восстаний как раз и находилась на тех жестких дисках? Что, если какая-то часть нашей истории, или какая-то информация извне, или, может, какое-то знание создавали давление, заставляющее людей сходить с ума, совершать безумства, или просто вызывали желание выйти наружу?

Холстон покачал головой.

– Я не хочу, чтобы ты думала о подобном, – предупредил он.

– Я не утверждаю, что так оно и было, – ответила она, вновь став осторожной. – Но, судя по картине, которую я на сегодня сложила из кусочков, это вполне годится в качестве гипотезы.

Холстон с недоверием взглянул на монитор:

– Может, тебе оставить все это? Я даже не представляю, как ты это делаешь. Может, не стоит продолжать?

– Дорогой, там есть вся информация. Если я не восстановлю ее сейчас, когда-нибудь это сделает кто-то другой. Нельзя загнать джинна обратно в бутылку.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я уже вывесила в свободном доступе инструкцию о том, как восстанавливать удаленные и перезаписанные данные. Теперь отдел АйТи ее распространяет, чтобы помочь тем, кто случайно стер что-то нужное.

– И все равно я считаю, что тебе следует остановиться. Это не лучшая идея. Не вижу от нее пользы…

– Не видишь пользы от истины? Знать правду всегда хорошо. И лучше, если ее найдем мы, а не кто-то другой, правильно?

Холстон уставился на свои папки. Уже пять лет прошло с тех пор, как последний преступник был отправлен на очистку. Вид снаружи с каждым днем становился хуже, и он, шериф, ощущал нарастающее стремление людей найти кого-нибудь, заслуживающего наказания, с тем чтобы отправить его наружу. Это напоминало давление пара, готового разнести котел. Люди становились нервными, когда думали, что время очистки приближается. Это напряжение рано или поздно заставляло кого-нибудь сорваться, совершить дурной поступок или сказать нечто такое, о чем потом приходилось жалеть. И человек оказывался в камере, глядя на последний в жизни размытый закат.

Холстон перебирал разбросанные вокруг папки, жалея, что в них нет ничего подходящего. Он послал бы кого-нибудь на смерть хоть завтра, если бы это помогло сбросить давление. А его жена тыкала иголкой в большой и туго надутый воздушный шар, и Холстон хотел выпустить из него воздух раньше, чем Эллисон его проткнет.

Холстон сидел в шлюзе на единственной металлической скамье. Мысли у него словно заклинило от недосыпания и ощущения неизбежности того, что его ожидало. Нельсон, глава лаборатории очистки, опустился перед ним на колени и продел ногу Холстона в штанину белого комбинезона для аварийных работ.

– Мы усовершенствовали уплотнения на стыках и добавили вторую напыляемую подкладку, – сказал Нельсон. – Это должно дать тебе больше времени, чем было у кого-либо прежде.

Его слова дошли до сознания Холстона, и он вспомнил, как наблюдал за женой, когда ее отправляли на очистку. Верхний этаж укрытия с большими экранами, показывающими внешний мир, в это время обычно бывает пуст. Остающимся внутри невыносимо смотреть на происходящее. А может, они предпочитают подняться и насладиться прекрасным видом потом – не наблюдая, какой ценой этот вид обеспечен. Но Холстон всегда смотрел и никогда не сомневался, что станет смотреть и впредь. Он не видел лица Эллисон за зеркальным щитком шлема, не мог разглядеть ее тонкие руки в мешковатых рукавах комбинезона, когда она тщательно работала чистящей салфеткой, но он знал ее походку, ее манеры. Он смотрел, как она закончила работу, проделав ее не торопясь и тщательно, а потом шагнула назад, в последний раз взглянула в камеру, помахала ему и повернулась, чтобы уйти. Как и другие до нее, она неуклюже направилась к ближайшему холму и начала подниматься на него, с трудом двигаясь в сторону полуразрушенных шпилей древнего рассыпающегося города, едва различимого на горизонте. Все это время Холстон не шевелился. Даже когда она упала на склоне холма, стискивая шлем и корчась, в то время как токсины проедали сперва защитное напыление, затем ткань комбинезона, добравшись в конце концов и до его жены, он не шелохнулся.

– Другую ногу.

Нельсон шлепнул его по лодыжке. Холстон поднял ногу и позволил технику натянуть штанины на голени. Глядя на свои руки, на нижний комбинезон из черного углеродного волокна, надетый на голое тело, Холстон представил, как все это растворяется, отваливается, словно чешуйки засохшей смазки на трубе генератора, а кровь вырывается из пор и заполняет комбинезон с безжизненным телом внутри.

– Возьмись за поручень и встань…

Нельсон проделывал процедуру, которую Холстон уже видел дважды. В первый раз с Джеком Брентом – тот был агрессивен и враждебен до конца, вынудив его, шерифа, стоять наготове возле скамьи. И второй раз с женой – он смотрел, как ее снаряжают, через окошко в двери шлюза. Холстон прекрасно знал, что следует делать, но сейчас все равно нуждался в указаниях. Мысли его витали вдалеке. Подняв руку, он ухватился за трапециевидный поручень над головой, подтянулся и встал. Нельсон взял комбинезон за бока и рывком натянул его до талии Холстона. Два пустых рукава повисли по бокам.

– Левую руку сюда.

Холстон бездумно повиновался. Когда он оказался непосредственным участником процедуры, этой последней прогулки приговоренного, его охватило ощущение нереальности. Холстон часто гадал, почему люди подчиняются, почему они совсем не сопротивляются. Даже Джек Брент выполнял, что ему говорили, хотя при этом сквернословил и был агрессивен. А Эллисон проделала все спокойно, вспомнилось Холстону, когда он поочередно засовывал руки в рукава. Когда комбинезон оказался надет полностью, Холстон подумал, что люди, наверное, подчиняются, потому что не могут поверить в происходящее. Человек попросту не в состоянии воспринять, что его спокойно направляют на смерть, неизбежность которой он полностью осознает.

– Повернись.

Холстон подчинился.

Он ощутил легкий рывок в районе талии, затем вверх до шеи, потрескивая, пробежала собачка застегивающейся молнии. Еще один рывок, еще одна молния. Два слоя безнадежности. Хруст липучки, ложащейся поверх молний. Похлопывания, проверки. Холстон услышал, как сняли с полки шлем. Он сжал пальцы в пухлых перчатках, пока Нельсон проверял начинку шлема.

– Давай еще раз повторим процедуру.

– В этом нет нужды, – спокойно возразил Холстон.

Нельсон взглянул на дверь шлюза, ведущую обратно в укрытие. Холстону не требовалось смотреть туда – он и так знал, что за ним наблюдают.

– Не упрямься, – попросил Нельсон. – Я все должен сделать по закону.

Холстон кивнул, но он знал, что нет никаких писаных законов. В укрытии из поколения в поколение передавалось множество устных традиций, подернутых мистическим флером, но ни одна не могла сравниться по ортодоксальной непоколебимости с традициями изготовителей комбинезонов и техников из лаборатории очистки. Важность их работы признавали все. И пусть физически процедуру выполняли чистильщики, именно техники делали ее возможной. Это были мужчины и женщины, которые обеспечивали вид на большой мир за пределами тесного укрытия.

Нельсон положил шлем на скамью.

– Салфетки здесь. – Он похлопал по чистящим салфеткам, прикрепленным к комбинезону спереди.

Холстон потянул за салфетку. Удерживающая ее липучка отсоединилась с громким треском. Холстон посмотрел на завитки шершавой ткани и прилепил салфетку обратно.

– Сначала брызнешь два раза на салфетку очистителем из бутылочки. Протрешь, затем высушишь этим полотенцем и наложишь защитную пленку.

Он похлопал по карманам в нужном порядке, хоть они и были пронумерованы перевернутыми цифрами, чтобы Холстону было легче их разобрать, и помечены разными цветами.

Холстон кивнул и в первый раз за все время подготовки посмотрел Нельсону в глаза. Он с удивлением заметил в них страх – а это чувство Холстон при своей профессии научился различать хорошо. Он едва не спросил Нельсона, в чем дело, но быстро сообразил: тот боится, что все инструкции окажутся напрасными, что Холстон выйдет и – чего ожидали от всех чистильщиков – не выполнит своих обязанностей. Не станет делать этого для людей, чьи правила, запрещающие мечтать о лучшем месте для жизни, обрекли его на смерть. А может, Нельсон боялся, что дорогое и сложное снаряжение, изготовленное им и его коллегами с использованием методов, разработанных задолго до восстания, покинет укрытие и просто погибнет в ядовитой атмосфере, не принеся никакой пользы.

– Все нормально? – спросил Нельсон. – Нигде не тесно?

Холстон обвел взглядом шлюз. «Моя жизнь слишком тесна, – захотелось ответить ему. – Моя кожа – тоже. И стены».

Но он лишь покачал головой.

– Я готов, – прошептал он.

Холстон сказал правду. Он странным образом, но искренне чувствовал себя совершенно готовым.

В этот момент он вспомнил, что такой же готовой казалась и его жена.

– Я хочу выйти. Я хочу выйти. Я-хочу-выйти!

Холстон примчался в кафе. Его рация все еще квакала – Марнс кричал что-то насчет Эллисон. Холстон даже не стал ему отвечать, а бегом поднялся на три этажа к месту происшествия.

– Что тут у вас? – спросил он. Протиснувшись сквозь толпу у двери, он увидел, что его жена бьется на полу кафе, а ее держат Коннор и двое других работников с кухни. – Отпустите ее!

Холстон шлепнул по рукам, сжимавшим лодыжки Эллисон, а она едва не угодила ему ботинком в подбородок.

– Успокойся. – Он потянулся к ее запястьям. Эллисон вырывалась из рук с трудом удерживавших ее взрослых мужчин. – Милая, что за чертовщина тут происходит?

– Она бежала к шлюзу, – пояснил Коннор, пыхтя от напряжения.

Перси схватил ее за ноги, и Холстон не стал его останавливать. Теперь он понял, почему тут понадобились трое мужчин. Он наклонился к Эллисон – так, чтобы она его увидела. Ее безумные глаза едва просматривались сквозь завесу растрепанных волос.

– Эллисон, дорогая, тебе надо успокоиться.

– Я хочу выйти. Я хочу выйти. – Ее голос стал спокойнее, но роковая фраза повторялась снова и снова.

– Не говори этого, – велел Холстон. От ее слов по телу пробежали мурашки. Он прижал ладони к ее щекам. – Милая, не говори этого!

Но Холстон понимал, что уже поздно. Ее услышали. Все услышали. Его жена подписала себе смертный приговор.

Он все умолял Эллисон замолчать, но комната уже завертелась вокруг него. У Холстона возникло ощущение, будто он явился на место какого-то ужасного несчастного случая – например, аварии в мастерской – и обнаружил, что пострадали те, кого он любит. Будто они еще живы и шевелятся, но он с первого взгляда понял, что их раны смертельны.

Стараясь убрать волосы с ее лица, он вдруг ощутил на своих щеках горячие слезы. Холстон наконец-то поймал ее взгляд, глаза Эллисон перестали лихорадочно метаться и смотрели осознанно. И на мгновение, всего на секунду – Холстон даже не успел задуматься, не накачал ли ее кто-то наркотиками, не надругался ли как-нибудь, – он увидел в них искру спокойной ясности, вспышку здравомыслия, холодного расчета. А потом Эллисон моргнула – и все это смыло, ее глаза вновь стали безумными, и она начала умолять снова и снова, чтобы ее выпустили.

– Поднимите ее, – попросил Холстон. Он разрывался на части: с одной стороны, он был мужем, чьи глаза туманили слезы, а с другой стороны, шерифом, обязанным исполнить свой долг. И ему не оставалось ничего иного, как закрыть Эллисон в камере, несмотря на то что в тот момент ему хотелось найти какую-нибудь комнатушку, запереться там и вопить. – Туда, – приказал он Коннору, удерживавшему Эллисон за дрожащие плечи, и кивнул в сторону своего кабинета и расположенной за ним камеры. А еще дальше, в конце зала, сияла яркой желтой краской большая дверь шлюза – спокойная и угрожающая, молчаливая и ждущая.

Оказавшись в камере, Эллисон немедленно успокоилась. Она уселась на скамью, уже не сопротивляясь и не бормоча, как будто просто заглянула сюда передохнуть и насладиться видом. Теперь в нервно дергающуюся развалину превратился Холстон. Он расхаживал туда-сюда перед решеткой и повторял вопросы, остававшиеся без ответа, пока Марнс и мэр занимались формальностями. Они обращались с Холстоном и его женой как с пациентами. В сознании Холстона снова и снова прокручивался ужас последнего получаса, но как шериф, привыкший остро чувствовать нарастающее в укрытии напряжение, он ощущал слухи, сотрясающие бетонные стены. Накопившееся давление начало с шипением вырываться через щели.

– Милая, поговори со мной, – вновь и вновь умолял Холстон.

Он перестал ходить и теперь стоял перед камерой, стиснув прутья решетки. Эллисон сидела к нему спиной. Она смотрела на экран, на бурые холмы, серое небо и темные облака. Время от времени она поднимала руку, отводя с лица волосы, но больше не шевелилась и молчала. Лишь когда Холстон вставил в замок ключ – вскоре после того, как ее силком завели в камеру и заперли, – она бросила всего два слова: «Не надо», которые убедили Холстона вытащить ключ.

Эллисон игнорировала его мольбы, а в укрытии тем временем полным ходом шла подготовка к предстоящей очистке. Когда комбинезон был подобран по размеру и приведен в порядок, техники прошли с ним через зал к камере. Средства для очистки сложили в шлюзе. Где-то зашипел баллон, наполняя аргоном продувные камеры. Суетящиеся люди время от времени проходили мимо камеры, возле которой, глядя на жену, стоял Холстон. Болтающие между собой техники становились зловеще молчаливыми, протискиваясь мимо. Казалось, они даже переставали дышать.

Шли часы, но Эллисон отказывалась говорить – и такое ее поведение породило в укрытии новые слухи. Холстон провел весь день, что-то бормоча через решетку и сходя с ума от смятения и муки. Событие, уничтожившее весь его мир, произошло мгновенно. Холстон пытался осмыслить произошедшее, а Эллисон сидела в камере, уставившись на унылый мир на экране, и казалась довольной своим положением чистильщика.

Она заговорила с наступлением темноты, после того как молча отказалась от предложенного ужина, а техники закончили подготовку шлюза, закрыли желтую дверь и отправились пережидать бессонную ночь. Помощник Холстона к тому времени тоже ушел, дважды хлопнув его по плечу. Прошло, как показалось Холстону, множество часов, и он уже был близок к тому, чтобы рухнуть, измотанный слезами и уговорами. Затянутое дымкой солнце опустилось за холмы, видимые из кафе и зала, – холмы, скрывающие далекий рассыпающийся город. И тогда, сидя в камере почти в полной темноте, Эллисон едва слышно прошептала:

– Это не настоящее.

Во всяком случае, Холстону показалось, что он услышал эти слова. Он пошевелился.

– Дорогая? – Холстон стиснул решетку, подтянулся и встал на колени. – Милая, – проговорил он, стирая со щек соль засохших слез.

Эллисон повернулась – как будто солнце передумало и снова поднялось над холмами, чтобы подарить надежду; от этой надежды у него перехватило дыхание. А вдруг все это было лишь болезнью, лихорадкой? Чем-то таким, что сможет диагностировать врач и что окажется оправданием всему, что сказала Эллисон? Она просто не понимала, что говорит. Она вышла из этого состояния и была спасена, и сам Холстон почувствовал себя спасенным – увидев, как она повернулась к нему.

– Все, что у тебя перед глазами, – ненастоящее, – тихо произнесла Эллисон. Внешне она успокоилась, но ее безумие продолжалось, и запретные слова были ее приговором.

– Подойди, поговори со мной, – попросил Холстон и поманил ее к решетке.

Эллисон покачала головой. Похлопала по тощему матрасу рядом с собой.

Холстон взглянул на часы. Время для посещений давно прошло. Его могут послать на очистку только за то, что он сейчас собирался сделать.

Без колебаний он вставил ключ в замок.

Металлический щелчок прозвучал невероятно громко.

Холстон вошел в камеру и сел рядом с женой. Ему было невыносимо сознавать, что он не может прикоснуться к ней, обнять или увести в какое-нибудь безопасное место, в супружескую постель, где они смогут притвориться, будто все произошедшее – кошмарный сон.

Он не посмел на такое решиться. Он сел и сцепил на коленях пальцы.

– Это может не быть настоящим, – прошептала она, глядя на экран. – Любая деталь. Или вообще все.

Холстон наклонился к ней так близко, что ощутил запах пота после недавней борьбы.

– Милая, что происходит?

Ее волосы шевельнулись от его дыхания. Она протянула руку и провела ладонью по темному экрану, словно ощупывая пиксели.

– Сейчас там может быть утро, а мы этого никогда не узнаем. Там, снаружи, могут жить люди. – Эллисон повернулась и посмотрела на него. – Они могут наблюдать за нами, – добавила она с мрачной улыбкой.

Холстон всмотрелся в ее глаза. Она совершенно не казалась безумной, как недавно. Ее слова звучали безумно, но сама она была здорова.

– Откуда у тебя эта мысль? – Холстон догадывался, но все равно решил уточнить: – Ты что-то нашла на жестких дисках? – Ему рассказали, что она побежала к шлюзу прямо из своей лаборатории, на ходу выкрикивая безумные слова. Что-то произошло, пока она находилась на работе. – Что ты обнаружила?

– Стерты не только сведения о времени после восстания, – прошептала она. – Конечно, а как же иначе? Стерто все. И вся недавняя информация тоже. – Эллисон рассмеялась. Голос ее внезапно стал громким, а взгляд устремился вдаль. – Готова поспорить, что и электронные письма, которые ты мне никогда не посылал!

– Милая. – Холстон осмелился взять ее за руку, и она ее не отдернула. – Что ты нашла? О каком электронном письме ты говоришь? От кого оно было?

Она покачала головой:

– Нет. Я нашла программы, которыми они пользуются, – программы, создающие такие изображения, что на экране они выглядят настоящими. – Она снова посмотрела на экран, где сгущалась темнота. – АйТи, – произнесла она. – Ай. Ти. Компьютерный отдел. Это они. Они знают. Это секрет, известный только им.

Эллисон снова покачала головой.

– Какой секрет?

Холстон не мог понять, то ли это чушь, то ли нечто важное. Он просто радовался тому, что она заговорила.

– Но теперь мне все известно. И тебе тоже. Я вернусь за тобой, клянусь. На этот раз все будет иначе. Мы разорвем замкнутый круг, ты и я. Я вернусь, и мы уйдем за тот холм вместе. – Она рассмеялась. – Если, конечно, он там есть, – громко сказала она. – Если этот холм есть и он зеленый, мы уйдем за него вместе.

Эллисон повернулась к нему.

– На самом деле не было никакого восстания. Просто есть люди, которые всё знают, которые хотят выйти. – Она улыбнулась. – И они выходят. Они получают то, о чем просят. Я знаю, почему они чистят. Почему говорят, что не будут, но все равно чистят. Я знаю. Знаю. И они никогда не возвращаются, они ждут, ждут и ждут, но я не стану. Я сразу вернусь. На этот раз все будет иначе.

Холстон сжал ее руки. По его щекам текли слезы.

– Милая, почему ты это делаешь?

Он почувствовал, что Эллисон захочет объяснить все именно сейчас, когда в укрытии стало темно и они оказались наедине.

– Я знаю о восстаниях, – ответила она.

Холстон кивнул:

– Да. Ты рассказывала. Были и другие…

– Нет.

Эллисон оттолкнула его, но только чтобы немного отодвинуться и посмотреть ему в глаза. Она уже совсем не казалась безумной.

– Холстон, я знаю, почему начинались восстания.

Эллисон прикусила нижнюю губу. Холстон напряженно ждал.

– Причиной всегда было сомнение. Подозрение, что снаружи все не так плохо, как кажется. Ты ведь это почувствовал, верно? Что мы можем находиться где угодно, если живем, окруженные ложью?

Холстон и не подумал отвечать. Разговор на эту тему вел к очистке. Он замер и ждал.

– Наверное, это были молодые поколения. Каждые лет двадцать или около того. Думаю, им хотелось пойти дальше, что-то исследовать. Ты разве никогда не испытывал такого стремления? В юности? – Ее взгляд затуманился. – А может, это были пары, молодожены, которые сходили с ума, когда им говорили, что они не могут иметь детей в этом нашем проклятом, ограниченном мире. Может, они были готовы рискнуть всем ради такого шанса…

Эллисон устремила взор куда-то вдаль. Возможно, она видела тот лотерейный билет, тот шанс, на который они еще имели право – но которым уже никогда не смогут воспользоваться. Она снова посмотрела на Холстона. А тот гадал, не пошлют ли его на очистку даже за молчание. За то, что не приказал ей прекратить, когда она произносила запретные слова.

– Это могли быть и пожилые люди, – продолжала Эллисон, – которых слишком долго продержали взаперти, и в последние годы жизни они уже ничего не боялись. Скажем, они хотели выйти и освободить место для других, для нескольких драгоценных внуков. Но кто бы это ни был, каждое восстание начиналось из-за сомнения, из-за ощущения, что нам здесь плохо.

Она обвела взглядом камеру.

– Так нельзя говорить, – прошептал Холстон. – Это серьезное преступление…

Эллисон кивнула:

– Выражать желание уйти? Да. Серьезное преступление. Ты разве не видишь почему? Почему это категорически запрещено? Потому что с подобного желания и начинались все восстания.

– «Ты получаешь то, о чем просишь», – процитировал Холстон слова, вбитые ему в голову еще в детстве.

Родители предупреждали его – драгоценного единственного ребенка, – чтобы он никогда не высказывал желания выйти из укрытия. Чтобы никогда не думал об этом, не позволял такой мысли даже мелькнуть. Потому что она означает верную смерть. Родители не желали смерти своему сыну.

Холстон посмотрел на жену. Он до сих пор не понимал ее безумия, этого ее решения. Ладно, она нашла стертые программы, которые позволяют создавать миры, выглядящие на экране компьютера реальными. Ну и что это означает? Зачем это нужно?

– Почему? – спросил он. – Почему ты решилась на такое? Почему не пришла ко мне? Ведь наверняка есть иной, лучший способ выяснить, что происходит. Для начала мы могли бы рассказать людям о том, что ты нашла на тех жестких дисках…

– И мы стали бы теми, кто начнет следующее большое восстание? – Эллисон рассмеялась. В ней еще осталась капелька безумия… или, возможно, это было глубокое отчаяние и гнев. Может быть, ее подтолкнуло к краю масштабное, затянувшееся на несколько поколений предательство. – Нет уж, спасибо, – продолжила она, перестав смеяться. – Я стерла все, что нашла. Я не хочу, чтобы люди узнали. И черт с ними, если они остаются здесь. Я вернусь только за тобой.

– После такого ты не вернешься, – зло отрезал Холстон. – Думаешь, все изгнанные до сих пор там? Думаешь, они решили не возвращаться, потому что им кажется, что мы их предали?

– А как ты думаешь, почему они все же проводят очистку? Почему берут салфетку и без колебаний принимаются за работу?

Холстон вздохнул. Он ощутил, как из него постепенно вытекает злость.

– Никто не знает.

– А ты как думаешь?

– Мы об этом уже говорили. Сколько раз мы из-за этого спорили?

Он не сомневался, что все семейные пары, оказавшись наедине, шепотом обмениваются своими предположениями на этот счет. Он смотрел мимо Эллисон, вспоминая минувшие времена. Затем, бросив взгляд на экран, увидел положение луны. Полночь уже миновала. Их время было ограниченно. Завтра его жены не станет. Эта простая мысль вспыхивала у него в голове так же часто, как молнии в грозовых тучах.

– У каждого есть предположения, – сказал он. – Мы делились своими множество раз. Давай просто…

– Но теперь нам стало известно кое-что новое. – Эллисон выпустила его руку и убрала волосы с лица. – И картина сложилась. Идеально сложилась. Завтра я узнаю это наверняка. – Эллисон улыбнулась и погладила руку Холстона, словно тот был ребенком. – Настанет день, любимый, когда ты тоже это узнаешь.

Первый год, прошедший без нее, Холстон ждал, надеясь, что ее безумные слова – правда, и не веря собственным глазам, видевшим ее тело на том холме. Он думал, что Эллисон придет за ним. Первую годовщину ее смерти он провел, убирая в камере, отмывая желтую дверь шлюза и напряженно прислушиваясь, пытаясь уловить малейший шорох или стук, означающий, что призрак жены вернулся, чтобы освободить его.

Когда этого не произошло, он начал размышлять над альтернативой: выйти и отправиться на ее поиски. Холстон провел достаточно дней, недель и месяцев, просматривая файлы в ее компьютере, читая кое-что из того, что ей удалось сложить из кусочков, и понимая лишь половину, отчего сам начинал сходить с ума. Он стал верить, что его мир – это ложь, а после ухода Эллисон ему больше незачем было жить, даже если все вокруг и являлось настоящим.

Вторая годовщина ее ухода подвела черту под годом его трусости. Он пришел на работу, перекатывая во рту ядовитые слова – свое желание выйти, – но в последний момент затолкнул их вглубь себя. Когда в тот день они с Марнсом отправились на обход, лишь Холстон знал секрет: насколько близко он подошел к пылающей внутри него смерти. Долгий год трусости, предательства по отношению к Эллисон. Первый год был ее неудачей, второй – его. Все, хватит.

Сейчас, еще один год спустя, он сидел в шлюзе, облаченный в комбинезон чистильщика, полный сомнений и веры. Путь назад для него уже был закрыт – тяжелую желтую дверь плотно заперли, – и Холстон подумал, что вовсе не так представлял свою смерть и не таким видел свое будущее. Ему казалось, что он останется в укрытии навсегда, что его тело отправится туда же, куда и тела его родителей: отдаст свои питательные вещества почве на ферме на восьмидесятом этаже. А сейчас как будто целая жизнь прошла с тех пор, как он мечтал о семье, о собственном ребенке – и даже о близнецах или еще об одном выигрыше в лотерею, о жене, рядом с которой он встретит старость…

За желтой дверью взревел клаксон, давая команду отойти всем, кроме него. Он останется. Ему больше некуда идти.

Зашипели камеры с аргоном, накачивая в помещение инертный газ. Через минуту Холстон ощутил давление воздуха, стиснувшего комбинезон. Он вдохнул кислород, циркулирующий в шлеме, затем встал перед другой дверью – запретной дверью, ведущей в ужасный внешний мир. И стал ждать.

Глубоко в стенах металлически застонали поршни. Одноразовые пластиковые занавеси, прикрывающие внутренность шлюза, заморщинились от давления накопившегося аргона. Пока Холстон будет занят линзами, эти занавеси сожгут. Еще до вечера здесь проведут уборку и подготовят шлюз к следующей очистке.

Большие металлические створки перед ним содрогнулись, и на их стыке возникла щель, расширяющаяся по мере того, как они уползали внутрь стены. Дверь не откроется на всю когда-то спроектированную ширину – риск проникновения наружного воздуха требовалось свести к минимуму.

В щель рванулся поток аргона. Шипение сменилось глухим ревом. Холстон подошел к двери, так же ужасаясь тому, что не сопротивляется, как прежде удивлялся поведению других. Лучше было выйти, хотя бы раз взглянуть на мир собственными глазами, чем сгореть заживо вместе с пластиковыми занавесями. Лучше было прожить еще несколько лишних секунд.

Как только щель стала достаточно широка, Холстон протиснулся в нее, обтерев комбинезоном створки. Его окутывала завеса тумана – разбавленный аргоном воздух из шлюза конденсировался, смешиваясь с наружным воздухом, находившимся под меньшим давлением. Холстон побрел вслепую вперед, хватая вытянутыми руками мягкое облако.

Все еще окутанная туманом, наружная дверь застонала и начала закрываться. Когда толстые стальные листы сошлись, рев клаксона смолк; Холстон и ядовитый воздух остались снаружи. В шлюзе уже вспыхнуло яростное очистительное пламя, уничтожая любые загрязнения, которые могли в него просочиться.

Холстон увидел, что стоит у бетонного пандуса, идущего вверх. Его время утекало – где-то в голове непрерывно пульсировало напоминание: быстрее! Быстрее! Его жизнь сокращалась с каждой секундой. Он побрел по наклонной плоскости, смущенный тем, что находится в каком-то углублении, – настолько он привык видеть мир и горизонт из кафе и зала, расположенных на том же уровне, что и шлюз.

Холстон брел по узкому пандусу, зажатому между крошащимися бетонными стенами, а сквозь щиток шлема лился непонятный яркий свет. Поднявшись наверх, Холстон наконец увидел тот рай, к которому был приговорен за единственный грех надежды. Он повернулся на месте, разглядывая горизонт. От такого количества зелени у него закружилась голова!

Зеленые холмы, зеленая трава, зеленый ковер под ногами. Холстон завопил от восторга. Зрелище его ошеломило. Над всей этой зеленью раскинулось небо точно такого же оттенка синевы, что и в детских книжках, – с белыми облаками и какой-то живностью, порхающей в воздухе.

Холстон вертелся и вертелся, осознавая увиденное. Он внезапно вспомнил, что жена вела себя точно так же: неуклюже и медленно поворачивалась, будто потерялась, или смутилась, или размышляла, нужно ли ей делать очистку.

Очистка!

Холстон опустил руку и сорвал с груди чистящую салфетку. Очистка! Теперь он с ошеломляющей внезапностью понял почему!

Холстон посмотрел туда, где, как он всегда предполагал, должна находиться высокая круглая стена верхнего этажа укрытия, но, разумеется, эта стена находилась под землей. Он увидел перед собой лишь бетонный холмик, неуклюжую башенку высотой не более двух с половиной или трех метров. По ее боку тянулась металлическая лесенка, верхушка ощетинилась антеннами. На обращенной к Холстону стороне – и на всех прочих, как он увидел, приблизившись, – располагались широкие выпуклые линзы мощных камер.

Холстон протянул руку с салфеткой и подошел к первой. Он представил, как смотрится из кафе – медленно приближается, становясь нереально большим. Три года назад он сам видел, как это делала жена. Он вспомнил, как она махала рукой. Тогда он предположил, что так она удерживает равновесие, но, возможно, она ему что-то сообщала? И была ли у нее на лице такая же глупая улыбка, как сейчас у него? Он не мог разглядеть этого за зеркальным щитком ее шлема. Колотилось ли ее сердце от безрассудной надежды, пока она смачивала, терла, отчищала, накладывала защитную пленку? Холстон знал, что в кафе будет пусто: внутри не осталось никого, кто любил бы его настолько, чтобы ему сочувствовать, но все равно помахал в камеру. Его наполнял отнюдь не тот чистый гнев, с которым, как он предполагал раньше, многие занимались очисткой. И не осознание того, что все, живущие в укрытии, на самом деле приговорены, а якобы приговоренные – обретают свободу. И не ощущение, что его предали, заставляло водить салфеткой, совершая небольшие круговые движения. Это была жалость. Просто жалость и нескрываемая радость.

Мир расплылся – это у Холстона выступили слезы. Эллисон говорила правду: вид изнутри был обманом. Холмы оказались теми же, он узнал их сразу – сколько лет он прожил, рассматривая их, – но цвета были совершенно другими. Экраны внутри укрытия и обнаруженные женой программы каким-то образом заставляли яркую зелень выглядеть серой. И непонятно, как удавалось убрать все признаки жизни. Этой поразительной жизни!

Холстон очищал линзы камер от грязи и гадал: а вдруг медленно нарастающая расплывчатость картинки на экране тоже ненастоящая? Грязь на линзах, несомненно, имелась. Он видел ее. Но вдруг это была обычная грязь, а не токсичный налет, оседающий из воздуха? Может быть, обнаруженная Эллисон программа изменяет видимое? Голова Холстона кружилась от такого количества новых фактов и идей. Он сейчас походил на взрослого ребенка в огромном мире – нужно было сразу понять столько всего, что даже в голове зашумело.

Расплывчатость настоящая, решил он, счищая последние следы грязи со второй линзы. Это просто наложение – фальшивые серые и коричневые цвета, которые должна использовать программа, чтобы скрыть зеленые поля и это синее небо с пушистыми облаками. От людей прятали настолько чудесный мир, что Холстону пришлось сосредоточиться, чтобы не бросить работу и не застыть с открытым ртом.

Он очищал вторую из четырех камер и думал о фальшивых стенах под ним и о программах, изменяющих снятое. Он гадал, сколько человек в укрытии об этом знают. Или никто? Какая нужна фанатичная преданность, чтобы поддерживать такую гнетущую иллюзию? Или же это стало секретом еще до последнего восстания? Никому не известная ложь, живущая уже несколько поколений, – набор программ, о которых не знают люди, программ, продолжающих работать в компьютерах укрытия? Потому что если кто-то о них осведомлен, если эти люди могут вывести на экраны какую угодно картинку, то почему бы не показать что-нибудь приятное?

Восстания! Возможно, все это было задумано для того, чтобы они не вспыхивали снова и снова. Холстон наложил защитную пленку на вторую линзу и задумался – а вдруг эта мерзкая ложь о неприятном мире снаружи была неудавшейся попыткой отбить у людей желание выйти? Не мог ли кто-нибудь решить, что правда хуже, чем утрата власти и контроля? Или причина еще более глубокая и зловещая? Страх перед незапуганными, свободными, рожденными без ограничений детьми? Вариантов было много, и все казались ужасными.

А как же Эллисон? Где она? Холстон обогнул угол бетонной башенки, направляясь к третьей камере, и увидел знакомые, но теперь выглядевшие странно небоскребы далекого города. Зданий там оказалось больше, чем он привык видеть. Некоторые выросли по сторонам, а одно доселе невиданное строение высилось на переднем плане. Другие – те, которые он знал наизусть, – оказались совершенно целыми и сверкающими, а вовсе не покореженными и искрошившимися. Холстон смотрел на вершины зеленых холмов и представлял, что в любую минуту увидит там Эллисон. Нет, это было глупо и нелепо. Откуда она могла узнать, что его изгонят именно сегодня? Вспомнила о годовщине? Даже пропустив две предыдущие? Холстон выругал себя за прежнюю трусость, за напрасно потраченные годы. Ему надо было пойти к ней.

Ему вдруг захотелось поступить именно так: сорвать шлем и мешковатый комбинезон, взбежать на холм в одном только исподнем из углеродного волокна, вдыхая полной грудью свежий воздух и хохоча, направляясь на поиски жены, дожидающейся его в каком-нибудь огромном, непостижимом городе, полном людей и детских криков.

Нет, надо было соблюсти приличия, сохранить иллюзию. Он не знал точно – для чего, но так поступила его жена, и так делали все чистильщики до него. Холстон теперь стал членом этого клуба, членом группы вышедших. Следовало подчиниться давлению истории, прецеденту. Он завершит представление ради тех, к которым только что присоединился. Он все еще не понимал, почему это делает, и знал лишь, что так поступали все его предшественники. Что за секрет их связывал! Он казался сильнейшим наркотиком. Холстон знал только одно: надо сделать то, что ему сказали, придерживаться нумерации на карманах, очищать все линзы; между тем, совершая эти действия, он размышлял над потрясающими возможностями внешнего мира. Настолько большого, что жизни не хватит, чтобы увидеть его полностью, выдышать весь воздух, выпить всю воду, съесть всю еду.

Холстон предавался мечтаниям, пока старательно очищал третий комплект линз, протирал их, наносил пленку. Затем он перешел к последней камере. Он слышал свой пульс – сердце колотилось, стиснутое в груди комбинезоном. «Скоро, уже скоро», – мысленно твердил он. Пустив в ход вторую салфетку, он удалил остатки грязи с четвертой линзы. Протер, наложил защитную пленку в последний раз, затем рассовал все обратно по нумерованным карманам, не желая осквернять мусором плодородную землю под ногами. Закончив, Холстон шагнул назад, в последний раз взглянул туда, где никто не наблюдал за ним из кафе и зала, и отвернулся от тех, кто отвернулся от Эллисон и всех остальных до нее. Была одна причина, почему никто не возвращался за оставшимися внутри, равно как и причина, почему все проделывали процедуру очистки, даже если прежде отказывались. Он освободился, теперь ему предстояло присоединиться к остальным, и он зашагал к темной полоске, тянущейся к вершине холма, следуя по стопам жены и на ходу отмечая, что некий знакомый валун, уже давно спавший на склоне, больше там не лежит. Холстон решил, что и это было лишь очередной пиксельной ложью.

Холстон прошел по склону с десяток шагов, восхищаясь сочной травой под ногами и ярким небом над головой, когда желудок пронзила острая боль. Она напоминала спазм, нечто вроде сильнейшего приступа голода. Холстон решил, что это от резких движений: сначала очистка, потом стремительный подъем по склону, и все это в неуклюжем комбинезоне. Холстону не хотелось разоблачаться, пока он не перевалит через холм и не скроется из поля зрения камер, чтобы не разрушать иллюзию, проецируемую на стены кафе. Устремив взгляд на верхушки небоскребов, он заставил себя идти медленнее, успокоиться. Шаг за шагом. После многих лет подъемов и спусков по лестнице на тридцать этажей прогулка по склону холма казалась сущим пустяком.

Желудок снова пронзила боль, на этот раз сильнее. Холстон поморщился и остановился, дожидаясь, пока отпустит. Когда он ел в последний раз? Точно не вчера. Глупо. А когда в последний раз ходил в туалет? Он не смог вспомнить. Возможно, комбинезон придется снять раньше, чем он собирался. Когда волна тошноты прошла, он сделал еще несколько шагов, надеясь достичь вершины холма до очередного приступа. Холстон сумел пройти лишь десяток шагов, когда его скрутило опять, еще сильнее. Так плохо ему не было никогда в жизни – от боли его стало рвать, и теперь пустота в желудке оказалась благословением. Холстон схватился за живот. От накатившей слабости подогнулись колени. Рухнув, он застонал. Желудок горел, грудь пылала. Он смог проползти еще полметра, заливая шлем капающим со лба потом. Холстон увидел искры; весь мир несколько раз ослепительно мигнул, словно где-то сверкали молнии. Сбитый с толку и обессилевший, он полз все выше, каждое движение давалось ему с трудом. Холстон зациклился на последней осмысленной цели: подняться на холм.

Перед глазами снова и снова все мерцало, а щиток шлема ярко вспыхивал. Становилось трудно видеть. Холстон наткнулся на что-то, рука подогнулась, и он упал, врезавшись плечом в землю. Заморгав, он уставился вперед, на вершину, ожидая четко увидеть то, что находится впереди, но разглядел лишь изредка вспыхивающее изображение зеленой травы.

А потом все стало черным. Холстон схватился за лицо, хотя желудок опять завязался болезненным узлом. На краю поля зрения что-то тускло светилось и мигало, и он понял, что не ослеп. Мигание происходило внутри шлема. Это лицевой щиток внезапно ослеп, а не он сам.

Холстон нащупал защелки в задней части шлема. Возможно, он потратил весь запас воздуха? И теперь задыхается, отравленный собственным дыханием? Конечно! Зачем было давать ему больше воздуха, чем требовалось для завершения очистки? Он попытался расстегнуть защелки пальцами в толстых перчатках, но они не предназначались для подобного. Перчатки были частью комбинезона, а комбинезон – единым целым, застегнутым на спине дважды и зафиксированным липучкой. Его не представлялось возможным снять без чьей-либо помощи. Холстону предстояло в нем умереть, отравить себя, задохнуться в собственных газах, и теперь он познал истинный страх замкнутого пространства, настоящее ощущение запертости. С укрытием это даже и сравнивать было нельзя. Холстон корчился от боли в своем сшитом по размеру гробу и лупил по застежкам, но пальцы в перчатках оказались слишком неуклюжими. И слепота только добавляла неудобства, усугубляя ощущения удушья и беспомощности. Холстона снова скрутило. Он согнулся, раскинув руки, и ощутил сквозь перчатку что-то острое.

Пошарив, он поднял этот предмет – зазубренный камень. Инструмент. Холстон попробовал успокоиться. Он годами заставлял успокаиваться других, и теперь этот опыт пригодился. Он осторожно сжал камень, придя в ужас от мысли, что может потерять его из-за слепоты, и поднес к шлему. У него мелькнула мысль отрезать камнем перчатки, но он не был уверен в здравости своего рассудка и в том, что воздуха хватит надолго. Холстон ударил острым концом камня по шее – в то место, где находилась защелка. Удар, еще удар. Он сделал паузу, чтобы ощупать защелку пальцем, потом его снова вырвало. В следующий раз он прицелился тщательнее и вместо удара услышал щелчок. С одной стороны шлем освободился, впустив полоску света. Холстон задыхался, втягивая спертый отработанный воздух. Он переложил камень в другую руку и сосредоточил усилия на второй защелке. После двух ударов шлем отсоединился.

Теперь Холстон мог видеть. Глаза слезились – от совершенных усилий, от невозможности дышать, – но он мог видеть. Сморгнув слезы, он попытался вдохнуть полной грудью свежий, живительный голубой воздух.

Вместо этого Холстон получил удар в грудь. Его вырвало слюной и желудочным соком – внутренности будто пытались вылезти на свободу. Мир вокруг стал тусклым. Бурая трава, серое небо. Ни зелени. Ни синевы. Ни жизни.

Он повалился набок. Рядом лежал шлем с черным и безжизненным щитком. Сквозь него ничего невозможно было увидеть. Озадаченный, Холстон потянулся и взял шлем. Наружная поверхность щитка оказалась зеркальной, а на внутренней ничего не было. Никакого стекла. Грубая поверхность с подсоединенными сбоку проводами. Погасший дисплей. Мертвые пиксели.

Его снова вырвало. Вытерев рот ослабевшей рукой и бросив взгляд вниз по склону, он своими глазами увидел мир таким, какой он есть, каким он всегда его знал. Безлюдным и унылым. Холстон выпустил шлем, этот обман, который он вынес из укрытия. Холстон умирал. Токсины пожирали его изнутри. Моргая, он посмотрел на темные облака, блуждающие вверху, подобно животным. Повернул голову, желая увидеть, как далеко ему удалось уйти, сколько еще до вершины холма, – и понял, обо что споткнулся, когда полз. Спящий валун. Шлем не показал его, потому что валун не был частью лжи на экранчике, отрабатывающем одну из программ, которые обнаружила Эллисон.

Протянув руку, Холстон коснулся того, что лежало перед ним. Белый комбинезон рассыпался на чешуйки, как хрупкий камень. У Холстона уже не оставалось сил держать голову поднятой. Пока медленная смерть овладевала им, он сжался от боли, вцепившись в то, что осталось от его жены, и с последними мучительными вздохами подумал, как должна выглядеть его смерть для тех, кто мог его видеть: скорченная фигура, лежащая в темной расселине на склоне безжизненного бурого холма, на фоне развалин безмолвного покинутого города.

Что они увидят – те, кто решит посмотреть?

Вязальные спицы лежали в кожаной сумочке парами, по две одинаковые деревянные палочки рядышком, напоминая хрупкие косточки запястья, обернутые в сухую дряхлую плоть. Дерево и кожа. Это были словно подсказки, передаваемые из поколения в поколение: невинные безделушки, наподобие детских книжек и деревянных резных фигурок, ухитрившихся пережить восстания и очистки. Каждый предмет был маленьким намеком на внешний мир, где здания стояли над землей – как осыпающиеся руины, которые виднелись за серыми безжизненными холмами.

После долгих раздумий мэр Джанс выбрала подходящие спицы. Она всегда выбирала их тщательно, потому что правильный размер имел принципиальное значение. Если спица окажется слишком тонкой, то вязать будет трудно, а свитер получится чересчур плотным и тесным. Если слишком толстой, то, наоборот, вязание выйдет рыхлым, со множеством дырок. Сквозь него можно будет смотреть.

Сделав выбор и достав деревянные косточки из кожаного запястья, Джанс взяла большой клубок хлопковой пряжи. Глядя на этот шар из скрученных волокон, трудно было поверить, что ее руки сумеют превратить его в нечто полезное. Джанс отыскала конец нити и задумалась, как та появилась на свет. Когда-то она была белыми волокнами в коробочке, созревшей на хлопчатнике на ферме. Потом волокна собрали, очистили и скрутили в длинные пряди. Если копнуть еще глубже, то сам хлопчатник вырос на земле, где покоились тела усопших, питая его корни, пока воздух над ним прогревался ослепительным сиянием мощных ламп.

Джанс покачала головой, вспомнив о своих старческих болячках. Чем старше она становилась, тем чаще ее мысли обращались к смерти. О чем бы она ни думала, в конечном итоге все сводилось к неизбежности конца.

С отработанной ловкостью Джанс накинула на спицу петлю и сделала на пальцах треугольник. Кончик спицы нырнул в него, вытягивая нить. Это была ее любимая часть работы – набирать петли. Ей нравилось начинать. Первый ряд. Из ничего возникает нечто. Поскольку ее руки сами знали, что делать, Джанс смогла поднять взгляд и посмотреть, как порыв утреннего ветра гонит облачка пыли вниз по склону холма. Тучи сегодня были низкими и зловещими. Подобно встревоженным родителям, они нависали над носящимися внизу вихрями песка, похожими на смеющихся детей. Вихри кружились в танце, направляясь к большой расщелине, где два холма сталкивались, чтобы стать единым целым. Здесь облачка пыли натыкались на два мертвых тела и рассыпались. Игривые ребятишки вновь обращались в прах.

Мэр Джанс поудобнее устроилась на выцветшем пластиковом стуле и стала наблюдать за ветром, играющим в запретном внешнем мире. Руки вывязывали ряд за рядом, и ей оставалось лишь время от времени поглядывать на результат, убеждаясь, что все в порядке. Пыль часто налетала на камеры укрытия волнами, и каждая такая волна заставляла Джанс сжиматься, как перед реальным ударом. На эту грязь было больно смотреть в любое время, но особенно тяжело – на следующий день после очистки. Каждое прикосновение облака пыли к линзам казалось оскорблением: некто грязный прикасается к чему-то чистому. Джанс помнила это ощущение. И шестьдесят лет спустя она иногда задумывалась: не воспринимает ли она еще более болезненно грязь на линзах и людские жертвы, необходимые для поддержания оптики в чистоте?

– Мэм?

Мэр оторвала взгляд от мертвых холмов, упокоивших тело недавно скончавшегося шерифа, и увидела стоящего рядом помощника шерифа Марнса.

– Да, Марнс?

– Вы просили их принести.

Марнс положил три картонные папки на столик, усыпанный крошками и заляпанный пятнами от сока после вчерашнего празднования очистки. Джанс отложила вязание и неохотно протянула руку к папкам. Чего ей сейчас действительно хотелось, так это чтобы ее ненадолго оставили одну и не мешали смотреть, как ряды петель превращаются в нечто. Хотелось насладиться спокойствием ясного рассвета до того, как грязь и время заставят его потускнеть, до того, как проснутся обитатели верхней части укрытия и заполонят кафе, рассевшись вокруг на пластиковых стульях и впитывая глазами редкое зрелище.

Но ее звал долг: она была избранным мэром, и укрытию требовался шериф. Поэтому Джанс поборола свои желания и сложила папки на коленях. Поглаживая обложку первой, она посмотрела на свои руки со смешанным чувством боли и смирения. Тыльные стороны кистей казались такими же сухими и морщинистыми, как и выглядывающая из папок грубая бумага. Джанс посмотрела на Марнса, в чьих седых усах еще мелькали черные волоски. Она помнила времена, когда все было по-другому, когда его высокая худощавая фигура представлялась образцом бодрости и юности. Он все еще казался красивым, но лишь потому, что она знала его много лет и ее старческие глаза до сих пор помнили его молодым.

– Знаешь, – сказала она Марнсу, – на этот раз мы можем проделать все иначе. Ты разрешишь мне повысить тебя в должности до шерифа и нанять тебе помощника.

Марнс рассмеялся:

– Я пробыл помощником шерифа почти столько же, сколько вы – мэром, мэм. Я даже не предполагал, что однажды стану кем-нибудь, кроме как покойником.

Джанс кивнула. Одной из причин, почему ей нравилось общество Марнса, было то, что его мысли подчас становились настолько мрачными, что ее собственные начинали казаться всего лишь светло-серыми.

– Боюсь, этот день недалек для нас обоих, – заметила она.

– Пожалуй, вернее и не скажешь. Никогда не думал, что переживу стольких людей. И уж точно не верю, что переживу вас.

Марнс потеребил усы и уставился на стенной экран. Джанс улыбнулась ему, открыла верхнюю папку и стала читать первое досье.

– Здесь три достойных кандидата, – пояснил Марнс. – Как вы и просили. Буду счастлив сотрудничать с любым из них. Но я выбрал бы Джульетту, – кажется, ее папка в середине. Она работает внизу, в механическом. Редко сюда поднимается, но мы с Холстоном… – Марнс смолк и кашлянул.

Джанс оторвалась от чтения и увидела, что взгляд помощника устремился к темной расселине на холме. Марнс прикрыл рот кулаком и еще раз притворно кашлянул.

– Извините, – сказал он. – Как я уже говорил, мы с шерифом пару лет назад расследовали дело о смерти – там, в механическом. И эта Джульетта – по-моему, она предпочитает, чтобы ее называли Джулс, – оказалась настоящей умницей. Никогда ей не сиделось на месте. Она нам здорово помогла в том деле: обращала внимание на детали, общалась с людьми, была дипломатичной, но твердой и все такое. Кажется, она редко поднимается выше восьмидесятых. Настоящая глубинщица, уж это точно, у нас таких давно не было.

Джанс пролистала папку Джульетты, проверяя ее происхождение, историю ее ваучеров, размер нынешней зарплаты в читах. Она числилась бригадиром смены, имела хорошие отзывы. В лотерее не участвовала.

– Ни разу не выходила замуж?

– Нет. У нее был когда-то парень. Рабочий с буровой. Мы провели там неделю и видели, как на нее заглядываются мужики. Ей есть из кого выбирать, но она этого не делает. Похоже, она из тех, кто способен производить впечатление, но предпочитает одиночество.

– Сдается мне, что на тебя она точно произвела впечатление, – заметила Джанс и немедленно об этом пожалела. Ей очень не понравились нотки ревности в собственном голосе.

Марнс переминался с ноги на ногу:

– Ну, вы меня знаете, мэр. Я расхваливаю кандидатов, потому что готов на что угодно, лишь бы меня не повысили в должности.

Джанс улыбнулась:

– А как насчет двух других?

Она взглянула на имена, размышляя, насколько удачна идея выбрать шерифом глубинщика. А может, ее встревожило, что Марнс к кому-то неравнодушен. Имя на верхней папке ей было знакомо. Питер Биллингс. Он работал несколькими этажами ниже, в юридическом отделе – клерком или «тенью» судьи.

– Честно, мэм? Я взял их, чтобы создать видимость выбора. Как я уже говорил, я стану с ними работать, но думаю, что Джулс – это ваша девочка. У нас здесь очень давно не видели женщины-шерифа. Скоро выборы, и она станет популярным кандидатом.

– Мы не по половому признаку выбираем. Шериф, скорее всего, будет занимать эту должность еще долго после того, как нас не станет…

Она смолкла, вспомнив, как говорила то же самое о Холстоне, когда его выбирали.

Джанс закрыла папку и снова взглянула на экран. У подножия холма сформировался небольшой смерч. Вихрь набрал силу и волчком на покачивающемся кончике двинулся на камеры, поблескивающие в тусклых лучах заката.

– Думаю, нам нужно сходить и взглянуть на нее, – решила наконец Джанс.

Папки так и лежали у нее на коленях, а пальцы, похожие на пергаментные трубочки, поигрывали грубыми краями сделанной вручную бумаги.

– Мэм? Я предпочел бы вызвать ее сюда. И поговорить с ней в вашем кабинете, как мы делали всегда. Спускаться к ней долго, а подниматься будет еще дольше.

– Я ценю твою заботу, Марнс. Но я уже давно не спускалась ниже сороковых. И больные колени – не оправдание тому, чтобы я не встречалась со своими людьми.

Мэр замолчала. Смерч покачнулся, изменил направление и двинулся прямо на них. Он рос и рос – широкоугольные линзы искажали его, превращая в намного более крупного и яростного монстра, чем, как она знала, тот был на самом деле. Когда смерч налетел на камеры, кафе на несколько секунд погрузилось в темноту, пока ветер не умчался дальше, оставив за собой вид на мир, теперь подернутый едва заметной тусклой пленкой.

– Проклятые штуковины! – процедил Марнс.

Старая кожа его кобуры скрипнула, когда он положил ладонь на рукоятку пистолета, и Джанс представила помощника шерифа снаружи, бегающим за ветром на своих тощих ногах и всаживающим пули в облако пыли.

Несколько секунд они просидели молча, оценивая нанесенный ветром ущерб. Потом Джанс сказала:

– Я готова проделать это путешествие не ради выборов, Марнс. Не ради голосов. Насколько мне известно, я снова пойду на выборы без соперника. Потому мы не станем делать из этого событие и отправимся налегке и без шумихи. Я хочу спуститься, чтобы самой посмотреть на свой народ, а не чтобы он разглядывал меня. – Обратив взгляд на Марнса, она увидела, что тот тоже смотрит на нее. – Я сделаю это для себя, Марнс. Возьму короткий отпуск.

Она снова взглянула на экран.

– Иногда… иногда мне приходит в голову, что я слишком засиделась здесь, наверху. Да и ты тоже. И засиделись мы не только здесь…

Утренний шум шагов по винтовой лестнице отвлек ее, вместе с Марнсом они повернулись навстречу этим звукам жизни, звукам нового дня. И Джанс поняла, что пора уже постепенно избавляться от мыслей о смерти. Или хотя бы похоронить их на время.

– Мы спустимся и как следует оценим твою Джульетту. Ты и я. Потому что иногда, когда я сижу здесь и смотрю на мир снаружи, заставляющий нас так жить… это пронзает меня, Марнс. Пронзает насквозь.

Они встретились после завтрака в прежнем кабинете Холстона. Через день после смерти шерифа Джанс все еще мысленно называла это помещение его кабинетом – для нее было рано думать о нем иначе. Она миновала два стола и старые шкафы для документов и заглянула в пустую камеру. Марнс в это время давал последние указания Терри, дородному и крепкому работнику службы безопасности из отдела АйТи, который часто «оставался на хозяйстве», пока Марнс и Холстон уходили расследовать какое-нибудь происшествие. За спиной Терри почтительно стояла темноволосая и ясноглазая девушка-подросток по имени Марша, которая проходила стажировку в АйТи. Она была «тенью» Терри. Примерно у половины работников в укрытии имелся свой ученик-«тень» в возрасте от двенадцати до двадцати лет. Вездесущие, они как губки впитывали уроки и практические приемы, и это давало уверенность, что все в укрытии останется работоспособным еще как минимум одно поколение.

Марнс напомнил Терри, какими буйными люди становятся после очистки. Когда напряжение спадает, люди склонны немного покутить. Они полагают, что еще как минимум пару месяцев им все будет сходить с рук.

Об этом он мог и не предупреждать – шумное веселье в соседнем помещении слышалось даже через закрытую дверь. Большинство обитателей сорока верхних этажей уже набились в кафе и зал. Еще несколько сотен людей в течение дня поднимутся тонкими ручейками со средних и нижних этажей, взяв на работе выходной или потратив отпускные читы, лишь бы полюбоваться четким видом на внешний мир. Для многих это было своего рода паломничеством. Некоторые поднимались на самый верх лишь раз в несколько лет, стояли перед экранами час-другой, бормоча, что снаружи ничего не изменилось, а потом возвращались, подгоняя детей и проталкиваясь сквозь встречный поток тех, кто еще шел вверх по лестнице.

Терри вручили ключи и временный значок шерифа. Марнс проверил батареи в своей рации, убедился, что в офисном приемнике выставлена достаточная громкость, и осмотрел пистолет. Затем пожал Терри руку и пожелал ему удачи. Джанс поняла, что им уже пора, и отвернулась от пустой камеры. Она попрощалась с Терри, кивнула Марше и пошла следом за Марнсом к двери.

– Тебя не беспокоит, что мы уходим сразу после очистки? – спросила она, когда они оказались кафе.

Она знала, как шумно здесь будет сегодня вечером и какой несдержанной станет толпа. По всему выходило, что сейчас самое неподходящее время, чтобы отвлекать Марнса от работы ради ее прихоти.

– Шутите? Да мне самому это нужно. Уйти отсюда, подумать. – Он взглянул на экран, почти невидимый за головами набившейся в помещение толпы. – До сих пор не понимаю, о чем Холстон думал. И не догадываюсь, почему он никогда не говорил со мной о том, что вертелось у него в голове. Может, когда мы вернемся, я наконец-то перестану ощущать его присутствие в кабинете, потому что сейчас я там едва могу дышать.

Джанс думала о его словах, пока они проталкивались сквозь толпу в кафе. По пластиковым чашкам разливали смесь фруктовых соков, мэр ощущала и резкий запах самогона, но игнорировала его. Люди желали ей удачи, просили быть осторожной, обещали голосовать. Новость о ее путешествии растеклась быстрее приправленного алкоголем пунша, хотя она почти никому ничего не говорила. У большинства создалось впечатление, что это путешествие будет началом перевыборной кампании. Молодежь, помнившая из шерифов только Холстона, уже отдавала Марнсу честь и называла его новым шерифом. Те же, у кого вокруг глаз уже легли морщины, лучше понимали ситуацию. Они кивали, когда путники проходили через кафе, и по-иному желали им удачи. «Пусть все будет хорошо, – говорили их взгляды. – Сделайте все, чтобы наши дети прожили не меньше, чем мы. Не дайте всему рухнуть, только не сейчас».

Джанс жила под гнетом этого бремени, и от такой тяжести у нее подкашивались ноги. Она молчала, пока они шли к центральной лестнице. Кто-то стал кричать, чтобы она произнесла речь, но эти одиночные возгласы мало кто поддержал – к ее великому облегчению. Что бы она сказала? Что сама не знает, за счет чего все работает и не разваливается? Что она не понимает даже собственного вязания: как получается, что из петель в конечном итоге образуется некая вещь? Скажет, что достаточно лишь одного надреза, чтобы погубить всю работу? Один надрез – и можно вытягивать нить, превращая вещь в холмик пряжи. Неужели люди всерьез думают, будто она все знает, хотя она всего-навсего соблюдает правила и законы, и поэтому все каким-то образом продолжает работать год за годом?

Она не понимала, почему все не разваливается. И не понимала этого праздника. Люди пьют и кричат, потому что для них опасность миновала? Потому что судьба их пощадила и очистка обошла стороной? Люди радуются, в то время как хороший человек, ее друг, ее партнер, помогавший обеспечивать их благополучие, лежит мертвый на холме рядом со своей женой. Если бы она произнесла речь и если бы речь не оказалась полна запретных фраз, то это были бы такие слова: «Вот два лучших человека из всех, кто пошел на очистку по собственной воле, – и что это говорит о большинстве тех, кто остался?»

Но сейчас было не время для речей. И не время для возлияний. Или для веселья. Сейчас пришло время для спокойных размышлений, и это стало одной из причин, почему Джанс поняла: ей надо уйти. Все изменилось. Не за день, за долгие годы. Она знала это лучше большинства остальных. Разве что еще старушка Макнил из отдела снабжения все понимала и видела грядущие перемены. Нужно прожить долго, чтобы знать такое наверняка, а ей было уже достаточно много лет. И пока время шло вперед, а мир двигался быстрее, Джанс все отчетливее понимала, что вскоре останется далеко позади. И больше всего она боялась – молча, но ежедневно, – что без нее этот их мир, возможно, изменится не так уж сильно.

Трость Джанс отчетливо звякала, опускаясь на очередную металлическую ступеньку. Вскоре эти постукивания стали метрономом, задающим ритм музыке лестницы, переполненной людьми и вибрирующей энергией после недавней очистки. Казалось, что, кроме них двоих, все движутся наверх. Выставив локти, они проталкивались навстречу этому потоку под возгласы «Привет, мэр!» и кивки Марнсу. Джанс видела на лицах желание назвать его шерифом, сдерживаемое лишь уважением к печальному поводу для его предполагаемого повышения.

– Сколько этажей вы решили пройти? – спросил Марнс.

– Что, уже устал? – Джанс обернулась, чтобы улыбнуться ему, и увидела, как его пышные усы приподнялись в ответной улыбке.

– Спускаться для меня не проблема. Возвращаться будет тяжело.

Их пальцы соприкоснулись на изогнутых перилах винтовой лестницы. Джанс хотелось сказать, что она совсем не устала, но вдруг она ощутила, что совершенно вымотана, и скорее морально, чем физически. Джанс совсем по-ребячески представила, что она снова молода, а Марнс подхватывает ее на руки и несет вниз по лестнице. Как приятно было бы избавиться от ответственности, довериться чьей-то силе. Это не было воспоминанием, это была мечта о будущем, которая так и не осуществилась. И Джанс почувствовала себя виноватой за подобные мысли. Она ощутила рядом мужа, его призрак, потревоженный ею…

– Мэр? Так сколько этажей?

Они остановились и взялись за перила, пропуская вверх носильщика. Джанс узнала парня: Коннер, еще подросток, но его спина уже была крепка, а походка уверенна. Он нес на плечах связку пакетов, и гримаса на его лице выражала не усталость или боль, а досаду. Что за толпа запрудила его лестницу? Откуда эти туристы? Джанс захотелось сказать что-нибудь ободряющее, хотя бы словами вознаградить тех, кто выполняет работу, на которую уже никогда не будут способны ее старческие руки и ноги, но парень уже умчался прочь, унося продукты и припасы с нижних этажей. Его движение замедлял лишь поток тех, кто медленно поднимался, чтобы увидеть внешний мир четко и полноцветно.

Они остановились между этажами отдышаться. Марнс протянул ей свою флягу, Джанс вежливо глотнула из нее, потом вернула.

– Я думала пройти сегодня половину, – ответила она наконец. – Но хочу сделать пару остановок по дороге.

Марнс глотнул из фляги и завинтил колпачок.

– Нанести визиты?

– Что-то вроде этого. Хочу заглянуть в роддом на двадцатом.

– Поцеловать детишек? – рассмеялся Марнс. – Мэр, они не будут за вас голосовать. При вашей жизни – точно.

Джанс не засмеялась.

– Спасибо, – поблагодарила она, изобразив на лице обиду. – Нет, не целовать детишек. – Она повернулась и пошла дальше, Марнс последовал за ней. – Дело не в том, что я не доверяю твоему профессиональному мнению об этой Джулс. С тех пор как я стала мэром, ты всегда выбирал только лучших.

– Даже?..

– Особенно его, – подтвердила Джанс, зная, о ком подумал Марнс. – Он был хорошим человеком, но с разбитым сердцем. А подобное губит даже лучших.

Марнс хмыкнул, соглашаясь.

– Так что мы будем проверять в роддоме? Насколько мне помнится, Джульетта родилась на не двадцатом…

– Верно, но сейчас там работает ее отец. Вот я и подумала: раз уж мы проходим мимо, можно и потолковать с ним, разузнать кое-что о дочери.

– Рекомендация отца? – Марнс рассмеялся. – Вряд ли вы от него услышите что-либо непредвзятое.

– А я думаю, что ты будешь удивлен. Я попросила Элис немного копнуть, пока собиралась в дорогу. И она нашла кое-что интересное.

– Да?

– Наша Джульетта еще не потратила ни единого отпускного чита.

– Ну, в механическом это не редкость. Они часто работают сверхурочно.

– Она не только не брала отпуск, но к ней еще никто не приходил в гости.

– Все равно не понимаю, куда вы клоните.

Джанс подождала, пока мимо пройдет семья. Мальчик лет шести или семи ехал на плечах отца, пригнув голову, чтобы не задевать нижнюю поверхность лестницы. Мать шла сзади с сумкой на плече, неся закутанного в одеяльце малыша. «Идеальная семья, – подумала Джанс. – Возмещают то, что взяли. Два за два. Именно то, для чего проводится и что иногда обеспечивает лотерея».

– Я объясню, куда клоню, – ответила она Марнсу. – Я хочу отыскать отца этой девушки, посмотреть ему в глаза и спросить, почему за почти двадцать лет, с тех пор как его дочь перебралась к механикам, он ее не навестил. Ни разу.

Обернувшись к Марнсу, она увидела, что тот хмурится.

– И почему она ни разу не поднялась, чтобы с ним повидаться, – добавила Джанс.

Встречный поток стал меньше, когда они спустились ниже десятого этажа и миновали верхние жилые уровни. С каждым шагом Джанс со страхом представляла, как будет подниматься назад. «Это еще легкая часть пути», – говорила она себе. Спуск походил на раскручивание стальной пружины, которая подталкивала вниз. Это напомнило Джанс страшные сны, в которых она тонула. Глупые кошмары, если учесть, что она никогда не видела такого количества воды, чтобы можно было погрузиться в нее целиком и уж тем более – уйти с головой и захлебнуться. Эти сны были вроде кошмаров о падении с большой высоты, наследие каких-то других времен. Всплывая фрагментами в сознании спящих людей, они намекали: мы рождены не для того, чтобы жить как сейчас.

И поэтому спуск казался неумолимым и непреодолимым. Словно ее тянул на дно тяжкий груз, и она чувствовала, что уже никогда не сможет выкарабкаться наверх.

Они миновали этажи, где производили одежду, – страну разноцветных комбинезонов, где появились на свет клубки пряжи. Над лестничной площадкой здесь витали запахи красителей и других химикатов. За окошком, прорезанным в изогнутой шлакобетонной стене, располагался продуктовый магазинчик. Перед ним толпились люди – их предшественники, усталые туристы, появившиеся на лестнице после очистки, уже опустошили полки, сметая все подряд. Несколько тяжело нагруженных носильщиков поднимались снизу, стремясь удовлетворить спрос, и Джанс признала ужасную правду о вчерашней очистке: этот варварский обычай приносил не только психологическое облегчение и возможность ясно видеть внешний мир, но еще и укреплял экономику укрытия. Внезапно появлялся повод для путешествия. Повод для торговли. Шел обмен слухами и новостями, родственники и старые друзья снова встречались впервые за несколько месяцев, а то и лет, – и все это добавляло жизнестойкости обществу. Как будто старик вставал, потягивался и разминал суставы, разгоняя кровь. Немощное существо опять становилось живым.

– Мэр!

Обернувшись, она увидела, что Марнс отстал почти на целый виток винтовой лестницы. Джанс остановилась, дожидаясь, пока он ее догонит; помощник шерифа спускался, внимательно глядя под ноги, чтобы в спешке не споткнуться.

– Полегче, – попросил он. – Я не смогу угнаться, если вы снова возьмете такой темп.

Джанс извинилась. Она даже не заметила, что стала двигаться быстрее.

Когда они достигли второго жилого яруса ниже шестнадцатого этажа, Джанс осознала, что на этой территории она не была почти год. Здесь с топотом носились по лестнице дети, иногда застревая среди медленно поднимающихся взрослых. Начальная школа для верхней трети укрытия располагалась как раз над роддомом. Судя по беготне и визгу, занятия в школе были отменены. Очевидных причин для этого имелось две: учителя понимали, как мало детей придет на занятия (потому что родители наверняка прихватят их с собой наверх), а кроме того, многие учителя тоже хотели подняться и полюбоваться обновленным видом. Джанс и Марнс миновали лестничную площадку перед школой, где нарисованные мелом прямоугольники для игры в классики были почти стерты прошедшими здесь днем людьми, а дети сидели, обхватив перила, выставив тощие коленки и болтая ногами, и где крики и визги понижались до шепота, когда рядом появлялись взрослые.

– Рад, что мы уже почти пришли. Мне нужно отдохнуть, – сказал Марнс, когда они спустились еще на этаж и оказались у роддома. – Я надеюсь, что отец Джулс не занят и сможет с нами встретиться.

– Сможет. Элис послала ему сообщение из моего офиса. Он знает, что мы идем.

Они пересекли людской поток на площадке и перевели дух. Когда Марнс протянул флягу, Джанс сначала долго пила, а потом стала рассматривать свое отражение в изогнутой и поцарапанной поверхности: не растрепались ли волосы?

– Вы прекрасно выглядите, – сказал помощник шерифа.

– Как подобает мэру?

– И даже чуточку лучше, – рассмеялся он.

Когда он это сказал, Джанс почудилось, что в его стариковских карих глазах что-то блеснуло. Но, наверное, то был лишь свет, отразившийся от фляги в тот момент, когда он подносил ее к губам.

– Двадцать этажей всего за два часа с небольшим. Я не рекомендую и впредь поддерживать такой темп, но рад, что мы уже настолько далеко. – Он вытер усы и завел руку за спину, пытаясь уложить флягу обратно в рюкзак.

– Дай-ка, – сказала Джанс. Она взяла у него флягу и сунула в сетчатый кармашек на рюкзаке. – И здесь говорить буду я, – напомнила она.

Марнс поднял руки с раскрытыми ладонями, показывая, что ничего иного ему и в голову не приходило. Он потянул одну из створок тяжелой металлической двери, и та открылась безо всякого скрипа. Подобная тишина поразила Джанс. Она привыкла слышать скрежет открываемых и закрываемых дверей на всех этажах. Этот звук был в чем-то схож с криками животных, разводимых на фермах: всегда есть, всегда громко. Но здесь петли оказались смазаны, и было очевидно, что смазку постоянно обновляли. Плакаты на стенах в приемной тоже требовали соблюдать тишину. Крупные надписи сопровождались изображениями губ с прижатым к ним пальцем или кругами с перечеркнутыми открытыми ртами. Очевидно, здесь к тишине относились серьезно.

– Не припоминаю, что видел так много знаков, когда был здесь в последний раз, – прошептал Марнс.

– Наверное, слишком много болтал, потому и не заметил.

Через стеклянное окошко на них свирепо взглянула медсестра, и Джанс толкнула Марнса локтем.

– Мэр Джанс для встречи с Питером Николсом, – сказала она женщине.

Медсестра за окошком и глазом не моргнула:

– Я знаю, кто вы. Я за вас голосовала.

– О, конечно. Спасибо.

– Проходите.

Женщина нажала кнопку у себя на столе, дверь возле нее негромко зажужжала. Марнс толкнул створку, и Джанс вошла следом за ним.

– Наденьте это, пожалуйста.

Сестра – судя по сделанной от руки надписи на карточке, ее звали Маргарет – протянула два аккуратно сложенных белых халата. Джанс взяла оба и вручила один Марнсу.

– Вещи можете оставить у меня.

Спорить с Маргарет явно не следовало. Джанс сразу ощутила, что, пройдя через негромко жужжащую дверь, очутилась в мире этой гораздо более молодой женщины и стала ее подчиненной. Она прислонила трость к стене, сняла рюкзак, положила его на пол и надела халат. Марнс возился со своим халатом, пока Маргарет не помогла ему, придержав рукава. Надев халат поверх рубашки, он уставился на длинные концы пояса так, как будто понятия не имел, что с ним делать дальше. Посмотрев, как Джанс завязывает пояс, он кое-как справился со своим и закрепил полы халата.

– Ну что? – спросил он, заметив, что Джанс за ним наблюдает. – Вот потому я и хожу с наручниками. Да, я так и не научился завязывать узлы, и что с того?

– За шестьдесят-то лет, – протянула Джанс.

Маргарет нажала другую кнопку на столе и указала на коридор:

– Доктор Николс сейчас в детской. Я ему сообщу, что вы идете.

Джанс двинулась первой. Марнс пристроился следом и спросил:

– Неужели так трудно поверить?

– Вообще-то, мне кажется, что это довольно мило.

Марнс фыркнул:

– Ужасное слово по отношению к мужчине в моем возрасте.

Джанс мысленно улыбнулась. В конце коридора она остановилась перед двойными дверями и чуть приоткрыла створку. В следующем помещении свет был приглушен. Джанс распахнула дверь шире, и они вошли в полупустую, но чистую комнату ожидания. Джанс вспомнила такую же комнату на средних этажах, где она ждала вместе с другом, пришедшим за своим ребенком. За стеклянной перегородкой находилось несколько колыбелей и кроватей. Джанс положила руку на бедро и нащупала твердую шишку бесполезного теперь имплантата, вживленного после рождения и никогда не извлекавшегося. Ни разу. Пребывание в этой детской напомнило ей обо всем, что она потеряла, чем пожертвовала ради работы. О ее призраках.

В полутемной детской невозможно было разглядеть, шевелится ли в какой-нибудь кроватке новорожденный. Разумеется, Джанс сообщали обо всех успешных родах. Как мэр, она подписывала поздравительные письма и свидетельства о рождении для каждого малыша, но их имена уносились из памяти в потоке дней. Она редко могла вспомнить, на каком этаже живут чьи-то родители и первый это у них ребенок или второй. Джанс с грустью признала, что свидетельства о рождении стали для нее всего лишь дополнительной бумажной работой, очередной механически выполняемой обязанностью.

Среди кроваток перемещался силуэт взрослого. Свет из комнаты ожидания поблескивал на зажиме его планшета с заметками и на металлической авторучке. Человек этот был высок и, судя по походке и телосложению, уже в возрасте. Он не торопясь склонился над кроватками и что-то разглядывал, после чего два металлических пятнышка соединялись над бумагой – он делал записи. Закончив работу, мужчина пересек комнату и вышел через широкую дверь к Марнсу и Джанс в комнату ожидания.

Джанс отметила, что Питер Николс смотрится импозантно. Высокий и худощавый, но не как Марнс, у которого при ходьбе ноги сгибались и разгибались с какой-то неловкостью. Питер имел худобу человека, привыкшего к физическим нагрузкам, вроде нескольких знакомых Джанс носильщиков, шагавших по лестнице через две ступеньки и смотревшихся так, словно для них подобная скорость была нормальной от рождения. Высокий рост придавал Николсу уверенности. Джанс почувствовала это, когда взяла его протянутую руку и ощутила пожатие.

– Вы пришли, – просто сказал доктор Николс. Это была холодная констатация факта, лишь с легким намеком на удивление. Он пожал руку Марнса, но его взгляд снова обратился Джанс. – Я объяснил вашему секретарю, что мало чем смогу помочь. Я не видел Джульетту с тех пор, как она стала «тенью» двадцать лет назад.

– Вообще-то, именно об этом я и хотела поговорить. – Джанс взглянула на мягкие скамьи и легко представила на них взволнованных дедушек, бабушек, дядюшек и тетушек, с нетерпением ожидающих, пока родителям вручают новорожденных. – Мы можем присесть?

Николс кивнул и пригласил их к скамье.

– Я очень серьезно отношусь к каждому назначению на должность, – пояснила Джанс, присаживаясь рядом с доктором. – Я уже в таком возрасте, что большинство судей и представителей закона, которых я назначу, наверняка меня переживет, поэтому я выбираю тщательно.

– Но такое бывает не всегда, верно? – Николс склонил голову набок. Его худощавое и тщательно выбритое лицо осталось бесстрастным. – В смысле, когда переживают вас.

Джанс сглотнула. Сидящий рядом Марнс шевельнулся.

– Семью надо ценить, – сменила тему Джанс, поняв, что услышала еще одну констатацию факта, без намерения причинить боль. – А Джульетта пробыла «тенью» весьма долго и выбрала очень ответственную работу.

Николс кивнул.

– Почему вы с Джульеттой никогда не навещали друг друга? То есть – ни разу за двадцать лет. Она же ваш единственный ребенок.

Николс слегка повернул голову, его взгляд переместился на стену. Джанс на мгновение отвлек силуэт за стеклом – медсестра, совершающая обход. За другими двойными дверями располагались, как она решила, родильные палаты, где, возможно, прямо сейчас какая-нибудь приходящая в себя после родов молодая мать ждала, когда ей вручат ее самое драгоценное сокровище.

– У меня был еще и сын, – сообщил Николс.

Джанс потянулась было к сумке, чтобы достать папку с информацией о Джульетте, но вспомнила, что сумки сейчас у нее нет. Брат. Эту деталь она упустила.

– Вы не могли об этом знать, – пояснил Николс, увидев удивление на лице мэра. – Он не выжил. Говоря технически, он даже не родился. А лотерея продолжилась без нас.

– Мне очень жаль…

Она с трудом подавила желание взять Марнса за руку. Десятилетия прошли с тех пор, как их руки намеренно соприкасались, но внезапная печаль, наполнившая комнату, заставила забыть об этой многолетней пустоте.

– Мы хотели назвать его Николас, в честь моего деда. Он родился преждевременно. Один фунт и восемь унций[1].

Точность, с которой он вспомнил детали, в каком-то смысле показалась более печальной, чем если бы он дал волю эмоциям.

– Его интубировали, поместили в инкубатор, но возникли… осложнения. – Николс уставился на свои руки. – Джульетте тогда исполнилось тринадцать лет. Она испытывала такой же восторг, как и мы. Сами можете представить – у нее вот-вот должен был появиться младший братишка. Ей оставался всего год до начала ученичества у матери, акушерки. – Николс поднял взгляд. – Заметьте, не здесь, в этом роддоме, а на средних этажах, где мы вместе работали. Я тогда был еще интерном.

– И Джульетта?.. – Джанс пока не могла понять, в чем тут связь.

– В инкубаторе возникла неисправность. Когда Николас… – Доктор отвернулся и потянулся рукой к глазам, но справился с эмоциями. – Извините. Я все еще называю его по имени.

– Все в порядке.

Джанс держала Марнса за руку. Она сама не понимала, когда и как это произошло. Похоже, доктор не заметил. Или же, скорее, ему было все равно.

– Бедная Джульетта. – Он покачал головой. – Она обезумела от горя. Сперва она во всем обвинила Роду – опытную акушерку, которая буквально сотворила чудо, подарив нашему мальчику хотя бы слабый шанс. Я все объяснил Джульетте. Правда, думаю, она и так это понимала. Ей просто нужно было кого-то ненавидеть. – Он кивнул Джанс. – Девочки в таком возрасте… сами знаете.

– Можете мне не верить, но я помню. – Джанс вымученно улыбнулась, доктор Николс ответил тем же. Она почувствовала, как Марнс сжал ее руку.

– И лишь когда ее мать умерла, она стала винить во всем отказавший инкубатор. Точнее, не сам инкубатор, а то состояние, в котором он находился. Там все было старое и держалось на честном слове.

– Ваша жена умерла от послеродовых осложнений? – Джанс решила, что это еще одна деталь в деле Джульетты, которую она, наверное, пропустила.

– Моя жена покончила с собой неделю спустя.

Опять все та же отстраненность профессионального врача. Джанс не могла понять: то ли причиной стал защитный механизм, включившийся после всего происшедшего, то ли это была врожденная черта характера.

– Кажется, я припоминаю ту историю, – произнес Марнс. Это были его первые слова за все время посещения.

– Я сам выписывал свидетельство о смерти. Поэтому мог указать любую причину, какую хотел…

– И вы признаётесь в подобном? – Марнс попытался встать. Джанс не могла предположить, для чего именно, и потому сжала ему руку, чтобы он оставался на месте.

– Неофициально? Конечно. Признаюсь. Так или иначе, ложь оказалась бесполезной. Джульетта была умна даже в том возрасте. Она все узнала. И это подтолкнуло ее…

– Подтолкнуло к чему? – спросила Джанс. – К душевному расстройству?

– Нет. Я собирался сказать другое. Это подтолкнуло ее к уходу. Она подала заявление о смене специализации. Потребовала перевести ее вниз, в механический, чтобы стать там ученицей, чьей-то «тенью». Она была на год моложе, чем требовалось для такого перевода, но я дал согласие. Подписал ее заявление. Думал, что она попадет туда, подышит воздухом «глубины» и вернется. Я был наивен. Решил, что свобода пойдет ей на пользу.

– И с тех пор вы ее не видели?

– Только раз. Несколько дней спустя, на похоронах ее матери. Она поднялась самостоятельно, пришла на похороны, обняла меня, а потом ушла обратно. Как мне потом сказали, проделала спуск без единой остановки. Я стараюсь быть в курсе того, что с ней происходит. У меня есть коллега в нижнем роддоме, и он мне время от времени посылает весточки о ней. Она вся в делах, вся в делах…

Николс помолчал, затем рассмеялся:

– Знаете, когда она была маленькая, я видел в ней только копию матери. Но она выросла и стала больше похожа на меня.

– Вам известно о ней что-либо, что могло бы помешать ей стать шерифом укрытия или сделало бы ее неподходящей кандидатурой для такой должности? Вы ведь понимаете, что требуется для этой работы и с чем она связана?

– Понимаю. – Николс окинул взглядом Марнса, от медного значка, видневшегося в просвете кое-как завязанного халата, до выпирающего на боку холмика кобуры. – Всем работникам правопорядка в укрытии нужен человек наверху, отдающий команды, верно?

– Более или менее, – подтвердила Джанс.

– Почему она?

Марнс кашлянул:

– Однажды она помогла нам в расследовании…

– Джулс? Она поднималась наверх?

– Нет. Это мы спускались.

– Ее никто такому не учил.

– И никого из нас не учили, – заметил Марнс. – Это скорее… политическая должность. Гражданский пост.

– Она не согласится.

– Почему? – спросила Джанс.

Николс пожал плечами:

– Полагаю, сами увидите. – Он встал. – Хотел бы я уделить вам больше времени, но мне действительно пора возвращаться. – Он посмотрел на двойные двери. – Я скоро запущу внутрь семью…

– Понимаю. – Джанс встала и пожала ему руку. – Спасибо, что согласились поговорить с нами.

Он рассмеялся:

– А у меня был выбор?

– Конечно.

– Что ж, жаль, что я не знал об этом раньше.

Он улыбнулся, и Джанс поняла, что он шутит или старается шутить. Когда они расстались с Николсом и двинулись обратно по коридору, чтобы вернуть халаты и забрать свои вещи, Джанс осознала, что ее все больше интригует кандидатка Марнса. Это было не в его стиле – женщина с самых нижних этажей. Личность с багажом. Может, у него были какие-то другие причины? И когда Марнс услужливо придержал дверь, ведущую в главную приемную, мэр задумалась: не пошла ли она с ним потому, что у нее тоже были другие причины?

Наступило время обеда, но они не очень проголодались. Джанс грызла сладкую плитку зернового концентрата, втайне гордясь, что ест на ходу, как носильщик. Они постоянно мелькали мимо, и уважение Джанс к их профессии все росло и росло. Она ощущала какую-то странную вину за то, что идет вниз со столь легкой ношей, в то время как эти мужчины и женщины нагружены так тяжело. И двигаются так быстро. Они с Марнсом прижались к перилам, когда мимо, извинившись, протопал спускавшийся носильщик. Его «тень», девушка лет пятнадцати-шестнадцати в шортах, шла за ним по пятам с мешками, судя по всему набитыми мусором для центра утилизации. Джанс долго смотрела девушке вслед, на ее длинные, гладкие и мускулистые ноги, и неожиданно ощутила себя очень старой и очень уставшей.

У путников постепенно выработался определенный ритм, но в районе тридцатого этажа у Джанс зародилось сомнение. То, что на рассвете казалось отличным приключением, теперь выглядело серьезным испытанием. Джанс отлично понимала, каких усилий потребует подъем на обратном пути.

Они миновали верхнюю станцию обработки воды на тридцать втором, и Джанс поняла, что видит практически новые для себя части укрытия. Стыдно было признать, но так глубоко она не спускалась уже очень давно. И за это время тут произошли изменения. Даже стены оказались иного цвета, чем ей помнилось. Впрочем, трудно было доверять своей памяти.

По мере приближения к этажам компьютерщиков поток людей на лестнице заметно поредел. Здесь находились самые малозаселенные уровни укрытия, где около двух десятков человек – в основном мужчин – работали в собственном маленьком царстве. Серверы укрытия занимали почти целый этаж, и на них теперь медленно восстанавливалась недавняя история, полностью стертая во время восстания. Доступ к ним сейчас строго ограничили. Проходя мимо лестничной площадки на тридцать третьем, Джанс готова была поклясться, что слышит мощное гудение поглощаемого серверами электричества. Чем бы когда-то ни являлось укрытие и для чего бы изначально ни предназначалось, Джанс, даже не спрашивая, знала, что эти странные машины были неким основанием для превосходства. Их энергопотребление служило постоянной причиной споров во время совещаний по бюджету. Но необходимость очистки, боязнь даже заговорить о внешнем мире и все связанные с этим табу давали компьютерщикам невероятную свободу действий. Именно в АйТи находилась лаборатория, где изготавливались комбинезоны для чистильщиков – специально под человека, ожидающего в камере, и уже одно это делало АйТи отделом особенным.

«Нет, – решила Джанс, – причина тут не только в табу, чреватых очисткой, и в боязни внешнего мира. Причина также и в надежде. В каждом обитателе укрытия жила эта невысказанная, смертельно опасная надежда, глупая и фантастическая. Надежда на то, что пусть не для них, так для их детей или внуков жизнь во внешнем мире вновь станет возможной. И что это окажется заслугой АйТи, а мешковатые комбинезоны, изготавливаемые в их лабораториях, сделают мечту – реальностью».

От одной только подобной мысли Джанс ощутила дрожь. Жить снаружи. Ну нет… Внушенные с детства страхи оказались сильнее. А вдруг Боженька услышит и выдаст ее? Она представила себя в комбинезоне чистильщика, что оказалось совсем нетрудно. Представила, как облачается в этот подвижный гроб, к которому она приговорила столь многих.

На тридцать четвертом этаже она свернула на площадку. Марнс присоединился к ней, уже с флягой в руке. Джанс сообразила, что весь день пьет из его фляги, а ее собственная так и осталась пристегнутой к рюкзаку. Было в этом нечто трогательное и романтичное, но одновременно и нечто практичное. Гораздо труднее доставать сзади свою флягу, чем извлечь ее из рюкзака спутника.

– Нужно отдохнуть? – Марнс передал флягу, в которой осталось два глотка. Джанс сделала один.

– Здесь наша следующая остановка, – сказала она.

Марнс посмотрел на выцветший номер, нанесенный на дверь по трафарету. Он наверняка знал, на каком они сейчас этаже, но повел себя так, словно ему требовалось это перепроверить.

Джанс вернула флягу.

– Прежде я всегда посылала им сообщение, чтобы получить их согласие на очередную кандидатуру. Так делали мэр Хамфри до меня и мэр Джефферс до него. – Она пожала плечами. – Таков обычай.

– А я и не знал, что они должны одобрить кандидата. – Марнс допил воду и похлопал Джанс по спине. Затем покрутил пальцем, показывая, что она должна повернуться.

– Ну, они никогда не отвергали ни одну из моих кандидатур. – Джанс почувствовала, как он достает из ее рюкзака флягу и засовывает вместо нее свою. Рюкзак стал чуточку легче. Она поняла, что Марнс хочет нести ее воду и делиться ею, пока и вторая фляга не опустеет. – Думаю, неписаное правило здесь таково: мы должны тщательно рассматривать кандидатуры всех судей и работников правопорядка, зная, что существует некий неформальный надзор.

– Значит, теперь вы делаете это лично.

Джанс повернулась к Марнсу:

– Я подумала, что раз мы проходим мимо… – Она сделала паузу, дожидаясь, пока молодая парочка торопливо пройдет вверх, держась за руки и шагая через две ступеньки. – И что будет еще подозрительнее, если мы не остановимся и не зайдем.

– Зайдем, – процедил Марнс.

Джанс не удивилась бы, если бы он плюнул через перила, – его тон предполагал такое. Она вдруг ощутила, что обнажилось еще одно из ее слабых мест.

– Считай это актом «доброй воли», – сказала она, поворачиваясь к двери.

– Нет, я буду считать это вылазкой на разведку, – проговорил Марнс, следуя за ней.

Джанс поняла, что, в отличие от роддома, в компьютерном отделе их не пропустят в таинственные глубины. Пока они ждали, она увидела, что даже одного из здешних работников – это было ясно по его красному комбинезону – тщательно обыскали перед тем, как выпустить на лестницу. Похоже, в обязанности человека с дубинкой – сотрудника отряда внутренней безопасности АйТи – входила проверка всех проходящих через металлические ворота. Впрочем, дежурная по другую сторону ворот оказалась достаточно почтительна и вроде бы даже рада тому, что мэр нанесла им визит. Она выразила им соболезнования по поводу недавней очистки, что было странно, – но Джанс не отказалась бы слышать подобное чаще. Их провели в небольшой зал для совещаний, примыкающий к главному холлу, и мэр предположила, что здесь удобно собирать представителей разных отделов, не докучая им необходимостью преодолевать заслон из сотрудников службы безопасности.

– Посмотрите на все это пространство, – прошептал Марнс, едва они оказались в зале вдвоем. – Видели, какого размера здесь холл?

Джанс кивнула. Она обвела взглядом стены и потолки, высматривая глазки или нечто иное, подтверждающее жутковатое ощущение, что за ними наблюдают. Положив рюкзак и трость, она устало вытянулась в одном из роскошных кресел. Когда оно сдвинулось, мэр поняла, что кресло на колесиках. На отлично смазанных колесиках.

– Всегда хотел сюда заглянуть, – признался Марнс, разглядывая холл через застекленное окно. – Каждый раз, когда проходил мимо – а случалось это всего раз десять, – мне было любопытно посмотреть, что тут внутри.

Джанс едва не попросила его замолчать, но побоялась, что это заденет его чувства.

– Ух ты, а он сюда торопится. Наверное, из-за вас.

Повернув голову, Джанс увидела через окно идущего к ним Бернарда Холланда. На какой-то момент он скрылся из виду, затем дверная ручка опустилась, и он вошел в комнату – невысокий мужчина, в чьи обязанности входило поддерживать бесперебойную работу компьютерного отдела.

– Мэр.

Бернард широко улыбнулся. Передние зубы у него оказались кривые. Редкие обвислые усы не могли скрыть этого недостатка. Низкорослый и полный, с очками на маленьком носу, он выглядел образцом технического специалиста. Кроме того – во всяком случае, для Джанс, – он выглядел умным.

Бернард протянул руку мэру, когда та встала с кресла. Проклятая штуковина едва не укатилась из-под нее, когда она оперлась о подлокотники.

– Осторожно, – предупредил Бернард, подхватывая мэра под локоть. – Помощник. – Он кивнул Марнсу, пока Джанс восстанавливала равновесие. – Для меня честь видеть вас здесь. Я знаю, что вы редко отправляетесь в такие путешествия.

– Спасибо, что сразу согласились с нами встретиться, – сказала Джанс.

– Конечно. Пожалуйста, располагайтесь поудобнее.

Он указал на полированный стол для совещаний. Тот смотрелся лучше, чем стол в кабинете мэра, но Джанс успокоила себя, предположив, что здешний стол блестит, потому что им меньше пользуются. Она осторожно уселась в кресло, потом сунула руку в рюкзак и достала несколько папок.

– Сразу к делу, как и всегда, – заметил Бернард, присаживаясь рядом с ней. Сдвинув маленькие круглые очки к основанию носа, он поерзал в кресле, и его пухлый животик уперся в стол. – Всегда ценил в вас это качество. А мы, как вы можете представить, после печальных вчерашних событий заняты. Нужно обработать много информации.

– И как там обстановка? – осведомилась Джанс, раскладывая перед собой папки.

– Есть плюсы и минусы, как всегда. Показания некоторых датчиков свидетельствуют об улучшении. Концентрации восьми известных токсинов в атмосфере снизились, хотя и незначительно. Доля двух повысилась. Большинство показателей осталось без изменений. – Он помахал рукой. – Много скучных технических подробностей, но все они будут изложены в моем отчете. Я отправлю его с носильщиком наверх еще до того, как вы вернетесь в офис.

– Это будет замечательно, – сказала Джанс.

Ей хотелось что-нибудь добавить, признать заслуги напряженно работающих сотрудников его отдела, сообщить, что еще одна очистка стала успешной. Однако выполнил эту очистку Холстон – единственный, кто был близок к тому, чтобы стать ее «тенью», и кого Джанс видела кандидатом на свое место, когда она умрет и будет питать корни фруктовых деревьев. Потому говорить об очистке было тяжело и уж тем более не хотелось ей аплодировать.

– Обычно я телеграфирую вам подобную информацию, – начала она, – но раз уж мы проходим мимо, а вы не подниметесь на очередное заседание комитета еще… сколько, три месяца?

– Время летит быстро, – проговорил Бернард.

– Вот я и решила, что мы можем неформально прийти к соглашению сейчас, чтобы я смогла предложить работу нашему лучшему кандидату. – Она взглянула на Марнса. – Как только она согласится, мы сможем оформить назначение на обратном пути, если вы не возражаете.

Она подтолкнула папку к Бернарду и удивилась, когда тот достал собственную папку.

– Что ж, давайте это рассмотрим, – согласился Бернард. Он открыл свою папку, лизнул палец и перелистал несколько страниц высококачественной бумаги. – Нам телеграфировали о вашем визите, но ваш список кандидатов попал ко мне на стол только сегодня утром. Иначе я попытался бы избавить вас от этого путешествия вниз и обратно. – Он достал лист без единой складочки. Бумага даже не выглядела отбеленной. Джанс задумалась, где АйТи берет такую новенькую бумагу, в то время как в ее офисе трясутся над каждым листком. – По моему мнению, из трех имен в этом списке лучший кандидат – Биллингс.

– Мы можем обсудить его следующим… – начал было Марнс.

– А я считаю, его следует обсудить первым.

Он подтолкнул документ к Джанс. Это оказался договор о согласии на должность с несколькими подписями внизу. Одна строка оставалась пустой, под ней было аккуратно напечатано имя мэра.

У Джанс перехватило дыхание.

– Вы уже связывались с Питером Биллингсом по этому поводу?

– Он согласился. Судейская мантия становится ему тесновата, ведь он так молод и полон энергии. Думаю, он был отличным кандидатом на роль судьи, а сейчас стал еще более подходящим претендентом на должность шерифа.

Джанс вспомнила процесс выдвижения Питера на должность судьи. В тот раз она согласилась с предложением Бернарда, чтобы в следующий раз он пошел ей навстречу. Она рассмотрела подпись – почерк Питера был ей хорошо знаком по его многочисленным сообщениям, отправленным наверх от лица судьи Уилсона, у которого Питер в настоящее время стажировался. Она подумала, что один из носильщиков, с извинениями обогнавший их сегодня, мчался вниз по лестнице как раз с этим листком бумаги.

– К сожалению, Питер сейчас третий в нашем списке, – сказала наконец Джанс. В ее голосе неожиданно послышалась усталость. Он звучал тихо и слабо в огромном пространстве этого редко используемого и чрезмерно большого помещения.

Мэр взглянула на Марнса – тот испепелял договор взглядом, стиснув челюсти.

– Что ж, полагаю, мы все знаем, что имя Мерфи попало в список из вежливости. Он слишком стар для такой работы…

– Он моложе меня, – оборвала его Джанс. – А я справляюсь прекрасно.

Бернард наклонил голову:

– Да, но… боюсь, ваш первый кандидат просто не подойдет.

– Это еще почему? – спросила Джанс.

– Не знаю, насколько… тщательно вы ее проверяли, но у нас хватало проблем с этой кандидаткой, и я не могу на нее согласиться. Пусть даже она из отдела техобслуживания.

Последнее слово Бернард произнес так, точно оно было пропитано ядом.

– Какого рода проблем? – осведомился Марнс.

Джанс бросила на него предупреждающий взгляд.

– Ничего такого, о чем мы захотели бы сообщить. – Бернард повернулся к Марнсу. Теперь яд источали глаза коротышки – неприкрытую ненависть к Марнсу или, возможно, к звезде на его груди. – Ничего достойного внимания закона. Но были кое-какие… реквизиции из ее офиса, перенаправления материалов в обход нас, необоснованные заявки о приоритетности и тому подобное. – Бернард глубоко вздохнул и сложил руки на лежащей перед ним папке. – Я не стану заходить настолько далеко, чтобы называть произошедшее кражей, но мы посылали жалобы Дигану Ноксу как начальнику механического отдела, чтобы проинформировать его об этих… нарушениях.

– И это все? – прорычал Марнс. – Реквизиции?

Бернард нахмурился и накрыл ладонями папку:

– Все? Вы меня вообще слушали? Она практически крала вещи, перенаправляя то, что заказывал мой отдел. И не факт, что они использовались для нужд укрытия. Она вполне могла их присвоить. Господь свидетель – эта женщина потребляла гораздо больше электричества, чем ей было положено по нормам. Может, она продавала его за читы…

– Это официальное обвинение? – осведомился Марнс, демонстративно доставая из кармана блокнот и щелкая механической ручкой.

– Э-э… нет. Повторю – мы не хотели беспокоить вас. Но вы сами видите, что она не из тех, кто достоин начать карьеру по охране закона. От механика я ожидаю честности. И боюсь, этой кандидатке следует остаться там, где она есть, «на глубине».

Бернард похлопал по папке, как бы подводя итог.

– Таково ваше предложение, – уточнила Джанс.

– Да. И я думаю, поскольку у нас есть наготове прекрасный кандидат, желающий служить и уже живущий на верхних этажах…

– Я приму ваше предложение к сведению.

Джанс взяла со стола новенький листок с договором и намеренно сложила его пополам, а затем прогладила сгиб ногтем по всей длине. Потом сунула листок в одну из папок, пока Бернард с ужасом наблюдал за этой процедурой.

– И поскольку у вас нет формальных жалоб против нашей первой кандидатки, приму это за ваше молчаливое согласие на разговор с ней по поводу работы. – Джанс встала и подхватила свой рюкзак. Сунув папки в наружный карман, она застегнула клапан и взяла прислоненную к столу трость. – Спасибо, что встретились с нами.

– Да, но…

Бернард выскочил из-за стола и догнал направившуюся к выходу Джанс. Марнс встал и последовал за ними, ухмыляясь.

– Что я скажу Питеру? Он ведь уверен, что в любой момент может приступить к работе!

– А не надо было ничего ему говорить, – отрезала Джанс. Остановившись в холле, она пронзила Бернарда взглядом. – Я послала вам свой список не для разглашения. А вы все разболтали. Поймите, я ценю все, что вы делаете для укрытия. Мы с вами уже давно и мирно работаем вместе, наблюдая процветание, какого, возможно, у наших людей никогда еще не было…

– Именно потому… – начал Бернард.

– Именно потому я вам прощаю нынешнее злоупотребление. Это моя работа. Мои люди. Они доверили мне принимать подобные решения. Вот почему мы с помощником и решили спуститься. Мы дадим нашему главному кандидату возможность ответить на все вопросы. И я обязательно зайду к вам на обратном пути, если понадобится что-либо подписать.

Бернард развел руками, признавая поражение:

– Ну хорошо. Извиняюсь. Я лишь надеялся ускорить процесс. А теперь прошу вас, отдохните немного. Вы мои гости. Позвольте принести вам еды, может быть, фруктов?

– Мы пойдем дальше, – сказала Джанс.

– Хорошо. – Он кивнул. – Но хотя бы воды? Наполнить ваши фляги?

Джанс вспомнила, что одна из фляг уже пуста, а им нужно пройти еще несколько этажей.

– Это будет очень любезно, – согласилась Джанс.

Она подала знак Марнсу, и тот повернулся, чтобы она смогла достать его флягу из рюкзака. Затем сама повернулась к нему спиной, подставляя свою флягу. Бернард махнул одному из своих работников, чтобы тот взял и наполнил фляги, сам же все это время не сводил с путников глаз.

Они спустились почти до пятидесятых этажей, прежде чем к Джанс вернулась ясность мыслей. Ей все казалось, что она ощущает в рюкзаке тяжесть контракта с Питером Биллингсом. Отставший на пару ступеней Марнс что-то бормотал себе под нос, ругая Бернарда и едва за ней поспевая. Джанс поняла, что зациклилась. Усталость в ногах смешалась с нарастающим ощущением, что их путешествие может оказаться напрасным. Сперва отец предупредил, что его дочь не согласится. Потом на нее стали давить в АйТи, чтобы она остановилась на другом кандидате. И теперь каждый шаг вниз она делала со страхом и одновременно с новой уверенностью, что именно Джульетта – правильный выбор. Им нужно будет уговорить эту женщину из механического согласиться на пост шерифа – хотя бы ради того, чтобы утереть нос Бернарду и сделать тяжелое путешествие ненапрасным.

Джанс была стара, она являлась мэром уже давно – отчасти потому, что хорошо выполняла свою работу, отчасти потому, что ей удавалось предотвращать многие неприятности, но в основном благодаря тому, что она редко поднимала шум. У нее крепло чувство, что сейчас самое подходящее время поднять шум – именно сейчас, когда она достаточно стара, чтобы не обращать внимания на последствия. Оглянувшись на Марнса, она поняла, что это справедливо и для него. Их время почти вышло. Лучшее и самое важное, что они еще могут сделать для укрытия, – обеспечить, чтобы их старания не пропали даром. Никаких восстаний. Никакого злоупотребления властью. Именно поэтому ее кандидатура была единственной на нескольких последних выборах мэра. Но теперь Джанс ощущала, что приближается к финишу, а молодые и крепкие бегуны готовятся ее обогнать. Сколько уже судей она утвердила по просьбе Бернарда? А теперь еще и шерифа? И долго ли ждать, пока сам Бернард станет мэром? Или, что еще хуже, хозяином марионеток, протянувшим веревочки по всему укрытию.

– Не торопитесь, – попросил Марнс, отдуваясь.

Джанс осознала, что идет слишком быстро, и пошла медленнее.

– Этот мерзавец вас разозлил, – сказал он.

– Ты тоже лучше помалкивай, – прошипела она в ответ.

– Вы проходите мимо садов.

Джанс взглянула на номер площадки и увидела, что Марнс прав. Если бы она обращала внимание на окружающее, то почувствовала бы и запах. Когда двери на следующей площадке распахнулись, из них вышел носильщик с мешками фруктов на плечах, выпустив на лестницу ошеломляющий запах пышной влажной растительности.

Время стояло послеобеденное, и этот аромат опьянял. Носильщик, хотя и был сильно нагружен, все же увидел, что они выходят с лестницы на площадку, и придержал для них дверь ногой, потому что руки у него были заняты большими мешками.

– Мэр, – поприветствовал он Джанс кивком головы, потом кивнул и Марнсу.

Джанс поблагодарила его. Большинство носильщиков были ей внешне знакомы – она неоднократно видела, как они доставляли грузы по всему укрытию. Но они никогда не задерживались на одном месте достаточно долго, чтобы она успела их о чем-нибудь спросить и запомнить, как их зовут, а память на имена у нее была отменная. Входя вместе с Марнсом на гидропонную ферму, Джанс задумалась: успевают ли носильщики каждый вечер вернуться домой, к семьям? И есть ли у них вообще семьи? Может, они в этом смысле живут как священники? Она была слишком стара и слишком любопытна, чтобы не знать о таких вещах. Но возможно, нужно провести целый день на лестнице, чтобы оценить работу носильщиков. Они были подобны воздуху, которым она дышала, – всегда на месте, всегда за работой, настолько необходимые, что стали вездесущими и воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

– Только понюхайте, как пахнут эти апельсины, – сказал Марнс, вырвав Джанс из задумчивости.

Он полной грудью втянул воздух, когда они прошли сквозь низкие ворота сада. Работник в зеленом комбинезоне махнул им.

– Рюкзаки сюда, мэр, – произнес он, указывая на стену с ячейками, хаотично заполненными сумками и пакетами.

Джанс исполнила просьбу, оставив рюкзак в одной из ячеек. Марнс затолкал его поглубже и сунул в эту же ячейку свой рюкзак. То ли он думал сэкономить место, то ли привычно хотел ее защитить, но Джанс сочла его поступок таким же приятным, как и воздух в садах.

– У нас зарезервировано на вечер, – сказала Джанс работнику.

Тот кивнул:

– Комнаты на этаж ниже. Думаю, ваши все еще готовят. Вы сюда просто с визитом или еще и поесть?

– И то и другое.

Молодой мужчина улыбнулся:

– Ну, пока вы будете ужинать, ваши комнаты точно подготовят.

«Комнаты», – отметила Джанс. Она поблагодарила работника и пошла следом за Марнсом через садовый лабиринт.

– Давно ты здесь был в последний раз?

– Угу, давно. Года четыре назад, верно?

– Верно, – рассмеялась Джанс. – И как я могла забыть? Преступление века.

– Рад, что вы считаете это забавным, – отметил Марнс.

В конце коридора начинался извилистый лабиринт гидропонных садов. Главный туннель змеился через два этажа укрытия до самых дальних бетонных стен. Постоянный звук от сочащихся из труб и падающих вниз капель был удивительно успокаивающим, и легкие всплески эхом отражались от низкого потолка. Из туннеля с обеих сторон открывался вид на зелень кустов и невысоких деревьев, растущих среди переплетения белых пластиковых труб. Натянутые повсюду бечевки давали опору вьющимся побегам и стеблям. Сопровождаемые учениками мужчины и женщины в зеленых комбинезонах ухаживали за растениями. На шеях у них висели мешки, постепенно разбухавшие от сегодняшнего урожая, а садовые ножницы щелкали так ловко, будто руки работников оканчивались естественными клешнями. Обрезка проводилась с завораживающей легкостью – такое умение приобретается только после ежедневной практики в течение многих лет.

– Кажется, именно ты предположил, что ворует кто-то из своих? – спросила Джанс, все еще мысленно посмеиваясь.

Они с Марнсом следовали указателям, обозначающим направление к дегустационному и обеденному залам.

– Мы что, будем говорить об этом?

– Не знаю, что тебя смущает. Ты должен смеяться, вспоминая ту историю.

– Со временем, может, и буду.

Марнс остановился и уставился сквозь проволочную сетку на кусты томатов. От мощного запаха спелых плодов у Джанс заурчало в животе.

– Мы тогда буквально на уши встали, лишь бы арестовать гада, – негромко сказал Марнс. – Все это время Холстон себе места не находил. Каждый вечер слал мне сообщения, требовал новостей. Никогда еще не видел, чтобы ему так сильно хотелось кого-то арестовать. Словно ему это позарез требовалось, понимаете? – Он сжал пальцы на прутьях защитной решетки и уставился мимо томатов куда-то в прошлое. – Я вот сейчас вспоминаю, и получается, что он тогда уже был почти уверен, что с Эллисон что-то происходит. Будто он видел, как ею овладевает безумие. – Он повернулся к Джанс. – А вы помните, какая напряженность ощущалась в укрытии до того, как Эллисон вышла на очистку? К тому моменту очистки не было уже очень давно. Все были на грани.

Джанс больше не улыбалась. Она подошла ближе к Марнсу. Тот снова повернулся к растениям и стал смотреть, как работница срывает помидоры и кладет их в корзинку.

– Думаю, Холстон хотел сбросить эту напряженность, понимаете? Наверное, ему хотелось самому спуститься и расследовать те кражи. Каждый день он требовал от меня отчеты, как будто от них зависела его жизнь.

– Извини, что заговорила об этом, – сказала Джанс и положила ладонь ему на плечо.

Марнс повернул голову и посмотрел на ее руку. Под усами виднелась его нижняя губа. Джанс представила, как он целует ей руку, и убрала ее.

– Ничего, – ответил он. – Если позабыть обо всем прочем, то это, пожалуй, очень даже забавно. – Он повернулся и пошел дальше по коридору.

– А вы узнали, как он сюда попал?

– Прошел вверх по лестнице. Наверняка так. Хотя я слышал предположение, что его мог украсть какой-нибудь ребенок, чтобы держать дома, а потом выпустил здесь.

Джанс рассмеялась – не смогла удержаться.

– Всего один кролик поставил в тупик величайшего сыщика нашего времени и сбежал, слопав перед этим зелени на сумму, сопоставимую с годовой зарплатой.

Марнс покачал головой и хмыкнул:

– Не величайшего. Я никогда им не был.

Он посмотрел в дальний конец коридора и кашлянул. Джанс отлично поняла, о ком он подумал.

После сытного и плотного ужина они спустились этажом ниже в гостевые комнаты. Джанс заподозрила, что для их размещения кому-то пришлось забыть об удобстве. Все прочие комнаты были забиты, некоторые зарезервированы дважды и трижды. А поскольку про очистку стало известно намного раньше, чем они отправились в свое путешествие, она заподозрила, что кое-кому из гостей пришлось потесниться, чтобы освободить им место. И то, что им выделили две отдельные комнаты, а мэру даже с двумя кроватями, только усугубило ситуацию. Это было не просто расточительство, а еще и плохая организация. Джанс надеялась причинить меньше… неудобств.

Марнс, наверное, испытывал схожие чувства. Так как до сна оставалось еще несколько часов, а их разморило от еды и крепкого вина, он пригласил Джанс в свою комнатку – поболтать, пока в садах заканчивался рабочий день.

Его комната оказалась уютной, с единственной двуспальной кроватью, но со вкусом обставленной. Верхние сады были лишь одним из десятка крупных частных предприятий. Все расходы по пребыванию мэра здесь покроют из ее офиса, и эти деньги, а также плата за ночлег от других путешественников, помогали заведению приобретать качественные вещи – например, новенькие, только что сотканные простыни и матрасы, которые не скрипят.

Джанс села в изножье кровати. Марнс снял кобуру, положил ее на комод и плюхнулся на скамеечку для переобувания, стоящую всего в полуметре от кровати. Пока Джанс сбрасывала ботинки и растирала усталые ноги, он все бурчал, приглаживая усы, насчет еды и роскоши двух отдельных комнат.

Джанс принялась массировать пятки большими пальцами.

– У меня такое ощущение, что мне внизу понадобится неделя отдыха, прежде чем мы отправимся обратно наверх, – сказала она, дождавшись паузы.

– Все не так страшно, как кажется. Вот увидите. С утра все станет болеть, но когда начнете двигаться, то почувствуете, что сил у вас больше, чем было сегодня. И на обратном пути – то же самое. Нужно лишь делать шаг за шагом, и вы опомниться не успеете, как окажетесь дома.

– Надеюсь, ты прав.

– Кроме того, подниматься мы будем четыре дня вместо двух. Так что просто считайте это приключением.

– Поверь, я уже так считаю.

Некоторое время они сидели молча. Джанс откинулась на подушки, Марнс смотрел куда-то вдаль. Она с удивлением отметила, насколько успокаивающим и естественным было просто находиться в комнате наедине с ним. Даже в разговорах не ощущалось необходимости. Они могли просто быть вместе. Не было ни значка шерифа, ни ее должности. Просто два человека.

– Вы не разговаривали со священником? – спросил наконец Марнс.

– Нет. А ты?

– И я тоже. Но подумывал об этом.

– Из-за Холстона?

– Отчасти. – Он наклонился и с силой провел ладонями вниз по бедрам, как будто выжимая из них усталость. – Хотел бы я услышать, где, по мнению священников, сейчас его душа.

– Она все еще с нами. Во всяком случае, они так говорят.

– А вы как считаете?

– Я? – Она приподнялась с подушек и оперлась на локоть, глядя на Марнса. – Если честно, не знаю. Я была слишком занята, чтобы об этом думать.

– Как полагаете, душа Дональда все еще здесь, с нами?

По коже Джанс пробежали мурашки. Она уже не помнила, когда ее покойного мужа в последний раз называли по имени.

– Он умер много лет назад. Я куда больше времени провела замужем за его призраком, чем за ним.

– По-моему, об ушедших так говорить не следует.

Джанс опустила взгляд на кровать. Мир перед ее глазами немного расплылся.

– Думаю, он не станет возражать. И да, он все еще со мной. Он каждый день побуждает меня быть хорошим человеком. И я чувствую, как он все время за мной наблюдает.

– И за мной тоже, – сказал Марнс.

Джанс подняла взгляд и увидела, что он смотрит на нее.

– Как думаете, он желал бы вам счастья? В смысле, во всех отношениях? – Он перестал массировать бедра и сидел, положив руки на колени.

– Ты был его лучшим другом. Как по-твоему, чего бы он хотел?

Марнс потер лицо и взглянул на закрытую дверь, когда по коридору протопал смеющийся ребенок.

– Пожалуй, он всегда хотел только одного – счастья для вас. Поэтому он и был для вас самым подходящим мужем.

Когда он отвернулся, Джанс украдкой вытерла глаза и удивленно взглянула на мокрые пальцы.

– Уже поздно, – сказала она, свесила ноги с кровати и потянулась за своими ботинками. Рюкзак и трость дожидались возле двери. – Думаю, ты прав. Утром у меня все будет болеть, но вскоре я почувствую себя сильнее.

На второй и последний день спуска новизна постепенно проходила. Стук шагов по большой винтовой лестнице успокаивал. Джанс теперь могла погрузиться в свои мысли, причем настолько глубоко и безмятежно, что лишь при взгляде на номер этажа – семьдесят два, восемьдесят четыре – начинала удивляться, куда подевалась еще дюжина пролетов. У нее даже прошла боль в левой ноге – она так и не поняла, то ли колено онемело от усталости, то ли здоровье действительно восстанавливалось. Она стала меньше пользоваться тростью, обнаружив, что та лишь сбивает темп, потому что часто попадает между ступенями и застревает. Засунутая под мышку, она оказалась более полезной. Нечто вроде дополнительной кости в скелете, для прочности.

Когда они миновали девяностый этаж, где воняло навозом, Джанс направилась дальше, отказавшись от запланированной здесь экскурсии и перерыва на обед. Она лишь мельком вспомнила о маленьком кролике, ухитрившемся сбежать с фермы, подняться незамеченным на двадцать этажей и вволю погулять среди овощей и фруктов, приведя в замешательство половину обитателей укрытия.

Формально после девяносто седьмого этажа они уже находились «на глубине». На самом дне нижней трети укрытия. Но притом что сугубо математически укрытие делилось на три секции по сорок восемь этажей, мысленно Джанс рисовала себе его структуру иначе. Сотый был лучшей разделительной линией. Вехой. Она считала этажи, пока они не достигли первой площадки с трехзначным номером, где и остановились передохнуть.

Джанс отметила, как тяжело дышит Марнс. Но сама она чувствовала себя отлично. Как раз такой бодрой и обновленной, какой она надеялась стать во время путешествия. Вчерашние страх и усталость исчезли. Осталось лишь опасение, что неприятные чувства могут вернуться, что эта бьющая через край энергия временна, и если Джанс остановится, если станет думать о своей бодрости слишком много, то та развеется и вновь оставит ее мрачной и унылой.

Они разделили буханку хлеба, сидя на металлическом ограждении широкой лестничной площадки, зацепившись локтями за перила и болтая ногами – совсем как двое школьников, прогуливающих занятия. Сотый этаж кишел людьми. Он представлял собой сплошной базар: здесь обитатели укрытия обменивались вещами, покупали на заработанные читы то, что им было нужно или чего просто очень хотелось. Приходили и уходили работяги с подмастерьями, кто-то окликал потерявшихся в толпе членов семейства, торговцы громко зазывали покупателей. Входная дверь на этаж стояла распахнутой, выпуская звуки и запахи на широкую площадку с дрожащим от всеобщего возбуждения ограждением.

Джанс наслаждалась анонимностью в этой толпе. Она откусила от своей половины буханки, втягивая ноздрями свежий дрожжевой аромат выпеченного утром хлеба, и ощутила себя совершенно другим человеком. Гораздо более молодой. Марнс отрезал ей ломтик сыра и дольку яблока, сложив их как бутерброд. Когда он передавал еду, их пальцы соприкоснулись. Даже хлебные крошки в усах Марнса в этот момент казались милыми.

– Мы опережаем график, – сказал Марнс и откусил от яблока. Он всего лишь констатировал приятный факт. – Полагаю, к ужину будем на сто сороковом.

– Сейчас мне даже не страшно думать о возвращении, – сообщила Джанс, с удовольствием прожевав сыр с яблоком. «Все кажется вкуснее, когда спускаешься или поднимаешься», – решила она. Или в приятной компании, или под музыку, доносящуюся с базара, где какой-то уличный музыкант терзает гитару, пытаясь перекрыть шум толпы.

– Почему мы не спускаемся сюда чаще? – спросила она.

Марнс хмыкнул:

– Потому что мы на сто этажей выше. Кроме того, у нас есть вид наружу, холл, бар Киппера. Сколько из местных поднимается ради всего этого чаще чем раз в несколько лет?

Джанс поразмыслила над его словами, дожевывая последний кусочек хлеба.

– Думаешь, это естественно? Не уходить слишком далеко от места, где живешь?

– Не понял, – отозвался Марнс, жуя.

– Представь, чисто гипотетически, что люди жили в тех древних надземных башнях, что торчат за холмами. Ты ведь не станешь утверждать, что они перемещались вокруг них совсем недалеко? Скажем, никогда не выходили из своей башни? Никогда не забредали сюда, не поднимались или не спускались на сотню этажей?

– Я о таких вещах не думал, – сказал Марнс.

Джанс восприняла его слова как намек, что и ей на такие темы думать не следует. Иногда трудно было определить, что стоит говорить о мире снаружи, а что – нет. Подобные разговоры обычно вели супруги. И возможно, так на Джанс повлиял проведенный вместе с Марнсом вчерашний день. Или же она оказалась столь же восприимчивой к эйфории, наступающей после очистки, как и все. К ощущению, что кое-какие правила можно смягчить, а некоторым искушениям – поддаться; сброс напряжения в укрытии служил оправданием для целого месяца радостных мелких вольностей.

– Ну что, пошли дальше? – спросила Джанс, когда Марнс доел хлеб.

Он кивнул. Они встали и собрали вещи. Проходящая мимо женщина обернулась и пристально на них посмотрела. На ее лице мелькнуло узнавание, но тут же исчезло, когда она заторопилась вслед за своими детьми.

«Внизу – как будто иной мир», – подумала Джанс. Она не была здесь уже очень давно. И хотя она дала себе мысленное обещание больше такого не допускать, подсознательно она понимала, подобно тому как ржавеющая машина ощущает свой возраст, что это путешествие станет для нее последним.

Этажи за этажами оставались позади. Они миновали нижние сады, потом более крупную ферму в районе сто тридцатого, потом резко пахнущую водоочистную станцию. Джанс задумалась, вспомнив разговор с Марнсом накануне вечером – о том, что Дональд живет в ее памяти дольше, чем прожил с ней в реальности, – и тут они оказались перед входом на сто сороковой этаж.

Она даже не заметила изменения в потоке людей на лестнице, преобладание синих комбинезонов и носильщиков, все больше таскающих мешки с деталями и инструментами, чем с одеждой, провизией или личными вещами. Но толпа у входа подсказала, что они прибыли на верхние этажи механического отдела – тут собрались рабочие в мешковатых синих комбинезонах, заляпанных старыми пятнами масла. Джанс легко угадывала их профессии по инструментам в руках. День уже заканчивался, и она предположила, что эти люди возвращаются домой, завершив ремонтные работы в укрытии. Ее поражала сама мысль о том, что они поднимались на много этажей и лишь тогда брались за дело, – пока не вспомнила, что ей предстоит то же самое.

Джанс решила не пользоваться своим положением или властью Марнса и встала в очередь рабочих, отмечающих возвращение у входа. Пока эти усталые мужчины и женщины расписывались и заносили в журнал выполненные задания и отработанные часы, Джанс подумала о времени, которое напрасно потратила на размышления о своей жизни, спускаясь сюда. Времени, которое ей следовало бы провести, подбирая убедительные доводы для этой Джульетты. Очередь медленно продвигалась, и желудок нервно сжался. Рабочий перед ними показал на входе удостоверение – синюю карточку, как и у всех в механическом. Потом записал свою информацию на пыльной грифельной доске. Когда настала их очередь, они протиснулись через наружные ворота и показали свои золотые карточки. Охранник приподнял брови, но потом узнал мэра.

– Ваша честь, – сказал он, и Джанс не стала его поправлять. – Мы не ждали вас в эту смену. – Он махнул, чтобы они убрали удостоверения, и взял кусочек мела. – Позвольте мне.

Он перевернул доску обратной стороной и написал их имена аккуратными буквами, стерев перед этим ребром ладони меловую пыль с доски. Напротив имени Марнса он написал просто: «Шериф». Джанс снова не стала его поправлять.

– Я знаю, что вы ждали нас позже, – ответила Джанс, – но не могли бы мы встретиться с Джульеттой Николс прямо сейчас?

Охранник повернулся и взглянул мимо них на электронные часы:

– Она еще час пробудет в генераторной. Может, и два – уж я ее знаю. А вы можете поесть в столовой и подождать.

Джанс взглянула на Марнса, тот мотнул головой:

– Я пока не очень голоден.

– А как насчет встречи с ней на работе? Я бы с удовольствием посмотрела, чем она занимается. И мы постараемся не путаться под ногами.

Охранник пожал плечами:

– Вы мэр. Я не могу вам запретить. – Он показал кусочком мела на выстроившуюся за воротами очередь нетерпеливо переминающихся людей, потом в дальний конец коридора. – Вон, видите Нокса? Он найдет кого-нибудь, кто проводит вас вниз.

Главного механика не заметить было трудно. Нокс носил самый большой комбинезон из всех, какие Джанс доводилось видеть. Она даже задумалась, не приходится ли ему тратить больше читов на дополнительную ткань и как он ухитряется кормить досыта такой живот. Его облик дополняла густая борода. Если Нокс и улыбался или хмурился, пока они подходили, понять это было невозможно. Он стоял непоколебимо, как бетонная стена.

Джанс пояснила, чего они хотят. Марнс поздоровался, и мэр поняла, что они наверняка встречались в тот раз, когда помощник шерифа спускался сюда. Нокс выслушал их, кивнул и проревел что-то настолько хриплым голосом, что разобрать слова было невозможно. Но все же этот рык для кого-то оказался понятен, потому что позади Нокса материализовался парнишка с ярко-рыжими волосами.

– Отведи-их-вниз-к-Джулс, – прорычал Нокс, делая между словами такие же небольшие паузы, как просвет в его бороде, где полагалось находиться рту.

Мальчик, еще слишком юный даже для подмастерья, махнул им и рванул вперед. Марнс поблагодарил Нокса, который так и не сдвинулся с места, и они направились за проводником.

Джанс увидела, что коридоры в механическом уже, чем где-либо в укрытии. Они протискивались сквозь поток идущих со смены людей по туннелю из бетонных блоков, оштукатуренных, но неокрашенных и шершавых, – это чувствовалось, когда Джанс задевала их плечом. Над головой висели параллельные и пересекающиеся трубы и кабели. Несмотря на то что до потолка было сантиметров пятнадцать или двадцать, она заметила, что многие рослые рабочие шли слегка горбясь, – Джанс и самой захотелось нагнуться. Потолочные лампы светили тускло и висели редко, создавая ошеломляющую иллюзию, что они спускаются по туннелю все глубже под землю.

Рыжий парнишка провел их через несколько разветвлений коридора, с привычной уверенностью выбирая дорогу. Они подошли к лестнице – не закрученной в спираль, а с поворотами под прямым углом – и спустились еще на два этажа. Джанс услышала грохот, нараставший по мере их приближения. Сойдя с лестницы на сто сорок втором, они прошли мимо странной машины в просторном помещении возле коридора. Огромный стальной рычаг ходил вверх и вниз, направляя поршень через отверстие в бетонном полу. Джанс приостановилась, чтобы посмотреть на его ритмичные движения. В воздухе пахло чем-то химическим и одновременно гниловатым, но чем именно, она не смогла распознать.

– Это генератор?

Марнс покровительственно рассмеялся – чисто по-мужски.

– Это насос. Тут нефтяная скважина. Благодаря ей вы читаете по ночам.

Он сжал ей плечо, проходя мимо, и Джанс мгновенно простила ему насмешку. Она заторопилась следом за ним и юным помощником Нокса.

– Слышите гул – это и есть генератор, – пояснил Марнс. – Насос качает нефть, с нею что-то делают на заводе двумя этажами ниже, после чего ее можно сжигать.

Кое-что было Джанс смутно известно – наверное, из разговоров на заседаниях комитета. Ее снова поразило, насколько чужой оказалась значительная часть укрытия даже для нее, мэра, которой полагалось – во всяком случае, номинально – всем этим руководить.

По мере приближения к концу коридора грохот все нарастал, а когда рыжий парнишка открыл двери, шум стал и вовсе оглушительным. Джанс вдруг расхотелось идти дальше, и даже Марнс, похоже, застыл на месте. Парнишка отчаянно замахал им, приглашая вперед, и Джанс осознала, что заставляет себя двигаться. Ей вдруг пришло в голову, уж не ведут ли их наружу. Мысль была совершенно нелогична, просто ассоциация с самой большой опасностью, какую Джанс только могла вообразить.

Едва она пересекла порог, укрываясь за спиной Марнса, как парнишка захлопнул дверь, заперев их внутри рядом с грохочущим ужасом. Он снял с настенной вешалки наушники без проводов. Джанс последовала его примеру и тоже надела наушники. Шум ослабел, оставшись только в груди. Джанс удивило, почему эта вешалка с наушниками находится внутри помещения, а не снаружи.

Парнишка помахал им и что-то сказал – они увидели лишь, как он шевелит губами. Они пошли следом за ним по узкому зарешеченному проходу; пол здесь очень напоминал лестничные площадки на этажах. За поворотом одна из стен сменилась ограждением из трех горизонтальных прутьев. А за ограждением они увидели непостижимую машину. Размером она была с квартиру и офис Джанс, вместе взятые. Сперва ей показалось, что в конструкции нет никаких движущихся частей – ничего такого, что вызывало бы грохот, который она ощущала в груди. И лишь когда они обошли машину сбоку, Джанс увидела выходящий из ее задней части яростно вращающийся стальной вал, его конец исчезал в другом массивном металлическом сооружении, из которого к потолку тянулись кабели толщиной с мужское запястье.

Мощь и энергия в этом помещении были буквально осязаемыми. Когда они подошли к оконечности второй машины, Джанс наконец-то увидела работавшего рядом с ней человека. Молодая на вид женщина, в комбинезоне и каске с выбивающимися из-под нее каштановыми волосами, давила всем телом на рукоятку гаечного ключа длиной почти в ее рост. По сравнению с ней размер машин казался еще более ужасающим, но женщина, похоже, совершенно не боялась. Она навалилась на рукоятку, опасно приближая тело к ревущей конструкции, и это зрелище напомнило Джанс сказку для детей, в которой мышь вытаскивала колючку из ноги зверя под названием «слон». Сама мысль о том, что такой маленький человечек ремонтирует настолько жуткую махину, казалась абсурдной. Но женщина продолжала работать, пока рыжий не проскользнул в ворота и, приблизившись, не подергал ее за рукав.

Женщина повернулась и, прищурившись, посмотрела на Джанс и Марнса. Она вытерла лоб тыльной стороной кисти, а другой рукой забросила гаечный ключ на плечо. Потрепав парнишку по голове, она направилась к гостям. Джанс заметила, что руки у нее худощавые, но с рельефными сильными мускулами. На ней не было рубашки, лишь синий комбинезон, открывающий блестящую от пота оливковую кожу. Лицо у женщины оказалось смуглое, как у фермеров, работающих при свете мощных ламп, но, судя по состоянию комбинезона, причиной тому могли быть и въевшиеся в кожу смазка и грязь.

Женщина остановилась возле Джанс и Марнса и кивнула им. Улыбнулась Марнсу, видимо узнав. Протягивать руку она не стала, за что Джанс была ей благодарна. Вместо этого она показала на дверь возле стеклянной перегородки и сама направилась в ту сторону.

Марнс последовал за ней, как щенок, Джанс отстала на пару шагов. Она обернулась, желая убедиться, что парнишка не остался возле машины, и успела заметить, как тот вприпрыжку возвращается тем же путем, каким привел их сюда. Он сделал свое дело.

В небольшой диспетчерской шум был потише, а когда тяжелую дверь закрыли, и вовсе почти исчез. Джульетта сняла каску и наушники и положила их на полку. Джанс чуть сдвинула свои наушники, убедилась, что шум превратился в легкий гул, и сняла их совсем. В комнатке оказалось тесно от металлических панелей с мигающими лампочками – таких Джанс никогда прежде не видела. Ей было странно сознавать, что формально она мэр и этой комнатки, о существовании которой она даже не знала и уж точно не могла здесь чем-нибудь управлять.

Пока звон в ушах Джанс постепенно затихал, Джульетта подкрутила какие-то ручки, наблюдая за стрелками в стеклянных окошках.

– Я полагала, что мы займемся этим завтра утром, – заметила она, сосредоточившись на работе.

– Мы дошли быстрее, чем я рассчитывала.

Джанс взглянула на Марнса. Тот держал наушники и переминался с ноги на ногу.

– Рад снова тебя видеть, Джулс, – сказал он.

Женщина кивнула и подалась вперед, разглядывая огромную машину через толстое оконное стекло. Ее руки порхали над большой панелью управления, сами находя и подстраивая черные диски с потертыми белыми маркировками.

– Сочувствую по поводу твоего напарника, – произнесла она, бросив взгляд вниз на приборы.

Затем повернулась и посмотрела на Марнса, и Джанс увидела, что эта женщина, если убрать пот и грязь, очень красива. Лицо ее было худощавым, с правильными чертами, глаза – ясными, в них светился живой ум. И женщина смотрела на Марнса с искренней симпатией.

– Честно, – добавила она. – Он мне показался хорошим человеком.

– Он был лучшим, – выдавил Марнс дрогнувшим голосом.

Джульетта кивнула, как будто других слов не требовалось. Затем повернулась к Джанс:

– Ощущаете, как вибрирует пол, мэр? Это муфта турбинного вала, разбалансированная всего на два миллиметра. А если вы думаете, что здесь сильная вибрация, то попробуйте положить руки на корпус. Пальцы у вас мгновенно онемеют. А если продержите руки чуть дольше, то все кости у вас затрясутся так, словно вы разваливаетесь на части.

Протянув руку, она сдвинула массивный переключатель, потом вернулась к панели управления.

– А теперь представьте, что испытывает генератор, разваливаясь на кусочки от такой тряски. В трансмиссии начинают крошиться зубцы, эти металлические крошки попадают в масло и царапают все, как наждак. И не успеете вы ахнуть, как муфту разносит на куски, а мы остаемся без электричества – если не считать того, что сможет выдать аварийный генератор.

Джанс затаила дыхание.

– Тебе надо, чтобы мы кого-то убедили? – спросил Марнс.

Джульетта рассмеялась:

– Все это давно уже не новость, и нынешняя смена ничем не отличается от любой другой. Если бы резервный генератор не разобрали, чтобы достать новые уплотнения, и если бы мы смогли продержаться неделю на половине обычного энергопотребления, то я смогла бы разобрать эту муфту, отрегулировать опоры, и генератор заработал бы как новенький. – Она бросила на Джанс быстрый взгляд. – Но поскольку нам выдали распоряжение работать на полную мощность и без перерывов, то этого не произойдет. А я и дальше буду затягивать болты, которые ослабевают от тряски, и стараться подбирать правильные обороты турбины, чтобы она работала в таких условиях.

– Когда я подписывала то распоряжение, я даже не представляла…

– А я-то думала, что описала все в заявке настолько просто, что понять это смог бы любой, – ответила Джульетта.

– И когда может случиться авария?

Джанс вдруг поняла, что не она задает вопросы этой женщине, а наоборот.

– Когда? – Джульетта рассмеялась и покачала головой. Завершив регулировку, она повернулась к ним, скрестив руки на груди. – Она может произойти прямо сейчас. Или через сто лет. Но главное здесь вот что: она неминуемо произойдет. Но ее можно предотвратить. А целью должно быть не поддержание этой машины в рабочем состоянии на протяжении нашей жизни… – Она многозначительно взглянула на Джанс. – Или текущего срока на посту. Если не поставить целью, чтобы машина работала вечно, то лучше собирать вещички прямо сейчас.

Джанс увидела, как Марнс напрягся при этих словах. Она почувствовала и реакцию своего тела: по коже пробежал холодок. Последняя фраза была опасно близка к измене. Метафора оправдывала ее лишь наполовину.

– Я могу объявить энергетические каникулы, – предложила Джанс. – Например, в память о тех, кто проводил очистку. – Она ненадолго задумалась. – Или это может стать поводом для техобслуживания не только вашего генератора. Мы могли бы…

– Тогда желаю вам удачи в том, чтобы уговорить АйТи отключить всякую фигню, – произнесла Джульетта и провела по подбородку рукой, а потом вытерла руку о комбинезон. Затем взглянула на оставшийся на ткани жирный черный след. – Извините за грубость, мэр.

Джанс хотелось ответить, что все в порядке, но эта женщина своей уверенностью и энергией очень ярко напомнила ей ее саму в молодости. Такую Джанс, какую она уже с трудом вспоминала, – лишенную щепетильности и добивавшуюся того, чего хотела. Она невольно взглянула на Марнса.

– А почему ты выделила их отдел в плане энергопотребления?

Джульетта рассмеялась и воздела руки к потолку:

– Почему? Потому что АйТи занимает сколько? Три этажа из ста сорока четырех. И тем не менее они потребляют четверть всего электричества, которое мы производим. Я могу сделать для вас расчеты…

– Не утруждайся.

– А я не помню, чтобы сервер хоть раз кого-нибудь накормил, спас чью-то жизнь или заштопал дырку в штанах.

Джанс улыбнулась. Она неожиданно поняла, что нравится Марнсу в этой женщине. И еще она поняла, что именно он когда-то видел в ней самой, молодой, – до того, как Джанс вышла за его лучшего друга.

– А что, если мы заставим АйТи на неделю отключить часть их оборудования для техобслуживания? Тогда получится?

– Я-то думал, мы сюда спустились, чтобы нанять ее на другую работу и избавить от всех этих проблем, – пробурчал Марнс.

Джульетта бросила на него взгляд:

– А я, кажется, передавала вам – или вашей секретарше – не утруждаться на этот счет. Я ничего не имею против того, чем вы занимаетесь, но я нужна здесь, внизу.

Она подняла руку и взглянула на какой-то предмет, закрепленный на запястье. Это были наручные часы, но, к удивлению Джанс, она смотрела на них так, как будто они все еще работали.

– Послушайте, я бы с удовольствием поболтала еще. – Она повернулась к Джанс. – Особенно если вы сможете гарантировать энергетические каникулы. Но мне надо еще кое-что подрегулировать, а я уже работаю сверхурочно. Нокс злится, если я отрабатываю слишком много дополнительных смен.

– Тогда не будем тебе мешать, – сказала Джанс. – Мы еще не успели поужинать. Мы можем увидеться позже? Когда ты закончишь смену и приведешь себя в порядок?

Джульетта взглянула на себя, словно желая убедиться, что ей действительно не мешало бы помыться и почиститься.

– Да, конечно. Вас разместили в общежитии?

Марнс кивнул.

– Хорошо, тогда я сама вас позже найду. И не забудьте наушники.

Она показала на свои уши, взглянула Марнсу в глаза, кивнула и вернулась к работе, давая им понять, что разговор окончен.

Марнса и Джанс отвел в столовую Марк – механик, только что закончивший работу во второй смене. Марнс, похоже, обиделся из-за того, что им понадобился гид. Помощник шерифа обладал чисто мужской чертой характера, заставляющей его делать вид, будто он точно знает, где находится, даже если это было не так. Шагая чуть впереди, он то и дело останавливался на каком-нибудь перекрестке, вопросительно указывал в одном из направлений и дожидался того, что Марк, посмеиваясь, его поправлял.

– Но они все выглядят одинаково, – бурчал Марнс, снова устремляясь вперед.

Джанс в такие моменты лишь улыбалась. Она держалась чуть позади и старалась разговорить молодого механика, когда узнала, что он работает в той же смене, что и Джульетта. От него пахнуло «глубиной» – тем запахом, который приносил с собой любой механик, приходя что-то чинить в ее офисе. То была смесь запахов, присущая их работе, – пот, смазка и легкая примесь чего-то химического. Но Джанс научилась не обращать на нее внимания. Она увидела, что Марк – человек добрый и вежливый. Человек, который взял ее под руку, когда мимо торопливо прокатили тележку с побрякивающими металлическими деталями. Человек, который был знаком с каждым, кто попадался им навстречу в тускло освещенных коридорах с переплетением труб и кабелей. «Он жил и дышал этим все свои годы», – подумалось Джанс. Он излучал уверенность. Даже в темноте его улыбка светилась.

– Насколько хорошо ты знаешь Джульетту? – спросила она, как только громыхающая тележка укатила прочь.

– Джулс? Да она мне почти как сестра. Здесь, внизу, мы все одна семья.

Он произнес это так, как будто считал, что в остальных частях укрытия жизнь устроена иначе. Идущий впереди Марнс принялся чесать макушку на очередном перекрестке, но на этот раз правильно угадал, куда идти дальше. На углу стояли и смеялись два механика. Они обменялись с Марком несколькими фразами, которые Джанс показались полной абракадаброй. И она заподозрила, что Марк, возможно, прав и на самых нижних этажах укрытия все устроено несколько иначе. Люди здесь не скрывали своих мыслей и чувств, говорили именно то, что думали, – подобно тому как провода и трубы располагались здесь на виду.

– Нам сюда, – произнес Марк, указывая на вход в широкий зал, откуда доносились обрывки разговоров и позвякивание ножей и вилок по металлическим тарелкам.

– А ты можешь что-нибудь рассказать нам о Джулс? – спросила Джанс и улыбнулась Марку, придержавшему для нее входную дверь. – То, что нам, по-твоему, нужно знать?

Они прошли следом за Марнсом к свободным местам. Работники столовой сновали, разнося еду, а не заставляя механиков стоять за ней в очереди. Не успели они усесться на поцарапанные алюминиевые скамьи, как перед ними поставили тарелки с супом и стаканы с водой, приправленной ломтиками лайма, а прямо на щербатые столы выложили куски хлеба.

– Вы что, просите меня за нее поручиться?

Марк сел и поблагодарил крупного мужчину, принесшего им еду и ложки. Джанс поискала взглядом салфетку и увидела, что большинство обедающих пользуется вместо них замасленными тряпками, торчащими из задних или нагрудных карманов.

– Просто расскажи все, что нам следует знать, – попросила она.

Марнс уставился на свой кусок хлеба, понюхал его, потом макнул в суп. Компания за соседним столом взорвалась смехом, услышав окончание какой-то истории или шутки.

– Ну, я знаю, что она может выполнить любую работу, которую ей подбросят. И всегда могла. Но я полагаю, что мне не нужно уговаривать вас принять решение, ради которого вы проделали такой долгий путь. Скорее всего, вы уже все решили.

Он зачерпнул супа. Джанс взяла свою ложку и увидела, что она щербатая и гнутая, а черенок у нее зазубрен, как будто им что-то выдалбливали.

– Давно ты ее знаешь? – спросил Марнс. Он жевал пропитанный бульоном хлеб и прилагал героические усилия, чтобы слиться с окружением и выглядеть здесь своим.

– Я родился «на глубине», – начал Марк, повысив голос, чтобы его расслышали сквозь шум в столовой. – Я ходил «тенью» электрика, когда здесь появилась Джулс. Она была на год младше меня. Я решил, что она выдержит от силы недели две, а потом начнет вопить, чтобы ее отсюда выпустили. У нас тут попадаются беглецы с верхних этажей – молодежь, решившая, что их проблемы не посмеют отправиться следом за ними…

Он оборвал себя на полуслове, и его глаза вспыхнули от радости, когда скромная женщина втиснулась на скамью рядом с Марнсом – напротив него. Вновь прибывшая вытерла руки тряпкой, сунула ее в нагрудный карман, перегнулась через стол и поцеловала Марка в щеку.

– Милая, помнишь помощника шерифа Марнса? – Марк указал на Марнса, вытиравшего ладонью усы. – Это моя жена Ширли.

Они пожали друг другу руки. Темные пятна на костяшках пальцев Ширли выглядели несмываемыми – татуировкой с ее работы.

– А это наш мэр, Джанс.

Женщины тоже обменялись рукопожатием. Джанс ощутила гордость за то, что смогла крепко пожать протянутую руку, не думая о том, что та вся в смазке.

– Рада познакомиться, – сказала Ширли и уселась поудобнее. За то время, пока их представляли друг другу, перед ней каким-то образом материализовалась еда. Поверхность супа в тарелке еще колыхалась, испуская пар.

– Произошло какое-то преступление, помощник шерифа? – поинтересовалась Ширли, отломила кусок хлеба и улыбнулась, давая понять, что шутит.

– Они пришли уболтать Джулс отправиться наверх вместе с ними, – пояснил Марк, и Джанс заметила, как он приподнял бровь, когда смотрел на жену.

– Удачи, – отозвалась Ширли. – Если эта девушка и переберется на другой этаж, то разве что еще ниже, в шахты.

Джанс хотела спросить, что она имеет в виду, но тут Марк повернулся к ней и продолжил с того места, где остановился:

– Так вот, я учился на электрика, когда она у нас появилась…

– Хочешь, чтобы они померли со скуки, слушая про твое ученичество? – спросила Ширли.

– Я рассказываю о том, что было, когда к нам пришла Джулс.

Ширли улыбнулась.

– Я тогда учился у старого Уокера. Это было еще в те времена, когда он держался бодрячком и иногда выбирался из своей берлоги…

– О да, Уокер, – подхватил Марнс, тыкая ложкой в сторону Джанс. – Коварный тип. Никогда не выходит из своей мастерской.

Джанс кивнула, пытаясь не потерять нить рассказа. Несколько человек за соседним столом поднялись, собравшись уходить. Ширли и Марк помахали им на прощание и перебросились кое с кем несколькими словами, потом снова обратили внимание на собеседников за своим столом.

– Так на чем я остановился? – спросил Марк. – Да, так вот, я впервые увидел Джулс, когда она заявилась в мастерскую к Уокеру с тем мотором. – Марк глотнул воды. – Одно из первых порученных ей заданий – и не забывайте, что она тогда была всего лишь беспризорной девчонкой. Двенадцать лет. Тощая, как шланг. Только что со средних этажей или откуда-то там сверху. – Он махнул рукой так, будто не видел разницы. – И ей велели приволочь несколько тяжеленных электромоторов к Уокеру, чтобы тот поменял им обмотки. А это, по сути, снять милю провода, а потом накрутить его обратно. – Марк сделал паузу и рассмеялся. – Словом, чтобы Уокер поручил мне сделать всю работу. Это было нечто вроде посвящения, понимаете? Когда ты еще «тень», тебе дают подобные задания, верно? Просто чтобы проверить на прочность.

Джанс и Марнс не шелохнулись. Марк пожал плечами и продолжил:

– Так вот, эти моторы тяжеленные. Каждый весит больше, чем Джулс. Может, раза в два. А ей нужно было самой погрузить их на тележку, поднять по лестнице на четыре этажа…

– Погоди. Что значит «поднять»? – переспросила Джанс, тщетно стараясь представить, как девочка такого возраста может переместить железяку вдвое тяжелее ее самой.

– А не важно. Лебедкой, на веревке, с помощью подкупа – как угодно. В этом и был весь смысл, понимаете? И для нее отложили десять моторов, чтобы она их перетащила…

– Целых десять, – повторила Джанс.

– Ага. И наверное, двум из них действительно требовалась перемотка, – добавила Ширли.

– Если вообще требовалась, – рассмеялся Марк. – Поэтому мы с Уокером делали ставки на то, сколько она выдержит, прежде чем сломается и убежит обратно к папочке.

– Я дала ей неделю, – сказала Ширли.

Марк помешал суп и покачал головой:

– Зато когда она справилась с заданием, никто из нас не мог даже представить, как именно она все проделала. И только через несколько лет она раскрыла секрет.

– Мы сидели за тем столом, – показала Ширли. – Я в жизни так не смеялась, как тогда.

– И что она рассказала? – спросила Джанс. Про суп она давно позабыла, и тот совсем остыл.

– Ну, само собой, я за ту неделю перемотал все десять моторов. И после каждого следующего мотора я все ждал, что она сломается. Очень надеялся на это, потому что пальцы у меня страшно болели. Я считал, что она никак не сможет перетащить к нам их все. – Марк покачал головой. – Никак. Но я продолжал перематывать, а она продолжала притаскивать – мотор за мотором. За шесть дней приволокла все десять. А потом эта шмакодявка заявилась к Ноксу, который тогда был мастером смены, и спросила, не может ли она взять выходной.

Ширли рассмеялась и уставилась в тарелку с супом.

– Значит, ей кто-то помог, – решил Марнс. – Наверное, кто-то ее пожалел.

Марк вытер глаза и покачал головой:

– Черта с два. Кто-нибудь такое обязательно бы увидел и потом рассказал. Особенно когда Нокс потребовал у нее ответа. Старика едва удар не хватил, пока он допытывался, как она это сделала. А Джулс просто стояла перед ним, спокойная, как севшая батарейка, и пожимала плечами.

– Так как она это сделала? – спросила Джанс. Теперь и ее снедало любопытство.

Марк улыбнулся:

– Она подняла только один мотор. Едва спину не сломала, пока тащила его наверх, но подняла только один.

– Точно, и ты перемотал его десять раз, – поддакнула Ширли.

– Эй, лучше не напоминай.

– Погодите. – Джанс подняла руку. – А как же остальные?

– А она перемотала их сама. Это все Уокер виноват – разболтался, пока она крутилась у него в мастерской в первый вечер. Задавала кучу вопросов, расспрашивала меня и смотрела, как я перематываю первый мотор. Когда я закончил, она вытащила его в коридор и увезла на тележке на склад краски. Потом спустилась вниз, погрузила на тележку следующий и увезла его за угол на склад инструментов. И там всю ночь училась перематывать.

– Ага, – стала догадываться Джанс. – А на следующее утро привезла тебе тот же мотор, что и накануне, так и оставшийся на вашем этаже.

– Правильно. А потом спустилась на четыре этажа и стала менять обмотку там, пока я занимался тем же самым здесь.

Марнс расхохотался и шлепнул ладонью по столу, заставив подскочить тарелки и хлеб.

– В ту неделю я перематывал в среднем по два мотора в день. Убийственный темп.

– Чисто технически это был лишь один мотор, – вставила Ширли, смеясь.

– Верно. Но она-то от меня не отставала! И предъявила готовую работу мастеру на день раньше срока, чтобы попросить выходной.

– И получила его, если я правильно помню, – добавила Ширли и покачала головой. – Чтобы «тень» получила выходной… Неслыханное дело!

– А самый прикол – никто не сомневался, что она провалит задание.

– Умная девочка, – улыбнулась Джанс.

– Слишком умная, – сказал Марк.

– И как она использовала свой выходной? – спросил Марнс.

Марк притопил пальцем кусочек лайма в стакане и подержал его там несколько секунд.

– Провела весь день со мной и Уокером. Подметала мастерскую, расспрашивала, как разные станки работают, куда идут эти или те провода, где нужно отвернуть болт, чтобы заглянуть внутрь чего-то, и тому подобное. – Он глотнул воды. – Пожалуй, я вот о чем хочу вам сказать: если вы собираетесь дать Джулс работу, будьте очень осторожны.

– Почему осторожны? – не понял Марнс.

Марк посмотрел на переплетение труб и кабелей под потолком:

– Потому что она обязательно с ней справится. Даже если вы не верите, что она сможет.

После ужина Ширли и Марк показали им, как пройти к общежитию. Джанс увидела, как молодые супруги поцеловались, расставаясь. Марк пришел, отработав смену, а Ширли только отправлялась на работу. Их встреча в столовой была завтраком для нее и ужином для него. Джанс поблагодарила их за то, что они пообщались с ними, и похвалила еду. Потом они с Марнсом вышли из столовой, где стоял такой же шум, как в генераторной, и отправились по извилистым коридорам к месту ночлега.

Марнсу предстояло спать в комнате, где жили молодые механики, работающие в первую смену. Там для него поставили небольшую койку, – по оценке Джанс, она была ему сантиметров на двадцать коротка. В конце коридора, ведущего к общежитию, отыскалась комнатка, зарезервированная для Джанс. Они решили подождать в ней и проводили время, растирая усталые ноги и обсуждая, насколько все отличается здесь, «на глубине», пока в дверь не постучали. Вошла Джульетта.

– Вас поселили в одной комнате? – удивилась она.

Джанс рассмеялась:

– Нет, Марнсу дали койку в общежитии. Да и я смогла бы без проблем переночевать в одной комнате с другими.

– Забудьте, – сказала Джульетта. – В этой комнатке все время селят новичков и семьи, приходящие в гости. Самое обычное дело.

Зажав в зубах веревочку, Джульетта собрала в пучок еще мокрые после душа волосы и завязала их в хвост. Она переоделась в другой комбинезон, и Джанс предположила, что пятна на ее комбинезонах просто не отстирываются.

– А скоро мы сможем объявить эти энергетические каникулы? – спросила Джульетта. Закончив с волосами, она скрестила руки на груди и прислонилась к стене возле двери. – Думаю, вам захочется воспользоваться преимуществом всеобщей радости после очистки, правильно?

– А как скоро ты сможешь начать? – поинтересовалась Джанс.

Она вдруг осознала, что одна из причин, почему она хочет видеть эту женщину в должности шерифа, – ее кажущаяся недоступность. Джанс взглянула на Марнса и задумалась, насколько ее собственная привлекательность в его глазах все те долгие годы, когда она была с Дональдом, имела столь же простое объяснение.

– Я могу начать завтра. К утру мы, скорее всего, запустим резервный генератор. Если я отработаю сегодня ночью еще одну смену и проверю, что прокладки и уплотнения…

– Нет, – прервала ее Джанс, поднимая руку. – Как скоро ты сможешь начать работать шерифом? – Она покопалась в открытом рюкзаке, разложила на кровати папки и стала искать в них контракт.

– Я… Я думала, что мы это уже обсудили. Меня совершенно не интересует…

– Из таких получаются лучшие, – заметил Марнс. – Из тех, кого такая работа не интересует.

Он встал напротив Джульетты, сунув большие пальцы в карманы комбинезона и прислонившись к стене.

– Мне очень жаль, но здесь нет никого, кто смог бы так просто меня заменить, – возразила Джульетта и тряхнула головой. – Вы не отдаете себе отчета, чем мы тут занимаемся…

– Думаю, это ты не отдаешь себе отчета, чем мы занимаемся там, наверху, – прервала ее Джанс. – И почему ты нам нужна.

Джульетта кивнула и рассмеялась:

– Слушайте, у меня тут есть такие машины, что вы вряд ли сможете понять…

– И что в них хорошего? – спросила Джанс. – Что эти машины делают?

– Да они поддерживают всю жизнь в нашем чертовом укрытии! Вы поглощаете кислород, когда дышите? Мы здесь регенерируем воздух. Вы выдыхаете токсины? Мы закачиваем их обратно в землю. Или вы хотите, чтобы я написала список всего, что производится из нефти? Каждый кусочек пластика, каждый грамм резины, все растворители и чистящие средства, я уже не говорю об электричестве, которое генерируется за счет сжигания нефтепродуктов. Буквально все!

– Но все это было здесь еще до твоего рождения, – отметила Джанс.

– Ну так я вам скажу, что до конца моей жизни машины бы не протянули – в том состоянии, в каком они были. – Она опять скрестила руки и прислонилась к стене. – Думаю, вы не понимаете, в какой заднице мы бы оказались без этих машин.

– А я думаю, что ты не понимаешь, насколько бессмысленным станет здесь все, если не будет людей.

Джульетта отвернулась. Джанс впервые увидела, как она вздрогнула.

– Почему ты никогда не навещала отца?

Джульетта резко повернула голову и уставилась на другую стену. Затем убрала со лба прядь волос.

– Сходите и посмотрите мой рабочий график, – предложила она. – А потом скажите, где в нем отыскать для этого время.

Прежде чем Джанс успела ответить, что отец – ее семья, а для семьи всегда найдется время, Джульетта повернулась к ней:

– Думаете, мне наплевать на других людей? Так, да? Но вы ошибаетесь. Мне дорог каждый человек в этом укрытии. А мужчины и женщины здесь, на забытых нижних этажах, и есть моя семья. Я встречаюсь с ними каждый день. Делю с ними хлеб. Мы работаем, живем и умираем рядом друг с другом. – Она взглянула на Марнса. – Разве не так? Вы это видели.

Марнс ничего не ответил. Джанс задумалась, не послышался ли ей акцент на слове «умираем».

– А вы спрашивали отца, почему он никогда не приходил повидаться со мной? У него-то на это есть время. Его там ничто не держит.

– Да, мы с ним встречались. И твой отец, похоже, очень занятой человек. Он такой же целеустремленный, как и ты.

Джульетта отвернулась:

– И такой же упрямый.

Джанс оставила бумаги на кровати и подошла к двери, остановившись всего в шаге от Джульетты. Она ощутила запах мыла от ее волос. Увидела, как ее ноздри трепещут от быстрого и тяжелого дыхания.

– Дни идут и погребают под собой небольшие решения, верно? Решение не навещать отца, например. Первые несколько дней пролетели достаточно легко, подталкиваемые гневом и молодостью. Но потом они накапливаются, как гора непереработанного мусора. Разве не так?

Джульетта отмахнулась:

– Не знаю, о чем вы.

– Я говорю о днях, которые превращаются в недели, а те – в месяцы и годы. – Она едва не сказала, что сама попала в точно такую же ситуацию и ее дни все еще продолжали копиться, но рядом был Марнс, и он слушал. – Через какое-то время ты становишься злой только для того, чтобы оправдать старую ошибку. Это превращается в игру. Двое смотрят в разные стороны, отказываясь повернуться из страха быть первым…

– Все было не так, – возразила Джульетта. – Я не хочу заниматься этой работой. И не сомневаюсь, что у вас есть множество претендентов на нее.

– Если это будешь не ты, то место шерифа займет некто, кому я не могу доверять. Уже не могу.

– Тогда дайте эту работу другой девушке, – улыбнулась она.

– Или ты, или он. И я считаю, что он станет больше прислушиваться к указаниям с тридцатых, чем к моим. Или соблюдать Пакт.

Кажется, на эти слова Джульетта отреагировала, – по крайней мере, она опустила скрещенные на груди руки. Обернувшись, она встретилась взглядом с Джанс. Марнс молча наблюдал за происходящим.

– Последний шериф, Холстон… что с ним произошло?

– Он ушел на очистку.

– Добровольно, – мрачно добавил Марнс.

– Знаю – но почему? – Она нахмурилась. – Я слышала что-то насчет его жены.

– Ходят разные слухи…

– Помню, как он говорил о ней, когда вы приходили сюда вдвоем расследовать смерть Джорджа. Сперва я подумала, что он флиртует со мной, но он мог думать только о своей жене.

– Пока мы находились здесь, они участвовали в лотерее, – напомнил Марнс.

– Да. Точно.

Некоторое время Джульетта смотрела на кровать с разбросанными по ней бумагами.

– Я не знаю, как выполнять эту работу. Я умею только чинить разные машины.

– Практически то же самое, – пояснил Марнс. – Ты тогда здорово помогла расследованию. Ты понимаешь, как работают машины. Как взаимодействуют детали. Видишь маленькие подсказки, которых другие не замечают.

– Но вы говорите о машинах.

– Люди от них не очень-то отличаются, – заметил Марнс.

– Полагаю, ты это уже знаешь, – заговорила Джанс. – Думаю, у тебя правильное отношение к делу. Правильная склонность. Отличие лишь в том, что должность шерифа – слегка политическая. А расстояние – это даже хорошо.

Джульетта покачала головой и посмотрела на Марнса:

– Потому вы и выдвинули меня, да? Интересно, как к вам пришла эта идея?

– Ты справишься, – сказал Марнс. – Думаю, ты будешь чертовски хороша во всем, за что возьмешься. И это гораздо более важная работа, чем ты считаешь.

– И я буду жить наверху?

– Твой офис расположен на первом этаже. Возле шлюза.

Похоже, Джульетта задумалась. Джанс была рада уже тому, что та стала задавать вопросы.

– И зарплата больше, чем ты зарабатываешь сейчас, даже со сверхурочными.

– Вы проверяли?

Джанс кивнула:

– Позволила себе кое-какие вольности до того, как мы отправились сюда.

– Например, поговорили с моим отцом.

– Правильно. Знаешь, он хотел бы с тобой повидаться. Если ты пойдешь с нами.

Джульетта уставилась на свои ботинки:

– На этот счет не уверена.

– Есть еще кое-что, – сказал Марнс, поймав взгляд Джанс, и посмотрел на бумаги, разбросанные на кровати. Сверху лежал новенький сложенный контракт на имя Питера Биллингса. – АйТи, – напомнил он Джульетте.

Джанс подхватила его мысль:

– Есть еще одно дело, которое надо прояснить до того, как ты согласишься.

– А я не уверена, что соглашусь. Я хочу продолжить разговор об энергетических каникулах, об организации здесь рабочих смен…

– По закону – АйТи утверждает кандидатов на все должности…

Джульетта закатила глаза и выдохнула:

– АйТи?

– Да, и мы поговорили с ними по пути сюда, просто чтобы ускорить дело.

– Не сомневаюсь, – буркнула Джульетта.

– И зашел разговор о тех реквизициях, – вмешался Марнс.

Джульетта повернулась к нему.

– Мы знаем, что дело наверняка не стоит и выеденного яйца, но они подняли этот вопрос…

– Погодите, так это насчет термоленты?

– Термоленты?

– Да. – Джульетта нахмурилась и покачала головой. – Вот сволочи!

– У них на тебя дело вот такой толщины. – Джанс развела пальцы сантиметров на пять. – Они заявили, что ты воровала то, что предназначалось им.

– Быть такого не может. Вы что, шутите? – Она указала на дверь. – Да из-за них мы не можем получить нужные нам материалы. Когда мне понадобилась термолента – пару месяцев назад появилась утечка в одном из теплообменников, – мы не сумели добыть ни кусочка, потому что в отделе снабжения нам ответили, что подложка для этой ленты уже расписана по заявкам. Но мы тоже подавали на нее заявку, а потом я узнала от одного из наших носильщиков, что вся эта лента уходит в АйТи и что они получают ее километрами для изготовления наружного слоя своих испытательных комбинезонов.

Джульетта глубоко вдохнула.

– Вот я и перехватила немного ленты. – Сделав это признание, она посмотрела на Марнса. – Слушайте, мы тут производим электричество, в том числе чтобы они могли у себя наверху заниматься своими делами, и при этом я не могу получить даже самые необходимые материалы. И если я их все-таки получаю, качество у них отвратительное – наверное, из-за нереальных квот и ускоренного производства…

– Если эти материалы действительно были нужны, – прервала ее Джанс, – то я тебя понимаю.

Она взглянула на Марнса, тот улыбнулся и чуть наклонил голову, словно напоминая: «Я ведь говорил, что она подходит для такой работы». Но Джанс его проигнорировала.

– Я действительно была рада выслушать твою версию этой истории, – сказала она Джульетте. – И хотела бы совершать такие путешествия чаще, несмотря на мои старые ноги. Есть вещи, которые мы там, наверху, воспринимаем как должное – по большей части из-за того, что не очень хорошо их понимаем. Теперь я вижу, что нашим службам необходимо плотнее общаться, что им нужен такой же постоянный контакт, какой я установила с АйТи.

– А я твержу об этом уже двадцать лет, – ответила Джульетта. – Мы тут внизу шутим, что здешнее место было спланировано так, чтобы мы не путались под ногами. Именно такое чувство у нас иногда возникает.

– Что ж, если ты поднимешься наверх, если согласишься стать шерифом, то люди тебя услышат. Ты сможешь стать первым звеном в этой цепи управления.

– А как к такому отнесутся в АйТи?

– Будет сопротивление, но это нормально, когда имеешь дело с ними. Я и не с таким справлялась. Я свяжусь со своим офисом, попрошу оформить несколько внеплановых заявок. Выпишем их задним числом, сделаем все официально и открыто. – Джанс всмотрелась в лицо Джульетты. – Но для этого я должна знать наверняка, что все материалы, которые ты достала таким способом, были абсолютно необходимы.

Джульетта не дрогнула под ее взглядом:

– Они были необходимы. Но важно не это. Материал, который мы от них получили, имел отвратительное качество. Буквально разваливался, как будто его специально таким создали. Я вот что скажу: мы в конечном итоге получили партию из отдела снабжения и изготовили свою ленту. У нас остался кое-какой запас, и я с удовольствием сделала бы им предложение о мире по дороге наверх. Наш вариант ленты настолько лучше…

– По дороге наверх? – переспросила Джанс, желая убедиться, что поняла слова Джульетты и что та согласилась.

Джульетта посмотрела на них и кивнула:

– Вам придется дать мне неделю, чтобы разобраться с генератором. Мне от вас нужна отсрочка на время энергетических каникул. И поймите также, что я всегда буду считать себя одним из механиков и соглашаюсь, поскольку вижу, что́ случается, когда проблемы игнорируют. Здесь моей главной идеей стало профилактическое обслуживание. Не ждать, пока что-то сломается, и уже потом чинить, а следить за оборудованием и делать все необходимое, чтобы оно исправно работало и дальше. Очень многие проблемы здесь пускали на самотек, позволяя машинам изнашиваться. И я думаю, что если представить укрытие как один большой мотор, то мы здесь – вроде как масляный поддон картера, которому требуется определенное внимание. – Она протянула руку Джанс. – Дайте мне эти энергетические каникулы, и я – ваш человек.

Джанс улыбнулась и взяла ее руку, восхитившись теплотой и силой ее уверенного пожатия.

– Займусь этим завтра же с утра, – пообещала она. – И спасибо тебе. Добро пожаловать на борт.

Марнс подошел и тоже протянул Джульетте ладонь:

– Рад, что согласилась, босс.

Джульетта ухмыльнулась, пожимая его руку:

– Ну-ну, давайте не опережать события. Думаю, мне еще многому придется научиться, прежде чем вы сможете меня так называть.

То, что подниматься обратно они стали во время энергетических каникул, было символично. Джанс ощущала, как ее собственная энергия подчиняется новому постановлению, утекая с каждым шагом. Усталость во время спуска казалась сущей ерундой. Теперь ее слабым мышцам пришлось работать в полную силу. Каждый шаг давался с трудом. Джанс поднимала ногу на очередную ступеньку, упиралась ладонью в колено и толкала себя еще на двадцать пять сантиметров вверх по бесконечной спирали.

Лестничная площадка справа от нее была помечена номером пятьдесят восемь. Площадки отнюдь не уплывали одна за другой, как во время спуска, – тогда она могла, задумавшись, миновать несколько этажей и даже не заметить этого. Теперь площадки медленно вырисовывались за перилами и висели где-то там, высоко, в тусклом зеленом свете аварийных ламп, пока Джанс делала один неуверенный шаг за другим.

Марнс шел рядом – его рука на внутренних перилах, ее – на наружных, трость постукивает по ступенькам между ними. Время от времени их руки соприкасались. Обоим казалось, что они путешествуют уже месяцы, вдали от своих кабинетов, своих обязанностей. Приключение со спуском за новым шерифом оказалось иным, чем Джанс его представляла. Она мечтала о возвращении в свою молодость, а вместо этого обнаружила, что ее одолевают призраки прошлого. Она надеялась обрести свежие силы, а ощутила лишь, как годы поработали над коленями и спиной. То, что должно было стать экскурсией по ее укрытию, в реальности обернулось утомительным путешествием, совершенным в относительной анонимности, и теперь она даже засомневалась, нужна ли вообще она, мэр, для обеспечения работоспособности укрытия.

Мир вокруг нее был поделен на слои. Она видела это яснее, чем когда-либо. Верхние этажи переживали из-за расплывчатого вида наружу и воспринимали как должное свежевыжатые соки, которыми наслаждались за завтраком. Люди, живущие ниже, работающие в садах или чистящие клетки с животными, обитали в собственном мире почвы, зелени и удобрений. Для них вид наружу казался чем-то второстепенным, и его можно было игнорировать до следующей очистки. А еще ниже располагалась «глубина», мастерские и химические лаборатории, добыча нефти и скрежет шестеренок, мир застрявшей под ногтями смазки и рабочего пота. Для тамошних людей открытое пространство за пределами укрытия было лишь легендой. Главным здесь считалось, чтобы люди поддерживали работу машин, хотя Джанс всю свою долгую жизнь думала наоборот.

Сквозь завесу темноты показалась площадка пятьдесят седьмого этажа. Там на стальной решетке сидела девочка, поджав ноги и обхватив руками колени. Она держала перед собой детскую книгу в защитной пластиковой обложке, подставив ее под тусклый свет лампочки над головой. Джанс присмотрелась к девочке – та не шевелилась, двигались только глаза, разглядывающие цветные страницы. Она даже не подняла головы, чтобы посмотреть, кто идет мимо по площадке жилого этажа. Девочка постепенно растворилась в темноте, когда Джанс и Марнс побрели дальше, вымотанные после третьего дня подъема. Ступени не вибрировали и не звенели от шагов, в укрытии было тихо и зловеще безлюдно, но вполне просторно для двух старых друзей, шагающих рядом по ступенькам с облупившейся краской, помахивая руками и время от времени – очень редко – соприкасаясь.

В тот вечер они остановились на ночлег в офисе помощника шерифа на среднем уровне – он настоял, чтобы они воспользовались его гостеприимством, а Джанс очень хотелось обеспечить большую поддержку очередному шерифу, выдвинутому на эту должность не из профессиональной среды. После холодного ужина, проведенного в почти полной темноте, и достаточного количества шуток, чтобы удовлетворить хозяина и его жену, Джанс удалилась в главный офис, где для нее разложили диван-кровать и застелили его насколько можно комфортно, одолжив где-то почти новое белье, пахнущее двухчитовым мылом. Марнса устроили на кушетке в камере, где все еще висело амбре самопального джина, оставшееся от пьяницы, который слишком увлекся выпивкой на радостях после очистки.

Джанс не заметила, когда погасили свет, – он и так был очень тусклый. Она лежала в темноте, ее мышцы пульсировали, и она наслаждалась неподвижностью. Ноги сводило, спина была напряжена. Но мысли Джанс никак не могли успокоиться и возвращались к разговорам, которые вели они с Марнсом, коротая время в последний день подъема.

Они с Марнсом словно кружили по спирали друг вокруг друга, вспоминая о прежних чувствах, нежно касаясь заживших шрамов, отыскивая уязвимое местечко, еще оставшееся на их хрупких старческих телах, где-то на морщинистой и сухой, как бумага, коже и в сердцах, загрубевших от законов и политики.

Имя Дональда произносилось часто и словно на пробу – так ребенок залезает на кровать к родителям, вынуждая настороженных любовников освободить ему местечко посередине. Джанс вновь с печалью вспомнила своего давно ушедшего мужа. И впервые в жизни она с тоской подумала о последовавших десятилетиях одиночества. То, что она всегда считала своим призванием – забыть о личной жизни и служить великой цели, – теперь воспринималось скорее как проклятие. У нее отняли жизнь. Выжали как губку. И ее усилия по капле утекали вглубь укрытия, где всего сорока этажами ниже ее едва знали и никому не было до нее дела.

А самой печальной частью путешествия стала близость с призраком Холстона. Сейчас Джанс могла признать: главной причиной ее путешествия, возможно, даже причиной, из-за которой она захотела сделать шерифом Джульетту, стало желание нырнуть до самого дна, до последних этажей, подальше от печального созерцания двух влюбленных, лежащих рядом на холме под гул ветра, уносящего прочь всю их непрожитую вместе молодость. Она намеревалась сбежать от Холстона, а вместо этого нашла его. Теперь она знала если не разгадку того, почему все, посланные на очистку, действительно ее делали, то хотя бы почему некоторые вызывались на такое добровольно. Лучше самому стать призраком, чем быть преследуемым всеми ими. Лучше не жить, чем жить впустую…

Дверь в офис помощника шерифа скрипнула на давно изношенных и несмазанных петлях. Джанс попыталась сесть и разглядеть что-нибудь в темноте, но мышцы ее слишком устали, а глаза были слишком слабы. Ей захотелось крикнуть, дать хозяевам знать, что у нее все в порядке и она ни в чем не нуждается, но вместо этого стала прислушиваться.

Приблизились шаги, почти неслышные на потертом ковре. Слов не было, лишь поскрипывали старые суставы, когда человек подошел к кровати и приподнял дорогие и ароматные простыни. Два живых призрака поняли друг друга.

Джанс затаила дыхание. Ее ладонь нашарила запястье руки, стиснувшей простыню. Она скользнула в сторону, освобождая место на раскладной кровати, и потянула его к себе.

Марнс обнял ее, пошевелился рядом, пока она не оказалась лежащей на его боку, положив на него ногу и обняв его за шею. Она ощутила, как его усы щекочут ей щеку, как его приоткрытые губы легонько касаются уголка ее губ.

Джанс сжала его щеки и зарылась лицом в его плечо. Она плакала, как школьница, как новая «тень», затерявшаяся и испуганная в пустыне странной и внушающей ужас работы. Она плакала от страха, но тот вскоре ушел – как и боль в спине под руками Марнса. Страх сменился оцепенением, а потом, после судорожных бесконечных всхлипываний, ее затопило ощущение.

Джанс почувствовала, что оживает. Почувствовала трепет соприкасающихся тел, свое предплечье на его твердых ребрах, свои руки на его плече, его руки на своих бедрах. И тогда слезы стали радостным избавлением, скорбью о потерянном времени, желанной печалью момента, давно откладываемого и наконец-то наступившего. Она обняла его и крепко прижала.

Так она и заснула, утомленная не восхождением по лестнице, а кое-чем более значительным – несколькими трепетными поцелуями, переплетением рук, произнесенными шепотом словами нежности и признательности; она погрузилась в сон, когда ее усталое тело потребовало отдыха, которого она не хотела, но в котором отчаянно нуждалась. Впервые за десятилетия она заснула, обнимая мужчину, – и проснулась в привычно пустой постели, но со странно полным сердцем.

В середине четвертого и последнего дня восхождения они добрались до тридцатых этажей, где располагался компьютерный отдел. Джанс поймала себя на том, что на пути сюда она все чаще останавливается выпить воды или растереть мышцы – не из-за усталости, которую она изображала для Марнса, а из-за страха перед встречей с Бернардом. От страха перед тем, что их путешествие заканчивается.

Весь путь наверх их сопровождали темные и глубокие тени, порождаемые тусклыми лампочками аварийного освещения. Движение по лестнице было слабым, а большинство торговцев закрыли свои заведения на время всеобщих энергетических каникул. Джульетта, оставшаяся внизу, чтобы руководить ремонтом, предупредила Джанс, что освещение, работающее от резервного генератора, будет мерцающим. Мигающие лампочки действовали ей на нервы на протяжении всего долгого восхождения. Равномерная пульсация напомнила Джанс о проблеме с освещением, которую ей пришлось терпеть большую часть ее первого срока. Два разных электрика приходили осматривать лампочку. Оба признали ее работоспособной и не подлежащей замене. И ей пришлось обращаться к Макнил, уже тогда возглавлявшей отдел снабжения, чтобы наконец-то произвели замену.

Джанс вспомнила, что Макнил принесла лампочку сама. В то время она еще не так давно занимала свою должность и явно пронесла лампочку тайно. Даже тогда Джанс смотрела снизу вверх на эту женщину, обладающую такой властью и ответственностью. Она вспомнила, как Макнил спросила, почему она не сделала того, что делают все, – просто не разбила эту чертову стекляшку.

Джанс раздражал тот факт, что подобное даже не пришло ей в голову, – пока она не стала гордиться этим. И пока не узнала Макнил достаточно, чтобы понять: ее вопрос был комплиментом, а то, что та доставила лампочку лично, – наградой.

Когда они добрались до тридцать четвертого этажа, у Джанс возникло ощущение, что они в каком-то смысле вернулись домой – к знакомому главному входу в отдел АйТи. Она подождала, прислонившись к перилам и опираясь на трость, пока Марнс шел к двери. Когда он ее приоткрыл, тусклое освещение на лестнице буквально затопило волной света, сияющего внутри. Об этом не очень распространялись, но главной причиной строгих ограничений энергопотребления на других этажах стали как раз требования АйТи. Для оправдания этих требований Бернард быстро отыскал несколько статей Пакта. Джульетта возражала, что серверы не должны получать приоритет над лампами в садах и парниках, но все же уступила ради перенастройки главного генератора. Джанс посоветовала ей взглянуть на это как на первый урок по политическим компромиссам. Джульетта ответила, что воспринимает подобное как проявление слабости.

Войдя, Джанс увидела, что Бернард уже ждет их – причем с таким выражением лица, как будто глотнул кислого сока. Разговор между несколькими компьютерщиками, стоявшими в стороне, с их появлением быстро прервался, и у Джанс почти не осталось сомнений, что их заметили по пути наверх и ждали.

– Бернард, – начала она, стараясь дышать ровно. Ей не хотелось, чтобы он понял, насколько она устала. Пусть думает, что она просто зашла к ним по пути наверх, как будто такие восхождения для нее – пара пустяков.

– Мари.

Бернард сознательно проявил пренебрежение. И он даже не взглянул в сторону Марнса, словно того здесь вообще не было.

– Ты подпишешь это здесь? Или в конференц-зале? – Она достала из рюкзака контракт на имя Джульетты.

– В какие игры ты играешь, Мари?

Джанс ощутила, как ее бросает в жар. Несколько местных работников в серебристых комбинезонах прислушивались к их разговору.

– Играю? – переспросила она.

– По-твоему, эти энергетические каникулы – умный ход? Или твой способ отомстить мне?

– Отомстить?..

– У меня тут серверы, Мари…

– Твои серверы получают свою квоту электроэнергии полностью, – напомнила Джанс, повышая голос.

– Но их охлаждение происходит по вентиляционным каналам из механического отдела, и, если температура еще больше повысится, нам придется что-то отключать, а на такое мы не пойдем никогда!

Марнс шагнул между ними, подняв руки.

– Спокойно, – холодно произнес он, не сводя глаз с Бернарда.

– Убери отсюда свою «тень», – буркнул Бернард.

Джанс опустила руку на плечо Марнса.

– В Пакте все ясно написано, Бернард. Это мой выбор. Мой кандидат и мое назначение. Мы с тобой давно и взаимно поддерживали кандидатов…

– А я тебе сказал, что эта девчонка из ямы не подойдет…

– Она получила работу, – прервал его Марнс.

Джанс заметила, что его рука опустилась на рукоятку пистолета. Она не была уверена, заметил ли это Бернард, но он замолчал. Его глаза, однако, не отрывались от глаз Джанс.

– Я это не подпишу.

– Тогда в следующий раз я не стану просить.

Бернард улыбнулся:

– Думаешь, что переживешь еще одного шерифа? – Он повернулся к работникам в углу и махнул одному из них. – И почему я в этом сомневаюсь?

Один из техников отделился от перешептывающейся группы и подошел. Джанс узнала молодого человека, она видела его в кафе по ночам, когда работала допоздна. Лукас, если она правильно помнила его имя. Он пожал ей руку и застенчиво улыбнулся.

Бернард повертел рукой, затем нетерпеливо рубанул ею воздух:

– Подпиши то, что ей нужно. Я отказываюсь. Сделай копии. Позаботься об остальном. – Он махнул рукой, отпуская Лукаса, повернулся и в последний раз смерил Джанс и Марнса таким взглядом, как будто ему внушало отвращение их состояние, возраст, должность и вообще все. – Да, и пусть Симс наполнит их фляги. Проследи, чтобы у них хватило еды доковылять до дома. Сделай все, чтобы эти немощные ноги смогли убраться отсюда и вернуться туда, где им самое место.

И Бернард зашагал к перегороженному входу в отдел, к своему ярко освещенному офису, где радостно гудели серверы и где в медленно движущемся воздухе поднималась температура – как жар разгневанной плоти со сжавшимися капиллярами, в которых закипает кровь.

По мере приближения к дому этажи пролетали мимо все быстрее. На самых темных участках лестницы, где люди дожидались возвращения к нормальной жизни, старческие руки находили друг друга, переплетаясь дерзко и открыто.

Джанс выпускала ладонь Марнса лишь изредка – проверить, надежно ли закреплена на спине ее трость, или взять флягу из его рюкзака и сделать глоток. Они уже привыкли пить воду друг у друга, потому что было легче протянуть руку за чужой флягой, чем доставать свою из рюкзака за спиной. Виделось в этом и нечто приятное – нести то, что поддерживает силы другого, и иметь возможность давать и принимать помощь на совершенно равных условиях. Ради этого стоило разнимать руки. Хотя бы на несколько секунд.

Джанс сделала глоток, завинтила металлический колпачок, закрепленный на позвякивающей цепочке, и вернула флягу в наружный карман рюкзака Марнса. Ей отчаянно хотелось знать, изменится ли что-нибудь после их возвращения. Им оставалось пройти всего двадцать этажей. Казавшееся вчера непреодолимым расстояние теперь представлялось пустяком, который можно даже не заметить. А когда они поднимутся наверх, не заставит ли их привычная обстановка вернуться к привычным ролям? Не станет ли вчерашняя ночь все больше и больше казаться сном? Или былые призраки вернутся, чтобы терзать их обоих?

Ей хотелось спросить об этом, но она говорила о банальностях. Когда Джулс – она настаивала, чтобы ее называли именно так, – будет готова приступить к работе? Расследование каких дел, начатых Марнсом совместно с Холстоном, следует продолжить в первую очередь? Какую уступку им нужно сделать, чтобы удовлетворить АйТи и успокоить Бернарда? И как реагировать на расстроенные чувства Питера Биллингса? Каким образом это повлияет на слушания, которые он может когда-нибудь возглавить в роли судьи?

Обсуждая с Марнсом последнюю тему, Джанс вдруг ощутила спазм в желудке. Возможно, так проявилась нервная реакция на все, что она хотела сказать, но не могла. Темы для разговора были столь же многочисленны, как пылинки в воздухе за пределами укрытия, и с той же легкостью могли заставить ее рот пересохнуть и замолчать. Джанс поймала себя на том, что все чаще и чаще пьет из фляги Марнса, в то время как ее собственная фляга побулькивает на спине, а ее желудок сжимается с каждой лестничной площадкой, с каждым уменьшающимся номером этажа, приближающим завершение их путешествия – приключения, которое во многих отношениях закончилось полным успехом.

Для начала, теперь у них появился шериф: азартная девушка из «глубины» – похоже, действительно настолько уверенная в себе и способная вдохновлять других, как о ней рассказывал Марнс. В таких Джанс видела будущее укрытия. В людях, которые думают о завтрашнем дне, планируют, доводят начатое до конца. Однажды уже имел место прецедент, когда шериф участвовал в выборах на должность мэра. Джанс подумала, что Джульетта когда-нибудь станет отличным кандидатом.

И кстати, о выборах. Путешествие разбудило и ее собственные амбиции. Джанс уже предвкушала грядущие выборы, пусть и в роли единственного кандидата, и даже сочинила за время подъема с десяток коротких речей. Теперь она видела, как можно вести дела лучше, как выполнять свои обязанности более усердно и как вдохнуть новую жизнь в старые кости укрытия.

Но самой большой переменой стало то, что сложилось между нею и Марнсом. Она даже начала подозревать – в последние часы, – что реальной причиной, почему он всегда отказывался от повышения, была она сама. Пока он оставался на вторых ролях, между ними всегда было достаточно пространства для его надежды, неосуществимой мечты удержать ее. Если бы он занял должность шерифа, то этого бы уже не произошло: слишком сильным оказался бы конфликт интересов, потому что она стала бы его непосредственной начальницей. Это предположение рождало в душе и сильную печаль, и одновременно пробуждающую трепет сладость. Джанс сжала руку Марнса, ощущая внутреннюю тяжесть при мысли обо всем, чем он молчаливо пожертвовал.

Они подошли к площадке роддома. Новой встречи с отцом Джульетты они не планировали, не собирались уговаривать его повидаться с дочерью, когда та будет подниматься, – но Джанс вдруг передумала, ощутив, что ее мочевой пузырь сильно напоминает о себе.

– Мне очень надо в туалет, – сказала она Марнсу, смутившись, как девочка, которая признается, что не может потерпеть. Во рту у нее пересохло, а в желудке урчало от выпитой воды – а может, от страха перед возвращением домой. – И я бы не возражала, если бы удалось еще раз встретиться с отцом Джульетты, – добавила она.

Кончики усов Марнса приподнялись, когда он услышал это оправдание.

– Значит, сделаем остановку.

В приемной было пусто. Знаки на стенах напоминали о соблюдении тишины. Джанс посмотрела через стеклянную перегородку и увидела медсестру, идущую к ней по темному коридору. На ее нахмуренном лице появилась улыбка, когда она узнала Джанс.

– Мэр, – прошептала она.

– Извините, что не предупредила заранее, но я надеялась увидеться с доктором Николсом. И воспользоваться вашим туалетом, если не возражаете.

– Конечно. – Сестра нажала кнопку и открыла дверь, пропустив их. – С тех пор как вы к нам заходили, у нас два раза были роды. Мы тут еле справляемся из-за этой поломки генератора…

– Энергетических каникул, – поправил Марнс. Голос его прозвучал громче и более хрипло.

Медсестра сердито посмотрела на него, но лишь кивнула, будто принимая его слова к сведению. Она сняла с вешалки два халата и протянула им, велев оставить вещи возле ее стола.

В комнате ожидания она указала им на скамейки и добавила, что пойдет поищет доктора.

– Туалеты там. – Медсестра указала на дверь с почти стершимся от времени символом.

– Я быстро, – сказала Джанс и с трудом поборола желание пожать руку Марнса – настолько привычным стал для нее в последнее время этот тайный жест.

В туалете почти не было света. Джанс повозилась с незнакомым замком на двери кабинки, негромко выругалась, когда в желудке сильно заурчало, потом наконец-то распахнула дверь и торопливо уселась. Пока она облегчалась, в желудке словно вспыхнул огонь. У нее даже перехватило дыхание от смеси долгожданного облегчения и боли из-за того, что она так долго сдерживалась. Джанс просидела там, как ей показалось, целую вечность. Ноги у нее неудержимо дрожали, и она поняла, что потратила слишком много сил во время подъема. Мысль об оставшихся двенадцати этажах привела ее в ужас и наполнила страхом. Закончив, она переместилась на биде, кое-как вымылась и вытерлась полотенцем. Во время всех этих действий она блуждала в полумраке незнакомого помещения, хотя в своей квартире и офисе, размеры и обстановку которых она знала наизусть, она справилась бы и на ощупь.

Джанс вышла из туалета на подгибающихся ногах, размышляя, не придется ли остаться здесь, переночевать в одной из кроватей для рожениц, подождать до утра и уже потом двинуться к своему офису. Открыв дверь в комнату ожидания и направившись к Марнсу, она едва ощущала ноги.

– Ну как, лучше? – спросил он, сидя на скамье так, чтобы рядом осталось место для нее.

Джанс кивнула и тяжело уселась. Она дышала часто и неглубоко и гадала, стоит ли признать, что она сегодня уже не сможет идти дальше, если Марнс решит, что она слишком устала.

– Джанс? Ты в порядке?

Марнс подался вперед. Он смотрел не на нее, а на пол.

– Джанс! Да что случилось, черт побери?

– Говори тише, – прошептала она.

Вместо этого он завопил:

– Доктор! Сестра!

За стеклянной перегородкой показался чей-то силуэт. Джанс откинула голову на подголовник скамьи, пытаясь сказать непослушными губами, чтобы он не кричал.

– Джанс, дорогая, что ты сделала?

Он держал ее ладонь, поглаживая. Затем встряхнул руку. Джанс хотелось только одного – спать. Послышался топот бегущих к ним людей. Вспыхнул яркий свет. Медсестра что-то крикнула. Послышался знакомый голос отца Джульетты. Уж он-то разрешит ей лечь. Он поймет, как она устала…

Они что-то говорили о крови. Кто-то осматривал ее бедра. Марнс плакал, слезы скатывались по его седым усам, пронизанным редкими черными волосками. Он тряс ее за плечи, заглядывал в глаза.

– Я в порядке, – попыталась сказать Джанс.

Она облизала губы. Такие сухие… И во рту ужасно сухо. Она попросила воды. Марнс достал свою флягу, поднес к ее губам, плеснул.

Она попыталась глотнуть, но не смогла. Ее уложили на скамью, доктор касался ее ребер, светил в глаза. Но вокруг становилось только темнее.

Марнс сжимал флягу, а другой рукой поглаживал ее волосы. Он что-то бормотал. Его что-то огорчило. Насколько у него больше энергии, чем у нее. Она улыбнулась и протянула к нему руку – каким-то чудом ей это удалось. Она взяла его руку и сказала, что любила его. Любила, сколько себя помнит. Ее усталое сердце наконец выдало секрет Марнсу, по лицу которого текли слезы.

Она видела его глаза, ясные, с морщинками в уголках. Они смотрели на нее, потом уставились на флягу в его руке.

Флягу, которую он нес.

«Вода, – поняла она. – В ней был яд, предназначенный для него».

В генераторной было необычно многолюдно и зловеще тихо. Механики в поношенных комбинезонах стояли в три ряда за ограждением и наблюдали за работой первой смены. Джульетта едва замечала их присутствие – гораздо острее она осознавала тишину.

Она склонилась над самодельным устройством – высокой платформой, приваренной к металлическому полу и оснащенной зеркалами и тонкими прорезями, лучи из которых пронизывали все помещение. Эти лучи падали на зеркала, прикрепленные к генератору и его динамо, помогая ей идеально их выравнивать. Ее больше всего волновал соединяющий их вал, длинный стальной стержень толщиной с мужское запястье, с помощью которого энергия сгорающего топлива преобразовывалась в электричество. Она надеялась выровнять машины на концах этого вала с точностью до тысячной дюйма. Но все, что они сейчас делали, не имело прецедента. Все действия были торопливо спланированы во время длившегося всю ночь совещания, пока запускался резервный генератор. Теперь ей оставалось лишь сосредоточиться и надеяться, что восемнадцатичасовые смены дали какой-то результат. И верить в планы, составленные, когда она более-менее отдохнула и смогла размышлять здраво.

Пока Джульетта руководила окончательной регулировкой, вокруг царила мертвая тишина. Она подала знак. Марк и его команда затянули несколько массивных болтов на новых резиновых опорах. Шел четвертый день энергетических каникул. Генератор требовалось смонтировать и запустить к утру, а вывести на полную мощность – к вечеру. Над ним так изрядно поработали – установили новые прокладки и уплотнения, отполировали цилиндрические валы, для чего молодым «теням» пришлось заползать в самое сердце машины, – что Джульетту начало тревожить, запустится ли генератор вообще. За всю ее жизнь генератор еще ни разу не останавливали совсем. Старый Нокс сумел вспомнить, как генератор отключился сам во время аварийной ситуации, когда Нокс был еще юной «тенью», но для всех остальных на «глубине» рокот стал таким же непрерывным и привычным, как собственное сердцебиение. На Джульетту давило бремя ответственности за то, чтобы все заработало. Ведь именно она предложила идею переоборудования генератора. Она успокаивала себя, мысленно повторяя, что поступила правильно и худшее, что может случиться теперь, – это что каникулы продлят, пока механики не разберутся со всеми неполадками. Вариант намного лучший, чем катастрофическая поломка через несколько лет.

Марк подал сигнал, что болты надежно закреплены, а стопорные гайки затянуты. Джульетта спрыгнула с платформы и подошла к нему. Трудно было идти небрежной походкой под взглядами стольких людей. Она не могла поверить, что эта буйная толпа, эта ее большая и своенравная семья, может соблюдать такое идеальное молчание. Создавалось впечатление, что все они затаили дыхание, гадая, не обернулся ли пшиком напряженнейший график последних нескольких дней.

– Готов? – спросила она Марка.

Тот кивнул, вытирая руки грязной тряпкой, вечно переброшенной через его плечо. Джульетта взглянула на свои часы. Вид секундной стрелки, неутомимо бегущей по неизменному пути, успокоил ее. Всякий раз, когда у нее возникали сомнения, будет ли что-то работать, она смотрела на запястье. Но не для того, чтобы узнать время, а чтобы посмотреть на механизм, который она починила. Ремонт оказался настолько сложным, почти невозможным – у нее ушло несколько лет на очистку и сборку почти невидимых деталек, – что по сравнению с ним ее нынешняя задача казалась пустяком.

– Мы укладываемся в график? – спросил Марк, ухмыляясь.

– Все идет отлично.

Она кивнула в сторону диспетчерской. По толпе пробежал шепот: люди смекнули, что сейчас произойдет запуск. Очень многие сняли с шеи защитные наушники и прикрыли уши. Джульетта и Марк присоединились к Ширли в диспетчерской.

– Как у вас дела? – спросила Джульетта у мастера второй смены.

– Почти готово, – ответила Ширли, продолжая регулировки: сбрасывая все коррекции, накопившиеся за несколько лет. Они запускали генератор с нуля, избавившись от всех старых заплаток и отремонтированных фрагментов, которые могли помешать найти новые симптомы неисправностей. Техники называют такое «свежим стартом». – Можно запускать, – сказала она.

Ширли отошла от пульта и встала рядом с мужем. Ее намерение было очевидно: это был проект Джульетты и, вероятно, последнее устройство, которое она пыталась починить в недрах механического отдела. Вся честь и вся ответственность при запуске генератора будут принадлежать ей.

Джульетта подошла к панели управления, глядя на рукоятки и шкалы, которые она смогла бы отыскать и в полной темноте. Ей с трудом верилось, что этот этап ее жизни остался позади, а новый вот-вот начнется. Мысль о путешествии наверх пугала ее больше, чем нынешний проект. Идея оставить друзей и семью и заняться политикой казалась ей не столь приятной, как пот и смазка на губах. Но наверху у нее хотя бы были союзники. И если такие люди, как Джанс и Марнс, смогли там устроиться и выжить, то, наверное, и у нее все сложится хорошо.

Рукой, дрожащей скорее от усталости, чем от волнения, Джульетта включила мотор стартера. Громко взвыв, он попытался запустить вращение массивного дизель-генератора. Казалось, это длится вечно, но Джульетта понятия не имела, каков должен быть нормальный звук при запуске. Марк стоял у двери, приоткрыв ее, чтобы лучше слышать крики, если понадобится остановить запуск. Он смотрел на Джульетту, а та все давила на кнопку зажигания и хмурилась, пока в соседнем помещении выл и стонал стартер.

Джульетта отпустила кнопку зажигания и потянулась к выключателю, но замерла, не нажав его. Снаружи доносился шум. Мощный приглушенный гул. Ей показалось, что она ощущает его через пол, но не как вибрацию генератора до ремонта.

– Он уже работает! – крикнул кто-то.

– Он работает, – повторил Марк, смеясь.

Механики снаружи радостно вопили. Кто-то сорвал наушники и подбросил их. Джульетта поняла, что мотор стартера шумел сильнее отремонтированного генератора, что она давила кнопку зажигания, даже когда генератор уже запустился и продолжал работать.

Ширли и Марк обнялись. Джульетта проверила температуру и давление на всех выведенных в ноль шкалах и увидела, что регулировать практически нечего, но она не могла наверняка сказать, что все в порядке, пока генератор не прогреется. У нее перехватило дыхание – она разом избавилась от такого большого напряжения. Механики уже перепрыгивали через ограждение, толпясь возле отремонтированного зверя. Некоторые – те, кто редко бывал в генераторной, – прикасались к нему почти с благоговением.

Джульетта вышла из диспетчерской – посмотреть на них, прислушаться к звуку идеально работающей машины и выровненной трансмиссии. Она встала за ограждением, положив руки на стальной прут, который прежде вибрировал и трясся при работающем генераторе, и стала смотреть на удивительное празднование, начавшееся в этом обычно пустом зале. Шум голосов стоял впечатляющий. Люди получили энергию и избавились от страха. То была кульминация огромного непрерывного труда и четкого планирования.

Успех помог ей почувствовать себя увереннее относительно того, что ждало ее впереди, ждало наверху. Она была в таком прекрасном настроении, любуясь мощными и обновленными машинами, что не заметила, как в зал вбежал молодой носильщик. Его лицо казалось пепельно-бледным, он глотал воздух, задыхаясь после долгого и отчаянного бега. Она даже не заметила, что какая-то новость начала передаваться из уст в уста через весь зал, распространяясь среди механиков, в глазах которых появлялись страх и печаль. И лишь когда шум празднования смолк окончательно, а в зале наступила тишина совсем иного рода, перемежаемая всхлипываниями, возгласами изумления и причитаниями взрослых мужчин, Джульетта поняла: случилось что-то плохое.

Что-то произошло. Разбалансировалось нечто большое и мощное.

И это не имеет никакого отношения к ее генератору.

На всех карманах стояли цифры. Взглянув на грудь, Джульетта поняла, что они нанесены в перевернутом виде. Это было сделано для того, чтобы ей было удобнее их разбирать. Она тупо смотрела на цифры сквозь щиток шлема, пока у нее за спиной герметично закрывалась дверь. Имелась и другая дверь, запретная, прямо впереди. Джульетта молча ждала, пока ее откроют.

Она ощущала себя затерявшейся в бездне между двумя дверями, запертой в капкане шлюза с множеством ярко окрашенных труб на стенах и потолке, где за окружающими ее пластиковыми занавесями все мерцало.

Шипение накачиваемого в помещение аргона сквозь шлем казалось далеким. Оно подсказывало ей, что конец уже близок. Нарастающее давление раздвинуло листы тонкого пластика, прижимая их к скамье и стенам, заставляя плотно облеплять трубы. Ощущалось и давление на комбинезон: как будто его мягко стискивала невидимая рука.

Джульетта знала, что произойдет дальше, и подсознательно изумлялась, как она оказалась здесь – девушка из механического отдела, которой никогда не было дела до мира снаружи. Она нарушала только мелкие законы и с удовольствием прожила бы всю жизнь, перепачканная машинным маслом, на самом дне укрытия, где чинила бы всякие сломанные механизмы, почти не думая об окружающем ее сейчас большом мертвом мире…

Джульетта сидела на полу камеры, прислонившись спиной к стальным прутьям решетки. Перед ней на экране было изображение внешнего мира. Последние три дня, пытаясь освоить работу шерифа, она изучала этот вид и гадала, что в нем такого особенного.

Она видела лишь унылые склоны, серые холмы, поднимающиеся к еще более серым облакам. Их безуспешно пытались осветить тусклые солнечные лучи. Над всем этим носился ветер, вздымая резкими порывами облачка пыли, закручивая их небольшими вихрями и заставляя гоняться друг за другом.

Для Джульетты в этом зрелище не было ничего вдохновляющего, ничего такого, что возбудило бы любопытство. Безжизненная пустыня, лишенная чего-либо полезного. Там не имелось иных ресурсов, кроме ржавой стали в крошащихся башнях за холмами, – и эту сталь наверняка будет дороже вырезать, привезти, переплавить и очистить, чем просто вырубить новую руду в шахтах под укрытием.

Как теперь понимала Джульетта, запретные мечты о мире снаружи были печальными и пустыми. Мертвыми. Люди с верхних этажей, поклоняющиеся этому зрелищу, жили прошлым – а будущее находилось внизу. Там, где добывалась нефть, снабжающая их энергией, минералы, превращающиеся в нечто полезное, азот, обогащающий почву на фермах. Это знал любой ученик на этажах химиков и металлургов. А те, кто читал детские книги, кто пытался разгадать тайну забытого и непознаваемого прошлого, находились в заблуждении.

Единственное, что могло оправдать их наваждение, – само открытое пространство, но эта особенность ландшафта ее откровенно пугала. Возможно, что-то было не в порядке с ней, раз она настолько любила стены укрытия и темные помещения нижних этажей. Ведь не сошли же с ума все остальные, раз они мечтают вырваться отсюда?

Джульетта перевела взгляд с сухих холмов и пыльной дымки на разбросанные вокруг нее папки. Это были дела, не законченные ее предшественником. На ее колене покачивалась блестящая звезда шерифа, которую она еще не надевала. На одной из папок лежала фляга, надежно упакованная в пластиковый пакет для вещественных доказательств. В пакете она смотрелась вполне безобидно, уже сыграв свою смертоносную роль. Несколько номеров, написанных на пакете черным маркером, были зачеркнуты – они относились к делам, уже закрытым или заброшенным. Теперь на нем значился новый номер, совпадающий с номером на папке, которой здесь не было. На папке, распухшей от записей свидетельских показаний и заметок по делу о смерти мэра, которую все любили – и которую кто-то убил.

Джульетта видела некоторые из этих заметок, но лишь издали. Они были написаны рукой помощника шерифа Марнса – рукой, которая вцепилась в это дело мертвой хваткой. Джульетта могла лишь заглянуть в папку, сидя за столом напротив Марнса, и видела на страницах пятна от слез, от которых размазались кое-какие слова и покоробилась бумага. Почерк на страницах с засохшими слезами был корявым и торопливым, а не аккуратным, как в заметках Марнса из других папок. Строки, которые Джульетта смогла увидеть, как будто разгневанно ползли по странице, некоторые слова были резко вычеркнуты и заменены. В них угадывалась та же ярость, какую Марнс сейчас постоянно демонстрировал, тот кипящий гнев, что заставил Джульетту уйти подальше от его стола и работать в камере. Она обнаружила, что не в состоянии думать, сидя напротив человека с такой израненной душой. И простирающийся перед ней вид на внешний мир, несмотря на его унылость, все равно был не столь гнетущим.

В этой камере Джульетта и убивала время между полными статического шума вызовами по рации и спусками на нижние этажи для разбора какого-нибудь происшествия. Нередко она просто сидела и в очередной раз сортировала папки, раскладывая их в стопки по степени тяжести совершенных правонарушений. Она теперь была шерифом всего укрытия – этой работе она не училась, но уже начала ее понимать. Одна из последних мыслей, которой поделилась с нею мэр Джанс, оказалась на удивление верной: люди похожи на машины. Они ломаются. Они дребезжат. Они могут обжечь или покалечить, если не проявишь должной осторожности. Задачей Джульетты было не только выяснять, почему такое происходит и кто виноват, но и прислушиваться к признакам грядущей поломки. Работа шерифа очень напоминала работу механика, в ней было и тонкое искусство планового техобслуживания, и необходимость уборки после поломки или аварии.

Разбросанные вокруг папки были грустными примерами последнего: здесь имелись взаимные жалобы не сумевших поладить соседей, заявления о кражах, дело об отравлениях самогоном. Каждое из этих дел предполагало поиски улик, новые хождения вверх и вниз по извилистым лестницам, разговоры, отделение правды от лжи.

Готовясь к этой работе, Джульетта дважды прочитала юридический раздел Пакта. Лежа в постели в глубине механического отдела, вымотавшись после работы по налаживанию главного генератора, она читала о том, как правильно документировать дела, как правильно обращаться с вещественными доказательствами. Все это было логично и в какой-то степени напоминало ее прежнюю работу механика. Появление на месте преступления или активного спора не отличалось от посещения насосной, где что-то сломалось. Виновным всегда оказывался кто-то или что-то. Джульетта умела слушать, наблюдать и задавать вопросы любому, кто мог иметь отношение к сломавшемуся оборудованию или инструментам, отслеживая цепочку событий до первопричины. Всегда имелись и мешающие расследованию обстоятельства – нельзя отрегулировать одну шкалу, не сбив настройку чего-то другого, – но у Джульетты имелся навык, даже талант определять, что важно, а что можно проигнорировать.

Она предположила, что именно этот талант Марнс первоначально в ней и разглядел – терпение и скептицизм, с какими она задавала очередной глупый вопрос и через какое-то время натыкалась на правильный ответ. Ее уверенность в себе заметно повысилась от осознания того, что она уже помогла раскрыть одно преступление. Тогда она этого не понимала, ее больше волновали простая справедливость и личное горе, но тот случай стал для нее одновременно и собеседованием, и обучением работе.

Она взяла папку того самого дела, на обложке которой виднелся бледно-красный штамп со словом «ЗАКРЫТО» жирными заглавными буквами. Джульетта оторвала липкую ленту, скрепляющую края, и пролистала страницы. Многие оказались заполнены аккуратным почерком Холстона – эти наклоненные вправо буквы были ей хорошо знакомы почти по всем бумагам на ее столе и внутри него. На столе, за которым когда-то сидел Холстон. Джульетта прочитала его записи о себе самой, заново вникая в подробности дела, которое выглядело очевидным убийством, но в реальности оказалось цепочкой маловероятных событий. Перечитывание этого дела – чего она до сих пор избегала – разбередило в ней старую боль. И все же… в памяти вдруг всплыло, каким утешением для нее тогда стала возможность отвлечься на поиски ответа. Она вспомнила прилив энергии, который ощутила, когда проблема оказалась решена, и как удовлетворение от полученных ответов заполнило пустоту, оставшуюся после смерти ее возлюбленного. Этот процесс был очень похож на ремонт машины во время дополнительной смены: боль от усилий и переутомления, которые отчасти компенсировались сознанием того, что неисправность устранена.

Джульетта отложила папку, чувствуя, что не готова прочесть бумаги до конца. Взяла другую, опустила ладонь на звезду, лежащую на колене.

Вдоль экрана заплясала тень, отвлекая ее. Джульетта посмотрела и увидела, как вниз по склону сползает низкая волна пыли. Она словно подрагивала на ветру, приближаясь к камерам, которые Джульетту приучили считать важными. К камерам, обеспечивающим ей возможность смотреть на внешний мир – который, как ее заставили поверить еще в детстве, был достоин того, чтобы его увидеть.

Но сейчас она не чувствовала уверенности в этом, став достаточно взрослой, чтобы мыслить самостоятельно, и находясь достаточно близко, чтобы видеть все самой. Характерная для верхних этажей одержимость очисткой практически испарялась, доходя до «глубины», где настоящая очистка поддерживала жизнь и укрытия, и всех его обитателей. Но даже там, внизу, ее друзьям из механического отдела едва ли не с младенчества велели не говорить о внешнем мире. Достаточно простая задача, если ни разу этот мир не видел. Но сейчас, проходя мимо него на работу, сидя перед этим окном в бесконечный простор, который разум не в состоянии постичь, Джульетта поняла, как именно возникают неизбежные вопросы. Увидела, почему может оказаться важным давить в зародыше определенные идеи, пока не выстроилась очередь желающих выйти, пока вопросы не вспенились на губах обезумевших людей и не принесли им смерть.

Она открыла папку с делом Холстона. За его биографией шла толстая стопка листов с записями о его последних днях в должности шерифа. Часть, относящаяся к его конкретному преступлению, занимала лишь половину страницы, вторая половина осталась чистой. Единственный абзац просто объяснял, что Холстон пришел в камеру на первом этаже и заявил о желании выйти наружу. И все. Несколько строк решили судьбу человека. Джульетта перечитала их, прежде чем перевернуть страницу.

Далее шла заметка от мэра Джанс с просьбой, чтобы Холстона помнили за его заслуги перед укрытием, а не только как очередного чистильщика. Джульетта прочитала и это письмо, написанное рукой человека, также недавно ушедшего из жизни. Странно было думать, что кого-то из знакомых людей она никогда больше не увидит. Она и отца все эти годы избегала отчасти потому, что он, проще говоря, все еще есть. И ничто ей не мешает когда-нибудь передумать и встретиться с ним. Но с Холстоном и Джанс все было иначе: они ушли навсегда. А Джульетта настолько привыкла чинить то, что считалось уже не подлежащим ремонту, что ей казалось, будто если она достаточно сосредоточится или выполнит правильные действия в правильном порядке, то сможет вернуть ушедших, починить их отказавшие тела. Но все же она знала, что такое невозможно.

Джульетта листала дело Холстона и задавала себе запрещенные вопросы, некоторые – впервые. То, что казалось тривиальным, пока она жила на «глубине», где выхлопные газы могли задушить, а сломавшиеся насосы – утопить всех, кого она знала, теперь зависло перед ней огромным вопросительным знаком. Ради чего они ютятся в этой подземной тесноте? Что там, за холмами? Почему люди оказались здесь? Ее ли соплеменники построили те высокие башни, чьи изломанные силуэты высятся на горизонте? Для чего? И самый острый вопрос: какое знание побудило Холстона, здравомыслящего человека, – или его жену, если на то пошло, – высказать желание уйти?

Две папки рядом, на обеих штампы «ЗАКРЫТО». Обе – из офиса мэра, где им полагалось лежать запечатанными в архиве. Но Джульетта поймала себя на том, что вновь и вновь возвращается к ним, а не к более срочным делам, ожидающим своей очереди. В одной из этих папок была жизнь человека, которого она любила и чью гибель помогла раскрыть. В другой – история жизни человека, которого она уважала и чью работу сейчас делала. Она не могла понять, почему ей не дают покоя эти папки, особенно с тех пор, как ей стало невыносимо больно видеть Марнса, одиноко скорбящего над своей утратой, изучающего подробности смерти мэра Джанс, корпящего над свидетельскими показаниями и убежденного, что он знает убийцу, но у него нет улик, чтобы его арестовать.

Кто-то постучал по прутьям над головой Джульетты. Она посмотрела вверх, ожидая увидеть Марнса, который скажет ей, что рабочий день закончился, но вместо него увидела странного мужчину, смотрящего на нее сверху вниз.

– Шериф? – спросил он.

Джульетта отложила папки и взяла звезду с колена. Потом встала и повернулась, разглядывая этого человечка с выступающим животиком и очками на кончике носа. Его серебристый комбинезон, какие носили в АйТи, был скроен по фигуре и недавно выглажен.

– Чем могу помочь? – спросила она.

Мужчина просунул ладонь между прутьями. Джульетта переложила звезду в другую руку и протянула ему освободившуюся для рукопожатия.

– Извините, что так долго к вам не приходил, – сказал он. – Было столько всяких дел: и похороны, и эта чепуха с генератором, и все юридические споры. Я Бернард. Бернард Холланд.

Джульетта похолодела. Рука у Бернарда оказалась такая маленькая, что возникало впечатление, будто на ней не хватает пальца. Тем не менее руку Джульетты он пожал крепко. Она попыталась высвободить ладонь, но Бернард ее не выпускал.

– Вы шериф и наверняка уже выучили Пакт наизусть, поэтому должны знать, что я буду исполнять обязанности мэра. По меньшей мере до тех пор, пока мы не проведем выборы.

– Да, я слышала, – холодно подтвердила Джульетта.

Поразительно, как этот человек прошел мимо стола Марнса, не нарвавшись как минимум на грубость. Перед ней стоял главный подозреваемый в смерти Джанс – только он находился не с той стороны решетки.

– Как вижу, вы тут разбираете бумаги?

Он разжал пальцы, и Джульетта выдернула руку. Бернард посмотрел на разбросанные по полу папки, и его взгляд, казалось, задержался на фляге в пластиковом пакете, но Джульетта не была в этом уверена.

– Просто знакомлюсь с текущими делами. Здесь немного просторнее для… размышлений.

– О, не сомневаюсь, что в этом помещении много и глубоко размышляли разные люди.

Бернард улыбнулся, и Джульетта заметила, что передние зубы у него кривые, а один наползает на другой. Это делало его похожим на мышей, которых она ловила мышеловками в насосных.

– Пожалуй, да. Я нашла место, где хорошо приводить мысли в порядок. Так что, возможно, в этом что-то есть. И кстати, – она посмотрела ему в глаза, – полагаю, оно не будет пустовать долго. А как только оно окажется занято, я смогу отдохнуть денек-другой от всех этих глубоких мыслей, пока кое-кто будет готовиться к очистке…

– Я не стал бы на это слишком рассчитывать, – возразил Бернард и улыбнулся, снова блеснув кривыми зубами. – Внизу поговаривают, что наш бедный мэр, да упокоится ее душа, перенапряглась и насмерть себя замучила во время того безумного восхождения. Кажется, она отправилась вниз, чтобы встретиться с вами, верно?

Джульетта ощутила резкий укол. Она ослабила руку, сжимавшую бронзовую звезду. Костяшки на стиснутых кулаках побелели.

Бернард поправил очки:

– Однако я слышал, что сейчас вы разрабатываете версию убийства?

Джульетта продолжала смотреть ему в глаза, стараясь не отвлекаться на отражение унылых холмов в линзах его очков.

– Полагаю, вам, как исполняющему обязанности мэра, следует знать, что мы рассматриваем это происшествие как преднамеренное убийство, – сказала она.

– Подумать только! – Он криво улыбнулся и удивленно вытаращил глаза. – Значит, слухи оказались верны. И кто бы мог такое совершить? – Улыбка стала шире, и Джульетта поняла, что имеет дело с человеком, считающим себя неуязвимым. Она не впервые сталкивалась с таким темным раздутым эго, как у Бернарда. Во времена ее ученичества на глубине подобные личности попадались нередко.

– Полагаю, мы обнаружим, что это совершил тот, кто получил максимальную выгоду, – сухо ответила она. И добавила после паузы: – Мэр.

Кривая улыбка поблекла. Бернард выпустил прутья решетки и шагнул назад, сунув руки в карманы комбинезона:

– Что ж, приятно было наконец-то познакомиться с вами. Насколько мне известно, вы лишь недавно появились на верхних этажах – и, если честно, я и сам слишком много времени проводил в своем офисе, – но ситуация наверху меняется. Теперь я мэр, а вы шериф, и мы будем много работать вместе. – Он взглянул на папки возле ее ног. – Поэтому я ожидаю, что вы станете держать меня в курсе. Всего.

Бернард повернулся и вышел, а Джульетте понадобилось сознательное усилие, чтобы разжать кулаки. Когда ей в конце концов удалось оторвать пальцы от звезды, она обнаружила, что ее острые края врезались в ладонь, до крови порезав кожу. Несколько красных разводов на кромке металла походили на ржавчину. Джульетта вытерла звезду о новый комбинезон – привычка, выработавшаяся за годы жизни среди грязи и смазки. Джульетта выругалась, увидев темное пятно крови на новой одежде. Перевернув звезду, она посмотрела на эмблему, вытисненную на лицевой стороне: три части укрытия и слово «шериф» сверху. Джульетта покрутила звезду, потрогала зажим, удерживающий булавку, наконец высвободила острие. За многие годы игла в нескольких местах погнулась, и ее неоднократно выпрямляли, из-за чего создавалось впечатление, что булавку изготовили вручную. Она болталась на креплении – это напомнило Джульетте ее собственные колебания, когда она до последнего не решалась надеть звезду.

Однако, услышав удаляющиеся шаги Бернарда и как тот сказал Марнсу что-то неразборчивое, она ощутила вновь обретенную решимость. Подобные чувства возникали у нее в схватке с каким-нибудь проржавевшим болтом, не желающим откручиваться. В таком недопустимом упрямстве, в нежелании уступить имелось нечто, что заставляло Джульетту стискивать зубы. Со временем она поверила, что нет таких креплений, которые она не смогла бы открыть, научилась атаковать их смазкой и огнем, маслом и грубой силой. При правильном подходе и упорстве они всегда уступали. Рано или поздно.

Она проткнула ткань на груди комбинезона булавкой и закрепила ее кончик в зажиме. Смотреть вниз на звезду было немного непривычно. Дюжина папок на полу требовала ее внимания, и Джульетта впервые с того дня, как поднялась наверх, ощутила, что это ее работа. Механический теперь был в прошлом. Она оставила его в гораздо лучшем состоянии, чем он был много лет назад. Она провела там достаточно времени и даже услышала беззвучное гудение отремонтированного генератора, увидела, как его идеально отрегулированный вал вращается настолько ровно, что невозможно было даже разглядеть, вращается ли он вообще. А теперь она перебралась наверх и обнаружила здесь скрежет других шестеренок – этот дисбаланс разрушал истинный двигатель укрытия, как и предупреждала ее Джанс.

Оставив прочие папки на полу, Джульетта взяла дело Холстона. Папку, на которую ей не следовало даже смотреть, но расстаться с которой она не могла. Открыв дверь камеры, она направилась не в свой офис, а подошла к желтой стальной двери в шлюз. Заглянув в окошко с тройным стеклом уже в десятый раз за несколько дней, она представила стоящего внутри человека, чью должность она теперь занимала, одетого в нелепый мешковатый комбинезон и ждущего, когда откроется наружная дверь. О чем думает человек, в одиночестве дожидающийся изгнания? Вряд ли его терзает лишь страх, потому что вкус страха был Джульетте хорошо знаком. Наверняка он испытывает и другие чувства, совершенно уникальные: спокойствие, которое сильнее боли, или оцепенение, которое сильнее ужаса. Наверное, одного воображения недостаточно, чтобы понять чужие ощущения. Воображение может лишь смягчить или усилить то, что тебе уже знакомо. Это все равно что описывать кому-то, что испытываешь во время оргазма. Невозможно. Но как только почувствуешь такое сам, то сможешь представить и разные степени нового ощущения.

Это как цвет. Человек способен описать новый цвет только через оттенки уже виденных им цветов. Можно смешивать известное, но нельзя создать новое из ничего. Так что, наверное, только чистильщики способны понять, что испытываешь, сидя здесь и со страхом ожидая смерти – или, может быть, совсем ее не боясь.

В перешептываниях по всему укрытию навязчиво звучал вопрос «почему?». Люди хотели понять, почему чистильщики так поступали, почему оставляли сияющий и отполированный подарок тем, кто их изгнал, – но это Джульетту совершенно не интересовало. Она предполагала, что они видели новые цвета, ощущали нечто неописуемое, возможно, переживали некое духовное просветление, возникающее только перед лицом смерти. Такое происходило всегда. Это можно было принять за аксиому. Далее следовало перейти к реальным вопросам, например: «Что испытываешь, став одним из тех, кому это предстоит?» Вот в чем заключался реальный гнет табу: не в том, что людям запрещалось тосковать по внешнему миру, а в том, что им даже не позволено сочувствовать чистильщикам или с благодарностью и сожалением думать о том, какие страдания они перенесли.

Джульетта постучала по желтой двери уголком папки Холстона, вспоминая шерифа в его лучшие времена: тогда он был влюблен, выиграл в лотерею и рассказывал о своей жене. Она кивнула его призраку и отошла от внушительной металлической двери с окошечком из толстого стекла. Поработав в его должности, надев его звезду и даже посидев в его камере, Джульетта стала чувствовать родство с ним. Она тоже когда-то любила и хорошо понимала чувства Холстона. Ее любовь осталась тайной, они не объявили о своих отношениях, проигнорировав предписания Пакта. Так что она тоже знала, как это – потерять нечто настолько ценное. И смогла представить: если бы ее возлюбленный лежал на том холме, распадаясь в прах на ее глазах, вместо того чтобы питать корни растений, – это и ее могло бы подтолкнуть к очистке, вызвать желание самой увидеть те новые цвета.

Она снова открыла папку Холстона, направляясь к своему столу. Ее столу. Только Холстон знал о ее тайных чувствах. Когда дело закрыли, она рассказала ему, что человек, причину смерти которого она помогла установить, был ее возлюбленным. Почему? Может, потому, что все предшествующие дни Холстон беспрестанно рассказывал о своей жене. Может, из-за его вызывающей доверие улыбки, которая делала его таким хорошим шерифом и побуждала делиться секретами. Какой бы ни была причина, Джульетта призналась представителю закона в том, что могло навлечь на нее неприятности. Призналась в преступлении, в небрежении к Пакту. А человек, которому общество доверило охранять законы, сказал лишь: «Мне очень жаль».

Ему было жаль, что она понесла утрату. И он тогда обнял ее. Как будто знал, что она хранит внутри тайную тоску, застывшую там, где когда-то была любовь.

Джульетта уважала его за это.

Теперь она расположилась за его столом, на его стуле, напротив его прежнего помощника, который сидел, подперев голову руками, и неподвижно смотрел на раскрытую папку, закапанную слезами. Джульетте хватило одного взгляда, чтобы понять, что какая-то запретная любовь тоже стояла между ним и содержимым той папки.

– Уже пять часов, – сказал она негромко и как можно мягче.

Марнс поднял голову. От долгого сидения в такой позе лоб у него покраснел. Глаза тоже покраснели, в седых усах блестели слезы. Он выглядел намного старше, чем неделю назад, когда пришел в механический нанимать ее на работу. Качнувшись на старом деревянном стуле – его ножки скрипнули, словно испуганные этим внезапным движением, – Марнс взглянул на настенные часы с пожелтевшим от старости пластиковым куполом и проверил время. Молча кивнул тикающей секундной стрелке и встал, поначалу немного сутулясь, как будто забыл выпрямить спину. Провел руками по комбинезону, потянулся к папке, аккуратно закрыл ее и сунул под мышку.

– До завтра, – прошептал он, кивнув Джульетте.

– Увидимся утром, – отозвалась она, когда Марнс побрел в сторону кафе.

Джульетта смотрела ему вслед и жалела его. Она распознала за его утратой любовь. Ей было больно представлять, как он приходит в свою квартирку, садится на узкую кровать и плачет над этой папкой, пока наконец не проваливается в мучительный сон.

Оставшись одна, Джульетта положила дело Холстона на стол и придвинула клавиатуру. Символы на клавишах начисто стерлись давным-давно, но кто-то несколько лет назад аккуратно вывел их заново черным маркером. Однако со временем и они побледнели, и вскоре их понадобится обновить. Ей придется это сделать – она не умела печатать, не глядя на клавиатуру, как офисные работники.

Джульетта медленно набрала запрос, чтобы отправить его в механический отдел. Прошел еще один день, а она ничего не сделала, потому что ее отвлекала загадка принятого Холстоном решения; в конце концов Джульетта поняла: она не сможет выполнять его работу, пока не поймет, почему Холстон отказался и от своих обязанностей, и от самого укрытия. Эта загадка, подобно дребезжащей погремушке, отвлекала ее от всех остальных проблем. Так что ей придется принять вызов. А это значило, что ей нужно будет узнать несколько больше того, что содержалось в папке с делом.

Джульетта не представляла точно, как найти нужное – и даже как получить к нему доступ, но знала тех, кто мог посодействовать. Именно этого ей больше всего не хватало после «глубины». Там все были единой семьей, каждый умел делать что-то полезное. Если она могла что-то сделать для любого из них, она делала. И знала, что остальные поступят так же, что они – это ее армия. Той поддержки ей мучительно не хватало. Страховочная сеть оказалась слишком далеко.

Послав запрос, она раскрыла папку Холстона. Он был хорошим человеком, знавшим ее самые сокровенные тайны. Единственным, кто их знал. И Джульетте предстояло раскрыть его тайну.

Джульетта заставила себя встать из-за стола уже после десяти вечера. Глаза слезились и больше не могли смотреть на монитор, к тому же она слишком устала, чтобы прочесть хотя бы еще одну страницу дела. Джульетта выключила компьютер, убрала папки на место, погасила свет и заперла дверь в кабинет снаружи.

Когда она сунула ключи в карман, в животе у нее заурчало, а висящий в воздухе слабый запах рагу из кролика напомнил, что она снова пропустила ужин. Третий вечер подряд. Три вечера упорной сосредоточенности на работе, которой ее никто не учил, – настолько упорной, что она забывала про еду. Пожалуй, она смогла бы найти этому оправдание, если бы ее кабинет не примыкал к шумному и наполненному ароматами кафе.

Джульетта достала из кармана ключи и пересекла тускло освещенное помещение, обходя почти неразличимые стулья, в беспорядке расставленные между столиками. Парочка подростков как раз направлялась к выходу – они улучили несколько минут, чтобы побыть наедине в темном кафе, освещенном лишь экраном, пока не наступило время общего отбоя. Джульетта крикнула им, чтобы они спускались аккуратно, – она решила, что такая профилактика несчастных случаев тоже входит в обязанности шерифа. Подростки, хихикая, скрылись на лестнице. Она представила, как они идут, держась за руки, и украдкой целуются по пути к своим квартирам. Взрослые знали о таких мелких нарушениях, но смотрели на них сквозь пальцы – так продолжалось поколение за поколением. Для Джульетты, однако, все было иначе. Она сделала свой выбор уже взрослой, полюбила без разрешения и поэтому сейчас острее воспринимала свое лицемерие.

Приближаясь к кухне, она заметила, что в кафе не совсем пусто. В тени возле экрана сидела одинокая фигура, уставившись на чернильную темноту ночных облаков, зависших над черными холмами.

Кажется, это был тот же человек, что и накануне вечером, – он наблюдал, как медленно тускнеет закат, пока Джульетта в одиночестве работала в кабинете. Она пошла к кухне другим путем, чтобы пройти мимо него. Многочасовое чтение страниц с описаниями разного рода дурных намерений сделало ее параноиком. Обычно Джульетта восхищалась людьми, которые чем-то выделялись, но теперь стала относиться к ним настороженно.

Она прошла между экраном и ближайшим столиком, задержавшись, чтобы сдвинуть стулья, лязгнув при этом металлическими ножками по плиткам. Она не сводила глаз с сидящего, но тот ни разу не повернул голову на шум. Он так и смотрел на облака, положив что-то на колени и подняв руку к подбородку.

Тогда Джульетта прошла непосредственно за его спиной, между столиком и его стулом, придвинутым странно близко к экрану. Она сдержала желание кашлянуть или задать ему вопрос. Вместо этого она двинулась дальше, отыскивая универсальный ключ на кольце с множеством других ключей, доставшихся ей вместе с новой работой.

Она дважды оглядывалась на пути к кухне. Мужчина не шевелился.

Джульетта вошла на кухню и включила свет. Лампы под потолком защелкали и загорелись. Она вытащила из холодильника галлон сока в пластиковой канистре и прихватила с сушилки чистый стакан. В другом холодильнике отыскалось рагу – накрытое крышкой и уже холодное. Джульетта достала и его, положила два черпака в глубокую тарелку, взяла ложку. Возвращая большую кастрюлю на холодную полку, Джульетта на миг задумалась, не подогреть ли ужин.

Она вернулась в кафе с тарелкой и стаканом, выключив локтем свет на кухне и закрыв дверь ногой. Уселась в тени в торце одного из длинных столов и принялась за еду, поглядывая на странного человека, который смотрел в темноту так, как будто мог в ней что-то разглядеть.

Через какое-то время ложка заскребла по дну, а стакан с соком опустел. Пока она ела, незнакомец ни разу не повернул голову от экрана. Джульетта отодвинула тарелку, одолеваемая безумным любопытством. Человек отреагировал на звук – если только это не было совпадением. Он подался вперед и протянул руку к экрану. Джульетте показалось, что она видит в его руке стержень или палочку, но что именно, в темноте было не разглядеть. Через несколько секунд незнакомец наклонился, и Джульетта услышала скрип угольного карандаша по бумаге – судя по звуку, дорогой бумаге. Она встала, приняв это движение за приглашение к разговору, и подошла к нему.

– Совершаете налет на кладовку? – спросил он.

Она вздрогнула, услышав его голос.

– Заработалась и пропустила ужин, – пробормотала Джульетта, как будто именно она была обязана что-то объяснять.

– Приятно, наверное, иметь ключи?

Он так и не отвернулся от экрана, и Джульетта напомнила себе, что надо будет перед уходом запереть дверь на кухню.

– Что вы тут делаете? – спросила она.

Незнакомец протянул руку за спину, ухватил ближайший стул и развернул его к экрану:

– Хотите посмотреть?

Джульетта настороженно приблизилась, вцепилась в спинку стула и демонстративно отодвинула его немного в сторону. В помещении было слишком темно, чтобы разглядеть черты незнакомца, но его голос звучал молодо. Она упрекнула себя за то, что не запомнила его лицо вчера вечером, когда света было больше. Ей надо стать более наблюдательной, если она хочет принести хоть какую-то пользу на новой работе.

– А на что именно вы смотрите? – спросила она и украдкой бросила взгляд на его колени, где в тусклом свете, просачивающемся с лестницы, едва виднелся большой лист белой бумаги. Тот лежал ровно, словно на доске или на чем-то жестком.

– Думаю, эти две собираются разделиться. Посмотрите туда.

Человек показал на экран и на смесь темных точек – настолько темных, что они казались единым черным пятном. Если Джульетта и различала какие-то контуры и оттенки, то это вполне могло оказаться обманом зрения. Но все же она всмотрелась в то место, куда указывал его палец, гадая, не пьян ли ее собеседник и не сошел ли он с ума, и терпеливо выдержала последующее молчание.

– Вот, – возбужденно прошептал он.

Джульетта увидела вспышку. Пятнышко света. Как будто кто-то на мгновение включил фонарик в дальнем конце генераторной. Потом пятнышко исчезло.

Она вскочила со стула и подошла к экрану. Что же это было?

Карандаш опять скрипнул по бумаге.

– Что это было, черт побери? – спросила Джульетта.

Незнакомец рассмеялся:

– Звезда. Если подождете, сможете увидеть ее снова. Там сегодня тонкие облака и сильный ветер. А звезда скоро будет проходить через эту точку.

Джульетта обернулась в поисках стула и увидела, что мужчина держит в вытянутой руке карандаш, прищурив глаз и глядя в ту точку, где мигнул огонек.

– Как вы ухитряетесь там что-то разглядеть? – спросила она, усаживаясь на пластиковый стул.

– Чем дольше этим занимаешься, тем лучше видишь в темноте. – Он склонился над бумагой и что-то на ней отметил. – А я поднимаюсь сюда по ночам уже довольно давно.

– Чем именно вы занимаетесь? Просто смотрите на облака?

Он рассмеялся:

– По большей части да. К сожалению. Но я пытаюсь разглядеть, что находится за ними. Смотрите – и вы сможете увидеть ее снова.

Джульетта уставилась в то место, где была вспышка. И неожиданно вновь увидела искорку света, похожую на сигнал, посланный с высоты над холмами.

– Сколько звезд вы увидели? – спросил он.

– Одну. – От новизны этого зрелища у нее перехватило дыхание. Она знала, что звезды существуют, – такое слово имелось в словаре, – но еще ни разу их не видела.

– Рядом с той звездой есть еще одна, не такая яркая. Давайте покажу.

Послышался легкий щелчок, и колени незнакомца залил красный свет. Джульетта увидела, что у него на шее висит фонарик, обернутый на конце пленкой из красного пластика. Из-за пленки казалось, что стекло фонарика объято пламенем, он испускал мягкий свет, который не слепил, как лампы на кухне.

На коленях мужчины она увидела большой лист бумаги, усыпанный точками. Они располагались беспорядочно, а лист, расчерченный сеткой из прямых линий, усеивали пометки, сделанные мелким почерком.

– Проблема в том, что они перемещаются, – пояснил незнакомец. – Если сегодня я вижу эту звезду здесь, – он постучал пальцем по одной из точек, рядом с которой стояла точка поменьше, – то завтра ровно в то же время она сдвинется чуть-чуть сюда. – Когда он повернулся к Джульетте, та увидела, что мужчина молод, не старше тридцати, и довольно симпатичен. Чистый и ухоженный, как большинство офисных работников. Он улыбнулся и добавил: – У меня ушло много времени, чтобы это понять.

Джульетте хотелось сказать ему, что он долгое время оставался неживым, но вспомнила, что испытывала в годы своего ученичества, когда люди судили о ней подобным образом.

– А в чем тут смысл? – спросила она.

Его улыбка поблекла.

– А в чем вообще смысл?

Он вновь уставился на стену и погасил фонарик. Джульетта поняла, что задала неправильный вопрос, обидела его. А потом задумалась, нет ли в его увлечении чего-то незаконного, нарушающего какие-нибудь запреты. Отличается ли хоть чем-то сбор информации о внешнем мире от поведения людей, которые просто сидят и смотрят на холмы? Она сделала мысленную пометку спросить об этом Марнса. Незнакомец опять повернулся к ней.

– Меня зовут Лукас, – сказал он.

Ее глаза уже привыкли к темноте, и она смогла разглядеть его протянутую руку.

– Джульетта, – ответила она, пожимая ему руку.

– Новый шериф.

Не спросил, просто констатировал, – разумеется, он знал, кто она такая. Похоже, все наверху это знали.

– Чем вы занимаетесь, когда не сидите здесь? – поинтересовалась она, не сомневаясь, что это не его основная работа. Никто не мог зарабатывать читы, глядя на облака.

– Я живу в верхней трети. Днем работаю за компьютером. А сюда прихожу только в те дни, когда видимость хорошая. – Он включил фонарик и направил свет в ее сторону, намекая, что мысли о звездах сейчас для него уже не самое важное. – На моем этаже есть парень, который работает здесь в вечернюю смену. Когда он возвращается домой, то дает мне знать, какие сегодня были облака. Если подходящие, то я прихожу и ловлю удачу.

– И составляете схему расположения звезд? – Джульетта показала на большой лист бумаги.

– Пытаюсь. На это, наверное, уйдет несколько жизней.

Он сунул карандаш за ухо, достал из кармана тряпку и вытер испачканные углем пальцы.

– А что потом?

– Ну, надеюсь, что сумею заразить кого-нибудь своей болезнью и тот продолжит с того места, где я закончу.

– То есть несколько жизней – вы это серьезно?

Он рассмеялся, и смех у него оказался приятный.

– По меньшей мере несколько.

– Что ж, не буду вам мешать, – сказала она, неожиданно ощутив вину за то, что отвлекала его разговорами.

Джульетта встала и протянула руку, Лукас тепло ее принял. Он накрыл другой ладонью ее кисть и задержал руку чуть дольше, чем она ожидала.

– Приятно было познакомиться, шериф.

Он улыбнулся. Джульетта пробормотала что-то невнятное в ответ.

На следующее утро Джульетта уселась за рабочий стол рано, поспав всего четыре часа. Возле компьютера она увидела дожидающийся ее пакет: небольшой сверток в грубой обертке, изготовленной из бумажных отходов, скрепленный белыми пластиковыми зажимами, которыми электрики стягивают пучки проводов. Она улыбнулась, увидев их, и достала из комбинезона свой универсальный инструмент – мультитул. Вытащив из него самую маленькую отверточку, Джульетта сунула ее в фиксатор одного из зажимов и медленно развела зубчики, сохранив зажим в целости, чтобы можно было воспользоваться им повторно. Она вспомнила, какую взбучку получила во время ученичества, когда ее застукали срезающей такой зажим с печатной платы. Уокер, десятилетия назад превратившийся в старого ворчливого чудака, сперва наорал на нее, отругав за порчу имущества, а затем показал, как надо раскрывать фиксатор, чтобы сохранить зажим в целости.

Прошли годы, и Джульетта, став намного старше, преподала этот урок другому ученику, по имени Скотти. Он тогда был еще мальчишкой, но ей пришлось сделать ему серьезное внушение, когда он легкомысленно допустил такую же ошибку. Помнится, она так запугала бедного парня, что тот аж побелел, а потом еще много месяцев нервничал, когда Джульетта оказывалась рядом. Может быть, как раз из-за той вспышки эмоций она обращала на него больше внимания во время его обучения, и постепенно у них установились хорошие отношения. Скотти быстро вырос в способного юношу и гения электроники, умеющего запрограммировать таймер насоса быстрее, чем у нее получалось этот насос разобрать и собрать.

Джульетта сняла с пакета второй зажим и сообразила, что получила посылку от Скотти. Несколько лет назад его взяли на работу компьютерщики, и он перебрался на тридцатые этажи. Он стал «слишком умным для механика», как выразился Нокс. Джульетта отложила зажимы и представила молодого человека, готовящего для нее этот пакет. Скорее всего, ее запрос, посланный вчера вечером в механический отдел, перенаправили к нему, и Скотти всю ночь исполнительно готовил ей посылку.

Джульетта аккуратно развернула бумагу. И ее, и пластиковые зажимы нужно будет вернуть: это слишком дорогие материалы, чтобы просто оставить их себе, и они достаточно легки, так что их можно дешево передать с носильщиком. Развернув пакет, Джульетта заметила, что Скотти тщательно загнул края бумаги – этот трюк осваивали еще в детстве, чтобы запечатывать записки без помощи клея или липкой ленты. Она осторожно развернула все складки и в конце концов сняла бумагу. В пакете оказалась пластиковая коробка наподобие тех, в которых в механическом хранили болты, гайки и всяческие детальки для мелких работ.

Открыв крышку, Джульетта поняла, что пакет ей собирал не только Скотти, – наверное, коробку отнесли к нему вместе с копией ее запроса. Она даже прослезилась, ощутив знакомый аромат овсяного и кукурузного печенья мамы Джин. Достав печеньку, она поднесла ее к носу и глубоко вдохнула. Может, ей показалось, но она поклялась бы, что ощущает легкий запах масла или смазки, исходящий от старой коробки, – запахи дома.

Джульетта аккуратно свернула бумагу и положила на нее печенье. Затем стала думать, кого нужно будет угостить. Марнса, конечно, но еще и Пэм из кафе – она здорово помогла ей устроиться в новой квартире. И Элис, старую секретаршу Джанс, что уже больше недели ходит с красными от слез глазами. Достав последнее печенье, Джульетта наконец-то увидела и флешку, побрякивающую на дне коробки, – маленькое лакомство, «испеченное» лично Скотти и спрятанное среди крошек.

Джульетта схватила ее и отложила коробку. Подула в металлический разъем на торце, очищая его от мусора, и вставила в гнездо на передней панели компьютера. Она не была с компьютерами на «ты», но работать на них умела. В механическом ничего не делалось без заявок, отчетов, запросов и прочей бюрократической канители. Кроме того, с помощью компьютеров контролировали работу насосов и реле, проводили диагностику и все такое.

Как только индикатор на флешке замигал, Джульетта стала просматривать ее содержимое на экране. Она увидела множество папок и файлов, – похоже, маленький съемный диск был забит до предела. Удалось ли Скотти поспать хоть немного этой ночью?

Джульетта увидела файл, озаглавленный «Джулс». Щелкнув по нему, она открыла короткий текст – явно от Скотти, но не подписанный:

Джульетта улыбнулась. Ей захотелось провести пальцами по словам, но они были не на бумаге, и ощущение получилось бы совсем не то. Она закрыла файл, удалила его и очистила корзину. Даже две первые буквы ее имени показались ей избыточной информацией.

Отодвинувшись от стола, Джульетта выглянула в кафе. Темно и пусто. Часы показывали, что еще нет пяти утра, так что какое-то время весь первый этаж будет принадлежать только ей. Для начала она просмотрела структуру папок, желая увидеть, с какой информацией имеет дело. Каждая папка была аккуратно помечена. Похоже, теперь в распоряжении Джульетты оказалась история всего, что Холстон сохранял на обоих своих компьютерах: каждая нажатая клавиша, за каждый день, чуть больше чем за пять лет, и все это было рассортировано по датам. Джульетту ошеломило огромное количество информации – ее оказалось гораздо больше, чем она смогла бы просмотреть за всю жизнь.

Но как минимум попытаться стоило. Где-то здесь, среди этих папок, таились необходимые ей ответы. И ей даже полегчало от сознания, что разгадка – причина, из-за которой Холстон отправился на очистку, – теперь умещается на ее ладони.

Она просеивала информацию уже несколько часов, когда в кафе пришли работники, чтобы прибраться после ужина и приготовить завтрак. У жизни наверху обнаружилось несколько особенностей, к которым Джульетте было сложно привыкнуть, и одной из самых трудных стал жесткий распорядок дня, соблюдаемый всеми. Здесь не существовало третьей смены. Здесь практически не было и второй, за исключением работников кафе, готовивших ужин. На «глубине», в механическом, машины никогда не спят, поэтому и людям спать некогда. Рабочие бригады нередко оставались на дополнительную смену, и Джульетта привыкла обходиться считаными часами отдыха в течение ночи. Фокус тут заключался в том, чтобы «отключаться» время от времени, прислонившись к стене и закрыв глаза минут на пятнадцать, чтобы не дать усталости свалить тебя с ног.

Эта способность отказываться от сна дарила ей личное время по утрам и вечерам, и Джульетта могла потратить его на ознакомление с делами, которые ей полагалось расследовать. Оно также давало ей возможность постепенно осваивать эту чертову работу, поскольку Марнс впал в такую депрессию, что от него бесполезно было ждать какой-либо помощи.

Марнс…

Джульетта взглянула на часы над его столом. Стрелки показывали десять минут девятого, и котлы с теплой овсяной и кукурузной кашей уже наполняли кафе ароматами завтрака. Марнс опаздывал. Она проработала с ним менее недели, но еще ни разу не видела, чтобы он приходил не вовремя. Такое нарушение распорядка было подобно растянувшемуся ремню распределительного вала или детонации в цилиндре двигателя. Джульетта выключила монитор и отодвинулась от стола. Первая смена завтракающих уже заполняла кафе, бросая позвякивающие продовольственные жетоны в большое ведро возле старых турникетов. Она вышла из офиса и стала пробираться сквозь поток людей, движущийся с лестницы. Какая-то девочка в очереди дернула мать за комбинезон и показала пальцем на проходящую мимо Джульетту. Мать пожурила дочку за невежливость.

За последние несколько дней ее назначение вызвало немало пересудов. Еще бы – она исчезла в глубинах механического отдела еще ребенком и неожиданно вынырнула оттуда, чтобы занять место одного из наиболее популярных шерифов за последние несколько поколений. Джульетта внутренне сжалась от такого внимания к собственной персоне и заторопилась к лестнице. Она побежала вниз в темпе легко нагруженного носильщика. Четырьмя этажами ниже, протиснувшись между неторопливой супружеской четой и семейством, поднимающимся на завтрак, Джульетта выскочила на лестничную площадку перед жилыми помещениями – сама она жила чуть выше, на третьем этаже – и вошла в двойные двери.

Прихожая за дверями бурлила от обычных утренних звуков – свиста закипевшего чайника, пронзительных голосов детей, топота ног этажом выше, – всюду сновали ученики, торопящиеся к своим наставникам, чтобы отправиться с ними на работу. Дети помладше неохотно шли в школу, жены, стоя в дверях, целовали на прощание уходящих мужчин, а малыши дергали их за комбинезоны и роняли игрушки и пластиковые чашки.

Джульетта несколько раз свернула, направляясь по коридору, ведущему через прихожие и вокруг центральной лестницы на другую сторону этажа. Квартира помощника шерифа находилась как раз там, в дальнем конце. Джульетта предположила, что за прошедшие годы Марнсу несколько раз предлагали повышение по службе, но он отказывался. Как-то раз она спросила о нем Элис, старую секретаршу мэра Джанс. Та пожала плечами и ответила, что Марнс никогда не хотел и не ожидал чего-то большего, чем роль второй скрипки. Джульетта решила, что речь идет о должности шерифа, которую он не хотел занимать, но теперь стала задумываться, на какие еще сферы его жизни распространяется такая философия.

Когда Джульетта добралась до прихожей перед его квартирой, навстречу ей, держась за руки, пробежали двое опаздывающих в школу детишек. Захихикав, они скрылись за углом, оставив Джульетту в одиночестве. Она задумалась: что она скажет Марнсу, чтобы оправдать свое появление здесь и свою тревогу? Наверное, сейчас подходящий момент, чтобы попросить у него папку, с которой он все никак не расстанется? Можно предложить ему взять выходной и отдохнуть. Или приврать, сказав, что она уже занялась расследованием.

Джульетта остановилась возле двери и подняла руку, чтобы постучать, надеясь, что Марнс не воспримет это как демонстрацию власти. Она просто волновалась за него, вот и все.

Джульетта постучала по стальной двери и стала ждать. Может, он и ответил, но она ничего не услышала – за последние несколько дней голос помощника шерифа стал глухим и хриплым. Она постучала снова, теперь уже сильнее.

– Помощник Марнс? – окликнула его Джульетта. – У вас там все в порядке?

Из соседней двери выглянула женщина. Джульетта узнала ее – та приходила в кафе со школьниками во время каникул, и звали ее Глория.

– Привет, шериф.

– Привет, Глория. Вы сегодня утром видели помощника шерифа Марнса?

Она покачала головой, зажала губами металлический стержень и принялась укладывать свои длинные волосы в узел.

– Не видела, – пробормотала Глория, пожала плечами и закрепила волосы. – Он вчера вечером стоял на лестничной площадке, такой же подавленный, как всегда. – Она нахмурилась. – Он не пришел на работу?

Джульетта повернулась к двери и нажала на ручку. Дверь приоткрылась, щелкнув идеально смазанным замком. Джульетта распахнула дверь.

– Помощник? Это Джулс. Просто зашла проверить, как вы тут.

В комнате было темно, свет проникал в нее только из коридора, но хватило и его.

Джульетта повернулась к Глории:

– Вызовите дока Хикса… Черт, не его… – Она все еще не отвыкла от жизни внизу. – Кто здесь ближайший врач? Вызовите его!

Джульетта вбежала в комнату, не дожидаясь ответа. В квартирке было маловато места, чтобы повеситься, но Марнс придумал, как это сделать. Он затянул ремень вокруг шеи, а пряжку зажал в щели над дверью в туалет. Ноги лежали на кровати, но под прямым углом, и потому не могли поддерживать вес тела. Зад свешивался ниже ног, лицо уже не было красным, а ремень глубоко врезался в шею.

Джульетта обхватила талию Марнса и приподняла его. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Она пинком сбросила ноги с кровати, и держать стало легче. В дверях кто-то выругался. Подбежал муж Глории и помог Джульетте поддержать тело Марнса. Они принялись дергать ремень, пытаясь высвободить пряжку из щели. Кончилось это тем, что Джульетта рванула дверь и освободила ремень.

– На кровать, – выдохнула она.

Они приподняли тело и уложили его на кровать. Муж Глории уперся руками в колени и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

– Глория побежала за доктором О’Нилом, – сказал он.

Джульетта кивнула и ослабила ременную петлю на шее Марнса. Кожа под ней была фиолетовой. Джульетта пощупала пульс, вспоминая, что Джордж выглядел точно так же, когда она нашла его тело в механическом, – совершенно неподвижным и ни на что не реагирующим. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы убедиться, что она видит второе мертвое тело за свою жизнь.

И тогда Джульетта задумалась, сидя рядом и дожидаясь прихода врача, не обещает ли ее новая работа, что этот мертвец окажется не последним.

Заполнив все полагающиеся бумаги, выяснив, что у Марнса нет ближайших родственников, поговорив со следователем и ответив на вопросы любопытных соседей, Джульетта наконец-то медленно в одиночестве поднялась на четыре этажа и вернулась в свой пустой кабинет.

Остаток дня она провела, занимаясь мелкими делами. Дверь в кафе Джульетта оставила нараспашку – в крошечном помещении ее кабинета было слишком тесно от призраков. Несколько раз она пыталась отвлечься, занявшись файлами из компьютера Холстона, но отсутствие Марнса оказалось намного печальнее его прежнего безучастного присутствия. Она не могла поверить, что его больше нет. Он словно нанес ей публичное оскорбление, притащив сюда, а потом так внезапно бросив. Но Джульетта понимала, что эти ее мысли ужасны и эгоистичны.

Пытаясь навести порядок в голове, она время от времени поглядывала за дверь, наблюдая за облаками, ползущими на далеком экране. Она никак не могла решить, легкие они или плотные и окажется ли сегодняшняя ночь хорошей для наблюдения за звездами. Джульетта ощущала себя невероятно одинокой. И это она-то – женщина, которая гордилась, что ни в ком не нуждается!

Она еще немного побродила по лабиринту файлов – за это время свет невидимого солнца медленно потускнел, а в кафе отшумели и стихли две смены обедающих и две смены ужинающих. Джульетта то и дело бросала взгляд на небо и надеялась, без всякой логичной причины, на еще один шанс увидеть странного охотника за звездами.

И даже сидя там, среди звуков и запахов пищи, поглощаемой всеми жителями верхних сорока восьми этажей, Джульетта забыла сама съесть хотя бы кусочек. Лишь когда вторая смена уже уходила, а свет в кафе приглушили, Пэм принесла ей большую тарелку супа и печенье. Джульетта поблагодарила ее и сунула руку в карман за парой читов, но Пэм отказалась. Красными от слез глазами молодая женщина уставилась на пустой стул Марнса, и Джульетта поняла, что работникам кафе помощник шерифа был близким человеком в не меньшей степени, чем всем остальным.

Пэм молча ушла, а Джульетта поела, без особого аппетита. Некоторое время назад ей пришла в голову идея одного исследования, которое можно было бы выполнить с данными Холстона: запустить по всем файлам поиск имен, которые могли дать какие-нибудь подсказки, – и сейчас она поняла, как это сделать. Пока она размышляла, суп остыл. Запустив на компьютере поиск данных, Джульетта взяла тарелку и пару папок, вышла из кабинета и села в кафе за одним из столов возле экрана.

Она высматривала звезды, когда рядом тихо появился Лукас. Он ничего не сказал, лишь пододвинул стул, уселся, положив на колени доску и бумагу, и уставился в сумерки внешнего мира.

Джульетта не могла понять, то ли он проявил вежливость, уважая ее молчание, то ли – грубость, потому что не поздоровался. В конечном итоге она остановилась на первом варианте, и через какое-то время безмолвие стало восприниматься нормально. Как нечто объединяющее. Как затишье в конце ужасного дня.

Прошло несколько минут. Звезды не показывались, и не было сказано ни слова. Джульетта положила папку на колени, чтобы чем-то занять руки. С лестницы донесся шум – смеющаяся группа проходила по коридорам несколькими этажами ниже. Потом опять стало тихо.

– Сожалею о вашем напарнике, – произнес наконец Лукас и разгладил бумагу на доске. Он еще не сделал на ней ни единой пометки.

– Спасибо за сочувствие, – ответила Джульетта. Она не знала, как следует реагировать в таких случаях, но эти слова показались ей наиболее подходящими. – Я искала звезды, но ни одной не увидела, – добавила она.

– И не увидите. Только не сегодня. – Он махнул в сторону экрана. – Это худшая разновидность облаков.

Джульетта всмотрелась в облака, едва различимые в сгущающихся сумерках. На ее взгляд, они ничем не отличались от любых других.

Лукас повернулся в ее сторону:

– Хочу сделать признание, раз уж вы представитель закона и все такое.

Рука Джульетты нащупала звезду на груди. Она часто забывала, кем теперь является.

– Да?

– Я знал, что облака сегодня вечером будут плохие. Но все равно поднялся сюда.

Темнота скрыла улыбку Джульетты:

– Не уверена, что в Пакте упоминается подобное нарушение.

Лукас рассмеялся. Странно, насколько знакомым показался его смех и как отчаянно она на самом деле его ждала. Джульетте вдруг неудержимо захотелось обнять Лукаса, уткнуться подбородком в его шею и заплакать. Но ничего подобного не произойдет. Причиной было просто одиночество. И ужас того момента, когда Джульетта держала мертвое тело Марнса. Ей отчаянно хотелось контакта, а этот незнакомец оказался единственным, к кому она, несмотря на то что почти его не знала, желала прикоснуться.

– И что теперь будет? – спросил он, перестав смеяться.

Джульетта едва не сморозила глупость, выпалив: «С нами?» – но Лукас ее спас.

– Вы знаете, когда состоятся похороны? И где? – поинтересовался он.

Она кивнула в темноте:

– Завтра. Семьи у него нет, поэтому не нужно ждать, пока они поднимутся. И расследовать тут нечего. – Джульетта сдержала слезы. – Он не оставил завещания, поэтому распоряжаться похоронами предоставили мне. Я решила упокоить его рядом с мэром.

Лукас посмотрел на экран. Было уже настолько темно, что тела погибших чистильщиков, к долгожданному облегчению, стали неразличимы.

– Да, это место как раз для него, – сказал Лукас.

– Думаю, они были тайными любовниками, – вырвалось у Джульетты. – А если и не любовниками, то почти.

– Да, об этом поговаривали. Только я никак не пойму, зачем они держали все в секрете. Никому до этого не было дела.

Почему-то в темноте, наедине с совершенно незнакомым человеком оказалось легче говорить на подобные темы, чем на «глубине» с друзьями.

– Возможно, они не хотели, чтобы люди знали, – предположила она. – Джанс уже была замужем. Полагаю, они решили уважать память ее мужа.

– Да? – Лукас что-то написал на бумаге. Джульетта присмотрелась к экрану, но лишь убедилась, что звезд там нет. – Мне трудно представить, как можно любить вот так, тайно, – сказал он.

– А мне трудно понять, зачем нужно чье-то разрешение – соответствие Пакту или согласие отца девушки, чтобы полюбить, – возразила она.

– Зачем нужно? А как может быть иначе? Что два любых человека просто так возьмут и влюбятся, когда пожелают?

Она не ответила.

– Как же тогда участвовать в лотерее? – спросил он, развивая мысль. – Даже представить не могу, как можно скрывать такие чувства. Это же словно праздник, разве не так? Для этого есть ритуал, когда парень спрашивает у отца девушки разрешение…

– Ладно, а у вас… у тебя кто-то есть? – прервала его Джульетта. – То есть… я спрашиваю только потому, что у тебя, как мне кажется, имеются определенные убеждения на этот счет, но я, может быть…

– Пока нет, – ответил он и снова ее спас. – У меня еще осталось немного сил, чтобы отражать упреки мамы. Ей нравится каждый год напоминать мне, сколько лотерей я уже пропустил и как это отразилось на ее шансах понянчить внуков. Как будто я сам не знаю этой статистики. Но в конце концов, мне всего двадцать пять.

– Не так уж и много.

– А как насчет вас?

Она едва не выложила ему все. Чуть не выболтала свой секрет безо всяких расспросов. Как будто этому мужчине – нет, еще совсем молодому человеку, и совершенно незнакомому, – можно было доверять.

– Я еще не нашла никого подходящего, – солгала она.

Лукас рассмеялся мальчишеским смехом:

– Нет, я имел в виду, сколько вам лет. Или это невежливо?

Ее окатила волна облегчения. Она-то подумала, что он спрашивает, встречалась ли она с кем-нибудь.

– Тридцать четыре. Мне говорили, что спрашивать про возраст невежливо, но я никогда не соблюдала правил.

– …Сказала наш шериф, – добавил Лукас и рассмеялся собственной шутке.

Джульетта улыбнулась:

– Наверное, я все еще привыкаю к этой должности.

Она повернулась обратно к экрану, и они оба погрузились в молчание. Ей было как-то странно вот так сидеть с этим парнем. В его присутствии она ощущала себя моложе и почему-то более защищенной. Менее одинокой как минимум. Она и его оценила как одиночку – нестандартную шайбу, не подходящую ни к одному нормальному болту. И он поднимался сюда, на самый верх укрытия, в поисках звезд, тогда как она все свое редкое свободное время проводила в шахтах, как можно дальше от людей, охотясь на красивые минералы.

– Похоже, для нас обоих эта ночь будет не очень-то продуктивной, – сказала она через какое-то время, прервав молчание, и погладила нераскрытую папку на коленях.

– Ну, не знаю. Это зависит от того, для чего вы сюда пришли.

Джульетта улыбнулась. На другом конце широкого помещения едва слышно пискнул компьютер – поисковая программа закончила просеивать информацию Холстона и подала сигнал.

На следующее утро, вместо того чтобы подняться к себе в кабинет, Джульетта спустилась на верхнюю ферму пятью этажами ниже – на похороны Марнса. Не будет ни папки с делом о смерти ее помощника, ни расследования. Его старое и усталое тело просто опустят глубоко в землю, где оно разложится и станет питанием для корней. Это показалось ей странным: стоять в толпе и думать о Марнсе как о папке. Она была на этой работе меньше недели, но уже начала воспринимать картонные папки как обители призраков. Имена и номера дел. Жизни, уместившиеся на двадцати страницах бумаги из утилизированной макулатуры, с волоконцами разноцветных ниток, вплетенных между черными строчками печальных рассказов.

Церемония шла долго, но не казалась затянутой. Возле могилы Марнса все еще виднелся холмик там, где была похоронена Джанс. Вскоре они сольются внутри растений, а эти растения станут питать обитателей укрытия.

В плотной толпе среди провожающих ходил священник со своим учеником, и Джульетта приняла от него спелый помидор. Оба, облаченные в красные одеяния, распевали молитвы звучными голосами, дополняющими друг друга. Джульетта надкусила плод, забрызгав соком комбинезон, прожевала кусочек и проглотила. Она понимала, что помидор очень вкусен, но не могла по-настоящему насладиться им.

Когда пришло время засыпать могилу землей, Джульетта стала наблюдать за людьми. Менее чем за неделю на верхних этажах умерли двое. Еще двое умерли на других этажах, так что эта неделя выдалась очень плохой.

Или хорошей – в зависимости от того, кто ее оценивал. Она заметила, как бездетные пары, взявшись за руки, азартно доедают помидоры, делая мысленные подсчеты. По мнению Джульетты, лотереи проводились слишком быстро после чьей-то смерти. Она всегда считала, что устраивать их нужно ежегодно в один и тот же день, чтобы они воспринимались как событие, которое произойдет в любом случае, даже если никто не умрет.

С другой стороны, предание тела земле и сбор спелых плодов рядом с могилой были нужны, чтобы усвоить главное: таков цикл жизни, он неизбежен и его следует принимать и ценить. Человек уходит, оставляя после себя дар пищи, дар жизни. Люди освобождают место для следующего поколения. Мы рождаемся, становимся тенями, отбрасываем свои тени, а потом уходим. И каждый может надеяться лишь на то, что его запомнят по этим двум теням.

Участники церемонии стали подходить к краю могилы и бросать в нее остатки плодов. Джульетта тоже подошла и добавила свой недоеденный помидор к красному дождю из шкурок и мякоти. Ученик священника, опираясь на слишком большую для него лопату, ждал, пока не будет брошен последний кусочек. Те, что упали мимо, он скинул в могилу вместе с темной жирной землей, сформировав поверх нее холмик, которому после нескольких поливов суждено было осесть и стать неразличимым.

Когда похороны завершились, Джульетта пошла наверх, в свой кабинет. Она чувствовала, как с каждым лестничным пролетом устают ноги, хотя и гордилась своей хорошей физической формой. Но ходить и подниматься – совершенно разные вещи. Это не работа гаечным ключом или отвинчивание упрямых болтов, и усталость после подъема совсем другая, нежели после дополнительной смены. Джульетта пришла к выводу, что ходить по лестнице – неестественно. Люди для этого не приспособлены. Вряд ли их тела годятся для перемещений более чем на один-два этажа укрытия. В этот момент мимо промчался вниз очередной носильщик с улыбкой на юном лице, легко перескакивающий с одной стальной ступени на другую, и Джульетта задумалась: «А может, для этого нужна всего лишь тренировка?»

Когда она наконец-то добралась до кафе, было уже время обеда, и помещение наполняли шум разговоров и позвякивание вилок по металлическим тарелкам. Куча сложенных записок перед дверью ее кабинета заметно подросла. Рядом с записками обнаружилось растение в пластиковом ведре, пара ботинок и небольшая фигурка, сделанная из разноцветных проводов. Поскольку у Марнса не было семьи, Джульетта предположила, что разбираться со всем этим придется ей – раздать вещи тем, кому они пригодятся больше всего. Наклонившись, она взяла одну из открыток. Надпись на ней была сделана неуверенным почерком, цветным карандашом. Джульетта представила, как старшеклассники начальной школы сидят на уроке труда и готовят открытки для Марнса. Это опечалило ее больше любых церемоний. Она вытерла слезу и мысленно выругала учителей, которым пришло в голову привлечь к этому детей.

– Хотя бы их в это не вмешивайте, – прошептала она.

Она положила открытку на место и успокоилась. Наверное, Марнсу понравилось бы, если бы он все это увидел. Характер он имел легкий – был одним из тех людей, кто не стареет сердцем, – оно у него осталось неизношенным, потому что он так и не осмелился им воспользоваться.

Войдя в кабинет, Джульетта с удивлением обнаружила, что там кто-то есть. За столом Марнса сидел незнакомец. Он оторвал взгляд от компьютера и улыбнулся ей. Она уже собралась спросить, кто он такой, когда Бернард – она отказывалась воспринимать его даже как исполняющего обязанности мэра – вышел из камеры с папкой в руке и тоже улыбнулся.

– Как прошли похороны? – спросил он.

Джульетта пересекла кабинет и выхватила у него папку.

– Прошу вас ни во что не вмешиваться, – заявила она.

– Вмешиваться? – Бернард рассмеялся и поправил очки. – Это закрытое дело. Я собирался вернуть его в свой офис и убрать в архив.

Джульетта посмотрела на обложку. Это была папка Холстона.

– Вы ведь знаете, что должны отчитываться передо мной? Вам полагалось хотя бы бегло ознакомиться с Пактом, прежде чем Джанс привела вас к присяге.

– Это побудет у меня, спасибо.

Джульетта оставила Бернарда возле открытой камеры и подошла к своему столу. Она сунула папку в верхний ящик, убедилась, что флешка все еще торчит из компьютера, и посмотрела на молодого человека, сидящего напротив.

– А вы кто такой?

Незнакомец встал, и стул Марнса привычно скрипнул. Джульетта попыталась больше не думать о нем как о стуле Марнса.

– Питер Биллингс, мэм. – Он протянул руку. Джульетта пожала ее. – Меня только что привели к присяге. – Он взял свою звезду за уголок, показывая ее Джульетте.

– Вообще-то, Питера выдвигали на ваше место, – заметил Бернард.

Джульетта задумалась: что он хотел сказать и зачем было вообще упоминать об этом?

– Вам что-то нужно? – спросила она Бернарда и показала на свой стол, заваленный бумагами, накопившимися за вчерашний день, потому что она почти все время потратила на подготовку к похоронам Марнса. – Если у вас какое-то дело, я могу добавить его в самый низ одной из стопок.

– Все, что я буду вам передавать, должно ложиться наверх, – заявил Бернард и шлепнул ладонью по папке с именем Джанс на обложке. – И заметьте, я оказал вам услугу, поднявшись и проведя это собрание здесь, а не вызвав вас к себе в офис.

– Что за собрание? – спросила Джульетта, не глядя на него и взявшись за сортировку бумаг.

Она надеялась, что Бернард увидит, насколько она занята, и уйдет. Тогда она сможет расспросить Питера, чтобы быстрее разобраться в том, о чем уже начала догадываться.

– Как вам известно, за эти недели произошла значительная… реорганизация штатов. Воистину беспрецедентная – во всяком случае, со времени последнего восстания. И я боюсь, что, если мы не будем заодно, последствия могут стать опасными.

Он прижал пальцем папку, которую Джульетта хотела переложить. Джульетта подняла на него взгляд.

– Люди хотят преемственности. Они хотят знать, что завтра будет похоже на вчера. Они хотят, чтобы их все время подбадривали. А сейчас у нас только что прошла очистка, и мы понесли определенные утраты, поэтому настроение у всех немного нервное, что естественно. – Он показал рукой на папки и на бумаги, перетекающие со стола Джульетты на стол помощника шерифа. Молодой человек напротив поглядывал на эту кучу настороженно – как будто еще какая-то часть бумаг могла перебраться на его половину, добавив ему работы. – Поэтому я собираюсь объявить всеобщее прощение. Чтобы не только поднять настроение населению укрытия, но и помочь вам разобрать завалы дел. Тогда вы быстрее сможете приступить к своим обязанностям.

– Разобрать завалы? – переспросила Джульетта.

– Именно так. Всякие пьяные разборки и прочее. Вот тут у нас, например, что? – Он взял папку и прочитал имя на обложке. – Боже мой, и что Пикенс на этот раз натворил?

– Съел соседскую крысу. Домашнее животное соседей.

Питер Биллингс хихикнул. Джульетта взглянула на него, прищурившись и пытаясь понять, не кажется ли ей знакомой его фамилия. Точно: она читала написанную им докладную записку в одной из папок. Этот юноша, почти мальчишка, выполнял обязанности ученика судьи. Глядя на него, такое было трудно представить. Он выглядел скорее как один из компьютерщиков.

– А я полагал, что держать крыс в качестве домашних животных противозаконно, – сказал Бернард.

– Так и есть. А Пикенс здесь истец. Подал встречный иск в ответ на… – Она покопалась в папках. – В ответ вот на это дело.

– Дайте-ка взглянуть.

Бернард взял вторую папку и вместе с первой бросил в мусорную корзину. При этом все аккуратно рассортированные бумаги и заметки вывалились и смешались с клочками бумаги, предназначенными для утилизации.

– Простить и забыть, – сказал он, потирая руки. – Таков будет мой предвыборный лозунг. Людям это нужно. Они хотят начать с начала, забыть о прошлом в эти беспокойные времена, взглянуть в будущее! – Он сильно хлопнул Джульетту по спине, кивнул Питеру и направился к выходу.

– Предвыборный лозунг? – переспросила она, пока Бернард не ушел.

В этот момент ей пришло в голову, что одним из дел, по которым он хотел объявить прощение, было то, где он сам значился главным подозреваемым.

– О да, – подтвердил Бернард, обернувшись. Он взялся за дверную ручку и посмотрел на Джульетту. – После долгих размышлений я решил, что никто, кроме меня, не имеет лучшего опыта для этой работы. И я не вижу проблемы в том, чтобы и дальше руководить отделом АйТи, выполняя еще и обязанности мэра. Собственно, что я фактически уже и делаю! – Он подмигнул. – Преемственность, знаете ли.

И он вышел.

Остаток рабочего дня и еще некоторое время Джульетта вводила Питера Биллингса в курс дел. Больше всего ей нужен был помощник, который ходил бы выслушивать жалобы и отвечал бы на вызовы по рации. В прошлом этим занимался сам Холстон – носился по верхним сорока восьми этажам и разбирался с нарушителями порядка. Марнс надеялся увидеть в этой роли Джульетту с ее молодыми и крепкими ногами. Он также сказал, что красивая женщина «благотворно повлияет на общественное настроение». Джульетта же объясняла его намерения иначе. Она подозревала, что Марнс хочет сплавить ее подальше из офиса, чтобы она не мешала ему сидеть наедине с папкой и живущим в ней призраком. И она хорошо понимала это желание. Потому, отправив Биллингса домой со списком квартир и лавок, куда нужно будет завтра зайти, она наконец-то смогла усесться перед своим компьютером и посмотреть на результаты поиска, завершенного накануне вечером.

Поиск выдал интересные результаты. Не столько имена, на что она надеялась, сколько крупные блоки текста, похожего на программный код: абракадабру со странным синтаксисом, отступами и тегами – слова были понятны сами по себе, но казались совершенно не на месте. Эти длиннющие блоки были разбросаны в памяти домашнего компьютера Холстона, и первые из них, судя по датам, появились около трех лет назад. Время было подходящее, но больше всего привлек внимание Джульетты тот факт, насколько часто эти данные оказывались в глубоко зарытых папках – глубина вложенности иногда составляла десяток или более уровней. Создавалось впечатление, что кто-то очень постарался их спрятать, но чтобы при этом иметь под рукой множество копий для подстраховки от случайной потери.

Джульетта предположила, что этот текст, чем бы он ни был, закодирован и представляет важность. Отщипывая от буханки хлеба кусочки и макая их в кукурузное масло, она собрала в одной папке на жестком диске всю подобную абракадабру, чтобы послать ее в механический отдел. Там было несколько человек, начиная с Уокера, достаточно умных, чтобы понять смысл кода. Сделав это и доев хлеб, следующие несколько часов Джульетта опять шла по следу, который сумела обнаружить в деятельности Холстона за последние годы. Было нелегко вычленять этот след и решать, что важно, а что нет, но Джульетта подошла к задаче логически, как к любой поломке, – она подумала, что здесь имеет дело как раз с поломкой. Постепенной и бессрочной. Почти неизбежной. Потеря жены стала для Холстона чем-то вроде трещины в уплотнении или прокладке. Все, что у него вышло из-под контроля, можно было отследить в обратном направлении – практически вплоть до дня смерти его жены.

Одним из первых фактов, которые поняла Джульетта, стало то, что его файлы на рабочем компьютере не содержат никаких секретов. Очевидно, Холстон стал «ночной крысой», как сама Джульетта, и подолгу работал по ночам у себя в квартире. Эта общая черта усиливала одержимость Джульетты личностью прежнего шерифа. То, что ей следовало сконцентрировать все свое внимание только на его домашнем компьютере, означало, что теперь она может отбросить более половины данных. Стало также очевидным, что большую часть времени Холстон исследовал прошлое своей жены – как Джульетта сейчас копалась в его прошлом. Это стало самой главной их общей чертой. Джульетта изучала последнего добровольного чистильщика, а тот изучал свою жену, пытаясь обнаружить, какая мучительная причина могла подтолкнуть человека к выходу в запретный внешний мир.

И здесь Джульетта стала обнаруживать подсказки. Похоже, именно Эллисон, жена Холстона, раскрыла тайны старых серверов. Сосредоточившись на стертой и восстановленной электронной переписке между супругами и отметив, что пик их общения приходится как раз на то время, когда Эллисон опубликовала документ, описывающий некий метод восстановления удаленных данных, Джульетта наткнулась на ценный след. Она обрела уверенность в том, что Эллисон что-то обнаружила на тех серверах. Проблемой стало определить, что именно там было – и сумеет ли Джульетта это опознать, даже если найдет.

Она перебрала несколько идей, даже прикинула, не могла ли Эллисон прийти в ярость из-за неверности мужа, но Джульетта уже достаточно хорошо знала Холстона и не сомневалась, что причина не в этом. И тут она заметила, что каждая цепочка действий Холстона берет начало как раз от тех блоков абракадабры. А ведь Джульетта искала любой повод, чтобы отбросить эту версию, потому что совершенно ничего не понимала в закодированной бредятине. Почему же тогда Холстон и особенно Эллисон тратили так много времени, читая эту чепуху? Журналы активности показывали, что они держали файлы открытыми по нескольку часов, как будто зашифрованные буквы и символы можно было прочесть. Для Джульетты они выглядели текстом на совершенно незнакомом языке.

Так что же толкнуло Холстона и его жену на очистку? По официальной версии, Эллисон слегка повредилась умом из-за желания увидеть внешний мир, а Холстон в конечном итоге не выдержал горя. Но Джульетта никогда в это не верила. Ей не нравились совпадения. Когда она разбирала машину, чтобы отремонтировать, а через несколько дней там возникала новая проблема, для ее устранения обычно было достаточно проделать всю цепочку действий, совершенных при последнем ремонте. Причина всегда оказывалась где-то там. И эту проблему она рассматривала аналогично: диагноз намного упрощался, если обоих подтолкнула выйти наружу одна и та же причина.

Она лишь не могла понять, в чем заключается эта причина. И побаивалась, что если обнаружит ее, то и сама сойдет с ума.

Джульетта потерла глаза. Когда она снова посмотрела на стол, ее внимание привлекла папка Джанс. На ней лежало заключение врача о причине смерти Марнса. Она отложила заключение и взяла лежавшую ниже записку. Марнс написал ее перед смертью и оставил на столике возле кровати.

«Это должен был быть я».

Всего несколько слов. С другой стороны, разве остался в укрытии кто-то, с кем он мог поговорить? Она перечитала эти пять слов, но что она могла из них извлечь? Отравлена была его фляга, а не фляга Джанс, что фактически делало ее смерть непредумышленным убийством – новым для Джульетты явлением. Марнс ей кое-что объяснил насчет законов: самым серьезным обвинением, которое они могли надеяться кому-либо предъявить, была неудачная попытка убийства именно Марнса, а вовсе не несчастный случай, ставший причиной смерти мэра. Сказанное означало, что если они сумеют обосновать эти обвинения, то гипотетический отравитель может быть отправлен на очистку за то, что не смог убить Марнса, а вот если будет установлено, что это случайное убийство, он получит лишь пять лет срока и общественных работ. По мнению Джульетты, это была какая-то извращенная справедливость – как и многое прочее, что довело беднягу Марнса. У него не осталось никакой надежды на истинную справедливость, когда за жизнь платят жизнью. Эти странные законы вкупе с мучительным осознанием, что он нес яд на своей же спине, причиняли ему сильную боль. Ему предстояло жить с этим грузом и понимать, что именно его добрый поступок и проделанное совместно путешествие стали причиной смерти его возлюбленной.

Джульетта взяла записку и выругала себя за то, что накануне не смогла предугадать грядущее самоубийство Марнса. Ей следовало предвидеть его срыв. Это была проблема, решаемая небольшим профилактическим техобслуживанием. Она могла бы общаться с ним больше, протянуть руку помощи. Но она была слишком занята, пытаясь удержаться на плаву первые несколько дней, и не увидела, что человек, вознесший ее на самый верх, медленно угасает прямо у нее на глазах.

Мигание иконки почтового ящика на экране прервало эти тревожные мысли. Джульетта потянулась к мыши и выругала себя. Наверное, большой объем данных, которые она переслала в механический отдел несколько часов назад, был отклонен почтовой программой. Вероятно, он оказался слишком большим, чтобы пересылать одним файлом. Но тут Джульетта увидела, что это пришло сообщение от Скотти – ее друга из АйТи, приславшего ей флешку.

Сообщение оказалось очень коротким: «Приходи немедленно».

Это была странная просьба. Неопределенная и одновременно зловещая, особенно если учесть, что сейчас уже стояла глубокая ночь. Джульетта выключила монитор, выдернула флешку из компьютера на случай появления новых нежданных гостей и задумалась – не надеть ли пояс со старым пистолетом Марнса? Она встала, открыла шкафчик с оружием и провела пальцем по мягкому ремню, нащупав вмятину, где пряжка десятилетиями вдавливалась в одно и то же место на старой коже. Снова подумала о краткой записке Марнса и взглянула на его пустой стул. В конце концов она решила оставить пистолет на месте. Потом кивнула призраку Марнса, убедилась, что взяла ключи, и торопливо вышла.

До АйТи было тридцать четыре этажа вниз. Джульетта мчалась по ступенькам так быстро, что ей приходилось цепляться за внутренние перила, чтобы не врезаться в случайных встречных. На шестом этаже она обогнала носильщика – тот даже изумился. К десятому этажу у нее начала кружиться голова от непрерывного движения по спирали. Интересно, как Холстон и Марнс реагировали на вызовы, требовавшие срочности? Два других полицейских участка, в середине и внизу, логичным образом размещались в самом центре своей зоны ответственности в сорок восемь этажей, что было намного удобнее. На двадцатых этажах Джульетта решила, что ее участок расположен отнюдь не идеально, чтобы реагировать на происшествия в нижнем секторе ее сорока восьми этажей. Вместо этого он находится возле шлюза и камеры, совсем рядом с орудием высшей меры наказания в укрытии. Она прокляла такое положение вещей, подумав о долгом и изнурительном возвращении.

В конце двадцатых Джульетта едва не сбила зазевавшегося мужчину. Джульетта обхватила его рукой, вцепившись другой в перила, чтобы не покатиться вместе с ним по ступенькам. Мужчина извинялся, пока она бормотала под нос ругательства. И тут она увидела, что это Лукас, – рисовальная доска на лямках за спиной, из карманов торчат карандаши.

– О, привет, – поздоровался он и улыбнулся, но тут же нахмурился, сообразив, что она торопится в противоположном направлении.

– Извини, мне надо идти.

– Конечно.

Лукас посторонился, и Джульетта наконец-то убрала ладонь с его груди. Она кивнула, не зная, что сказать, потому как думала только о Скотти, – и рванула дальше вниз, даже не обернувшись.

Когда она добралась наконец до тридцать четвертого этажа, то постояла какое-то время на лестничной площадке, чтобы отдышаться и избавиться от головокружения. Убедившись, что звезда шерифа на месте, а флешка – в кармане, Джульетта распахнула двери и попыталась войти с таким видом, как будто работает здесь.

Она быстро обвела взглядом вестибюль. Справа за стеклянным окном располагался зал для совещаний. Там горел свет, хотя была уже середина ночи. За стеклом виднелось несколько голов – шло совещание. Ей показалось, что она слышит голос Бернарда, громкий и гнусавый, пробивающийся через дверь.

Впереди она увидела невысокую проходную, за которой начинался лабиринт жилых помещений, офисов и мастерских. Джульетта неплохо представляла план отдела – она слышала, что три этажа АйТи имеют много общего с механическим, только атмосфера там другая.

– Могу я вам помочь? – поинтересовался стоящий за воротами проходной юноша в серебристом комбинезоне.

Джульетта подошла к турникету.

– Шериф Николс, – представилась она и предъявила ему удостоверение, затем провела им под лазерным сканером турникета. На нем загорелась красная лампочка, послышалось сердитое жужжание. Турникет не поворачивался. – Я пришла к Скотти, одному из ваших техников. – Она снова провела удостоверением под лучом, и с тем же результатом.

– У вас назначена встреча? – спросил юноша.

Джульетта прищурилась:

– Я шериф. С каких это пор мне требуются предварительные договоренности?

Она снова попыталась войти, и снова турникет ответил ей жужжанием. Парень даже не пошевелился, чтобы ей помочь.

– Пожалуйста, не делайте этого, – сказал он.

– Послушай, сынок, я здесь веду расследование. А ты мне препятствуешь.

Тот лишь улыбнулся в ответ:

– Я уверен, что вам известно наше особое положение в укрытии и что ваша власть…

Джульетта сунула удостоверение в карман и обеими руками схватила парня за грудки, почти вытянув его через турникет наружу – крепкие мышцы, благодаря которым она отворачивала бесчисленные гайки и болты, позволяли с легкостью проделывать и не такое.

– Слушай сюда, гребаный недоумок. Я пройду или через эти ворота, или над ними, а потом через тебя. И предупреждаю, что я отчитываюсь напрямую перед Бернардом Холландом, исполняющим обязанности мэра – и, кстати, твоим чертовым боссом. Я понятно говорю?

Парень вытаращил глаза и кивнул.

– Тогда открывай, – велела она и толкнула его обратно.

Парень достал свое удостоверение и махнул им перед сканером. Джульетта прошла через вращающийся турникет. Потом остановилась.

– Э-э… куда мне идти?

Охранник все еще запихивал удостоверение в нагрудный карман, руки у него тряслись.

– Т-т-туда, мэм. – Он показал направо. – Второй коридор, потом налево. Последний офис.

– Вот и молодец, – сказала Джульетта, повернулась и мысленно улыбнулась.

Похоже, тон, который приводил в чувство дерущихся механиков, отлично работал и здесь. И она мысленно рассмеялась, вспомнив, какой аргумент использовала: твой босс также и мой босс, так что открывай. Впрочем, этому трусу она могла бы тем же тоном прочитать рецепт печенья мамы Джин – и он бы ее пропустил.

Джульетта вошла во второй коридор, пройдя мимо встречных мужчин и женщин в серебристых комбинезонах. Те обернулись и посмотрели ей вслед. В конце коридора по обеим сторонам располагались офисы, но Джульетта не знала, в каком из них сидит Скотти. Сперва она заглянула в офис с приоткрытой дверью, но там свет не горел. Тогда она подошла ко второму и постучала.

Поначалу ответа не последовало, но свет в щели под дверью мигнул – к ней кто-то подошел.

– Кто там? – прошептал знакомый голос.

– Открывай чертову дверь, – сказала Джульетта. – Сам знаешь кто.

Ручка повернулась, щелкнул замок, дверь приоткрылась. Джульетта протиснулась внутрь, Скотти тут же закрыл дверь и запер ее.

– Тебя видели? – спросил он.

Она уставилась на него с изумлением:

– Видели ли меня? Конечно видели. Как, по-твоему, я сюда попала? Тут повсюду люди.

– Но кто-нибудь видел, как ты входишь сюда? – прошептал он.

– Скотти, что за чертовщина тут творится? – Джульетта начала подозревать, что напрасно проделала весь этот путь. – Ты послал мне сообщение, которое выглядит довольно странно, и попросил прийти немедленно. И вот я здесь.

– Откуда ты все это взяла?

Скотти дрожащими руками схватил со стола рулон распечатки. Джульетта подошла, опустила ладонь ему на плечо и взглянула на бумагу.

– Успокойся, – негромко сказала она. Взглянув на несколько строк, она мгновенно узнала абракадабру, которую отправляла сегодня в механический. – Как это к тебе попало? Несколько часов назад я послала это Ноксу.

Скотти кивнул:

– А он переправил мне. Но ему не следовало этого делать. Из-за такого я могу попасть в серьезные неприятности.

– Ты ведь шутишь, да? – рассмеялась Джульетта. И увидела, что он не шутит. – Скотти, начнем с того, что именно ты мне все это передал. – Она отступила на шаг и пристально взглянула на него. – Погоди-ка, ты знаешь, что тут за чушь, да? Ты можешь ее прочесть?

Скотти кивнул:

– Джулс, тогда я не знал, что именно скопировал для тебя. Там были гигабайты всякой ерунды. Я и смотреть не стал. Просто переслал тебе…

– Почему это настолько опасно?

– Я даже говорить об этом не могу. Потому что я не расходный материал для очистки. Нет, Джулс. – Он протянул ей рулон. – Держи. Мне и распечатывать это не следовало, но я хотел стереть исходник в компьютере. Ты должна это взять. Вынеси распечатку отсюда. Я не могу допустить, чтобы ее нашли у меня.

Джульетта взяла рулон, но только чтобы успокоить парня.

– Скотти, сядь. Пожалуйста. Слушай, я понимаю, что ты напуган, но мне нужно, чтобы ты сел и поговорил со мной. Это очень важно.

Он покачал головой.

– Скотти, немедленно сядь, черт бы тебя побрал!

Она указала на стул, и Скотти ошеломленно подчинился. Джульетта присела на край его стола, отметив, что на койке в углу комнаты недавно спали, и ощутила жалость к парню.

– Чем бы это ни было, – она потрясла рулоном, – это – причина двух последних очисток.

Она произнесла это как доказанный факт, а не всего лишь зарождающуюся гипотезу. Возможно, именно страх в глазах Скотти укрепил ее в этой мысли. Или необходимость действовать уверенно, чтобы его успокоить.

– Скотти, мне нужно знать, что это такое. Посмотри на меня.

Он поднял голову.

– Видишь звезду? – Она щелкнула по глухо звякнувшей бронзовой бляхе.

Он кивнул.

– Я уже не мастер твоей смены, парень. Я закон, и это очень важно. Так вот, не знаю, известно ли тебе, но у тебя не может возникнуть проблем из-за того, что ты ответишь на мои вопросы. Более того, ты обязан на них отвечать.

Он взглянул на нее с искоркой надежды в глазах. Скотти явно не подозревал, что она это выдумывает. Сейчас Джульетта уже четко знала, что не существует такого понятия, как «неприкосновенность». Ни для кого.

– Что у меня в руках? – спросила она, помахав рулоном распечатки.

– Это программа, – прошептал он.

– Как для таймера? Как для…

– Нет, для компьютера. На языке программирования. Это… – Он отвернулся. – Не хочу говорить. О, Джулс, как я мечтаю вернуться в механический! И как хочу, чтобы ничего этого не происходило!..

Скотти был не просто напуган – он испытывал ужас. Страх за свою жизнь. Джульетта слезла со стола, склонилась над ним, опустила ладонь на его руку, лежащую на нервно подрагивающем колене.

– Что эта программа делает?

Он прикусил губу и покачал головой.

– Все хорошо. Мы здесь в безопасности. Расскажи, для чего эта программа.

– Для дисплея, – решился Скотти. – Но не для дисплея индикации, или светодиодного, или матричного. Тут есть определенные алгоритмы, я их узнал. Любой сможет…

Он умолк на несколько секунд.

– Шестидесятичетырехбитный цвет, – прошептал он, глядя на нее. – Шестьдесят четыре бита! Зачем кому-то понадобилось так много цвета?

– Объясни простыми словами, – велела Джульетта.

Скотти выглядел так, словно вот-вот сойдет с ума.

– Ты ведь его видела? Изображение на верхнем экране?

Джульетта кивнула:

– Ты же знаешь, где я работаю.

– Ну так и я его видел – еще до того, как начал питаться только в этом офисе, потому что вкалывал, стирая пальцы до костей. – Он пригладил растрепанные темно-русые волосы. – Эта программа, Джулс, – та, что у тебя, – способна сделать изображение на аналогичном экране выглядящим реально.

Джульетта подумала, потом рассмеялась:

– Но погоди, разве это не то, что экран и так делает? Скотти, снаружи установлены камеры и датчики. Они всего-навсего принимают изображения, а экран их потом транслирует, правильно? Ты меня совсем запутал. – Она потрясла распечаткой. – Разве эта программа не делает то, о чем я думаю, – не передает изображение на дисплей?

Скотти нервно сплел пальцы:

– Для этого такая программа не нужна. Ты говоришь о пересылке изображения. Для этого мне достаточно написать десяток строк кода. Нет, та программа создает изображения. Она гораздо сложнее. – Он схватил руку Джульетты. – Джулс, эта программа может создавать совершенно новые изображения. Она может показать все, что тебе нужно.

Он судорожно вздохнул. Время между ними застыло, наступила пауза, когда сердца не бьются, а глаза не моргают.

Джульетта присела на корточки, балансируя на носках старых ботинок. Потом устроилась на полу и прислонилась к металлической обшивке офисной стены.

– Теперь понимаешь… – заговорил Скотти, но Джульетта подняла руку, останавливая его.

Ей никогда не приходило в голову, что изображение может быть сымитировано. Но почему бы и нет? А зачем?

Джульетта представила, что жена Холстона узнала то же, что и она сейчас. Наверняка та была не глупее Скотти – ведь именно она придумала способ, с помощью которого и обнаружила все это, так ведь? И что она сделала с таким открытием? Заявила о нем и спровоцировала восстание? Рассказала мужу-шерифу? Что?

Джульетта знала только, что бы она сама сделала на ее месте – если бы практически в этом убедилась. Она по натуре была слишком любопытной, потому не сомневалась, как именно поступила бы. Знание не давало бы ей покоя, подобно громыхающим внутренностям неисправной машины или секрета работы нового, еще не исследованного механизма. Она схватила бы отвертку и гаечный ключ, вскрыла бы его, чтобы заглянуть внутрь…

– Джулс…

Она отмахнулась от Скотти. Подробности из папки Холстона хлынули на нее потоком. Упоминание о том, как Эллисон внезапно и почти без причины оказалась на грани безумия. Наверняка ее гнало наружу любопытство. Или Холстон не знал? Все это могло быть игрой на публику, и Эллисон просто ограждала мужа от какого-то ужаса, создавая видимость сумасшествия?

Но разве понадобились бы Холстону три года, чтобы свести воедино то, о чем она догадалась за неделю? Или же он и так все знал, но три года набирался мужества, чтобы отправиться следом за женой? Возможно, у Джульетты было преимущество, которого не имел Холстон, – Скотти. В конце концов, она шла по следу того, кто шел по другому следу – более легкому и намного более очевидному.

Она подняла взгляд на своего молодого друга. Тот с тревогой смотрел на нее.

– Тебе надо вынести это отсюда, – проговорил он, стрельнув глазами в сторону распечатки.

Джульетта кивнула. Поднялась с пола и сунула рулон за пазуху комбинезона. Распечатку нужно будет уничтожить, только она пока не знала, каким способом.

– Я стер копии всего, что получил от тебя, – сказал Скотти. – Мне конец уже за то, что я это смотрел. И ты должна поступить так же.

Джульетта похлопала по нагрудному карману, ощутила там твердый брикетик флешки.

– И еще, Джулс… можешь оказать мне услугу?

– Что угодно.

– Проверь, можно ли меня каким-то образом перевести обратно в механический? Я больше не хочу здесь находиться.

Она кивнула и сжала его плечо.

– Сделаю все, что смогу, – пообещала она, ощущая внутри тяжесть из-за того, что втянула несчастного парня в эту историю.

На следующее утро Джульетта пришла на работу с опозданием и совершенно вымотанная. Ноги и спина болели после спуска в компьютерный отдел, к тому же поспать ей не удалось ни минуты. Всю ночь она металась и ворочалась, гадая, не наткнулась ли на ту шкатулку, которую лучше было бы не открывать. Возможно, она стала задавать вопросы, на которые существовали только плохие ответы. Если она выйдет в кафе и посмотрит туда, куда обычно избегала смотреть, то увидит двух последних чистильщиков, лежащих на склоне холма и обнимающих друг друга. Неужели эти двое влюбленных бросились навстречу смертоносному ветру как раз из-за того, что Джульетта сейчас пыталась раскопать? Страх в глазах Скотти вынудил ее задуматься, достаточно ли осторожно она себя вела. Она взглянула через стол на своего помощника – еще более зеленого новичка на этой работе, чем она. Тот что-то перепечатывал из лежащей перед ним папки.

– Эй, Питер!

– Да? – отозвался он, подняв взгляд от клавиатуры.

– Ты ведь до этого был в юридическом? Был «тенью» судьи?

Он чуть склонил голову:

– Нет, помощником в суде. А практикантом я был в офисе помощника шерифа на средних этажах, за исключением последних нескольких лет. Я хотел попасть на эту работу, но не было вакансий.

– Ты там и вырос? Или на самом верху?

– На средних. – Он опустил руки на колени и улыбнулся. – Отец у меня был водопроводчиком на гидропонных фермах. Умер несколько лет назад. А мама работает в роддоме.

– Правда? Как ее зовут?

– Ребекка. Она одна из…

– Я ее знаю. Она там практиковалась, когда я была еще девчонкой. Мой отец…

– Он работает в верхнем роддоме, знаю. Я не хотел про это говорить…

– Почему? Эй, если тебя тревожит, что я начну играть в фаворитов, то признаю: виновна. Ты теперь мой помощник, и я буду тебя поддерживать.

– Нет, дело не в этом. Я просто не хотел, чтобы вы на меня косо смотрели. Я ведь знаю, что вы со своим отцом не…

Джульетта прервала его взмахом руки:

– Он все еще мой отец. Мы просто отдалились друг от друга. Передай своей маме привет от меня.

– Обязательно.

Питер улыбнулся и склонился над клавиатурой.

– Слушай, у меня к тебя вопрос. Я кое-что не могу понять.

– Конечно, – отозвался он, взглянув на нее. – Спрашивайте.

– Можешь объяснить, почему дешевле передать кому-нибудь записку с носильщиком, чем просто послать сообщение с компьютера?

– О, конечно. – Он кивнул. – Сообщение обойдется в четверть чита за букву. Дорого получается!

Джульетта рассмеялась:

– Нет, я знаю, сколько это стоит. Но ведь и бумага тоже недешева. И носильщики работают не бесплатно. Но мне кажется, что пересылка сообщений должна быть практически бесплатной, понимаешь? Это просто информация. Она ничего не весит.

Питер пожал плечами:

– Сколько себя помню, это всегда стоило четверть чита за букву. Не знаю. Кстати, у нас суточный лимит на сообщения, пятьдесят читов в день, плюс неограниченное количество в случае чрезвычайных ситуаций. Я бы не стал по этому поводу напрягаться.

– Да я не напрягаюсь, мне просто неясно. То есть я понимаю, почему нельзя снабдить всех рациями вроде наших, – потому что передавать информацию может только один человек, а нам нужен свободный эфир для экстренной связи. Но ведь мы можем принимать и посылать сколько угодно электронных сообщений одновременно.

Питер уперся локтями в стол и положил на кулаки подбородок:

– Ну… подумайте о стоимости серверов и электричества. Нужно добывать и сжигать нефть, обслуживать проводные линии связи, обеспечивать охлаждение и так далее. Особенно если по сети идет плотный поток информации. И сравните с затратами на связь с помощью записок: достаточно вылить бумажную массу на сетку, дать ей высохнуть, написать несколько слов и отдать человеку, который и так уже идет наверх или вниз. Неудивительно, что это дешевле!

Джульетта кивнула, но лишь чтобы показать, что услышала его. У нее самой такой уверенности не было. Ей очень не хотелось озвучивать причину этих сомнений, но сдержаться она не смогла.

– Но что, если тут замешано что-то другое? Что, если сообщения сделали такими дорогими специально?

– Зачем? Чтобы заработать? – Питер щелкнул пальцами. – Чтобы занять носильщиков работой по доставке записок?

Джульетта покачала головой:

– Нет, чтобы сделать общение более трудным. Или как минимум дорогим. Скажем, чтобы разделить нас, заставить держать свои мысли при себе.

Питер нахмурился:

– Зачем кому-то этого хотеть?

Пожав плечами, Джульетта посмотрела на экран компьютера и медленно потянулась к рулону распечаток, лежащему на коленях. Она напомнила себе, что больше не живет среди людей, которым может безоговорочно доверять.

– Не знаю, – ответила она. – Забудь об этом. Просто глупая мысль.

Она подтянула к себе клавиатуру, и тут Питер заметил значок чрезвычайной ситуации.

– Ого! Еще одно предупреждение, – сказал он.

Она подвела курсор к мигающей иконке и услышала, как Питер шумно выдохнул.

– Да что за чертовщина здесь происходит? – спросил он.

Джульетта вывела сообщение на экран и пробежала его глазами, не веря увиденному. Она точно не ожидала, что ее работа окажется такой. И люди точно не должны были умирать настолько часто. А может, она, вечно уткнувшаяся носом в какую-нибудь трансмиссию или масляный картер, просто не знала о подобном раньше?

Мигающий над сообщением цифровой код она опознала, даже не заглядывая в справочную таблицу. Он уже становился печально знакомым. Очередное самоубийство. Имя покойного не сообщалось, но был указан номер офиса. И она знала этот этаж и адрес. Ее ноги все еще болели от визита туда.

– Нет… – пробормотала она, хватаясь за край стола.

– Хотите, я… – Питер потянулся к рации.

– Нет, черт побери.

Джульетта покачала головой. Она оттолкнулась от стола, опрокинув мусорную корзину, из которой вывалились папки с закрытыми делами. Туда же выкатился и рулон с ее коленей.

– Я могу…

– Я этим займусь, – сказала Джульетта, отмахиваясь. – Проклятье!

Она тряхнула головой. Комната вокруг нее кружилась, все стало расплывчатым. Она побрела к двери, разведя для равновесия руки. Питер вдруг снова метнулся к экрану, схватил мышь, щелкнул по чему-то.

– Э-э, Джульетта?..

Она уже почти доковыляла до двери, внутренне настраиваясь на долгий и мучительный спуск.

– Джульетта!

Обернувшись, она увидела бегущего к ней Питера. Его рука нашаривала рацию на бедре.

– Что?

– Мне очень жаль… Это… Даже не знаю, как и сказать…

– Выкладывай, – нетерпеливо потребовала она.

Она сейчас могла думать только о висящем в петле Скотти. Эта картина электрическим током пронзала ее мозг. Именно так ее больное воображение нарисовало сцену его смерти.

– Я только что получил личное сообщение и…

– Отвечай на него, если хочешь, а мне надо спуститься туда.

Джульетта развернулась к лестнице. Питер схватил ее за руку. Грубо. И сжал.

– Мне очень жаль, мэм, но я должен вас арестовать…

Джульетта резко повернулась к нему и увидела, насколько он неуверен в себе.

– Что ты сказал?

– Я лишь выполняю свой долг, шериф, клянусь.

Питер потянулся к наручникам. Джульетта уставилась на него и не поверила своим глазам, когда он защелкнул наручник на ее запястье и стал возиться со вторым.

– Питер, что происходит? Мне надо срочно встретиться с другом…

Он покачал головой:

– В сообщении сказано, что вы подозреваемая, мэм. И я лишь выполняю то, что мне велели…

И с этими словами он защелкнул второй браслет. Джульетта ошарашенно уставилась на свои руки, не в силах выкинуть из головы образ друга, висящего в петле.

Ей было разрешено принимать посетителей, но кому бы Джульетта позволила увидеть себя в камере? Никому. И она сидела, прислонившись спиной к решетке. Тусклый вид на внешний мир становился чуть ярче с восходом невидимого солнца, а на полу возле нее не было ни папок, ни призраков. Она осталась одна с несколькими мертвецами за спиной – а простая и понятная жизнь теперь была где-то очень далеко.

– Я уверен, что все обойдется, – послышался голос за спиной.

Джульетта обернулась и увидела стоящего позади Бернарда, который держался за прутья.

Она встала и пересела на койку, повернувшись спиной к экрану.

– Вы знаете, что я этого не делала. Он был моим другом.

Бернард нахмурился:

– За что, по-вашему, вас арестовали? Парень совершил самоубийство. Скорее всего, обезумел после недавних трагедий. Такое случается, когда люди переселяются в другую секцию укрытия, оказываются далеко от друзей и семьи и берутся за работу, для которой не совсем подходят…

– Тогда почему меня здесь держат?

Джульетта вдруг поняла, что повторной очистки может и не быть. В стороне, в конце коридора, она увидела Питера. Тот расхаживал взад-вперед, как будто приблизиться ему мешал невидимый барьер.

– Несанкционированное проникновение на тридцать четвертый этаж. Угрозы, вмешательство в дела компьютерного отдела, вынос собственности отдела из охраняемых помещений…

– Чушь. Меня вызвал один из ваших работников. Я имела полное право там находиться!

– Мы это проверим. Точнее, Питер проверит. Боюсь, ему придется изъять ваш компьютер в качестве улики. Мои люди внизу достаточно квалифицированны, чтобы…

– Ваши люди? Вы кем пытаетесь быть – мэром или главой АйТи? Я проверяла, и в Пакте сказано, что вы не можете занимать одновременно…

– Этот вопрос вскоре будет выставлен на голосование. Пакт и прежде корректировали. Он допускает изменения, когда того требуют обстоятельства.

– И поэтому вы хотите убрать меня с дороги. – Джульетта подошла к решетке, чтобы видеть Питера Биллингса, а он мог видеть ее. – Полагаю, вы уже давно нацелились на эту должность? Я права?

Питер юркнул в сторону и скрылся из виду.

– Джульетта. Джулс. – Бернард покачал головой и прищелкнул языком. – Я не хочу убирать тебя с дороги. Я не способен поступить так ни с кем. Я хочу, чтобы люди находились на своих местах. Там, где они приносят наибольшую пользу. А Скотти для АйТи не подходил. Теперь я это вижу. И не думаю, что ты была рождена для работы наверху.

– Так что, меня отправляют в изгнание обратно в механический? Это запланировано? На основании каких-то идиотских обвинений?

– «Изгнание» – ужасное слово. Наверняка ты имела в виду другое. И разве ты не хочешь вернуться на прежнюю работу? Разве ты не была тогда счастливее? Здесь, наверху, нужно знать очень много такого, чему ты никогда не училась. И люди, решившие, что ты лучше всех подходишь для этой работы, и наверняка планировавшие готовить тебя постепенно…

Он не договорил, заставив Джульетту мысленно завершить фразу. Она представила два свежих могильных холмика в садах и несколько брошенных на них ритуальных корочек и плодов.

– Я разрешу тебе собрать вещи, которые не понадобятся в качестве вещественных доказательств, а потом вернуться в механический. Если по дороге вниз ты будешь встречаться с помощниками шерифа и отмечаться у них, мы снимем с тебя все обвинения. Считай это продлением моего скромного… праздника прощения.

Бернард улыбнулся и поправил очки.

Джульетта стиснула зубы. Она вдруг поняла, что еще ни разу за всю жизнь не била кого-нибудь по лицу.

И лишь страх промахнуться, сделать это неудачно и разбить костяшки пальцев о стальные прутья не дал ей восполнить недостающий опыт.

С момента ее появления наверху прошла всего неделя, и уходила Джульетта с меньшим количеством пожитков, чем пришла сюда. Ей выдали синий комбинезон механика, слишком большой по размеру. Питер даже не попрощался с ней – Джульетта решила, что больше от стыда, чем от злости. Он проводил ее от кафе до начала лестницы, а когда она повернулась, чтобы пожать ему руку, то увидела, что Питер стоит, глядя на ботинки и сунув большие пальцы в карманы комбинезона. Слева на груди у него болталась криво приколотая звезда шерифа.

И Джульетта начала долгий спуск через все укрытие. Физически он должен был оказаться легче, чем подъем, но стал более изнурительным в другом отношении. Что именно происходит в укрытии и почему? Она невольно оказалась в гуще событий, и на нее легла часть вины. Ничего не случилось бы, если бы ее оставили в механическом, если бы на встречу с ней вообще не приходили. Она так и продолжала бы воевать с разладившимся генератором, не спать по ночам в ожидании аварии и неизбежного хаоса, когда всем придется учиться выживать на резервном электропитании в течение десятилетий, которые понадобятся для восстановления главного генератора. Вместо этого ей пришлось увидеть аварии другого типа, когда отказывали не детали, а тела. Тяжелее всего ей было думать о Скотти, таком многообещающем и одаренном парне, ушедшем, так и не успев дать своим талантам раскрыться.

Шерифом она пробыла совсем недолго, звезда появилась на ее груди лишь на мгновение, и все же ей неудержимо хотелось расследовать смерть Скотти. В его самоубийстве явно что-то было не так. Определенные признаки, конечно, имелись. Он боялся выйти из своего офиса, но прежде он учился у Уокера и мог перенять у старика привычку к затворничеству. И еще Скотти хранил секреты, слишком серьезные для его молодого ума и настолько его напугавшие, что он попросил ее немедленно прийти, – но Скотти когда-то учился и у нее, так что она знала наверняка: у него не было склонности к самоубийству. Джульетта вдруг подумала: а имелась ли такая склонность у Марнса? И если бы Джанс сейчас оказалась рядом с ней, то не потребовала бы мэр, чтобы Джулс расследовала обе эти смерти? Разве она не сказала бы, что обе официальные версии – ложь?

– Не могу, – прошептала Джульетта призраку.

Торопящийся наверх носильщик повернул к ней голову.

Остальные мысли она оставила при себе. Спустившись до лестничной площадки роддома, где работал ее отец, Джульетта надолго задержалась и еще сильнее, чем по пути наверх, задумалась о встрече с ним. В тот раз ей помешала гордость. А теперь стыд заставил ее отправиться вниз, прочь от него; она проклинала себя за мысли о призраках из прошлого, казалось бы уже давно изгнанных из памяти.

На тридцать четвертом, перед входом в АйТи, ей тоже захотелось остановиться. В офисе Скотти должны были остаться улики. Возможно, даже нечто такое, от чего не смогли избавиться. Но она покачала головой. Как бы ни было тяжело оставлять за спиной место преступления, она понимала, что ей не дадут даже приблизиться к офису Скотти.

Спускаясь, она задумалась о местоположении компьютерного отдела в укрытии и решила, что оно не случайно. Ей нужно будет пройти еще тридцать два этажа, чтобы отметиться у первого помощника шерифа, офис которого находится в центре средней секции укрытия. А офис шерифа располагался на тридцать три этажа выше. Таким образом, отдел АйТи находится на максимальном удалении от любого из органов правопорядка.

Джульетта тряхнула головой – подобные мысли были уже на грани паранойи. Так диагнозы не ставятся. И отец сказал бы ей именно это.

С первым из помощников шерифа она встретилась около полудня, получила от него ломоть хлеба и фрукты, после чего в хорошем темпе прошла средние этажи. Шагая мимо жилых верхних этажей, она задумалась, на каком из них живет Лукас и знает ли он вообще про ее арест.

Усталость прошедшей недели словно тянула ее вниз по лестнице, сила тяжести впечатывала ботинки в ступени, а бремя пребывания в должности шерифа стало ослабевать, когда она оставила свой прежний кабинет далеко позади. По мере приближения к механическому отделу все это постепенно сменялось нетерпеливым желанием вернуться к друзьям, пусть даже с позором.

На сто двадцатом этаже Джульетта зашла отметиться к Хэнку, помощнику шерифа в нижней секции. Его она знала уже давно, а теперь ей все чаще стали встречаться знакомые люди. Ей махали, но лица у всех были угрюмы, как будто они знали о том, что с ней случилось. Хэнк попытался уговорить ее остаться и немного отдохнуть, но Джульетта задержалась у него совсем ненадолго, только из вежливости, наполнила флягу и быстро прошла оставшиеся двадцать этажей, добравшись до места, которое считала домом.

Нокс явно пришел в восторг от ее возвращения. Он стиснул ее в объятиях, приподняв и царапая лицо бородой. От него пахло смазкой и потом. Здесь, внизу, Джульетта почти не замечала этой смеси запахов, потому что ей самой никогда не удавалось окончательно от них избавиться.

Джульетта направилась в свою прежнюю комнату. По пути ее хлопали по спине, желали удачи, спрашивали о жизни наверху, называли в шутку шерифом и добавляли грубоватые фривольности, среди которых она выросла и к которым привыкла. Джульетту это опечалило больше всего. Она настроилась что-то сделать – и потерпела неудачу. И тем не менее друзья были рады ее возвращению.

Ширли из второй смены заметила ее идущей по коридору и прошла с Джульеттой остаток пути до ее комнаты. Она рассказала о состоянии генератора и производительности новой нефтяной скважины, как будто подруга просто вернулась из короткого отпуска. Джульетта поблагодарила ее, вошла к себе и пинками разбросала ворох записок, сунутых под дверь. Стянула лямки рюкзака, бросила его на пол и рухнула на койку, слишком вымотанная и злая на себя, даже чтобы плакать.

Ночью она проснулась. На маленьком дисплее светилось время: 2:14.

Джульетта села на краешек старой койки, все еще одетая в комбинезон с чужого плеча, и подвела итог. Жизнь еще не закончилась, решила она. Просто у нее сейчас скверное настроение. Завтра, пусть даже от нее такого не ждут, она вернется на работу – поддерживать жизнь в укрытии. Делать то, что она умеет лучше всего. Ей необходимо было принять здешнюю реальность и отложить прочие мысли. Все это уже казалось ей очень далеким. Она даже сомневалась, что пойдет на похороны Скотти, если только его тело не спустят сюда, чтобы закопать в самом подходящем для него месте.

Джульетта достала клавиатуру с настенной полки, обратив внимание, что все в комнате покрыто глубоко въевшейся грязью. Прежде она этого не замечала. Клавиши были жирными от смазки, которую она приносила на пальцах после каждой смены. Монитор тоже оказался заляпанным. Она подавила желание протереть его, решив, что сперва нужно как следует прибраться в комнате. Сейчас она смотрела на все вокруг свежим и более критичным взглядом.

Понимая, что заснуть все равно не сможет, Джульетта включила монитор, чтобы посмотреть журналы работ на следующий день – что угодно, лишь бы не думать о прошлой неделе. Но не успела она открыть диспетчер задач, как увидела, что в ее почтовом ящике лежит более десятка писем. Так много она никогда не получала. Обычно люди просто совали записочки под дверь, но она была очень далеко отсюда, когда стало известно о ее аресте, а потом у нее не оказалось доступа к компьютеру.

Джульетта запустила почтовую программу и открыла самое последнее письмо. Оно было от Нокса. Всего два символа: точка с запятой и скобка. Улыбка за полчита.

Джульетта невольно сама улыбнулась. Она все еще ощущала запах Нокса на своей коже и поняла, что, с его точки зрения, все относящиеся к Джульетте слухи, которые просачивались вниз по лестнице, ерунда по сравнению с радостью ее возвращения. Наверное, для него худшим из всего случившегося за последнюю неделю стала необходимость заменить кем-то Джульетту в первой смене.

Джулс открыла следующее письмо, от мастера третьей смены, – тот приветствовал ее дома, наверное, радовался, что его команде не придется больше отрабатывать дополнительное время, чтобы помочь первой смене.

Были и другие. Записка от Ширли стоимостью в дневную зарплату с пожеланием удачного путешествия. Отправители всех остальных посланий рассчитывали, что она получит их еще наверху, хотели облегчить ей возвращение и надеялись, что она не станет презирать себя, чувствовать униженной или вообще неудачницей. Подумав, насколько все это было тактично, Джульетта едва не расплакалась. Она представила свой стол, в прошлом стол Холстона, с которого забрали ее компьютер. Она просто не имела физической возможности прочитать все эти сообщения, когда должна была их прочесть. Джульетта вытерла слезы и решила думать о письмах не как о напрасно потраченных деньгах, а как о проявлениях дружбы.

Читая их одно за другим, она пыталась сдерживать эмоции, и из-за этого последнее сообщение особенно ее потрясло. Оно было длиной в несколько абзацев. Джульетта предположила, что это официальный документ, наверное, список ее правонарушений и выдвинутое против нее обвинение. Послания такого объема раньше приходили только из офиса мэра, только по праздникам – и всем обитателям укрытия. Но тут она увидела, что это сообщение от Скотти.

Джульетта выпрямилась и попыталась сосредоточиться. Стала читать с начала, проклиная вновь навернувшиеся слезы:

Джульетта перечитала сообщение уже сквозь слезы. Голос призрака пытался предупредить ее о чем-то, но с опозданием. И это не был голос человека, готовящегося к смерти, – вот что она поняла. Джульетта посмотрела на время отправления – письмо ушло еще до того, как она вернулась в тот день в офис. То есть до смерти Скотти.

«До того, как его убили», – поправила она себя. Наверное, засекли, что он ищет информацию. А может, их насторожил ее визит. А что, если в АйТи взломают ее почту? Пока этого, скорее всего, не произошло, иначе она не увидела бы письма Скотти.

Джульетта вскочила с койки и схватила одну из валяющихся возле двери бумажек. Достав из рюкзака карандаш, она снова уселась на койку и переписала все письмо, вплоть до ошибок, дважды проверила все цифры, а потом удалила его. К тому времени, когда она закончила, руки у нее тряслись, как будто она ожидала, что кто-то невидимый уже мчится к ней, надеясь вломиться в ее компьютер раньше, чем она успеет избавиться от улик. А хватило ли Скотти осторожности, чтобы удалить это письмо из своего компьютера? Она предположила, что он его удалил, – если был в здравом уме.

Джульетта откинулась на спинку койки, держа копию письма в руке. Все мысли о расписании работ на завтра давно улетучились. Теперь она думала о зловещей неразберихе, вращающейся вокруг нее и растекающейся по укрытию. Все в нем разладилось, сверху донизу. Огромный набор шестеренок разбалансировался. Она слышала этот шум, начавшийся на прошлой неделе, – скрежет и лязг машины, сорвавшейся с креплений и оставляющей за собой бездыханные тела.

И Джульетта оказалась единственной, кто был способен слышать. Только она про это знала. Но не представляла, кому она может довериться, кто способен ей помочь все исправить. Тем не менее одно она знала точно: чтобы снова провести выравнивание и регулировку, потребуется урезать чью-то власть. И то, что после этого произойдет, никак нельзя будет назвать «каникулами».

Джульетта пришла к Уокеру в его мастерскую в пять утра, беспокоясь, что тот может еще спать, но уже в коридоре почувствовала явный запах горячего припоя. Она вошла в открытую дверь и постучала. Уокер поднял взгляд от печатной платы. От кончика его паяльника спиралькой поднимался дымок.

– Джулс! – воскликнул он, потом снял с седой головы очки с мощными линзами и положил их вместе с паяльником на металлический рабочий стол. – Я слышал, что ты вернулась. Собирался послать тебе записочку, но… – Он махнул рукой в сторону множества деталей и плат с прицепленными заказами на ремонт. – Ужасно занят, – пояснил он.

– Забудь.

Она обняла Уокера, ощущая исходящий от его кожи запах нагретого металла, который всегда напоминал ей о нем. И о Скотти.

– Я уже чувствую себя виноватой, что отнимаю у тебя время, – сказала Джульетта.

– Да? – Он отступил на шаг и всмотрелся в нее, хмуря седые кустистые брови. От тревоги морщины на его лице стали четче. – У тебя есть что-то для меня? – Он окинул ее взглядом снизу доверху в поисках чего-то неисправного. Эта привычка появилась у него уже давно, потому что ему всю жизнь приносили для ремонта всякие мелкие детали и приборы.

– Вообще-то, я лишь хотела одолжить твои мозги.

Джульетта уселась на один из стульев, Уокер сел на другой.

– Валяй, – отозвался он и вытер лоб рукавом.

Джульетта увидела, каким старым он стал. Она помнила его еще почти без седины, морщин и пигментных пятнышек на коже. И помнила его ученика.

– Это связано со Скотти, – предупредила она.

Уокер отвернулся и кивнул. Попытался что-то сказать, потом постучал кулаком по груди и прокашлялся.

– Чертовски жаль, – только и смог он произнести и уставился в пол.

– Наш разговор может подождать. Если тебе нужно время…

– Я уговорил его согласиться на эту работу, – признался Уокер, покачивая головой. – Помню, когда пришло то предложение, я все боялся, что он откажется. Из-за меня, понимаешь? Испугается, что меня огорчит его уход. Тогда я почти заставил его согласиться. – Уокер посмотрел на нее, глаза у него блестели. – А я лишь хотел, чтобы он знал, что у него есть свобода выбора. И не собирался его отталкивать.

– Ты этого и не делал. Никто так не думает.

– Как мне кажется, он не нашел там счастья. Его дом был здесь.

– Ну, для нас он был слишком умен. Не забывай про это. Мы всегда так говорили.

– Он любил тебя, – сказал Уокер и вытер глаза. – Черт, как этот мальчишка на тебя смотрел…

Джульетта почувствовала, что у нее снова наворачиваются слезы. Она достала из кармана письмо Скотти, переписанное на обороте записки. Ей пришлось напомнить себе, для чего она сюда явилась.

– Просто не в его характере было выбирать легкий путь… – пробормотал Уокер.

– Не в его. Уокер, мне надо обсудить с тобой нечто такое, что не должно выйти за пределы этой комнаты.

Он рассмеялся. Наверное, чтобы не всхлипнуть.

– Как будто я сам отсюда когда-нибудь выхожу.

– Ну, значит, это нельзя обсуждать с кем-либо еще. Вообще ни с кем. Хорошо?

Он кивнул.

– Я не думаю, что Скотти покончил с собой.

Уокер уткнулся лицом в ладони, наклонился и зарыдал. Джульетта встала, подошла к нему, обняла вздрагивающие плечи.

– Я знал это, – всхлипнул он. – Знал, знал.

Он посмотрел на нее. По седой недельной щетине катились слезы.

– Кто это сделал? Они ведь заплатят, да? Скажи, кто это сделал, Джулс.

– Кем бы они ни были, вряд ли им пришлось идти далеко.

– АйТи? Чтоб их черт побрал!

– Уокер, ты должен помочь мне с этим разобраться. Скотти послал мне письмо незадолго до того, как… словом, до того, как был убит.

– Послал тебе письмо?

– Да. Понимаешь, я с ним до этого встречалась – в тот же день, но раньше. Он попросил меня прийти.

– В АйТи?

Она кивнула.

– Я нашла кое-что в компьютере последнего шерифа…

– Холстон. – Уокер склонил голову. – Последний чистильщик. Да, Нокс приносил мне что-то от тебя. Нечто вроде программы. Я ему сказал, что Скотти с ней разберется лучше кого угодно, вот мы и переслали все ему.

– Что ж, ты оказался прав.

Уокер вытер щеки и кивнул:

– Он был умнее любого из нас.

– Знаю. Он сказал мне, что это код программы, создающей очень четкие картинки. Вроде изображений внешнего мира…

Джульетта подождала секунду-другую, чтобы увидеть, как он отреагирует. В большинстве ситуаций было запрещено даже произносить подобные слова. Уокер не шелохнулся. Как она и надеялась, он оказался достаточно стар, чтобы преодолеть детские страхи. И вероятно, настолько одинок и печален, что ему было плевать на запреты.

– В письме он упомянул что-то о том… вот: «Плотность п-к-с-л не подходит». – Она показала ему копию письма на бумажке.

Уокер схватил свои очки.

– Пиксели, – фыркнул он. – Он написал про точечки, создающие изображение. Каждая точка и есть пиксель. – Он взял у нее письмо и перечитал. – Он пишет, что для него там опасно. – Уокер потер подбородок и покачал головой. – Будь они прокляты!

– Уокер, что за экран может иметь размер восемь на два дюйма? – Джульетта обвела взглядом платы, дисплеи и мотки всяческих проводов, разбросанные по мастерской. – У тебя есть что-нибудь такое?

– Восемь на два? Может, панель для вывода данных, как спереди у сервера, или что-то вроде этого. Самый подходящий размер, чтобы показать пару строк текста, внутреннюю температуру, тактовую частоту… – Он покачал головой. – Но с такой плотностью пикселей этого не сделать. И даже если бы нечто подобное было возможно, то не имело бы смысла. Твой глаз не отличил бы один пиксель от соседнего, даже если бы они сидели у тебя на кончике носа.

Уокер почесал щетину и снова уткнулся в письмо.

– Что за ерунду он пишет насчет ленты и шутки? Что это значит?

Джульетта встала рядом и заглянула в письмо.

– Сама об этом думала. Наверное, он имел в виду термоизоляционную ленту, которую прислал когда-то для меня.

– Кажется, что-то припоминаю про эту историю.

– Помнишь, как мы с нею намучились? Обмотали ею выхлопную трубу, и лента едва не загорелась. Не лента была, а полная дрянь. Кажется, он прислал записку и спросил, доставили ли нам ленту, а я вроде бы ответила, мол, спасибо, доставили, только эта лента не могла бы самоуничтожиться лучше, даже если бы ее специально такой сделали.

– Это и была та самая шутка?

Уокер развернулся на стуле и уперся локтями в стол. Он впился взглядом в рукописные буквы, словно это было лицо самого Скотти, его молодого ученика, пришедшего к нему в последний раз, чтобы сообщить нечто важное.

– И он пишет, что моя шутка оказалась правдой, – заметила Джульетта. – Я последние три часа не могла уснуть, думая об этом. До смерти хотелось с кем-то поговорить.

Уокер взглянул на нее через плечо, приподняв брови:

– Я не шериф, Уок. И задатков таких у меня нет. Мне не следовало туда уходить. Но я знаю так же точно, как любой из нас: то, что я собираюсь сказать, отправит меня на очистку…

Уокер немедленно встал и куда-то пошел. Джульетта прокляла себя за то, что явилась сюда и разболталась, а не отметилась выходом в первую смену, послав все к черту…

Уокер закрыл дверь в мастерскую и запер ее. Посмотрел на Джульетту и поднял палец, затем подошел к воздушному компрессору и вытянул из него шланг. Наконец он включил компрессор, который начал гнать воздух через шланг с ровным и громким шипением. Уокер вернулся к столу под жуткий грохот и сел. Его глаза умоляли Джульетту продолжать.

– Наверху есть холм с ложбиной, – начала она, чуть повысив голос из-за шума. – Не знаю, как давно ты видел этот холм в последний раз, но там рядом лежат два тела, муж и жена. Если присмотреться внимательнее, то можно увидеть еще с десяток тел чистильщиков по всему холму, все на разной стадии разложения. Большинство, конечно, уже исчезло. Развеялось прахом за долгие годы.

Уокер покачал головой, представив эту картину.

– Сколько уже лет они совершенствуют комбинезоны чистильщиков, чтобы у них появилось больше шансов? Сотни?

Он кивнул.

– И все же ни один из них не ушел дальше того холма. Но еще ни разу не было, чтобы им не хватило времени на очистку.

Уокер поднял голову и встретился с ней взглядом.

– «Твоя шутка оказалась правдой», – проговорил он. – Термолента. Она сделана так, чтобы самостоятельно разрушаться.

Джульетта сжала губы.

– И я так думаю. Но не только лента. Помнишь те прокладки, что мы получили пару лет назад из АйТи? Мы их заказали для водяных насосов, а нам доставили по ошибке не то?

– И мы тогда высмеивали айтишников, что они такие болваны и тупицы…

– Но болванами оказались мы сами, – подхватила Джульетта.

И ей было чертовски приятно сказать это другому человеку – и почувствовать, что ее новые идеи услышаны. И еще она знала, что оказалась права и насчет стоимости электронных писем: кто-то не хотел, чтобы люди общались. Думать-то никому не запрещено – тебя похоронят вместе со всеми мыслями. Но никакого сотрудничества, объединения в группы, обмена идеями быть не должно.

– Думаешь, нас тут внизу держат, потому что нефть рядом? – спросила она Уокера. – Я так не считаю. Больше не считаю. Мне кажется, они держат любого человека с зачатками способностей механика как можно дальше от себя. Есть две цепочки поставок, изготавливаются два варианта материалов и деталей, и все это – в строгом секрете. И кто станет спрашивать о чем бы то ни было, рискуя, что его отправят на очистку?

– Ты думаешь, они убили Скотти?

Джульетта кивнула:

– Уок, я думаю, что все обстоит намного хуже. – Она наклонилась к нему. Грохотал компрессор, шипел сжатый воздух. – Я думаю, что они убивают всех.

В шесть утра Джульетта вышла на работу в первую смену, вновь и вновь мысленно воспроизводя разговор с Уокером. Когда она появилась в диспетчерской, несколько находившихся там техников встретили ее долгими аплодисментами. Нокс лишь зыркнул на нее из угла, вновь став грубоватым и неприветливым. Он уже поздравил ее с возвращением и не собирался делать этого снова.

Она поздоровалась со всеми, кого не видела накануне вечером, и взглянула на список работ. Ей было трудно сосредоточиться на словах. Джульетта не могла отделаться от мыслей о бедняге Скотти: как он сопротивлялся, охваченный паникой, пока кто-то большой и сильный – или сразу несколько человек – его душил. Она подумала о его тщедушном теле, на котором наверняка осталось множество признаков насилия и которое вскоре станет питать корни на ферме. Подумала о супружеской паре, лежащей рядом на холме и заведомо лишенной шанса уйти дальше, заглянуть за горизонт.

Джульетта выбрала из списка работу, почти не требовавшую умственных усилий, и подумала о бедных Джанс и Марнсе и о том, какой трагической оказалась их любовь, – если она правильно догадалась о чувствах Марнса. Ей отчаянно хотелось поделиться своими знаниями со всеми, кто был в диспетчерской. Она обвела взглядом Меган и Рикса, Дженкинса и Марка и подумала о небольшой сплоченной армии, которую она может собрать. Укрытие прогнило до сердцевины, злодей оказался на посту мэра, отличного шерифа сменила марионетка, а хорошие мужчины и женщины так или иначе умирали.

Смешно было даже представить: она возглавляет отряд механиков, ведет его на штурм верхних этажей и устраняет несправедливость. А что потом? Не о таком ли восстании им рассказывали в школе? Не так ли оно началось? Одна-единственная дура с горячей кровью завладела сердцами легиона дураков?

Джульетта отправилась в насосную, влившись в утренний поток механиков, но думая больше о том, что следовало бы сделать наверху, чем о том, что нужно починить внизу. Она спустилась по одной из боковых лестниц, заглянула в кладовку, чтобы прихватить тяжелую сумку с инструментами, и потащила ее в одну из глубоких шахт, где насосы работали постоянно, откачивая из укрытия воду.

Кэрил, переведенная из третьей смены, уже трудилась возле бассейна шахты, накладывая заплаты на крошащийся цемент. Она помахала ей мастерком, Джульетта чуть кивнула и выдавила улыбку.

Отключенный насос-преступник висел на стене, запасной насос рядом с ним старался изо всех сил, разбрызгивая струи сквозь пересохшие и потрескавшиеся уплотнения. Джульетта заглянула в бассейн проверить уровень воды. Над ее мутной поверхностью едва виднелась нарисованная краской девятка. Джульетта быстро произвела расчет, зная диаметр бассейна и то, что он заполнен почти на девять футов. Хорошей новостью стало то, что у них в запасе почти день, прежде чем намокнут ботинки. В худшем случае они заменят насос на восстановленный из запчастей и поругаются с Хендриксом из-за того, что взяли этот насос со склада, вместо того чтобы чинить имеющийся.

Начав разбирать отказавший насос, то и дело поливаемая брызгами из его меньшего протекающего соседа, Джульетта задумалась о своей жизни, учитывая новую перспективу, открывшуюся после утренних размышлений и разговоров. Укрытие всегда было чем-то таким, что она воспринимала как должное. Священники говорили, что оно существовало всегда, сотворенное заботливым Господом, и что оно способно обеспечить людей всем необходимым. Джульетта давно усомнилась в этой байке. Пару лет назад она оказалась в первой бригаде, сумевшей пробурить скважину глубиной в три километра, чтобы добраться до нового месторождения нефти. Тогда она получила представление о масштабах мира внизу. А потом она собственными глазами увидела внешний мир, с его призрачными полосами дыма – облаками, – плывущими удивительно высоко. Она даже увидела звезду, а до нее, как говорил Лукас, и вовсе непостижимо далеко. Зачем Бог сотворил бы так много земли внизу, так много воздуха наверху – и всего лишь какое-то жалкое укрытие посередине?

И еще были древний полуразрушенный город на горизонте и картинки в детских книжках. И то и другое словно давало подсказки. Священники, разумеется, говорили, что горизонт есть доказательство того, что человеку не суждено его достичь и пересечь. А книжки с выцветшими картинками? Это лишь богатое воображение авторов, от которых в свое время избавились из-за создаваемых ими проблем.

Но Джульетта видела в этом отнюдь не плоды богатого воображения. Она провела детство в роддоме, по нескольку раз перечитала все книжки, и вещи, которые они описывали, равно как и чудесные представления актеров на базаре, казались ей более осмысленными, чем тот ветхий бетонный цилиндр, в котором они жили.

Джульетта отсоединила последний шланг и начала отделять насос от мотора. Стальная стружка намекала на поврежденную крыльчатку, а это означало, что нужно извлечь вал. Работая автоматически и выполняя последовательность действий, которые она в прошлом совершала неоднократно, Джульетта думала о множестве животных, населявших те книжки. Большую часть этих животных никто уже не видел собственными глазами. Она предположила, что единственная выдумка заключалась в том, что все животные говорили и вели себя по-человечески. В нескольких книжках такие фокусы проделывали мыши и курицы, а она точно знала, что уж они-то говорить не могут. Все прочие животные должны были где-то существовать – или существовали в прошлом. Она чувствовала это нутром, наверное, потому, что они не представлялись ей такими уж фантастическими. Все они были созданы по одному принципу, совсем как насосы в укрытии. Одно животное сотворено по аналогии с другим: некая конструкция оказалась пригодной, и кто бы ни разработал первую, он же разработал и все остальные.

В укрытии содержалось куда меньше смысла. Бог его не создавал – его, скорее всего, разработал АйТи. Это была новая гипотеза, но Джульетта начинала верить в нее все больше и больше. Они контролируют все важные части укрытия. Очистка есть высший закон и глубочайшая религия. И то и другое взаимосвязано и располагается за неприступными стенами АйТи. Есть и другие намеки – то, как компьютерщики отдалены от механического отдела и как расположены офисы помощников шерифа. Не говоря уже о статьях Пакта, практически гарантирующих неприкосновенность компьютерному отделу. А теперь обнаружилась вторая цепочка снабжения и серия заведомо дефектных запчастей, которые и были реальной причиной того, почему время выживания снаружи не удается продлить. Они создали это укрытие, и они же заперли в нем всех.

От возбуждения Джульетта едва не сорвала болт. Она обернулась взглянуть на Кэрил, но та уже ушла. Заплата на сером бетоне выделялась более темным пятном – вскоре оно высохнет и сольется со стеной. Джульетта обвела взглядом потолок насосной, где тянулись и переплетались кабелепроводы и трубы. Несколько паровых труб располагались сбоку, чтобы от их жара не расплавилась изоляция кабелей; с одной из труб свисала полоска термоленты. «Ее скоро потребуется заменить», – подумала Джульетта. Этой ленте было уже лет десять, а то и двадцать. Она вспомнила украденную ленту, из-за которой оказалась в центре скандала: та лента выдержала бы здесь от силы двадцать минут.

В этот момент Джульетта и поняла, что должна сделать. Устроить так, чтобы у всех упали повязки с глаз. Оказать услугу следующему глупцу, который что-то ляпнет или осмелится подумать вслух. И это будет легко. Ей даже ничего не придется делать самой – все сделают за нее. Понадобится лишь убедить кое-кого, а убеждать она умеет отлично.

Джульетта улыбнулась. Пока она извлекала из насоса сломанную крыльчатку, в голове у нее сложился список необходимого. Чтобы решить проблему, потребуется лишь заменить одну или две детали. И это будет идеальным способом добиться того, чтобы все в укрытии снова стало функционировать правильно.

Джульетта полностью отработала две смены; онемевшими от усталости руками она донесла инструменты до кладовки и направилась в душ. Там она обработала ногти над раковиной жесткой щеткой, решив поддерживать их в чистоте, как она делала наверху. Джульетта шла в столовую, предвкушая целую миску калорийной еды вместо жидковатого рагу из кролика в кафе на первом этаже. Шагая через вестибюль, у входа она увидела Нокса, беседующего с помощником шерифа Хэнком. По тому, как они повернулись и уставились на нее, она поняла, что говорили о ней. Сердце у нее сжалось. Первое, что пришло в голову, – что-то случилось с отцом. Или с Питером. Кого еще они могли у нее отнять из тех, кто был ей дорог? Они не стали бы сообщать ей что-либо о Лукасе, потому что не знали об их знакомстве.

Она резко повернулась и направилась к ним, когда они двинулись ей навстречу. Выражения их лиц подтвердили ее опасения. Произошло нечто ужасное. Джульетта не обратила внимания, что Хэнк потянулся к наручникам.

– Мне очень жаль, Джулс, – произнес он, когда они оказались рядом.

– Что случилось? – спросила Джульетта. – Что-то с отцом?

Хэнк смущенно наморщил лоб. Нокс покачивал головой и жевал бороду. На помощника шерифа он смотрел так, будто собирался его съесть.

– Нокс, что происходит?

– Прости, Джулс.

Он покачал головой. Кажется, он хотел сказать еще что-то, но не мог. Хэнк взял ее руку:

– Ты арестована за тяжелое преступление против укрытия.

Хэнк говорил так, как будто декламировал печальное стихотворение. На ее запястье сомкнулась сталь.

– Ты будешь осуждена и приговорена в соответствии с Пактом.

Джульетта повернулась к Ноксу:

– Что это значит?

Ее что, действительно снова арестовывают?

– Если тебя признают виновной, тебе будет предоставлена почетная возможность, – произнес Хэнк.

– Чего ты от меня ждешь? – прошептал Нокс.

Его мощные мышцы подергивались под тканью комбинезона. Он стиснул кулаки, когда вторая полоска металла защелкнулась на другом ее запястье. Великан Нокс выглядел так, словно он задумывал насилие – или даже убийство.

– Успокойся, Нокс, – ответила Джульетта и покачала головой. Ей была невыносима мысль, что из-за нее пострадает еще кто-то.

– Если люди изгонят тебя из этого мира… – продолжал зачитывать Хэнк. Голос у него дрожал, глаза увлажнились от стыда.

– Пусть будет так, – сказала Джульетта Ноксу и посмотрела мимо него. Там росла толпа возвращающихся со второй смены механиков, остановившихся посмотреть, как блудную дочь «глубины» заковывают в наручники.

– …то пусть в этом изгнании все твои грехи будут прощены, – закончил Хэнк.

Он посмотрел на Джульетту, сжимая цепь между ее запястий. По его лицу катились слезы.

– Мне очень жаль, – произнес он.

Джульетта кивнула. Стиснув зубы, она кивнула и Ноксу.

– Все хорошо, – сказала она, продолжая кивать. – Все хорошо, Нокс. Пусть будет так.

На подъем ушло три дня. Больше, чем требовалось, но нужно было соблюдать протокол. День на путь до офиса Хэнка, ночь в его камере. Утром за Джульеттой спустился помощник шерифа Марш, чтобы проводить еще на пятьдесят этажей вверх, в свой офис.

На второй день подъема ею овладело нечто вроде безразличия, и взгляды встречных людей соскальзывали с нее, как вода со смазки. Было трудно переживать за собственную жизнь – Джульетта подсчитывала все прочие несчастья, часть из которых случилась по ее вине.

Марш, как и Хэнк, пытался отвлечь ее разговорами, но в ответ Джульетта смогла бы сказать лишь, что они не на той стороне. Что зло вырвалось на волю. Поэтому она предпочла отмалчиваться.

В полицейском участке на среднем уровне ее поместили в уже вполне знакомую камеру, почти такую же, как в участке Хэнка внизу. Тут не было огромного экрана, просто стены из оштукатуренных шлакоблоков. Джульетта рухнула на койку быстрее, чем за ней заперли дверь, и лежала, как ей показалось, несколько часов, дожидаясь, когда ночь придет и сменится утром, когда новый помощник Питера явится за ней, чтобы сопроводить через последние оставшиеся этажи.

Время от времени Джульетта по привычке поглядывала на запястье, но Хэнк конфисковал у нее часы. Вероятно, он даже не знал, как их нужно заводить. Ее часы со временем окончательно сломаются и вновь превратятся в побрякушку, в бесполезную вещь, надетую на запястье вверх ногами ради красивого ремешка.

Это опечалило ее больше, чем следовало бы. Она потирала опустевшую руку, страстно желая узнать, который час, когда пришел Марш и сообщил, что к ней посетитель.

Джульетта села на койке и закинула ногу на ногу. Кто станет подниматься сюда из механического?

Когда она увидела по другую сторону решетки Лукаса, самообладание едва не покинуло ее. Шею свело, челюсти заныли, сдерживая всхлипы, а пустота в груди стала невыносимой. Лукас взялся за прутья, наклонил голову, касаясь лбом гладкой стали, и грустно улыбнулся.

– Привет, – сказал он.

Джульетта узнала его с трудом. Она привыкла видеть его в темноте, а когда они столкнулись на лестнице, она очень торопилась. Лукас оказался эффектным мужчиной с глазами старше, чем лицо. Зачесанные назад светло-каштановые волосы слиплись от пота, – наверное, он очень спешил, спускаясь сюда.

– Тебе не нужно было приходить, – проговорила Джульетта мягко и медленно, чтобы не заплакать.

Больше всего ее опечалило то, что кто-то видит ее за решеткой. Тот, кто, как она начала сознавать, ей небезразличен. Какое унижение…

– Мы боремся за тебя, – ответил он. – Твои друзья собирают подписи. Не сдавайся.

Она покачала головой:

– У вас ничего не получится. Не питайте особых надежд, пожалуйста. – Она подошла к решетке и сжала прутья чуть ниже его пальцев. – А ты меня даже не знаешь.

– Но я знаю, что все это чушь… – Он отвернулся, скрывая бегущую по щеке слезу. – Еще одна очистка? – выдавил он. – Зачем?

– Потому что они так хотят. Их уже не остановить.

Пальцы Лукаса скользнули по прутьям, сжали пальцы Джульетты. Она не могла освободить их, чтобы смахнуть слезы. Наклонив голову, она попыталась вытереть щеки плечом.

– Я шел к тебе в тот день… – Лукас тряхнул головой и глубоко вдохнул. – Шел пригласить тебя на свидание…

– Не надо, Лукас.

– Я рассказал о тебе маме.

– Ради всего святого, Лукас…

– Такое не может произойти. – Он покачал головой. – Не может. Ты не должна уходить.

Когда он посмотрел ей в глаза, Джульетта увидела в них даже больше страха, чем испытывала сама. Она высвободила одну руку и с ее помощью разжала его пальцы, удерживающие другую. Потом оттолкнула его ладони.

– Ты должен выкинуть это из головы, – сказала она. – Прости. Найди себе кого-нибудь. Не становись таким, как я. Не жди…

– Я думал, что уже нашел, – жалобно произнес он.

Она отвернулась, скрывая лицо.

– Уходи, – прошептала она.

Джульетта стояла неподвижно, ощущая его присутствие по другую сторону решетки – мальчишки, который знал о звездах, но ничего не знал о ней. И ждала, слушая его всхлипывания и сдерживая рыдания, пока наконец не раздались его шаркающие удаляющиеся шаги.

Она провела еще один вечер на холодной койке, еще один вечер в неведении относительно того, за что ее арестовали, вечер размышлений о боли и страданиях, которые она невольно причинила. Следующий день был последним днем подъема через страну незнакомцев, сквозь доносящийся отовсюду шепот об очистке, и Джульетта снова впала в транс, механически передвигая ноги.

В конце подъема ее провели в знакомую камеру мимо Питера Биллингса и ее бывшего стола. Сопровождающий тяжело опустился на скрипучий стул Марнса, жалуясь, что совсем вымотался.

Джульетта ощущала некую оболочку, сформировавшуюся вокруг нее за эти три долгих дня: твердую эмаль оцепенения и недоверия. Люди не стали говорить тише, просто она их хуже слышала. И они не держались от нее подальше, а лишь казались более отстраненными.

Джульетта сидела на койке и слушала, как Питер Биллингс обвиняет ее в заговоре. В мятом пластиковом пакете лежала флешка, похожая на рыбку, которая выпила всю воду в аквариуме и сдохла. Края у нее обуглились – ее каким-то образом достали из мусоросжигателя. Был предъявлен рулон распечатки – размотанный и лишь частично измельченный в утилизаторе. Зачитаны подробности ее поисков в компьютере. Джульетта знала, что большая часть обнаруженных ими данных принадлежит Холстону, а не ей. Но был ли смысл говорить об этом? У них и так хватало обвинений на несколько очисток.

Пока зачитывался список ее грехов, рядом с Питером стоял судья в черной мантии. Как будто ему действительно предстояло решить ее судьбу. Джульетта знала, что решение уже принято. И знала, кто именно его принял.

Имя Скотти прозвучало один раз, но она не уловила, в каком контексте. То ли они обнаружили письмо, посланное с его электронного адреса. То ли на всякий случай собирались обвинить Джульетту в его смерти. Кости хоронят с костями, а заодно и их секреты.

Она перестала слушать, отвернулась и принялась смотреть на маленький смерч, возникший на равнине и ползущий в сторону холмов. Через какое-то время он рассеялся, наткнувшись на пологий склон. Растворился, подобно стольким чистильщикам, выброшенным на едкий ветер и оставленным медленно истлевать.

Бернард так и не пришел. Слишком боялся или оказался слишком умен – этого Джульетте не суждено было узнать. Она посмотрела на свои руки, на въевшуюся под ногти полосочку смазки и поняла, что уже мертва. Но почему-то ее это не тронуло. И позади нее, и впереди тянулась цепочка тел. А она была всего лишь очередной жертвой. Шестеренкой в машине, которая вращается и скрежещет металлическими зубцами, пока не износится, пока от нее не отвалятся кусочки, вызывая новые повреждения, пока ее не понадобится вытащить, выбросить и заменить.

Пэм принесла ей из кафе овсянку и ее любимый жареный картофель. Джульетта оставила тарелку остывать за решеткой. Весь день носильщики доставляли и передавали ей записки из механического. Она была рада, что никто из друзей к ней не пришел. Их беззвучных голосов более чем хватало.

Плакали только глаза Джульетты, все остальное в ней слишком онемело. Она читала записки, роняя слезы. От Нокса пришло простое извинение. Она поняла, что ему легче было бы кого-нибудь убить или что-то натворить – даже если бы его изгнали за это, – чем признаться в бессилии при ее аресте, о чем, как написал Нокс, он будет жалеть всю жизнь. Другие слали ей одухотворенные послания, обещания встречи на другой стороне, запомнившиеся цитаты из книг. Ширли, наверное, знала ее лучше всех, потому написала краткий отчет о работе генератора и новой центрифуги для нефтеперегонной установки. Она сообщила, что все остается в порядке, и во многом благодаря Джульетте. Эти слова заставили ее тихонько всхлипнуть. Она провела по угольным буквам пальцем, перенося некоторые из черных мыслей друзей на себя.

Под конец Джульетта осталась с запиской Уокера в руках – единственной, смысл которой она не могла понять. И пока солнце заходило над суровым ландшафтом, а ветер стихал, позволяя пыли осесть, она снова и снова перечитывала его слова, пытаясь догадаться, что он хотел ей поведать.

Джульетта не заметила, как заснула, но, проснувшись, обнаружила вокруг койки записки, похожие на кусочки отвалившейся краски, а за ночь ей через решетку набросали еще. Джульетта повернула голову и уставилась в темноту, поняв, что там кто-то есть. Возле решетки стоял человек. Когда она зашевелилась, он отпрянул, звякнув по стальным прутьям обручальным кольцом. Она торопливо вскочила и подбежала к решетке на еще ватных после сна ногах. Ухватилась за прутья трясущимися руками и всмотрелась в темноту, пытаясь разглядеть фигуру, растворяющуюся во мраке.

– Папа?.. – окликнула она, протягивая руки сквозь решетку.

Но человек не обернулся. Высокий человек ускорил шаги, ускользая в бездну, превращаясь в мираж, столь же далекий, как воспоминания о детстве.

Заря оказалась красивой. В низких темных облаках появился просвет, позволивший лучам золотистого дыма косо скользнуть по склонам холмов. Джульетта лежала на койке, сунув руки под щеку, и смотрела, как полумрак уступает место свету. Из-за решетки тянуло холодной нетронутой овсянкой. Джульетта подумала о людях в АйТи, которые последние три ночи делали для нее комбинезон из паршивых материалов, доставленных из отдела снабжения. Он будет рассчитан на короткое время, достаточное для проведения очистки, но не более.

За все время изнурительного подъема в наручниках мысль о самой очистке ни разу не приходила ей в голову – до сего момента, до утра, когда ей предстояло выполнить эту обязанность. Джульетта с абсолютной уверенностью осознала, что не станет ее делать. Ей было известно, что так говорили все чистильщики до нее и что все они переживали некую магическую, а может, и духовную трансформацию на пороге смерти и все-таки проводили очистку. Но у Джульетты наверху не осталось ни одного человека, ради которого имело смысл это делать. Она была не первым чистильщиком из механического, но твердо решила стать первой, кто откажется.

Она так и заявила, когда Питер вывел ее из камеры и проводил к желтой двери. Внутри уже ждали техники из АйТи, добавляющие последние мелочи к ее комбинезону.

Джульетта выслушала инструкции с отстраненностью врача. Она видела все слабости и недостатки в конструкции комбинезона. Она поняла, что если бы не работала в две смены в механическом, чтобы обеспечивать откачку воды, добычу нефти и работу генератора, то даже во сне сделала бы комбинезон лучше этого. Она разглядывала прокладки и уплотнения, такие же что и в насосах, зная, что они специально созданы так, чтобы продержаться недолго. И она понимала, что блестящий слой термопленки, накладываемой перекрывающимися полосами для формирования наружного слоя комбинезона, сознательно сделан нестойким. Она едва не указала на это технику, когда тот уверял ее, что материалы использованы новейшие и лучшие. Он застегнул молнию, натянул ей перчатки, помог влезть в ботинки и объяснил назначение пронумерованных карманов.

Джульетта повторяла мантру из записки Уокера: «Не бойся. Не бойся. Не бойся».

«Настало время смеяться. Истина – это шутка, а в Снабжении они хороши».

Техник проверял ее перчатки и клапаны на липучке поверх молний, а Джульетта все ломала голову над посланием старого мастера. Почему он написал «Снабжение» с большой буквы? Может, она неправильно запомнила текст? Сейчас она ни в чем не была уверена. Полоску ленты обернули вокруг одного ботинка, затем вокруг второго. От этого спектакля Джульетту пробило на смех. Какая бессмысленная возня! Уж лучше бы ее похоронили на ферме, где от ее тела была бы хоть какая-то реальная польза.

Последним надели шлем – с ним обращались с очевидной осторожностью. Техник велел подержать его, пока регулировал круглый металлический воротник вокруг шеи. Джульетта посмотрела на свое отражение в щитке. Глаза выглядели запавшими и гораздо более старыми, чем она их помнила, и все же намного моложе, чем она себя ощущала. Наконец шлем встал на место, а в комнате, видимой сквозь тонированное стекло, стало темнее. Техник напомнил Джульетте о продувке аргоном, за которой последует огонь. Ей придется или быстро выйти, или умереть намного худшей смертью внутри.

Затем он оставил ее размышлять над этим выбором. Желтая дверь за его спиной с лязгом закрылась, внутреннее колесо на ней провернулось, как будто его крутил призрак.

Джульетта задумалась: может, ей лучше просто остаться внутри и сгореть, чтобы не поддаться духовному просветлению, заставляющему всех проводить очистку? Что скажут в механическом, когда рассказ о ее смерти опустится до дна укрытия? Кто-то станет гордиться ее упрямством, и она об этом знала. Кого-то ужаснет, что она ушла из жизни таким образом, сгинув в обугливающем кости аду. Немногие, наверное, даже подумают, что у нее не хватило смелости на первый шаг за дверь и что она напрасно потратила шанс увидеть внешний мир собственными глазами.

Комбинезон покрылся морщинами, когда в комнату стали накачивать аргон, создавая давление, временно сдерживающее внешние токсины. Джульетта побрела к двери едва ли не против своей воли. Когда появилась щель, листы тонкого пластика, закрепленные на стенах, плотно прижались к каждой трубе, обхватили низкую скамью – и Джульетта поняла, что конец наступил. Двери раздвинулись, укрытие треснуло, как гороховый стручок, и сквозь туман конденсирующейся влаги она увидела внешний мир.

Ее нога шагнула в проем, за ней другая. И Джульетта вышла, твердо решив покинуть этот мир на своих условиях, увидев его впервые собственными глазами – пусть даже через ограниченный портал: щиток шлема. Она вдруг сообразила, что примерный размер этой стеклянной пластины как раз и составляет два на восемь дюймов.

Бернард наблюдал за очисткой из кафе, пока техники собирали вещи и материалы в кабинете шерифа. У него вошло в привычку наблюдать за этим в одиночестве – техники редко к нему присоединялись. Они вытащили оборудование из кабинета и направились прямиком к лестнице. Бернард иногда сожалел о тех предрассудках и страхах, которые он культивировал даже в своих людях.

Перед камерой появился сперва шлем, а затем и поблескивающий силуэт Джульетты Николс. Она брела вверх по пандусу, скованно и неуверенно. Бернард бросил взгляд на настенные часы и протянул руку к стаканчику с соком. Затем устроился поудобнее, собираясь оценить реакцию очередного чистильщика на увиденное: свежий, яркий и чистый мир, бурлящий жизнью, трава ходит волнами под ветерком, сверкающий город за холмами манит к себе.

За свою жизнь он наблюдал почти дюжину очисток, всякий раз наслаждаясь первым движением, когда чистильщики оглядывались. Он видел, как мужчина, у которого в укрытии осталась семья, подпрыгивал перед камерами и размахивал руками так, словно призывал близких выйти, пытался жестами изобразить фальшивую благодать, выведенную на экран в щитке его шлема, – все напрасно, потому что других зрителей не было. Бернард видел, как люди ошалело пробовали поймать птиц в нарисованном небе, ошибочно считая их насекомыми, летающими перед лицом. Один чистильщик даже спустился обратно и принялся лупить в дверь, как будто подавая кому-то сигнал, – лишь потом он занялся очисткой. Все эти разнообразные реакции были напоминанием о том, что система работает. О том, что, независимо от индивидуальной психологии, вид всех этих фальшивых надежд рано или поздно заставляет чистильщиков сделать то, чего они обещали не делать.

Наверное, именно поэтому мэр Джанс так ни разу и не смогла набраться решимости наблюдать за казнью. Она понятия не имела о том, что они видят и ощущают, на что реагируют. На следующее утро она приходила, мысленно страдая, глядела на рассвет, по-своему скорбя о погибшем, и к ней старались не подходить. Но Бернард холил и лелеял эту иллюзию, которую он и его предшественники отточили до безупречности. Он улыбнулся, глотнул свежевыжатого фруктового сока и стал смотреть, как Джульетта бродит по склону, осваиваясь с ненастоящими ощущениями. На линзах камер был пока лишь тончайший слой грязи, не требующий даже полноценной очистки, но по опыту прежних процедур Бернард знал, что женщина все равно сделает то, что от нее требуется. Никто и никогда пока не увиливал.

Он глотнул еще соку и повернулся к кабинету шерифа – посмотреть, набрался ли Питер храбрости, чтобы прийти и увидеть все своими глазами. Но дверь оказалась прикрыта, осталась лишь щелочка. Бернард возлагал большие надежды на этого парня. Сегодня шериф, а когда-нибудь, возможно, и мэр. Бернард мог удерживать должность какое-то время, один или два срока, но он знал, что его настоящее место в АйТи, а нынешняя работа не для него. Или, точнее, другие его обязанности поручить кому-то будет гораздо труднее.

Он повернулся обратно, посмотрел на экран… и едва не выронил бумажный стаканчик.

Серебристая фигура Джульетты Николс уже поднималась по склону холма. Грязь на линзах осталась нетронутой.

Бернард вскочил, опрокинув стул. Подбежал к экрану, словно мог броситься вдогонку за нею.

А потом смотрел, ошеломленный, как она поднялась по темной расщелине и задержалась возле двух неподвижных тел. Бернард снова посмотрел на часы. Теперь уже в любой момент. В любой момент. Она рухнет и схватится за шлем. Начнет кататься по земле, вздымая пыль, соскальзывая вниз по склону, пока не замрет навсегда.

Но секундная стрелка двигалась размеренно – и Джульетта тоже. Оставив тела позади, она ровной и спокойной походкой взошла на вершину холма. Постояла там, разглядывая неизвестно что перед собой, и скрылась из виду, перевалив через гребень. Это невозможно!

Рука Бернарда была липкой от сока, когда он мчался вниз по лестнице. Смятый бумажный стаканчик он держал в кулаке. Догнав техников тремя этажами ниже, он швырнул стаканчик им в спины. Бумажный комок отскочил и, кувыркаясь, полетел вниз, обреченный упасть на какую-нибудь далекую лестничную площадку. Бернард выругал озадаченных техников и помчался дальше, перебирая ногами с такой скоростью, что рисковал споткнуться и упасть. Десятком этажей ниже он едва не врезался в первых оптимистичных путешественников, поднимающихся посмотреть на второй ясный рассвет за последние недели.

Когда Бернард наконец-то спустился на тридцать четвертый этаж, ноги у него подкашивались, дыхание сбилось, а очки едва держались на скользком от пота носу. Он проскочил двойные двери и крикнул, чтобы для него открыли турникет. Испуганный охранник подчинился, просканировав свое удостоверение за секунду до того, как Бернард отпихнул металлическую планку. Он буквально пробежал по коридору, дважды сворачивая, прежде чем очутился перед самой охраняемой дверью в укрытии.

Махнув перед сканером карточкой и набрав личный код, он торопливо вошел в дверь, расположенную в толстой стальной стене. В помещении с множеством серверов стояла жара. Одинаковые черные корпуса поднимались над кафельным полом памятниками былым возможностям, напоминанием о мастерстве и воплощении человеческих стремлений. Бернард зашагал между ними. Пот собирался на бровях, лампы слепили глаза. Он провел руками по панелям компьютеров. Их перемигивающиеся огоньки походили на радостные глаза, пытающиеся рассеять его гнев, а гул вентиляторов был подобен шепоту в надежде успокоить хозяина и повелителя.

Впрочем, вряд ли что-то могло его сейчас успокоить. Бернарда охватило единственное чувство: страх. Он вновь и вновь пытался понять, что же пошло не так. И дело было не в том, что Джульетта выживет – она никак не могла выжить, – а в том, что в его мандате вторым по важности пунктом после сохранения информации в компьютерах было никогда не выпускать никого из виду. Это требование имело высочайший приоритет. Он понимал почему и уже трепетал при мысли о последствиях сегодняшнего фиаско.

Он проклял жару, пока добрался до сервера у дальней стены. По вентиляционным трубам над его головой в серверную шел прохладный воздух из «глубины». Большие вентиляторы сзади вытягивали теплый воздух и качали его по другим трубам вниз, поддерживая холодные и мрачные этажи с трехзначными номерами в приемлемой теплоте. Бернард посмотрел на трубы с ненавистью, вспомнив энергетические каникулы, когда температура постепенно повышалась в течение недели, угрожая серверам, – и все из-за генератора, из-за той женщины, которой он только что позволил скрыться. От воспоминания в груди у него стало жарко. Он выругался, проклиная просчет в конструкции укрытия, отдавший контроль над вентиляцией механическому отделу – этим перемазанным в масле обезьянам, нецивилизованным жестянщикам. Он подумал о стоящих там уродливых и громких машинах, о запахе выхлопных газов и горящей нефти. Ему пришлось увидеть все это только однажды – чтобы убить человека, – но и тех воспоминаний хватало с лихвой. Сравнения грохочущих механизмов с серверами оказалось достаточно, чтобы у Бернарда появилось желание никогда не покидать родной АйТи. Здесь кремниевые микрочипы испускали характерный резкий аромат, когда нагревались, перемалывая потоки данных. Здесь пахло резиновой изоляцией кабелей – уложенных параллельно, аккуратно стянутых, помеченных и кодированных цветом, – по которым ежесекундно струились гигабиты чистых данных. Здесь он руководил восстановлением на жестких дисках всей информации, оказавшейся стертой во время последнего восстания. Здесь было идеальное место для размышлений в окружении машин, занятых тем же самым.

Но где-то внизу, где заканчивались эти вентиляционные трубы, пованивало грязью. Бернард вытер пот со лба, потом провел ладонью по ткани комбинезона. Мысль о той женщине, сперва ограбившей его, затем получившей из рук Джанс высшую должность по охране закона, а теперь посмевшей плюнуть на очистку, взять и уйти, опасно повысила его температуру.

Дойдя до сервера в конце ряда, Бернард втиснулся между ним и задней стеной. Висящий на шее ключик скользнул в смазанные внутренности замка на корпусе. Открывая один замок за другим, Бернард подумал, что она не могла уйти далеко. И вообще вряд ли ее выходка вызовет какие-то серьезные проблемы. Гораздо более важным казалось понять, что же пошло не так. Комбинезоны всегда должны были разрушаться вовремя. И всегда разрушались.

Открылась задняя стенка сервера и его почти пустые внутренности. Бернард убрал ключ обратно и отставил черную стальную панель в сторону. Горячий металл почти обжигал. Внутри на боковой стенке сервера висел полотняный мешочек. Бернард ослабил клапан, сунул внутрь руку и достал пластиковую гарнитуру – комплект из наушников с микрофоном. Он надел наушники, отрегулировал микрофон и размотал кабель.

Он сумеет сохранить все под контролем. Он глава АйТи. Он мэр. Питер Биллингс – его человек. Людям нравится стабильность – и он сможет поддерживать иллюзию стабильности. Люди боятся перемен – и он не даст им увидеть перемены. Он занимает обе руководящие должности, и кто посмеет выступить против него? У кого больше опыта и квалификации? Он это объяснит. Все будет в порядке.

И все же он испытывал сильный и непривычный страх, когда отыскал нужное гнездо и воткнул в него разъем кабеля. В наушниках немедленно пискнуло – соединение установилось автоматически.

Он все еще мог присматривать за АйТи. Мог обеспечить, чтобы такое не повторилось. Все было под контролем. Он мысленно повторил это, когда в наушниках щелкнуло, а попискивание прекратилось. Бернард знал, что на другом конце кто-то вышел на связь, хотя этот кто-то не удостоил его даже приветствием. В молчании ощутимо сквозило раздражение.

Бернард тоже решил обойтись без любезностей. И сразу начал с того, что ему было нужно сказать:

– Укрытие Один? Это Восемнадцатое.

Он слизнул пот с губы и поправил микрофон. Ладони внезапно стали холодными и липкими, а ему захотелось в туалет.

– Мы… э-э… возможно, у нас… э-э… у нас здесь небольшая проблема…

Путь был долгим, но особенно долгим он казался ребенку. Хотя Джульетта прошла своими ножками не так много ступенек, у нее было такое чувство, что она и родители идут уже несколько недель. Для нетерпеливой малышки все тянется вечность, а любое ожидание становится пыткой.

Она ехала на плечах отца, вцепившись ему в подбородок и плотно обхватив ногами шею. Находясь так высоко, она была вынуждена наклонять голову, чтобы не задевать верхние ступеньки. Сверху доносился стук ботинок и сыпались пылинки ржавчины, попадая ей в глаза.

Джульетта моргнула и уткнулась лицом в отцовские волосы. Несмотря на переполнявшее ее возбуждение, ритмичное покачивание плеч отца непреодолимо убаюкивало. Когда он пожаловался, что затекла спина, Джульетта проехала несколько этажей на руках у матери, обняв ее и постепенно погружаясь в сон.

Ей очень нравились звуки путешествия: перестук шагов и размеренное бормотание родителей, разговаривающих о всяких взрослых вещах. Джульетта то дремала, то просыпалась, и голоса родителей звучали то громче, то тише.

Путешествие казалось калейдоскопом туманных воспоминаний. Она вздрогнула от поросячьего визга за приоткрытой дверью, смутно запомнила сад, который они проходили, и окончательно проснулась от запаха чего-то сладкого. Потом был то ли обед, то ли ужин. В тот вечер Джульетта почти мгновенно заснула, выскользнув из отцовских рук в темную кровать. Наутро она проснулась рядом с кузиной, которую прежде не видела, и почти в такой же квартире, в какой жила сама. «Выходной», – поняла она по крикам старших детей, шумно игравших в коридоре, вместо того чтобы идти в школу. После холодного завтрака они с родителями снова очутились на лестнице, и Джульетте опять казалось, что они путешествуют целую вечность, а не один-единственный день. А потом ею вновь овладел сон, мягко стирая ощущение времени.

Еще через день они прибыли на площадку сотого этажа. Последние шаги Джульетта сделала сама, держась за руки родителей, а они объясняли ей значимость этого этажа. Они сказали, что теперь находятся в месте, которое называется «глубина». Нижняя треть укрытия. Они поддержали Джульетту, когда ее не совсем проснувшиеся ножки шагнули с последней ступеньки лестницы на площадку сотого этажа. Отец показал наверх, где над распахнутыми дверями был выведен краской большой номер: 100.

Эти два круга очаровали Джульетту. Они были как распахнутые глаза, впервые увидевшие мир. Она сказала папе, что уже умеет считать до ста.

– Знаю, что умеешь, – ответил он. – Потому что ты очень умная.

Джульетта вошла следом за мамой на базар, цепляясь ручонками за сильную и шершавую отцовскую ладонь. Люди тут были повсюду. Стоял шум, но приятный, радостный шум: все повышали голос, чтобы быть услышанными, совсем как в школе, когда из класса выходил учитель.

Джульетта боялась потеряться, поэтому крепко держалась за отцовскую руку. Они подождали, пока мать выменивала кое-что для обеда, обойдя десяток прилавков. Папа уговорил какого-то человека разрешить Джульетте сунуть руку через решетку клетки и погладить кролика. Шерсть у него оказалась очень мягкой. Джульетта испуганно отдернула руку, когда кролик повернул к ней голову, но тот жевал что-то невидимое и лишь со скукой посмотрел на нее.

Базар казался бесконечным, даже когда разноцветные ноги взрослых редели настолько, что Джульетта видела, где его границы. В стороны от главного прохода тянулись более узкие коридоры, забитые прилавками и палатками, сплетающимися в лабиринт цветов и звуков, но Джульетте туда заходить не разрешали. Она шла рядом с родителями, пока они не добрались до прямоугольной лестницы – таких она никогда в жизни не видела.

– Осторожно, – предупредила мама, помогая ей подняться на первую ступеньку.

– Я сама, – упрямо ответила Джульетта, но все же взялась за мамину руку.

– Два взрослых и один детский, – сказал отец кому-то наверху лестницы.

Джульетта услышала позвякивание упавших в коробку читов, – судя по звуку, та была полна. Когда отец прошел вперед, Джульетта увидела, что человек возле коробки с читами одет в разноцветную одежду, а на голове у него смешная и очень большая плоская шляпа. Девочке захотелось разглядеть его получше, но мать уже подвела ее к входу, положив руку на спину и шепнув на ухо, чтобы она догоняла папу. Смешной человек посмотрел на Джульетту, звякнул колокольчиками на шляпе и скорчил ей рожицу, высунув набок язык.

Джульетта рассмеялась, но все еще побаивалась странного человека, пока они искали внутри местечко, где можно сесть и поесть. Отец достал из сумки тонкое покрывало и расстелил его на широкой скамье. Мама заставила Джульетту снять туфельки и лишь потом разрешила встать на покрывало. Девочка взялась за отцовское плечо и посмотрела вниз – вдоль склона с рядами скамей и стульев, спускающегося к широкой открытой комнате. Отец пояснил, что эта комната называется «сцена». На «глубине» все называлось иначе.

– Что они делают? – спросила Джульетта отца.

Несколько человек на сцене, одетых столь же пестро, как и привратник, подбрасывали невероятное количество мячиков, не давая им упасть.

– Жонглируют, – рассмеялся отец. – Они будут нас развлекать, пока не начнется пьеса.

Джульетта даже не знала, хочется ли ей, чтобы пьеса началась, – настолько ей понравились жонглеры. Они перебрасывались мячиками и обручами с таким азартом, что Джульетта сама непроизвольно завертела руками. Она попыталась сосчитать обручи, но ничего не получилось – те мелькали слишком быстро.

– Ешь, – напомнила мама, передав ей фруктовый сэндвич.

Джульетта была очарована. Когда жонглеры отложили мячи и обручи и принялись гоняться друг за другом, падая и вытворяя всякие глупости, она смеялась так же громко, как и остальные дети. Она все время поглядывала на родителей, проверяя, смотрят ли они на жонглеров. Джульетта дергала их за рукава, но родители лишь кивали и продолжали разговаривать, есть и пить. Когда неподалеку уселась другая семья и мальчик постарше тоже стал смеяться над жонглерами, Джульетта вдруг поняла, что у нее есть сообщник, и принялась вопить еще громче. Ничего веселее этих жонглеров она в жизни не видела. Она могла бы смотреть на них вечно.

Но потом свет приглушили, и началась пьеса – очень скучная по сравнению с жонглерами. Вначале было захватывающее фехтование на шпагах, но потом Джульетта услышала много странных слов, и мужчина и женщина смотрели друг на друга так, как смотрят родители, разговаривая на каком-то забавном языке.

Джульетта заснула. Ей приснилось, что она летит через все укрытие, окруженная облаком из сотни разноцветных шаров и обручей, до которых никак не может дотянуться. Обручи были круглые, как цифры перед входом на базарный этаж… а потом она проснулась от свиста и аплодисментов.

Родители стояли и что-то кричали. Люди на сцене в смешных костюмах несколько раз поклонились. Джульетта зевнула и посмотрела на мальчика, лежащего на соседней скамье. Тот спал с открытым ртом, положив голову на колени матери, и плечи у него тряслись, когда его мать аплодировала.

Родители сложили и убрали покрывало, и отец отнес Джульетту к сцене, где люди со шпагами и те, кто странно говорил, общались со зрителями и пожимали руки. Джульетте захотелось поговорить с жонглерами, узнать, как научиться подбрасывать обручи так, чтобы они не падали. Но родители ждали, пока смогут поговорить с одной из женщин – с той, у которой волосы были заплетены в косы и уложены по бокам свисающими петлями.

– Джульетта, – начал отец, поднимая ее на сцену. – Хочу тебя познакомить с… Джульеттой. – Он указал на женщину в пышном платье и со странной прической.

– Это твое настоящее имя? – спросила женщина, опускаясь на колени и протягивая Джульетте руку.

Джульетта отдернула руку, как будто женщина была еще одним кроликом, собравшимся ее укусить, но кивнула.

– Вы чудесно играли, – сказала мама женщине.

Они пожали руки и представились.

– Тебе понравилась пьеса? – спросила актриса.

Джульетта кивнула. Она почувствовала, что от нее ждут согласия, и поэтому можно чуточку соврать.

– Мы с ее отцом пришли на эту пьесу много лет назад, когда только начали встречаться, – призналась мама и погладила Джульетту по голове. – И решили назвать нашего первого ребенка или Ромео, или Джульеттой.

– Что ж, тогда радуйтесь, что у вас дочка, – улыбнулась актриса.

Родители засмеялись, а Джульетта стала меньше бояться женщины с таким же именем, как у нее.

– А вы не могли бы дать нам автограф? – Отец отпустил плечо Джульетты и стал копаться в рюкзаке. – У меня тут где-то есть программка.

– Почему бы не подарить юной Джульетте пьесу? – Актриса улыбнулась ей. – Ты уже знаешь буквы?

– Я умею считать до ста, – гордо заявила девочка.

Женщина помолчала, затем улыбнулась. Она встала и пошла за сцену. Платье у нее колыхалось так, как никогда не смогут комбинезоны. Вскоре она вернулась с книжечкой из листков, скрепленных бронзовыми скобками, взяла у отца Джульетты угольный карандаш и большими красивыми буквами написала ее имя на обложке.

Актриса вложила книжечку в ручонки Джульетты:

– Хочу, чтобы ты это взяла, Джульетта из укрытия.

– Мы не можем принять такой дорогой подарок, – запротестовала мама. – Так много бумаги…

– И ей всего пять лет, – добавил отец.

– У меня есть другая, – заверила актриса. – Мы делаем их сами. А эту я хочу подарить ей.

Она протянула руку и коснулась щеки Джульетты, и теперь девочка не отпрянула. Она была слишком занята, перелистывая страницы и разглядывая пометки, сделанные от руки на полях рядом с печатными словами. Она заметила, что одно слово было обведено снова и снова. Многие слова она понять не смогла, но его – прочитала. Это оказалось ее имя, и оно встречалось перед началом очень многих предложений: «Джульетта».

Это была она. Джульетта посмотрела на актрису, сразу поняв, почему родители привели ее сюда, почему они шли так долго и так далеко.

– Спасибо, – поблагодарила Джульетта, вспомнив про хорошие манеры. И добавила, немного подумав: – Жаль, что я заснула.

Это было худшее в жизни Лукаса утро после очистки – и он задумался: не пойти ли на работу, не наплевать ли на оплаченный выходной, сделав вид, будто сегодня обычный день? Он сидел в изножье кровати, набираясь мужества, чтобы встать. На коленях у него лежала одна из звездных карт. Едва касаясь бумаги кончиками пальцев, чтобы не размазать рисунок, он погладил выведенные углем очертания одной звезды.

Звезда была не такая, как остальные. Те выглядели просто точками на аккуратно расчерченной сетке, с пометками о дате наблюдения, координатах и яркости. Эта, другая, – продержалась меньше остальных. Звезда была пятилучевая, как звезда шерифа. Лукас вспомнил, как нарисовал этот контур, разговаривая с Джульеттой в одну из ночей (бронза на ее груди слабо поблескивала в тусклом свете, просачивающемся с лестницы). Он вспомнил, каким волшебным был ее голос, как очаровывало ее поведение и как ее появление в его скучной размеренной жизни оказалось столь же неожиданным, как просвет в облаках.

И еще он вспомнил, как она отвернулась от него в камере две ночи назад, как пыталась пощадить его чувства.

Слез у Лукаса уже не осталось. Почти всю ночь он плакал из-за этой женщины, которую едва знал. И теперь он думал, что ему делать с сегодняшним днем и с собственной жизнью. От одной мысли, что Джульетта сейчас снаружи и делает что-то для них – чистит, – его начинало тошнить. Наверное, из-за этого у него уже два дня не было аппетита. Что-то внутри него подсказывало, что еда в желудке не удержится, даже если он заставит себя что-то съесть.

Лукас отложил карту и уткнулся лицом в ладони. Он сидел, испытывая безумную усталость, и старался убедить себя, что надо просто встать и пойти на работу. Если он пойдет на работу, то хотя бы отвлечется. Он попытался вспомнить, чем занимался в серверной на прошлой неделе. Кажется, сервером из восьмой стойки, который снова «упал»? Сэмми посоветовал ему заменить материнскую плату, но Лукас заподозрил дефектный кабель. Теперь он вспомнил, что делал: настраивал локальную сеть. Вот чем ему следует заняться сегодня. Чем угодно, лишь бы не сидеть тупо в выходной день и не страдать из-за женщины, которую толком-то и не знал, но о которой уже рассказал матери.

Лукас встал и влез в тот же комбинезон, что носил вчера. Он постоял, уставившись на голые ноги без носков и гадая, зачем встал? Куда он идет? Голова была совершенно пустой, тело онемело. Интересно, сможет ли он так простоять, не шевелясь, до конца жизни? Кто-нибудь его рано или поздно найдет, так ведь? Мертвого и оцепеневшего, стоячую статую-труп.

Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и пошарил взглядом в поисках ботинок.

Нашел. Уже достижение. Значит, он хотя бы сумел собраться.

Лукас вышел из комнаты и побрел к выходу на лестницу, пробираясь между вопящими детьми, у которых сегодня не было занятий в школе. Родители пытались отловить их и заставить одеться и обуться. Лукас воспринимал этот шум всего лишь как звуковой фон. Как гул в ногах, уставших сперва от долгого спуска на встречу с Джульеттой, а потом от еще более долгого подъема обратно. Выйдя на лестничную площадку, он ощутил знакомый внутренний толчок – захотелось пойти наверх, в кафе. Только об этом он и мог думать всю прошлую неделю: как-нибудь скоротать очередной рабочий день, чтобы потом отправиться наверх – ради шанса увидеть ее.

Неожиданно Лукасу пришло в голову, что он все еще может ее увидеть. Он не был любителем рассветов, отдавая предпочтение сумеркам и звездам, но если он хочет ее увидеть, то надо подняться в кафе и осмотреть ландшафт. И там он увидит новое тело, новый комбинезон, еще поблескивающий в неярком солнечном свете, просачивающемся сквозь проклятые облака.

Лукас ясно представил эту картину: Джульетта лежит в неуклюжей позе: ноги переплелись, рука прижата телом, повернутый шлем смотрит на укрытие. А еще он увидел себя десятилетия спустя: одинокий старик сидит перед серым экраном и рисует не звезды, а ландшафт. Один и тот же ландшафт, снова и снова глядя на утраченную любовь, изображая одну и ту же неподвижную фигуру и вытирая слезы, которые капают и превращают угольные штрихи в грязь.

Он станет совсем как бедняга Марнс. Мысль о Марнсе, который так и умер в одиночестве, напомнила Лукасу о последней фразе Джульетты. Она умоляла его найти кого-нибудь, не быть такой, как она. Не остаться в одиночестве.

Лукас стиснул холодные стальные перила пятидесятого этажа и перегнулся. Глядя вниз, он видел спираль лестницы, уходящую далеко в глубину. Он разглядел площадку пятьдесят шестого этажа. Несколько промежуточных площадок отсюда не были видны, потому что они выходили на лестницу под другими углами. Расстояние оценить он затруднился, но предположил, что его более чем достаточно. Не было нужды спускаться на восемьдесят второй – этот этаж прыгуны-самоубийцы предпочитали из-за длинного свободного промежутка до девяносто девятого этажа.

Лукас вдруг увидел себя в полете, как он кувыркается, размахивая руками и ногами. Скорее всего, он чуть-чуть промахнется мимо лестничной площадки. Где-нибудь наткнется на перила, и те почти разрубят его пополам. Или же, если он оттолкнется чуть сильнее и прыгнет головой вниз, все может закончиться быстро.

Он выпрямился, ощущая приступ страха и прилив адреналина – настолько ярко он представил и падение, и смерть. Лукас украдкой осмотрелся, проверяя, не наблюдает ли за ним кто-нибудь. Ему уже доводилось видеть, как смотрят вниз другие. И он всегда предполагал, что в головах у них бродят нехорошие мысли. Лукас вырос в укрытии и знал, что только дети роняют вниз разные предметы. Когда становишься постарше, то уже понимаешь, что все нужно крепко держать. Но все равно рано или поздно обязательно что-нибудь упустишь, и это что-то полетит вниз, а тебе инстинктивно захочется прыгнуть следом…

Площадка задрожала от топота ног торопящегося носильщика. Звук босых ног, шлепающих по стальным ступеням, быстро приближался. Лукас отодвинулся от перил и попытался собраться с мыслями. Может, все же лучше залезть обратно в постель и заснуть? Провести несколько часов в отключке?

Пока он пытался принять решение, носильщик пробежал мимо, и Лукас заметил на лице парня испуг. Хотя тот быстро скрылся из виду, проворно и неутомимо перебирая ногами, в сознании Лукаса ясно отпечаталась его тревога.

И Лукас понял. Пока топот удалялся, Лукас догадался, что сегодня утром что-то произошло. Случилось это наверху и как-то связано с очисткой.

Зерно надежды. Долгожданное зернышко, закопанное на такую глубину, что у него не оставалось шанса на выживание, внезапно начало прорастать. Может быть, очистки не было? Вдруг изгнание Джульетты отменили? Работники из механического послали наверх петицию. Сотни подписей отважных людей – они рисковали своими головами, лишь бы спасти ее. Не мог ли этот отчаянный поступок из «глубины» повлиять на судей?

Крошечное зернышко надежды пустило корни. Его стебель пронзил грудь Лукаса, наполнив нестерпимым желанием броситься наверх и увидеть все своими глазами. Лукас оставил за спиной перила и мысли о прыжке вниз и стал проталкиваться наверх сквозь утреннюю толпу. Он заметил, что те, кто увидел носильщика, уже начали перешептываться. Не только он заметил, какое у парня было лицо.

Присоединившись к идущим наверх, Лукас вдруг понял, что мучившая его со вчерашнего дня боль в усталых ногах исчезла. Он уже собрался обогнать медленно бредущее впереди семейство, как вдруг услышал позади громкий сигнал рации.

Обернувшись, Лукас увидел несколькими ступенями ниже Марша, помощника шерифа в среднем секторе. Тот возился с висящей на бедре рацией, прижимая к груди небольшую картонную коробку. Лоб у него был мокрый от пота.

Лукас остановился и взялся за перила, дожидаясь, пока помощник шерифа поравняется с ним.

– Марш!

Тот наконец-то убавил громкость рации, посмотрел наверх и кивнул Лукасу. Они прижались к перилам, уступая дорогу идущим наверх рабочему и его ученику.

– Что нового? – спросил Лукас. Он хорошо знал помощника шерифа и потому рассчитывал услышать от него новости.

Марш вытер лоб и переложил коробку на сгиб другой руки.

– Этот Бернард меня сегодня утром совсем достал, – пожаловался он. – Я и так всю неделю таскался вверх-вниз!

– Нет, что нового насчет очистки? – уточнил Лукас. – Здесь только что промчался носильщик с таким видом, будто встретил привидение.

Марш посмотрел вверх:

– Мне было велено принести ее вещи на тридцать четвертый, и принести быстро. Хэнк себя едва до смерти не загнал, пока тащил их снизу ко мне. – Он поднялся на пару ступеней, явно очень торопясь. – Слушай, мне надо топать, иначе я потеряю работу.

Лукас ухватил его за рукав. Ниже по лестнице движение застопорилось: там идущие наверх раздраженно протискивались мимо спускающегося одиночки.

– Так очистка была или нет? – потребовал ответа Лукас.

Марш прислонился к перилам. Из его рации негромко доносились чьи-то переговоры.

– Нет, – прошептал он, и Лукасу показалось, что он сейчас взлетит. И промчится, огибая лестничные площадки, одним рывком минуя все пятьдесят этажей…

– Она вышла, но чистить не стала, – негромко добавил Марш, и его слова разбили мечты Лукаса вдребезги. – И ушла за те холмы…

– Погоди… Что?

Марш кивнул, и с его носа скатилась капля пота.

– Вот так взяла и ушла, – прошептал он, как рация с приглушенным звуком. – А теперь я должен отнести ее вещи к Бернарду…

– Я их отнесу, – предложил Лукас, протягивая руки. – Я все равно иду на тридцать четвертый.

Марш повертел коробку. Бедный помощник шерифа выглядел так, словно мог рухнуть от усталости в любой момент. Лукас принялся его упрашивать – как два дня назад просил у него разрешения увидеться с Джульеттой в камере.

– Позволь, я отнесу их вместо тебя. Ты ведь знаешь, что Бернард не станет возражать. Мы с ним хорошие друзья, совсем как с тобой…

Марш вытер губу и еле заметно кивнул, обдумывая его предложение.

– Послушай, я и так иду наверх, – не унимался Лукас, медленно забирая коробку у смертельно уставшего Марша, хотя бурлящие эмоции мешали ему сосредоточиться.

Гул голосов на лестнице превратился в фоновый шум. Мысль, что Джульетта все еще может находиться в укрытии, уже ускользнула. Но известие о том, что она не стала чистить, а ушла за холмы, наполнило его другим чувством. Он испытывал подобное, когда наносил на карту звезды. Это означало, что никто уже не увидит, как тело Джульетты превращается в прах.

– Ты поаккуратнее, – сказал Марш, глядя на коробку в руках Лукаса.

– Я буду беречь ее, как свою жизнь. Поверь.

Марш кивнул. И Лукас помчался вверх по лестнице, обгоняя тех, кто поднимался, чтобы отпраздновать очистку. Вещи Джульетты негромко постукивали в коробке, крепко прижатой к его груди.

Инженер Уокер склонился над захламленным рабочим столом и поправил очки. Большие выпуклые линзы крепились к наголовному обручу. Тот мог бы показаться неудобным, если бы Уокер не носил его в течение большей части своих шестидесяти двух лет. Когда он установил обруч в нужное положение, черная микросхема на зеленой печатной плате стала видна совершенно четко. Уокер различал каждую блестящую металлическую ножку – паучью лапку, угодившую в ловушку серебристой лужицы застывшего припоя.

Кончиком очень тонкого паяльника Уокер коснулся припоя, одновременно нажав ногой на резиновую грушу под столом. Металл вокруг ножки расплавился и втянулся в соломинку. Одна ножка из шестнадцати освободилась.

Уокер уже собрался перейти к следующей – он не спал всю ночь, доставая из плат сгоревшие микросхемы, чтобы отвлечься от разных мыслей, – когда услышал в коридоре знакомый топот очередного носильщика.

Бросив на стол плату и паяльник, Уокер торопливо подошел к двери. Не отпуская ручку, он выглянул в коридор, когда парень пробегал мимо.

– Носильщик! – рявкнул Уокер. Парень неохотно остановился. – Какие новости, мальчик?

Мальчишка улыбнулся, показав белые молодые зубы:

– У меня большие новости. Но они тебе обойдутся в чит.

Уокер с отвращением хмыкнул, но все же принялся копаться в карманах. Он поманил парня:

– Тебя ведь Самсон зовут, верно?

Парнишка кивнул, тряхнув волосами.

– Ты был учеником Глории?

Парень снова кивнул, не сводя глаз с серебристого чита, извлеченного Уокером из кармана, в котором бренчала всякая всячина.

– Знаешь, Глория обычно жалела одинокого старика. И рассказывала мне все новости.

– Глория умерла, – возразил носильщик и протянул руку.

– Это точно, – согласился Уокер, вздохнув. Он уронил чит на протянутую ладонь, затем помахал морщинистой, покрытой пятнами рукой, ожидая известий. Ему страстно хотелось узнать новости, и за это он с радостью заплатил бы и десять читов. – Подробности, мальчик. Не пропусти ни единой.

– Очистки не было, мистер Уокер!

Сердце Уокера замерло. Носильщик развернулся, собираясь убежать.

– Стой, мальчик! Что значит «очистки не было»? Ее освободили?

Носильщик покачал головой с длинными, растрепавшимися от быстрого бега волосами.

– Нет, сэр. Она отказалась!

Глаза у парня блестели, он ухмылялся до ушей, распираемый восторгом, оттого что он один здесь владеет такой новостью. За его жизнь никто еще не отказывался чистить. И за жизнь Уокера тоже. Может быть, вообще никогда. Уокера охватила гордость за Джульетту.

Мальчишка немного подождал. Ему явно не терпелось бежать дальше.

– Что-нибудь еще? – спросил Уокер.

Самсон кивнул и выразительно посмотрел на карманы Уокера. Тот испустил долгий вздох отвращения: что стало с этим поколением? Он порылся в кармане одной рукой, нетерпеливо помахивая другой.

– Она ушла, мистер Уокер!

Носильщик схватил чит с ладони Уокера.

– Ушла? То есть умерла? Да говори же!

Зубы Самсона блеснули, когда чит исчез в его кармане.

– Нет, сэр. Ушла за холм. Отказалась чистить, мистер Уокер, а затем просто взяла и ушла. Куда-то к городу, и мистер Бернард все это видел!

Юный носильщик шлепнул Уокера по руке – ему явно требовалось что-нибудь ударить из-за переполнявшего его восторга. Откинув с лица волосы, он широко улыбнулся и побежал по своим делам – с отдохнувшими ногами и потяжелевшим карманом.

Ошеломленный Уокер так и остался стоять в дверях. Ему пришлось стиснуть косяк железной хваткой, чтобы не упасть. Пошатываясь, он постоял, тупо глядя на стопку тарелок, которую выставил прошлым вечером в коридор. Обернувшись, посмотрел на разобранную постель, манившую его всю ночь. От паяльника все еще поднимался дымок. Уокер закрыл дверь в коридор, который первая смена вот-вот должна была наполнить постукиванием и позвякиванием, и выключил паяльник, пока не начался пожар.

Он постоял возле стола, думая о Джулс и этой новости. Ему очень хотелось знать, получила ли она его записку вовремя, хотелось избавиться от ужасного страха за нее, который терзал его изнутри.

Уокер вернулся к двери. «Глубина» начинала просыпаться. Его тянуло выйти к людям, переступить порог мастерской, стать частью беспрецедентного события.

Наверное, Ширли вскоре принесет ему завтрак и заберет пустые тарелки. Можно ее дождаться, немного поговорить. И тогда, возможно, эта безумная одержимость исчезнет.

Но ждать?.. Когда минуты копятся, подобно стопке заказов на работу, а он не знает, насколько далеко ушла Джульетта и как отреагировали другие на ее отказ делать очистку… Эта мысль и заставила его действовать.

Уокер поднял ногу и остановился в нерешительности: предстоящий путь страшил.

Он набрал в грудь побольше воздуха и сделал первый шаг. И внезапно ощутил себя отважным исследователем. Вот он, Уокер, через сорок лет идет, пошатываясь, по знакомому коридору: рука скользит по металлической стене, и все ближе поворот. А что там, за поворотом, ему уже не вспомнить.

И Уокер стал еще одним стариком, проникшим в великую неизвестность, ошеломленным тем, что там может обнаружить.

Массивные стальные двери шлюза раздвинулись, и наружу с сердитым шипением вырвалось большое облако аргона.

Джульетта Николс просунула ногу в узкую щель. Двери открылись не полностью, чтобы не пропускать внутрь атмосферные токсины, поэтому ей пришлось развернуться боком, чтобы протиснуться наружу, прижимаясь мешковатым комбинезоном к толстым створкам. В голове осталась лишь мысль о яростном пламени, которое вскоре заполнит шлюз. Его языки уже как будто лизали ей спину, заставляя торопиться.

Джульетта вытянула через щель вторую ногу – и внезапно оказалась снаружи.

Снаружи.

Над ее шлемом сейчас не было ничего, кроме облаков, неба и невидимых звезд.

Она прошла вперед, вынырнула из тумана шипящего аргона и оказалась на пандусе с высокими боковыми стенами. В углах между стенами и наклонной поверхностью скопилась нанесенная ветром слежавшаяся пыль. Было легко забыть, что верхний этаж укрытия расположен под землей. Вид из кабинета шерифа и кафетерия создавал иллюзию пребывания на поверхности, примерно на высоте человеческого роста, но причиной тому были расположенные на этом уровне датчики и камеры.

Джульетта взглянула на номера у себя на груди и вспомнила, что ей полагалось сделать. Она зашагала вверх по пандусу, опустив голову и глядя на ботинки. Она сама не понимала, что вообще заставляет ее двигаться – то ли безразличие и оцепенение, которое охватывает людей перед казнью, то ли инстинкт самосохранения, простое стремление уйти подальше от огненного ада в шлюзе, то ли желание оттянуть неизбежное, потому что она могла строить планы только на ближайшие несколько секунд.

Когда Джульетта поднялась наверх, перед ее глазами развернулась ложь, величественный и эффектный обман. Зеленая трава покрывала холмы густым ковром. Небеса были опьяняюще голубыми, облака – белоснежными, как новое постельное белье, а воздух кишел жизнью.

Джульетта повернулась на месте, разглядывая эту впечатляющую фальсификацию. Она словно попала на страницы детской книги, где животные разговаривают, дети летают, а серого цвета не существует вовсе.

Даже сознавая, что все это нереальное и она видит лишь картинку на экранчике размером два на восемь дюймов, Джульетта испытала ошеломляющее искушение поверить. Ей хотелось верить. Хотелось забыть все, что она знала о специальной программе АйТи, которую они обсуждали с Уокером, и упасть на несуществующую зеленую траву, хохотать, разглядывая фальшивую живность, сорвать этот нелепый комбинезон и с радостными воплями помчаться через эту лживую сказку.

Джульетта посмотрела на руки, сжала и разжала пальцы, насколько позволяли толстые перчатки. Это был ее гроб. Ее мысли спутались, когда она попыталась вспомнить, что здесь реально, а что – лишь фальшивая надежда, наложенная поверх реальности компьютерщиками и отображенная на экране в шлеме. Небо было нереально. И трава – нереальна. А вот ее смерть – вполне реальна. Уродливый мир, знакомый с детства, реален. В этот момент, всего на мгновение, она вспомнила, что ей положено что-то сделать. Она должна выполнить очистку.

Обернувшись, она посмотрела на башенку с датчиками, увидев ее впервые. Это был приземистый железобетонный блок. Вдоль одной из его стен тянулась щербатая от ржавчины лесенка. Выпуклости корпусов датчиков на гранях башенки смотрелись как бородавки. Джульетта поднесла руку к груди, взялась за одну из чистящих салфеток и оторвала ее. В голове постоянно вертелись слова из записки Уокера: «Не бойся».

Она провела шершавой салфеткой по рукаву. Наружный слой не отошел, не стал шелушиться, как та термолента, что она однажды украла из АйТи, – лента, которую специально делали нестойкой. Сейчас на ее комбинезоне была лента другого типа, с какой Джульетта обычно работала, – изготовленная в механическом отделе.

«В Снабжении они хороши», – написал Уокер. И «хороши» относилось к людям из Снабжения. Годами помогавшие Джульетте одалживать запчасти, когда в них возникала незапланированная необходимость, эти люди теперь сделали для нее нечто исключительное. Пока она три дня поднималась по лестнице и коротала три одинокие ночи в трех разных камерах на своем пути к изгнанию, они заменили материалы из АйТи на материалы из механического отдела. Они добыли необходимое окольным путем и наверняка сделали это по просьбе Уокера. И после в АйТи – невольно и впервые – изготовили комбинезон, созданный, чтобы держаться, а не разваливаться.

Джульетта улыбнулась. Ее смерть, все равно неизбежная, оказалась отложена. Джульетта долго разглядывала датчики, потом разжала пальцы и уронила салфетку на поддельную траву. Повернувшись к ближайшему холму, она постаралась не обращать внимания на фальшивые цвета и мельтешение живности, проецируемые поверх истинной картины. Чтобы не поддаться эйфории, Джульетта сосредоточилась на том, как ее ботинки топчут плотно слежавшийся грунт, как резкие порывы ветра ударяют в комбинезон, как песчинки с легким шорохом трутся о шлем. Ее окружал страшный мир – мир, о котором она знала, но который не могла увидеть.

Джульетта зашагала вверх по крутому склону, направляясь примерно в ту сторону, где на горизонте виднелся блистающий мегаполис. Конечно, до него она не дойдет. Ей всего лишь хотелось умереть за холмами, где никто не сможет наблюдать, как она рассыпается прахом. И охотник на звезды Лукас не будет бояться в сумерках подниматься наверх – он не увидит ее неподвижного тела.

И вдруг ей захотелось просто куда-то идти. Она уйдет туда, где ее не будет видно. Это была намного более реальная цель, чем фальшивый город. Джульетта и так знала, что тот разваливается и осыпается.

На полпути к вершине холма она подошла к двум валунам. Джульетта начала их огибать, и тут поняла, где именно находится, – идет по ложбинке между двумя соприкасающимися склонами, а перед ней лежит самая страшная ложь.

Холстон и Эллисон. Спрятанные от нее магией экрана. Накрытые миражом камня.

Слов не было. Если ничего не видишь, нечего и сказать. Джульетта посмотрела на склон холма и увидела в траве еще несколько валунов. Они находились там, где упали прежние чистильщики.

Джульетта отвернулась, оставив это печальное зрелище за спиной. Она не знала, как много у нее в запасе времени и сколько его понадобится, чтобы спрятать собственное тело от глаз тех, кто может сейчас злорадствовать… и еще тех немногих, кто может скорбеть.

Поднимаясь к вершине холма на все еще усталых после восхождения по лестнице ногах, Джульетта заметила первые разрывы в виртуальной завесе. В поле зрения появились новые участки неба и далекого города, прежде заслоненные холмом от наблюдения снизу, из укрытия. Похоже, в программе имелось некое ограничение, предел лжи. Хотя верхние этажи далеких башен выглядели целыми и сверкали под фальшивым солнцем, ниже этих четких стеклянных панелей и яркой стали простиралась прогнившая пустота безлюдного мира. Джульетта могла видеть насквозь нижние этажи многих зданий, и при взгляде на проецируемые тяжелые верхние этажи казалось, что эти конструкции вот-вот рухнут.

Новые незнакомые здания по бокам вообще не имели ни опор, ни фундаментов. Они просто висели в воздухе на фоне темного неба. Такая же темная перспектива серых облаков и безжизненных холмов тянулась до низкого горизонта, на котором четкая линия нарисованной синевы отмечала границу запрограммированного изображения, передаваемого в шлем.

Джульетту удивило несовершенство этого обмана. В чем была его причина? Компьютерщики сами не знали, что находится за холмами, и потому не могли догадаться, как подправить картинку? Или знали, но решили, что их усилия того не стоят, потому что никто и никогда не уйдет настолько далеко? Каким бы ни было объяснение, от нелогичности зрелища у Джульетты слегка закружилась голова. Чтобы избавиться от неприятных ощущений, она стала смотреть под ноги и спустя десяток шагов по нарисованному зеленому холму взошла на вершину.

Там она задержалась на некоторое время, сопротивляясь мощным порывам ветра, толкающим ее вперед. Осмотрев горизонт, Джульетта увидела, что стоит на границе между двумя мирами. Ниже по склону перед ней простирался голый мир пыли и иссушенной земли, резкого ветра, гоняющего песчаные смерчи, и ядовитого воздуха. Эти места были для нее новыми, и все же они выглядели более знакомыми, чем все, с чем она до сих пор встречалась.

Развернувшись, она посмотрела назад, откуда только что поднялась: на высокую траву, колышущуюся под легким ветерком, на выглядывающие из нее цветы, на яркую синеву и ослепительную белизну вверху. Это был злой обман, манящий, но фальшивый.

Джульетта бросила последний восхищенный взгляд на иллюзию. Она заметила, что круглое углубление среди холмов повторяет очертания крыши укрытия, в то время как остальная часть ее бывшего дома запрятана глубоко внизу. То, как возвышалась вокруг земля, создавало впечатление, что это углубление вычерпал огромной ложкой какой-то голодный бог. С тяжестью в сердце Джульетта поняла, что мир, в котором она выросла, теперь для нее закрыт, что ее дом и народ остались в безопасности за запертыми дверями, а она должна подчиниться судьбе. Ее изгнали. Ее время истекает. С этими мыслями она повернулась от манящего зрелища и ярких красок к пыльной и мертвой реальности.

Направившись вниз по холму, Джульетта старалась экономно расходовать воздух в комбинезоне. Она знала, что Уокер подарил ей такой запас времени, какого не имел еще ни один чистильщик, – но насколько большой? И ради чего? Она уже достигла цели, сумела уйти от взглядов камер, так по какой причине она все еще бредет вниз по этому незнакомому холму? По инерции? Из-за силы тяжести? Чтобы увидеть неизвестное?

Джульетта прошла по склону совсем немного, двигаясь в сторону городских развалин, и остановилась, разглядывая незнакомую местность впереди. Благодаря высокой точке обзора она смогла выбрать верный путь для своей первой и последней прогулки через насыпи из сухой земли. И тут, бросив взгляд в сторону города, она увидела, что углубление, в котором находилось ее укрытие, было не единственным. Уходящие вдаль холмы складывались в четкую картину. Джульетта увидела несколько круглых чаш, огражденных земляными валами, словно предназначенными для защиты от ядовитого ветра.

Размышляя над этим, Джульетта спустилась в соседнюю чашу, не забывая посматривать под ноги. Она отбрасывала с дороги крупные камни и дышала нечасто и неглубоко, сберегая кислород. По опыту работы в затопленных бассейнах, когда ей приходилось нырять в толстый слой ила и освобождать забившийся слив – а эта операция наводила страх даже на крепких мужчин, – Джульетта знала, что воздух можно сэкономить, если сохранять спокойствие. Она посмотрела вверх, гадая, хватит ли ей кислорода, чтобы пересечь углубление и дойти до следующего большого холма.

И тут она увидела узкую башенку в середине чаши. Голый металл поблескивал в тусклом солнечном свете. Здесь ландшафт не корректировала программа, управляющая щитком шлема, и реальность представала неискаженной. При виде знакомой башенки с датчиками Джульетта задумалась, не повернула ли она случайно назад, сделав лишний оборот на вершине холма, и не бредет ли теперь обратно к укрытию по собственным следам.

Догадку вроде бы подтверждало лежащее неподалеку тело мертвого чистильщика – обрывки старого комбинезона, сохранившие лишь общие очертания человеческой фигуры, пустая скорлупа шлема.

Джульетта остановилась и коснулась шлема носком ботинка. Тот легко треснул и развалился. Некогда наполнявшие его кости и плоть давно унесло ветром.

Джульетта поискала взглядом спящую на склоне холма пару, но не увидела знакомой расселины. Внезапно она ощутила себя сбитой с толку и заблудившейся. Может, наружный воздух начал просачиваться сквозь уплотнения и термоленту и токсины уже воздействуют на ее мозг? Нет. Она сейчас определенно находилась ближе к городу и все еще продолжала идти в его направлении – верхние этажи зданий до сих пор выглядели целыми и сияющими, а небо над ними было синим, с белыми пятнышками облаков.

Следовательно, укрытие, оказавшееся перед ней… не ее. И огромные насыпи из мертвой земли предназначались не для защиты от ветра. Это была защита от любопытных глаз. Чтобы спрятать укрытие от кого-то.

Крепко прижимая к груди коробку, Лукас поднялся на площадку тридцать восьмого этажа. Здесь было много чего: офисы, мастерские, фабрика по производству пластмассы и одна из небольших установок по обработке воды. Он прошел через входные двери и торопливо шагал по коридорам, тихим после сегодняшней очистки, пока не добрался до главной диспетчерской по управлению насосами. Замок он открыл универсальным ключом работника АйТи. В помещении стоял высокий, хорошо знакомый Лукасу сервер, которым он занимался во вторник. Свет Лукас включать не стал, чтобы проходящие мимо не обратили внимания на освещенное дверное окошко. Проскользнув между высокой серверной стойкой и стеной, он уселся на пол, достал из комбинезона фонарик и включил его в ночном режиме.

В мягком красном свете Лукас аккуратно приоткрыл клапаны коробки и заглянул внутрь.

И немедленно ощутил вину. Это болезненное чувство перекрыло его прежние переживания: предвкушение, трепет открытия. Он ощутил вину вовсе не потому, что проигнорировал приказ босса, солгал Маршу или умышленно затянул с доставкой важных, как ему сказали, предметов. Он почувствовал, что осквернил вещи Джульетты. Он вспомнил о ее судьбе. Перед ним были останки Джульетты. Не ее тела, которого больше не существовало, а останки жизни, которую она вела.

Лукас тяжело вздохнул. Может, лучше закрыть коробку и забыть о ее содержимом? Но что тогда случится с ее вещами? Наверняка в них станут копаться его приятели из АйТи. Раздерут коробку и начнут обмениваться предметами, как дети конфетами. Вот это точно будет осквернение.

Он еще шире раскрыл клапаны, решив почтить память Джульетты.

Поводив лучом фонарика, он увидел пачку бумажек, стянутую проволокой. Лукас вытащил их и пролистал. Это оказались отпускные ваучеры. Десятки. Он поднес их к носу и удивился исходящему из коробки характерному запаху смазки.

Под ваучерами лежало несколько просроченных карточек на питание, из-под них выглядывал краешек бейджика. Лукас взял его – он был серебристый, соответственно должности шерифа. Лукас поискал другой бейджик среди всякой мелочи, но, похоже, Джульетте еще не успели выдать новый, того цвета, что использовался в механическом отделе. Слишком мало времени прошло между ее увольнением за одно правонарушение и приговором к смерти за другое.

Лукас присмотрелся к фотографии на бейджике. Она казалась недавней: Джульетта на ней была как раз такой, какой он ее запомнил. Гладко зачесанные волосы, стянутые на затылке в тугой хвост. Лукас разглядел завитки на шее и вспомнил ту первую ночь, когда наблюдал, как она работает, как заплетает длинные волосы в косу, одиноко сидя в островке света под лампой и просматривая страницу за страницей в лежащих перед ней папках.

Он провел пальцем по фотографии и рассмеялся, увидев выражение ее лица. Лоб наморщен, глаза прищурены: она словно пыталась угадать, чем там занимается фотограф или какого черта он так долго копается. Лукас прикрыл рот, чтобы смех не перешел во всхлип.

Ваучеры он вернул в коробку, но бейджик убрал в нагрудный карман своего комбинезона – словно с молчаливого согласия Джульетты. Затем его внимание привлек серебристый мультитул, совсем новый на вид и слегка отличающийся от его собственного. Лукас взял его и подался вперед, чтобы достать из заднего кармана свой. Сравнил оба, открыв несколько инструментов на мультитуле Джульетты и восхитившись плавностью их движения и четкими щелчками, с которыми они фиксировались. Быстро очистив свой мультитул, стерев отпечатки и оторвав кусочек прилипшей резиновой оболочки кабеля, Лукас поменял инструменты. Он решил, что пусть лучше еще одно напоминание о Джульетте хранится у него, а его мультитул отправится в кладовку или достанется неизвестно кому…

Услышав шаги и смех, Лукас замер. Затаив дыхание, он ждал, боясь, что вот-вот на потолке вспыхнет пятно света и сюда кто-нибудь войдет. Рядом пощелкивал и гудел сервер. Шум и смех в коридоре начали удаляться, потом стихли.

Лукас знал, что испытывает судьбу, но в коробке оставалось еще много вещей. Он снова порылся в ней и обнаружил украшенную деревянную шкатулочку чуть больше его ладони – ценную старинную вещь. Он не сразу догадался, как ее открыть. Первым, что Лукас увидел, сдвинув крышку, оказалось женское обручальное кольцо. Возможно, даже золотое, хотя сказать наверняка он не мог. Красный свет фонарика искажал цвета, и в нем все выглядело тусклым и безжизненным.

Лукас поискал на металле надпись, но не нашел. Любопытной штуковиной было это кольцо. Он точно помнил, что Джульетта не носила его, когда он с ней познакомился. Может, кольцо принадлежало ее родственнице или досталось по наследству, сохранившись с давних времен, еще до восстания? Лукас положил его обратно в шкатулку и взял другой предмет – нечто вроде браслета. Впрочем, нет, это был не браслет. Вынув его, Лукас увидел, что это часы, причем с циферблатом не шире кожаного ремешка. Лукас посмотрел на циферблат и через мгновение решил, что его обманывает либо зрение, либо неверный красный свет фонарика. Он вгляделся внимательнее… и увидел, что одна из поразительно маленьких стрелок отсчитывает секунды. Часы работали.

Даже не успев подумать, имеет ли он право скрывать такой предмет и какими окажутся последствия, если часы у него обнаружат, Лукас сунул их в нагрудный карман. Посмотрел на одинокое кольцо в шкатулке, секунду помедлил – и тоже забрал. Порывшись в картонной коробке, он отыскал на дне несколько читов, положил их в шкатулку, потом закрыл ее и вернул на место.

Что он делает? Лукас ощутил, как по щеке с виска стекает капелька пота. Ему показалось, что струя нагретого воздуха из работающего компьютера, стала горячее. Лукас наклонил голову и плечом вытер щеку. В коробке оставалось еще много разных вещей, и он не смог удержаться: ему захотелось увидеть все.

Он нашел небольшой блокнот и пролистал его. Страницы заполняли списки запланированных дел, и все строчки в них были аккуратно вычеркнуты. Лукас положил блокнот обратно и потянулся к сложенному листу на дне коробки, но тут понял, что это не один лист. Лукас вытащил целый бумажный блок, скрепленный бронзовыми скобками. На верхнем листе тем же почерком, что и в блокноте, было выведено: «Руководство оператора диспетчерской главного генератора».

Лукас пролистал документ и увидел непонятные схемы и маркированные списки операций и инструкций. Похоже, Джульетта составила это руководство сама – или на основе собственного опыта работы в диспетчерской, или с помощью коллег. Он увидел, что бумага была использована повторно: Джульетта писала на чистой обратной стороне листов. Лукас перевернул руководство и пробежал взглядом по печатному тексту на обороте. Там было много заметок на полях и все время повторялось одно имя, обведенное множество раз: «Джульетта. Джульетта. Джульетта».

Он пролистал руководство и заглянул в конец, но обнаружил, что это начало оригинального текста. Тот назывался «Трагическая история Ромео и Джульетты». Пьеса. Лукас о ней слышал. Внутри сервера включился вентилятор, прогоняющий воздух над горячими кремниевыми микросхемами. Лукас вытер пот со лба и убрал пьесу обратно в коробку. Поверх нее он аккуратно сложил остальные предметы и закрыл клапаны. Поднявшись, он погасил фонарик и сунул его в карман, где лежал мультитул Джульетты. Зажав коробку под мышкой, Лукас похлопал свободной рукой по груди и нащупал там часы, кольцо и бейджик с фотографией.

Лукас покачал головой. Крадучись выходя из маленькой темной комнаты, где за ним наблюдала лишь высокая панель с перемигивающимися огоньками, он все не мог понять, как решился на такое.

Тела лежали повсюду. Присыпанные землей и пылью, в истерзанной токсичными ветрами одежде – Джульетта натыкалась на них все чаще и чаще. А потом они простерлись перед ней сплошной массой. Некоторые были в комбинезонах наподобие ее собственного, но большинство – в лохмотьях, изъеденных до лоскутков и ниток. Когда ветер проносился у нее под ногами, тряпичные полоски колыхались, как морская капуста на рыбных фермах «на глубине». Обойти трупы оказалось невозможно, и Джульетта, подбираясь все ближе к башенке с датчиками, была вынуждена перешагивать через останки. Вокруг нее лежали сотни тел, если не тысячи.

Она поняла, что эти люди не из ее укрытия. Несмотря на очевидность вывода, он ее потряс. Другие люди. То, что они были мертвы, не отменяло потрясающего открытия, что они жили поблизости, а она про них ничего не знала. Джульетте удалось пересечь необитаемую бездну, перебраться из одной вселенной в другую, возможно, стать первой, кто это сделал. И найти здесь кладбище чужих душ: людей, таких же как она, которые жили и умерли в очень похожем мире, совсем рядом.

Джульетта прокладывала путь через мертвые тела, похожие на крошащиеся камни и ставшие неотличимыми друг от друга. Местами они были навалены высоко, и ей приходилось выбирать дорогу осторожно. Приближаясь к пандусу, ведущему вниз, к другому укрытию, она оказалась вынуждена наступить на одно или два тела, чтобы пройти. Создавалось впечатление, что люди хотели убежать, но натыкались друг на друга, устраивая давку в безумной попытке добраться до настоящих холмов. Однако подойдя к спуску, Джульетта увидела плотно спрессованные тела у стальной двери шлюза и поняла, что люди пытались вернуться.

Неизбежность ее собственной смерти была серьезной проблемой, она не давала о себе забыть. Джульетта думала, что вскоре сама присоединится к этим мертвецам, но страха почему-то не испытывала. Она преодолела страх на вершине холма и находилась теперь в неведомых землях, видела нечто новое – ужасный подарок, за который она тем не менее испытывала благодарность. Ее толкало вперед любопытство, или, возможно, она поддалась порыву этой застывшей толпы, некогда потоком хлынувшей к дверям внизу и обретшей покой в схватке.

Джульетта поплыла с ними. Шла вброд, когда приходилось. Наступала на изломанные и иссохшие до пустоты тела, отбрасывала в сторону кости и лохмотья комбинезонов, пробиваясь к приоткрытым дверям. Между их стальными челюстями застыла фигура: одна рука внутри, другая снаружи, на сером лице замер ужас, пустые глазницы обращены к небу.

Джульетта стала одной из этих чужаков. Она тоже была мертва – или почти мертва. Но они уже застыли, а она все еще пробивалась вперед. Ей показали куда. Она потянула застрявшее в дверях тело. Дыхание гулко звучало в шлеме, туманило экран перед глазами. С усилием Джульетта вытянула наружу половину мертвого тела – вторая рассыпалась и рухнула внутрь. Поднялось облачко пыли.

Джульетта сунула руку в проем и попыталась протиснуться боком. Прошло плечо, за ним нога, но шлем застрял. Повернув голову, она попробовала еще раз, но шлем все равно не помещался между створками. Джульетту охватила паника в тот миг, когда стальные челюсти дверей крепко стиснули шлем. Она вытянула руку на всю длину, нашаривая сбоку от двери что-нибудь, за что можно ухватиться, чтобы втянуть себя внутрь, но ее торс тоже не проходил дальше. Одна нога была внутри, другая – снаружи. И не было ничего достаточно надежного, чтобы оттолкнуться или подтянуться – и преодолеть оставшиеся сантиметры. Джульетта оказалась в капкане. Она отчаянно размахивала попавшей внутрь бесполезной рукой, и учащенное дыхание быстро сжигало оставшийся воздух.

Джульетта попыталась засунуть внутрь другую руку. Она не могла развернуть бедра, но ухитрилась согнуть локоть и протиснуть ладонь в узкий промежуток между животом и дверью. Вцепившись пальцами в стальную кромку, она потянула. В этом ограниченном пространстве не было упора. Она могла полагаться только на крепость сжатых пальцев. Ей вдруг расхотелось умирать: только не здесь! Джульетта изогнула ладонь, словно сжимая кулак, плотнее обхватив пальцами край стальной челюсти. Костяшки заныли от напряжения. Она мотала головой внутри шлема, стараясь ударить лицом по проклятому экрану, извивалась, упиралась, дергала – и… внезапно освободилась.

Инерция рывка швырнула ее внутрь шлюза. Зацепившись ногой за край дверного проема, она отчаянно замахала руками, чтобы не упасть. Подошвы врезались в кучку обугленных костей, подняв в воздух облачко гари. Это были останки тех, кого внутри шлюза застиг очистительный огонь. Джульетта оказалась в закопченном помещении, зловеще похожем на то, откуда недавно вышла. В ее измученном разуме зародились сомнения. Может, она уже мертва, а это то место, где ее дожидаются призраки? Может, она сгорела заживо в шлюзе своего укрытия, и все, что видит сейчас, – лишь ее безумные галлюцинации, способ сбежать от боли, и теперь ей суждено скитаться здесь вечно?

Спотыкаясь об останки, она добрела до внутренней двери и прижалась шлемом к толстому стеклянному окошку. Джульетта высматривала сидящего за столом Питера Биллингса. Или, возможно, тень Холстона, бродящую по коридорам в поисках призрачной жены.

Нет, Джульетта находилась в другом шлюзе. Она постаралась успокоиться. Не заканчивается ли воздух? И не похоже ли вдыхание отработанного воздуха на поглощение выхлопных газов мотора, отравляющих мозг?

Дверь оказалась заперта. И она была реальная. Тысячи людей умерли, но Джульетта осталась жива. Пока оставалась.

Она попыталась крутануть большое запорное колесо, но то или застопорилось, или было заблокировано снаружи. Джульетта сильно постучала по стеклу, надеясь, что ее услышит местный шериф или работник кафе. Внутри царил мрак, но ее не оставляла мысль, что там кто-нибудь должен быть. Люди живут внутри укрытий. Им не следует кучами валяться вокруг.

Ответа она не дождалась. Свет за стеклом тоже не загорелся. Она навалилась на большое колесо, припоминая инструкции Марнса насчет того, как работают все эти механизмы, но его уроки показались ей очень далекими, и в то время она не сочла их важными. Однако кое-что все же удалось припомнить: разве после аргоновой продувки и выжигания атмосферного воздуха внутренняя дверь не должна разблокироваться? Автоматически. Шлюз ведь потом моют. Кажется, о чем-то таком Марнс и говорил. Он даже пошутил, что теоретически чистильщик даже может вернуться, когда пламя погаснет. Но Джульетта не была уверена, вспомнила она это или только что придумала. Может, просто ее испытывающий кислородное голодание мозг подбрасывает такие идеи?

В любом случае колесо на двери не поддавалось. Джульетта тянула его вниз, навалившись всем своим весом, но оно не двигалось. Она шагнула назад. Подвесная скамья возле стены, где чистильщиков перед смертью облачали в комбинезоны, выглядела заманчиво. Джульетта устала от ходьбы и от попыток проникнуть внутрь. Зачем она старается попасть в укрытие? Она нерешительно потопталась на месте. Что же ей делать дальше?

Ей был необходим воздух. А она по какой-то причине решила, что в укрытии он мог остаться. Она обвела взглядом разбросанные кости несчетного количества людей. Сколько их здесь умерло? Кости перемешались, теперь уже не представлялось возможным понять, сколько людей здесь умерло. А черепа? Можно сосчитать черепа и узнать. Джульетта выбросила эту чепуху из головы. Она явно начала терять рассудок.

«Колесо на двери – заклинившая гайка, – произнес далекий внутренний голос. – Заржавевший болт».

А разве она еще в годы ученичества не заработала себе репутацию тем, что научилась откручивать такие болты и гайки?

Джульетта напомнила себе, что проблема решаемая. Смазка, нагрев, рычаг. Вот секреты воздействия на кусок металла, не желающий уступать. У нее не было ничего из этих трех средств, но она все равно осмотрелась. Снова протиснуться в наружную дверь не получится: она знала, что во второй раз не справится – не хватит сил. Значит, придется искать что-нибудь здесь, в шлюзе. Скамейка была подвешена на двух цепях. Джульетта подергала цепи, но не смогла придумать, как их снять и как именно использовать.

В углу она увидела трубу, уходящую вверх и заканчивающуюся несколькими выходными отверстиями. Наверное, по ней подавался аргон. Стиснув трубу, она уперлась ногой в стену и потянула.

Крепление поддалось – токсичный воздух разъел его и ослабил. Джульетта улыбнулась, стиснула зубы и яростно дернула.

Труба оторвалась вверху и согнулась возле пола. Джульетта ощутила внезапный восторг, какой бывает у крысы, наткнувшейся на большой объедок. Ухватившись за освободившийся конец трубы, она принялась сгибать и разгибать его у основания. Металл обязательно сломается, если сгибать его пусть и несильно, но достаточно долго. Ей множество раз доводилось ощущать, как нагревается слабеющая сталь, когда ее гнешь и гнешь, пока она не сломается.

Пот катился по лбу, капал с кончика носа, затуманивал обзор – но она все тянула и толкала, назад и вперед, все яростнее и отчаяннее…

И труба неожиданно сломалась. Джульетта услышала лишь негромкий щелчок, и большой кусок оторвался. Один его конец был смятым и погнутым, другой – целым, круглым. Джульетта вернулась к двери, уже с инструментом. Она пропустила трубу сквозь колесо, оставив длинный конец, почти до самой стены. Обхватив трубу руками в перчатках, она приподнялась, а затем навалилась сверху, коснувшись шлемом двери. И стала ритмичными движениями давить на рычаг, помня, что заклинивший болт высвобождают резкие движения, а не равномерное усилие. Джульетта начала постепенно перемещаться к концу трубы, наблюдая, как та немного пружинит. Ее тревожило, что труба может сломаться раньше, чем уступит дверь.

Добравшись до конца трубы – то есть сделав рычаг максимально длинным, – она навалилась на нее всем весом и размеренно стала толкать вниз. Труба все-таки треснула, и Джульетта выругалась. В следующий момент раздался лязг, показавшийся громким даже в шлеме, и она рухнула на пол, больно ударившись локтем.

Труба была под ней, упиралась в ребра. Джульетта с трудом перевела дыхание. Пот капал на щиток шлема. Поднявшись, она увидела, что это не труба сломалась. Сперва Джульетта решила, что железяка выскользнула, но та по-прежнему торчала, пропущенная через большое колесо.

Не веря собственным глазам, Джульетта вытащила трубу с другой стороны. Потом ухватилась за поперечные рукоятки колеса, навалилась на них…

И колесо… провернулось.

Уокер кое-как добрался до конца коридора. Теперь ему предстояло покинуть уютную тесноту и выйти в просторный вестибюль у входа в механический отдел. Уокер увидел, что в вестибюле полно молодых «теней». Они держались группами и перешептывались. Трое мальчиков играли возле стены в кости на читы. Уокер расслышал голоса, доносившиеся из столовой на другом конце вестибюля. Наставники отослали молодых учеников подальше, чтобы спокойно обсудить взрослые темы. Уокер набрал в грудь воздуха и торопливо двинулся через ненавистное открытое пространство, сосредоточиваясь на каждом шаге, через силу заставляя себя переставлять ноги. Каждый сантиметр пола ему приходилось завоевывать.

Наконец он достиг противоположной стены и с облегчением прижался к ее стальной облицовке. Мальчишки за спиной принялись смеяться, но от страха Уокеру было все равно. Скользя вдоль усеянной заклепками стали, он ухватился за край дверного проема, ведущего в столовую, и втянул себя внутрь. Старик испытал огромное облегчение. Хоть столовая и была в несколько раз больше его мастерской, ее все же плотно заполняла мебель, и здесь сидели знакомые люди. Прислонившись спиной к стене и упершись плечом в открытую створку двери, Уокер почти смог убедить себя, что помещение меньше, чем есть на самом деле. Затем он обессилено опустился на пол и перевел дух. Мужчины и женщины из механического спорили на повышенных тонах, возбужденно отстаивая свои мнения.

– Сейчас у нее уже в любом случае закончился воздух, – доказывал Рик.

– Ты этого не знаешь, – возразила Ширли. Женщина стояла на стуле, желая сравняться с остальными хотя бы ростом. Она обвела взглядом столовую. – Мы ведь не знаем, какие усовершенствования они сделали.

– Потому что нам про это не говорят!

– Возможно, снаружи стало лучше, – предположил кто-то.

После его слов наступила относительная тишина. Наверное, все ждали, не раздастся ли этот же голос вновь. Уокер присмотрелся к глазам тех людей, чьи лица были повернуты в его сторону. В них читалась смесь возбуждения и страха. Двойная очистка избавила от некоторых табу. Молодежь отослали подальше. Взрослые стали более дерзкими и не боялись высказывать запретные мысли.

– А что, если там действительно стало лучше? – спросил кто-то.

– Всего-то за две недели? Да говорю вам, парни, все дело в комбинезонах! Они научились их делать! – Нефтяник Марк обвел взглядом остальных. Глаза у него были злые. – Я в этом уверен. Они довели их до ума, и теперь у нас есть шанс!

– Шанс на что? – прорычал Нокс. Седеющий главный механик сидел за столом, ковыряя ложкой в тарелке с завтраком. – Шанс послать еще больше людей бродить по холмам, пока у них не закончится воздух? – Он покачал головой, облизал ложку и ткнул ею в спорщиков. – Нам не о том надо думать, – заявил он с набитым ртом, – а об этих позорных выборах, о крысозадом мэре и о том, что нас тут, внизу, держат за дураков и ни черта нам не говорят…

– Они не научились делать комбинезоны, – прошептал Уокер, все еще тяжело дыша после пережитого.

– Это мы поддерживаем здесь жизнь, – продолжил Нокс, вытирая бороду. – И что мы получаем? Сломанные пальцы и дерьмовую оплату. А они приходят, уводят наших людей и вышвыривают их наружу ради вида, на который нам плевать! – Он так шарахнул по столу кулачищем, что его тарелка подскочила.

Уокер кашлянул. Он так и сидел на полу, скорчившись и прислонившись к стене. Никто не заметил, как он вошел, никто не услышал его первых слов. Теперь, когда после речи Нокса все испуганно замолчали, он попытался снова.

– Они не научились делать комбинезоны, – повторил Уокер, на этот раз чуть громче.

Его заметила стоящая на стуле Ширли. Она изумленно открыла рот и указала на него пальцем. К Уокеру повернулись десятки голов.

На него уставились. Уокер все еще не до конца отдышался и выглядел, наверное, как умирающий. Молодая водопроводчица Кортни, которая всегда была добра к старику и часто заглядывала в его мастерскую, встала из-за стола и торопливо подошла к Уокеру. Она удивленно прошептала его имя, помогла ему встать, подвела к столу и усадила на свое место.

Нокс отодвинул тарелку и шлепнул ладонью по столу:

– Значит, люди теперь могут просто гулять по тому проклятому месту, так?

Уокер робко поднял взгляд и увидел, что начальник улыбается ему сквозь бороду. На него смотрели еще два-три десятка человек. Уокер слегка помахал им и уставился в столешницу. Его неожиданно окружило слишком много людей.

– Мы тебя разбудили своими воплями, старина? Или ты тоже настроился прогуляться по холмам?

Ширли вскочила со стула:

– Боже мой, извините. Я забыла принести ему завтрак.

Она убежала на кухню за едой, хотя Уокер и махнул ей, чтобы она не ходила. Он еще не проголодался.

– Дело не в этом… – Его голос дрогнул. Он попробовал снова. – Я пришел, потому что услышал… – прошептал он, – про Джулс. Что она ушла и скрылась из виду. – Он шевельнул рукой, изобразив над столом воображаемый холм. – Но там, в АйТи, ничему не научились. – Он встретился взглядом с Марком и постучал себя в грудь. – Это сделал я.

Шепоток в углу оборвался. Никто не пил сок, никто не шевелился. Всех поразило уже то, что Уокер вышел из своей мастерской и тем более что он пришел к ним. Все они были еще слишком молоды, чтобы помнить, когда Уокер в последний раз выходил в люди. Все знали его как чокнутого инженера, который живет в пещере и отказывается брать новых учеников.

– Что ты сказал? – переспросил Нокс.

Уокер глубоко вдохнул. Он уже собрался было заговорить, когда Ширли вернулась с тарелкой горячей овсянки – такой густой, что ложка в ней стояла. Как раз такую он и любил. Уокер обхватил тарелку ладонями, чувствуя, как они согреваются. И неожиданно ощутил сильную усталость от недосыпания.

– Уокер? Ты в порядке? – спросила Ширли.

Он кивнул, отмахнулся от нее, поднял голову и встретился взглядом с Ноксом:

– Джулс как-то пришла ко мне. – Уокер наклонил голову, набираясь смелости. Он пытался не обращать внимания на то, сколько людей его слушает и как слезятся глаза от ярких ламп. – У нее было предположение насчет этих комбинезонов, насчет АйТи. – Он помешал ложкой овсянку, собираясь произнести немыслимое. Но, в конце концов, сколько ему уже лет? Какое ему дело до табу? – Помните термоленту? – Он повернулся к Рейчел: она работала в первую смену и хорошо знала Джульетту. Та кивнула. – Джулс предположила, что это не случайно – то, как лента ветшает. И предположила правильно.

Уокер зачерпнул ложку овсянки. Есть ему не особо хотелось, но он с наслаждением ощутил, как горячая ложка обжигает язык. В столовой было тихо – все ждали. Слышались лишь редкие перешептывания и голоса мальчишек в вестибюле.

– У меня годами копились должники в снабжении, – пояснил Уокер. – Копились и копились. Вот я и попросил их об одолжении. Сказал, что мы будем в расчете. – Он посмотрел на сидящих вокруг. Услышал, как из коридора подходят новые люди – те, кто опоздал к началу. Видя, что в столовой все замерли, они тоже вели себя тихо. – Мы и раньше добывали кое-что из цепочки снабжения АйТи. Я точно это делал. Вся лучшая электроника и провода уходят к ним, чтобы делать комбинезоны…

– Гребаные придурки… – пробормотал кто-то, и многие вокруг закивали.

– Вот я и попросил снабженцев вернуть мне должок. Как только я узнал, что ее взяли… – Уокер смолк и провел рукой по глазам. – Как только узнал, я попросил их заменить все, что эти сволочи закажут, на такое же, только сделанное у нас. На лучшее из лучшего. И чтобы они ничего не заметили.

– Ты и впрямь это сделал? – переспросил Нокс.

Уокер закивал – ему было приятно говорить правду.

– Они изготавливают комбинезоны специально, чтобы те не могли продержаться долго. Не потому, что снаружи хорошо, – скорее всего, там хреново. Но они не хотят, чтобы чистильщики уходили далеко, где их тел не будет видно. – Он помешал овсянку. – Они хотят, чтобы все мы оставались рядом, на виду.

– Значит, она в порядке? – спросила Ширли.

Уокер нахмурился и медленно покачал головой.

– Я же говорил, – пробормотал кто-то. – У нее уже давно закончился воздух.

– Она бы все равно умерла, – парировал другой, и спор разгорелся заново. – Это лишь доказывает, какие они мерзавцы.

Уокеру пришлось согласиться.

– Так, давайте вести себя спокойно, – проревел Нокс, выглядя при этом самым возбужденным из всех.

Теперь, когда тишина была нарушена, в столовую вошли новые рабочие. Они собрались вокруг стола, на лицах читалась тревога.

– Вот и все, – пробормотал Уокер, увидев, что происходит и какой шум он поднял: как возмущены его друзья и коллеги, как они выкрикивают вопросы, как разгораются страсти. – Вот и все, – повторил он, ощущая, что ситуация накаляется, близится взрыв. – Вот и все, вот и все…

Кортни, по-прежнему опекающая Уокера, словно тот был инвалидом, взяла его запястье тонкими пальцами.

– Что «все»? – спросила она, затем помахала другим, прося тишины, и склонилась к Уокеру. – Уокер, объясни: что значит «все»? Что ты хочешь сказать?

– Вот как это начинается, – прошептал он во вновь наступившей тишине.

Он прошелся взглядом по лицам, всмотрелся в них. И в их ярости он увидел, что его тревога имеет основания.

– Вот так начинаются восстания…

Лукас прибежал на тридцать четвертый этаж, задыхаясь и прижимая к себе коробку. Его больше измучили мысли о том, что он нарушил законы, чем восхождение. Он все еще ощущал металлический привкус адреналина, появившийся, когда он прятался за серверами и копался в вещах Джульетты. Лукас похлопал себя по груди. Спрятанные в кармане предметы были на месте, возле колотящегося сердца.

Отдышавшись и немного придя в себя, он протянул руку к двери АйТи – и едва не получил по пальцам, когда та внезапно распахнулась. Из нее выскочил знакомый техник Сэмми и промчался мимо. Лукас окликнул его, но тот уже взлетел вверх по лестнице и скрылся из виду.

В вестибюле что-то происходило – оттуда доносились ругань и крики. Лукас настороженно вошел, не понимая, из-за чего шум. Придержав дверь локтем, он проскользнул в вестибюль, крепко прижимая коробку к груди.

Похоже, кричал главным образом Бернард. Глава АйТи стоял возле турникета и орал на техников. Симс, начальник службы безопасности компьютерного отдела, также распекал троих своих подчиненных в серых комбинезонах. Лукас замер возле двери, напуганный этой разгневанной парочкой.

Заметив его, Бернард смолк и протиснулся мимо дрожащих техников к Лукасу. Тот уже открыл было рот, чтобы что-нибудь сказать, но босса интересовал не сам Лукас, а то, что он принес.

– И это все? – спросил Бернард, выхватывая у него коробку.

– Это?..

– Все вещи этой девки поместились в одну гребаную коробочку? – Бернард развернул клапаны. – Здесь все?

– Э-э… тут все, что мне дали, – пробормотал Лукас. – Марш сказал…

– Да, Марш сообщил, что у него ногу свело. Клянусь, в Пакте следует указать возрастные ограничения для таких должностей. Симс! – Бернард повернулся к начальнику охраны. – Конференц-зал. Немедленно.

Лукас махнул рукой в сторону турникета и расположенной где-то за ним серверной:

– Полагаю, мне сейчас надо…

– Пойдешь со мной, – сказал Бернард, взяв Лукаса за плечи. – Я хочу тебя привлечь к одному делу. Кажется, здесь становится все меньше гребаных техников, которым еще можно доверять.

– Но я должен идти в серверную. У нас там была проблема с тринадцатым сервером…

– Он подождет. Это важнее.

Бернард привел его в конференц-зал. Великан Симс вошел туда перед ними. Он придержал дверь, пропуская Бернарда, и нахмурился, когда вошел Лукас. Тот даже вздрогнул. Он ощущал, как по груди стекают струйки пота, от страха его бросило в жар. Ему вдруг представилось, как его швыряют на стол, прижимают, вытаскивают похищенные вещи из карманов и размахивают ими перед лицом…

– Садись, – велел Бернард.

Он поставил коробку на стол, и они с Симсом начали ее опустошать. Лукас сел.

– Отпускные читы, – произнес Симс, доставая пачку бумажных купонов. Лукас наблюдал за тем, как мускулы на его руках перекатываются при малейшем движении. Симс когда-то был техником, пока его тело не выросло настолько, что он стал очевидным кандидатом на другую, менее интеллектуальную работу. Он поднес читы к носу, понюхал и отпрянул. – Воняют потным смазчиком.

– Поддельные? – уточнил Бернард.

Симс покачал головой. Бернард покрутил в руках деревянную шкатулку. Он встряхнул ее, постучал по ней костяшками пальцев, вслушиваясь в бряканье читов внутри. Затем стал искать замок.

Лукас едва не проболтался, что крышка сдвигается, а вещица так искусно сделана, что стыки почти не видны и для сдвига требуется некоторое усилие. Бернард неразборчиво выругался и отложил шкатулку.

– А что именно мы ищем? – спросил Лукас.

Он подался вперед и взял шкатулку, делая вид, будто впервые держит ее в руках.

– Что-нибудь. Любой гребаный намек, – рявкнул Бернард и пронзил Лукаса взглядом. – Как эта проклятая смазчица перешла через холм? Она сама что-то подстроила? Или кто-то из моих техников? И что именно?

Лукас все еще не понимал, почему Бернард так злится. Ну не стала она делать очистку – и что? Может, Бернард рассвирепел, потому что не знает, как она смогла протянуть так долго? Лукасу было знакомо подобное чувство. Всякий раз, когда во время работы у него что-то выходило случайно, он бесился почти так же, как когда что-то ломал или портил. Ему доводилось видеть разозленного Бернарда, но сегодня тот был каким-то другим. Он неистовствовал. Вел себя как маньяк. Лукас мог бы испытывать нечто похожее, если бы добился беспрецедентного успеха, не имея при этом понятия, за счет чего именно.

Симс тем временем обнаружил блокнот и принялся его перелистывать:

– Эй, босс…

Бернард выхватил у него блокнот и быстро просмотрел страницы.

– Пусть это кто-нибудь прочитает, – велел он и поправил соскользнувшие на кончик носа очки. – Тут могут оказаться какие-нибудь намеки на заговор…

– Эй, смотрите, – произнес Лукас, держа шкатулку. – Она открывается. – Он показал им скользящую крышку.

– Дай-ка сюда. – Бернард швырнул блокнот на стол и выхватил шкатулку. Заглянул внутрь и наморщил нос. – Только читы, – сказал он с отвращением.

Он кинул их на стол и уже собрался отбросить шкатулку, но его остановил Симс:

– Она старинная. Как думаете, это улика или я могу…

– Да, оставь себе, не вопрос. – Бернард махнул рукой в сторону окна, за которым виднелся вестибюль. – Потому что ничего более важного здесь не происходит, так ведь, тупица?

Симс уклончиво пожал плечами и сунул шкатулку в карман. Лукасу отчаянно захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Где угодно, лишь бы не здесь.

– Может, ей просто-напросто повезло? – предположил Симс.

Бернард начал вываливать остатки содержимого коробки на стол. Он даже постучал по ней, чтобы вытряхнуть руководство, – Лукас знал, что оно застряло на дне. Сделав паузу, Бернард прищурился и взглянул на Симса поверх очков.

– «Повезло», – повторил он.

Симс наклонил голову.

– Пошел вон отсюда! – велел Бернард.

– Да, вы правы, – кивнул Симс.

– Я сказал, убирайся! – Бернард указал на дверь. – Пошел вон отсюда!

Симс улыбнулся, как будто услышал что-то смешное, но побрел к выходу. Он выскользнул в вестибюль и аккуратно прикрыл за собой дверь.

– Я окружен идиотами, – признался Бернард, когда они остались вдвоем.

Лукас решил, что начальник не имеет в виду его.

– К присутствующим это не относился, – добавил Бернард, словно прочитав его мысли.

– Спасибо.

– Ты хотя бы способен починить чертов сервер. Но за что я плачу всем остальным придуркам-техникам?

Он снова поправил очки, а Лукас попытался вспомнить, всегда ли Бернард так много ругался. Кажется, нет. Может, его доконала нагрузка, ведь он сейчас также исполняет обязанности мэра? Что-то изменилось. Теперь было странно даже представить Бернарда своим другом. Он стал гораздо более важным человеком – и намного более занятым. Может, он с трудом выдерживает эту дополнительную ответственность? И боль из-за того, что именно ему приходится посылать хороших людей на очистку…

– Знаешь, почему я никогда не брал ученика? – спросил Бернард.

Он пролистал руководство, увидел текст пьесы и перевернул бумажный блок. Потом взглянул на Лукаса – тот пожал плечами.

– Потому что меня приводит в дрожь мысль, что здесь когда-нибудь станет распоряжаться кто-то другой.

Лукас предположил, что босс имеет в виду компьютерный отдел, а не все укрытие. Он ведь пробыл мэром совсем недолго.

Бернард отложил пьесу и уставился за окно, откуда вновь стали доноситься приглушенные голоса спорщиков.

– Но когда-нибудь мне придется это сделать. Я уже в том возрасте, когда друзья – те, с которыми ты вырос, – дохнут как мухи, но сам не настолько глуп, чтобы считать, будто со мной такого не случится.

Его взгляд переместился на Лукаса. Молодой техник ощутил себя неуютно наедине с Бернардом. Прежде он такого никогда не испытывал.

– Укрытия уже выгорали дотла из-за высокомерия одного человека, – поведал ему Бернард. – Достаточно неверного планирования и заблуждения, что ты вечен. Всего один человек исчезает… – он щелкнул пальцами, – и оставляет за собой пустоту – этого может оказаться достаточно, чтобы все рухнуло.

Лукасу отчаянно захотелось спросить босса, о чем тот, черт побери, говорит.

– Думаю, день настал.

Бернард обошел длинный стол для совещаний, оставив за спиной разбросанные вещи Джульетты. Взгляд Лукаса метнулся к ним. Чувство вины за то, что он сам в них копался, исчезло, когда он увидел, как с ними обращается Бернард. Теперь Лукас пожалел, что не прихватил себе больше.

– Мне нужен тот, кто уже имеет доступ к серверам, – сказал Бернард.

Лукас повернулся к нему и увидел, что невысокий пузатый начальник АйТи стоит прямо перед ним. Он поднял руку к нагрудному карману, чтобы тот не оттопыривался и Бернард не смог в него заглянуть.

– Сэмми хороший техник. Я ему доверяю, но он почти мой ровесник.

– Не такой уж вы и старый, – заметил Лукас, стараясь быть вежливым и одновременно собраться с духом. Он не знал, что произойдет дальше.

– Тех, кого я считаю друзьями, совсем немного, – доверительно произнес Бернард.

– Я это ценю…

– А ты, наверное, самый близкий из них.

– У меня такое же чувство…

– Я знал твоего отца. Он был хорошим человеком.

Лукас сглотнул и кивнул. Посмотрел снизу вверх на Бернарда и осознал, что тот протягивает ему руку. Уже некоторое время. Лукас протянул свою, все еще не понимая, что именно ему предлагают.

– Мне нужен ученик, Лукас. – Он ощутил, что ладонь у Бернарда совсем маленькая. Тот потряс его руку. – И я хочу, чтобы им стал ты.

Джульетта протиснулась через внутреннюю дверь шлюза и вцепилась в нее, чтобы закрыть. Когда массивная створка со скрипом повернулась на петлях, Джульетта оказалась в кромешной темноте. Она нащупала большое запорное колесо и навалилась на него, проворачивая.

Воздух в комбинезоне становился все более спертым: Джульетта ощущала нарастающее головокружение. Повернувшись и нашарив рукой стену, она побрела сквозь темноту. Ей казалось, будто облачко наружного воздуха, который она впустила, преследует ее роем обезумевших насекомых. Джульетта брела вслепую по коридору, стремясь уйти подальше от оставшихся за спиной мертвецов.

Свет здесь не горел. Настенные экраны, показывающие внешний мир, тоже не светились. Джульетта молилась, чтобы расположение помещений здесь оказалось таким же и она смогла найти дорогу. Молилась, чтобы кислорода хватило еще на какое-то время и чтобы воздух в укрытии не был таким же ядовитым, как снаружи. Или таким же непригодным для дыхания, как тот, что оставался в ее комбинезоне.

Рука скользнула по решетке камеры – как раз в том месте, где ей полагалось находиться, и Джульетта ощутила надежду, что сможет ориентироваться в темноте. Она сама не знала, что надеется отыскать здесь, – у нее не было никакого плана спасения. Она просто уходила подальше от ужасов внешнего мира. В голове с трудом укладывалась мысль, что она побывала там, выходила наружу, а теперь оказалась в каком-то новом месте.

Пробираясь через офис и жадно глотая остатки воздуха в шлеме, Джульетта за что-то зацепилась ногой и рухнула ничком. Она упала на мягкий холмик, пошарила, нащупала чью-то руку. Тело. Несколько тел. Джульетта поползла через них. Губчатая плоть показалась ей более неподатливой, чем высохшие оболочки и кости снаружи, – и более трудной для преодоления. Она нащупала чей-то подбородок. Под весом ее тела голова мертвеца повернулась, и Джульетта едва не потеряла равновесие. Она ужасалась тому, что делала. Ей хотелось извиниться, хотелось не касаться покойников, но она заставила себя ползти через эту кучу в полной темноте, пока шлем не ударился о дверь офиса.

Внезапный удар оказался таким сильным, что у Джульетты посыпались искры из глаз, и она испугалась, что сейчас потеряет сознание. Подняв руку, она стала нашаривать дверную ручку. Мрак был таким плотным, что с тем же результатом она могла бы идти зажмурившись. Даже в самых недрах механического отдела она не оказывалась в такой абсолютной темноте.

Отыскав ручку, она нажала на дверь. Та не была заперта, но не поддалась. Джульетта кое-как поднялась, упираясь подошвами в мертвые тела, и навалилась на дверь плечом. Ей хотелось выйти.

Дверь сдвинулась. Чуть-чуть. Джульетта услышала, как с другой стороны что-то скребет по полу, и представила, что там тоже навалены трупы. Она вновь и вновь бросалась на дверь, пыхтя и негромко вскрикивая от отчаяния. Мокрые от пота волосы лезли в глаза. Джульетта ничего не видела. Не могла дышать. И все больше слабела.

Когда дверь приоткрылась, она попробовала втиснуться в проем. Сперва прошло плечо, затем – с трудом – шлем, потом второе плечо и ноги. Джульетта упала на пол, пошарила вокруг и прислонилась к двери, плотно закрыв ее.

Здесь был тусклый свет – поначалу едва заметный. Ее окружала баррикада из столов и стульев, которую она немного сместила, открывая дверь. Среди острых краев и тонких ножек она оказалась словно в ловушке.

Джульетта втягивала воздух с хрипом и поняла, что ее время закончилось. Она представила, как яд растекается по телу. Токсичный воздух, который она впустила, был хищным облаком, только и ждущим, пока она выползет из оболочки, чтобы сожрать ее.

Джульетта задумалась: может, проще лечь и подождать, пока закончится воздух? Ее тело сохранится в этом коконе, в комбинезоне, изготовленном на совесть, подарке Уокера и людей из снабжения. Она навечно останется в темном укрытии, которому не полагалось существовать, – но такая участь казалась ей намного лучшей, чем гнить на безжизненном холме и разлетаться прахом под порывами ветра, пылинка за пылинкой. Это будет хорошая смерть. Джульетта тяжело дышала, но гордилась тем, что ее смерть станет в каком-то смысле ее выбором, преодолением нескольких последних препятствий. Привалившись к двери, она очень аккуратно улеглась и закрыла глаза… но не смогла избавиться от любопытства.

Она подняла руки и рассмотрела их в тусклом свете, пробивающемся с лестницы. Блестящие перчатки – обмотанные термолентой, превратившейся в светлую пленку, – делали ее похожей на машину. Джульетта провела руками по куполу шлема и поняла, что сейчас представляет собой нечто вроде ходячего тостера. Когда она еще была ученицей в механическом, у нее имелась скверная привычка все разбирать на части, даже если это работало. Что там про нее говорил Уокер? Что для нее нет ничего интереснее, чем заглядывать внутрь тостеров.

Джульетта села и попыталась сосредоточиться. Она теряла ощущения, а вместе с ними и волю к жизни. Тряхнув головой, она заставила себя встать, с грохотом развалив гору стульев. Да, она и есть тостер. И любопытство требовало его разобрать. Только на этот раз – чтобы понять, что́ находится снаружи. Сделать один вдох и узнать.

Джульетта стала пробираться через завал из мебели, стремясь уйти как можно дальше от впущенного ею ядовитого воздуха. Тела, по которым она ползла несколько минут назад, похоже, были целыми. Эти люди умерли естественной смертью. Наверное, оказались там заперты и скончались от голода или удушья. Но не сгнили. И все равно, несмотря на головокружение и необходимость дышать, ей хотелось обезопасить себя, насколько это было возможно, прежде чем снять шлем. Разбавить токсины, как она сделала бы с любым химикатом, пролитым в механическом отделе.

Преодолев баррикаду, Джульетта двинулась через пустое кафе. Аварийные лампочки на лестнице сочились тусклым зеленым светом, показывая дорогу. Она миновала дверь на раздачу, вошла на кухню и покрутила краны над большой раковиной. Рукоятки повернулись, но не вылилось ни капли – далекие насосы даже не сделали отчаянной попытки что-то накачать. Джульетта подошла к шлангу, свисающему над посудомойкой, нажала рычаг – с тем же результатом. Воды не было.

Затем ее мысли обратились к холодильным камерам: может, получится заморозить ту гадость, которая покрывает комбинезон? Она обошла плиты и потянула большую серебристую рукоятку на двери холодильника. Свет в дальнем конце кухни был уже настолько тусклым, что Джульетта едва могла что-либо разглядеть. Перепада температуры сквозь комбинезон она не ощутила, – впрочем, она с самого начала допускала, что может ничего не почувствовать. Комбинезон был сделан, чтобы ее изолировать, и сделан хорошо. Свет на потолке не загорелся, и Джульетта предположила, что холодильник не работает. Держа дверь открытой, она заглянула внутрь, отыскивая что-нибудь жидкое, и увидела большие емкости с супом.

Отчаявшись, Джульетта была готова испробовать что угодно. Она вошла в холодильную камеру, позволив двери медленно закрываться. Ухватившись за большой пластиковый контейнер, она сорвала с него крышку. Дверь со щелчком закрылась, оставив ее в полной темноте. Джульетта встала на колени возле полки и наклонила тяжелую емкость. Суп потек по комбинезону и на пол. Колени заскользили в луже. Нащупав второй контейнер, Джульетта повторила операцию, затем повозила ладонями по луже и принялась размазывать жижу по себе. Она не знала наверняка, не сошла ли с ума и не сделала ли все еще хуже, так же как не знала, был ли вообще смысл в том, что она делала. Одна ее нога поехала в сторону, и Джульетта упала навзничь, ударившись шлемом о пол.

Она лежала в луже супа, ничего не видя, хрипло и тяжело дыша. Ее время подошло к концу. Голова кружилась, толковых мыслей не появлялось, воздуха и сил не осталось. Но шлем нужно было снять.

Джульетта повозилась с застежками, но те едва прощупывались сквозь толстые перчатки. Слишком толстые. Эти перчатки ее убьют.

Она перекатилась на живот и поползла через суп. Руки и ноги скользили. Задыхаясь, она доползла до двери, поискала ручку, нашарила ее и распахнула дверь. За прилавком виднелась стойка с поблескивающими ножами. Джульетта встала, схватила нож, сжала лезвие перчатками и осела на пол. Силы были на исходе, голова кружилась.

Поднеся лезвие к шее, Джульетта принялась водить кончиком по воротнику, пока не нащупала застежку. Собравшись с духом, она дрожащими руками нажала на нож, стараясь подавить инстинкт самосохранения.

Послышался слабый щелчок. Джульетта ахнула, потом отыскала острием вторую застежку и повторила маневр.

Раздался еще один щелчок, и шлем освободился.

Не отдавая себе отчета, Джульетта жадно и глубоко втянула отвратительный воздух. Вонь казалась невыносимой, но Джульетта не могла остановиться, глотая его вновь и вновь. Перегнившая еда, биологическое разложение… Тепловатая, неописуемо смердящая мешанина попала ей в рот, на язык, в нос.

Джульетта перевалилась на бок. Ее стало выворачивать, но желудок оказался пуст. Руки все еще были скользкими. Ей показалось, что кожу обжигает, но причиной тому могло стать и ее лихорадочное состояние. Джульетта поползла прочь от холодильной камеры в сторону кафе, подальше от гниющей жижи, затем остановилась и сделала еще один глоток воздуха.

Воздух!

Она вдохнула полной грудью. Вонь все еще была очень сильной – смердел перепачканный комбинезон. Но сквозь эту вонь пробивалось нечто еще. Нечто слабое. Нечто пригодное для дыхания, начавшее вытеснять головокружение и панику. Кислород. Жизнь.

Джульетта все еще была жива.

Безумно хохоча и глубоко вдыхая, она побрела на зеленый свет, к лестнице. Она чувствовала себя слишком измотанной, чтобы оценить это, но она совершила невозможное – осталась в живых.

Нокс рассматривал волнения в механическом как очередную аварийную ситуацию, с которой надо справиться. Как в тот раз, когда стена в подвале дала течь или когда буровая наткнулась на «карман» с метаном и пришлось эвакуировать восемь этажей, пока камеры обработки воздуха не сделали возвращение безопасным. Чтобы предотвратить худшее, ему следовало добиться порядка. Разделить обязанности. Разбить огромную задачу на кусочки и проследить, чтобы они попали в правильные руки. Только на этот раз Нокс и его люди займутся не ремонтом чего-то. Были кое-какие вещи, которые добропорядочные работники механического отдела намеревались сломать.

– Снабжение – ключ ко всему, – заявил он бригадирам, показывая на большую схему, висящую на стене. Он провел указкой вверх по лестнице на тридцать этажей до главного производственного этажа отдела снабжения. – Наше самое большое преимущество в том, что АйТи не будет знать, что мы идем. – Он повернулся к начальникам смен. – Ширли, Марк и Кортни, вы отправитесь со мной. Мы возьмем припасы и прихватим с собой учеников. Уокер, можешь послать сообщение в снабжение, предупреди о нашем приходе. Но будь осторожен. Помни, что у АйТи есть уши. Скажи, что мы придем доставить то, что ты отремонтировал.

Нокс повернулся к Дженкинсу, который шесть лет был его учеником, пока не отрастил собственную бороду и не перешел в третью смену. Все предполагали, что со временем он заменит Нокса.

– Дженкс, я хочу, чтобы ты взял механический в свои руки. Выходные на время отменяются. Поддерживай все в рабочем состоянии, но будь готов к худшему. Сделайте как можно большие запасы провизии. И воды. Убедитесь, что цистерна заполнена доверху. Если придется, уменьшите подачу воды для гидропоники, но только осторожно. Если там заметят, придумайте оправдание, например скажите, что произошла утечка. А тем временем пусть кто-нибудь совершает обходы и проверяет все замки и люки – на случай, если беспорядки доберутся и до нас. И запаситесь любым оружием, какое сможете добыть или сделать. Трубы, молотки, что угодно.

При этих словах у некоторых приподнялись брови, но Дженкинс лишь кивнул, – мол, все это разумно и выполнимо. Нокс повернулся к бригадирам:

– Что смотрите? Вы же знали, к чему все идет, так ведь?

– Но какова общая картина? – спросила Кортни, разглядывая схему их подземного дома. – Взять штурмом АйТи, и что дальше? Захватить власть и управлять укрытием?

– Мы уже управляем укрытием, – прорычал Нокс и шлепнул ладонью по схеме в районе тридцатых этажей. – Просто раньше мы делали это в темноте. Примерно как эти этажи темны для нас. Но теперь я намерен осветить их крысиную нору и выгнать их наружу. Посмотреть, что еще они от нас прячут.

– Ты ведь понимаешь, что они делали? – спросил Марк у Кортни. – Они отправляли людей на смерть. Осознанно. Не потому, что такое должно случиться, а потому, что они хотели, чтобы такое случилось!

Кортни прикусила губу и промолчала, уставившись на схему.

– Нам пора выступать, – сказал Нокс. – Уокер, отправляй сообщение. Пойдемте за вещами. И придумайте какую-нибудь приятную тему для разговора, пока будем идти. Нечего трепаться о наших планах там, где любой носильщик сможет обо всем услышать, а затем продать нас за пару читов.

Все кивнули. Нокс хлопнул Дженкинса по спине и наклонил голову:

– Я пришлю весточку, когда нам понадобятся все. Оставь тут минимум людей для обслуживания техники и отправь ко мне остальных. Главное, все сделать вовремя, хорошо?

– Я в курсе, – ответил Дженкинс. В его тоне не было высокомерия, он лишь успокаивал наставника.

– Хорошо. Тогда за дело.

Они поднялись на десять этажей почти без жалоб, однако Нокс стал ощущать жжение в пятках из-за тяжелой ноши. Он нес на широких плечах холщовый мешок, набитый спецовками для сварщиков, и в довесок связку шлемов. Они были соединены веревкой, пропущенной через подбородные ремни, и бренчали на спине. Марк мучился со своей ношей – обрезками труб, которые всё норовили выскользнуть из связки. Ученики шли сзади, за женщинами, неся тяжелые мешки с порошкообразной взрывчаткой, связанные попарно так, чтобы их можно было повесить на шею. Профессиональные носильщики, тоже нагруженные под завязку, проносились мимо в обоих направлениях. В их взглядах читалась смесь любопытства и конкурентной злости. Когда одна носильщица – женщина, которую Нокс узнал, потому что она часто доставляла грузы в механический, – остановилась и предложила помочь, он резко велел ей идти своей дорогой. Женщина торопливо пошла наверх, оглянувшись, прежде чем скрыться за поворотом лестницы, и Нокс пожалел, что сорвал на ней злость.

– Не останавливаемся, – сказал он.

Даже небольшой группой они смотрелись необычно. И им становилось все труднее отмалчиваться, по мере того как известие о поразительном исчезновении Джульетты распространялось по всему укрытию. Почти на каждой лестничной площадке группы людей, зачастую молодежи, обсуждали, что бы это могло означать. Запретные темы теперь озвучивались шепотом. Нокс не обращал внимания на боль в спине и упрямо топал наверх. Каждый шаг приближал его к отделу снабжения, и ощущение, что прийти туда надо как можно скорее, усиливалось.

Когда механики миновали сто тридцатые этажи, отовсюду уже доносился ропот. Они приближались к верхней половине «глубины», где работники делали покупки и питались, сталкиваясь с теми, с кем предпочли бы не встречаться. Помощник шерифа Хэнк стоял на лестничной площадке сто двадцать восьмого, пытаясь разделить две спорящие толпы. Нокс протиснулся мимо, надеясь, что Хэнк не повернется, не увидит их тяжело нагруженную группу и не спросит, что они делают так далеко от дома. Поднимаясь мимо спорщиков, Нокс обернулся и убедился, что ученики тоже проскользнули мимо, держась возле внутренних перил. Когда площадка скрылась за поворотом, Хэнк все еще призывал какую-то женщину успокоиться.

Они миновали ферму на сто двадцать шестом, и Нокс решил, что это ключевой объект. До тридцатых, где располагался АйТи, было еще очень далеко, но если им придется отступить, то нужно будет держать оборону на уровне снабжения. С их производственными возможностями, продовольствием на этом этаже и машинами в механическом они смогут перейти на самообеспечение. Он нашел в схеме несколько уязвимых мест, но у АйТи их будет намного больше. Механики всегда смогут вырубить им электричество или перестать очищать их воду – но, когда на подкашивающихся ногах они подходили к отделу снабжения, Нокс искренне надеялся, что до такого не дойдет.

На площадке сто десятого их встретили нахмуренные лица. Маклейн, пожилая женщина и руководитель отдела снабжения, скрестила руки на груди желтого комбинезона. В ее позе читалась откровенная недоброжелательность.

– Привет, повелительница. – Нокс попробовал успокоить ее широкой улыбкой.

– Не подлизывайся, – огрызнулась Маклейн. – Что за фигню вы задумали?

Нокс взглянул вверх и вниз по лестнице, поправил тяжелую ношу на плечах:

– Не возражаешь, если мы зайдем и поговорим об этом?

– Мне здесь проблемы не нужны, – заявила она, сверкнув глазами из-под нахмуренных бровей.

– Давай зайдем. Мы всю дорогу шли без остановок. Но если ты хочешь, чтобы мы здесь рухнули…

Похоже, Маклейн задумалась над его словами. Скрещенные руки опустились. Она повернулась к трем своим работникам, которые выстроились позади нее, и кивнула. Пока они открывали блестящие двери отдела снабжения, Маклейн схватила Нокса за локоть.

– Не расслабляйся, – предупредила она.

В вестибюле Нокс обнаружил небольшую армию в желтых комбинезонах. Большинство расположилось за длинным низким прилавком, перед которым заказчики ждали, пока им принесут детали и материалы – или только что изготовленные, или недавно починенные. За прилавком, окутанные полумраком, тянулись длинные ряды параллельных полок, заставленных коробками и корзинами. Сегодня здесь было удивительно тихо. Обычно механический гул и лязг производства слышались по всему этажу, и их дополняли разговоры невидимых работников, раскладывающих только что изготовленные болты и гайки по ненасытным корзинам.

Сейчас механиков встретило лишь молчание и недоверчивые взгляды. Нокс стоял рядом со своими людьми, устало свалившими поклажу на пол. Лбы у них блестели от пота. Работники снабжения стояли неподвижно, разглядывая гостей.

Нокс ожидал более дружеского приема. Оба отдела всегда тесно сотрудничали. Они совместно разрабатывали небольшую шахту под нижними этажами механического, снабжавшую рудой все укрытие.

Но теперь, когда Маклейн встала рядом со своими парнями, преградившими вход, она одарила Нокса презрительным взглядом – такого он не видел с тех пор, как умерла его мать.

– Что означает вся эта чертовщина? – прошипела она.

То, каким тоном она обращалась к нему – да еще перед его людьми, застало Нокса врасплох. Он полагал, что они с Маклейн равны, но теперь его словно укусила одна из собак, что жили у снабженцев. Его заставили ощутить себя маленьким и бесполезным.

Взгляд Маклейн прошелся по усталым механикам и их ученикам, затем вновь обратился на Нокса.

– Прежде чем рассуждать, как мы разберемся с проблемой, я хочу услышать, как ты поступил со своими работниками, – и не важно, кто несет за это ответственность. – Ее глаза сверлили его насквозь. – Я права, предполагая, что ты тут ни при чем? Что ты пришел извиниться и задобрить меня взятками?

Ширли начала что-то говорить, однако Нокс жестом остановил ее. Здесь находилось много людей, только и ждущих, когда ситуация перестанет быть дипломатичной.

– Да, я извиняюсь, – сказал Нокс, скрипнув зубами и склонив голову. – И нет – я узнал об этом только сегодня, и недавно. Сразу после того, как узнал об очистке.

– Значит, все проделал твой электронщик, – заявила Маклейн, плотно скрестив на груди тонкие руки. – Один человек.

– Правильно. Но…

– Да будет тебе известно, я назначила наказание тем из своих, кто оказался в этом замешан. И я считаю, что тебе нужно предпринять нечто более серьезное, чем запереть старого идиота в его мастерской.

За прилавком раздался смех. Нокс опустил руку на плечо Ширли, удерживая ее на месте. Он посмотрел на тех, кто собрался позади Маклейн.

– Они пришли и взяли одного из наших работников, – произнес он. Пусть в груди у него было тяжело, но голос оставался мощным и звучным. – Вы знаете, как такое происходит. Когда им нужно тело для очистки, они его берут. – Он ударил себя в грудь. – И я им позволил. Я стоял в стороне, потому что доверяю этой системе. Я боюсь ее, как и любой из вас.

– Что ж… – начала Маклейн, однако Нокс оборвал ее и заговорил дальше – голосом, с легкостью способным отдавать команды под грохот взбесившихся машин:

– Одного из моих людей забрали, и только старейший и умнейший из нас вмешался, чтобы помочь. Самый слабый и напуганный рискнул своей головой. И тем из вас, кого он уговорил помочь и кто реально помог, я обязан жизнью. – Нокс сморгнул подступившие слезы и продолжил: – Вы не просто дали ей шанс уйти за тот холм, умереть спокойно и не на виду у всех. Вы дали мне смелость открыть глаза. Увидеть ту завесу лжи, за которой мы живем…

– Достаточно! – рявкнула Маклейн. – Кое-кого могут отправить на очистку уже за то, что они слушали такую чепуху.

– Это не чепуха! – крикнул Марк. – Джульетта умерла из-за того…

– Она умерла, потому что преступила именно эти законы! – огрызнулась Маклейн высоким и пронзительным голосом. – И теперь вы приперлись наверх, чтобы нарушить их еще больше? На моих этажах?

– Мы пришли разбивать головы! – заявила Ширли.

– Хватит! – приказал им Нокс.

Он видел гнев в глазах Маклейн, но видел и нечто иное: стоящие позади нее кивали и приподнимали брови.

В комнату вошел носильщик с пустыми мешками в обеих руках и недоуменно огляделся, почувствовав напряженное молчание. Один из охранников возле двери, извинившись, выставил его обратно на площадку, велев прийти позже. Во время этой паузы Нокс тщательно подбирал следующую фразу.

– Никого еще не отправляли на очистку за выслушивание, каким бы строгим ни был запрет. – Он помолчал, чтобы его слова дошли до всех. Потом пригвоздил взглядом Маклейн, когда та захотела вмешаться, но она, похоже, сама передумала. – Так что пусть любой из вас пошлет меня на очистку за то, что я сейчас скажу. Я не стану возражать, если факты не сподвигнут вас присоединиться ко мне и моим людям. Потому что именно это Уокер и несколько ваших храбрецов доказали нам сегодня утром. У нас есть основания рассчитывать на большее, чем нам дают. У нас есть возможности расширить наши горизонты дальше, чем нам позволяют. Нас вырастили на лжи, заставили бояться зрелища, как наши близкие гниют на холмах, но теперь одна из нас пересекла эти холмы! Она увидела новые горизонты! Нам давали прокладки и уплотнения и говорили, что они годятся. А на самом деле?

Он посмотрел на людей за прилавком. Кажется, Маклейн немного смягчилась.

– Они были сделаны так, чтобы портиться, – вот что происходило на самом деле! Фальшивки! И кто знает, какое вранье еще обнаружится! А что, если бы мы возвращали всех чистильщиков? Если бы мы их самих чистили и дезинфицировали? Делали бы все, что в наших силах? Смогли бы они выжить? Мы больше не можем верить айтишникам, когда они говорят, что чистильщики идут на неминуемую смерть!

Нокс видел, как слушатели кивают. Он знал, что его люди при необходимости готовы штурмовать отдел снабжения, – они сейчас были такими же наэлектризованными и разгневанными, как он сам.

– Мы здесь не для того, чтобы создавать проблемы, – сказал он, – мы пришли навести порядок. Восстание однажды уже было. – Он посмотрел на Маклейн. – Неужели ты не видишь? Мы пережили восстание. Наши родители были его детьми, а теперь мы скармливаем наших детей той же машине. Это будет не начало чего-то нового, а конец чего-то старого. И если снабжение с нами, у нас есть шанс. Если нет, то пусть наши тела будут портить вам вид снаружи. А там, как я сейчас понимаю, все прогнило гораздо меньше, чем в этом гребаном укрытии!

Нокс проревел свои слова, открыто бросая вызов всем табу. Он выпалил их – и насладился их вкусом. Насладился признанием того факта, что за стенами укрытия может оказаться лучше, чем внутри них. Слова, погубившие многих, теперь низким ревом вырвались из его широкой груди.

И ему стало хорошо.

Маклейн сжалась. Она на шаг отступила, и в ее глазах появилось нечто вроде страха. Когда она повернулась к своим людям, Нокс понял, что проиграл. Был шанс, хотя и слабый, вдохновить эту молчаливую и неподвижную толпу на действия, но он исчез. Или Нокс его спугнул.

И тут Маклейн что-то сделала. Нокс увидел, как напряглись сухожилия на ее тонкой шее. Подняв голову с тугим узлом седых волос на макушке, она негромко произнесла:

– Что скажете, снабжение?

Это был вопрос, а не команда. Нокс позднее размышлял, не послышалась ли ему грусть в том вопросе – из-за того, что она так плохо подобрала своих людей, раз они терпеливо слушали, пока начальник механиков распинался. И еще он гадал, было ли ей всего лишь любопытно, или она призывала выгнать его и его людей.

Однако в тот момент, когда по его лицу струились слезы, а мысли о Джульетте заполнили сердце, он думал, сможет ли расслышать голоса горстки своих спутников, – настолько они потонули в гневных воинственных криках мужчин и женщин из отдела снабжения.

Лукас шагал за Бернардом по коридорам АйТи. Взволнованные техники разбегались перед ними, как напуганные светом ночные насекомые. Бернард словно не замечал, как те ныряют в офисы и выглядывают из окон. Лукас старался не отставать. Его взгляд метался по сторонам, и он ощущал себя выставленным на обозрение перед всеми, кто сейчас украдкой за ним наблюдал.

– Разве я не староват, чтобы переучиваться для другой работы? – спросил он.

Лукас точно помнил, что еще не дал согласия на предложение босса, но Бернард заговорил так, будто сделка была заключена:

– Чепуха. И это не будет стажерством в традиционном смысле. – Он помахал рукой. – Ты продолжишь выполнять свои прежние обязанности. Мне просто нужен человек, который сможет принять эстафету, который будет знать, что надо делать, если со мной что-нибудь случится. Мое завещание…

Он остановился перед массивной дверью серверной и повернулся к Лукасу:

– Если до такого дойдет – в чрезвычайной ситуации, – то в моем завещании будут все необходимые разъяснения для следующего руководителя, но… – Он осмотрел коридор. – Сейчас моим преемником назван Симс, и это нужно изменить. Мне как-то не верится, что и дальше все будет настолько гладко.

Бернард потер подбородок и задумался. Лукас немного подождал, затем встал рядом и ввел свой код на панели возле двери. Потом достал из кармана удостоверение – убедившись, что это его удостоверение, а не Джульетты, – и провел им через считыватель. Дверь со щелчком открылась, прервав размышления Бернарда.

– Да, так будет намного лучше. И заметь, я не предполагаю куда-либо уходить.

Он поправил очки и шагнул в проем. Лукас вошел следом, потянув за собой тяжелую стальную створку, и дождался, пока замки снова защелкнутся.

– Но если с вами что-то случится, мне придется руководить очистками?

Лукас не мог такое представить. Он заподозрил, что о комбинезонах ему предстоит узнать больше, чем о серверах. Сэмми справился бы с этим лучше, и он реально хотел получить эту работу. И еще… не придется ли ему забросить свои звездные карты?

– Да, но это небольшая часть работы.

Бернард вел Лукаса через все помещение, мимо тринадцатого сервера с погасшей панелью и молчащими вентиляторами, пока они не оказались в дальнем конце.

– Это ключи к настоящему сердцу укрытия, – сказал Бернард, вытаскивая бренчащую связку. Ключи висели на кожаном ремешке у него на шее. Лукас никогда прежде их не замечал.

– У этого сервера есть и другие функции, о которых ты со временем узнаешь. А пока тебе надо просто знать, как спуститься вниз.

Он поочередно вставил ключ в несколько замков на задней панели стойки. Они были сделаны так, чтобы выглядеть утопленными болтами. Что это за сервер? Двадцать восьмой? Лукас осмотрел комнату и попытался подсчитать его номер и определить расположение. До него дошло, что ему никогда не поручали обслуживать эту серверную стойку.

Негромко звякнув, задняя панель отошла. Бернард отставил ее в сторону, и Лукас понял, почему он никогда не работал с этим компьютером. Корпус оказался практически пуст, он был всего лишь оболочкой, как будто его годами разбирали на запчасти.

– Очень важно, чтобы ты блокировал это, когда поднимешься обратно.

Лукас увидел, как Бернард взялся за рукоятку на дне пустого корпуса, потянул на себя, и рядом послышался негромкий скрежет.

– Когда решетка вернется на место, просто надави на эту рукоятку, чтобы зафиксировать ее.

Лукас уже хотел спросить, о какой решетке идет речь, но тут Бернард отошел немного в сторону и ухватился за металлические перекладины на полу. Закряхтев, он приподнял тяжелую панель напольного покрытия и начал ее сдвигать. Лукас подскочил с другого бока и помог ему.

– А разве по лестнице…

– С лестницы в эту часть тридцать пятого этажа доступа нет. – Бернард показал на ступеньки, ведущие вниз. – Ты первый.

Голова у Лукаса слегка кружилась от всех волнений, пережитых за день. Наклонившись, чтобы ухватиться за лесенку, он почувствовал, как содержимое его нагрудного кармана переместилось, и быстро поднял руку, прижимая к груди часы, кольцо и удостоверение. О чем он тогда думал? О чем думает сейчас? Он начал спускаться с таким ощущением, будто кто-то запустил у него в голове программу, которая руководит всеми его действиями. Стоя у основания лесенки, он увидел, как Бернард спустился на несколько ступенек и установил решетку на место, заперев их в мрачной темнице под серверной, и без того похожей на крепость.

– Скоро ты получишь грандиозный подарок, – раздался в темноте голос Бернарда. – Как однажды получил его я.

Зажегся свет, и Лукас увидел, что его босс радостно ухмыляется, позабыв про недавний гнев. Сейчас перед Лукасом стоял новый человек – уверенный и решительный.

– Все укрытие и каждый человек в нем зависят от того, что я тебе покажу, – пообещал Бернард.

Он поманил Лукаса за собой по ярко освещенному, но узкому проходу в более просторное помещение. Серверы уже вспоминались как что-то очень далекое. У Лукаса возникло чувство, будто он отрезан от всех людей в укрытии. Ему было и любопытно, и страшновато. Он не чувствовал уверенности, что хочет взвалить на себя такую ответственность, и выругал себя за то, что пошел на поводу у Бернарда.

И все же он переставлял ноги. Они вывели его в помещение, набитое странными, возбуждающими любопытство предметами, в сравнении с которыми его звездные карты показались незначительной мелочью. В укрытие, где масштабы мира, его размеры, обрели совершенно новые пропорции.

Джульетта оставила заляпанный супом шлем на полу и направилась в сторону бледно-зеленого свечения на лестнице. Оно казалось ярче, чем прежде, и Джульетта задумалась: насколько сильно его приглушал шлем? Постепенно приходя в себя, она вспомнила, что смотрела не через стекло, а через какой-то дьявольский экран, который на картину реального мира накладывал пелену лжи. Может быть, из-за этого Джульетта видела все не таким ярким, как на самом деле.

Она обратила внимание, что вонь от перепачканного комбинезона преследует ее – запах гнилых овощей и плесени, возможно, с примесью ядовитых паров из внешнего мира. Направляясь через кафе к лестнице, Джульетта ощутила в горле легкое жжение. Кожа начала чесаться, но причину она назвать не могла – то ли это был страх, то ли игра воображения, то ли действительно в воздухе присутствовало что-то ядовитое. Она решила, что не стоит выяснять это, просто задержала дыхание и зашагала настолько быстро, насколько позволяли усталые ноги, – за угол, где, как она знала, находилась лестница.

«Этот мир такой же, как мой, – подумала она, ковыляя по первому лестничному маршу в тусклом мерцании аварийных ламп. – Бог построил их несколько».

Ее тяжелые ботинки, все еще оставляющие мокрые следы, скользили по металлическим ступеням. На площадке второго этажа Джульетта остановилась и несколько раз глубоко вдохнула уже гораздо более свежий воздух. Потом задумалась, как проще всего снять этот проклятый мешковатый комбинезон, сковывающий движения и воняющий гнилью и наружным воздухом. Она посмотрела на руки. Чтобы надеть перчатки, понадобилась помощь. На спине комбинезон застегивался на две молнии, закрытые полосами липучки, и все это было обмотано десятками метров термоленты. Джульетта посмотрела на нож в руке и порадовалась, что не бросила его, когда сняла шлем.

Стиснув нож одной рукой, она осторожно прижала его к рукаву другой, чуть выше запястья. Потом стала протыкать острием ткань, развернув нож лезвием наружу, чтобы случайно не пораниться. Прорезать комбинезон оказалось трудно, но все же ей удалось это сделать, вращая рукоятку. Джульетта вставила нож в надрез, тупой стороной к коже, и провела им сначала по направлению к локтю, а затем в другую сторону – к кисти руки. Когда кончик ножа проткнул ткань между пальцами, она смогла высвободить руку. Ниже локтя рукав просто болтался.

Джульетта села на ограждающую лестницу решетку, переложила нож в освободившуюся руку и принялась за вторую сторону. Тем же способом она извлекла и вторую руку. Зловонная жижа закапала с плеч, потекла по ладоням. Джульетта сделала надрез на груди – без толстых перчаток она теперь лучше управлялась с ножом. Вскрыв наружный слой металлической фольги, она принялась снимать ее, как кожуру с апельсина. Воротник для шлема пришлось оставить – он крепился к нижнему комбинезону из углеродной ткани и к молниям на спине, – но блестящий наружный слой она удаляла кусок за куском, кромсая с отвращением, вызванным отчасти той дрянью, которой она перепачкалась, отчасти воспоминаниями о путешествии через холмы.

Затем настала очередь ботинок. Она обрезала ткань вокруг лодыжек, потом сделала по надрезу с наружной стороны и высвободила ступни.

Джульетта не стала избавляться от свисающих обрывков ткани и от кусков защитного материала, все еще прикрепленных к молнии на спине; вместо этого она встала и быстро зашагала вниз, уходя подальше от воздуха верхних этажей, который царапал ей горло. Она спустилась еще на два марша, купаясь в зеленом свете, и лишь тогда осознала тот факт, что осталась жива.

Она осталась жива.

Еще на какое-то время. Для Джульетты это был жестокий, прекрасный и совершенно новый факт. Она три дня поднималась по такой же лестнице, примиряясь с судьбой. Еще день и ночь она провела в камере для тех, кому предстояло стать очередным трупом на холмах вокруг укрытия. И потом – это. Невероятное путешествие через запретную пустошь, отчаянный прорыв в неприступное и неизвестное. Спасение.

Что бы ни случилось дальше, в тот момент Джульетта мчалась босиком по ступеням чужого укрытия, ощущая пятками холод стали. Каждый новый глоток воздуха обжигал горло все меньше, а смрад и мысли о смерти постепенно отступали. Радостный топот ее ног разносился в темноте, наподобие приглушенного колокольного звона – не по мертвым, а по живым.

На шестом этаже Джульетта остановилась передохнуть и занялась остатками защитной одежды. Она осторожно вспорола нижний комбинезон на уровне плеч и ключиц, сделала круговой надрез и сорвала со спины полосы термопленки. Как только воротник шлема оказался отделен от ткани – лишь молния свисала вдоль спины наподобие второго позвоночника, – Джульетта наконец смогла его снять. Она стянула его и бросила, потом вылезла из черного углеродного комбинезона и оставила все валяться кучей возле двойных дверей у входа на шестой этаж.

Она вспомнила, что этот этаж должен быть жилым, и задумалась, не стоит ли зайти, позвать кого-нибудь на помощь или поискать одежду и припасы в многочисленных комнатах, но стремление уйти ниже пересилило. Верхние этажи подсознательно воспринимались ею как слишком близкие к входу и опасные. И не имело значения, было ли виной всему ее воображение, или сказался печальный опыт проживания наверху в своем укрытии, – тело испытывало отвращение к этому месту. На «глубине» было безопасно. Впрочем, так она думала всегда.

В голове всплыло обнадеживающее воспоминание: на верхней кухне ее укрытия стояли ряды банок с консервированными продуктами – запас на случай неурожая. Джульетта предположила, что такие же запасы отыщутся и в нижних столовых. Когда она отдышалась, воздух стал казаться ей вполне нормальным, – по крайней мере, жжение в легких и на языке ослабло. Или в огромном укрытии остался запас, которым теперь никто не дышал, или здесь все еще сохранились источники кислорода. Все эти мысли о ресурсах давали надежду. Так что Джульетта бросила драную грязную одежду на лестнице и, вооруженная лишь большим кухонным ножом, отправилась нагишом вниз. С каждым шагом ее тело все больше оживало, а решимость справиться с любыми проблемами крепла.

На тринадцатом она остановилась. Оставалась вероятность, что структура этого укрытия окажется совершенно другой, так что не имело смысла что-либо загадывать. Джульетта осмотрела лишь несколько зон наверху, и до сих пор в обоих укрытиях они совпадали. На тринадцатом ей предстояло получить окончательный ответ на этот вопрос. Есть определенные вещи, которые узнаешь в самом раннем детстве и запоминаешь навсегда. Приоткрывая дверь, Джульетта мысленно находилась не в незнакомом заброшенном укрытии, а в собственном прошлом – это была дверь в ее молодость.

Внутри оказалось темно, не горели ни дежурные, ни аварийные лампы. Запах здесь был несколько другой, нежели на лестнице. Воздух застоялся и отдавал тленом.

– Эй! – крикнула Джульетта вглубь коридора.

Эхо отразилось от пустых стен. Собственный голос показался ей более далеким, слабым и высоким. Она представила себя девятилетней девочкой, бегающей по этим коридорам. Джульетта представила и мать: как она старается догнать ту девочку и заставить вести себя спокойно, – но призраки постепенно растворились во мраке. Последнее эхо стихло, оставив ее в дверях – одинокую и обнаженную.

Когда глаза привыкли к темноте, она с трудом разглядела стол дежурной в конце зала. Свет отражался от окон – именно там им и следовало находиться. Планировка тут была точно такой, как в отцовском роддоме на средних этажах – там, где она не только родилась, но и выросла. С трудом верилось, что это другое место. Что здесь жили другие люди, что другие дети рождались и росли так близко, всего лишь за холмом. Что там и здесь они играли в салки и в прочие игры и совершенно не подозревали друг о друге. Джульетта стояла у входа в роддом и не могла не думать, сколько же людей здесь обитало. Людей, которые рождались, влюблялись, хоронили своих мертвых.

И все эти люди теперь лежали снаружи. Их тела она осквернила ботинками, когда разбрасывала кости и прах, пробираясь в то самое место, откуда они сбежали. Как давно это произошло, сколько времени укрытие стоит заброшенным? И что тут случилось? На лестнице еще горел свет, что означало: в аккумуляторной пока остался запас электричества. Ей нужна была бумага, чтобы сделать расчеты и выяснить, насколько давно жизнь покинула это место. Кроме зудящего любопытства, имелась и практическая необходимость все это узнать.

Бросив внутрь последний взгляд и еще раз пожалев, что не зашла повидаться с отцом в те последние несколько раз, когда она проходила мимо его роддома, Джульетта закрыла дверь, ведущую в темноту к призракам, и задумалась над ситуацией, в которую попала. Она вполне могла оказаться совершенно одна в умирающем укрытии. Эйфория от осознания, что она вообще жива, быстро улетучивалась, сменяясь ощущением одиночества и неопределенности будущего. В животе урчало. Джульетта все еще ощущала запах остатков супа на теле и кислый привкус во рту, после того как ее стошнило. Ей требовалась вода. Требовалась одежда. Эти насущные проблемы выдвинулись на первый план, оттеснив мысли о ее бедственном положении и сожаления о прошлом.

Если структура укрытия была такая же, то первая гидропонная ферма должна находиться четырьмя этажами ниже, а еще чуть ниже – и самая крупная из верхних ферм. Снизу тянуло холодным ветерком, и Джульетта начала дрожать. «На глубине» будет еще холоднее. Но Джульетта все равно пошла вниз – потому что чем ниже, тем лучше. На следующем этаже она приоткрыла дверь. Здесь тоже оказалось слишком темно, чтобы заглянуть дальше прихожей, но тут, похоже, находились офисы или мастерские. Она попыталась вспомнить, что было на четырнадцатом этаже в ее укрытии, но не смогла. Ничего удивительного, верхняя часть ее дома всегда казалась ей странной. И это делало новое укрытие чем-то совершенно чужим.

Придерживая дверь, Джульетта вставила лезвие ножа в решетку на площадке. Рукоятка теперь торчала вверх, мешая двери закрыться. Это давало достаточно света, чтобы можно было прокрасться внутрь и осмотреться в ближайших помещениях.

На дверях изнутри не висело рабочей одежды, но одна из комнат была оборудована для совещаний. Вода в кувшинах давно испарилась, но фиолетовая скатерть выглядела достаточно теплой. В любом случае в ней будет теплее, чем нагишом. Джульетта передвинула чашки, тарелки и кувшины и сняла скатерть. Она накинула ее на плечи, но скатерть постоянно норовила соскользнуть. Джульетта попробовала завязать ее узлом спереди. Когда и из этого ничего не вышло, она вернулась на площадку, к свету, и сняла ткань с плеч. Вытащив нож – дверь за ее спиной закрылась, зловеще заскрипев, – она сделала длинный разрез в центре скатерти. Джульетта просунула туда голову, и ткань спереди и сзади складками легла до самых пяток. Поработав ножом еще пару минут, Джульетта откромсала лишнее, из одной отрезанной полосы соорудила нечто вроде тюрбана, а другой подпоясалась. Теперь она не должна будет мерзнуть.

Ей нравилось что-либо изготавливать, находить инженерное решение для конкретной проблемы. Теперь у нее был инструмент – он же при необходимости и оружие, а еще одежда. Длинный список задач чуточку сократился. Джульетта пошла дальше вниз, ощущая пятками холод ступеней, мечтая о ботинках и о воде и слишком хорошо представляя, сколько всего ей предстоит сделать.

На пятнадцатом этаже ее усталые ноги едва не подкосились, напоминая о другой насущной потребности. Она ухватилась за перила и осознала, что смертельно устала. Джульетта постояла, упершись руками в колени, и сделала несколько глубоких вдохов. Сколько часов она уже на ногах? Сколько еще сможет выдержать? Она взглянула на свое отражение на полированной плоскости ножа, ужаснулась увиденному и решила, что не пойдет дальше, пока не отдохнет. И отдохнет сейчас, пока еще достаточно тепло.

Было очень заманчиво поискать в жилых помещениях кровать, но Джульетта отказалась от этой идеи – в кромешной темноте за дверью ей будет очень неуютно. Так что она свернулась калачиком на лестничной площадке пятнадцатого этажа, подложив руки под голову и целиком накрывшись скатертью. Усталость одолела ее быстрее, чем она дошла до конца длинного списка дел, формирующегося в голове. Джульетта провалилась в сон, лишь на миг испугавшись, что ей не следовало доводить себя до такого состояния, что это может оказаться тот сон, после которого не просыпаются. И тогда она присоединится к обитателям этого странного места – скрюченная и неподвижная, замерзшая и безжизненная, очередная напрасная жертва.

– Ты сам понимаешь, что предлагаешь нам сделать?

Нокс посмотрел на Маклейн, стараясь выдержать взгляд ее мудрых глаз. Эта маленькая женщина, руководившая всем производством запчастей для укрытия, казалась личностью на удивление внушительной. У нее не было широченной грудной клетки или густой бороды, как у Нокса, и запястья у нее едва превосходили по толщине два его пальца, но она обладала огромным опытом многих прожитых лет, из-за которых Нокс ощущал себя рядом с ней всего лишь подмастерьем.

– Это не восстание, – повторил он. Запретные слова теперь дались ему легко. – Мы наводим порядок.

Маклейн фыркнула:

– Не сомневаюсь, что это же говорили и мои прапрадеды.

Она отвела назад пряди седых волос и всмотрелась в разложенный на столе чертеж. Маклейн вела себя так, как будто знала, что Нокс не прав, но все же решила ему помогать, а не мешать. «Наверное, причина в ее возрасте, – подумал Нокс, глядя на ее розовую макушку, просвечивающую сквозь волосы, такие седые и тонкие, что они напоминали стекловолокно. – Возможно, проведя в этих стенах достаточно времени, человек смиряется с мыслью, что лучше уже никогда не будет, да и изменится мало что. Или постепенно теряет надежду – единственное, что стоит хранить».

Нокс посмотрел на чертеж и разгладил складки на бумаге. Он неожиданно понял, как выглядят его руки, какие у него толстые пальцы с въевшейся в кожу смазкой. Возможно, Маклейн воспринимает его как ворвавшегося к ней грубияна, с головой, полной заблуждений относительно справедливости. Он понял, что она достаточно стара, чтобы считать его вспыльчивым юнцом, хотя он видел себя старым и мудрым.

Одна из дюжины собак, живших здесь среди бесконечных рядов полок, недовольно заворчала под столом, как будто военный совет нарушил ее сон.

– Думаю, нужно исходить из того, что в АйТи знают о назревающих волнениях, – сказала Маклейн, проводя рукой по чертежу.

– Почему? По-твоему, мы поднялись сюда недостаточно осторожно?

Она улыбнулась:

– Не сомневаюсь, что осторожно, но лучше думать так, чем предполагать обратное.

Нокс кивнул и прикусил клочок бороды под нижней губой.

– Сколько времени понадобится остальным механикам, чтобы подняться сюда? – спросила Маклейн.

– Они выйдут около десяти вечера, когда свет на лестнице приглушат на ночь, и доберутся к двум, самое позднее к трем. Они будут сильно нагружены.

– И ты считаешь, что дюжины оставшихся хватит, чтобы все внизу работало без проблем?

– До тех пор, пока не случится серьезной поломки, – да. – Нокс почесал затылок. – Как думаешь, на чью сторону встанут носильщики? Или люди из середины?

Маклейн пожала плечами:

– Середина по большей части стремится наверх. Я это знаю, потому что провела там детство. Они поднимаются, чтобы посмотреть на внешний мир, и едят в кафе так часто, как только могут. Но вот верхние – другой вопрос. Думаю, на них у нас больше надежд.

Нокс не понял, правильно ли ее расслышал, поэтому попросил:

– Повтори.

Она посмотрела на него. Нокс почувствовал, что собака прижалась к его ботинкам в поисках то ли компании, то ли тепла.

– А ты сам подумай. Из-за чего вы настолько возмущены? Потеряли хорошего друга? Такое часто случалось. Нет, из-за того, что вам лгали. И верхние ощутят это еще острее, уж поверь. Они живут, видя тех, кому солгали. Наиболее упертыми станут люди из середины, которые стремятся наверх, ничего не зная, и смотрят на нас, нижних, без сочувствия.

– Так ты считаешь, что наверху у нас есть союзники?

– Да, но такие, до которых мы не можем добраться. И им не повредит немного убеждения. Яркая речь вроде той, какой ты отравил моих людей.

Она одарила его редкой улыбкой, и Нокс невольно просиял в ответ. В тот момент он мгновенно понял, почему подчиненные Маклейн настолько ей преданы. Это было сродни его собственному влиянию на людей, но основывалось на другом. Нокса в механическом побаивались и хотели чувствовать себя в безопасности. А Маклейн люди уважали и хотели чувствовать, что их любят.

– Проблема заключается в том, что от АйТи нас отделяют средние этажи. – Она провела рукой по схеме. – Поэтому нам нужно пройти их быстро, но без драки.

– Я-то думал, что мы просто рванем наверх перед рассветом, – пробурчал Нокс. Он подался назад и взглянул на собаку под столом. Та сидела на его ботинке и смотрела на него, по-дурацки высунув язык и помахивая хвостом. Нокс видел в животном только машину, которая ест и выдает дерьмо. Мохнатый кусок мяса, который ему не позволяют съесть. Он отпихнул эту мерзость ботинком. – Проваливай, – велел он.

– Джексон, ко мне. – Маклейн щелкнула пальцами.

– Понять не могу, зачем вы их здесь держите, и еще меньше – зачем разводите.

– И не поймешь, – огрызнулась Маклейн. – Они для души – для тех из нас, у кого она есть.

Он поднял глаза – проверить, всерьез ли она говорит, – и увидел, что ее улыбка стала более ироничной.

– Что ж, когда мы наведем здесь порядок, я добьюсь лотереи и для них. Чтобы держать их численность под контролем. – И он ответил Маклейн такой же язвительной улыбкой.

Джексон заскулил, но успокоился, когда Маклейн наклонилась и погладила его.

– Будь мы столь же верны друг другу, как собаки, восстание никогда бы не понадобилось, – заметила она, пристально глядя на Нокса.

Тот отвел взгляд, не желая соглашаться. В механическом за прошедшие годы тоже жило несколько собак, и этого ему хватило, чтобы понять: некоторые его люди тоже так считают – в отличие от него. Он всегда удивленно качал головой, глядя на тех, кто тратил заработанные тяжким трудом читы на еду, от которой будет толстеть несъедобное животное. Когда Джексон подошел к нему под столом и потерся о колено, поскуливая, чтобы его погладили, Нокс упорно держал руки на столе.

– Для такого подъема нам нужен отвлекающий маневр, – сказала Маклейн. – Нечто такое, что уменьшит количество людей на средних этажах. Неплохо бы выманить большинство из них и отправить наверх, потому что мы поднимем шум, двигаясь толпой.

– Мы? Погоди, ты разве собираешься?..

– Если пойдут мои люди, то, разумеется, пойду и я. Я уже больше пятидесяти лет карабкаюсь по лесенкам на складе. Полагаешь, я не одолею несколько лестничных маршей?

Нокс не думал, что она не сможет их одолеть. Джексон постукивал хвостом по ножке стола, высунув морду и глядя на него с глупым выражением, присущим его породе.

– Может, имеет смысл заваривать двери по пути наверх? – предложил Нокс. – Пусть посидят внутри, пока все не закончится.

– А что потом? Просто извиниться? А если на это уйдет несколько недель?

– Недель?

– Ты ведь не думаешь, что все окажется настолько легко? И достаточно будет промаршировать наверх и перехватить бразды правления?

– У меня нет иллюзий насчет того, что будет дальше. – Нокс показал на дверь ее офиса, за которой находились мастерские. Оттуда доносился шум работающих станков. – Наши люди сейчас делают снаряжение для войны, и я намерен его использовать, если до этого дойдет. Я с радостью соглашусь на мирную передачу власти. Меня удовлетворит, если Бернард и несколько других отправятся на очистку, но я никогда не боялся запачкать руки.

Маклейн кивнула:

– Пока что мы оба чисты…

– Чисты как стеклышко.

Нокс хлопнул в ладоши – у него родилась идея. Джексон шарахнулся от резкого звука.

– Придумал. Отвлекающий маневр. – Нокс показал на нижние этажи механического на схеме. – Что, если Дженкинс устроит каскадное отключение электричества? Мы можем начать несколькими этажами выше. Или, еще лучше, с ферм и столовых. Свалим все на недавний ремонт генератора…

– И ты полагаешь, что середина опустеет? – прищурилась Маклейн.

– Да, если средние захотят горячего обеда. Или им придется сидеть в темноте.

– А я думаю, что они выйдут на лестницу и станут сплетничать и гадать, что это за суматоха. И у нас на пути будет еще больше народу.

– Тогда мы им скажем, что идем наверх устранять проблему!

Нокс ощутил нарастающее отчаяние. Проклятый пес снова сидел на его ботинке.

– Наверх, чтобы устранить проблему? – Маклейн рассмеялась. – Скажи лучше, когда в последний раз такое имело смысл.

Нокс подергал себя за бороду. Он не мог понять, откуда взялись сложности. Их было много. Они целый день готовились и делали оружие. Они настучат по головам этим компьютерщикам, жалким коротышкам вроде Бернарда, которые только и умеют, что просиживать задницы и долбить по клавишам, как секретарши. Им нужно лишь подняться и сделать это.

– Есть идеи получше? – осведомился он.

– Нам необходимо все время помнить о последствиях. Что произойдет, когда вы забьете несколько человек насмерть и кровь начнет капать через решетки? Ты хочешь, чтобы люди жили в страхе, что подобное повторится?

– Я хочу, чтобы пострадали только те, кто лгал. Это все, чего хочет любой из нас. Мы все жили в страхе. В страхе оказаться снаружи. В страхе стать чистильщиком. Боялись даже говорить о лучшем мире. И все оказалось ложью. Система была устроена так, чтобы заставить нас склонить головы и смириться с ней…

Джексон гавкнул и стал поскуливать, мотая по полу хвостом, похожим на шланг с забившимся соплом.

– Думаю, когда мы сделаем дело, – продолжил Нокс, – и начнем говорить об использовании наших знаний и технологий для исследования мира, на который мы прежде лишь смотрели, это кого-нибудь вдохновит. Черт, даже я чувствую надежду. Неужели ты ничего не ощущаешь?

Он опустил руку и почесал голову пса – тот сразу затих. Какое-то время Маклейн смотрела на него, потом кивнула, соглашаясь.

– Мы пойдем, когда отключат свет, – окончательно решила она. – Сегодня вечером, прежде чем вернутся разочарованными те, кто ушел посмотреть на результаты очистки. Я поведу отряд со свечами и фонариками, пусть это выглядит как добровольная миссия, возглавляемая снабжением. Ты пойдешь через два часа с остальными. Посмотрим, сколько мы сможем пройти, прикрываясь байкой о ремонте, прежде чем столкнемся с проблемами. Надеюсь, очень многие останутся наверху или вернутся ночевать на средние этажи слишком уставшие после восхождения, чтобы обращать внимание на суматоху.

– В начале ночи движения будет меньше, – согласился Нокс. – Возможно, мы не наткнемся на большое сопротивление.

– Нашей целью будет атаковать АйТи. Бернард все еще играет в мэра, так что его, вероятно, там не окажется. Но или он придет к нам, или мы поднимемся за ним, как только тридцатые окажутся захвачены и усмирены. Не думаю, что он будет серьезно сопротивляться, когда его этажи станут нашими.

– Согласен, – сказал Нокс. Хорошо было иметь план. И союзника. – И знаешь… спасибо за все.

Маклейн улыбнулась.

– Ты толкнул неплохую речь для смазчика. И кроме того, – она кивнула на пса, – ты понравился Джексону, а он почти никогда не ошибается. Во всяком случае, в людях.

Нокс посмотрел вниз и понял, что до сих пор чешет лохматого дурачка. Он отдернул руку. Пес задышал, приоткрыв пасть и глядя на него. В соседнем помещении кто-то рассмеялся, приглушенные голоса механиков смешивались с голосами снабженцев. Помимо смеха, Нокс слышал, как гнут стальные прутья, как куют металлические полосы, делая их острыми, как машины для изготовления заклепок штампуют пули. И понял, что́ Маклейн подразумевала под верностью. Он увидел ее в глазах глупого пса – ради него тот сделает что угодно, нужно лишь попросить. И бремя ответственности сдавило ему грудь. Ответственности за всех, кто испытывал такие же чувства к нему или Маклейн. Нокс решил, что тяжелее этого бремени нет ничего.

Расположенная ниже ферма наполняла лестничный колодец мощным запахом гнили. Джульетта все еще была сонной, когда спустилась и ощутила эту вонь. Она понятия не имела, сколько времени проспала, – казалось, что несколько дней, но могло пройти и несколько часов. Она проснулась, лежа щекой на решетке, которая отпечаталась на коже, – встала и немедленно отправилась вниз. Желудок сводило от голода, запах с фермы гнал ее дальше. К двадцать восьмому этажу вонь стала настолько плотной, что Джульетте начало казаться, будто она плывет сквозь нее. «Это запах смерти», – решила она.

На тридцатом, где находилась гидропонная ферма, Джульетта остановилась и приоткрыла дверь. Внутри оказалось темно. Из коридора доносился звук – гудение вентилятора или мотора. Странно было обнаружить этот негромкий шум. Более суток Джульетта не слышала ничего, кроме звуков, которые производила сама. Зеленый свет аварийных ламп не стал для нее компанией – он напоминал тепло умирающего тела, жизнь, фотонами вытекающую из батарей. Но здесь оказалось нечто движущееся, некий звук, помимо ее дыхания и шагов, и он затаился далеко в темных коридорах гидропонной фермы.

И вновь Джульетта оставила свой единственный инструмент и защиту у входа, чтобы держать дверь приоткрытой и пропустить внутрь немного света. Она вошла. Запах растений здесь был не таким сильным, как на лестнице. Джульетта побрела по коридору, ведя ладонью по стене. В холле и офисах царил мрак, воздух был сухой. Огонек на турникете не мигал, и у нее не имелось ни карточки, ни чита, чтобы войти. Упершись руками, она перепрыгнула через турникет, и этот вызов порядку наполнил ее силой. Джульетта словно приняла полное отсутствие законов в этом мертвом месте.

Свет с лестницы едва достигал первых помещений для вегетации. Джульетта подождала, пока глаза привыкнут к темноте, благодаря судьбу за эту способность, выработанную в глубинах механического отдела и в темных внутренностях сломавшихся машин. То, что она наконец-то сумела разглядеть, отнюдь ее не вдохновило. Гидропонные сады умерли и разложились. С переплетения подвешенных труб повсюду свисали толстые стебли, похожие на веревки. Это дало ей представление, насколько давно погибли эти фермы. Не сотни лет назад, но и не несколько дней. Это явилось первой подсказкой к разгадке тайны мертвого укрытия.

Джульетта постучала по трубе костяшками пальцев и услышала четкий глухой звук.

Растений не было, но осталась вода! От одной только мысли о воде во рту пересохло. Джульетта перевалилась через перила и спрыгнула. Затем прижалась ртом к одному из отверстий в верхней части трубы. Плотно обхватив трубу губами, она стала сосать. Коснувшаяся языка жидкость оказалась теплой и грязноватой, но это была вода. И на вкус в ней не ощущалось ничего химического или токсичного, лишь застарелая органика. Грязь. Вода оказалась лишь чуть противнее на вкус, чем смазка и масло, которыми Джульетта едва ли не пропиталась за двадцать лет.

Поэтому она пила, пока желудок не раздулся. И поняла, что теперь, когда у нее есть вода, она сможет протянуть достаточно долго, чтобы отыскать то полезное, что еще могло сохраниться в укрытии.

Перед уходом Джульетта вырвала концевую секцию трубы, оставив заглушку. Диаметром та была всего сантиметра три и не более полуметра длиной, но вполне могла сойти за флягу. Джульетта аккуратно наклонила оставшийся конец трубы, чтобы из него полилась вода. Наполняя импровизированную флягу, она сполоснула руки, все еще опасаясь токсинов, занесенных снаружи.

Когда труба наполнилась, Джульетта прокралась обратно к освещенному дверному проему в конце зала. Здесь были три гидропонные фермы, каждая с замкнутой системой труб, тянущихся по длинным извилистым коридорам. Джульетта попробовала сделать грубый мысленный подсчет, но смогла лишь прийти к выводу, что воды ей хватит на очень долгое время. Послевкусие было ужасным, и будет неудивительно, если в желудке начнутся спазмы. Но если она сможет развести огонь и отыскать достаточно ткани или обрывков бумаги для костра, то даже эту проблему можно будет решить, хорошенько прокипятив воду.

Вернувшись на лестницу, Джульетта снова оказалась среди сильных запахов. Вытащив нож, она торопливо спустилась до следующей площадки и приоткрыла дверь.

Запах явно шел от обычных, «земляных» ферм. И Джульетта снова услышала гудение мотора, на этот раз более громкое. Она заблокировала дверь ножом, прислонила флягу к перилам и вошла.

Запах здесь был всепоглощающим. Впереди, в тусклом зеленом свете, она смогла разглядеть кустистые растения, ветви которых перевешивались через ограждения и свисали в проход. Джульетта перебралась через турникет и обследовала ближайшие помещения, держась за стену, пока глаза вновь привыкали к полумраку. Здесь точно где-то работал насос. И еще она слышала звуки падающих капель: утечка из трубы или из работающего крана. Джульетта ощущала прохладу листьев, касающихся ее рук. Теперь она разобралась и с запахом гниения – это были фрукты и овощи, разлагающиеся на земле или засохшие на ветвях. Она услышала жужжание мух – звуки жизни.

Сунув руку в густые заросли зелени, Джульетта шарила там, пока не наткнулась на что-то гладкое. Она потянула и вытащила на свет крупный помидор. Временной интервал сузился. Как долго растения на ферме могут протянуть без присмотра? Сажают ли помидоры семенами, или они каждый год вырастают сами, как сорняки? Джульетта не могла вспомнить. Она откусила от не совсем спелого помидора и вдруг услышала позади себя какой-то звук. Включился еще один насос?

Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как дверь на лестницу захлопывается, оставляя ее в абсолютной темноте.

Джульетта замерла. Она ожидала услышать звук катящегося по лестнице ножа. Мог ли он сам выскользнуть и упасть? Когда свет исчез, зрение заменил слух. Она слышала свое дыхание и даже, как ей показалось, свой пульс. Гудение насоса стало громче. Держа помидор, Джульетта пригнулась и двинулась к противоположной стене, выставив руки. Она медленно пробиралась к выходу, наклоняясь, чтобы не натыкаться на растения, и пытаясь успокоиться. «Здесь нет призраков, бояться нечего». Она мысленно повторяла это, медленно двигаясь вперед.

И тут на ее плечо опустилась рука. Джульетта вскрикнула и уронила помидор. Рука прижала ее, не давая подняться с корточек, когда она попробовала встать. Джульетта стала отбиваться, попыталась высвободиться, потеряв при этом упавший с головы тюрбан… пока не нащупала холодную сталь турникета. Одна из его планок торчала наружу. Джульетта ощутила себя полной дурой.

– Ты меня до сердечного приступа доведешь, – сказала она машине.

Нащупав бока турникета, она встала. Когда она раздобудет свет, то вернется сюда за едой. Оставив за спиной турникет и направляясь к выходу – одна рука шарит по стене, другая выставлена вперед, – Джульетта задумалась, не начнет ли она теперь разговаривать с предметами и понемногу сходить с ума. Поглощенная мраком, она поняла, что ее отношение к происходящему меняется каждую минуту. Еще позавчера смирившаяся со смертью, теперь она опасалась всего-навсего безумия.

А это уже было переменой к лучшему.

Наконец рука наткнулась на дверь, и Джульетта распахнула ее. Потом выругалась: она все-таки потеряла нож – в решетке его не оказалось. Хорошо было бы узнать, насколько далеко он мог упасть и сумеет ли она его найти. Или отыскать другой нож. Она повернулась, чтобы взять флягу…

И увидела, что ее тоже нет.

Сердце забилось чаще. Не опрокинула ли захлопнувшаяся дверь заодно и флягу? И как нож мог провалиться в щель, которая у́же его рукоятки? А когда пульсация в висках ослабела, Джульетта услышала кое-что еще.

Шаги.

Ниже по лестнице.

Там кто-то бежал.

Прилавок в отделе снабжения был завален орудиями войны. Винтовки – только что со станков и абсолютно запрещенные – лежали в ряд, как стальные палки. Нокс взял одну – ее ствол еще сохранил тепло после сверления и фрезеровки нарезов – и оттянул затвор, открыв патронник. Потом достал из ведра блестящий патрон – гильзы были вырублены из тонких трубок, обжаты и начинены порохом для взрывных работ – и зарядил новенькое оружие. Обращение с винтовкой выглядело достаточно простым: нужно было прицелиться и нажать на спусковой крючок.

– Осторожнее. Смотри, куда направляешь, – предупредил один из снабженцев, отходя в сторону.

Нокс поднял ствол к потолку и представил, что может натворить такая винтовка. До сих пор он видел оружие лишь однажды – пистолет на боку старого помощника шерифа – и всегда считал, что оно у него больше для вида или для солидности. Нокс сунул в карман горсть патронов, подумав, что каждый из них может оборвать чью-то жизнь, и понял, почему подобное оружие запрещено. Убийство не должно быть таким простым и быстрым. Отнимать жизнь нужно медленно, чтобы совесть успела вмешаться.

Один из снабженцев вышел из-за полок с корзиной в руках. Его согнутая спина и напряженные плечи подсказали Ноксу, что корзина тяжела.

– Пока сделали только две дюжины этих штуковин, – сказал снабженец, опуская корзину на прилавок.

Нокс взял из нее тяжелый цилиндр. Механики и даже некоторые снабженцы в желтых комбинезонах поглядывали на корзину с опаской.

– Надо ударить этим концом по чему-нибудь твердому, – пояснил человек за прилавком с таким же спокойствием, как если бы выдавал заказчику электрическое реле и проводил последний инструктаж по монтажу. – По стене, полу, прикладу винтовки – не важно. А потом избавиться от нее.

– А носить их не опасно? – спросила Ширли, когда Нокс сунул гранату в набедренный карман.

– Нет. Ударить надо довольно сильно.

Несколько человек подошли к корзине и взяли по гранате. Нокс поймал взгляд Маклейн, когда она тоже взяла гранату и сунула ее в нагрудный карман. На ее лице было выражение спокойного вызова. Она наверняка знала, насколько Нокс разочарован тем, что она идет с ними, – и тот с первого взгляда понял, что спорить с ней будет бесполезно.

– Хорошо, – сказала она, устремляя серо-голубые глаза на собравшихся за прилавком. – Слушайте все. Нам пора открывать лавочку, поэтому те, кто взял винтовки, разберите и патроны. Вон там лежит ткань. Оберните ею винтовки как можно тщательнее, чтобы замаскировать. Моя группа выходит через пять минут, понятно? Те, кто во втором потоке, подождите сзади, где вас не будет видно.

Нокс кивнул. Он посмотрел на Марка и Ширли, которые пойдут вместе с ним во второй группе. Те, кто поднимается медленно, выступят первыми и будут вести себя как обычно. Те же, у кого ноги покрепче, двинутся следом и в хорошем темпе, рассчитывая подняться на тридцать четвертый одновременно с первыми. Каждая из групп будет выглядеть достаточно подозрительно, а вместе они и вовсе могли бы распевать на ходу о своих намерениях.

– Вы в порядке, босс?

Ширли положила винтовку на плечо и с тревогой взглянула на Нокса. Тот пригладил бороду и задумался о том, насколько заметны окружающим его напряженность и страх.

– Все хорошо, – буркнул он. – Да.

Марк взял гранату, сунул ее в карман и опустил ладонь на плечо жены. Нокс ощутил укол сомнения. Ему не хотелось, чтобы в этом участвовали женщины – хотя бы и жены. Он все еще надеялся, что насилие, к которому они готовятся, окажется ненужным, но притворяться становилось все труднее, когда нетерпеливые руки хватали оружие. Теперь все они могли отнимать жизни и, наверное, были достаточно разгневаны, чтобы на такое решиться.

Маклейн вышла через дверцу в прилавке и оценивающе взглянула на Нокса:

– Ну все. Пошли.

Она протянула руку. Нокс пожал ее, восхищаясь такой силой в женщине.

– Встретимся на тридцать пятом и пойдем наверх вместе, – сказал он. – Оставьте немного веселья и на нашу долю.

– Оставим, – улыбнулась она.

– И легкого вам подъема. – Он посмотрел на снабженцев, выстраивающихся позади Маклейн. – Всем вам! Удачи – и до скорой встречи.

Он увидел сдержанные кивки, сжатые челюсти. Небольшая армия в желтом направилась к выходу, но Нокс задержал Маклейн.

– Эй! – окликнул он. – Никаких проблем, пока мы вас не догоним, обещаешь?

Она хлопнула его по плечу и улыбнулась.

– И когда все начнется, я хочу видеть тебя позади своих… – закончил Нокс.

Маклейн шагнула ближе и сжала рукав Нокса. Ее морщинистое лицо внезапно стало суровым.

– А скажи-ка, где будешь ты, Нокс из механического, когда полетят гранаты? Когда эти мужчины и женщины, что смотрят на нас, столкнутся с тяжелейшим испытанием в своей жизни, где будешь ты?

Внезапный выпад застал Нокса врасплох.

– Ты знаешь, где я буду…

– Вот именно, – отозвалась Маклейн, выпуская его руку. – И ты уж постарайся, чтобы я тебя там увидела.

Джульетта замерла, прислушиваясь к шагам, удаляющимся вниз по лестнице. Она даже ощущала вибрацию перил. По рукам и ногам пробежали мурашки. Ей хотелось крикнуть, чтобы незнакомец остановился, но от внезапного прилива адреналина в груди стало холодно и пусто, словно в легкие пробился ледяной ветер, лишив ее голоса. В укрытии, кроме нее, был кто-то живой. Или живые. И они сейчас убегают.

Оттолкнувшись от перил, Джульетта метнулась через площадку, выскочила на спиральную лестницу и со всех ног помчалась в погоню. Этажом ниже, когда адреналина в крови стало поменьше, она крикнула: «Стой!» – но топот ее босых ног по металлическим ступеням как будто заглушил голос. Она уже не слышала, как бегут другие, не осмеливалась остановиться и прислушаться из страха, что те могут юркнуть на какой-нибудь этаж и скрыться. А если их всего несколько человек в огромном укрытии, то она может никогда их не найти. Если они не захотят, чтобы их нашли.

Почему-то это ужасало Джульетту больше всего остального: что она может прожить остаток дней, отыскивая еду и с трудом выживая в полуразрушенном укрытии, разговаривая с предметами, в то время как группа людей будет делать то же самое, таясь от нее. Эта мысль так ее встревожила, что она не сразу задумалась о противоположном: а вдруг эти люди станут ее искать, и с отнюдь не лучшими намерениями?

А пусть даже и с лучшими, но у них был ее нож.

Джульетта остановилась на тридцать втором и прислушалась, стискивая перила. Сдерживать дыхание, чтобы не шуметь, оказалось почти невозможно. Но все же она замерла, ощущая, как пульс в ладонях отдается в холодных перилах, и услышала четкие шаги – все еще ниже, но уже громче. Она догоняет! Воодушевившись, Джульетта опять сорвалась с места, перескакивая через три ступеньки и наклонившись в сторону центрального пролета, как она делала в молодости: одна рука на изогнутых перилах, вторая впереди для равновесия, пятки едва касаются ступенек, перелетая на следующие, – и полная сосредоточенность, чтобы не оступиться. Падение на такой скорости могло окончиться смертью. Ей вспомнились люди с загипсованными руками или ногами и рассказы о невезучих стариках со сломанными бедрами. И все же она старалась превзойти себя, буквально летя над лестницей. Тридцать третий этаж промелькнул в мгновение ока. Сквозь топот своих ног она расслышала, как поблизости хлопнула дверь. Джульетта остановилась на середине пролета и посмотрела вверх. Перегнулась через перила и взглянула вниз. Шаги смолкли, остался лишь шум ее частого дыхания.

Джульетта спустилась на площадку и подергала дверь тридцать четвертого этажа. Та не открылась. Но она не была заперта. Ручка обо что-то ударялась, и дверь шевелилась, но ее что-то держало. Джульетта потянула ее изо всех сил – не вышло. Она рванула и услышала, как что-то треснуло. Упершись во вторую створку двери, она попробовала в третий раз: резко дергая, запрокинув голову, притягивая руки к груди и одновременно отталкиваясь ногой…

Что-то с треском сломалось. Створка распахнулась, ручка выскочила из ее пальцев. Проем взорвался светом – яркий поток пролился из двери, прежде чем та снова захлопнулась.

Джульетта проползла по лестничной площадке и снова ухватилась за ручку. Открыла дверь и с трудом встала. Внутри лежала половинка палки от швабры, вторая свисала из ручки другой створки. Все вокруг заливал ослепительный свет. Горели все лампы, яркие прямоугольники на потолке уходили вглубь коридора и скрывались из виду. Джульетта прислушалась, но шагов не разобрала – лишь негромко гудели лампы. Турникет в холле подмигивал красным глазом, – мол, он знает секреты, но ничего не скажет.

Джульетта подошла к машине. Посмотрела направо, где за стеклянной перегородкой виднелся зал для совещаний, тоже ярко освещенный. Перепрыгнула через турникет – этот поступок уже стал для нее вполне нормальным – и снова крикнула. Ее голос в освещенном месте прозвучал чуточку иначе, нежели в пустой темноте. Здесь была жизнь, электричество, чьи-то уши, способные ее услышать, и это каким-то образом делало звук слабее.

Джульетта прошла мимо офисов, заглядывая в каждый в поисках признаков жизни. Здесь царил бардак. Ящики столов были вывернуты на пол, дверцы металлических шкафов для документов распахнуты, драгоценная бумага валялась повсюду. Один из столов оказался обращен в ее сторону, и Джульетта увидела, что компьютер на нем включен, а экран заполнен строчками зеленого текста. У нее возникло ощущение, что она видит сон. За два дня – если предположить, что она проспала так долго, – она постепенно привыкла к бледно-зеленому свечению аварийных ламп, к жизни среди разрухи и без электричества. Во рту еще ощущался привкус выпитой грязной воды, а теперь она шагала через разворошенное, но в прочих отношениях нормальное рабочее пространство. Джульетта представила, что вот-вот сюда войдет с лестницы следующая смена (кстати, а есть ли в таких офисах смены?) и смеющиеся люди соберут бумаги, приведут в порядок мебель и примутся за работу.

Мысль о работе побудила ее задуматься, чем тут занимались. Она никогда не бывала в таких помещениях. Бродя по ним, она почти забыла о беготне по лестнице – обжитые комнаты и электричество разбудили в ней почти такое же любопытство, как и шаги, что привели ее сюда. За поворотом коридора показалась широкая металлическая дверь. В отличие от прочих, она не открылась. Джульетта навалилась на дверь, та слегка подалась. Тогда она прижалась к ней плечом и стала толкать, приоткрывая всякий раз на пару дюймов, пока не смогла протиснуться в образовавшуюся щель. Ей пришлось переступить через металлический шкаф, уложенный перед дверью, чтобы ее заблокировать.

Помещение за дверью оказалось большим – не меньше, чем генераторная, и намного больше кафе. Тут стояло множество высоких металлических конструкций, более крупных, чем шкафы для документов, но без выдвижных ящиков. Вместо них на передних стенках перемигивались огоньки – красные, зеленые и желтые.

Джульетта заглянула в бумаги, высыпавшиеся из шкафа. И поняла, просматривая их, что не может быть в этой комнате одна. Кто-то ведь забаррикадировал дверь, а сделать это он мог лишь изнутри.

– Эй!

Джульетта прошла вдоль рядов высоких машин – она догадалась, что это машины. Они гудели, и время от времени у них внутри что-то жужжало или пощелкивало. Может, это были какие-то экзотические источники энергии – например, для освещения? Или у них внутри помещались батареи аккумуляторов? Увидев на их задних стенках провода и кабели, она начала склоняться к версии об аккумуляторах. Неудивительно, что здесь такой яркий свет. Тут батарей раз в двадцать больше, чем в аккумуляторной у них в механическом отделе.

– Есть тут кто-нибудь? – крикнула Джульетта. – Я вам ничего не сделаю.

Она прошла через комнату, прислушиваясь к любому движению, пока не подошла к одной из машин с распахнутой дверцей. Заглянув внутрь, она увидела не аккумуляторы, а печатные платы вроде тех, что вечно перепаивал Уокер. Более того, внутренности машины выглядели удивительно похожими на внутренности компьютера в диспетчерской…

Джульетта отступила на шаг, поняв, что это за машины.

– Серверы, – пробормотала она.

Она находилась в АйТи укрытия. Тридцать четвертый этаж. Ну конечно же!

От дальней стены донесся легкий скрежет – звук металла, скользящего по металлу. Джульетта побежала в ту сторону, лавируя между высокими серверами и гадая, кто от нее убегает и где хочет спрятаться.

Обогнув последний ряд серверов, она увидела, что участок пола движется – секция металлической решетки скользит, накрывая отверстие. Джульетта бросилась на пол и ухватилась за край решетки. Ноги ее запутались в одеянии из скатерти. Прямо перед собой она увидела чьи-то пальцы, стискивающие край решетки. Послышался испуганный крик, человек закряхтел от усилий. Джульетта попыталась дернуть решетку на себя, но у нее не было опоры. Одна из рук исчезла, но тут же вновь показалась с ножом. Лезвие скользнуло в щель решетки, целя в ее пальцы.

Джульетта подтянула ноги и села. Теперь у нее появилась точка опоры. Она дернула решетку и тут же почувствовала укол ножом.

Она завопила. Человек внизу тоже завопил. Он высунулся и выставил перед собой лезвие. Рука у него дрожала, на остром металле плясали отблески ламп. Джульетта отбросила решетку и схватилась за раненую руку, из которой капала кровь.

– Спокойно! – воскликнула она и попятилась от ножа.

Человек присел, затем снова высунулся. Он смотрел мимо Джульетты, как будто у нее за спиной был кто-то еще. Ей отчаянно захотелось обернуться и проверить, но она решила довериться тишине, считая, что он пытается ее одурачить.

– Ты кто? – спросила она, обматывая краем одежды рану на руке.

Она заметила, что мужчина с густой и неухоженной бородой был одет в серый комбинезон. Такой вполне могли пошить в ее укрытии, с незначительными отличиями. Мужчина не сводил с нее глаз, его темные растрепанные волосы спадали на лицо. Он хмыкнул, кашлянул в руку и вроде бы приготовился юркнуть под пол и исчезнуть.

– Не уходи, – попросила Джульетта. – Я не желаю тебе зла.

Мужчина посмотрел на ее раненую руку, затем на нож. Джульетта увидела, что по ее руке к локтю течет струйка крови. Порез болел, но за время работы в механическом у нее случались ранения и похуже.

– Из-звини, – пробормотал человек, облизнулся и сглотнул. Нож подрагивал у него в руке.

– Меня зовут Джулс, – представилась она, поняв, что незнакомец боится ее гораздо больше, чем она его. – А тебя?

Мужчина взглянул на лезвие ножа, который держал, выставив между собой и ею плашмя. Затем покачал головой.

– Нет имени, – хрипло прошептал он. – Нет нужды.

– Ты один?

Человек пожал плечами:

– Соло. Много лет. – Он взглянул на нее. – Откуда… – он вновь облизнулся и сглотнул. В ярком свете его глаза слезились и блестели, – ты пришла? С какого этажа?

– Ты здесь один уже много лет? – изумленно переспросила Джульетта. Она не могла такое вообразить. – Я пришла не с другого этажа. Я пришла из другого укрытия.

Последнее слово она произнесла негромко и медленно, опасаясь за то, что эта новость может сделать с таким хрупким и нервным человеком.

Но Соло лишь кивнул, как будто услышал нечто логичное и понятное. Джульетта ожидала иной реакции.

– Снаружи… – Соло вновь посмотрел на нож. Высунул руку из дыры в полу, положил нож на решетку и оттолкнул его подальше от них обоих. – Там безопасно?

– Нет, – покачала головой Джульетта. – У меня был комбинезон. Идти здесь недалеко. Но все равно я не должна была выжить.

Соло кивнул и посмотрел на нее снизу вверх. Из уголков его глаз протянулись влажные дорожки, исчезая в бороде.

– Никто из нас – тоже, – проговорил он. – Никто.

– Что это за место? – спросил Лукас Бернарда.

Они стояли перед большой схемой, висящей на стене, наподобие гобелена. Рисунки на ней были четкие, надписи – витиеватые. На схеме отображалась структура из равномерно расположенных кругов с мелкими деталями внутри, соединенных линиями. Несколько кругов были перечеркнуты толстыми красными крестами. Примерно такую величественную схему Лукас надеялся когда-нибудь получить, наблюдая за звездами.

– Это наше Наследие, – просто сказал Бернард.

Лукас часто слышал, как он так же говорил о компьютерах наверху.

– Круги изображают серверы? – спросил он, робко проводя ладонью по листу бумаги размером с небольшую простыню. – Они расположены точно так же, как серверы.

Бернард встал рядом и потер подбородок:

– Хм. Интересно. Действительно так. Никогда прежде этого не замечал.

– Что это за круги?

Лукас присмотрелся и увидел, что все они пронумерованы. В одном из углов схемы располагалось несколько квадратов и прямоугольников с параллельными линиями между ними. Внутри этих фигур не содержалось деталей, а рядом было крупно написано: «Атланта».

– До них мы доберемся позже. Пойдем, хочу тебе кое-что показать.

В конце комнаты имелась дверь. Бернард провел через нее Лукаса и включил больше света.

– А кто еще сюда спускается? – спросил Лукас, следуя за ним.

Бернард обернулся:

– Никто.

Такой ответ Лукасу не понравился. Он тоже обернулся, потому что у него возникло ощущение, будто он идет туда, откуда не возвращаются.

– Я понимаю, что для тебя это очень неожиданно, – заметил Бернард. Он дождался, пока Лукас его догонит, и обнял того за плечо. – Но сегодня утром все изменилось. Мир меняется. И изменения редко бывают приятными.

– Это из-за… очистки? – Он едва не произнес «Джульетты». Ее фото на документе жгло ему грудь.

Бернард посуровел.

– Очистки не было, – резко ответил он. – И теперь разверзнутся врата ада и люди умрут. А укрытия, понимаешь ли, с самого начала проектировались так, чтобы предотвратить подобное.

– «Проектировались», – повторил Лукас. Его сердце сжалось. По нейронам в мозгу заметались импульсы, и в конце концов определили, что Бернард произнес нечто бессмысленное. – Извините, – проговорил Лукас. – Вы сказали «укрытия»?

– Ты наверняка захочешь ознакомиться вот с этим. – Бернард показал на столик в комплекте с хрупким на вид деревянным стулом. На столе лежала книга – подобных Лукас никогда не видел и даже не слышал о них. В толщину она была почти такая же, как и в ширину. Бернард похлопал по обложке, затем посмотрел на ладонь – нет ли там пыли. – Я дам тебе запасной ключ, который ты должен будешь всегда носить на шее. Спускайся сюда, когда сможешь, и читай. Здесь описана наша история, а также все действия, которые ты должен будешь предпринять в любой чрезвычайной ситуации.

Лукас подошел к книге – пожизненному запасу бумаги, – открыл ее. Текст на страницах был отпечатан типографским способом, буквы – четкие и черные. Он пролистал пространное оглавление, пока не добрался до первой страницы собственно текста. Как ни удивительно, но первые строки он узнал сразу.

– Это же Пакт, – сказал он, взглянув на Бернарда. – Я уже знаю многое о…

– Вот Пакт, – пояснил Бернард, отделив начало книги толщиной с палец. – А все остальное – Правила.

И шагнул назад.

Лукас помедлил, осмысливая его слова, потом раскрыл том примерно на середине.

– Диверсия? – Лукас перелистал несколько страниц и прочел что-то о регенерации воздуха и кислородном голодании. – Кто все это написал?

– Люди, пережившие много неприятностей.

– Вроде… – Он не был уверен, можно ли такое произнести, но здесь, кажется, разрешалось нарушать табу. – Вроде людей, живших до восстания?

– Люди, жившие еще раньше. Народ. Нация.

Лукас закрыл книгу. Он покачал головой, гадая, не розыгрыш ли это – нечто вроде инициации. В словах священников обычно и то содержалось больше смысла. И в детских книжках тоже.

– Я ведь не должен все это выучить?

Бернард рассмеялся. Выражение его лица полностью изменилось.

– Тебе нужно лишь знать, что есть в книге, чтобы ты мог найти нужное, когда потребуется.

– А что тут сказано о сегодняшнем утре?

Он повернулся к Бернарду, и тут до него внезапно дошло, что никто не знает о его чувствах к Джульетте. Вина за обладание ее вещами пересилила стыд за сильные чувства к женщине, которую он едва знал. О его секрете никому не известно. И выдать его может только румянец на щеках, пока Бернард всматривается в него и обдумывает его вопрос.

– Страница семьдесят два, – ответил Бернард. Веселье на его лице сменилось прежним отчаянием.

Лукас взял книгу. Это было испытание. Ритуал посвящения в ученики. Он уже давно не делал ничего под пристальным взглядом наставника. Перелистывая страницы, он увидел, что раздел, который он ищет, расположен сразу после Пакта, в самом начале Правил.

Он отыскал нужную страницу. Сверху жирным шрифтом значилось:

А ниже шли три ужасных слова, сплетенные в зловещий смысл. Лукас прочитал инструкцию несколько раз – просто чтобы убедиться, что все понял правильно, – и посмотрел на Бернарда. Тот печально кивнул. Лукас еще раз уткнулся взглядом в текст:

Джульетта пролезла следом за Соло в дыру в полу серверной. Там находилась длинная лесенка и проход на тридцать пятый этаж – она заподозрила, что в здешнюю часть тридцать пятого с главной лестницы попасть было нельзя. Соло подтвердил это, когда они нырнули в узкий проход и двинулись по извилистому, ярко освещенному коридору. Из горла Соло как будто вытащили пробку, и он, изголодавшийся по общению, затопил Джульетту потоком слов. Он что-то говорил о серверной над их головами, рассказывая о чем-то, едва понятном для Джульетты, пока проход не вывел их в комнату, набитую всякой всячиной.

– Мой дом, – пояснил Соло и развел руками.

В одном из углов валялся матрас, накрытый кучей простыней и подушек. На двух полочках размещалась импровизированная кухня: кувшины с водой, консервы, пустые банки и коробки. Здесь царил хаос и воняло, но Джульетта поняла, что Соло этого не замечает и не ощущает. Всю противоположную стену занимали ряды полок, уставленных металлическими коробками размером с большой храповой механизм. Некоторые были приоткрыты.

– Ты живешь здесь один? – спросила Джульетта. – Тут больше никого нет? – Она не сдержалась, и в ее голосе прозвучала слабая нотка надежды.

Соло покачал головой.

– А еще ниже?

Джульетта осмотрела свою рану. Кровотечение почти остановилось.

– Вряд ли, – ответил он. – Иногда мне кажется, что кто-то есть. Изредка пропадает помидор, но его могут утащить и крысы. – Он уставился в угол комнаты. – Не могу поймать всех. Их становится все больше и больше…

– Но иногда ты думаешь, что вас тут больше? В смысле, выживших?

– Да. – Соло почесал бороду и обвел комнату взглядом с таким выражением, словно хотел что-то предложить своей гостье. – Иногда я обнаруживаю, что какие-то вещи передвинуты. Нахожу что-то оставленное. Невыключенный свет в теплицах. А потом вспоминаю, что это сделал я.

Он рассмеялся, что явилось его первым естественным поступком. Джулс предположила, что за эти годы он много смеялся. Люди смеются или чтобы сохранить здравость рассудка, или потому, что отчаялись бороться за его сохранность. Они смеются в обоих случаях.

– Я и про нож у двери подумал, что сам его туда засунул. Потом нашел трубу. И стал гадать: а вдруг ее оставила очень большая крыса?

Джульетта улыбнулась:

– Я не крыса.

Она поправила на теле скатерть, похлопала себя по голове и попыталась вспомнить, что стало с полосой ткани, которой она обмотала голову.

Соло вроде бы задумался над ее словами.

– Так сколько лет все это тянется? – спросила она.

– Тридцать четыре, – мгновенно ответил он.

– Тридцать четыре года? С тех пор, как ты остался один?

Он кивнул, и пол словно ушел из-под ее ног. Голова закружилась от мысли о столь долгом времени, проведенном в одиночестве.

– А сколько тебе лет? – На вид он смотрелся ненамного старше ее.

– Пятьдесят. В следующем месяце будет, совершенно точно. – Он улыбнулся. – Как это забавно – говорить. – Он обвел рукой комнату. – Я иногда разговариваю с вещами и насвистываю. – Он посмотрел на нее. – Я хорошо умею свистеть.

Джульетта осознала, что она, наверное, только родилась, когда здесь произошло то, что произошло.

– Но как же ты выживал все эти годы?

– Сам не знаю. Я и не настраивался выживать годами. Старался протянуть несколько часов. Часы складывались друг с другом. Я ел. Я спал. И я… – Он посмотрел в сторону, подошел к одной из полок и порылся среди банок, многие из которых были пустыми. Отыскал вскрытую, без этикетки, и протянул ей. – Фасоли хочешь?

Ее первым порывом было отказаться, но его напряженный взгляд сделал отказ невозможным.

– Конечно, – ответила Джульетта и поняла, насколько голодна.

Она все еще ощущала во рту вкус несвежей воды, желудочного сока и недозрелого помидора. Соло подошел ближе, Джульетта сунула пальцы в банку и выудила зеленую фасолину. Сунула ее в рот и разжевала.

– И я испражняюсь, – застенчиво признался он, пока она глотала. – Некрасиво. – Он покачал головой и достал фасолину. – Я тут один, поэтому просто хожу по туалетам в квартирах, пока там не начинает слишком сильно вонять.

– В квартирах?! – изумилась Джульетта.

Соло поискал, куда поставить фасоль, и выбрал для банки место на полу, возле кучки мусора и холостяцкого хлама.

– Унитазы нигде не сливаются. Нет воды. А я тут один. – Он вроде бы смутился.

– С шестнадцати лет, – подсчитала Джульетта.

– Так что здесь произошло тридцать четыре года назад?

Он поднял руки:

– То, что происходит всегда. Люди сошли с ума. Достаточно, чтобы это случилось только раз. – Он улыбнулся. – Нас ведь не хвалят за то, что мы в здравом уме, так ведь? И меня не хвалили. Даже я. Даже сам себя. Я держался и держался. Держался еще день, еще год – и не получил за это никакой награды. В том, что я остался нормальным, нет ничего великого. В том, что не сошел с ума. – Он нахмурился. – Но однажды наступает плохой день, и начинаешь за себя тревожиться, понимаешь? Достаточно всего одного дня.

Он неожиданно уселся на пол, скрестил ноги и подергал ткань комбинезона там, где она пузырилась на коленях.

– В нашем укрытии случился один плохой день. Этого хватило. – Он посмотрел на Джульетту. – Никакой награды за все предыдущие годы. Никакой. Хочешь сесть?

Он показал на пол. Джульетта опять не смогла отказаться. Усевшись подальше от вонючего матраса, она прислонилась спиной к стене. Ей предстояло усвоить много новых фактов.

– Как ты выжил? В смысле, в тот плохой день? И потом.

Она немедленно пожалела, что спросила. Знать это было не так уж и важно. Но все же ей хотелось знать. Может, чтобы заглянуть в то, что ее ждет. Может, потому, что она боялась, что выживание здесь окажется хуже умирания снаружи.

– Потому что боялся, – сказал он. – Наставником моего отца был начальник АйТи. Этого места. – Он кивнул. – А отец – стажером. Знал об этих комнатах. Один из двух, может, трех, кто знал. Когда началось сражение, он в первые же несколько минут показал мне эту комнату, дал свои ключи. Он устроил диверсию, и я неожиданно остался единственным, кто знал об этом месте.

Соло опустил взгляд, затем посмотрел на Джульетту, и она поняла, из-за чего он выглядит намного моложе. Причиной являлись не страх и не робость – дело было в его глазах. Его окружал вечный ужас сурового испытания, пережитого еще подростком. А его тело попросту состарилось вокруг застывшей оболочки испуганного мальчишки.

Соло облизнулся:

– Никто из них не выжил, да? Из тех, кто вышел?

Он искал ответ на ее лице. Джульетта ощущала, как его терзает отчаянная надежда.

– Нет, – с грустью ответила она, вспомнив, каково было пробираться среди мертвецов, переползать через них. Казалось, этим воспоминаниям уже несколько недель, а не дней.

– Значит, ты их там видела? Мертвых?

Она кивнула.

– Вид наружу вскоре отключился. В те первые дни я смог прокрасться наверх только раз. Тогда на этажах еще много сражались. Потом я выбирался чаще, заходил дальше. Видел, что они там натворили. Но убитых уже не встречал… – он постарался вспомнить точно, – лет двадцать, наверное.

– Значит, какое-то время здесь были и другие?

Соло показал на потолок:

– Иногда они приходили сюда. Где серверы. И сражались. Они повсюду сражались. И со временем все яростнее, понимаешь? Дрались за еду, за женщин, дрались ради драки. – Он повернулся, не вставая, и показал на коридор за дверью. – Эти комнаты – как укрытие в укрытии. Тут запасов на десять лет. Но если ты один, можно прожить и дольше. – Он улыбнулся.

– Ты о чем? Что значит «укрытие в укрытии»?

– Конечно, – кивнул он. – Извини. Я привык разговаривать с тем, кто знает все, что знаю я. – Он подмигнул, и Джульетта поняла, что он имеет в виду себя. – Ты не знаешь, что такое укрытие.

– Я знаю. Я родилась и выросла в таком же укрытии. Только, пожалуй, можно сказать, что у нас там все еще хорошие дни, правда мы этого пока не понимаем.

Соло улыбнулся.

– Тогда что такое укрытие? – спросил он с подростковым вызовом.

– Это… – Джульетта пыталась подобрать слова. – Это наш дом. Здание вроде тех, что за холмом, только под землей. Укрытие – часть мира, в котором мы можем жить. Мир внутри, – добавила она, поняв, что дать определение труднее, чем она думала.

Соло рассмеялся:

– Это то, что слово «укрытие» значит для тебя. Но мы постоянно используем слова, не понимая их настоящего смысла. – Он показал на полку с металлическими коробками. – Все настоящее знание – в них. Там описано все, что когда-либо происходило. – Он быстро взглянул на нее. – Слышала выражение «бешеный бык»? Или что кто-то «упрямый как бык»?

– Конечно.

– А что такое «бык»?

– Тот, кто ведет себя неразумно. Или злой, драчливый.

Соло снова рассмеялся.

– Сколько мы еще не знаем! – произнес он и уставился на свои ногти. – Укрытие – не мир. Оно ничто. Это слово появилось очень давно, когда урожай растили снаружи. На таких больших полях, что и края не видно… – Он провел рукой над полом, словно над огромной равниной. – В те времена, когда людей было больше, чем ты смогла бы сосчитать, и тогда все могли иметь по многу детей.

Соло взглянул на нее и нервно сплел пальцы – его смущал разговор с женщиной о появлении детей.

– Они выращивали столько еды, – продолжил он, – что даже все эти люди не могли ее съесть. То есть сразу. Так что ее хранили на случай, если настанут плохие времена. Они брали столько зерен, что не сосчитать, и насыпали их в огромные укрытия, бункеры, стоящие над землей…

– Над землей, – пробормотала Джульетта. – Бункеры. – У нее вдруг возникло чувство, что он все это выдумывает. Что он излагает некую бредовую идею, развившуюся у него за десятилетия одиночества.

– Могу показать тебе картинки, – обиженно произнес Соло, словно огорченный ее сомнениями. Он встал, подошел к полке с металлическими коробками и стал читать маленькие белые этикетки, проводя по ним пальцем. – Ага!

Он схватил коробку – тяжелую на вид – и вернулся с ней к Джульетте. Щелкнув замком на боку, он открыл крышку. Внутри оказался какой-то толстый предмет.

– Позволь мне, – сказал он, хотя Джульетта даже не шевельнулась, чтобы ему помочь.

Он наклонил коробку и вывалил тяжелый предмет, ловко его перехватив. Тот был размером с детскую книгу, но раз в десять или двадцать толще. И все же это оказалась книга. Джульетта разглядела поразительно ровно обрезанные края страниц.

– Сейчас найду.

Он стал быстро листать книгу, переворачивая страницы толстыми пачками. Каждая такая пачка бумаги с отпечатанным текстом стоила целое состояние, и они с солидными шлепками падали одна на другую. Вскоре Соло взялся за более внимательный поиск, листая по нескольку страниц, а затем и вовсе по одной.

– Вот.

Он показал на картинку. Джульетта наклонилась и посмотрела. Это был рисунок, но такой четкий, что выглядел почти реальным. Создавалось впечатление, будто она смотрит наружу из кафе или на чье-то лицо на документе, только изображенное в цвете. Интересно, нет ли в этих книгах батареек?

– Такая реальная, – прошептала она, потерев картинку пальцем.

– Она и есть реальная. Это фотография.

Джульетта восхитилась цветами – зелень поля и синева неба напомнили ей изображения на щитке шлема. Может, эта картинка тоже фальшивая? Уж больно она отличалась от грубых и смазанных фотографий, которые ей доводилось видеть.

– Эти здания, – Соло показал на сооружения, напоминающие большие белые консервные банки, поставленные на землю, – и есть бункеры. В них хранились семена на случай плохих времен. До тех пор, пока они снова не станут хорошими.

Он посмотрел Джульетте в глаза. От Соло ее отделяла всего пара футов, и она видела морщинки на его лице.

– Не понимаю, куда ты клонишь.

Он показал на нее. Ткнул пальцем себя в грудь:

– Мы и есть семена. Мы в бункере. Нас поместили сюда, когда настали плохие времена.

– Кто? Кто нас поместил? И что за плохие времена?

Соло пожал плечами:

– Но у них ничего не получилось. – Он покачал головой, уселся на пол и уставился на картинки в большой книге. – Нельзя оставлять семена на такое долгое хранение. И в такой темноте. Нельзя.

Он посмотрел вперед и прикусил губу. В глазах блеснули слезы.

– Семена не сходят с ума, – сказал он. – Не сходят. У них бывали плохие дни и много хороших, но это не имеет значения. Если их оставить надолго, то, сколько бы семян ты ни засыпал в бункер, с ними случится то, что случается, когда семена лежат слишком долго…

Он смолк. Закрыл книгу, прижал ее к груди и стал тихонько баюкать.

– А что случается с семенами, если они лежат слишком долго?

Соло нахмурился:

– Мы гнием. Все до единого. Мы здесь стали плохими и прогнили настолько, что больше не взойдем. – Он моргнул и посмотрел на нее. – Мы никогда не вырастем снова.

Ждать среди полок в отделе снабжения было хуже всего. Те, кто мог, спали. Большинство нервно расхаживали туда-сюда. Нокс все поглядывал на настенные часы, представляя, как оружие перемещается через укрытие. Теперь, когда его люди были вооружены, он мог лишь надеяться на бескровную передачу власти. Надеяться, что они смогут получить ответы на все вопросы, узнать, что происходит в АйТи – у этих скрытных придурков, – и, может быть, оправдать Джулс. Но он знал, что не исключено и плохое.

Нокс видел тревогу на лице Марка. Это проявлялось в том, как он смотрел на Ширли, в нахмуренности бровей, морщинках на переносице. Мастер смены считал, что хорошо прячет свое беспокойство за жену.

Нокс достал мультитул и проверил лезвие. Посмотрел на отражение зубов в стали – не застряло ли что-нибудь между ними после обеда. Когда он убирал мультитул в карман, одна из местных учениц выскочила из-за полок и сказала, что к ним явились посетители.

– Какого цвета посетители? – спросила Ширли, когда их отряд схватился за оружие и вскочил.

Девочка показала на Нокса:

– Синие. Такие же, как вы.

Нокс погладил девочку по голове и пошел за ней между полками. Это был хороший знак. Остальные его люди из механического опередили график. Он вышел в вестибюль, пока Марк собирал остальных. Некоторых пришлось будить. Механики подтянулись к прилавку, куда поднесли дополнительные винтовки.

Обойдя прилавок, Нокс увидел в дверях Петера. Два местных охранника на площадке у входа разрешили ему войти.

Петер улыбнулся, пожав руку Ноксу. Пришедшие с Петером работники с нефтеперегонного завода вошли следом. Свои обычные черные комбинезоны они заменили на синие.

– Как там дела? – спросил Нокс.

– Лестница гудит от топота, – сообщил Петер.

Он набрал полную грудь воздуха, задержал его, потом выдохнул. Нокс представил, с какой скоростью они поднимались, если сэкономили столько времени.

– Все тронулись в путь?

Они с Петером отошли в сторону, пока их группы перемешивались. Работники снабжения называли свои имена или обнимались с уже знакомыми механиками.

– Еще как! – Петер кивнул. – Последние будут через полчаса. Хотя и боюсь, что слухи на языках носильщиков перемещаются быстрее нас. – Он поднял взгляд к потолку. – Готов поспорить, что они треплются над нашими головами прямо сейчас.

– Подозрения?

– О да. У нас была стычка возле нижнего рынка. Народ хотел узнать, что происходит. Джорджи их послал, и я уже испугался, что начнется драка.

– Господи, а мы еще не добрались и до середины.

– Угу. Думаю, что более скромное вторжение имело бы больше шансов на успех.

Нокс нахмурился, но мысль Петера понял. Тот привык сворачивать горы, имея под своим началом лишь горстку крепких помощников. Но сейчас поздно было обсуждать планы, которые уже начали приводить в исполнение.

– Что ж, отключения света, вероятно, уже начались, – сказал Нокс. – Нам ничего не остается, кроме как спешно подниматься.

Петер угрюмо кивнул. Он посмотрел, как мужчины и женщины вооружаются и подгоняют снаряжение перед новым быстрым восхождением.

– И полагаю, мы намерены проложить путь наверх дубинками.

– Наш голос должен быть услышан. А это значит, что нам следует поднять шум.

Петер похлопал босса по руке:

– Что ж, в таком случае мы уже побеждаем.

Он отошел, чтобы выбрать себе винтовку и наполнить флягу. Нокс приблизился к стоящим у двери Марку и Ширли. Те, кому не досталось винтовок, вооружились устрашающего вида железными полосами с ярко блестящими заточенными кромками. Нокса поразило, что все, даже ученики-подростки, инстинктивно знали, как изготовить то, что причиняет боль. Это знание каким-то образом всплывало из глубин воображения – знание о том, как сподручнее наносить раны друг другу.

– Другие отстают? – спросил Марк Нокса.

– Немного. И их больше, чем в этой группе, что пришла раньше. Остальные догонят. Вы готовы?

Ширли кивнула.

– Давайте выходить, – сказала она.

– Ну, хорошо. Как говорится, вперед и наверх.

Нокс обвел взглядом комнату и увидел, как его механики смешиваются со снабженцами. Многие смотрели на него, ожидая какого-нибудь знака, возможно, еще одной речи. Но он не заготовил другой речи. У него был только страх из-за того, что он должен вести хороших людей на смерть, что табу неудержимо рушатся одно за другим и что все это происходит слишком быстро. Если винтовки сделаны, кто сможет остановить войну? Стволы покоились на плечах и щетинились над толпой, делая ее похожей на подушечку для булавок. Есть вещи, которые, подобно высказанным вслух идеям, необратимы. И он предположил, что его люди еще сделают много таких вещей.

– За мной! – прорычал Нокс, и разговоры начали стихать. Люди надевали рюкзаки, в карманах позвякивал металл. – За мной, – повторил он в наступающей тишине, и его солдаты стали строиться в колонны.

Нокс повернулся к двери, подумав, что сейчас все действительно ложится на него. Он проверил, хорошо ли обмотана его винтовка, сунул ее под мышку и сжал плечо Ширли, когда та распахнула перед ним дверь.

Снаружи возле перил стояли два снабженца. Они разворачивали теперь уже редкий поток людей, ссылаясь на якобы внезапное отключение света. Когда двери открылись, на лестницу пробился яркий свет и шум работающих станков – и Нокс увидел, что подразумевал Петер, говоря, что слухи разносятся быстрее, чем ходят люди. Он поправил свою ношу – инструменты, свечи и фонарики, которые создавали впечатление, будто он идет помогать, а не воевать. Но под этим маскировочным слоем таился запас патронов и еще одна граната, а также бинты и обезболивающая мазь на всякий случай. Его винтовка была обмотана полосой ткани и торчала из-под мышки. Зная, что он несет, Нокс счел такую маскировку смешной. А посмотрев на идущих рядом с ним – кто в комбинезонах сварщиков, кто в строительных касках, – он увидел, что их намерения слишком очевидны.

Оставив за спиной освещенную площадку перед отделом снабжения, они начали восхождение. Несколько механиков переоделись в желтые комбинезоны, чтобы лучше слиться со снабженцами на средних этажах. Они шумно поднимались в приглушенном ночном освещении. Подрагивание лестницы внизу давало Ноксу надежду, что и остальные его люди вскоре их догонят. Ему стало жаль их усталых ног, но он напомнил себе, что отставшие идут налегке.

Он отчаянно старался представить грядущее утро как можно более позитивно. Возможно, конфликт завершится еще до того, как подтянутся остальные его люди. И тогда они окажутся лишь его сторонниками, пришедшими, чтобы присоединиться к празднованию. К тому времени Нокс и Маклейн уже войдут на запретные этажи АйТи, сорвут покровы с их таинственной машинерии, раз и навсегда обнажив все эти зловещие крутящиеся шестеренки.

Пока Нокс мечтал о бескровном перевороте, отряд значительно продвинулся вперед. Они миновали площадку, на которой несколько женщин развешивали выстиранное белье на металлических перилах. Женщины увидели Нокса и его отряд и принялись жаловаться на отключение электричества. Несколько механиков остановились, чтобы раздать свечи и навешать им на уши лапши. И лишь когда они пошли дальше и поднялись еще на этаж, Нокс увидел, что на стволе винтовки Марка размоталась ткань. Нокс указал ему на это, и тот успел замаскировать ствол, пока они не поднялись на следующую площадку.

Восхождение превратилось в молчаливое и изматывающее испытание. Нокс уступил свое место в авангарде, а сам немного отстал, чтобы проверить состояние людей. Даже снабженцев – он решил, что отвечает и за них. Их жизни тоже зависели от принимаемых им решений. Все оказалось именно так, как говорил Уокер, этот сумасшедший. Вот оно, восстание, – прямиком из легенд их молодости. И Нокс вдруг ощутил мрачное родство с этими призраками, с предками из мифов. Мужчины и женщины уже поступали так прежде. Может, по другим причинам, и горло им сдавливал не столь благородный гнев, но когда-то и они шли таким же маршем. Такие же ноги топают по тем же ступеням. Может, даже в тех же самых ботинках, только с новыми подошвами. И с разными зловещими предметами в руках – без страха пустить их в ход.

Неожиданная связь с таинственным прошлым испугала Нокса. И ведь было это не так уж давно? Менее двухсот лет назад? Он представил, что если кто-то прожил столь же долго, как Джанс или Маклейн, то как раз три такие долгие жизни покроют минувшее время. Всего три рукопожатия от того восстания до этого. А как же годы между ними? Долгий мир между двумя войнами?

Нокс переставлял ноги со ступеньки на ступеньку, размышляя обо всем этом. Стал ли он одним из тех плохих людей, о которых узнал в молодости? Или ему лгали? Голова раскалывалась от таких мыслей, но вот же он, Нокс, возглавляет восстание. И чувствует, что прав. Что это необходимо. А что, если во время прошлой схватки люди испытывали то же самое?

– Чтобы все это прочесть, десяти жизней не хватит.

Джульетта подняла взгляд от груды металлических коробок и стопок толстых книг. На их страницах, плотно заполненных текстами, чудес оказалось больше, чем в любой из детских книг ее первых лет жизни.

Соло повернулся к ней, стоя у плиты, на которой подогревал суп и кипятил воду. Он показал капающей ложкой на устроенный Джульеттой беспорядок.

– Не думаю, что они предназначены для чтения. Во всяком случае, не для такого, как читал я, – от корки до корки. – Он коснулся ложки кончиком языка, сунул ее обратно в кастрюльку и помешал варево. – Тут все перепутано. Скорее всего, резервная копия резервной копии.

– Не знаю, что это означает, – призналась Джульетта.

Она посмотрела на колени, где лежала раскрытая книга с изображениями каких-то «бабочек» с крыльями, до смешного яркими. Интересно, какого они были размера – с ее ладонь или с человека? Она пока не нашла критериев для сравнения.

– Серверы. А что, по-твоему, я имел в виду? Резервная копия.

Его голос прозвучал возбужденно. Джульетта понаблюдала, как он суетится возле плиты, совершая резкие нервные движения, и поняла, что именно она невежда, просидевшая всю жизнь в заточении, а не он. У него были все эти книги, десятилетия на чтение истории, компания предков, которых она могла лишь представлять. А какой опыт у нее? Жизнь в темной дыре вместе с тысячами таких же невежественных дикарей.

Она постаралась отвлечься от этих мыслей, глядя, как Соло ковыряет пальцем в ухе, а потом осматривает ноготь.

– Резервная копия чего именно? – спросила она наконец, боясь услышать очередной заумный ответ.

Соло отыскал две тарелки и стал протирать одну из них тканью с живота своего комбинезона.

– Резервная копия всего. Всего, что мы знаем. Всего, что было. – Он поставил тарелки и убавил огонь на плите. – Пойдем, – махнул он Джульетте. – Я тебе кое-что покажу.

Джульетта закрыла книгу и сунула ее в коробку. Потом встала и прошла следом за Соло в соседнюю комнату.

– Не обращай внимания на беспорядок, – произнес он, указывая на небольшой холм мусора и хлама, наваленный возле стены.

На глаз там скопилась тысяча жестянок из-под еды, а воняли они, как десять тысяч. Джульетта поморщилась и сдержала рвотный позыв. На Соло вонь словно не действовала. Он встал возле деревянного столика и начал перелистывать висящие на стене схемы, выполненные на огромных листах бумаги.

– Где же та, что мне нужна? – пробормотал он.

– А что это? – спросила зачарованная Джульетта. На одном из листов она увидела нечто похожее на схему укрытия, но ничего аналогичного у них в механическом не было.

Соло повернулся. Несколько листов лежало у него на плече, и его тело практически исчезло между слоями бумаги.

– Карты, – пояснил он. – Хочу показать, насколько велик мир снаружи. Ты обделаешься. – Он тряхнул головой и с виноватым видом пробормотал: – Извини, не собирался этого говорить. Вырвалось.

Джульетта ответила, что все в порядке. Она прикрывала ладонью нос – вонь гниющей еды была невыносима.

– Нашел. Подержи тот конец.

Соло протянул ей углы полудюжины листов, взялся за другой край, и они приподняли карты над стеной. Джульетте хотелось обратить внимание на впрессованные по краю листов металлические колечки, и указать, что здесь наверняка есть стержни или крючки для их подвешивания, но она придержала язык. Если открыть рот, вонь от жестянок станет еще хуже.

– Это мы. – Соло ткнул пальцем в пятно на карте. Ее покрывали темные извилистые линии. Она совсем не походила на любую из схем, которые Джульетте доводилось видеть. Тут практически не было прямых линий.

– И что это обозначает? – спросила она.

– Границы. Землю! – Соло провел ладонью по зоне, занимающей почти треть карты. – Это все вода.

– Где?

Рука Джульетты устала держать край листов. Запах и непонятные вещи начали ее утомлять. Накатила тоска по дому. Восторг спасения таял перед перспективой долгого и жалкого существования.

– Да там! Вокруг суши. – Соло указал куда-то за стены и прищурился, увидев замешательство Джульетты. – Укрытие – это укрытие – будет на карте толщиной с твой волос. – Он постучал по карте. – Вот здесь. Тут все укрытия. Может быть, это всё, что от нас осталось. Не больше моего пальца. – Он ткнул в сплетение линий.

Джульетта подумала, что говорит он очень уверенно. Она приблизилась, чтобы рассмотреть получше, но Соло ее оттолкнул.

– Отпусти листы. – Он шлепнул по ее руке, держащей углы, и разгладил карты на стене. – Это мы. – Он показал на один из кружков на верхнем листе. Джульетта скользнула взглядом по колонкам и рядам и прикинула, что их примерно четыре дюжины. – Семнадцатое укрытие. – Его рука устремилась вверх. – Это Двенадцатое. Это Восьмое. А Первое здесь, наверху.

– Нет.

Джульетта покачала головой и ухватилась за стол – ноги у нее внезапно ослабели.

– Да. Первое укрытие. А ты, наверное, из Шестнадцатого или Восемнадцатого. Можешь вспомнить, сколько ты прошла?

Она ухватилась за небольшой стул, вытянула его из-под столика и тяжело уселась.

– Сколько холмов ты пересекла?

Джульетта не ответила. Она думала о другой карте и сравнивала масштабы. Что, если Соло прав? Что, если башен около полусотни и все их можно накрыть на карте пальцем? Что, если Лукас был прав насчет того, насколько далеки звезды? Ей требовалось куда-нибудь заползти, чем-нибудь накрыться. Хотя бы немного поспать.

– Я однажды разговаривал с Первым укрытием, – сказал Соло. – Очень давно. Не знаю, как там дела в остальных…

– Погоди, – Джульетта выпрямилась. – Что значит «разговаривал с ними»?

Соло остался стоять, повернувшись к карте и водя пальцем от одного круга к другому с каким-то детским выражением на лице.

– Они позвонили. Проверяли, как дела. – Он уставился в дальний угол комнаты. – Мы недолго разговаривали. Я не знал всех процедур. Им что-то не понравилось.

– Ясно, но как ты это сделал? Мы можем сейчас с кем-нибудь связаться? Ты говорил по рации? Там была антенна, такая черная палочка?.. – Джульетта встала, подошла к нему, схватила за плечи и развернула. Сколько же он знает всего, способного ей помочь, а она не в состоянии из него это вытянуть! – Соло, как ты с ними разговаривал?

– По проводам. – Он накрыл уши ладонями. – В них надо просто говорить.

– Ты должен мне показать.

Соло пожал плечами. Он снова перелистал карты и отыскал нужную. Это оказалась схема, которую Джульетта уже видела, – вид сбоку на укрытие, разделенное на три части, каждая треть располагалась рядом с другой. Джульетта помогла ему придержать остальные листы.

– Вот провода. Они тянутся во все стороны. – Соло тронул пальцем толстые пучки линий, начинающихся от наружных стен и уходящих за края листа. Они были помечены крохотными буквами и символами. Джульетта наклонилась, чтобы их прочитать, и узнала многие инженерные обозначения.

– Это электрические кабели, – пояснила она, показав на линии, помеченные символами.

– Угу. У нас больше нет своего электропитания. Одалживаем электричество у других. Я так думаю. Это все автоматически.

– Вы получаете электричество со стороны? – Джульетта ощутила нарастающее отчаяние. Сколько еще важнейших фактов Соло знает, но считает несущественными. – Ничего не хочешь добавить? Не завалялся ли у тебя летающий костюм, способный вернуть меня в мое укрытие? Или есть секретные проходы в самом низу и мы можем легко туда попасть?

Соло рассмеялся и взглянул на нее как на сумасшедшую.

– Ну нет. Тогда бы это было одно зерно, а не множество. Один плохой день погубил бы нас всех. Кстати, землеройным машинам конец. Их закопали. – Он показал на закуток, прямоугольное помещение, выступающее за границу механического отдела.

Джульетта присмотрелась внимательнее. Каждый этаж на глубине она могла бы распознать с первого взгляда, но о наличии этого помещения не догадывалась.

– Какие еще землеройные машины?

– Те, что выкопали грунт. Ну, создали это укрытие. – Он провел рукой по всей длине схемы. – Наверное, они были слишком тяжелые, чтобы их вытаскивать, вот их и завалили, обрушив стены.

– А они в рабочем состоянии?

У Джульетты родилась идея. Она вспомнила шахты и как она помогала долбить породу вручную. И раз есть машины, способные выкопать котлован для целого укрытия, то нельзя ли с их помощью прокопать туннель между укрытиями?

Соло щелкнул языком:

– Конечно нет. Там, внизу, ничего не работает. Все сдохло. Кроме того… – Он накрыл ладонью нижнюю половину «глубины». – Там все затоплено до… Погоди. Ты хочешь выйти? И куда-то уйти? – Он недоверчиво покачал головой.

– Я хочу вернуться домой, – заявила Джульетта.

Его глаза удивленно расширились.

– Да зачем тебе возвращаться? Тебя ведь изгнали, так? Ты останешься здесь. Мы не хотим уходить.

Он почесал бороду и покачал головой.

– Кто-то должен обо всем узнать, – сказала Джульетта. – Все, кто сейчас там. И в других укрытиях. И людям в моем укрытии это нужно знать.

– Люди в твоем укрытии уже знают.

Он насмешливо посмотрел на нее, и до Джульетты дошло, что он прав. Она представила, в каком месте укрытия они сейчас находились. В самом сердце АйТи, глубоко внутри защищенной комнаты с мифическими серверами, в тайнике, наверняка спрятанном даже от людей, имевших доступ ко многим секретам укрытия.

И в ее укрытии кто-то обо всем знал. И помогал хранить тайны на протяжении поколений. Решал – один, ни с кем не советуясь, – что́ людям следует знать, а что нет. И это был тот же человек, что отправил Джульетту на смерть и убил еще неизвестно сколько людей.

– Расскажи о проводах, – попросила Джульетта. – Как ты разговариваешь с другим укрытием. Расскажи все подробно.

– Зачем? – Соло испуганно съежился. Его глаза увлажнились от страха.

– Затем. Я очень хочу кое с кем потолковать.

Ожидание казалось бесконечным. Это было долгое молчание с зудящими затылками и струйками пота, согнутыми спинами и прижатыми к столам в конференц-зале животами. Лукас смотрел вдоль ствола своей жуткой винтовки сквозь выбитое стекло в окне конференц-зала. Блестящие осколки торчали в оконной раме прозрачными зубцами. В ушах все еще звенело после невероятно громкого выстрела, которым Симс вышиб это стекло. Лукас все еще ощущал едкий запах пороха, видел тревогу на лицах других техников. Уничтожение стекла казалось совсем ненужным. Вся подготовка, перенесение тяжелых черных винтовок из хранилища, прерванный разговор с Бернардом, новость о людях, поднимающихся из глубины, – все это не имело смысла.

Лукас проверил затвор винтовки и попробовал вспомнить пятиминутный инструктаж, полученный несколько часов назад. В патроннике есть патрон. Винтовка взведена. Дополнительные патроны терпеливо ждут в магазине.

И парни из службы безопасности еще попрекали его за технический жаргон! Словарь Лукаса разбух от новых терминов. Он подумал о помещении под серверами, о бесчисленных страницах Правил, о рядах книг, на которые он только и успел бросить взгляд. От всего этого у него пухла голова.

Еще минуту он тренировался прицеливаться, глядя вдоль ствола и выводя крестик в центр кружочка. Лукас прицелился в кучу стульев, вытащенных из зала и сваленных баррикадой возле двери. По его мнению, можно ждать целыми днями, но ничего так и не произойдет. Прошло немало времени с тех пор, как пробегавший мимо носильщик сообщил новости о том, что делается внизу.

Для тренировки Лукас аккуратно сунул палец за предохранительную скобу и коснулся спускового крючка. Он попробовал свыкнуться с мыслью о нажатии на этот рычажок и о подбрасывании ствола после выстрела, о котором предупредил Симс.

Бобби Милнер – ученик не старше шестнадцати – рассказал Лукасу какой-то анекдот, и Симс велел им заткнуться. Лукас не стал возражать. Он взглянул поверх барьера с турникетом, где щетина черных стволов торчала между опорами и над металлическим столом. Там стоял Петер Биллингс, новый шериф укрытия, теребя пистолет. Рядом Бернард раздавал указания своим людям. Бобби Милнер заворочался рядом с Лукасом, пытаясь улечься поудобнее.

Ожидание. Снова ожидание. Они ждали.

Конечно, если бы Лукас знал, что на них надвигается, он не стал бы возражать.

Он умолял бы, чтобы ожидание растянулось на вечность.

Нокс провел свою группу через шестидесятые, останавливаясь лишь дважды, чтобы выпить воды, поправить рюкзаки и перевязать шнурки. Им попалось несколько любопытных носильщиков с грузами, которые нужно было доставить к утру, и те забросали их вопросами о том, куда они идут и почему отключился свет. Все носильщики ушли неудовлетворенные. И, хотелось надеяться, не узнав ничего важного.

Петер оказался прав: лестница пела. Она вибрировала под ударами многочисленных ног. Те, кто жил наверху, в основном уходили выше, от темноты к надеждам на электричество, теплую еду и горячий душ. А Нокс и его люди тем временем собирались внизу, чтобы осуществить другие надежды.

На пятьдесят шестом у них возникла первая проблема. Группа фермеров стояла у входа на гидропонную ферму, спуская через перила связку силовых кабелей – скорее всего, к небольшой группе помощников, которых они видели несколькими этажами ниже. Когда фермеры заметили синие комбинезоны механиков, один из них крикнул:

– Эй, мы вас кормим, так почему вы не подаете электричество?

– Поговорите с АйТи, – отозвался идущий впереди Марк. – Это они выбивают предохранители. Мы делаем все, что можем.

– Ну так делайте быстрее, – сказал фермер. – Я-то думал, что недавние энергетические каникулы как раз и устроили для того, чтобы предотвратить этот бардак.

– К обеду мы все наладим, – пообещала Ширли.

Нокс и остальные догнали авангард группы. На площадке образовалась пробка.

– Чем быстрее мы попадем наверх, тем быстрее у вас будет ток, – пояснил Нокс.

Он старался держать замаскированную винтовку небрежно, как один из инструментов.

– А не хотите тогда помочь нам с этим отводом? На пятьдесят седьмом почти все утро было электричество. Мы хотели бы к ним подключиться, чтобы запустить насосы. – Фермер показал на кабели, свернутые кольцами на площадке.

Нокс задумался. То, о чем просил фермер, формально было незаконным. Если начать с ним спорить, это будет означать задержку, а если разрешить, то может вызвать подозрения. А Нокс чувствовал, что группа Маклейн несколькими этажами выше уже ждет. От скорости и расчета зависело все.

– Могу выделить вам в помощь двух человек. В качестве услуги. Если только мне не попадет, что в этом участвовали механики.

– Да мне по барабану, – ответил фермер. – Мне главное, чтобы вода пошла по трубам.

– Ширли, ты и Кортни им поможете. Догоните нас, когда освободитесь.

У Ширли удивленно приоткрылся рот. Ее глаза умоляли Нокса передумать.

– Давай иди, – велел он.

К Ширли подошел Марк, забрал у жены рюкзак и протянул свой мультитул. Она неохотно взяла его, бросила на Нокса негодующий взгляд и повернулась, чтобы уйти, не сказав ни слова ни Ноксу, ни мужу.

Фермер бросил кабели и шагнул к Ноксу:

– Эй, ты вроде бы сказал, что одолжишь нам двух…

Нокс взглянул на фермера так, что тот запнулся.

– Тебе нужны лучшие, кто у меня есть? – осведомился он. – Ты их получил.

Фермер поднял руки и отступил. Кортни и Ширли уже направлялись вниз, чтобы помочь людям на нижней площадке.

– Пошли, – бросил Нокс, надевая рюкзак.

Механики и снабженцы снова двинулись наверх. Оставшиеся на пятьдесят шестом фермеры смотрели, как длинная колонна проходит мимо.

Кабели потянулись вниз, люди стали перешептываться. Над их головами сливались могучие силы, скверные намерения объединялись и направлялись к чему-то воистину ужасному.

И любой, имеющий глаза и уши, мог сказать: грядет какая-то расплата.

Для Лукаса не прозвучало ни предупреждения, ни обратного отсчета. Часы молчаливого ожидания и мучительной неизвестности резко сменились насилием. Хотя его и предупреждали, чтобы готовился к худшему, Лукасу показалось, что такое долгое ожидание лишь сделало события внезапнее.

Двойные двери тридцать четвертого этажа взорвались. Стальные листы завернулись внутрь, как бумажные. От резкого грохота Лукас подскочил, рука соскользнула с приклада винтовки. Рядом загрохотала стрельба – Бобби Милнер палил в никуда и вопил от страха. А может, от возбуждения. Симс что-то орал, перекрывая этот грохот. Когда шум смолк, сквозь дым пролетел какой-то предмет, похожий на жестяную коробку, и упал возле барьера с турникетом.

Жуткая пауза… и по ушам ударил еще один взрыв. Лукас едва не выронил винтовку. Дым возле барьера не смог полностью скрыть кровавую бойню. Куски тел людей, которых Лукас знал, разлетелись по вестибюлю АйТи. А те, кто метнул бомбу, бросились в атаку быстрее, чем он успел оценить обстановку или испугаться, что следующий взрыв произойдет уже перед ним.

Винтовка рядом рявкнула снова, и на этот раз Симс не кричал. Теперь к нему присоединилось несколько других стволов. И те, кто пытался перебраться через завал из стульев, падали. Их тела вздрагивали, как будто их дергали за невидимые ниточки, и после таких ударов вылетали красные струйки.

В дверь ворвалась новая группа. Огромный мужчина что-то басовито взревел. Все происходило чрезвычайно медленно. Лукас видел, как у мужчины открылся рот, из лохматой бороды вырвался крик. Такой грудной клетки хватило бы на двоих. У пояса он держал винтовку. Он выстрелил по обломкам барьера. Лукас увидел, как Петер Биллингс, крутанувшись, упал и схватился за плечо. Из оконной рамы перед Лукасом вылетели осколки стекла, когда из-за стола для совещаний начали стрелять один за другим несколько стволов. Разбитое окно теперь казалось ерундой.

Град пуль поразил великана внезапно. Стрелки в конференц-зале выступили фланговой атакой. Великан содрогнулся, когда несколько пуль угодили в него. Но, несмотря на это, он, переломив винтовку, пытался перезарядить ее, заталкивая в патронник блестящий патрон.

Винтовки обороняющихся стремительно выпускали пули. Спусковые крючки уже были нажаты, а пружины и порох делали остальное. Великан все возился со своей винтовкой, но так и не перезарядил ее. Он рухнул на стулья, разметав их по полу. В дверях появилась другая фигура: миниатюрная женщина. Лукас смотрел на нее поверх ствола, видел, как она повернулась и взглянула прямо на него. Дым после взрыва плыл в ее сторону, седые волосы разметались по плечам, как будто дым был частью женщины.

Он видел ее глаза. Лукас еще ни разу не выстрелил, а лишь наблюдал с отвисшей челюстью, как разворачивается бой.

Женщина откинула руку и собралась бросить что-то в его сторону.

Лукас нажал на спусковой крючок. Винтовка изрыгнула огонь и дернулась. И за тот долгий и жуткий момент, пока пуля летела через комнату, он понял, что это всего лишь старая женщина. Которая что-то держит.

Бомбу.

Удар пули развернул ее, грудь расцвела красным. Предмет упал. И после еще одной страшной паузы, когда в дверь, вопя от ярости, врывались новые атакующие, бомба взорвалась, разметав и стулья, и оказавшихся рядом людей.

Лукас рыдал, пока вторая волна бойцов шла в атаку. Рыдал, пока не опустел первый магазин, рыдал, пока доставал запасной и вставлял его в винтовку, ощущая горькую соль на губах, когда передернул затвор и выпустил еще одну струю металла – намного более прочного и быстрого, чем плоть, в которую тот попадал.

Бернард пришел в себя от криков. Глаза жег дым, в ушах звенели отголоски давнего взрыва.

Питер Биллингс тряс его за плечи и что-то ему кричал. В глазах под измазанным сажей лбом застыл страх. На комбинезоне расплывалось большое пятно цвета ржавчины.

– Хм?

– Сэр! Вы меня слышите?

Бернард оттолкнул руки Питера и попробовал сесть. Ощупал тело, проверяя, нет ли крови и переломов. В голове что-то пульсировало. Ладонь, скользнувшая по носу, стала влажной от крови.

– Что произошло? – прохрипел он.

Питер присел возле него на корточки. Бернард увидел Лукаса, стоящего неподалеку от шерифа с винтовкой на плече. Тот смотрел в сторону лестницы, откуда доносились отдаленные крики, сменившиеся частой стрельбой.

– У нас трое погибли, – доложил Питер. – Несколько раненых. Симс повел шестерых на лестницу. Но тем досталось больше, чем нам. Намного больше.

Бернард кивнул. Потрогал уши и удивился, что они не кровоточат. Промокнул рукавом кровь из носа, похлопал Питера по руке и показал за его спину.

– Приведи Лукаса, – велел он.

Питер нахмурился, но кивнул. Он поговорил с Лукасом, и молодой мужчина опустился на колени возле Бернарда.

– Вы в порядке? – спросил Лукас.

Бернард кивнул.

– Я болван, – сказал он. – Не знал, что у них будут винтовки. И должен был догадаться насчет бомб.

– Успокойтесь.

Бернард покачал головой:

– Тебе не следовало здесь находиться. Глупо. Мы могли погибнуть оба…

– Что ж, никто из нас не погиб, сэр. Мы гоним их вниз по лестнице. Думаю, все кончено.

Бернард похлопал его по руке:

– Отведи меня к серверу. Нам надо об этом доложить.

Лукас кивнул. Он понял, какой сервер имеет в виду Бернард. Лукас помог ему встать и поддержал, обхватив за спину. Биллингс нахмурился, когда они побрели по заполненному дымом коридору.

– Плохо дело, – заявил Бернард, когда они оказались вдали от остальных.

– Но ведь мы победили?

– Еще нет. Урон будет нанесен не только здесь. И не сегодня. Тебе придется некоторое время побыть внизу. – Бернард поморщился и попытался идти сам. – Не могу подвергать риску нас обоих.

Лукасу это не очень понравилось. Он ввел код на большой двери, достал свою карточку, стер с нее и с руки чью-то кровь и провел карточку через считыватель.

– Да, – сказал он наконец.

Бернард понял, что выбрал правильного человека. Оставив Лукаса запирать тяжелую дверь, он направился к самому дальнему серверу. Один раз он пошатнулся и едва не упал на восьмой сервер, но успел схватиться за него и немного постоял, пока голова не перестала кружиться. Лукас догнал его и достал свой универсальный ключ еще до того, как Бернард оказался у дальней стены комнаты.

Он стоял, прислонившись к стене, пока Лукас открывал сервер. Бернард все еще был слишком потрясен, чтобы заметить мигающий сигнал на передней панели сервера, а фантомный звон в ушах не давал расслышать звон настоящий.

– Что это значит? – спросил Лукас. – Что за сигнал?

Бернард недоуменно посмотрел на него.

– Пожарная сигнализация? – Лукас показал на потолок.

Наконец и Бернард расслышал звук. Когда Лукас открыл последний замок, Бернард с трудом подошел сзади к серверу и оттолкнул ученика.

Какие у них шансы? Неужели они уже знают? За два коротких дня жизнь Бернарда оказалась выбитой из колеи. Он сунул руку в мешочек, достал гарнитуру и надел наушники. Воткнул разъем в гнездо с пометкой «1» и с удивлением услышал гудок. По линии шел вызов. А он сделал звонок.

Бернард торопливо выдернул разъем, прервав звонок, и увидел, что мигает лампочка над гнездом не «1», а «17».

Комната вокруг Бернарда закружилась. Его вызывало мертвое укрытие. Кто-то из выживших? Через столько лет? И с доступом к серверу? Он дрожащей рукой вставил разъем в гнездо. Лукас за его спиной что-то спрашивал, но Бернард не мог расслышать его слова из-за наушников.

– Алло? – хрипло произнес он. – Алло? Есть там кто-нибудь?

– Алло, – отозвался голос.

Бернард поправил наушники и махнул Лукасу, чтобы тот заткнулся. В ушах у него все еще звенело, кровь из носа стекала в рот.

– Кто это? – спросил он. – Вы меня слышите?

– Слышу. Это тот, о ком я думаю?

– Да кто со мной разговаривает, черт побери? – пробормотал Бернард. – Как вы получили доступ к…

– Ты меня выслал, – ответил голос. – Отправил умирать.

Бернард тяжело осел – у него подкосились ноги. Провод от наушников размотался, и они едва не соскользнули с головы. Бернард стиснул наушники и попытался узнать этот голос. Лукас придерживал его сзади, не давая упасть на спину.

– Ты еще там? – осведомился голос. – Понял, с кем разговариваешь?

– Нет.

Но он понял. Это было невозможно, но он знал, с кем говорит.

– Ты отправил меня на смерть, сволочь.

– Ты знала правила! – заорал Бернард на призрака. – Знала!

– Заткнись и слушай, Бернард. Просто заткнись и слушай меня очень внимательно.

Бернард ждал, ощущая во рту медный привкус своей крови.

– Я иду за тобой. Я вернусь домой, и я приду, чтобы устроить очистку.

Марк ковылял вниз по лестнице с винтовкой под мышкой, держась за холодные перила и оскальзываясь на мокрых от крови ступенях. Он едва слышал раздающиеся вокруг крики: стоны раненых, которых волочили вниз по лестнице, полные ужаса возгласы любопытных на каждой площадке, наблюдающих за их отступлением, и угрозы людей, преследующих его и остальных механиков с этажа на этаж.

Большую часть этого шума заглушал звон в ушах после того проклятого взрыва. Не того, что вышиб двери АйТи, – к нему Марк был готов и укрылся вместе с остальными. И не после второй бомбы, которую Нокс швырнул в самую глубину вражеского логова. Его доконал последний взрыв, которого он не ожидал, – когда бомба выпала из рук маленькой седой женщины из снабжения.

Бомба Маклейн. Она взорвалась прямо перед ним. Лишила его слуха и отняла ее жизнь.

И Нокс, крепкий и непоколебимый руководитель механиков, его босс и хороший друг… погиб.

Марк спускался торопливо, раненый и испуганный. До безопасной «глубины» было еще далеко – и ему отчаянно хотелось отыскать жену. Он сосредоточится на этой мысли, чтобы не думать о прошлом. О взрыве, погубившем его друзей, перечеркнувшем их планы, отнявшем последнюю надежду на справедливость.

Сверху доносились приглушенные выстрелы и пронзительный визг пуль, бьющих в сталь – слава богу, только в сталь. Марк держался в стороне от внешних перил – так он оставался невидим для стрелков с автоматическими винтовками, открывших с верхних площадок охоту на отступающих. Механики и снабженцы отстреливались и спасались бегством, растянувшись на десяток этажей; Марк мысленно умолял стрелков наверху остановиться, дать им возможность отдохнуть, но топот ботинок и пули были неумолимы.

Спустившись еще на пол-этажа, он догнал троих снабженцев. Тот, что в середине, раненый, шел с трудом, положив руки на плечи товарищей. Их желтые комбинезоны на спинах были заляпаны кровью. Марк крикнул снабженцам, чтобы они не останавливались, но не услышал своего голоса, а лишь ощутил его в груди. Кровь, на которой он оскальзывался, отчасти принадлежала и ему.

Крепко прижимая к груди раненую руку и согнув ее, чтобы придерживать винтовку, Марк не отрывал другую руку от перил – иначе он рухнул бы на крутую лестницу. Живых союзников позади него не осталось. После очередной перестрелки он послал остальных вперед и едва успел уйти сам. И все же враги неутомимо продолжали преследование. Время от времени Марк останавливался, доставал патрон, совал его в патронник и стрелял, не целясь. Лишь бы что-то делать. Хоть немного их задержать.

Он остановился перевести дух, высунулся за перила и направил винтовку вверх. Очередной патрон дал осечку. А вот пули, просвистевшие в ответ, были реальными.

Присев за центральной колонной лестницы, Марк перезарядил винтовку. Его оружие, в отличие от винтовок преследователей, требовалось заряжать после каждого выстрела, и целиться из него было трудно. А у них оказалось нечто более совершенное, он о подобном никогда и не слышал, – нечто, стреляющее с частотой пульса испуганного человека. Подойдя к перилам, Марк посмотрел на площадку ниже, разглядел любопытные лица, выглядывающие из-за приоткрытой двери, и пальцы, вцепившиеся в край стального косяка. Дошел. Пятьдесят шестой этаж. Здесь он в последний раз видел жену.

– Ширли!

Выкрикивая ее имя, он спустился ниже. Он продолжал держаться дальней стороны лестницы, оставаясь невидимым для преследователей. Марк всмотрелся в лица за приоткрытой дверью.

– Моя жена! – крикнул он через площадку, сложив ладони рупором и забыв, что оглушительный звон в ушах слышен только ему. – Где она?

В полутьме за дверью кто-то зашевелил губами. Донеслось далекое глухое бормотание.

Кто-то показал вниз. Лица исказились; приоткрытая дверь захлопнулась, когда рядом взвизгнул очередной рикошет. Лестница затряслась от топота испуганных беглецов внизу и преследователей наверху. Марк посмотрел на силовые кабели, переброшенные через перила, и вспомнил, что фермеры хотели подключиться к электричеству этажом ниже. Он торопливо направился туда, вниз, отчаянно желая отыскать Ширли.

На пятьдесят седьмом этаже Марк, не сомневаясь, что его жена находится здесь, смело перебежал открытую площадку и прижался к двери. Послышались выстрелы. Марк дернул за ручку, выкрикивая имя жены и надеясь, что его услышат по ту сторону двери. Створка не поддавалась – ее удерживали изнутри невидимые руки. Марк ударил по застекленному окошку, оставив на нем розовый отпечаток ладони, и потребовал, чтобы его впустили. Первые пули зашлепали по металлу вокруг его ног, одна срикошетила и оставила вмятину на двери. Пригнувшись и прикрывая голову, Марк отбежал к лестнице.

Он заставил себя двинуться вниз. Если Ширли за дверями, то для нее это, вероятно, к лучшему. Она сможет избавиться от незаконного снаряжения, а потом смешаться с местными, пока все не уляжется. Если же она внизу, то надо быстрее ее догонять. В любом случае единственное направление, которое было ему открыто, – это вниз.

На следующей площадке Марк опять догнал все тех же троих снабженцев. Раненый сидел на площадке с широко распахнутыми глазами. Двое других, в заляпанных кровью комбинезонах, пытались ему чем-нибудь помочь. Одним из снабженцев оказалась женщина – Марк смутно припомнил, что они поднимались вместе. Когда он остановился спросить, нужна ли им помощь, то увидел в ее глазах холодный огонь.

– Я могу нести его! – крикнул Марк, опускаясь на колени возле раненого.

Женщина что-то ответила. Марк покачал головой и показал на свои уши.

Она повторила сказанное, медленно шевеля губами, но Марк все равно не сумел ее понять. Тогда женщина сдалась и оттолкнула его. Раненый держался за живот, красное пятно расползлось по нему до промежности. Пальцы стискивали торчащий из живота предмет – металлический стержень с колесиком на конце. Ножку кресла.

Женщина достала из сумки гранату – одну из тех трубок, что уже принесли так много разрушений и жертв. С мрачным видом она дала ее раненому. Тот взял гранату трясущимися руками и стиснул так, что побелели костяшки пальцев.

Снабженцы потянули Марка за собой – прочь от человека с куском офисной мебели, торчащим из кровоточащего живота. Выстрелы казались далекими, но Марк знал, что стреляют уже рядом. Практически у него над ухом. Его вдруг потянуло обратно – настолько заворожил его отрешенный взгляд этого обреченного человека. Их глаза встретились. Раненый держал гранату в вытянутой руке, обхватив пальцами смертоносный стальной цилиндр и стиснув зубы так, что на щеках перекатывались желваки.

Марк посмотрел вверх и увидел ботинки преследователей – черные, без пятнышка крови. Ноги неутомимых и численно превосходящих врагов. Они шли по кровавому следу, который оставляли за собой Марк и другие. И их патроны никогда не давали осечек.

Еле переставляя ноги, Марк попятился вниз по лестнице – двое снабженцев почти тащили его за собой. Держась рукой за перила, он увидел, как за спиной оставленного ими раненого приоткрылась дверь.

В проем выглянул любопытный мальчишка и едва не выскочил посмотреть, что здесь делается. В него тут же вцепилось несколько рук, которые втащили его обратно.

Марка отволокли уже настолько далеко вниз по винтовой лестнице, что произошедшего дальше он не увидел. Но даже оглушенный, он услышал стрельбу, визг пуль, а потом взрыв, от которого содрогнулась вся лестница. Взрывная волна сбила их с ног, швырнув на перила. Винтовка Марка упала и заскользила по ступеням. Марк успел схватить ее до того, как она свалилась в пустоту.

Ошеломленно тряся головой, Марк поднялся на четвереньки, потом кое-как медленно встал. Он побрел вниз по вздрагивающим ступеням, которые звенели и вибрировали под ногами, пока укрытие вокруг продолжало погружаться в мрачное безумие.

Впервые по-настоящему отдохнуть удалось несколько часов спустя, в отделе снабжения, на верхнем краю «глубины». Здесь говорили о том, что надо занять оборону, соорудить баррикаду, но оставалось неясно, как можно блокировать всю лестницу, включая просвет между перилами и бетонной колонной в центре. Это был просвет, где жили свистящие пули, куда прыгали самоубийцы и через который враг наверняка как-нибудь сможет пробраться вниз.

За последние часы слух Марка немного улучшился. Достаточно, чтобы устать от ритмичного постукивания подошв, собственных стонов и звука, с которым его измученные легкие втягивали воздух. Он слышал, как кто-то сказал, что последний взрыв повредил лестницу и остановил преследователей. Но надолго ли? И насколько сильно повредил? Никто не знал.

На площадке перед отделом снабжения напряжение возрастало: новость о смерти Маклейн потрясла людей. Раненых в желтых комбинезонах заносили внутрь, но механикам намекнули, что о своих раненых им лучше позаботиться самим, внизу. Там, где им и место.

Марк брел сквозь гул голосов, звуки все еще казались ему приглушенными и далекими. Он спрашивал всех подряд о Ширли. Несколько желтых пожали плечами: они не знали, о ком он говорит. Какой-то парень сказал, что она уже ушла вниз вместе с несколькими ранеными. Ему пришлось повторить громче, прежде чем Марк понял его.

Это была хорошая новость – нечто подобное он и предполагал. Марк уже собрался уходить, когда из взволнованной толпы неожиданно вышла сама Ширли, напугав его.

Она вытаращила глаза, узнав мужа. Потом увидела его раненую руку:

– Боже!

Ширли бросилась к нему, уткнулась лицом в шею. Марк обнял ее одной рукой. Между ними торчала винтовка, ее холодный ствол терся о его щеку.

– Ты в порядке? – спросил Марк.

Ширли обхватила его шею, спрятав лицо у него на груди, и что-то сказала. Он не расслышал слов, но ощутил их кожей. Она отодвинулась, чтобы осмотреть его руку.

– Я ничего не слышу, – сказал Марк.

– Я в порядке, – отозвалась она, но уже громче, и тряхнула головой. Ее глаза блестели от слез. – Меня там не было. Я ничем не могла вам помочь. Это правда, насчет Нокса? Что произошло? Вам очень досталось?

Ширли занялась его раной. Ему было приятно ощущать ее руки, сильные и уверенные. Толпа постепенно редела – механики отступали, спускаясь дальше вниз. Несколько снабженцев в желтом холодно поглядывали на Марка. Они смотрели на его рану так, будто тревожились, не станет ли она вскоре их проблемой.

– Нокс погиб, – сказал Марк. – Маклейн тоже. И еще несколько других. Я был там, когда громыхнула бомба.

Он посмотрел на свою руку – жена обнажила ее, разорвав драную запятнанную ткань.

– В тебя стреляли?

Он покачал головой:

– Не знаю. Все произошло так быстро. – Марк обернулся. – Куда все уходят? Почему мы не отсиживаемся здесь?

Ширли стиснула зубы и кивнула в сторону двери, перед которой в два ряда стояли люди в желтом.

– Думаю, нам тут не рады, – ответила она громко, чтобы он услышал. – Надо промыть твою рану. Кажется, в ней есть осколки.

– Я в порядке, – упрямо возразил Марк. – Я просто искал тебя. Ужасно за тебя волновался.

Он увидел, что Ширли плачет: дорожки слез выделялись среди бусинок пота на ее лице.

– Я думала, что ты погиб, – произнесла она. Ему пришлось читать по губам, чтобы разобрать слова. – Я думала, что они… что вас…

Ширли прикусила губу и уставилась на него с несвойственным для нее страхом. Марк ни разу не видел на ее лице тревоги – ни когда хлынули грунтовые воды, ни когда в шахте произошел обвал, отрезавший несколько их близких друзей, ни даже когда Джульетту отправили на очистку. Но теперь ее лицо застыло от ужаса. И это напугало его так, как не смогли напугать бомбы и пули.

– Пошли догонять остальных, – сказал Марк, взяв ее за руку.

Он ощущал, как нервничают снабженцы на лестничной площадке, видел их взгляды, молящие уйти.

Когда сверху снова раздались крики, а снабженцы отступили за двери, Марк понял, что краткая передышка закончилась. Но его это не волновало. Он нашел жену. Она была цела и невредима. Теперь он уже ничего не боялся.

Когда они вместе добрались до сто тридцать девятого, Марк понял, что они справились. Его ноги смогли выдержать долгий спуск. Потеря крови не остановила его. Поддерживаемый женой, он пересек последнюю лестничную площадку перед механическим отделом, и в голове у него билась одна мысль: как сдержать мерзавцев, стреляющих по ним сверху? В механическом у них было электричество, численное превосходство и преимущество своей территории. Еще важнее, что здесь они могли перевязывать раны и время от времени отдыхать. Вот что ему отчаянно требовалось: отдых.

На последних нескольких ступенях Марк споткнулся и едва не упал: ноги забыли, что бывают ровные площадки, а не только ступеньки. Ширли поддержала его, и Марк наконец заметил плотную толпу возле поста охраны у входа в механический.

Оставшиеся здесь рабочие не сидели без дела, пока остальные были наверху Некогда широкий охраняемый вход перегородила сплошная стена из сваренных стальных пластин с ромбовидными бугорками. Преграда возвышалась от пола до потолка, от стены до стены. Вдоль одного края с шипением ползла струя искр – какой-то сварщик завершал работу изнутри. Столпившиеся на площадке беженцы и раненые отчаянно желали попасть внутрь. Механики толкались и наваливались на барьер. Они вопили и лупили по стальным пластинам, обезумев от страха.

– Какого черта? – воскликнул Марк.

Он последовал за Ширли, которая попыталась протиснуться в толпу. Впереди кто-то полз на животе, проталкиваясь в крохотный просвет, – там под турникетом оставили прямоугольное окошко, которое легко можно было оборонять, но при этом достаточно широкое, чтобы в него проползти.

– Спокойно! Ждите своей очереди! – крикнул кто-то впереди.

В толпе виднелись и желтые комбинезоны. Некоторые принадлежали механикам, надевшим их для маскировки, другие – снабженцам, помогавшим дойти раненым. Теперь они смешались с толпой, видимо решив, что на их этаже небезопасно.

Пока Марк старался протолкнуть Ширли вперед, прогремел выстрел и неподалеку звонко срикошетил горячий кусочек свинца. Тогда Марк схватил Ширли и потащил ее в сторону лестницы. Давка возле крохотного входа стала еще отчаяннее. По обе стороны окошка слышались вопли: те, кто был снаружи, кричали, что в них стреляют, а изнутри им отвечали: «Лезьте по одному!»

Несколько человек лежало на животе, пихаясь возле входа. Один просунул внутрь руки, его протащили по стальной решетке, и он исчез в темном проеме. Еще двое отчаянно толкались. Все были хорошо видны с верхних этажей. После второго выстрела кто-то упал, схватившись за плечо и вопя: «Меня ранили!» Толпа рассеивалась. Некоторые побежали обратно к лестнице, где нависающие ступени защищали от огня. Оставшиеся попытались разом втиснуться в просвет, рассчитанный на то, чтобы пропускать людей по одному.

Ширли завопила и сжала руку Марка – неподалеку попали еще в одного человека. Механик упал и сложился пополам от боли. Ширли закричала, спрашивая мужа, что им делать.

Марк бросил рюкзак, поцеловал Ширли в щеку, подхватил винтовку и побежал вверх по лестнице. Он попытался перешагивать через две ступеньки, но усталые ноги не подчинялись. Громыхнул еще один выстрел, потом звякнул рикошет: промах. Марку казалось, что тело у него невероятно тяжелое и движется он медленно, как в кошмарном сне. К площадке сто тридцать девятого он приблизился с оружием наготове, но стрелки расположились еще выше, безнаказанно поливая толпу свинцом.

Марк зарядил в самодельную винтовку новый патрон, взвел курок и прокрался еще выше. Несколько человек в серых комбинезонах службы безопасности стояли наверху возле перил, нацелив стволы на первый этаж механического. Один из них толкнул соседа и показал на Марка. Все это Марк наблюдал уже через прицел.

Он выстрелил. Черная винтовка покатилась к нему по ступеням, а ее владелец навалился на перила, потом мешком осел на ступени и исчез из виду.

Загрохотали выстрелы, но Марк уже отскочил. Крики выше и ниже него стали яростными. Он прошел вперед, подальше от того места, где его видели, и выглянул вниз. Толпа у барьера поредела. Людей одного за другим протаскивали внутрь. Он разглядел Ширли – она задрала голову, прикрывая глаза ладонью от верхнего света.

Позади него затопали ботинки. Марк перезарядил винтовку, развернулся и нацелился на самую верхнюю из ступенек, видимых с того места, где он стоял. И стал ждать.

Когда на ступеньку опустился ботинок, Марк сдержался. Подождал, пока в прицеле не покажется тело, и нажал спусковой крючок.

Еще одна черная винтовка прогрохотала по ступеням и улетела за перила. Еще один преследователь рухнул на колени.

Марк развернулся и побежал. Свою винтовку он выронил, она ударила его по лодыжке, заскользила вниз, но Марк не остановился ее подобрать. Он оступился, потерял равновесие и приземлился на зад, но тут же вскочил. Перепрыгивая через две ступеньки, он бежал как во сне – слишком медленно, словно на заржавевших ногах…

Сзади приглушенно громыхнуло и что-то догнало его, ударило в спину.

Марк рухнул ничком и съехал по лестнице, ударившись подбородком о стальные ступени. В рот хлынула кровь. Некоторое время он полз, затем попытался встать и бежать дальше.

Снова грохот, снова удар в спину. Ощущение было таким, будто его лягнули и укусили одновременно.

«Так вот что чувствуешь, когда в тебя стреляют», – в оцепенении подумал он. Проковыляв последние несколько шагов, он перестал ощущать ноги и упал.

Нижний этаж уже почти опустел. Один человек стоял возле крохотного входа. Второй торчал из него наполовину, отчаянно лягаясь.

И Марк разглядел, что это Ширли и что она смотрит на него. Сейчас они оба лежали. На полу так удобно. Щеки касается прохладная сталь. Не надо куда-то бежать, что-то заряжать, в кого-то стрелять.

Ширли кричала. Наверное, ей меньше нравилось лежать, чем ему.

Она протянула к нему руку из маленького черного прямоугольника, грубо вырезанного в стальных пластинах. Ее тело скользнуло вперед, подталкиваемое сзади. Ей помогал этот любезный человек в желтом, все еще стоящий возле странной стальной стены – там, где был вход в его дом.

– Уходи, – сказал ей Марк. Он не хотел, чтобы она кричала. На пол перед ним капала кровь. – Я люблю тебя…

И, будто по команде, ее ноги скользнули внутрь, и ее крики поглотила темнота.

Человек в желтом повернулся. Его глаза расширились, рот раскрылся, а тело задергалось от ударов пуль.

Это было последнее, что увидел Марк. Танец смерти человека.

И он лишь смутно ощутил, за кратчайшее мгновение, как следом пришла и его собственная смерть.

Уокер лежал на койке и прислушивался к далеким звукам войны. От входа в механический отдел по коридору долетели крики. За ними последовали уже привычные звуки перестрелки: одиночные выстрелы хороших парней и очереди – плохих.

Потом раздался невероятный грохот – рев взрывчатки, бьющей в сталь, и перестрелка на несколько секунд прекратилась. Снова крики. Топот по коридору. Топот задавал ритм музыке нового мира. Даже не поднимаясь с койки, накрывшись с головой одеялом, положив сверху подушку, Уокер слышал эту музыку. Слышал, даже когда вновь и вновь умолял, чтобы звуки смолкли.

За топотом в коридоре последовали новые крики. Уокер свернулся калачиком, прижав колени к груди и гадая, который час. И с ужасом подумал: а вдруг уже утро, время вставать?

Наступила краткая тишина. Во время такой тишины перевязывают раненых, их стоны не такие громкие, чтобы проникнуть через запертую дверь.

Уокер попытался заснуть, пока эта музыка не зазвучала снова. Но, как всегда, тишина оказалась еще хуже. Он с тревогой ждал, когда опять вспыхнет перестрелка. Нетерпеливое желание заснуть, наоборот, отпугивало сон. Уокер с нарастающим ужасом представлял, что сопротивление окончательно сломлено, плохие парни победили и идут за ним…

Кто-то постучал в дверь – этот сердитый стук небольшого кулачка Уокер не перепутал бы ни с каким иным. Четыре резких удара, потом человек ушел.

Ширли. Она оставила ему завтрак на обычном месте и забрала тарелку с ужином – он лишь поковырялся в ней и почти ничего не съел. Уокер что-то пробурчал и перекатил свои старые кости на другой бок. Затопали ботинки. Всегда бегущие, всегда нетерпеливые. Когда-то тихий коридор, такой далекий от машин и насосов, которые нуждались в уходе, теперь превратился в шумный проходной двор. Главным местом действия стал вестибюль – воронка, в которую вливалась вся ненависть. К черту укрытие, к черту людей наверху и машины внизу – имела значение только схватка за этот ничтожный клочок этажа, которая будет продолжаться, оставляя мертвые тела по обе стороны до тех пор, пока одна из сторон не уступит.

Дверь в его мастерскую распахнулась. Через щелочку в коконе из грязных одеял старик разглядел Дженкинса, парня двадцати с чем-то лет, но выглядящего старше из-за бороды. После смерти Нокса ему достался весь этот бардак. Парень прошел по лабиринту из рабочих столов и разбросанных деталей, направляясь прямиком к койке Уокера.

– Я уже встал, – простонал Уокер, надеясь, что Дженкинс уйдет.

– Нет, не встал. – Дженкинс подошел и потыкал Уокера в ребра стволом винтовки. – Давай, старик, поднимайся!

Уокер отпрянул, высунул руку и отмахнулся.

Дженкинс мрачно уставился на него сверху вниз, покусывая бороду. Вокруг его молодых глаз собрались морщинки тревоги.

– Эта рация нам нужна работающей, Уок. Нам крепко достается. И если я не смогу слушать их переговоры, то вряд ли сумею защитить наши этажи.

Уокер попытался сесть. Дженкинс ухватил его за лямки комбинезона и грубовато помог.

– Я всю ночь ею занимался, – сообщил Уокер. Он потер лицо. Изо рта у него воняло.

– Так она починена? Нам нужна эта рация, Уок. Ты знаешь, что Хэнк жизнью рисковал, чтобы ее достать?

– Ну, он мог бы рискнуть и чуточку больше, чтобы раздобыть инструкцию по эксплуатации, – пожаловался Уокер.

Он уперся руками в колени и, несмотря на ломоту в суставах, встал и доковылял до рабочего стола; одеяла кучей свалились на пол. Ноги у него еще не проснулись окончательно, а затекшие руки покалывало, и он не мог сжать пальцы в кулак.

– С батареей я разобрался, – сказал он Дженкинсу. – Как выяснилось, проблема не в ней.

Уокер взглянул в сторону открытой двери и увидел стоящего в коридоре Харпера, рабочего с нефтеперегонного завода, ставшего солдатом. Когда Петер был убит, Харпер стал учеником Дженкинса. Теперь он смотрел на завтрак Уокера, буквально обливаясь слюной.

– Угощайся! – крикнул ему Уокер и махнул в сторону исходящей паром тарелки.

Харпер изумленно поднял на него глаза, но больше ни секунды не колебался. Прислонив винтовку к стене, он уселся возле двери и жадно принялся за еду.

Дженкинс неодобрительно хмыкнул, но промолчал.

– Так вот, видишь это? – Уокер показал на рабочий стол, где лежали детали небольшой переносной рации, соединенные так, чтобы каждую можно было проверить отдельно. – Тут есть постоянный источник питания. – Он постучал по трансформатору, подсоединенному в обход батареи. – И динамик работает. – Он нажал кнопку передачи, послышался щелчок и шипение статики из динамика. – Но она ничего не принимает. Потому что они ничего не говорят. Я держал ее включенной всю ночь, а сплю я чутко.

Дженкинс уставился на Уокера.

– Я бы услышал, – подтвердил тот. – Они не разговаривали.

Дженкинс сжал кулак, потом потер лицо другой рукой. Постоял с закрытыми глазами, упираясь лбом в ладонь, потом устало спросил:

– Как думаешь, может, что-то повредилось, когда ты ее разломал?

– Разобрал, – со вздохом возразил Уокер. – Я ее не ломал.

Дженкинс взглянул на потолок и разжал кулак.

– Значит, ты думаешь, что они ими больше не пользуются, так? Полагаешь, они узнали, что у нас тоже есть рация? Клянусь, тот проклятый священник, которого они прислали, был шпионом. С тех пор как мы его впустили, чтобы провести похороны, все начало разваливаться.

– Я не знаю, что они делают, – ответил Уокер. – Думаю, они и сейчас пользуются рациями, только каким-то образом исключили из радиообмена нашу. Смотри, я сделал другую антенну, более мощную.

Он показал на провода, змеящиеся от рабочего стола и обмотанные вокруг стальной балки под потолком.

Дженкинс взглянул на провода, затем резко повернул голову к двери. Из коридора опять донеслись крики. Харпер на секунду перестал есть и прислушался. Но только на секунду. Затем он снова зачерпнул ложкой кукурузную кашу.

– Мне нужно лишь знать, когда я опять смогу их слушать. – Дженкинс постучал пальцем по столу, потом взял винтовку. – Мы уже почти неделю отстреливаемся вслепую. Мне нужен результат, а не лекции по всему этому… – он ткнул пальцем в стол Уокера, – всему этому колдовству.

Уокер плюхнулся на свой любимый стул и уставился на бесчисленные платы, некогда плотно набитые в тесный корпус рации.

– Это не колдовство. Это электротехника. – Он показал на две платы, соединенные проводами, которые он удлинил и перепаял, чтобы внимательнее проанализировать каждую деталь. – Я знаю, для чего нужна большая часть из них, но не забывай, что о таких устройствах, как рации, ничего не известно. Во всяком случае, за пределами АйТи. И пока я с ними разбираюсь, мне приходится теоретизировать.

Дженкинс потер нос:

– Просто дай мне знать, когда у тебя что-то получится. Вся остальная твоя работа может подождать. Рация – единственное, что сейчас важно. Все понял?

Уокер кивнул. Дженкинс повернулся и рявкнул на Харпера, чтобы тот поднимал задницу с пола.

Их ботинки снова подхватили ритм музыки войны.

Оставшись в одиночестве, старик уставился на рацию, разложенную на рабочем столе. Зеленые огоньки на ее таинственных платах дразняще перемигивались. Рука сама потянулась к увеличительным линзам, она привычно делала это уже десятилетиями, хотя на самом деле хотелось Уокеру лишь одного: заползти обратно в постель, завернуться в кокон из одеял и исчезнуть.

Он подумал, что ему нужна помощь. Обвел взглядом все, что ждало очереди на починку, и, как всегда, вспомнил о Скотти. О его молодом ученике, отправившемся работать в АйТи, туда, где механики уже не могли его защитить. Был некий отрезок времени, ныне растворившийся в прошлом, когда Уокер чувствовал себя счастливым человеком. Тогда его жизни следовало бы закончиться, чтобы избавить его от будущих страданий. Но он пережил то недолгое блаженство, а теперь едва мог его вспомнить. Он уже не мог представить, что испытываешь, просыпаясь и предвкушая новый день, а в конце этого дня удовлетворенно засыпая.

Остались только страх и ужас. И сожаление.

Он все это начал, весь этот шум и насилие. Уокер не сомневался: вся пролившаяся кровь была на его иссохших руках. Каждая скатившаяся слеза была из-за его поступка. Никто этого не говорил, но он чувствовал, что все так думают. Краткое послание в отдел снабжения, одна услуга Джульетте – всего лишь шанс для нее уйти с достоинством, возможность проверить ее безумную и ужасную гипотезу, – и за этим последовал каскад ужасных событий, взрыв гнева, бессмысленные убийства.

«Оно того не стоило», – решил Уокер. Такой итог бывает всегда: оно того не стоит. Ничто уже, похоже, того не стоит.

Он склонился над столом и занял свои старые руки делом. Это была его работа, и он занимался ею всегда. Он уже не мог от нее сбежать, не мог остановить эти пальцы с тонкой, как бумага, кожей, эти ладони, прочерченные глубокими линиями. Уокер проследил эти линии до костлявых запястий, где слабые тонкие вены были похожи на заглубленные провода с синей изоляцией.

Один надрез, и он сможет увидеть Скотти, увидеть Джульетту.

Какое искушение.

Особенно потому, решил Уокер, что, где бы ни находились его старые друзья (и не важно, правду ли говорили священники или несли откровенную чушь), они сейчас были в гораздо лучшем месте, чем он сам…

Тоненькая медная проволочка торчала под прямым углом к остальным – примерно так, как от большой лестницы отходит площадка. Когда Джульетта обхватила концы проводов и принялась их сращивать, эта торчащая колючка вонзилась ей в палец, ужалив, как сердитое насекомое.

Джульетта выругалась и потрясла рукой. Она едва не уронила другой конец провода, который пролетел бы несколько этажей.

Джульетта вытерла набухающую капельку крови о серый комбинезон, закончила сращивать концы и закрепила провод на перилах. Она все еще не представляла, как он мог лопнуть, но создавалось впечатление, что в этом проклятом обветшалом укрытии разрушается буквально все. И не в последнюю очередь – ее чувства.

Она высунулась далеко за перила и положила ладонь на переплетение кабелей и труб, закрепленных на бетонной стене лестничного колодца. Она пыталась рукой, окоченевшей от холодного воздуха «глубины», ощутить вибрацию воды, поднимающейся по трубе.

– Есть что-нибудь? – крикнула она вниз Соло.

Кажется, пластиковая труба едва заметно завибрировала, но это мог быть и ее пульс.

– Кажется, да! – отозвался из глубины писклявый голос Соло.

Джульетта нахмурилась и заглянула в тускло освещенную шахту, в просвет между лестницей и толстым бетоном. Придется идти, чтобы проверить самой.

Оставив небольшую сумку с инструментами – можно было не бояться, что кто-нибудь пройдет и смахнет ее, – она помчалась вниз, перескакивая через две ступеньки. С каждым оборотом лестницы перед глазами появлялись кабели электропроводки и длинные змеи труб. Кляксы фиолетового герметика отмечали каждый трудоемкий стык, который ей пришлось обрезать и соединять вручную.

Сбоку тянулась другая проводка – электрические кабели, выведенные с верхних этажей АйТи для питания ламп на нижних фермах. Джульетта давно гадала, кто это сделал и когда. Безусловно, не Соло: кабели закрепили еще в первые дни краха Семнадцатого укрытия. Соло просто достались в наследство результаты чьей-то тяжелой и отчаянной работы. Теперь лампы на фермах подчинялись таймерам, растения цвели, и запахи спелых плодов и бесконтрольно разросшейся зелени, перебивающие затхлую вонь нефтяной пленки на поверхности грунтовых вод, ощущались уже за несколько этажей.

Джульетта остановилась на площадке сто тридцать шестого этажа – последней сухой. Соло пытался ее предупредить, когда она с надеждой представляла могучие землеройные машины, разглядывая заветный закуток на настенной схеме укрытия. Черт, даже без его предупреждения ей следовало догадаться о затоплении. В ее укрытии тоже все время просачивалась влага: это была постоянная опасность жизни ниже уровня грунтовых вод. Когда не стало электричества для насосов, вода, естественно, протекла внутрь в достаточном количестве, чтобы все затопить.

Оказавшись на площадке, Джульетта перегнулась через стальные перила и затаила дыхание. Внизу Соло стоял на единственной сухой ступени, обнажившейся после их усилий. Почти три недели они возились с проводами и трубами, демонтировали исправную секцию трубопровода на нижней гидропонной ферме, искали насос, перенаправляли откачиваемую воду в баки на водоочистной станции – и сумели отвоевать всего одну ступеньку.

– Все работает, да? – улыбнулся ей Соло и поскреб голову. Его нечесаные волосы торчали во все стороны, а в бороде поблескивала седина, так не вяжущаяся с его мальчишеским ликованием. Полный надежды вопрос облачком пара повис в холодном воздухе «глубины».

– Работает, но недостаточно, – ответила Джульетта, раздосадованная таким результатом.

Она смотрела через перила, мимо торчащих носков своих ботинок на разноцветную воду внизу. Зеркальная поверхность, подернутая радужной нефтяной пленкой, была абсолютно неподвижна. Под этой жирной пленкой мрачными зеленоватыми огоньками тускло просвечивали лампочки аварийного освещения лестницы, придавая «глубине» вид места, посещаемого призраками и вполне соответствующего остальным участкам пустого укрытия.

И в этой тишине Джульетта услышала тихое журчание в ближней трубе. Ей даже показалось, что она слышит далекое гудение насоса, погруженного в воду на пару метров под маслянистую пленку. И она попыталась усилием воли заставить воду подняться по трубе, на двадцать этажей, через сотни стыков к огромным пустым бакам водоочистительной установки.

Соло кашлянул в кулак:

– А если мы запустим еще один?..

Джульетта подняла руку, чтобы он помолчал. Она делала подсчеты.

Объем восьми этажей механического отдела рассчитать было трудно – там имелось множество коридоров и помещений, которые могли быть либо затоплены, либо нет. Зато можно оценить высоту цилиндрической шахты от ног Соло до входа в механический. Один насос снизил уровень воды в шахте всего сантиметров на двадцать пять или тридцать за две недели. Осталось еще метров двадцать пять или тридцать. С двумя насосами, скажем… около года, чтобы добраться до входа в механический. В зависимости от водопроницаемости промежуточных этажей может понадобиться и гораздо больше. И еще раза в три-четыре больше на осушение самого механического отдела.

– Так что будет с двумя насосами? – не унимался Соло.

Джульетте стало дурно. Даже если подключить еще три маленьких насоса с гидропонных ферм и протянуть для них еще три комплекта труб и кабелей, пройдет год, а то и два, прежде чем в укрытии станет совершенно сухо. А она не была уверена, что у нее есть этот год. Всего несколько недель в заброшенном укрытии наедине с полубезумным Соло – и она уже начала слышать чей-то шепот, забывать, где оставляла вещи, обнаруживать свет включенным там, где она наверняка выключала его. Два года такой жизни, в то время как ее дом так близок, но одновременно и невозможно далек…

Джульетта перегнулась через перила, чувствуя, что ее действительно может стошнить. И, глядя на воду сквозь свое отражение на радужной пленке, она вдруг стала оценивать варианты еще более безумные, чем два года почти полного одиночества.

– Два года, – сказала она Соло, словно огласив смертный приговор. – Два года. Вот сколько потребуется времени, если мы добавим еще три насоса. Не менее полугода на одну только лестницу, а все остальное пойдет еще медленнее.

– Два года! – пропел Соло. – Два года, два года! – Он дважды топнул по воде на нижней ступеньке, пустив волну, исказившую его отражение. Потом завертелся на месте, поглядывая на Джульетту. – Так быстро!

Джульетта попыталась справиться с отчаянием. Два года покажутся ей вечностью. И кстати, что они найдут там, внизу? В каком состоянии окажется главный генератор? Или землеройные машины? Если машину погрузить в пресную воду, она не пострадает до тех пор, пока к ней не будет доступа воздуха. Но как только насосы откачают воду и металл окажется на поверхности, начнется коррозия. Именно безжалостный кислород, грызущий влажный металл, обрекал на гибель все полезное, что оставалось внизу. Машины и инструменты будет необходимо немедленно высушить, а потом смазать. А их только двое…

Джульетта с ужасом увидела, как Соло наклонился, разогнал перед собой маслянистую пленку и зачерпнул мутной воды, которую шумно и радостно выпил.

…Ладно, если только один из них станет усердно спасать машины, этого будет недостаточно.

Возможно, ей удастся запустить резервный генератор. Работать понадобится меньше, а электричества он будет давать вполне достаточно.

– Что будем делать два года? – спросил Соло, вытирая бороду ладонью и глядя на нее.

Джульетта покачала головой:

– Мы не станем ждать два года.

Последних трех недель в Семнадцатом укрытии ей хватило с лихвой. Но этого она ему не сказала.

– Ладно, – пожал он плечами и прошлепал вверх по ступенькам в ботинках, которые были ему велики. Серый комбинезон тоже висел на нем мешком, создавая впечатление, будто он мальчик, пытающийся носить одежду, скроенную для отца. Поднявшись на площадку к Джульетте, Соло улыбнулся сквозь мокрую бороду. – У тебя такой вид, будто ты задумала какие-то новые проекты, – радостно сообщил он.

Она молча кивнула. Над чем бы они ни работали, будь то ремонт давно не функционирующей электропроводки, или усовершенствования на фермах, или замена балласта в лампах дневного света, Соло называл это «проектами». И заявлял, что любит проекты. Она решила, что эта странная черта осталась у него с молодости как своеобразный механизм выживания, развившийся за годы одиночества и позволяющий ему браться за любое дело с улыбкой, а не с ужасом.

– О да, нас ждет великий проект, – подтвердила Джульетта, уже пугаясь задуманного. Она начала составлять мысленный список инструментов и запчастей, которые необходимо раздобыть на обратном пути.

Соло рассмеялся и хлопнул в ладоши:

– Хорошо! Значит, обратно в мастерскую!

Он повертел пальцем над головой, указывая на предстоящий долгий подъем.

– Пока нет. Сперва надо зайти на ферму и поесть. Потом сделаем остановку в снабжении, там нужно будет кое-что забрать. А потом я зайду в серверную. – Джульетта отвернулась от перил и глубокой шахты с серебристо-зеленой водой. – Пока мы не начали работу в мастерской, я хотела бы сделать вызов…

– Вызов! – надул губы Соло. – Только не это. Ты все свое время проводишь возле той дурацкой штуковины.

Джульетта проигнорировала его слова и зашагала по лестнице. Начался долгий подъем к АйТи, уже пятый для нее за три недели. И она знала, что Соло прав: она тратит чересчур много времени, делая вызовы, слишком долго сидит в наушниках, вслушиваясь в сигнал. Она знала, что это безумие, что она медленно сходит с ума. Но, сидя в дальнем конце безлюдной серверной с микрофоном возле губ и отгородившись от мира наушниками – когда только проводок соединял ее мертвый мир с обитаемым, – она чувствовала: это почти единственное в Семнадцатом укрытии, что не дает ей свихнуться.

Страницы книги вспыхнули красным как раз в тот момент, когда Лукас добрался до описания сражений. Он перестал читать и взглянул на лампы под потолком. Их ровный белый свет сменился пульсирующим красным, означающим, что в серверной над ним кто-то есть. Лукас взял лежащую на колене серебряную ниточку и аккуратно заложил ею место, где остановился. Закрыв старый том, он бережно вернул его в металлическую коробку, а коробку вставил в просвет на книжной полке. Потом молча пересек комнату, склонился перед компьютером и шевельнул мышкой, оживляя экран.

Появилось окно с видом на серверы в реальном времени, слегка искаженным широкоугольным объективом. Это был еще один секрет помещения, и без того набитого тайнами, – способность видеть удаленные места. Лукас стал переключаться с камеры на камеру. Может, Сэмми или другой техник пришел что-то починить? Урчащий живот тем временем выказывал надежду, что этот кто-то принес ему обед.

Через объектив четвертой камеры Лукас наконец-то увидел посетителя: невысокая фигура в сером комбинезоне, усатый мужчина в очках. Он немного сутулился, на подносе в его руках позвякивали столовые приборы, стоял стакан с немного расплескавшейся водой и накрытая крышкой тарелка. Поднос упирался в выступающий живот мужчины. Проходя мимо камеры, Бернард заглянул в объектив, пронзив Лукаса взглядом. Губы под усами растянулись в улыбке.

Лукас встал из-за компьютера и, мягко шлепая босыми ногами по прохладной стальной решетке, торопливо прошел по коридору, чтобы открыть люк. Он с уже привычной легкостью поднялся по лесенке и повернул потертую красную запорную рукоятку. Едва он приподнял решетку, как на лесенку упала тень Бернарда. Пока Лукас отодвигал в сторону секцию пола, Бернард с лязгом опустил поднос возле люка.

– Сегодня я тебя балую, – сообщил Бернард.

Он принюхался и поднял металлическую крышку. Из-под нее вырвалось облачко пара, исходящего от двух горок свиных ребрышек.

– Ух ты! – При виде мяса у Лукаса потекли слюнки. Он вылез из люка и уселся на полу, свесив ноги в проем. Поставил поднос на колени и взялся за нож и вилку. – А я думал, что мы перевели укрытие на ограниченные пайки – во всяком случае, пока не удастся подавить сопротивление. – Он отрезал кусок нежного мяса и сунул его в рот. – Но я вовсе не жалуюсь.

Лукас с удовольствием прожевал полноценную белковую пищу, мысленно поблагодарив животное за такую жертву.

– Пайки не были увеличены, – сказал Бернард. – Мы наткнулись на очаг сопротивления на базаре, а эта бедная свинка попала под перекрестный огонь. Но я не собирался позволить ей пропасть зря. Большая часть мяса, разумеется, пошла женам и мужьям тех, кого мы потеряли.

– Угу. – Лукас проглотил пищу. – И сколько их?

– Пятеро, и еще трое после первой атаки.

Лукас покачал головой.

– Не так уж и плохо, если учесть все обстоятельства. – Бернард пригладил усы и стал смотреть, как Лукас ест.

Тот, не переставая жевать, показал вилкой на мясо, предлагая поделиться, но Бернард отмахнулся. Шеф прислонился к пустому корпусу сервера, скрывавшему пульт связи и запорную рукоятку люка над лесенкой. Лукас постарался не реагировать.

– И долго еще мне нужно будет здесь оставаться? – Он старался говорить спокойно, как если бы его устроил любой ответ. – Я тут уже три недели, верно? – Он отрезал еще кусок мяса, не тронув овощи. – Еще пару дней?

Бернард потер щеки и провел пальцами по редеющим волосам:

– Надеюсь, что так, но точно не скажу. Я доверяю мнению Симса, а он убежден, что угроза еще не миновала. Механики хорошо забаррикадировались у себя внизу. Грозятся отключить электричество, но я в этом сомневаюсь. Думаю, они в конце концов поймут, что не контролируют энергоснабжение на наших этажах. Вероятно, они пытались отключить его перед штурмом, а потом с удивлением увидели, что у нас все освещено.

– Но ведь они не отключат электричество на фермах? – Лукас подумал об ограниченных пайках. Об угрозе, что в укрытии начнется голод.

Бернард нахмурился:

– Когда-нибудь, возможно. Если достаточно сильно отчаются. Но это лишит их поддержки, оставшейся у них наверху. Не волнуйся, они оголодают и сдадутся. Все идет так, как написано в книге.

Лукас кивнул и глотнул воды. Такой вкусной свинины он в жизни не ел.

– Кстати, о книге. Учеба продвигается хорошо?

– Да, – солгал Лукас и кивнул. Если честно, то он почти не раскрывал Правила. В других книгах нашлось гораздо больше интересного.

– Хорошо. Когда наши неприятности завершатся, мы вставим тебе в график дополнительные смены в серверной. Можешь потратить это время на учебу. Как только мы назначим новую дату выборов – и я сомневаюсь, что кто-либо еще выдвинет свою кандидатуру, особенно после нынешних событий, – я стану проводить гораздо больше времени наверху. И АйТи будешь руководить ты.

Лукас поставил стакан и взял салфетку. Вытер губы и задумался.

– Что ж, надеюсь, это произойдет не сразу. По-моему, мне нужно еще несколько лет…

Его прервало жужжание. Лукас замер. Он выронил салфетку, и она упала на поднос.

Бернард отскочил от сервера, как будто черный металлический корпус ударил его током или внезапно стал горячим.

– Проклятье! – воскликнул он и ударил по серверу кулаком. Потом стал шарить по карманам комбинезона, отыскивая свой универсальный ключ.

Лукас заставил себя съесть еще кусочек, чтобы скрыть волнение. Постоянный сигнал вызова приводил Бернарда во все большее возбуждение. Его поведение становилось нелогичным. Лукасу вспомнилась жизнь с отцом – перед тем, как самогон окончательно успокоил его в яме на картофельном поле.

– Даже на ругань сорвался, – пробурчал Бернард, последовательно отпирая замки.

Он взглянул поверх сервера на Лукаса. Тот медленно пережевывал кусок мяса, внезапно перестав ощущать его вкус.

– У меня для тебя задание, – сказал Бернард, кое-как отперев последний замок, – Лукас знал, что тот немного заедает. – Хочу, чтобы ты поставил тут сзади панель, просто несколько светодиодов. Придумай какой-нибудь код, чтобы мы могли видеть, кто нас вызывает. Хочу знать, важный ли это вызов, или его можно спокойно игнорировать.

Он дернул заднюю панель и швырнул ее на пол позади себя. Лукас сделал глоток воды, пока Бернард всматривался в темные полупустые внутренности сервера, изучая мигающие индикаторы над маленькими разъемами для связи. Отчаянное жужжание сигнала вызова заглушало произносимые шепотом проклятия Бернарда.

Подняв багровое от гнева лицо, он повернулся к Лукасу, который поставил стакан на поднос.

– На самом деле мне здесь нужны только два индикатора. – Бернард показал на боковую стенку сервера. – Красный, если вызывает Семнадцатое укрытие. И зеленый, если это кто угодно другой. Все понял?

Лукас кивнул. Он уставился на поднос и стал разрезать пополам картофелину, снова подумав об отце. Бернард повернулся и взялся за заднюю панель сервера.

– Я могу поставить ее обратно, – пробормотал Лукас с набитым горячей картошкой ртом. Он выдохнул пар, проглотил и запил водой.

Бернард положил панель на место. Повернулся и яростно уставился внутрь сервера, откуда все еще доносился сигнал вызова. Лампы под потолком тревожно перемигивались.

– Хорошая мысль, – согласился он. – Может, ты сумеешь быстро выполнить и мое задание.

Наконец сервер прекратил отчаянные вызовы, и в комнате наступила тишина, нарушаемая лишь постукиванием вилки Лукаса по тарелке. Почти как в пропахшие перегаром моменты затишья из его молодости. Вскоре – подобно отцу, который вырубался на кухне или в туалете, – Бернард должен был уйти.

И, словно прочитав мысли Лукаса, его босс и наставник встал, заслонив верхние лампы.

– Приятного тебе ужина, – пожелал он. – Я скажу Петеру, чтобы зашел потом за тарелками.

Лукас набрал на вилку несколько фасолин:

– Серьезно? А я думал, что это был обед.

Он сунул фасолины в рот.

– Уже девятый час, – сообщил Бернард и поправил комбинезон. – Ах да, я сегодня говорил с твоей матерью.

– Правда? – Лукас опустил вилку.

– Я ей напомнил, что ты выполняешь важную для укрытия работу, но ей очень хочется с тобой повидаться. Я сказал Симсу, чтобы ее сюда пропустили…

– В серверную?

– Она просто войдет, чтобы убедиться, что у тебя все хорошо. Я бы устроил все иначе, но Симс считает, что нужно сделать именно так. Он не может сказать точно, насколько сильна лояльность наших работников, и все еще пытается отыскать источники утечки информации…

Лукас усмехнулся:

– Симс параноик. Никто из наших не станет общаться с масленщиками. Они не предадут укрытие – и уж тем более вас.

Лукас взял кость и принялся обгладывать остатки мяса.

– Но все же он убедил меня охранять тебя как можно лучше. Я дам тебе знать, если смогу устроить встречу с матерью. – Бернард подался вперед и сжал плечо Лукаса. – Спасибо за терпение. Я просто счастлив, что нашел того, кто понимает, насколько важна эта работа.

– О, я все прекрасно понимаю. Что угодно ради укрытия.

– Вот и хорошо. – Еще раз сжав его плечо, Бернард встал. – Продолжай читать Правила. Особенно разделы, посвященные бунтам и восстаниям. И еще я хочу, чтобы ты усвоил уроки того, что происходит сейчас, на случай – боже упаси – если подобное повторится, когда укрытием будешь управлять ты.

– Сделаю.

Лукас положил обглоданную кость и вытер пальцы салфеткой. Бернард повернулся, собираясь уходить:

– Да, вот еще что… – Он остановился и посмотрел на Лукаса. – Знаю, что нет нужды тебе напоминать, но ни при каких обстоятельствах ты не должен отвечать на вызовы через это сервер. – Он указал на переднюю панель. – Я еще не получил одобрения твоей кандидатуры от руководителей других АйТи, так что твоей должности может угрожать… серьезная опасность, если ты заговоришь с любым из них до своего официального утверждения.

– Шутите? – Лукас покачал головой. – Как будто мне захочется говорить с тем, кто заставляет нервничать вас. Вот уж черта с два.

Бернард улыбнулся и вытер лоб:

– Ты хороший человек, Лукас. Я рад, что ты у меня есть.

– А я рад служить.

Лукас протянул руку к следующему ребрышку и улыбнулся в ответ на улыбку наставника. Наконец Бернард повернулся и пошел к выходу. Его шаги простучали по стальным решеткам и замерли перед массивной дверью, сделавшей Лукаса пленником среди машин и всех их секретов.

Лукас ел и слушал, как Бернард набирает на замке новый код – новую последовательность сигналов. Бернард менял его после каждого посещения, говоря Лукасу, что это ради его же блага. Лукас жевал кусочек сала, когда тяжелая дверь с лязгом захлопнулась, а мигающие красные лампочки под его ногами и вдоль лесенки погасли.

Он бросил кость на тарелку. Отодвинул картофелину – его затошнило от ее вида, когда он вспомнил, где лежат кости его отца. Поставив поднос на решетку, Лукас вытянул ноги из лестничного проема и подошел к открытому и безмолвному серверу.

Гарнитура легко выскользнула из мешочка. Он надел наушники, ощутив ладонями трехнедельную бороду. Подхватив кабель, Лукас воткнул штекер в разъем с пометкой «17».

Послышались сигналы вызова. Он представил, как на другом конце провода раздается жужжание и мигают лампочки.

Лукас ждал затаив дыхание.

– Алло? – прозвучало в наушниках.

Он улыбнулся.

– Привет, – сказал он и прислонился к серверу номер сорок, устраиваясь поудобнее. – Как там у тебя дела?

Уокер размахивал руками над головой, пытаясь объяснить незримому собеседнику свою новую гипотезу о том, как, возможно, работает радио.

– …Так что звуки, эти радиопередачи, они как рябь в воздухе, понимаешь?

Он показал пальцами, как перемещаются невидимые голоса. Над его головой с потолочных балок свисала третья большая антенна, которую он смастерил за два дня.

– Чем антенна больше, тем лучше. Она выхватывает больше ряби из воздуха.

«Но если эта рябь повсюду, почему мы не ловим никаких передач?» – последовал вопрос Уокеру.

Уокер кивнул и помахал пальцем. Это был хороший вопрос. Чертовски хороший вопрос.

– На сей раз мы их поймаем. Мы уже совсем близко. – Он подстроил самодельный усилитель, намного более мощный, чем его слабенький прототип в карманной рации Хэнка. – Слушай.

Комнату наполнило потрескивающее шипение, как будто кто-то мял в руках комок пластиковой пленки.

«Ничего не слышу».

– Потому что болтаешь. Слушай.

Вот! Сквозь шипение пробился пусть и слабый, но четкий шум несущей волны.

«Услышал!»

Уокер кивнул, гордясь не столько тем, что смастерил, сколько своим умным учеником. Взглянул на дверь, убеждаясь, что она все еще закрыта. Он разговаривал со Скотти только за закрытой дверью.

– Но вот чего я не пойму, так это почему я не могу сделать сигнал четче. – Он поскреб подбородок. – Если только причина не в том, что мы слишком глубоко под землей.

«Мы всегда были глубоко. Помнишь шерифа, что приходил пару лет назад? Так он разговаривал по рации без проблем».

Уокер поскреб щетину на щеке. У его юного ученика, как обычно, нашелся хороший аргумент.

– Что ж, есть одна маленькая плата, с которой я пока не разобрался. Похоже, она предназначена для очистки сигналов. Все они проходят через нее.

Уокер крутанулся на стуле и развернулся лицом к рабочему столу, на котором раскинулись зеленые печатные платы и разноцветные пучки проводов, необходимые для этого самого уникального проекта. Он опустил на глаза увеличительные линзы и уставился на ту самую плату. И представил, как Скотти склоняется, чтобы внимательнее рассмотреть.

«Что это за наклейка?»

Скотти показал на белую крошечную наклейку с отпечатанным на ней номером 18. Именно Уокер учил Скотти, что не стыдно признать, когда чего-то не знаешь. А если не станешь так делать, то никогда по-настоящему не узнаешь ничего.

– Понятия не имею, – признался Уокер. – Но видишь, как эта маленькая плата подключается к рации плоским кабелем?

Скотти кивнул.

– Она даже сделана так, чтобы ее можно было отключать и вытаскивать. Может, она легко перегорает. Вот я и думаю – а вдруг это та самая деталь, которая не пускает нас дальше? Вроде сгоревшего предохранителя.

«А можно ее обойти?»

– Обойти? – не понял Уокер.

«Подключиться в обход нее. На случай, если она сгорела».

– Так мы можем сжечь что-то другое. Я что хочу сказать: если бы она не требовалась, ее бы здесь не было.

Уокер на минуту задумался. Он хотел добавить, что то же можно сказать о Скотти, об успокаивающем голосе парня. Но Уокеру никогда не удавалось сказать ученику о своих чувствах. Зато учить у него получалось хорошо.

«Так вот, я бы попробовал вот что…»

Послышался стук в дверь, затем скрип специально не смазанных петель. Скотти растворился в тени под рабочим столом, его голос слился с шипением статики в динамиках.

– Уок, что это за фигня?

Уокер развернулся на стуле. Так спаять воедино приятный голос и резкие слова могла только Ширли. Она вошла в мастерскую с накрытым подносом: на лице разочарование, губы сжаты.

Уокер подрегулировал громкость, шипение в динамиках стало тише.

– Я тут пытаюсь починить…

– Нет, я о другом. Я слышала, что ты ничего не ешь. – Она поставила перед ним поднос и сняла крышку, выпустив пар из миски с кашей. – Ты сегодня утром съел завтрак или кому-то отдал?

– Тут слишком много, – сказал Уокер, глядя на миску с тремя или четырьмя порциями каши.

– Нет, если ты раздаешь свою еду. – Ширли сунула ему в руку вилку. – Ешь. Ты скоро из комбинезона вывалишься.

Уокер уставился на кашу. Поковырял ее вилкой, но желудок у него уже настолько сжался, что он перестал ощущать голод. Уокер давно не ел, но ему казалось, что он никогда больше не проголодается. А желудок будет все дальше сжиматься в комочек, и потом ему навсегда станет хорошо…

– Ешь, черт побери!

Уокер подцепил немного каши, подул на нее, совершенно не желая есть, но все же сунул ее в рот, чтобы успокоить Ширли.

– И я даже слышать не желаю о том, что кто-то из моих людей торчит у тебя под дверью и умасливает всякой болтовней, ясно? Ты больше не будешь отдавать им свою еду. Понял? Ешь еще.

Уокер проглотил кашу и был вынужден признать, что ощущение от горячей еды, опускающейся в желудок, приятное. Он набрал на вилку еще немного.

– Если я все это съем, меня стошнит.

– А если не съешь, я тебя убью.

Уокер взглянул на нее, ожидая увидеть улыбку. Но Ширли больше не улыбалась. Никто больше не улыбался.

– Что это за дурацкий шум? – Ширли обвела взглядом стол, отыскивая источник шума.

Уокер положил вилку и уменьшил громкость. Регулятор был припаян к цепочке резисторов, а сам он назывался потенциометром. Старику вдруг захотелось объяснить все это Ширли – что угодно, лишь бы отвертеться от еды. Он мог рассказать, как придумал схему усилителя, и что потенциометр, по сути, всего лишь резистор с переменным сопротивлением, и что даже маленький поворот его ручки может регулировать громкость…

Уокер оставил эти мысли. Взял вилку и помешал кашу. Он слышал, как из тени под столом что-то шепчет Скотти.

– Так-то лучше, – заметила Ширли, когда шипение стало тише. – Такой мерзкий звук – хуже, чем был у старого генератора. Черт, если ты можешь сделать его тише, то зачем включать на такую громкость?

Уокер сунул в рот кашу. Пережевывая ее, он положил вилку и взял с подставки паяльник. Порылся в коробочке с использованными деталями, отыскивая еще один потенциометр.

– Подержи их, – попросил он Ширли с набитым ртом, показывая на торчащие из потенциометра провода, и положил их параллельно острым серебристым контактам мультиметра.

– Хорошо, если ты будешь есть. – Она сжала пальцами проводки и контакты.

Уокер зачерпнул очередную порцию каши, забыв на нее подуть, и та обожгла ему язык. Он проглотил ее, не жуя. В груди прокатилось расплавленное пламя. Ширли велела ему не торопиться. Он проигнорировал совет и повернул ручку потенциометра. Стрелка мультиметра качнулась, показывая, что потенциометр исправен.

– Почему бы тебе не отложить свои детальки и не поесть, пока я здесь? – Ширли отодвинула стул от рабочего стола и уселась на него.

– Потому что каша слишком горячая, – пояснил Уокер, помахивая ладонью перед ртом. Он схватил катушку паяльной проволоки и коснулся ею кончика горячего паяльника, покрыв блестящим серебристым припоем. – Мне надо, чтобы ты подержала черный проводок у этого контакта. – Он слегка коснулся паяльником крошечной ножки резистора на плате с пометкой «18».

Ширли склонилась над столом и прищурилась, глядя на то место, куда он показывал.

– И тогда ты все доешь?

– Клянусь.

Она строго взглянула на него, словно намекая, что восприняла его обещание всерьез, потом сделала то, о чем он просил.

Руки у нее оказались не такие уверенные, как у Скотти, но Уокер опустил линзы и быстро подпаял черный проводок. Затем показал ей, куда надо подвести красный, и закрепил его тоже. Даже если идея не сработает, он всегда сможет их отпаять и попробовать что-то еще.

– Только не дай каше остыть, – предупредила Ширли. – Я-то знаю, что холодную ты есть не станешь, но я не пойду в столовую, чтобы ее подогревать.

Уокер посмотрел на маленькую плату с нумерованной наклейкой. Потом неохотно взял вилку и набрал солидную порцию.

– Как там наши дела? – спросил он, дуя на кашу.

– Дерьмовые наши дела. Дженкинс и Харпер спорят, имеет смысл вырубить электричество во всем укрытии или нет. Но вот несколько парней, которые там были… ну, когда Нокс и…

Она отвернулась, не договорив.

Уокер кивнул и стал жевать.

– Те парни сказали, что в то утро свет в АйТи горел на полную катушку, хотя мы вроде как отрубили его им.

– Может, они пустили ток по обходным кабелям, – предположил Уокер. – Или питались от аварийных аккумуляторов. Они у них есть, сама знаешь.

Он принялся жевать очередную порцию каши, но ему до смерти хотелось покрутить потенциометр. Уокер был совершенно уверен, что шум статики изменился, когда он подпаял второй проводок.

– Я им все время твержу, что такие издевательства над укрытием принесут нам больше вреда, чем пользы. Они просто восстановят остальных против нас.

– Точно. Слушай, можешь покрутить эту штуковину? Ну, пока я ем?

Уокер прибавил громкости в динамиках, но ему требовались еще две руки, чтобы вращать потенциометр, болтающийся на двух проводках. Ширли сперва отпрянула от динамиков, но потом потянулась к регулятору громкости.

– Нет, я хочу, чтобы ты покрутила тот, что мы припаяли.

– Какого черта, Уок? Сиди и ешь!

Уокер повиновался. А Ширли, хотя сперва ругалась и протестовала, все же начала крутить ручку потенциометра.

– Медленно, – велел Уокер с набитым ртом.

И точно – статический шум в динамиках изменился, как будто хрустящий пластик начал перемещаться по комнате, отскакивая от стен.

– И что я сейчас делаю?

– Помогаешь старику…

«…Да, ты мне можешь здесь понадобиться…»

Уокер бросил вилку и выставил руку, веля Ширли остановиться. Но она уже проскочила эту позицию настройки и снова ушла в статику. Похоже, Ширли сама догадалась. Она прикусила губу и стала медленно вращать ручку обратно, пока голоса не вернулись.

«Звучит неплохо. В любом случае здесь внизу спокойно. Мне нужно прихватить свое снаряжение?»

– У тебя получилось, – прошептала Ширли, как будто опасаясь, что те люди ее услышат, если она заговорит слишком громко. – Ты починил…

Уокер поднял руку. Разговор по рации продолжался:

«Не нужно. Снаряжение можешь оставить. Помощник шерифа Робертс пришла сюда со своим. Она уже ищет улики, пока мы тут разговариваем…»

«Я тут работаю, пока он бездельничает!» – вставил приглушенный голос на фоне разговора.

Уокер повернулся к Ширли, пока из радио доносился хохот – несколько человек смеялись над шуткой. Он уже давно не слышал живого смеха. Но сам он не смеялся. Он недоуменно хмурился.

– Что не так? – спросила Ширли. – У нас получилось! Мы его починили! – Она вскочила со стула, готовая бежать, чтобы поделиться новостью с Дженкинсом.

– Погоди! – Уокер вытер бороду ладонью и указал вилкой в сторону распотрошенной рации на столе.

Ширли стояла рядом и смотрела на него, улыбаясь.

– Помощник шерифа Робертс? – спросил Уокер. – Кто это такая?

Джульетта включила свет в лаборатории, где изготавливались комбинезоны для чистильщиков, и втащила очередную партию груза из отдела снабжения. В отличие от Соло, она не воспринимала постоянный источник энергии как должное. Не зная, откуда поступает электричество, она нервничала из-за того, что источник может иссякнуть. Поэтому, в противоположность Соло, имевшему привычку – даже навязчивую идею – включать повсюду свет и оставлять его гореть, она старалась экономить таинственную энергию как только возможно.

Джульетта свалила добычу на койку и вспомнила Уокера. Не так ли и он начинал, став в конечном итоге жить прямо на работе? И что им двигало? Одержимость, увлеченность, необходимость заниматься решением никогда не заканчивающихся проблем?

Чем лучше она понимала старика, тем более далекой от него ощущала себя. И более одинокой. Усевшись, Джульетта принялась растирать ноги – бедра и икры закаменели после недавнего подъема. Может, за последние недели ее ноги и окрепли, как у носильщика, но они все еще болели, и эта боль сделалась постоянной. Массируя мышцы, Джульетта превращала тупую боль в острую, но такую она и предпочитала. Резкая и четкая боль была лучше тупой и ноющей. Ей нравились понятные ощущения.

Джульетта стряхнула с ног ботинки – странно было считать эти раздобытые ботинки своими – и встала. Хватит отдыхать. Она перенесла холщовые мешки на один из вычурных рабочих столов – в лаборатории буквально все было изящнее, чем у нее в механическом. Даже детали, обреченные прослужить недолго, изготавливались на таком уровне химического и инженерного совершенства, который она смогла оценить только сейчас, когда поняла их зловещее предназначение. Она набрала целую кучу прокладок и уплотнений – и хороших из отдела снабжения, и плохих из лаборатории, чтобы посмотреть, как эта система работает. Они разместились вдоль дальнего края главного рабочего стола, напоминая о той дьявольской жестокости, с которой ее вышвырнули наружу.

Вывалив на стол детали из отдела снабжения, она и подумала о том, как странно иметь сюда доступ и даже жить в запретном месте другого укрытия. Еще более странным было осознавать, что все эти рабочие столы и безукоризненно чистые инструменты находились здесь для одной цели – посылать людей вроде нее на смерть.

А если обвести взглядом стены, где на вешалках разместилось около дюжины комбинезонов чистильщиков в различной степени готовности, то создавалось впечатление, что живешь и работаешь в комнате, полной оживших призраков. Если бы один из комбинезонов спрыгнул с вешалки и прошелся, это не удивило бы Джульетту. Рукава и штанины у комбинезонов были пухлыми и как будто заполненными, а зеркальные щитки шлемов скрывали любопытные лица. Висящие комбинезоны создавали иллюзию присутствия людей. Они бесстрастно наблюдали за Джульеттой, пока она сортировала находки на две кучи: в одну попадали предметы, необходимые для ее следующего большого проекта, а в другую – всякие полезные мелочи, которые она прихватила, даже не представляя конкретно, для чего они могут пригодиться.

Туда, во вторую группу, отправилась ценная аккумуляторная батарея, испачканная засохшей кровью, которую Джульетта не сумела стереть. Перед мысленным взором вспыхнули виденные ею сцены: например, двое мужчин, совершившие самоубийство в главном офисе отдела снабжения, – руки переплетены, запястья перерезаны, вокруг огромная лужа цвета ржавчины. То была одна из худших картин, воспоминание, от которого она не могла избавиться. По всему укрытию Джульетта натыкалась и на другие следы насилия и вандализма. Теперь она поняла, почему Соло ограничивался только вылазками в сады. Она также поняла его привычку каждый вечер блокировать изнутри дверь в серверную шкафом для документов, хотя Соло уже много лет жил там в одиночестве. Джульетта не винила его. Она тоже каждый вечер перед сном задвигала засовы на двери лаборатории. Она не верила в призраков, но это ее убеждение подвергалось суровому испытанию: Джульетта постоянно ощущала, что за ней наблюдают – если не люди, то само укрытие.

Она принялась за работу над воздушным компрессором с удовольствием, ей всегда нравилось делать что-то руками. Что-то мастерить. Отвлечься от мыслей. Первые несколько ночей после того, как ей удалось выжить в жутком испытании очисткой, а затем силой пробиться в это мертвое укрытие, она долго и упорно искала место, где могла бы спокойно выспаться. О помещении под серверной, где воняли накопленные Соло кучи объедков и хлама, не могло быть и речи. Она заглянула в жилое помещение главы АйТи, но из-за мыслей о Бернарде не смогла там даже спокойно посидеть. Диванчики в разных кабинетах оказались слишком короткими. Джульетта устроила себе неплохой лежак на теплом полу в серверной, но пощелкивание и гудение внутри множества высоких корпусов едва не свело ее с ума.

Как ни странно, но эта лаборатория, со всеми ее призраками и комбинезонами на стенах, оказалась единственным местом, где ей удалось нормально выспаться. Наверное, причиной тому стало изобилие инструментов, сварочные аппараты и гаечные ключи и огромные шкафы с выдвижными ящичками, набитыми всеми мыслимыми разъемами и штепселями. Если ей понадобится что-то починить, даже саму себя, она найдет здесь все необходимое. Другим местом в Семнадцатом укрытии, где Джульетта чувствовала себя как дома, стали две тюремные камеры, в которых она иногда спала во время путешествий наверх и вниз. И еще ей было спокойно, когда она сидела возле того пустого сервера и разговаривала с Лукасом.

Она думала о нем, пока шла через комнату, чтобы взять нужного размера втулку в одном из шкафов с металлическими деталями. Сунув ее в карман, Джульетта сняла один из готовых комбинезонов, восхитившись его весом и вспоминая, каким громоздким казался тот, который когда-то был надет на нее. Положив его на рабочий стол, она сняла воротник шлема, отнесла его к сверлильному станку и аккуратно проделала отверстие. Закрепив воротник в тисках, она стала ввинчивать в отверстие втулку, нарезая резьбу, к которой потом будет крепиться шланг для воздуха. Джульетта занималась этим, вспоминая последний разговор с Лукасом, когда в лабораторию вошел Соло, распространяя вокруг запах свежевыпеченного хлеба.

– Привет! – окликнул он Джульетту, стоя в дверях.

Джульетта взглянула на него и качнула головой, приглашая войти. Для вращения втулки требовались усилия, металлическая ручка впивалась в ладони, на лбу выступил пот.

– Я испек хлеб.

– Пахнет восхитительно, – буркнула она.

Научив Соло делать плоский бездрожжевой хлеб, она не могла его остановить. Большие жестянки с мукой исчезали с полок в кладовой одна за другой, пока он экспериментировал с рецептами. Джульетта напомнила себе, что надо научить его печь и что-нибудь другое – чтобы направить его усердие в нужное русло и добиться какого-то разнообразия.

– И еще я нарезал огурцы, – сообщил он с такой гордостью, как будто звал ее на пир. Во многих отношениях Соло так и застрял в подростковом возрасте – включая кулинарные привычки.

– Подожди, я скоро освобожусь.

Последними усилиями она ввинтила втулку до конца, получив резьбовое соединение – такое же аккуратное, как если бы его сделали в отделе снабжения. Теперь втулка легко вывинчивалась, как и полагалось хорошо пригнанному болту.

Соло поставил тарелку с хлебом и овощами на рабочий стол и уселся рядом на стул:

– Над чем ты работаешь? Над еще одним насосом?

Он посмотрел на большой компрессор на колесиках с торчащими из него шлангами.

– Нет. На это уйдет слишком много времени. Я работаю над тем, что позволит дышать под водой.

Соло рассмеялся и принялся жевать кусок хлеба, пока не сообразил, что она не шутит.

– Так ты серьезно?

– Да. Насосы, которые нам действительно нужны, находятся в водосборных бассейнах на самом дне укрытия. Требуется лишь провести до них электричество из АйТи. Вниз. И тогда в укрытии станет сухо через несколько недель или месяцев, а не лет.

– Дышать под водой, – пробормотал Соло и посмотрел на нее так, будто именно она сходила с ума.

– Это мало отличается от того, как я пришла сюда из своего укрытия. – Джульетта обмотала соединитель на конце воздушного шланга силиконовой лентой и стала ввинчивать его в воротник. – Комбинезоны герметичные и поэтому водонепроницаемые. Мне нужен лишь постоянный приток воздуха для дыхания, и я смогу работать внизу столько, сколько захочу. Во всяком случае, достаточно долго, чтобы запустить насосы.

– Думаешь, они все еще могут работать?

– Должны. – Она взяла гаечный ключ и плотно затянула соединитель. – Они предназначены для работы под водой, и у них простая конструкция. Им нужно лишь электричество, а у нас здесь его хватает.

– А что буду делать я? – Соло отряхнул руки, усеяв крошками рабочий стол, и потянулся за новым куском хлеба.

– Ты станешь присматривать за компрессором. Я покажу, как его запускать и заправлять топливом. В этом шлеме я установлю портативную рацию шерифа, так что мы сможем переговариваться. Тебе нужно будет приглядывать за целой кучей шлангов и проводов. – Она улыбнулась ему. – Не волнуйся, без дела ты не останешься.

– А я и не волнуюсь, – заявил Соло. Он выпятил грудь и захрустел огурцом, поглядывая на компрессор.

И Джульетта увидела, что Соло – как любой подросток с небольшим жизненным опытом, но сильным стремлением – пока еще не научился убедительно врать.

Лукас больше не мог читать. Он закрыл книгу и прислонился спиной к высоким полкам. Ощутив какой-то неприятный запах, он поднес к носу корешок старой книги и принюхался. «Это я сам пахну», – решил он в конечном итоге. Когда он в последний раз мылся? Его привычный распорядок дня уже давно нарушился. По утрам его не будили вопящие дети, вечерами он не наблюдал за звездами и не возвращался к себе по тускло освещенной лестнице, чтобы повторить все это на следующий день. Теперь он с трудом проваливался в сон, ворочаясь на койке в секретной комнате на тридцать пятом этаже. Здесь было двенадцать коек, но только один человек. Теперь его занимали мигающие красные лампочки, сигнализирующие, что к нему кто-то идет, разговоры с Бернардом и Питером Биллингсом, когда они приносили ему еду, долгие беседы с Джульеттой, когда она звонила, а он мог ответить. А в промежутках – книги. Книги об исторических потрясениях, о миллиардах людей и о еще большем количестве звезд. Истории о насилии, безумии толпы, о поразительной эволюции жизни, о светилах, которые когда-нибудь погаснут, об оружии, способном погубить все живое, и о болезнях, которым это почти удалось.

Сколько еще он сможет вести такую жизнь? Читать, есть и спать? Недели уже тянулись как месяцы. Лукас потерял счет дням, не мог вспомнить, как давно не менял комбинезон и не пора ли бросить его в стирку и переодеться в тот, что висит в сушилке. Иногда ему казалось, что он переодевался и стирал одежду трижды в день. Но могло оказаться, что на самом деле это было дважды в неделю – или, судя по запаху, и того реже.

Лукас прислонился затылком к коробкам с книгами и закрыл глаза. То, о чем он читал, не могло быть правдой. Такой переполненный людьми и странный мир не имел смысла. Когда Лукас задумывался над его масштабами, а потом сравнивал с перспективой провести жизнь в подземной норе, посылая людей на очистку или выясняя, кто и что у кого украл, он ощущал нечто вроде головокружения: словно стоишь на краю пропасти, видя далеко внизу мрачную истину, но не можешь осознать ее, потому что жестокая реальность возвращает тебя назад.

Он сам не знал, сколько просидел, мечтая о другом времени и месте, пока не заметил, что красные лампочки снова мигают.

Лукас вернул книгу в коробку и с трудом поднялся. На экране компьютера он увидел Питера Биллингса возле двери в серверную – дальше ему заходить не разрешалось. На шкафчике возле двери стоял поднос с ужином.

Лукас торопливо прошел по коридору и поднялся по лесенке. Сняв решетку, он аккуратно уложил ее обратно на место и зашагал вдоль рядов гудящих серверов.

– А-а, вот и наш маленький протеже.

Питер улыбался, но прищурился, увидев Лукаса. Тот кивнул в ответ.

– Шериф, – отозвался он.

У него всегда возникало ощущение, что Питер молча над ним насмехается, смотрит на него сверху вниз, хотя они были почти ровесниками. Всякий раз, когда Питер приходил вместе с Бернардом, особенно в тот день, когда Бернард объяснил необходимость оберегать Лукаса, между молодыми людьми возникало нечто вроде конкуренции, напряжение, которое Лукас четко осознавал, хотя и старался сгладить. Оставшись с Лукасом наедине, Бернард взял с него обещание хранить тайну и сообщил, что готовит Питера на роль мэра и что они с Лукасом когда-нибудь станут работать бок о бок. Лукас старался помнить об этом, когда забирал поднос. Питер наблюдал за ним, задумчиво нахмурившись.

Лукас собрался уходить.

– Почему бы тебе не посидеть и не поесть здесь? – спросил Питер, прислонившись к массивной двери в серверную.

Лукас замер.

– Я видел, как ты сидел здесь с Бернардом и ел, но ты всегда торопишься уйти, когда прихожу я. – Питер наклонился вбок и заглянул между рядами серверов. – Кстати, чем ты тут занимаешься целыми днями?

Лукас ощутил себя в ловушке. Он не чувствовал особого голода и собирался поужинать позднее, но обычно лучшим способом отделаться от такого рода разговоров было поскорее очистить тарелки. Он пожал плечами и уселся на пол, прислонившись к шкафчику и вытянув перед собой ноги. Сняв крышку, он обнаружил на подносе тарелку супа, сваренного непонятно из чего, два ломтика помидора и кусок хлеба.

– В основном вожусь с серверами, как и прежде. – Он решил начать с чего-то простого и откусил хлеба. – Единственная разница в том, что мне больше не приходится идти домой в конце дня. – Он улыбнулся Питеру, дожевывая.

– Верно, ты ведь живешь где-то на средних этажах?

Питер скрестил руки на груди. Лукас наклонился в сторону и взглянул мимо него в коридор. За углом слышались голоса. Ему вдруг захотелось вскочить и побежать – просто так, ради возможности побегать.

– Почти, – поправил он. – Моя квартира практически наверху.

– Так считают все, кто живет в середине, – рассмеялся Питер.

Лукас откусил еще хлеба, чтобы рот не оставался пустым, и настороженно взглянул на суп.

– Бернард тебе говорил о большой атаке, которую мы запланировали? Я сам подумываю спуститься и поучаствовать.

Лукас покачал головой и погрузил ложку в суп.

– Ты ведь знаешь, что идиоты-механики построили стену и забаррикадировались за ней? Так вот, Симс с парнями скоро взорвут ее, к чертовой матери. У них была куча времени на подготовку, так что этому бунту придет конец максимум через пару дней.

Хлебая горячий суп, Лукас мог думать лишь о мужчинах и женщинах из механического, запертых в ловушке за металлической стеной. И о том, что он сам испытывает нечто похожее.

– Так, значит, скоро я смогу отсюда выйти? – Он подцепил ложкой кусочек недозрелого помидора. – Для меня уже не будет никакой угрозы, так ведь? Никто даже не знает, кто я такой.

– Это пусть Бернард решает. Он в последнее время странно себя ведет. Наверное, весь на нервах.

Питер присел на корточки. Для Лукаса стало облегчением, что не нужно больше задирать голову, чтобы взглянуть на него.

– Он что-то говорил насчет того, чтобы привести сюда твою мать – навестить тебя. Я так понял, это означает, что ты пробудешь здесь еще как минимум неделю.

– Отлично.

Лукас еще немного поковырялся в еде. Когда послышался сигнал далекого сервера, его тело дернулось, как будто его потянули за веревочки. Лампы над головой слегка замигали, подавая сигнал для посвященных.

– Что это? – Питер всмотрелся в серверную, слегка приподнявшись на носках.

– Это значит, что мне надо вернуться к работе. – Лукас отдал ему поднос. – Спасибо, что принес поесть.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Эй, мэр велел мне проследить, чтобы ты съел все…

Лукас лишь отмахнулся через плечо. Он скрылся за первым высоким сервером и запетлял, пробираясь в дальний конец комнаты, вытирая рот рукой и зная, что Питер не пойдет следом.

– Лукас!..

Но Лукас уже ушел. Он торопился к дальней стене, доставая висящие на шее ключи.

Возясь с замками, он увидел, что лампы над головой перестали мигать. Значит, Питер закрыл дверь. Лукас снял заднюю панель, достал из мешочка гарнитуру, подключился.

– Алло?

Он поправил микрофон, убедившись, что тот находится не у самых губ.

– Привет. – Ее голос наполнил его такой радостью, какую не способна была дать еда. – Я заставила тебя бежать?

Лукас сделал глубокий вдох. Он потерял форму, живя в заключении и не имея возможности ежедневно передвигаться по лестнице, направляясь на работу и обратно.

– Нет, – солгал он. – Но наверное, тебе лучше пореже звонить. Хотя бы в течение дня. Сама знаешь, кто тут вертится почти все время. Вчера, когда ты так долго звонила, мы сидели прямо возле сервера, а тот все жужжал и жужжал. И это его здорово разозлило.

– Думаешь, меня волнует его злость? – рассмеялась Джульетта. – И я хочу, чтобы он ответил. Я бы с удовольствием потолковала с ним еще. Что ты предлагаешь? Я хочу говорить с тобой, мне нужно разговаривать с кем-то. И ты всегда на месте. Зато ты не можешь звонить мне, рассчитывая, что застанешь. Черт, я тут бегаю по всему проклятому укрытию. Знаешь, сколько раз за эту неделю я ходила с тридцатых в отдел снабжения? Угадай.

– Не хочу гадать. – Лукас потер глаза.

– Раз пять или шесть. И знаешь, если он почти все время здесь торчит, ты можешь просто оказать мне услугу и убить его. Избавить меня от всех этих хлопот…

– Убить его? – Лукас помахал рукой. – Что, вот так взять и заколотить его насмерть?

– А тебе что, нужны подсказки? Я придумала несколько способов, как…

– Нет, подсказки мне не нужны. И я не хочу никого убивать! Я никогда не убивал…

Лукас прижал палец к виску и помассировал его круговыми движениями. Эти головные боли вечно начинались внезапно. С тех пор, как…

– Забудь, – сказала Джульетта, и отвращение в ее голосе промчалось по проводам со скоростью света.

– Послушай… – Лукас поправил микрофон. Он ненавидел подобные темы, предпочитая говорить о разных пустяках. – Извини, просто дело в том… у нас тут какое-то сумасшествие. Я даже не знаю, кто и что делает. Я сижу в этом ящике. У меня есть рация, которая только и вопит о том, что наши люди все время сражаются, и все равно мне кажется, что я ни черта не знаю по сравнению с остальными.

– Зато ты знаешь, что мне можно доверять, так? Что я из числа хороших? И я не сделала ничего плохого, за что меня следовало выслать, Лукас. Мне надо, чтобы ты это знал.

Он услышал, как Джульетта глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Лукас представил, как она сидит там, совсем одна в укрытии, если не считать того сумасшедшего, микрофон почти прижат к губам, она тяжело и раздраженно дышит, но очень на него надеется.

– Лукас, ты знаешь, что я на стороне правды? И что ты работаешь на безумца?

– Всё вокруг – сумасшествие. И все сумасшедшие. Я вот что знаю: мы тут сидели в АйТи, надеясь, что ничего плохого не случится, и худшее, что мы могли представить, пришло к нам.

Джульетта снова медленно выдохнула, и Лукас подумал о том, что рассказал ей о восстании. И о том, чего не стал рассказывать.

– Я помню, ты говорил о том, что сделали мои люди, но ты понимаешь, почему они пришли? Понимаешь? Было необходимо что-то сделать, Лукас. И все еще необходимо.

Лукас пожал плечами, забыв, что она его не видит. Хоть они и разговаривали часто, он все еще не привык вот так с кем-то общаться.

– Ты находишься там, где можешь помочь, – сказала она.

– Я не просил, чтобы меня сюда засунули. – Он ощутил нарастающее отчаяние. Ну почему их разговоры обязательно сворачивают на неприятные темы? Почему они не могут и дальше обсуждать любимые блюда и книги, которые им нравились в детстве, то, что им одинаково приятно или неприятно?

– Никто из нас не просился туда, где мы сейчас находимся, – холодно напомнила она.

Лукас помолчал, думая о том, где она сейчас и через что прошла, чтобы там оказаться.

– Но раз уж судьба так распорядилась, мы, по крайней мере, можем контролировать свои поступки, – произнесла Джульетта.

– Мне, пожалуй, пора заканчивать. – Он набрал в грудь немного воздуха. Ему не хотелось думать о поступках и судьбе. Не хотелось разговаривать на эту тему. – Питер скоро принесет мне ужин, – солгал он.

В наступившей тишине он четко различал ее дыхание – словно слушал мысли.

– Ладно. Поняла. Мне нужно испытать этот комбинезон. Да, слушай, если с ним все будет в порядке, я, наверное, не смогу выходить на связь какое-то время. Так что если я не позвоню через день-два…

– Просто будь осторожна.

– Буду. И помни, что я сказала, Лукас. То, что мы делаем, определяет то, кто мы есть. Ты не один из них. Твое место не там. Пожалуйста, не забывай об этом.

Лукас что-то пробормотал, соглашаясь, и Джульетта попрощалась. Он все еще слышал ее голос, когда вытащил штекер из разъема.

Вместо того чтобы уложить гарнитуру в мешочек, он прислонился к серверу и прижал наушники ладонями, думая о том, что он сделал и кем он был.

Ему хотелось свернуться калачиком и заплакать, просто закрыть глаза и заставить мир исчезнуть. Но он знал, что если закроет их, если позволит себе погрузиться во мрак, то увидит только ее. Ту маленькую седую женщину, чье тело содрогалось от ударов пуль, его пуль. Ощутит свой палец на спусковом крючке, мокрые от соленых слез щеки, резкий запах сгоревшего пороха, звон пустых гильз, падающих на стол, и торжествующие победные крики людей, с которыми он действовал заодно.

Ширли сидела, упершись локтями в рабочий стол Уокера и обхватив голову руками.

– Да что вообще происходит? – спросила она. – Уок, что это? Кто эти люди?

Уокер сидел, нацепив увеличительные линзы. Он макнул вырванный из кисточки волосок в белую краску, налитую в крышечку от грунтовки. Потом очень аккуратно, придерживая запястье другой рукой, провел волоском по корпусу потенциометра точно напротив отметки на его ручке. Удовлетворенный, он подсчитал уже нарисованные белые черточки – каждая указывала положение очередного сильного сигнала.

– Одиннадцать. – Он повернулся к Ширли, которая что-то говорила, но он не прислушивался. – И не думаю, что мы уже нашли наше укрытие.

– Наш? Уок, меня это жутко пугает. Откуда все эти голоса?

Уокер пожал плечами:

– Из города? Из-за холмов? Откуда мне знать? – Он начал медленно поворачивать ручку потенциометра, отыскивая новые переговоры в эфире. – Одиннадцать, не считая нас. А если их больше? Ведь их должно быть больше, верно? Каковы шансы, что мы уже нашли всех?

– Последние говорили об очистке. Как думаешь, что это означает? То же, что и…

Уокер кивнул, и линзы съехали вниз. Он поправил их и продолжил медленно вращать ручку.

– Значит, они в укрытиях. Как и мы.

Уокер показал на маленькую зеленую плату, к которой Ширли помогла припаять потенциометр.

– Наверное, для этого схема и нужна – она модулирует частоту несущей волны.

Ширли перепугали голоса, его же больше привлекали другие загадки. Послышался треск статики. Уокер перестал вращать ручку, затем переместил ее чуть назад и чуть вперед, но ничего не услышал. Тогда он двинулся дальше.

– Ты об этой маленькой плате с номером восемнадцать?

Уокер непонимающе взглянул на Ширли, остановив поиск, потом кивнул.

– Значит, укрытий как минимум столько, – пришла она к очевидному выводу, опередив Уокера. – Мне надо найти Дженкинса. Нужно рассказать ему об этом.

Ширли встала и направилась к двери. Уокер наклонил голову. Он подумал о последствиях их открытия, и у него слегка закружилась голова, а стол и стены как будто отодвинулись. Сама мысль о людях за пределами их укрытия…

От жуткого грохота у него лязгнули зубы, и все мысли вылетели из головы. Пол содрогнулся и выскользнул из-под ног. Из переплетения труб и проводов наверху посыпалась пыль, копившаяся десятилетиями.

Уокер перекатился на бок и закашлялся, вдохнув густую пылевую взвесь. В ушах после взрыва все еще звенело. Он похлопал себя по голове, отыскивая линзы, потом увидел оправу на металлическом полу. Линзы разбились на мелкие осколки.

– О нет! Мне надо…

Он попытался опереться на руки, ощущая острую боль в бедре – там, где кость ударилась о металл. Мысли у него путались. Он помахал рукой, умоляя Скотти выйти из тени и помочь.

Тяжелый ботинок захрустел по осколкам линз. Сильные молодые руки вцепились в комбинезон, подняли его на ноги. Отовсюду слышались крики. Хлопали одиночные выстрелы вперемешку с очередями.

– Уок! Ты цел?

Дженкинс держал его за комбинезон. Уокер не сомневался, что упадет, если парень его отпустит.

– Мои линзы…

– Нам надо уходить! Они прорвались!

Уокер повернулся к двери, увидел, как Харпер помогает Ширли встать. Глаза у нее были испуганные, плечи и волосы покрывала серая пыль. Она смотрела на Уокера, явно плохо соображая, как и он.

– Собери вещи, – велел Дженкинс. – Мы отступаем.

Уокер обвел взглядом комнату, посмотрел на рабочий стол.

– Я ее починил, – сказал он, кашляя в кулак. – Она работает.

– Боюсь, поздновато.

Дженкинс выпустил его комбинезон, и Уокеру пришлось ухватиться за стул, чтобы не упасть. Звуки выстрелов приближались. По коридору протопали ботинки, снова послышались крики, пол вздрогнул от еще одного взрыва. Дженкинс и Харпер встали в дверях, выкрикивая приказы и взмахами рук направляя пробегающих мимо людей. Ширли подошла к стоящему у стола Уокеру и посмотрела на рацию.

– Нам нужно ее забрать, – сказала она.

Уокер посмотрел на поблескивающие на полу осколки. За эти линзы он отдал двухмесячную зарплату…

– Уок! Что мне хватать? Помоги.

Он повернулся к Ширли. Та уже собирала детали рации. Соединяющие платы провода уже перепутались. Возле двери раздался громкий выстрел – стрелял кто-то из механиков, – заставивший Уокера непроизвольно пригнуться. Мысли опять перемешались.

– Уок!

– Антенна, – прошептал он, показывая на потолочные балки, откуда все еще сыпалась пыль.

Ширли кивнула и запрыгнула на рабочий стол. Уокер обвел взглядом комнату, которую пообещал себе никогда снова не покидать. И в тот раз он твердо намеревался выполнить обещание. Что брать? Дурацкие памятные безделушки? Хлам… Грязная одежда. Стопка электросхем. Он схватил ящик для деталей и вывалил его содержимое на пол. Потом смел в него все компоненты рации, отключил от сети трансформатор и сунул его туда же. Ширли выдирала антенну, прижимая к груди охапку проводов и металлических стержней. Уокер взял паяльник, несколько инструментов и приборов. Харпер крикнул, что уходить надо сейчас, иначе будет поздно.

Ширли схватила Уокера за рукав и потащила за собой к двери.

И Уокер понял, что никогда не вернется назад.

Паника, которую она ощутила, надев комбинезон, оказалась неожиданной.

Джульетта предвидела, что ей будет страшновато погружаться в воду, но даже такое простое действие, как облачение в комбинезон чистильщика, наполнило ее ужасом и вызвало холодную боль в желудке. Она с трудом заставила себя дышать ровно, пока Соло застегивал молнию на спине и уплотнял шов полосой липучки.

– Где мой нож? – спросила Джульетта, похлопав по передним карманам и поискав среди инструментов.

– Здесь.

Соло наклонился и достал нож из сумки со снаряжением из-под полотенца и смены одежды. Он протянул его рукояткой вперед, и Джульетта сунула нож в карман, который пришила на животе. Когда нож оказался под рукой, даже дышать стало легче. Этот нож из верхнего кафе стал для нее чем-то вроде талисмана. Она поймала себя на том, что периодически трогает его рукоятку – примерно как раньше поглядывала на старые часы на запястье.

– Давай подождем со шлемом, – сказала она Соло, когда тот поднял прозрачный купол с пола площадки. – Возьми сперва веревку.

Она указала пальцем в пухлой перчатке. Ее тело согревали толстый материал комбинезона и два слоя нижнего белья. Джульетта надеялась, что этого будет достаточно, чтобы не замерзнуть насмерть в воде.

Соло приподнял кольца связанной из кусков веревки. К одному из ее концов был прикреплен разводной ключ длиной с его предплечье.

– С какой стороны? – спросил он.

Джульетта показала туда, где плавно изгибающиеся ступени погружались в подсвеченную зеленым воду.

– Опускай медленно и равномерно. И держи веревку на расстоянии, чтобы она не зацепилась за ступени внизу.

Соло кивнул. Пока он опускал ключ в воду и тот тянул веревку на дно, Джульетта проверила инструменты. В одном кармане лежал набор отверток. Каждая была привязана к карману полуметровым куском бечевки. В другом кармане находился гаечный ключ, в третьем – кусачки. Проверяя карманы, она вспомнила, как шла сюда. Как шуршала по шлему мелкая пыль, как таял запас воздуха, с каким звуком тяжелые ботинки опускались на плотный грунт…

Джульетта вцепилась в перила и попыталась думать о чем-то другом. О чем угодно. Провода для подачи электричества, шланг для воздуха… Нужно сосредоточиться. Ей понадобится много и того и другого. Джульетта глубоко вдохнула и проверила высокие бухты труб и проводов на площадке. Она уложила их восьмеркой, и теперь запутать их будет невозможно. Хорошо. Компрессор готов. Соло останется лишь следить, чтобы все опускалось за ней и ни за что не зацепилось…

– Ключ на дне, – сообщил Соло и привязал веревку к перилам лестницы.

Сегодня он был в хорошем настроении. Здравомыслящий и энергичный. Самый подходящий момент, чтобы приступить к делу. Перегонка воды на станцию обработки служила временным решением. Настала пора запустить большие насосы внизу, чтобы они избавились от воды должным образом – закачали ее через бетонные стены обратно в грунт.

Джульетта подошла к краю площадки и посмотрела на серебристую поверхность стоячей воды. Разве ее план не безумен? Разве не должна она испытывать страх? Или ее больше пугали годы ожидания, если проблема будет решаться безопасным способом? Перспектива сойти с ума, медленно и постепенно, выглядела большим риском. А то, что она собралась сделать, – это примерно как выйти наружу, напомнила она себе. Однажды она уже совершила подобное и выжила. А сейчас даже… безопаснее. У нее будет неограниченный запас воздуха, и никакие токсины не станут разъедать одежду.

Джульетта смотрела на свое отражение в неподвижной воде. Мешковатый комбинезон делал ее фигуру огромной. Если бы Лукас стоял здесь рядом с ней, если бы видел, что она собралась сделать, стал бы он ее отговаривать? Пожалуй, стал бы. Насколько хорошо они на самом деле знают друг друга? Сколько раз они общались вживую? Два или три.

Но с тех пор были десятки разговоров. Могла ли она узнать его только по ним? По историям из его детства? По его заразительному смеху в те дни, когда у нее все валилось из рук и хотелось плакать? Не в этом ли заключалась причина дороговизны электронных посланий – чтобы предотвратить такой вид отношений. Разве иначе стояла бы она здесь, думая о мужчине, которого едва знала, а не о безумии стоящей перед ней задачи?

Возможно, Лукас стал ее спасательным тросом, своего рода ниточкой надежды, соединяющей с домом. Или он скорее пятнышко света, время от времени видимое в тумане? Маяк, указывающий ей обратный путь?

– Шлем?

Соло стоял рядом, держа прозрачный пластиковый купол с фонариком наверху.

Джульетта взяла шлем, проверила, надежно ли закреплен фонарик, и постаралась выбросить из головы дурацкие мысли.

– Сперва дай воздух, – велела она. – И включи рацию.

Соло кивнул. Она держала шлем, пока Соло закреплял конец шланга в переходнике, который она привинтила к воротнику. Когда шланг защелкнулся, послышалось короткое шипение остатков воздуха. Затем рука Соло скользнула вдоль ее затылка и включила рацию. Джульетта наклонила подбородок, нажимая самодельный триггер, вшитый в белье.

– Прием, прием, – произнесла она.

Из рации на бедре Соло послышался странный хрип, смешанный с голосом Джульетты.

– Немного шумно, – сказал он и подрегулировал у себя громкость.

Джульетта установила на место шлем. Из него был удален экран и вся облицовка. Соскоблив еще и наружную краску, она получила почти прозрачную полусферу из прочного пластика. Приятно сознавать, защелкивая крепления на воротнике, что все, видимое изнутри шлема, реально существует.

– Ты в порядке?

Голос Соло приглушал шлем. Джульетта подняла руку и продемонстрировала ему большой палец, затем указала на компрессор.

Соло кивнул, опустился возле него на колени и почесал бороду. Затем повернул главный выключатель портативного компрессора, пять раз прокачал рукоятку подсоса и дернул шнур стартера. Компрессор чихнул дымом и заработал. Несмотря на обрезиненные опоры, он плясал и трясся на металле лестничной площадки, и Джульетта ощущала его вибрацию подошвами. Даже сквозь шлем она услышала, с каким грохотом работает компрессор, и представила, как этот грохот разносится по заброшенному укрытию.

Соло подержал дроссель еще секунду, как она ему показывала, затем медленно утопил его до упора. Пока компрессор тарахтел и пыхтел, Соло смотрел на Джульетту, улыбаясь сквозь бороду, похожий на какую-нибудь собаку из отдела снабжения, преданно глядящую на хозяина.

Джульетта ткнула в красную канистру с запасом горючего и снова показала ему большой палец. Соло ответил тем же. Джульетта направилась к ступеням, держась за перила. Соло протиснулся мимо нее и подбежал к перилам и привязанной веревке. Затем протянул Джульетте руку, помогая спускаться по скользким ступеням в неуклюжих ботинках.

Она надеялась, что в воде станет легче двигаться, но не знала этого наверняка и полагалась на интуитивное понимание физики – примерно так, как она умела угадывать намерение машины, просто внимательно за ней наблюдая. Она сделала последние несколько шагов посуху, а потом ее ботинки рассекли маслянистую поверхность воды и нащупали первую подводную ступеньку. Джульетта спустилась еще на две, готовая ощутить сквозь комбинезон ледяной холод, но плотная ткань и два слоя белья оказались хорошей теплоизоляцией. Даже слишком хорошей – она увидела, как на внутренней поверхности шлема начала конденсироваться влага. Наклонив подбородок, Джульетта включила рацию и велела Соло открыть клапан и пустить в шлем воздух.

Соло повозился на воротнике и повернул рычажок клапана, открыв доступ воздуху из компрессора. Возле уха послышалось довольно сильное шипение, и Джульетта ощутила, как комбинезон вокруг тела надувается. Выпускной клапан, который она ввинтила с другой стороны воротника, сработал и сбросил избыточное давление, не дав комбинезону – и, как она заподозрила, ее голове – лопнуть.

– Грузы, – сказала она в рацию.

Соло взобрался обратно по лестнице и вернулся с круглыми грузами из спортзала. Присев на последней сухой ступени, он закрепил их под коленями Джульетты полосами толстой липучки и уставился, ожидая дальнейших указаний.

Джульетта с трудом подняла ногу, затем другую, убеждаясь, что грузы закреплены надежно.

– Провод, – бросила она, привыкая работать с рацией.

Это была самая важная часть: электричество из АйТи будет питать остановившиеся насосы внизу. Двадцать четыре вольта. Она установила переключатель на площадке, чтобы Соло смог проверить насос, пока она внизу. Ей не хотелось возвращаться, когда провод будет под напряжением.

Соло размотал несколько метров двухжильного кабеля и закрепил конец петлей у нее на запястье. Он хорошо вязал узлы, как веревочные, так и проволочные. Уверенность Джульетты росла с каждой минутой, а дискомфорт от пребывания в комбинезоне уменьшался.

Стоя на две ступеньки выше, Соло улыбнулся ей сквозь пластиковый купол, блеснув желтыми зубами в лохматой бороде. Джульетта улыбнулась в ответ. Она постояла спокойно, пока Соло проверял и включал фонарик на шлеме. Аккумулятор был только что заряжен и мог проработать целый день – намного дольше, чем требовалось.

– Ладно. Помоги мне перелезть.

Отключив подбородком рацию, Джульетта повернулась и прислонилась к перилам, легла на них животом, затем переместила голову. Поразительное это было ощущение – перелезать через перила. Как будто совершаешь самоубийство. Вот большая лестница, вот ее укрытие, она на четыре этажа выше механического, под ней пространство, куда прыгали только безумцы, а она собирается нырнуть туда по собственной воле.

Соло помог ей перенести ноги с грузом. Для этого ему пришлось спуститься на одну ступеньку в воду. Когда он поднял ногу, Джульетта перебросила ее через перила. Она неожиданно оказалась на узкой полоске скользкой стали, гадая, сможет ли вода удержать ее и затормозить падение. На мгновение Джульетту охватила паника: металлический привкус во рту, тяжесть в животе, неудержимое желание помочиться – и все это, пока Соло переваливал другую ее ногу через перила, а она отчаянно держалась за привязанную им веревку. А потом ее ботинки пробили серебристую шкуру воды.

– Черт!

Она шумно выдохнула и ахнула, потрясенная тем, что плюхнулась в воду так быстро. Руки и колени обхватили извивающуюся веревку, а тело болталось внутри надувшегося комбинезона, ставшего похожим на слишком просторную кожу, отделившуюся от тела.

– Ты в порядке? – крикнул Соло, сложив ладони рупором вокруг рта.

Джульетта кивнула внутри неподвижного шлема. Она ощущала, как грузы на ногах тянут ее вниз. Ей хотелось дать Соло множество советов, пожелать удачи, но мысли в голове носились слишком быстро, и она совсем забыла про рацию. Поэтому, не тратя слов, она ослабила хватку перчаток и коленей, ощутила, как веревка со скрипом заскользила вдоль тела, и начала долгое погружение.

Лукас сидел за столиком, изготовленным – подумать только! – из дерева, уткнувшись в толстенную книгу из драгоценной белой бумаги. Стул под ним стоил, наверное, больше, чем он смог бы заработать за всю жизнь, а он на нем сидел. Когда Лукас шевелился, детали стула скрипели на стыках, как будто он мог в любой момент развалиться.

Поэтому Лукас держал ноги расставленными, перенеся вес на ступни – на всякий случай.

Он перелистнул страницу, делая вид, будто читает. Дело было не в том, что он не хотел читать, – он не хотел читать именно это. Целые полки намного более интересных книг словно дразнили его, спрятавшись в металлические коробки. Они призывали внимательно их изучить, отложив Правила с их формальным стилем, нумерованными списками и внутренним лабиринтом перекрестных ссылок, водящих читателя через большее число кругов, чем можно насчитать на всей лестнице укрытия.

Каждая запись в Правилах указывала на другую страницу, а каждая страница – на другую запись. Лукас прошелся по нескольким ссылкам и задумался: следит ли за ним Бернард? Руководитель АйТи сидел на другой стороне маленького кабинета – единственной комнаты в хорошо оснащенном убежище под серверами. Пока Лукас притворялся, будто учится новой работе, Бернард что-то делал за небольшим компьютером на другом столе, время от времени подходя к смонтированной на стене рации, чтобы отдать приказы вооруженному отряду, действующему на «глубине».

Лукас ухватил пальцами толстую пачку страниц и перекинул ее к началу книги. Он пропустил все рекомендации по предотвращению катастроф в укрытии и бегло просмотрел справочный материал, расположенный после них. Читать его было даже страшнее: главы о групповом убеждении, о контроле сознания, о роли страха в процессе воспитания, графики и таблицы прироста населения…

Лукас не мог воспринимать такое. Немного переместив стул, он некоторое время наблюдал за Бернардом, пока глава АйТи и исполняющий обязанности мэра просматривал текст на компьютере, слегка двигая головой вверх и вниз.

Вскоре Лукас осмелился нарушить молчание:

– Эй, Бернард?

– Гм?

– Почему здесь ничего не написано о том, как все это возникло?

Бернард развернулся на скрипнувшем офисном кресле лицом к Лукасу:

– Извини, что?

– Люди, которые все это сделали, которые написали эти книги… Почему в Правилах ничего о них не сказано? Например, о том, как они построили все это?

– А зачем про это писать? – Бернард повернулся обратно к компьютеру.

– Чтобы мы знали. Написали бы примерно так, как в других книгах…

– Я не хочу, чтобы ты читал другие книги. Пока. – Бернард показал на деревянный столик. – Сперва изучи Правила. Если ты не сможешь удержать укрытие в руках, то все книги Наследия станут макулатурой. Если окажется некому их читать, толку от них не будет никакого.

– Но никто и не сможет их читать, кроме нас двоих, пока они стоят, запертые здесь…

– Никто из ныне живущих. Не сегодня. Но настанет день, когда их сможет прочесть множество людей. Впрочем, этот день настанет, только если ты будешь учиться.

Бернард кивнул на толстую и страшную книгу, повернулся к клавиатуре и потянулся к мыши.

Лукас какое-то время посидел, глядя на спину Бернарда и на высовывающийся из-под его воротника узелок на шнурке с универсальными ключами.

– Я полагаю, те люди наверняка знали, что оно приближается, – сказал Лукас, не в силах выбросить навязчивую мысль из головы. Он часто думал об этом, хоть и подавлял такие мысли. Он обнаружил, что восторг от поисков далеких звезд словно наделяет его иммунитетом к местным табу. И теперь он жил в вакууме, в этой каморке, о которой в укрытии никто не знал, где запретные темы были разрешены, – и мог общаться с человеком, который, кажется, знал драгоценную правду.

– Ты не учишься, – произнес Бернард. Голова его оставалась склоненной над клавиатурой, но он, похоже, знал, что Лукас на него смотрит.

– Но они должны были знать, что это надвигается, так ведь? – Лукас развернул стул. – В смысле, чтобы построить эти укрытия до того, как снаружи стало настолько плохо…

Бернард повернул к нему голову, поигрывая желваками на щеках. Рука выпустила мышь, поднялась, пригладила усы.

– Ты это хочешь узнать? Как все произошло?

– Да. – Лукас кивнул и подался вперед, упершись локтями в колени. – Хочу.

– По-твоему, это имеет значение? То, что там произошло? – Бернард взглянул на схемы на стене, потом на Лукаса. – А почему?

– Потому что оно произошло, и меня убивает, что я этого не знаю. Ведь они видели, что их ждет? Потребовались бы годы, чтобы построить все…

– Десятилетия, – уточнил Бернард.

– А потом переместить внутрь множество припасов и людей…

– На это ушло гораздо меньше времени.

– Так вы знаете?

Бернард кивнул:

– Эта информация здесь тоже хранится, но она не в книгах. И ты не прав. Она не имеет значения. Это прошлое, а прошлое и наше Наследие – разные вещи. Ты должен понять разницу.

Лукас задумался о разнице. По какой-то причине ему вспомнился разговор с Джульеттой. То, что она часто повторяла…

– Кажется, понял.

– Да ну? – Бернард поправил очки и уставился на Лукаса. – Скажи-ка, что ты, как тебе кажется, понял.

– Все наши надежды, достижения тех, кто жил до нас, и то, каким мир мог стать, – это и есть наше Наследие.

Губы Бернарда растянулись в улыбке. Он махнул Лукасу, чтобы тот продолжал.

– А все плохое, что не может быть остановлено, те ошибки, что привели нас сюда, – прошлое.

– И что означает эта разница? По твоему мнению?

– Она означает, что мы не можем изменить того, что уже произошло, но можем повлиять на то, что произойдет дальше.

Бернард демонстративно поаплодировал:

– Очень хорошо.

– И это… – Лукас повернулся, опустил ладонь на толстую книгу и продолжил: – Правила. Это карта, где показано, как нам преодолеть все плохое, что накопилось между прошлым и надеждой на будущее. Это то, что мы можем предотвратить. То, что мы можем исправить.

Бернард приподнял брови, услышав последние слова Лукаса, – как будто они были новым взглядом на старую истину. Наконец он широко улыбнулся, вздернув усы и приподняв очки на кончике носа:

– Думаю, ты почти готов. Скоро. – Бернард повернулся к компьютеру и потянулся к мыши. – Очень скоро.

Спуск до механического оказался на удивление спокойным, почти завораживающим. Джульетта погружалась в зеленую воду, отталкиваясь от изогнутых перил всякий раз, когда под ногами возникал очередной участок винтовой лестницы. Единственными звуками были шипение входящего в шлем воздуха и побулькивание с противоположной стороны, где клапан сбрасывал избыточное давление. Бесконечная струйка пузырьков казалась сквозь шлем капельками расплавленного припоя, дрейфующими вверх вопреки силе тяжести.

Джульетта смотрела, как эти серебристые шарики преследуют друг друга и играют, как дети на лестнице. Одни разбивались, натыкаясь на перила и превращаясь в крошечные пузырьки на металлической поверхности. Другие уходили волнистыми линиями под лестницу, собирались под ступенями и становились воздушными карманами, которые колыхались и ловили свет фонарика на ее шлеме.

Джульетте легко было забыть, где она находится и что делает. Привычное выглядело искаженным и странным. Из-под пластикового купола шлема все казалось увеличенным, и в какой-то момент ей почудилось, будто это не она погружается, а большая лестница поднимается, выдвигаясь из глубин земли и направляясь к облакам. Ей даже чудилось, что веревку, скользящую по перчаткам и животу, кто-то неумолимо тянет наверх, а не сама Джульетта спускается по ней.

Однако все эти иллюзии разрушились, когда она выгнула спину и посмотрела прямо вверх. Она сразу вспомнила, сколько воды у нее над головой. Зеленый свет аварийных ламп уже после двух лестничных площадок зловеще потемнел и потускнел. Фонарик едва рассеивал темноту. Джульетта резко вдохнула и напомнила себе, что воздуха у нее достаточно. Она старалась игнорировать давление огромного количества жидкости на плечи, а также ощущение, будто она похоронена заживо. При необходимости – или если она вдруг поддастся панике – будет достаточно лишь отрезать грузы. Один взмах большого кухонного ножа, и она пробкой выскочит на поверхность. Продолжая опускаться, Джульетта повторяла себе это. Сняв одну руку с веревки, она похлопала по ножу, убеждаясь, что тот на месте.

– Медленнее! – гаркнула рация.

Джульетта ухватилась за веревку обеими руками и остановилась. Она вспомнила, что Соло наверху следит за шлангом и проводами, уложенными аккуратными кольцами и теперь разматывающимися. Джульетта представила, как он в них запутался и прыгает на одной ноге, стараясь освободиться. Из клапана вырвалась струйка пузырьков и, колеблясь, поплыла сквозь темно-зеленую воду к поверхности. Запрокинув голову, Джульетта смотрела, как они крутятся вокруг натянутой веревки, и гадала, из-за чего Соло возится так долго. Под ступенями спиральной лестницы воздушные карманы колыхались ртутным серебром, побеспокоенные движением воды.

– Порядок, – прохрипел динамик за шеей. – Тут все хорошо.

Джульетта поморщилась от оглушительного голоса Соло и пожалела, что не проверила громкость, перед тем как надеть шлем. Теперь уже это нельзя было исправить.

В ушах все еще звенело, когда Джульетта погрузилась на глубину еще одного этажа, стараясь спускаться равномерно и медленно. Она все время проверяла, не натягиваются ли шланг и провода. Двигаясь мимо площадки сто тридцать девятого, она увидела, что одной дверной створки нет, а вторая болтается на петлях, выбитая сильным ударом. Весь этаж наверняка был затоплен, а это означало, что насосам придется откачать больше воды. Луч фонарика скользнул по бледному раздувшемуся лицу, но лишь на мгновение – в следующий момент давно умерший человек снова погрузился во мрак.

Джульетте раньше не приходило в голову, что она может наткнуться на тела. Разумеется, не утопленников – вода поднималась слишком медленно и не могла застать кого-либо врасплох, – а жертв насилия, учиненного на нижних этажах. В какой-то момент Джульетта ощутила холод воды, постепенно просачивающийся сквозь все слои комбинезона и одежды. Впрочем, возможно, ей это лишь показалось.

Ботинки с глухим стуком ударились о самую нижнюю площадку лестницы, пока Джульетта смотрела вверх, следя за натяжением шланга. От столь резкого окончания спуска у нее даже подкосились ноги. Он занял намного меньше времени, чем «сухая» прогулка вниз по лестнице.

Держась для равновесия за веревку, Джульетта помахала другой рукой, осваиваясь с непривычной плотностью воды. Потом включила подбородком рацию.

– Я внизу, – сообщила она Соло.

Джульетта сделала несколько неуверенных шагов, расставив руки и наполовину плывя к входу в механический отдел. Свет с лестницы едва проникал дальше турникета, а за ним ее ждала маслянистая глубина дома – одновременно чужого и знакомого.

– Я тебя слышу, – отозвался Соло после небольшой паузы.

У Джульетты даже напряглись мышцы, когда его голос загрохотал в шлеме. Эта невозможность отрегулировать громкость сведет ее с ума.

После десятка шагов она кое-как приспособилась неуклюже брести под водой, волоча по металлическому полу утяжеленные ботинки. С надувшимся комбинезоном и свободно болтающимися внутри него руками и ногами она словно передвигала в нужную сторону пузырь, налегая на его оболочку изнутри. Один раз Джульетта задержалась, чтобы посмотреть назад на шланг и убедиться, что он не зацепился за лестницу, а еще бросить последний взгляд на веревку, по которой она спустилась. Даже с такого небольшого расстояния та выглядела нереально тонкой ниточкой в затопленном цилиндре лестничного колодца. Веревка слегка покачивалась из-за созданной Джульеттой волны, как будто прощалась с ней.

Джульетта решила не усматривать в этом символического значения и развернулась к входу в механический. Она напомнила себе, что вовсе не обязана все это делать. Можно запустить еще два, а то и три маленьких насоса и несколько дополнительных трубопроводов на гидропонных фермах. На такую работу может уйти месяца два, уровень воды будет понижаться годами, но рано или поздно все эти этажи станут сухими, и тогда Джульетта сможет начать поиски закопанных землеройных машин, о которых рассказывал Соло. Все можно проделать с минимальным риском – если не считать опасности потерять рассудок.

Если единственной причиной для возвращения домой была месть, если только это чувство двигало Джульеттой, то она вполне могла предпочесть ожидание, пойти по безопасному пути. В тот момент она ощутила искушение сорвать грузы с ботинок и всплыть по лестничному колодцу, пролететь мимо этажей так, как ей мечталось, – невесомой и свободной…

Но Лукас продолжал держать ее в курсе того, что происходило с ее друзьями, – и причиной всего этого стал уход Джульетты. В убежище под серверами на стене висел приемник, с помощью которого Лукас мог днем и ночью слушать обсуждения военных действий. В тайном жилище Соло имелось такое же устройство, но оно могло связываться только с портативными рациями в Семнадцатом укрытии. Джульетта уже оставила попытки его перенастроить.

Отчасти она была рада, что у нее ничего не получилось: Джульетта не хотела слышать что-либо о сражениях. Она мечтала вернуться домой и положить им конец. Возвращение в родное укрытие стало ее навязчивой идеей. Ее сводила с ума мысль, что от дома ее отделяет лишь короткая прогулка, но двери в родном укрытии открывались только для того, чтобы отправить кого-нибудь на смерть. И вообще, какую пользу принесло бы ей возвращение? Хватило бы для разоблачения Бернарда и всего АйТи того факта, что она выжила, и той правды, которую она могла рассказать?

Так уж вышло, что у нее появились другие, менее благоразумные идеи. Может, они и являлись игрой воображения, но они порождали надежду. Джульетта мечтала починить одну из землеройных машин, с помощью которых было создано это укрытие. Машину, спрятанную и похороненную на дне выкопанной ею же вертикальной шахты. Если с ее помощью пробить туннель к нижним этажам Восемнадцатого укрытия… Джульетта мечтала прорвать эту изоляцию, привести своих товарищей в сухие здешние коридоры и заставить мертвое укрытие снова заработать. Мечтала о жизни в мире, где не будет лжи.

Джульетта брела сквозь тяжелую воду к проходной, предаваясь этим детским мечтам и чувствуя, что те каким-то образом укрепляют ее решимость. Она подошла к турникету и обнаружила, что он станет первым серьезным препятствием на ее пути. Перебраться через турникет будет нелегко. Повернувшись к нему спиной, Джульетта уперлась руками в стены прохода и стала извиваться, пока наконец не сумела сесть на самый краешек блока управления.

У нее не хватило сил поднять ноги с грузами – во всяком случае, поднять достаточно высоко, чтобы перебросить через турникет. Как выяснилось, она перестаралась с весом грузов, необходимых для нейтрализации плавучести комбинезона. Джульетта поерзала, пока не уселась более-менее надежно, и попробовала развернуться боком. Сунув под колено толстую перчатку, она напряглась и откинулась назад, поднимая ногу на высоту турникета. Джульетта немного отдохнула, тяжело дыша и сдерживая смех. Как нелепо прилагать такие усилия, чтобы совершить настолько возмутительно простое действие! При одном поднятом ботинке поднять второй было проще.

Джульетта облегченно тряхнула головой, ощущая струйки пота, стекающие по затылку, и уже со страхом представляя, как ей придется повторять этот маневр на обратном пути. Спуститься с другой стороны оказалось несложно: всю работу сделали грузы. Джульетта на секунду задержалась, чтобы убедиться, что завязанные вокруг запястья провода и присоединенный к воротнику воздушный шланг не перепутались, и направилась по главному коридору, освещенному только фонариком на ее шлеме.

– Ты в порядке? – снова напугал ее голос Соло.

– У меня все нормально, – ответила Джульетта, прижимая подбородок к груди, чтобы рация работала на передачу. – Я сама с тобой свяжусь, если потребуется. У меня тут громкость большая, так что твой голос меня до чертиков пугает.

Она обернулась проверить шланг. Выходящие из клапана пузырьки воздуха в луче фонарика танцевали по потолку, напоминая крошечные драгоценные камни…

– Ясно. Понял.

Едва касаясь ботинками пола, Джульетта медленно прошла через главный перекресток и мимо столовой. Если отправиться по коридору налево и дважды свернуть, то она придет к мастерской Уокера. А здесь всегда была мастерская? Черт ее знает! В этом укрытии там могли устроить склад. Или жилое помещение.

Квартирка Джульетты находилась бы в противоположном направлении. Она повернулась, чтобы бросить взгляд по коридору в ту сторону. Луч света разогнал темноту и наткнулся на тело, прижатое к потолку и запутавшееся в переплетении труб и кабелей. Джульетта отвернулась. Так легко было представить, что это Джордж, или Скотти, или еще кто-то из дорогих ей, но погибших людей. И столь же легко она могла представить на их месте себя.

Джульетта побрела к лестнице. Ее тело покачивалось в плотной, но кристально чистой воде, однако вес грузов и плавучесть троса удерживали ее в вертикальном положении, даже когда у нее возникало ощущение, что она вот-вот упадет. Перед ведущими в глубины механического отдела ступенями Джульетта остановилась.

– Я сейчас буду спускаться, – сообщила она по рации. – Постарайся, чтобы и дальше все подавалось нормально. И прошу тебя не выходить на связь, если не возникнет какой-нибудь проблемы. У меня до сих пор в ушах звенит после последнего разговора.

Джульетта подняла подбородок, отключая связь, и сделала первые несколько шагов, готовая к тому, что Соло проорет что-нибудь ей в ухо, но не дождалась. Она крепко держала шланг и провод, волоча их мимо острых углов на поворотах лестницы и спускаясь в темноту. Черную воду тревожили только струйки пузырьков и слабый лучик фонарика.

Через шесть лестничных маршей шланг и провод стало трудно тащить из-за слишком сильного трения о ступени. Джульетта остановилась и принялась подтягивать их к себе, позволяя свернутым кольцам дрейфовать в подводной невесомости. Под перчатками скользнули несколько тщательно выполненных стыков на шланге и проводе. Джульетта сделала паузу, чтобы проверить, насколько прочно держатся склеенные и обмотанные лентой стыки. Из одного стыка волнистой линией из крошечных точек тянулись пузырьки. Джульетта решила, что это пустяки.

Подтянув достаточное количество шланга и провода, чтобы хватило до бассейна, она повернулась и направилась прямиком к месту работы. Самое трудное осталось позади. Воздух с легким шипением поступал в шлем – прохладный и свежий. Избыток выходил через клапан, и пузырьки образовывали перед лицом завесу всякий раз, когда Джульетта поворачивала голову. Похоже, можно было немного расслабиться – спускаться глубже уже не придется. Осталось только подключить электрический кабель: каких-то два несложных соединения – и она отправится обратно.

Оказавшись настолько близко к цели, Джульетта осмелилась подумать об освобождении – об осушении механического отдела этого укрытия, оживлении одного из генераторов, а потом и спрятанной землеройной машины. Ее замыслы уже осуществляются. Она на пути к спасению друзей. После нескольких недель неудач новые цели казались легко достижимыми, они практически были у нее в руках.

Помещение с бассейном обнаружилось именно там, где ему и полагалось находиться. Джульетта подошла к краю расположенного в центре бассейна, наклонилась и осветила фонариком цифры, показывающие, насколько высоко поднялась вода. Под десятками метров водной толщи эти цифры выглядели смешными. И печальными. Укрытие подвело своих обитателей.

Она тут же поправилась: люди подвели свое укрытие.

– Соло, я возле насоса. Собираюсь подключить кабель.

Джульетта посмотрела на дно бассейна, убеждаясь, что впускное отверстие насоса не забито мусором. Вода внизу оказалась изумительно чистой. На дне такого же бассейна в родном укрытии она работала по пояс в масле и грязи, а здесь они рассеялись в огромном объеме грунтовых вод. В результате бассейн наполнился кристально чистой водой, которую, наверное, даже можно было пить.

Джульетта вздрогнула, неожиданно осознав, что ледяной холод глубины все же пробирается сквозь слои одежды и высасывает тепло из тела. «Половина дела сделана», – напомнила она себе и направилась к мощному насосу, смонтированному на стене. Трубы толщиной с ее талию выходили из него вниз и змеились через край бассейна. Выпускная труба такого же диаметра тянулась по стене и соединялась с узлом трубной разводки под потолком. Стоя возле большого насоса и развязывая провод, закрепленный на запястье, Джульетта вспомнила последнюю работу, которую она выполнила как механик в своем родном укрытии. Теперь она извлекла вал такого же насоса и обнаружила изношенную и поврежденную крыльчатку. Выбрав подходящую крестовую отвертку и начав ослаблять плюсовой контакт, она нашла время помолиться о том, чтобы этот насос заработал, когда она подключит электричество. Ей совершенно не хотелось спускаться сюда еще раз и перебирать его. Во всяком случае, не раньше, чем она сможет подойти к насосу, не замочив ног.

Плюсовой контакт освободился гораздо легче, чем она предполагала. Джульетта отсоединила старый провод и закрепила на контакте новый. Единственным звуком было ее шумное дыхание, хорошо различимое в шлеме. Плотно завинчивая контакт вокруг нового провода, она внезапно поняла, что слышит свое дыхание потому, что исчезло шипение воздуха.

Джульетта замерла. Постучала по пластику шлема возле уха и увидела, что пузырьки воздуха пока выходят через клапан, но уже медленнее. Внутри комбинезона еще оставалось давление, но воздух снаружи в него больше не закачивался.

Она наклонила подбородок, включая рацию, и ощутила, как вспотела шея и как пот стекает по щеке. Ноги у нее замерзали, но голова горела.

– Соло? Это Джульетта. Ты меня слышишь? Что там у тебя происходит?

Она ждала, направив фонарик на шланг и проверяя, не запутался ли он. У нее пока имелся воздух внутри комбинезона. Почему Соло не отвечает?

– Прием! Соло? Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Фонарик на шлеме требовалось подправить, но Джульетта уже слышала, как тикают в голове невидимые часы. Сколько воздуха у нее есть начиная с этой секунды? Чтобы попасть сюда, понадобилось около часа. Возможно, просто заглох компрессор – и Соло перезапустит его раньше, чем у нее закончится воздух. Времени было достаточно. А может, он просто доливает в бачок топливо. «Времени хватает», – напомнила себе Джульетта, когда отвертка соскочила с минусового контакта. Проклятую железяку заело.

А вот на всякую заржавевшую фигню у нее времени не оставалось. Плюсовой провод был уже подсоединен и надежно затянут. Она попробовала отрегулировать фонарик – тот светил слишком высоко. Такое положение годилось для ходьбы, но совершенно не подходило для работы. Ей удалось немного его сдвинуть и направить на большой насос.

Провод заземления можно подсоединить к любой части корпуса, правильно? Она пыталась вспомнить. Весь корпус и есть заземление, так ведь? Или нет? Почему она не может вспомнить? Почему вдруг стало трудно думать?

Джульетта выпрямила конец черного провода и попыталась скрутить растрепавшиеся проволочки пальцами в толстой перчатке. Затем сунула пучок оголенной меди в вентиляционное отверстие на кожухе – кусок металла был соединен с остальным насосом. Она обернула провод вокруг небольшого болта, закрутила излишек, чтобы провод крепче держался, и постаралась убедить себя, что все сработает и этого будет достаточно, чтобы проклятый насос включился. Уокер бы сказал наверняка. И где его носит, когда он нужен?

Рация вдруг ожила, взорвавшись треском статики, – Джульетте показалось, что она расслышала обрывок своего имени, произнесенный где-то далеко. Потом шипение… и все.

Джульетта покачивалась в темной холодной воде. В ушах звенело после грохота рации. Она наклонила подбородок, намереваясь сказать Соло, чтобы он держал рацию подальше ото рта, и тут заметила через стеклянный щиток шлема, что из клапана больше не поднимаются пузырьки воздуха. Давление внутри комбинезона исчезло.

И его быстро сменило давление другого рода.

Уокера вели вниз по внутренней лестнице мимо бригады механиков, заваривающих узкий проход еще одной стеной из металлических листов. Большая часть деталей самодельной рации лежала в коробке для запчастей, которую он отчаянно стискивал обеими руками. Детали болтались и дребезжали, когда старик пробивался сквозь толпу механиков, бегущих от бойни этажом выше. Идущая впереди Ширли прижимала к груди остальное оборудование, волоча за собой антенну. Уокеру приходилось отскакивать и пританцовывать на своих стариковских ногах, чтобы не зацепиться за эти провода.

– Пошли! Пошли! – вопил кто-то.

Все сбились в плотную толкающуюся массу. Кажется, грохот перестрелки за спиной становился громче. На потолке что-то затрещало, золотистый дождь шипящих искр посыпался на лицо Уокера. Тот прищурился и быстро проскочил сквозь искрящийся поток. Со следующей площадки навстречу толпе пробивалась группа шахтеров в полосатых комбинезонах, они тащили большой стальной лист.

– Сюда! – крикнула Ширли, увлекая старика за собой.

На следующем этаже она потянула его в сторону. Уокер едва за ней поспевал. Мешок с пожитками упал; молодой мужчина с винтовкой развернулся и торопливо возвратился за ним.

– В генераторную, – скомандовала Ширли, показывая направление.

Туда через двойные двери уже вливался людской поток, которым на входе управлял Дженкинс. Часть из тех, у кого имелось оружие, занимали позиции возле нефтяного насоса, чей балансир с противовесом замер неподвижно, как будто уже стал жертвой надвигающегося боя.

– Что это? – спросил Дженкинс, когда они подошли к двери, и указал подбородком на охапку проводов в руках Ширли. – Это…

– Рация, сэр, – кивнула она.

– Угу, много нам сейчас от нее пользы!

Дженкинс махнул двум механикам, чтобы они проходили. Ширли и Уокера оттеснили в сторону.

– Сэр…

– Отведи его внутрь, – рявкнул Дженкинс, показывая на Уокера. – Нечего ему тут путаться под ногами.

– Но, сэр, думаю, вы захотите узнать…

– Давайте топайте! – гаркнул Дженкинс на отстающих беглецов и поторопил их жестом.

Снаружи остались только механики, сменившие гаечные ключи на винтовки. Они заняли оборону – так, словно уже привыкли к этой игре: упершись локтями в перила и нацелив длинные стволы в одном направлении.

– Давайте или внутрь, или наружу, – крикнул Дженкинс Ширли, собираясь закрыть дверь.

– Пошли, – сказала она Уокеру, тяжело вздохнув. – Пойдем внутрь.

Уокер безропотно подчинился, думая о деталях и инструментах, которые следовало прихватить с собой. О том, что осталось двумя этажами выше и теперь было для него потеряно. Возможно, даже навсегда.

– Эй, выведите всех из диспетчерской!

Ширли побежала через генераторную, волоча за собой провода и бряцая о пол алюминиевой антенной.

– Все вон!

Смешанная группа из механиков и нескольких человек в желтых комбинезонах отдела снабжения робко вышла из маленькой диспетчерской. Они присоединились к остальным возле перил, огораживающих могучую машину, которая доминировала в просторном зале. По крайней мере, шум здесь оказался вполне терпимым. Ширли представила, что было бы, если бы все эти люди оказались здесь в те дни, когда рев разбалансированного вала и громыхание ослабевших креплений генератора могли лишить человека слуха.

– Так, вы все, – вон из моей диспетчерской.

Ширли выгнала последних, кто еще оставался. Она знала, почему Дженкинс наглухо запечатал этот этаж. Здесь в буквальном смысле сосредоточились все оставшиеся у них ресурсы. Ширли вывела последнего человека из комнатки, набитой регуляторами и шкалами, и немедленно проверила запас топлива.

Обе цистерны оказались залиты полностью, значит хотя бы это спланировали правильно. Теперь электричеством повстанцы обеспечены недели на две. Ширли прошлась взглядом по шкалам и регуляторам, все еще крепко прижимая к груди детали антенны.

– Где мне все это?..

Уокер протянул ей коробку. Немногочисленные горизонтальные поверхности в диспетчерской были усеяны переключателями и прочими вещами, которые лучше не трогать. Кажется, Уокер это понял.

– На полу, наверное.

Ширли положила свою ношу и закрыла дверь. Люди, которых она выгнала наружу, с тоской посматривали через окно на несколько высоких стульев в этой комнатке с кондиционером. Ширли проигнорировала их взгляды.

– У нас все есть? Мы все взяли?

Уокер вытаскивал из коробки фрагменты рации, огорченно цокая языком при виде перекрученных проводов и перемешавшихся деталей.

– А электричество здесь есть? – спросил он, держа штепсель трансформатора.

Ширли рассмеялась:

– Уокер, ты ведь знаешь, где мы сейчас? Конечно, у нас есть электричество. – Она взяла у него сетевой шнур и воткнула в одну из розеток на панели управления. – У нас есть все, что нужно, чтобы собрать и снова включить рацию? Уок, нам обязательно надо дать Дженкинсу послушать то, что мы обнаружили.

– Знаю. – Уокер кивнул и принялся разбирать детали, одновременно скручивая разошедшиеся проводки. – Надо развернуть эту штуковину. – Он указал на антенну.

Ширли посмотрела на потолок. Здесь не было балок.

– Подвесь ее там, к перилам, – посоветовал он. – По прямой линии, но только так, чтобы конец оказался здесь.

Ширли направилась к двери, волоча за собой антенну.

– Да, и не позволяй металлическим частям касаться перил! – крикнул вдогонку Уокер.

Ширли позвала на помощь нескольких механиков из своей смены. Как только они поняли, что нужно сделать, сразу же принялись за работу – стали распутывать узлы, пока Ширли тянула конец антенны к Уокеру.

– Через минуту будет готово, – сообщила она, закрывая за собой дверь.

Провод легко прошел в щель между дверью и косяком.

– Думаю, у нас все получится, – отозвался Уокер и посмотрел на нее. Его глаза запали, всклокоченные волосы спутались, на седой бороде блестели капельки пота. – Черт! – он хлопнул себя по лбу. – У нас же нет динамиков.

Когда Уокер выругался, у Ширли похолодело внутри – она подумала, что они забыли нечто важное.

– Подожди здесь, – сказала она и снова выбежала наружу – к полке с защитными наушниками. Там она выбрала наушники со шнуром – из тех, что использовались для переговоров между диспетчерской и теми, кто работал на главном или запасном генераторе. Схватив их, она метнулась мимо любопытной испуганной толпы обратно в диспетчерскую. Ей пришло в голову, что она сама сейчас должна бояться больше остальных, – ведь к ним все ближе подбирается реальная война. Но сейчас Ширли могла думать лишь о голосах, которые эта война прервала. Любопытство оказалось намного сильнее страха – это было в ее характере.

– Как насчет этого?

Она закрыла за собой дверь и показала Уокеру наушники.

Он удивленно вытаращил глаза.

– Отлично, – сказал он. Ширли и ахнуть не успела, как он откусил штекер кусачками из своего мультитула и принялся зачищать провода. – Хорошо, что здесь тихо, – со смехом добавил он.

Ширли тоже рассмеялась, и это заставило ее задуматься о том, что вообще сейчас происходит. Что они собираются делать? Сидеть и копаться в проводках, пока не ворвутся помощники шерифа и охранники из АйТи и не уволокут их прочь?

Уокер подключил наушники, и из динамиков послышалось слабое шипение статики. Ширли торопливо подошла к нему, села и взяла его за запястье. Наушники в руке Уокера ощутимо подрагивали.

– Может, тебе придется… – Он показал на регулятор с нанесенными отметками.

Ширли кивнула и сообразила, что они забыли прихватить краску. Она взяла регулятор и всмотрелась в белые черточки.

– Какой нужен? – спросила она.

– Нет, не так, – остановил ее Уокер, когда она повернула регулятор на одну из отметок, где они прежде ловили чьи-то голоса. – Крути в другую сторону. Мне надо узнать, сколько… – Он кашлянул в кулак. – Нам надо узнать, сколько их всего.

Ширли кивнула и стала медленно поворачивать регулятор в том направлении, где белых черточек не было. Ширли и Уокер затаили дыхание. Гудение основного генератора едва проникало сквозь толстую дверь и двойные стекла.

Вращая регулятор, Ширли наблюдала за Уокером. Ей не давала покоя мысль, что с ними будет, когда они неминуемо проиграют эту битву. Их всех отправят на очистку? Или же Уокер и некоторые другие смогут заявить, что они всего лишь свидетели, а не бойцы? Ее опечалила мысль о бесплодных последствиях их общего гнева и жажды мести. Ее разлучили с мужем, он погиб – и ради чего? Ради чего умирают люди? Ширли думала о том, почему все планы рухнули. Вспоминала их мечты – вероятно, неосуществимые – о реальной смене власти, о легком решении проблем. Да, прежде с ней обращались несправедливо, но зато ей, по крайней мере, ничего не грозило. Существовала несправедливость, но при этом у Ширли был любимый человек. Уравновешивает ли одно другое? Какая жертва более осмысленна?

– Чуть быстрее, – попросил Уокер, начавший терять терпение из-за молчания в эфире.

Несколько раз они попадали на несущую волну, что было ясно по треску статики, но никто на этих волнах не разговаривал. Ширли едва заметно увеличила скорость вращения регулятора.

– Как думаешь, антенна?.. – начала она.

Уокер поднял руку. В наушниках у него на коленях что-то громко щелкнуло. Он дернул большим пальцем, дав команду вращать обратно. Ширли повиновалась. Она пыталась вспомнить, насколько далеко прокрутила регулятор после того, как раздался звук, – похожим образом она в этом же помещении когда-то регулировала генератор…

«Соло? Это Джульетта. Ты меня слышишь? Что там у тебя происходит?»

Ширли уронила регулятор. Тот крутанулся на припаянном проводке и упал на пол.

Руки у нее онемели. Кончики пальцев покалывало. Она повернулась и уставилась на колени Уокера, где лежали наушники, откуда раздавался этот призрачный голос. Старик молча смотрел на свои руки.

Никто из них двоих не шелохнулся. И голос, и имя… Ошибиться было невозможно.

Слезы радости покатились по бороде Уокера и закапали на колени.

Джульетта схватила обмякший воздушный шланг и стиснула его обеими руками. Наградой ей стали несколько пузырьков, всплывших перед шлемом. Давление в шланге пропало.

Джульетта шепотом выругалась, включила подбородком рацию и стала вызывать Соло. Что-то случилось с компрессором. Соло наверняка с ним что-то делает. Возможно, доливает горючее. Она говорила ему, чтобы не выключал компрессор для дозаправки – потому что потом он не сможет его снова запустить. Джульетта сейчас находилась безумно далеко от свежего воздуха, от какой-либо надежды на выживание.

Она сделала пробный вдох. У нее сохранился лишь воздух внутри комбинезона и остатки в шланге. А сколько того воздуха она сможет втянуть одной лишь силой легких? Вряд ли много.

Джульетта бросила последний взгляд на большой насос, на торопливо подсоединенные провода – болтающийся в воде длинный хвост, – она надеялась, что ей хватит времени закрепить кабель, чтобы его не сорвало вибрацией или случайными толчками. Вероятно, все это уже не имело значения – для нее. Оттолкнувшись от насоса, она принялась загребать руками, пробираясь сквозь вязкую жидкость.

Грузы на ногах мешали идти. Джульетта наклонилась, чтобы сбросить их, но обнаружила, что не может до них дотянуться. Плавучесть рукавов, жесткость комбинезона – и вот в результате она тянется к полоскам липучки, удерживающим грузы, но сквозь выпуклость шлема лишь бессильно наблюдает, как ее пальцы шевелятся в нескольких дюймах от проклятых штуковин.

Джульетта глубоко вдохнула. С кончика носа капал пот, пачкая внутреннюю поверхность шлема. Она попыталась снова и подобралась совсем близко, почти коснувшись черных полосок вытянутыми руками, кряхтя и напрягая плечи ради простейшего действия: дотянуться до собственных лодыжек…

Но не смогла. Джульетта сдалась и проковыляла еще несколько шагов по коридору, следуя вдоль провода и шланга, хорошо видимых в луче света, льющегося из фонарика на голове. Она старалась не зацепить провод, помня о том, что может натворить один-единственный случайный рывок и как ненадежно она закрепила на насосе провод заземления. Даже поглощенная борьбой за возможность сделать вдох, Джульетта продолжала думать о технических проблемах и мысленно ругала себя за то, что не подготовилась тщательнее.

Нож! Она вспомнила о нем и остановилась. Нож легко выскользнул из кармана, пришитого на животе, лезвие блеснуло в свете фонарика.

Джульетта наклонилась и просунула острие между комбинезоном и одной из полосок липучки. Вода вокруг казалась темной и густой. Находясь в самом низу механического отдела под толщей воды и в качестве источника света имея только фонарик на шлеме, Джульетта ощущала себя более одинокой и напуганной, чем когда-либо в жизни.

Она стиснула нож, на мгновение ужаснулась тому, что будет, если она его выронит, – и пустила лезвие в ход, двигая весь корпус вверх и вниз за счет мышц живота. Джульетта размеренно пилила полоску липучки, негромко ругаясь от усталости и боли в животе… и в какой-то момент груз неожиданно отвалился. Когда округлый кусок железа глухо звякнул о стальной пол коридора, ей показалось, будто нога вдруг стала обнаженной и легкой.

Ее перекосило – одна нога с грузом тянула тело вниз, другая стремилась всплыть. Джульетта аккуратно просунула лезвие под вторую полоску, опасаясь случайно повредить комбинезон и боясь увидеть струйку драгоценных пузырьков. С отчаянным усилием она потянула лезвие, прижимая его изнутри к черному материалу. За выпуклым стеклом она разглядела, как одна за другой разрезаются нейлоновые нити. Капли пота стекали на щиток шлема. Наконец лезвие пробилось сквозь ткань, и второй груз отвалился.

Джульетта завопила, когда ноги резко всплыли, поднявшись выше головы. Она извивалась всем телом и отчаянно размахивала руками, но это не помогло. Шлем стукнулся о трубы под потолком коридора.

После этого удара все вокруг стало черным. Джульетта начала нашаривать фонарик, чтобы снова включить, но его на шлеме не оказалось. Что-то задело ее по руке. Она попыталась поймать это одной рукой, держа в другой нож, однако почувствовала, как предмет скользнул между пальцев и исчез. Пока она на ощупь засовывала нож в карман, ее единственный источник света, кувыркаясь, упал на пол.

Джульетта слышала лишь свое частое дыхание. Вот так она и умрет, пришпиленная к потолку, став еще одним раздувшимся телом в затопленных коридорах. Ей словно было суждено умереть в одном из этих комбинезонов – так или иначе. Она лягнула трубы и попыталась, извиваясь, освободиться. В каком направлении она двигалась? И в какую сторону смотрит сейчас? Тьма была кромешной. Джульетта не могла разглядеть даже руки перед собой. Это было хуже, чем ослепнуть: знать, что с глазами все в порядке, но они ничего не видят. От этого паника только возросла, и даже воздух в комбинезоне стал казаться более спертым.

Воздух.

Джульетта пошарила по воротнику и отыскала шланг, едва ощущая его сквозь перчатки. Она двинулась вдоль него, перебирая руками, словно поднимая на веревке ведро из глубокой шахты.

Ей казалось, что через ее руки прошли уже километры шланга. Он собирался вокруг нее спутанной лапшой, скользя вдоль комбинезона. Дыхание Джульетты участилось. Она не знала, насколько это вызвано страхом, а насколько – тем, что она вдыхала последние остатки драгоценного воздуха. Ее охватил внезапный ужас при мысли, что шланг, за который она тянет, перерезало где-то на лестнице, что в любой момент его свободный конец проскользнет между пальцев – и следующим отчаянным рывком она сумеет ухватить лишь черную воду…

Но тут шланг натянулся. Эта жесткая труба не имела внутри воздуха, но вела наружу, к жизни.

Джульетта радостно вскрикнула и снова перехватила шланг. Затем подтянулась, ударяясь шлемом о трубу и отталкиваясь от потолка. Так она и двигалась вперед сквозь кошмарный суп из мертвецов, гадая, далеко ли сможет проплыть, прежде чем присоединится к ним, испустив последний вздох.

Лукас сидел вместе с матерью на широком пороге распахнутой двери в серверную. Он смотрел на ее руки, гладящие его кисть. Мать сняла с плеча Лукаса приставшую нитку, скрутила в комочек и выбросила – подальше от своего драгоценного сына.

– Так ты говоришь, что тебя здесь ждет повышение? – спросила она, разглаживая ткань на его плече.

Лукас кивнул:

– Да, и очень серьезное.

Он посмотрел мимо нее в коридор, где стояли, негромко переговариваясь, Бернард и шериф Биллингс. Руки Бернарда были засунуты в карманы на растянутом животе комбинезона. Биллингс уставился на свой пистолет.

– Как это здорово, милый. Так мне будет легче переносить нашу разлуку.

– Думаю, мне уже недолго здесь оставаться.

– А ты сможешь проголосовать? Даже не верится, что мой мальчик занимается такими важными делами!

– Проголосовать? Я думал, выборы отложили.

Мать покачала головой. Кажется, за последний месяц на ее лице прибавилось морщинок, а на голове – седых волос. Могла ли она так измениться за столь короткое время?

– Дату выборов снова объявили. Ожидают, что это безобразие с бунтовщиками вот-вот завершится.

Лукас бросил взгляд на Бернарда и шерифа:

– Они наверняка что-нибудь придумают, чтобы дать мне возможность проголосовать.

– Вот и замечательно. Мне приятно сознавать, что я воспитала тебя правильно. – Она кашлянула в кулак, потом снова положила ладонь на руку сына. – Тебя здесь хорошо кормят? При нынешних нормах и рационах…

– Дают больше, чем я могу съесть.

Глаза матери удивленно распахнулись.

– Значит, наверное, будут повышать нормы?..

– Точно не знаю, – пожал плечами Лукас. – Наверное, да. И послушай, ты там береги…

– Себя? – Мать прижала руку к груди. – За меня не беспокойся.

– Ты ведь знаешь, что я волнуюсь. Послушай, ма… кажется, наше время заканчивается. – Он кивнул в сторону коридора. Бернард и Питер направлялись к ним. – Похоже, мне пора обратно на работу.

– Ой!.. Да, конечно.

Мать разгладила на груди свой красный комбинезон и позволила Лукасу помочь ей встать. Она вытянула губы, а он подставил щеку.

– Мой малыш, – сказала она, звучно целуя его и пожимая ему руку. Потом шагнула назад и с гордостью посмотрела на него. – Заботься о себе как следует.

– Хорошо, ма.

– И обязательно побольше занимайся физкультурой.

– Ладно, ма.

Подошедший Бернард остановился рядом, с улыбкой прислушиваясь к их разговору. Мать повернулась и осмотрела исполняющего обязанности мэра с головы до ног. Затем похлопала Бернарда по груди.

– Спасибо, – произнесла она дрогнувшим от волнения голосом.

– Очень рад был познакомиться с вами, миссис Кайл. – Бернард пожал ей руку и показал на Питера. – Шериф вас проводит.

– Конечно. – Она в последний раз повернулась и помахала Лукасу. Тот немного смутился, но махнул рукой в ответ.

– Приятная дама, – заметил Бернард, глядя ей вслед. – Напомнила мне мою мать. – Он повернулся к Лукасу. – Ты готов?

Лукасу хотелось продемонстрировать свои сомнения. Ответить: «Наверное». Но вместо этого он выпрямил спину, потер влажные ладони и наклонил голову.

– Полностью, – выдавил он, изображая уверенность, которой не ощущал.

– Отлично. Тогда пойдем и сделаем все официально.

Он сжал плечо Лукаса и направился вглубь серверной. Лукас обошел массивную створку и навалился на нее, медленно запирая себя изнутри под скрип дверных петель. Электрозамки сработали автоматически. Панель доступа пискнула, и зловещий красный глаз индикатора открытой двери сменился радостным зеленым огоньком.

Лукас глубоко вздохнул и зашагал между серверами. Он старался не идти за Бернардом – он вообще никогда не ходил одним путем дважды. На сей раз он выбрал более длинный маршрут, чтобы хоть как-то нарушить монотонность.

К тому времени, когда он подошел, Бернард уже открыл дальний сервер. Он протянул Лукасу знакомые наушники.

Лукас взял их и надел задом наперед. Микрофон оказался на шее.

– Так правильно?

Бернард рассмеялся и покрутил пальцем.

– Наоборот, – сказал он, повысив голос, чтобы Лукас расслышал его через наушники.

Лукас принялся возиться с наушниками и запутался рукой в шнуре. Бернард терпеливо ждал.

– Готов? – спросил он, когда наушники оказались на месте. Он уже держал штекер.

Лукас кивнул. Бернард повернулся и сунул руку со штекером в сервер, к панели с гнездами. Лукас представил, как его пальцы движутся вниз и направо, вставляют штекер в гнездо под номером семнадцать. И как затем Бернард поворачивается и обвиняет Лукаса в недозволенном времяпровождении, разоблачает его тайную страсть…

Но пухлая рука босса не дрогнула. Лукас совершенно точно знал, что сейчас происходит: штекер плотно входит в разъем, подушечки пальцев ощущают легкий толчок, когда штекер упирается в пластиковый ограничитель…

Лампочка над гнездом замигала. Лукас услышал знакомый сигнал вызова. Он ждал ее голос, ждал ответа Джульетты.

Щелчок.

– Имя.

По спине Лукаса пробежал холодок страха, руки покрылись гусиной кожей. Этот голос, низкий и глухой, нетерпеливый и надменный, прозвучал и смолк – так на мгновение показывалась и исчезала звезда. Лукас облизнул губы.

– Лукас Кайл, – ответил он, стараясь не запинаться.

Последовала пауза. Он представил, как кто-то где-то записывает его имя, или перелистывает досье, или делает что-то ужасное с этой информацией. Воздух позади сервера становился все более горячим. Бернард улыбался, не зная о молчании на другом конце.

– Ты учился в АйТи.

Это прозвучало как утверждение, но Лукас кивнул и ответил:

– Да, сэр.

Он провел ладонью по лбу и вытер ее о комбинезон. Ему отчаянно хотелось сесть, прислониться к серверу номер сорок семь, расслабиться. Но Бернард улыбался ему, приподняв кончики усов. Его глаза за очками были широко раскрыты.

– Какова твоя главная обязанность в укрытии?

Бернард подготовил его к возможным вопросам.

– Обеспечивать соблюдение Правил.

Молчание. Никакой реакции, ни единого намека на правильность или неправильность ответа.

– Что ты защищаешь превыше всего?

Голос звучал ровно и одновременно чрезвычайно серьезно. Зловеще – и спокойно. У Лукаса пересохло во рту.

– Жизнь и Наследие, – ответил он, осознавая, что все это вызубренная чушь. Ему хотелось углубиться в детали, дать понять голосу, как сильному и трезвому отцу, что он знает, почему это важно. Он ведь не тупица. И способен не просто перечислять выученные факты…

– Что требуется для защиты того, что нам так дорого?

Пауза.

– Требуются жертвы, – прошептал Лукас.

Он подумал о Джульетте, и показное спокойствие, которое он демонстрировал Бернарду, едва не рассыпалось прахом. Имелись вещи, насчет которых он не чувствовал полной уверенности, которых не понимал. И это была как раз одна из них. Лукас сомневался, что имело смысл идти на такие жертвы. Что опасность была настолько велика, что требовалось отправлять людей, хороших людей, туда, где их…

– Много ли времени ты провел в лаборатории, где делают комбинезоны?

Голос изменился, стал менее напряженным. Неужели церемония закончилась? И это было все? Он прошел испытание? Дожидаясь очередной реплики, Лукас невольно затаил дыхание и теперь выдохнул, надеясь, что микрофон не уловит этот звук. Он попробовал расслабиться.

– Немного, сэр. Бернард… э-э… мой босс… он хочет зарезервировать для меня время в лаборатории после… ну, вы понимаете…

Он взглянул на Бернарда, который наблюдал за ним, теребя дужку очков.

– Да. Знаю. Как продвигается решение проблемы на ваших нижних этажах?

– Ну, меня держат в курсе только общих новостей, а они неплохие. – Лукас кашлянул и подумал о звуках перестрелок и боев, которые доносились из рации в комнатке под серверной. – В смысле, что дело движется и вскоре будет завершено.

Долгая пауза. Лукас заставил себя дышать ровно и даже улыбнулся Бернарду.

– Хотел бы ты сделать что-либо иначе, Лукас? С самого начала?

Лукас пошатнулся, ноги у него подкосились. Он вспомнил себя за тем столом в зале заседаний, черная сталь прижата к щеке, глаза смотрят сквозь крохотное отверстие на маленькую седую женщину с бомбой в руке. И вдоль этой линии летят пули. Его пули.

– Нет, сэр, – ответил он наконец. – Все было сделано в соответствии с Правилами, сэр. Все под контролем.

Он ждал. И чувствовал, что где-то его сейчас оценивают.

– Теперь ты следующий в цепочке управления Восемнадцатым укрытием, – провозгласил голос.

– Спасибо, сэр.

Лукас потянулся к наушникам, готовый снять их и передать Бернарду – на случай, если тому нужно что-то сказать или услышать подтверждение, что теперь все официально.

– Знаешь, в чем заключается худшая часть моей работы? – поинтересовался глухой голос.

Лукас резко опустил руки:

– В чем, сэр?

– Стоять здесь, смотреть на значок укрытия на карте, а потом перечеркивать его красным крестом. Можешь представить, что я при этом чувствую?

– Не могу, сэр.

– Примерно то же, что родитель, потерявший тысячи детей одновременно.

Пауза.

– Тебе придется быть жестоким со своими детьми, чтобы не потерять их.

Лукас подумал о своем отце.

– Да, сэр.

– Добро пожаловать в операцию «Пятьдесят» мирового порядка, Лукас Кайл. А теперь, если у тебя есть вопросы, я могу на них ответить, только коротко.

Лукас собрался было сказать, что у него нет вопросов. Он хотел отключиться от этой линии, позвонить Джульетте и поговорить с ней, ощутить хотя бы легкое дуновение здравомыслия в полной безумия душной комнате. Но тут он вспомнил, что говорил ему Бернард о признании собственного невежества и о том, как оно служит ключом к знаниям.

– Только один, сэр. Мне говорили, что это не важно, и я понимаю почему. Но я считаю, что если узнаю, то смогу работать лучше.

Он помолчал, но его собеседник, похоже, ждал, пока он задаст вопрос. Лукас кашлянул.

– Есть ли… – Он поправил микрофон, приблизив его к губам, взглянул на Бернарда. – Как все началось?

Он не сказал бы наверняка – это мог быть и оживший в сервере вентилятор, – но ему почудилось, что невидимый собеседник вздохнул.

– Насколько сильно ты хочешь знать?

Лукас побоялся ответить на его вопрос честно.

– Мне не очень важно знать, но я был бы благодарен за возможность понять, чего мы достигли и что пережили. Думаю, это даст мне… даст нам цель, понимаете?

– Причина и есть цель, – загадочно ответил собеседник. – Но прежде я хотел бы услышать, что ты думаешь.

Лукас сглотнул.

– Что я думаю?

– Идеи есть у каждого. Или ты хочешь сказать, что у тебя их нет?

В звучании низкого голоса проскользнул намек на иронию.

– Думаю, было нечто такое, чье приближение мы увидели.

Лукас взглянул на Бернарда. Тот нахмурился и отвернулся.

– Это один из вариантов.

Бернард снял очки и стал их протирать рукавом рубашки, опустив взгляд.

– Подумай… – Незнакомец помолчал. – Что ты ответишь, если я скажу, что во всем мире было только пятьдесят укрытий и что мы здесь находимся в бесконечно малом уголке этого мира?

Лукас задумался. Он решил, что перед ним еще один тест.

– Я отвечу, что мы были единственными… – Он едва не сказал, что они были единственными, кто обладал ресурсами, но он прочитал в Наследии достаточно много и знал, что это не так. Во многих частях мира стояли здания, возвышающиеся над своими холмами. Так что подготовиться могли многие. – Я отвечу, что мы были единственными, кто знал, – предположил Лукас.

– Очень хорошо. И почему могла возникнуть такая ситуация?

Лукас уже возненавидел этот разговор. Ему совершенно не хотелось отгадывать загадки. Он всего лишь надеялся, что ему ответят.

И тут, подобно тому как через соединение двух проводов впервые проскакивает искра, его ошеломила истина.

– Потому что… – Он попытался осознать смысл такого ответа. Вообразить, как подобная идея вообще могла оказаться правдой. – Причина не в том, что мы знали, – ответил он, слегка задыхаясь, – а в том, что это сделали мы.

– Да, – подтвердил голос. – И теперь ты знаешь.

Он произнес что-то еще, еле слышно, обращаясь к кому-то другому:

– Наше время истекло, Лукас Кайл. Поздравляю с назначением.

Наушники прилипли к голове, лицо стало мокрым от пота.

– Спасибо, – пробормотал он.

– Да, и вот еще что, Лукас.

– Да, сэр?

– Советую тебе в будущем сосредоточиться на том, что у тебя под ногами. Завязывай со звездами, хорошо, сынок? Мы знаем, где находится большинство из них.

«Прием! Соло? Пожалуйста, скажи что-нибудь».

Этот голос, даже звучащий через маленькие динамики в наушниках, было невозможно не узнать. Он бестелесно звучал в диспетчерской – в той самой диспетчерской, где столько лет проработала его обладательница. Ширли уставилась на крошечные динамики, подсоединенные к волшебной рации, зная, что это не может быть чей-то иной голос.

Они с Уокером затаили дыхание. И прождали, как им показалось, целую вечность, прежде чем Ширли нарушила молчание.

– Это была Джульетта, – прошептала она. – Но как мы можем слышать?.. Ее голос… сохранился здесь? В воздухе? Как давно она могла это сказать?

Ширли ничего не понимала в науке – за учебу ей не платили. Уокер так и сидел, уставившись на наушники. Молча, не шевелясь. В бороде у него блестели слезы.

– Все эти… колебания, что мы ловим антенной, они просто носятся тут повсюду?

Ширли задумалась, не распространяется ли это на все голоса, которые они слышали. А вдруг они всего лишь ловят разговоры из прошлого? Возможно ли такое? В форме какого-то электрического эха? Такое предположение почему-то показалось ей менее шокирующим, чем мысль, что Джулс жива.

Уокер повернулся к ней со странным выражением на лице. Рот у него был приоткрыт, на губах застыла улыбка.

– Нет, это работает не так, – сказал он, и улыбка стала шире. – Мы в настоящем. И все происходит сейчас. – Он схватил руку Ширли. – Ты ведь тоже слышала, да? Я не сумасшедший. Это действительно был ее голос, да? Она жива. Она выжила.

– Нет… – Ширли покачала головой. – Уок, да о чем ты говоришь? Как Джульетта может быть жива? И где она тогда сейчас?

– Ты слышала. – Он показал на рацию. – Раньше. Разговоры. Про очистку. Там, снаружи, есть люди. Другие люди. И она сейчас с ними, Ширли. И это происходит прямо сейчас.

– Жива.

Ширли уставилась на рацию, осмысливая его слова. Ее подруга все еще где-то. Все еще дышит. У нее в голове уже намертво отложился образ: тело Джульетты лежит за холмом в молчаливом покое, и его медленно, частичка за частичкой, разъедает ветер. А теперь Ширли представила, как Джульетта движется, дышит, разговаривает где-то по рации.

– Мы можем с ней поговорить?

Она знала, что это глупый вопрос. Но Уокер неожиданно вздрогнул, всплеснул сухими руками:

– Боже! Господи, да!

Он стал раскладывать на полу детали рации. Руки у него тряслись, но, как поняла Ширли, уже от возбуждения. И у нее, и у него пропал страх, и остальной мир за пределами их маленького замкнутого пространства утратил значение.

Уокер покопался в коробке с деталями. Достал из нее какие-то инструменты и порылся на дне.

– Нет, – пробормотал он. Затем повернулся и рассмотрел детали на полу. – Нет, нет, нет.

– Что такое? – Ширли отошла от деталей, чтобы ему было лучше видно. – Чего нам не хватает? Микрофон у нас есть. – Она показала на частично разобранные наушники.

– Передатчика. Такая маленькая плата. Я думал, что она у меня на рабочем столе…

– Я все смела в эту коробку, – возразила Ширли напряженным голосом и подошла к пластиковому ящику.

– На другом рабочем столе. Куда я складывал ненужное. Дженкинс хотел только слушать. – Он указал на рацию. – Я сделал так, как он хотел. Откуда я мог знать, что мне понадобится передатчик?..

– Ниоткуда. – Она опустила ладонь на его руку. Ширли видела, что с Уокером творится неладное. Она достаточно часто наблюдала, как это происходит. – Здесь есть что-нибудь такое, чем мы сможем воспользоваться? Думай, Уок. Сосредоточься.

Он покачал головой, указав на наушники:

– Этот микрофон бесполезен. Он лишь преобразует звук. Маленькие мембраны вибрируют… Погоди-ка… есть кое-что!

– Здесь? Где?

– Должны быть на складе у шахтеров. Передатчики. – Уокер изобразил, как держит коробочку и переключает тумблер. – Для радиодетонаторов. Я один такой чинил месяц назад. Он подойдет.

Ширли вскочила:

– Пойду принесу. А ты оставайся здесь.

– Но лестница…

– Мне ничего не грозит. Я пойду вниз, а не вверх.

Уокер кивнул.

– Ничего тут не меняй. – Она показала на рацию. – Не ищи новые голоса. Только ее. Оставь все как есть.

– Конечно.

Ширли наклонилась и сжала его плечо:

– Я быстро.

Когда она вышла из диспетчерской, к ней повернулись десятки лиц. В широко раскрытых глазах читались вопросы, рты были приоткрыты. Ей захотелось крикнуть, перекрывая гул генератора, что Джульетта жива, что они не одиноки, что в запретном мире снаружи тоже живут люди. Хотелось, но у нее не было времени. Она торопливо подошла к ограждению генератора и отыскала Кортни:

– Привет…

– У вас там все хорошо? – спросила Кортни.

– Да, нормально. Ты не окажешь мне услугу? Присмотри за Уокером, пока меня не будет.

Кортни кивнула:

– А куда ты?..

Но Ширли уже бежала к главному выходу. Она протиснулась через группу людей, столпившихся в проходе. Дженкинс стоял снаружи вместе с Харпером. Они смолкли, когда Ширли промчалась мимо.

– Эй! – Дженкинс схватил ее за руку. – А ты куда бежишь?

– В кладовую шахтеров. – Она вырвала руку. – Я быстро…

– Никуда ты не пойдешь. Мы собираемся взорвать лестницу. Эти идиоты сами идут нам в руки.

– Что вы хотите взорвать?

– Лестницу, – повторил Харпер. – Она уже заминирована. Как только они до нее доберутся и начнут пробиваться сюда… – Он сложил ладони, показывая шар, потом резко развел их, изображая взрыв.

– Вы не понимаете. – Она повернулась к Дженкинсу. – Это нужно для рации.

– У Уокера был шанс, – нахмурился Дженкинс.

– Мы ловим много разговоров. А ему очень нужна деталь. Я сбегаю быстро, клянусь.

– Сколько осталось времени до взрыва? – спросил Дженкинс у Харпера.

– Пять минут, сэр.

– У тебя есть четыре, – сказал он Ширли. – Но убедись, что…

Последних слов Ширли уже не услышала. Она пробежала мимо буровой вышки с печально опущенной головой, мимо цепочки озадаченных мужчин – стволы их винтовок были устремлены туда, куда она направлялась.

Ширли выскочила на верхнюю площадку лестницы и сбежала на этаж ниже. Вверху кто-то предупреждающе крикнул. Спускаясь дальше, она подняла голову и увидела двух шахтеров с тротиловыми шашками.

На нижнем этаже она свернула с лестницы и направилась к шахте. В коридорах было тихо, безмолвие нарушало лишь ее дыхание и стук каблуков.

Джульетта. Жива.

Человек, отправленный на очистку, выжил.

Ширли свернула в следующий коридор и побежала мимо жилищ тех, кто работал в глубине, – шахтеров и нефтяников. Тех, кто теперь сверлил стволы винтовок вместо скважин и держал оружие вместо инструментов.

И это новое знание, эта невероятная новость, этот секрет… Из-за него грядущее сражение казалось сюрреалистичным. Мелочным. Зачем сражаться, если за стенами есть места, куда можно уйти? Если ее подруга все еще там? Не лучше ли будет последовать за ней?

Ширли пришла на склад. Две минуты, вероятно, уже прошли. Сердце у нее колотилось. Дженкинс наверняка не станет взрывать лестницу, пока она не вернется. Ширли прошла вдоль полок, заглядывая в коробки и выдвижные ящики. Она знала, как выглядит передатчик. Тут где-то должны лежать несколько штук. Ну где же они?

Ширли проверила шкафчики, сбросив на пол висящие там грязные комбинезоны, вышвырнув каски. Но ничего не нашла. Сколько времени у нее осталось?

Тогда она заглянула в маленький кабинет мастера, выбив дверь и обшарив стол. В выдвижных ящиках она не нашла ничего. На полках у стены – тоже. Один большой металлический ящик внизу не открывался. Он был заперт.

Ширли отошла на шаг и врезала по нему ботинком. Затем ударила окованным сталью носком – еще раз, и еще. На жести в районе замка появилась вмятина. Ширли ухватилась за край, рванула и выломала хлипкий запор – ящик со скрипом выдвинулся.

Взрывчатка. Динамитные шашки. И несколько маленьких радиодетонаторов – она знала, что их вставляют в шашки для подрыва. А рядом она увидела три передатчика, нужные Уокеру.

Ширли взяла два передатчика, несколько детонаторов и сунула их в карман. Она прихватила еще и две динамитные шашки – просто потому, что они подвернулись под руку и Ширли сочла, что они могут пригодиться. Затем она выбежала из кабинета и через склад помчалась обратно к лестнице.

Она потратила слишком много времени. В груди было холодно и пусто. При каждом тяжелом вдохе там что-то хрипело. Ширли мчалась изо всех сил, сосредоточившись лишь на том, чтобы переставлять ноги.

Свернув в конце коридора, она снова задумалась о том, насколько нелепа эта война. Погиб Нокс, не стало Маклейн. Сражались бы люди, если бы их великие лидеры остались с ними? Не пошли бы они другим путем? Более разумным?

Добежав до лестницы, Ширли отругала себя за безрассудство. Пять минут наверняка уже прошли. Вот-вот громыхнет взрыв, ее оглушит ударной волной. Перепрыгивая через две ступени, Ширли выскочила наверх и увидела, что шахтеры уже ушли. Над самодельными стволами на нее уставились встревоженные глаза.

– Беги! – крикнул кто-то, размахивая руками и поторапливая ее.

Ширли отыскала взглядом Дженкинса. Тот присел, сжимая винтовку, рядом с ним был Харпер. Побежав к ним, она едва не споткнулась о тянущиеся к лестнице провода.

– Взрывай! – рявкнул Дженкинс.

Кто-то нажал на кнопку.

Пол содрогнулся. Ширли упала и сильно ударилась, скользнув подбородком по рельефным ромбикам на листах облицовки и едва не выронив динамитные шашки.

Когда она поднялась на колени, в ушах у нее все еще звенело. За перилами лестницы перемещались какие-то люди, винтовки посылали пулю за пулей в облако дыма, выползающее из дыры с искореженными и зазубренными стальными краями. Оттуда слышались глухие крики раненых.

Пока мужчины сражались, Ширли похлопала себя по карманам и отыскала в одном передатчики.

Грохот войны вновь начал отдаляться, становясь несущественным, пока она торопливо шла к генераторной, обратно к Уокеру. У нее кровоточила губа, но Ширли не думала об этом – ее мысли были заняты более важными вещами.

Джульетта двигалась сквозь холодную темную воду, натыкаясь то ли на потолок, то ли на стены, – во мраке было не разобрать. Она перехватывала обмякший шланг отчаянными рывками, понятия не имея, насколько быстро перемещается, пока не врезалась в лестницу и ее нос не ударился о пластик шлема. Ошеломленная, Джульетта начала всплывать, выпустив шланг.

Постепенно приходя в себя, она стала нашаривать драгоценную путеводную нить. Нащупала что-то перчаткой, сжала и уже собралась подтянуться, но тут сообразила, что это электрический кабель. Выпустив его, Джульетта развела руки в кромешной тьме. Ноги обо что-то стукнулись. Невозможно было разобрать, где верх, а где низ.

Когда она прижалась к жесткой поверхности, то решила, что, скорее всего, всплыла.

Оттолкнувшись от предполагаемого потолка, Джульетта двинулась туда, где надеялась отыскать пол. Ее руки в чем-то запутались, она ощутила нечто длинное поперек груди и схватилась за это, ожидая снова почувствовать кабель, но была вознаграждена, обнаружив под пальцами упругий шланг. Он больше не подавал воздух, зато указывал путь наружу.

Джульетта дернула шланг в одну сторону – он с легкостью поддался, тогда она дернула в другую – шланг натянулся. Он шел вверх и за угол, поднимаясь на шесть маршей лестницы, и ей предстояла битва за каждый дюйм. Джульетта продвигалась, перебирая шланг, всякий раз вытягивая руку далеко вперед, чтобы оттолкнуться от стен, потолка и ступеней. Ей казалось, что это противостояние длится вечно.

К тому времени, когда Джульетта достигла верха лестницы, она уже задыхалась. Она понимала, что дело не в усталости – у нее кончался воздух. Она сожгла те остатки кислорода, что еще сохранились внутри комбинезона. А за ее спиной тянулись сотни метров невидимого шланга, высосанного досуха.

Пробираясь по коридору, Джульетта снова попробовала связаться с Соло. Комбинезон тянуло к потолку медленно: он был уже не таким плавучим, как прежде.

– Соло! Ты меня слышишь?

При мысли о толще воды над головой и создаваемом ею давлении Джульетта начинала задыхаться. Сколько воздуха в комбинезоне? На несколько минут? А как долго она будет всплывать? Скорее всего, это займет куда больше времени. Вероятно, в каком-нибудь из здешних темных коридоров есть баллоны с кислородом, но как их найти? Здесь не ее дом. У нее нет времени на поиски. Оставалось двигаться к лестнице – и далее на поверхность.

Подтягиваясь и отталкиваясь, Джульетта преодолела последний поворот и выбралась в главный коридор. Мышцы отчаянно напоминали о том, что им катастрофически не хватает кислорода и все труднее сражаться с жестким и неуклюжим комбинезоном и вязкой водой. И тут Джульетта поняла, что чернильно-черная вода слегка посветлела, обретя цвет древесного угля. У мрака появился зеленый оттенок.

Джульетта скрестила ноги и собралась с мыслями, ударяясь о потолок и представляя впереди проходную с турникетом и главную лестницу. Она тысячи раз ходила по таким же коридорам – и дважды в полной темноте, когда отказали главные предохранители. Ей вспомнилось, как она брела на ощупь, успокаивая товарищей: «Все будет хорошо, оставайтесь на месте, я со всем справлюсь».

Теперь Джульетта пыталась проделать то же для самой себя. Убедить себя, что все будет хорошо, надо лишь двигаться дальше и не паниковать.

Когда она добралась до проходной, голова начала кружиться. Вода впереди светилась зеленью и манила – Джульетта знала, что там она сможет перестать барахтаться вслепую. Там ее шлем больше не будет утыкаться в невидимые препятствия.

Рука зацепилась за кабель. Джульетта стряхнула его и направилась вперед, к высокой колонне воды вокруг затопленной лестницы.

По пути ее накрыл первый спазм, похожий на икоту, – мощная судорога, инстинктивный порыв глотнуть воздуха. Джульетта выпустила шланг и почувствовала, как грудь разрывается от необходимости дышать. Ее охватило искушение сбросить шлем и набрать полную грудь воды. Ей казалось, что она может дышать водой. «Просто дай себе шанс, – подсказывал внутренний голос. – Надо всего лишь вдохнуть воды». Что угодно, лишь бы не отработанный воздух внутри комбинезона, предназначенного, чтобы не пропускать токсины снаружи.

Когда Джульетта выбралась на лестницу, горло опять сдавил спазм, и она закашлялась. Веревка висела на месте, удерживаемая гаечным ключом. Джульетта подплыла к ней, зная, что уже поздно. А когда дернула за веревку, та вдруг ослабла, и ее верхний конец стал опускаться, медленно свиваясь петлями.

Джульетта дрейфовала к поверхности: давления внутри комбинезона почти не осталось, и быстро всплыть она не могла. Снова накатил спазм, и она поняла, что шлем надо снять. У нее кружилась голова, она вот-вот могла потерять сознание.

Джульетта стала нашаривать застежки на металлическом воротнике, испытывая острое дежавю. Только на этот раз мысли в голове путались. Она вспомнила суп, гнилостную вонь и то, как выползала из темной кладовой. Вспомнила про нож.

Похлопав по груди, она нащупала рукоятку, торчащую из кармана. Кое-какие инструменты вывалились из кармашков и болтались на веревочках, предназначенных, чтобы они не потерялись. Теперь эти веревочки только мешали, а инструменты стали дополнительными грузами, тянущими вниз.

Джульетта медленно поднималась вдоль лестницы, дрожа всем телом от холода и корчась от недостатка кислорода. Позабыв о здравом смысле, утратив всякое представление о том, где она находится, Джульетта могла думать только об окутавшем голову ядовитом тумане. Она вставила кончик ножа в первую застежку на воротнике и сильно нажала.

Послышался щелчок, и холодная струйка замочила шею. Из-под шлема вырвался небольшой пузырь и мелькнул перед щитком. Отыскав вторую застежку, Джульетта вставила в нее нож, и шлем отошел. Ледяная вода окружила ее лицо, заполнила комбинезон и потянула вниз – туда, откуда Джульетта поднялась.

Ледяной холод мгновенно привел ее в чувство. Когда в глаза хлынула вода, Джульетта заморгала и увидела в руке нож. Купол шлема, вращаясь, уходил во мрак, подобно воздушному пузырю, плывущему не в ту сторону. Она медленно тонула следом, воздуха в легких не осталось. На нее давили десятки метров воды.

Джульетта сунула нож в какой-то карман на груди, увидела отвертки и гаечные ключи, свисающие на веревочках, и, оттолкнувшись, подплыла к шлангу, все еще ведущему к поверхности сквозь четыре этажа, заполненные водой.

Пузыри выходили из воротника, скользили вдоль шеи и сквозь волосы. Джульетта ухватилась за шланг и остановила погружение. Подтянулась вверх. Легкие отчаянно просили глоток воздуха, или воды, или чего угодно. Желание сделать вдох становилось непреодолимым. Она начала подтягиваться вдоль шланга и тут увидела лучик надежды.

Пузыри воздуха. Возможно, оставшиеся после ее погружения. Они перекатывались расплавленным припоем с нижней стороны ступеней винтовой лестницы.

В горле Джульетты пророкотал какой-то звук – крик отчаяния или усилия. Она принялась барахтаться, борясь с тонущим комбинезоном, затем ухватилась за перила лестницы. Подтягиваясь и отталкиваясь от перил, она добралась до ближайшего воздушного кармана, ухватилась за край лестницы и прижалась губами к металлической изнанке ступени.

Джульетта отчаянно втянула воздух и всосала при этом много воды. Закашлялась, нос обожгло попавшей внутрь жидкостью. Джульетта едва не вдохнула полные легкие воды. Она ощутила, как колотится сердце, готовое вырваться из груди, и снова прижалась лицом к влажной ржавой изнанке ступени. Вытянутыми дрожащими губами она ухитрилась осторожно напиться воздухом.

Вспышки перед глазами исчезли. Джульетта отвела голову в сторону и выдохнула подальше от ступеней, проводила взглядом пузырьки, а затем прижалась лицом к металлу, чтобы сделать новый вдох.

Воздух.

Она заморгала, позволяя воде смыть невидимые слезы напряжения, отчаяния и облегчения. Посмотрев вверх вдоль изогнутого лабиринта металлических ступеней, многие из которых напоминали гибкие зеркала – там, где движение воды заставляло колыхаться скопившийся под ними воздух, Джульетта увидела чудесный путь к спасению. Отталкиваясь ногами, она стала перемещаться, преодолевая по нескольку ступеней. Она перебирала руками, поднимаясь к очередному воздушному карману, выпивала воздух из полостей дюймовой глубины – такие имелись под каждой ступенью – и мысленно благодарила крепкие сварные швы там, где металлические пластины сотни лет назад были приварены к лестнице. Каждая ступень имела ребра жесткости по периметру – иначе она не выдержала бы миллионы ударов подошв, – и теперь эти бортики сохраняли воздух. Губы скользили по металлу, рот наполнял вкус ржавчины, но сейчас Джульетта была готова целовать спасительные железяки.

Зеленые аварийные лампы вокруг светили ровно, поэтому Джульетта не замечала, как позади остается одна лестничная площадка за другой. Ее мысли полностью сосредоточились на ином: преодолеть пять ступеней после вдоха, потом шесть, потом длинный отрезок почти без воздуха, избавиться от воды, попавшей в рот… Джульетта поднималась целую вечность, превозмогая тяжесть наполнившегося водой комбинезона и болтающихся инструментов и даже не думая о том, чтобы остановиться и обрезать их. Оттолкнуться и подтянуться, перебирая руками от ступени к ступени, глубоко и медленно вдохнуть воздух, выпить эту очередную ступеньку досуха, выдохнуть в стороне от лестницы, чтобы пузыри не попали под какую-нибудь верхнюю ступеньку, не торопиться. Преодолеть еще пять ступенек… Это стало игрой, наподобие классиков: перепрыгнуть пять квадратиков, не жульничать, на меловые линии не наступать. Джульетта хорошо играла в классики, и нынешняя игра давалась ей все лучше.

И вдруг – зловоние бензина и нефти, вкус ядовитой маслянистой пленки на поверхности, и ее голова вынырнула под ступенькой.

Джульетта резко выдохнула и закашлялась, вытирая лицо. Она всплыла под лестницей. Отдышавшись, она рассмеялась и оттолкнулась, ударившись головой об острый стальной край ступеньки. Свободна! Джульетта быстро погрузилась в воду, проплыла вокруг перил и вынырнула. Глаза слезились от грязи. Громко молотя по воде руками и окликая Соло, Джульетта перебралась через перила. И наконец дрожащими коленями встала на ступени.

Она выжила. Согнув шею, задыхаясь и хрипя, с онемевшими ногами, она попыталась издать победный крик, но получился лишь жалобный стон. Она замерзала. Джульетту колотило от холода, когда она ползла по ступеням. Не дребезжал компрессор, ничьи руки не тянулись, чтобы помочь ей.

– Соло?..

Преодолев шесть ступеней, она выбралась на площадку и перекатилась на спину. Некоторые инструменты зацепились и тянули ткань в тех местах, где были привязаны. Из комбинезона лилась вода, щекотала шею, собиралась лужей вокруг головы, затекала в уши. Джульетта повернула голову – следовало снять этот ледяной комбинезон – и увидела Соло.

Он лежал на боку с закрытыми глазами. На лице его была кровь, кое-где уже засохшая.

– Соло?

Протянув мелко дрожащую от холода руку, она пошевелила его. Что он с собой сделал?

– Эй! Да вставай же, черт тебя побери!

Зубы у нее стучали. Она схватила Соло за плечо и яростно затрясла:

– Соло! Мне нужна помощь!

Глаз Соло чуточку приоткрылся. Он несколько раз моргнул, потом согнулся пополам и закашлялся.

– Помоги, – попросила она и стала нашаривать молнию на спине, не понимая, что это Соло нужна помощь.

Откашлявшись, он перекатился на спину. Из раны на голове все еще текла кровь, и свежие струйки начали сочиться поверх уже засохших.

– Соло?

Он простонал. Джульетта подтянулась ближе, едва ощущая свое тело. Соло что-то прошептал, хрипло и неразборчиво.

– Эй…

Она приблизила к нему лицо, ощущая, как онемели и распухли ее губы и как от нее воняет бензином.

– Не мое имя…

Он откашлялся кровью. Его рука чуть шевельнулась, словно желая прикрыть рот, но так и не смогла подняться.

– Не мое имя, – повторил он.

Голова Соло перекатывалась из стороны в сторону, и Джульетта наконец-то поняла, что он серьезно ранен. Мысли у нее прояснились достаточно, чтобы осознать, в каком он состоянии.

– Лежи спокойно, – прохрипела она. – Соло, мне надо, чтобы ты лежал спокойно.

Она попробовала подтянуться выше, заставить себя двигаться. Соло моргнул и уставился на нее. На его бороде ярко алела кровь.

– Не Соло, – произнес он, напрягая голос. – Меня зовут Джимми…

Он опять закашлялся и закатил глаза.

– …И я не думаю…

Он зажмурился от боли.

– …Больше не думаю, что я был…

– Держись, не уходи, – взмолилась Джульетта. По ее замерзшему лицу катились горячие слезы.

– …Что я все это время был один, – прошептал он.

Его голова безвольно завалилась набок и замерла на холодном стальном полу.

Вода в кастрюльке на плите шумно кипела, источая пар. Крохотные капельки перелетали через край. Лукас снял с жестянки плотно пригнанную крышку и вытряхнул в ситечко несколько чайных листьев. Руки у него дрожали, когда он опускал заварку в свою кружку. Он поднял кастрюльку, и немного воды пролилось на горелку. Послышалось шипение, слегка запахло горелым. Заливая листья кипятком, он краем глаза наблюдал за Бернардом.

– Я просто не понимаю, – сказал Лукас, держа кружку обеими руками и согревая ладони. – Как кто-то решился?.. Как вообще можно сделать нечто подобное специально? – Он тряхнул головой и уставился в кружку, где несколько листиков уже вырвались на свободу и плавали вокруг ситечка. Затем он посмотрел на Бернарда. – И вы знали? Откуда? Как вы могли узнать?

Бернард нахмурился. Он почесал усы, положив другую руку на живот:

– Хотел бы я этого не знать. И теперь ты сам понимаешь, почему некоторые вещи должны быть похоронены. Любопытство может раздуть тлеющие угольки и спалить укрытие дотла. – Он уставился на свои ботинки. – Я сложил картину из кусочков, примерно как и ты, просто выяснив то, что нам следует знать для этой работы. Вот почему я выбрал тебя, Лукас. Ты да еще несколько – буквально считаные единицы – человек имеют представление о том, что хранится на серверах. Ты уже готов узнать больше. Можешь представить, что станет, если ты расскажешь что-либо из этого одному из тех, кто работает в красном или зеленом комбинезоне?

Лукас покачал головой.

– Знаешь, такое уже случалось. Именно так погибло Десятое укрытие. Я сидел там… – Бернард показал на кабинетик с книгами, компьютером и шипящей рацией, – и слушал, как это происходило. Ученик моего коллеги оттуда транслировал свое безумие всем, кто мог его слышать.

Лукас рассматривал настоявшийся чай. Несколько чаинок крутились в потемневшей воде, остальные так и не сумели вырваться из заключения в ситечке.

– Вот почему настройки радио блокированы, – сказал он.

– И по той же причине мы запираем тебя.

Лукас кивнул. Он подозревал это.

– А как долго вас тут продержали?

Он взглянул на Бернарда и отчетливо вспомнил, как шериф Биллингс осматривал пистолет, когда к нему приходила мать. Они что, подслушивали разговор? И если бы Лукас ляпнул что-то не то, его и мать застрелили бы?

– Я провел здесь чуть больше двух месяцев, пока мой наставник не решил, что я готов и что я усвоил и понял все изученное. – Бернард скрестил руки на животе. – Мне искренне хотелось бы, чтобы ты не задавал этот вопрос, чтобы не догадался обо всем слишком быстро. Такое лучше узнавать, когда ты старше.

Лукас сжал губы и кивнул. Странно было вот так запросто беседовать с тем, кто старше, кто знает намного больше, кто гораздо мудрее. Он представил, что это нечто вроде разговора сына с отцом, – только разговор был о спланированном уничтожении всего мира.

Лукас наклонил голову и вдохнул аромат чая. Запах мяты был подобен путеводной нити сквозь царящий вокруг хаос, он будто воздействовал на центр удовольствия где-то в глубине мозга. Лукас вдохнул аромат, задержал дыхание, потом медленно выдохнул. Бернард подошел к маленькой плите в углу кладовой и стал заваривать чай для себя.

– Как они это сделали? – спросил Лукас. – Чтобы убить так много людей. Вы знаете как?

Бернард пожал плечами. Он постукивал по жестянке, насыпая чай в ситечко.

– Насколько мне известно, они способны на подобное и сейчас. Никто не говорил, как долго это предполагалось делать. Есть опасение, что небольшие группы выживших все еще существуют где-то на планете. Операция «Пятьдесят» совершенно теряет смысл, если выживет кто-то еще. Популяция должна быть гомогенной…

– Человек, с которым я разговаривал, сказал, что мы и есть уцелевшие. Только пятьдесят укрытий…

– Сорок семь. Да, мы уцелевшие, насколько нам известно. Трудно представить, чтобы кто-то еще оказался настолько же хорошо подготовлен. Но все-таки есть вероятность. Ведь прошло всего двести лет.

– Двести? – Лукас прислонился к стойке. Он приподнял кружку, но запах мяты утратил свою магическую силу. – Значит, двести лет назад мы решили…

– Они. – Бернард наполнил свою кружку кипятком. – Они решили. Не включай в их число себя. И уж точно не включай меня.

– Ладно, они решили уничтожить мир. Стереть все. Зачем?

Бернард поставил кружку на плиту, чтобы чай настоялся. Снял очки, протер запотевшие стекла, потом указал очками на кабинет и стену с массивными книжными полками:

– Из-за худшей части нашего Наследия, вот из-за чего. Во всяком случае, так, по моему мнению, они ответили бы, если бы все еще были живы. – Он понизил голос и пробормотал: – Но они давно сдохли, и слава богу.

Лукас содрогнулся. Ему до сих пор не верилось, что кто-то мог принять такое решение, – какими бы ни были исходные условия. Он подумал о миллиардах людей, живших под звездами сотни лет назад. Никто не в состоянии убить так много. Как можно отнять столько жизней – и сделать это с легкостью?

– И теперь мы работаем на них. – Лукас плюнул. Он подошел к раковине, вытащил ситечко из кружки и положил на нержавейку, чтобы из него вытекли остатки чая. Отхлебнул осторожно, чтобы не обжечься. – Вы сказали не включать нас, но теперь мы часть всего этого.

– Нет. – Бернард отошел от плиты и встал перед небольшой картой мира, висящей над нишей с обеденным столиком. – Мы не принимали никакого участия в том, что натворили эти сволочи. Если бы я добрался до тех, кто это сделал, если бы оказался в одной комнате с ними, я убил бы их всех до последнего. – Бернард шлепнул по карте ладонью. – Убил бы голыми руками.

Лукас промолчал и не шевельнулся.

– Они не оставили нам шанса. Все это не то, чем кажется. – Он обвел рукой комнату. – Это тюрьмы. Клетки, а не дома. Предназначенные не для того, чтобы защищать нас, а чтобы заставить под угрозой смерти воплощать их представления.

– Их представления о чем?

– О мире, в котором все люди одинаковые. В котором в каждого из нас вложено слишком много, чтобы тратить наше время на войны. Чтобы расходовать средства, охраняющие одни и те же ограниченные ресурсы. – Он поднял кружку и шумно отхлебнул. – Таково мое предположение, во всяком случае. После десятилетий чтения. Те, кто сделал это, возглавляли могущественную страну, которая начала распадаться. Они предвидели конец, свой конец, и это напугало их. Когда их время начало истекать – не забывай, что это тянулось десятилетиями, – они решили, что у них остался единственный шанс сохранить себя. Сохранить то, что они называли своим образом жизни. И потому они запустили этот план.

– В полной тайне? Но как?

Бернард сделал еще один глоток, причмокнул и вытер усы.

– Кто знает… Не исключено, что в такое попросту никто не мог поверить. Или наградой за сохранение секретов стало включение в число избранных. Они тайком изготавливали все необходимое на таких огромных заводах, что ты и представить не можешь. И делали бомбы на предприятиях, которые, как я подозреваю, были частью всей этой схемы. И никто ни о чем не знал. В Наследии есть рассказы о людях из далекого прошлого, живших в стране, где правили великие короли – нечто вроде мэров, только властвовали они над гораздо большим количеством людей. Когда эти правители умирали, под землей сооружались тщательно продуманные палаты, и их наполняли сокровищами, для чего требовался труд сотен людей. Знаешь, как сохраняли в тайне местонахождение захоронений?

Лукас пожал плечами:

– Платили кучу читов?

Бернард рассмеялся и снял с языка прилипшую чаинку:

– У них не было читов. Нет, их способ заставить людей молчать работал безотказно. Их убивали.

– Своих же людей? – Лукас оглядел комнату, гадая, в какой из коробок находится книга с этой историей.

– Мы тоже способны убивать, чтобы хранить секреты. – Лицо Бернарда посуровело. – Когда-нибудь, когда ты сменишь меня, это станет частью твоей работы.

Лукас ощутил резкую боль внутри, когда начал догадываться, на какую работу согласился. По сравнению с ней убивать людей из винтовок казалось честным делом.

– Не мы создали этот мир, Лукас, но его выживание зависит от нас. Ты должен понять.

– Мы не можем изменить того, что есть, – пробормотал Лукас, – а только то, что будет.

– Мудрые слова. – Бернард глотнул чая.

– Да. Я только начинаю их понимать.

Бернард поставил кружку в раковину и сунул руку в карман комбинезона. Он секунду-другую рассматривал Лукаса, потом снова уставился на небольшую карту мира:

– Это сделали злые люди, но их уже нет. Забудь о них. Просто усвой вот что: в качестве извращенной формы самосохранения они заперли свои семьи. Заставили нас играть в игру, где нарушение правил означает смерть для всех. Всех до единого. Но жить по этим правилам, соблюдать их – означает страдания для всех.

Он поправил очки, подошел к Лукасу и похлопал его по плечу:

– Я горжусь тобой, сынок. Ты впитываешь все намного лучше, чем получалось у меня. А теперь отдохни. Освободи немного места в голове и сердце. Завтра будем заниматься дальше.

Он направился через кабинет в коридор и далее к лестнице.

Лукас кивнул и промолчал. Он дождался, пока Бернард удалится и лязг металла подскажет, что решетка опустилась на место, и лишь затем прошел через кабинет, чтобы взглянуть на большую схему – ту самую, с вычеркнутыми укрытиями. Он долго смотрел на значок первого укрытия, гадая, кто руководит всем этим и могут ли они тоже оправдывать свои действия тем, что условия были им навязаны. Сказать, что на самом деле они ни в чем не виноваты, а лишь смирились с тем, что унаследовали, играя в извращенную игру с гнусными правилами и держа почти всех в неведении и под замком.

Кто эти люди, черт побери? Может ли он представить себя одним из них?

И как Бернард не понимает, что тоже стал одним из них?

Дверь в генераторную захлопнулась, приглушив грохот перестрелки до отдаленного перестука. Ширли побежала к диспетчерской на подгибающихся от усталости ногах, не обращая внимания на вопросы друзей и коллег, желавших узнать, что происходит снаружи. Все они присели вдоль стен и за ограждением, напуганные взрывом и стрельбой. Уже перед дверью в диспетчерскую Ширли заметила нескольких рабочих из второй смены наверху главного генератора, где они что-то делали с выхлопной системой рокочущей машины.

– Достала, – прохрипела Ширли, закрывая за собой дверь в диспетчерскую.

Сидящие на корточках Кортни и Уокер взглянули на нее снизу вверх. Судя по вытаращенным глазам и изумлению на лице Кортни, Ширли поняла, что пропустила какое-то событие.

– Что случилось? – спросила она, протягивая Уокеру два передатчика. – Эй, вы меня слышите? Уок, она уже знает?

– Как такое возможно? – спросила Кортни. – Как она смогла выжить? И что с твоим лицом?

Ширли коснулась губы, потом разбитого подбородка, взглянула на пальцы. Они были мокрыми от крови. Ширли прижала ко рту рукав.

– Если рация заработает, – пробурчал Уокер, подсоединяя передатчик, – мы сможем спросить Джулс сами.

Ширли повернулась и выглянула в смотровое окошко диспетчерской, потом опустила рукав.

– Что там Карл с парнями делает с выхлопной трубой?

– У них появился план, как ее перенаправить, – пояснила Кортни, вставая.

Уокер принялся паять. Запах горячего флюса вызвал у Ширли воспоминания о мастерской старика. Уокер что-то бормотал о своем зрении. Кортни присоединилась к Ширли возле окошка.

– Куда перенаправить?

– В АйТи. Так, во всяком случае, сказала Хелен. Труба подачи охлаждающего воздуха в их серверную проходит через потолок здесь и лишь затем попадает в главную шахту. Кто-то обратил на это внимание на схеме и подумал, что можно нанести ответный удар.

– Значит, мы будем душить их выхлопами? – Ширли такой план встревожил. Она подумала, что сказал бы Нокс, если бы был жив и руководил механиками. Те мужчины и женщины, что работали в офисах АйТи, точно не являлись их главной проблемой. – Уок, скоро мы сможем поговорить с Джульеттой? Или хотя бы попробовать связаться с ней?

– Почти готово. Проклятые линзы, как некстати они разбились…

Кортни положила ладонь на руку Ширли:

– У тебя все хорошо? Как ты держишься?

– Я? – Ширли рассмеялась и тряхнула головой. Взглянула на пятна крови на рукаве, ощутила, как по груди стекает пот. – Я в полном шоке. Я совершенно не понимаю, что здесь происходит. В ушах до сих пор звенит после взрыва на лестнице. Кажется, я подвернула лодыжку. И жутко проголодалась. И ко всему прочему моя подруга оказалась не такой мертвой, как я полагала.

Она перевела дух.

Кортни продолжала смотреть на нее с тревогой. Ширли знала, что та спрашивала совсем не об этом.

– И да, мне не хватает Марка, – негромко добавила она.

Кортни обняла ее и прижала к себе:

– Прости. Я не хотела…

Ширли отмахнулась. Женщины стояли молча и наблюдали через окошко, как небольшая команда из второй смены работает на генераторе, стараясь перенаправить выхлопные газы машины размером с квартиру высоко наверх, к тридцатым этажам.

– Но знаешь что? Иногда я радуюсь, что его с нами нет. Такое бывает, когда я думаю, что и мне недолго осталось – что они вот-вот до нас доберутся. И я рада, что Марку не придется терзаться вместе с нами, тревожиться из-за того, что они с нами сделают. И что я больше не увижу, как он уходит воевать, как сидит на урезанном пайке и занимается прочими безумствами. – Она показала на людей на генераторе. Ширли знала, что Марк сейчас или руководил бы этой ужасной работой, или прижимался бы щекой к прикладу винтовки.

– Прием. Проверка связи. Прием, прием.

Женщины обернулись. Наморщив от сосредоточенности лоб, Уокер щелкал красным тумблером передатчика, микрофон гарнитуры торчал у него возле подбородка.

– Джульетта? Ты меня слышишь? Прием!

Ширли подошла к Уокеру, присела рядом на корточки, положила руку на его плечо. Все трое уставились на наушники, дожидаясь ответа.

«Да?»

Из маленьких динамиков послышался негромкий голос. Ширли прижала ладонь к груди: от этого чуда – ответа – у нее перехватило дыхание. И лишь через долю секунды она поняла, что говорит не Джульетта. Голос был другой.

– Это не она, – удрученно прошептала Кортни.

Уокер махнул рукой, чтобы женщина замолчала. Громко щелкнул красный тумблер – Уокер переключился на режим передачи.

– Прием. Меня зовут Уокер. Мы приняли сообщение от друга. Там есть еще кто-нибудь?

– Спроси, где они, – прошипела Кортни.

– Где именно вы находитесь? – добавил Уокер, прежде чем щелкнуть тумблером.

В динамиках раздался треск, а затем послышался голос:

«Мы нигде. Вы никогда нас не найдете. Держитесь от нас подальше».

Пауза, шипение статики.

«А ваш друг мертв. Мы его убили».

Вода внутри комбинезона была ледяной, воздух вокруг – холодным, а их сочетание и вовсе представлялось смертельным. Пока Джульетта работала ножом, зубы у нее громко стучали. Она провела лезвием по мокрой оболочке комбинезона – с ощущением, что уже делала это прежде.

Первыми отделились перчатки, нарушив целостность комбинезона. Из всех надрезов полилась вода. Джульетта потерла окоченевшие руки, едва их ощущая. Она резала материал на груди, поглядывая на Соло. Тот лежал неподвижно, как покойник. Большой гаечный ключ пропал. Сумка с вещами – тоже. Компрессор лежал на боку, придавив согнутый шланг. Из-под слабо завинченного колпачка топливного бака сочился бензин.

Джульетта замерзала. Она едва могла дышать. Разрезав материал на груди, она просунула в дыру ноги, развернула комбинезон спиной вперед и попыталась отделить полосу липучки.

Пальцы у нее настолько онемели, что она не смогла сделать даже этого. Тогда она прошлась вдоль полосы ножом, разрезая липучку, закрывающую молнию. Стиснув пальцы так, что они побелели, она расстегнула молнию и сбросила с себя комбинезон. Мокрый, он потяжелел вдвое. Джульетта осталась в двух слоях черного нижнего комбинезона, все еще насквозь мокрая и дрожащая, с ножом в трясущейся руке. А рядом лежало тело человека, пережившего все, что обрушил на него этот отвратительный мир, кроме ее появления.

Джульетта подошла к Соло и приложила пальцы к его шее. Руки у нее были ледяные; она не нащупала пульс, но не была уверена, что смогла бы.

С трудом поднявшись, она едва не упала и ухватилась за перила лестничной площадки. Пошатываясь, она побрела к компрессору, понимая, что ей необходимо согреться. Ей безумно хотелось спать, но она знала, что если заснет, то уже не проснется.

Канистра с бензином все еще была полна. Джульетта попыталась отвинтить колпачок, но руки настолько окоченели, что все попытки оказались бесполезными. Дыхание вырывалось облачками пара, напоминая Джульетте о тепле, которое она теряет.

Джульетта взяла нож. Держа его обеими руками, она вонзила острие в колпачок. Вращать плоскую рукоятку оказалось легче, чем скользкий пластик. Как только колпачок поддался, Джульетта положила нож на колени и завершила дело руками.

Наклонив канистру над компрессором, она полила бензином большие резиновые колеса, корпус и мотор. Она все равно никогда уже не захочет использовать его снова, никогда не доверит машине снабжать себя воздухом. Поставив канистру, опустевшую лишь наполовину, Джульетта отодвинула ее ногой подальше от компрессора. Бензин просачивался сквозь металлическую решетку, капли мелодично постукивали о водную поверхность внизу, и на ядовитой пленке появлялись новые радужные разводы.

Держа нож лезвием вниз и тупой стороной от себя, Джульетта ударила им по металлическим пластинам радиатора. После каждого взмаха она отдергивала руку, ожидая увидеть мгновенно вспыхнувшее пламя. Но искры не было. Джульетта стала бить сильнее, сожалея, что приходится так использовать ее единственное средство защиты. Неподвижное тело Соло напоминало, что нож может ей понадобиться, если она сумеет побороть этот смертельный холод…

Нож ударил по пластине, сделав на ней зарубку, послышался легкий хлопок, и по руке поползло тепло.

Джульетта выронила нож и замахала рукой, но пламени на себе не обнаружила. Зато горел компрессор. И часть решетки тоже.

Когда огонь начал угасать, она взяла канистру и плеснула еще немного бензина. Большой шар оранжевого пламени с шипением рванулся в воздух. Колеса с потрескиванием загорелись. Джульетта присела, ощущая жар пляшущего огня, пылающего по всей металлической поверхности компрессора. Она начала раздеваться, время от времени поглядывая на Соло и пообещав себе, что не оставит его тело и вернется за ним.

В конечности вернулись ощущения – сперва частично, затем вместе с покалывающей болью. Обнаженная, Джульетта свернулась калачиком возле небольшого костра и потерла руки, согревая ладони теплом своего дыхания. Еще дважды ей пришлось кормить голодный скупой огонь. Лишь колеса горели хорошо, избавив Джульетту от необходимости снова высекать искру. Блаженное тепло понемногу распространялось и по полу площадки, согревая кожу в тех местах, где она касалась металла.

Зубы у Джульетты яростно стучали. Она поглядывала на лестницу, поддавшись новому страху – что в любой момент послышится топот спускающихся ног и она окажется в ловушке, зажатая между людьми и ледяной водой. Она подобрала нож, выставила его перед собой, держа обеими руками, и постаралась усилием воли заставить себя не дрожать так сильно.

Отражение лица на лезвии заставило ее встревожиться еще больше. Она выглядела бледной, как привидение. Губы были фиолетовыми, вокруг запавших глаз залегли темные круги. Она едва не рассмеялась, увидев, как дрожит подбородок и стучат зубы, и подползла ближе к огню. Оранжевые отсветы плясали на лезвии, бензин капал сквозь решетку пола, растекаясь по воде радужными пятнами.

Когда остатки топлива стали догорать, а пламя – съеживаться, Джульетта решила уходить. Она все еще дрожала, но в глубине шахты, на таком удалении от электричества АйТи, она ничего не могла поделать с холодом. Джульетта потрогала черное белье, которое недавно сняла. Один комплект остался скомканным и был все еще насквозь мокрым. Второй она разложила на полу, но не сообразила повесить сушиться. Белье все еще оставалось влажным, но лучше было надеть его и согреть на себе, чем позволить холодному воздуху высасывать тепло из тела. Джульетта сунула ноги в штанины, протиснула руки в рукава и застегнула молнию спереди.

Босиком, на трясущихся ногах она вернулась к Соло. На этот раз она смогла пощупать его шею. Он все еще был теплым. Джульетта не могла вспомнить, как долго тело покойника остывает. И тут она ощутила на его шее слабую и редкую пульсацию. У него билось сердце.

– Соло! – Она потрясла его за плечи. – Эй! – Какое имя он тогда прошептал? Джульетта вспомнила. – Джимми!

Когда она трясла его за плечи, голова у него моталась. Под растрепанными волосами было много крови. Большая ее часть уже запеклась. Джульетта осмотрелась в поисках сумки – они принесли еду, воду и сухую одежду, чтобы переодеться по возвращении, – но сумка исчезла. Тогда Джульетта схватила второй комплект белья. Она не могла поручиться за чистоту воды, пропитавшей ткань, – но лучше была такая вода, чем никакой. Стиснув ткань в тугой комок, она выжала несколько капель на губы Соло и еще немного – на голову, затем отвела назад волосы, чтобы осмотреть рану, ощупала рассеченную кожу. Как только в открытую рану попала вода, Соло отпрянул. В бороде желтой полоской мелькнули зубы, когда он завопил от боли, а руки вскинулись, напряженно замерев перед лицом. Он еще не пришел в себя окончательно.

– Соло. Эй, все хорошо.

Она прижала его к себе, пока он приходил в сознание, вращая глазами и моргая.

– Все хорошо, – повторила Джульетта. – Ты поправишься.

Она протерла рану комком мокрой ткани. Соло застонал и схватил ее за запястье, но не стал его отводить.

– Жжет, – сказал он, моргнул и осмотрелся. – Где я?

– Внизу, – напомнила Джульетта, радуясь тому, что он заговорил. Она чуть не расплакалась от облегчения. – Думаю, на тебя напали…

Он попытался сесть, зашипев от боли и стиснув ей запястье.

– Полегче, – предупредила она, пытаясь снова его уложить. – У тебя большая рана на голове.

Его тело расслабилось.

– Где они? – спросил он.

– Не знаю. Что ты помнишь? Сколько их было?

Соло закрыл глаза. Джульетта протирала его рану.

– Только один. Кажется. – Он широко раскрыл глаза, словно шокированный воспоминанием о нападении. – Моего возраста.

– Нам надо вернуться наверх, – сказала Джульетта. – Подняться туда, где тепло, вымыть тебя, а мне – высохнуть. Как думаешь, ты сможешь идти?

– Я не сумасшедший.

– Я знаю.

– Вещи, которые перемещались, и свет – это был не я. Я не сумасшедший.

– Нет, – согласилась Джульетта.

Она вспомнила все те случаи, когда думала подобное о себе. Такое всегда происходило на нижних уровнях укрытия, обычно когда она мародерствовала в отделе снабжения.

– Ты не сумасшедший, – успокоила она Соло. – Ни капельки не сумасшедший.

Лукас не мог заставить себя учиться – во всяком случае, учить то, что ему полагалось. Раскрытый том Правил лежал на деревянном столике, склоненная маленькая лампа на гибкой ножке заливала его пятном теплого света. Вместо того чтобы заниматься, Лукас стоял перед схемой на стене, глядя на расположение укрытий, очень похожее на расположение серверов в комнате у него над головой, и прислушиваясь к рации, транслирующей звуки далеких боев.

Шло решительное наступление. Отряд Симса потерял несколько человек после мощного взрыва где-то на лестнице – но не на главной лестнице, – и теперь они вели бой, который, как они надеялись, должен стать последним. Из маленьких динамиков рации доносились разбавленные потрескиванием статики переговоры бойцов, согласовывающих свои действия. Бернард выкрикивал им приказы из своего офиса этажом выше; и когда ему отвечали, голоса всегда звучали на фоне перестрелки.

Лукас знал, что ему не следует это слушать, но не мог остановиться. В любой момент могла позвонить Джульетта и спросить про новости. Она захочет узнать, что произошло, как наступил конец, и хуже самого рассказа будет лишь признание, что он ничего не знает, потому что у него не было сил слушать.

Протянув руку к схеме, Лукас коснулся округлого значка Семнадцатого укрытия. Он чувствовал себя божеством, обозревающим строения с высоты. Лукас представил, как его рука пронзает темные облака над Джульеттой и ложится на крышу сооружения, построенного для тысяч людей. Он провел пальцами по красному кресту, перечеркивающему укрытие на схеме, по двум косым линиям, символизирующим столь большую потерю. На ощупь линии оказались скользкими, как если бы их провели восковым карандашом или чем-то подобным. Лукас попробовал вообразить, как однажды получит известие, что все население какого-то укрытия погибло. И ему придется открыть ящик стола Бернарда – его стола – и отыскать красную палочку, а потом перечеркнуть еще один шанс для их Наследия, еще одно убежище под землей.

Лукас взглянул на потолочные лампы. Они горели ровно, не мигая. Почему она не звонит?

Он поскреб косую линию и отделил чешуйку. Воск застрял под ногтем, но линия на бумаге осталась кроваво-красной. Ее уже не стереть, не отчистить…

Динамик взорвался звуками перестрелки. Лукас подошел к полке, где стоял приемник, и послушал, как выкрикиваются приказы и люди убивают друг друга. На лбу выступил липкий пот. Лукас знал, что ощущаешь, когда нажимаешь на спусковой крючок и обрываешь чью-то жизнь. В груди стало пусто, ноги подкосились. Он ухватился за полку влажными ладонями и посмотрел на аппарат, висящий в запертой клетке. Как ему хотелось вызвать всех этих людей и попросить не делать того, что они делают, прекратить безумие, насилие, бессмысленные убийства. Для всего укрытия происходящее сейчас может закончиться красным крестом. Вот чего они должны бояться, а не друг друга.

Лукас коснулся металлической решетки, не подпускающей его к рации, ощущая свою правоту и одновременно глупость стремления рассказать все остальным. Это так наивно. И ничего не изменит. Слишком просто – удовлетворять кратковременную ярость, глядя на кого-то поверх ствола. А вот чтобы избежать уничтожения, требуется нечто иное – предвидение и невероятное терпение.

Пальцы Лукаса скользнули по металлической решетке. Он заглянул внутрь, посмотрел на шкалу со стрелкой, указывающей на пометку «18». На круглой шкале было пятьдесят номеров, обозначающих пятьдесят укрытий. Лукас тщетно подергал дверцу клетки, желая услышать что-нибудь другое. Что можно услышать из тех далеких мест? Наверное, что-то безобидное. Шутки и треп. Слухи. Лукас подумал, с каким трепетом вклинился бы в один из таких разговоров и представился людям, которые еще ничего не знают. «Я Лукас из Восемнадцатое укрытия», – произнес бы он. И те захотели бы узнать, почему у укрытий есть номера. И Лукас попросил бы их быть добрыми друг к другу, сказал бы, что их осталось очень мало и что все книги и звезды во Вселенной станут бессмысленны, если не сохранится никого, кто мог бы читать и смотреть на небо через просветы в облаках.

Лукас оставил рацию в покое – она продолжала трещать о войне – и прошел мимо стола и пятна света, заливающего скучные Правила. Он стал просматривать коробки с книгами в поисках чего-нибудь, чтобы отвлечься. Он ощущал тревогу и ходил туда-сюда, подобно свинье в загоне. Надо было бы сделать пробежку между серверами, но после бега придется идти под душ, а мытье почему-то стало казаться ему невыносимой обязанностью.

Согнувшись возле дальнего конца полок, Лукас стал перебирать лежащую там стопку не подшитых и не уложенных в коробки бумаг. В эту стопку попали накопившиеся за годы рукописные заметки и добавления к Наследию. Бумаги для будущих лидеров укрытия: инструкции, предписания, напоминания. Он вытащил руководство для диспетчера генераторной, написанное Джульеттой. Лукас сам видел, как Бернард положил его в стопку несколько недель назад, сказав, что оно может пригодиться, если проблемы внизу станут серьезными.

Радио как раз громко сообщало о худшем.

Лукас вернулся к столу и наклонил лампу так, чтобы она освещала рукопись. Когда-то он боялся звонков Джульетты, боялся, что его застукают во время разговора, или что на вызов ответит Бернард, или что она попросит его сделать то, что он не сможет, или никогда больше не позвонит снова. А теперь, когда лампы над головой светили ровно и сигнал не гудел, Лукас мечтал только об одном – о ее звонке. И от ожидания у него сдавливало грудь. Хотя подспудно он понимал: то, что делает Джульетта, опасно и с ней может случиться что-то плохое. В конце концов, она жила под красным крестом – отметкой, означающей смерть для любого, кто там находится.

Страницы руководства были полны примечаний, которые она делала остро заточенным карандашом. Лукас потер одну такую строчку, ощутил бороздки от грифеля. Смысл самих примечаний остался для него непостижим. Позиции регуляторов во всех мыслимых комбинациях, позиции клапанов, электросхемы… Пролистывая страницы, он воспринимал руководство как нечто схожее с его звездными картами и созданное человеком, мыслящим примерно как он сам. От осознания этого факта разделяющее их расстояние стало восприниматься еще тяжелее. Ну почему он не мог все вернуть? Отправиться в прошлое, куда-нибудь до очистки, до серии похорон. Она каждый вечер приходила бы с работы и сидела рядом, а он всматривался бы в темноту. Они размышляли бы и наблюдали за небом, болтали и ждали.

Лукас перевернул руководство и принялся читать текст пьесы, казавшийся почти неразборчивым. На полях он увидел примечания, сделанные не рукой Джульетты. Он предположил, что их оставила мать Джульетты или кто-то из актеров. На некоторых страницах имелись схемы со стрелочками, обозначающими движение. «Актерские пометки», – решил он. Перемещения по сцене. Наверное, пьеса была подарком Джульетте – женщине, к которой он испытывал чувства и чье имя значилось в названии пьесы.

Лукас стал просматривать текст в поисках чего-нибудь поэтического, что смогло бы поднять ему настроение. Пробегая страницы глазами, он вдруг мельком заметил знакомый почерк. Лукас стал перелистывать пьесу обратно, пока не отыскал нужное место.

Да, это точно была рука Джульетты. Лукас положил лист под лампу, чтобы прочесть выцветшие буквы:

Лукасу показалось, что его грудь пронзил холодный стержень. Тоска сменилась вспышкой ярости. Что это за Джордж? Увлечение молодости? У Джульетты никогда не было официальных отношений – он проверил документы на следующий же день после их первой встречи. Доступ к серверам давал ему некоторые полулегальные возможности. Может быть, предмет ее воздыханий? Какой-то мужчина из механического, уже влюбленный в другую девушку? Для Лукаса подобное оказалось бы еще хуже. Мужчина, которого она страстно желала, как никогда не станет желать его самого. Может, потому она и нашла себе работу так далеко от дома? Чтобы не видеть этого Джорджа, который ей никогда не достанется? И чувства к которому она спрятала на полях пьесы о запретной любви?

Лукас уселся перед компьютером Бернарда. Пошевелив мышкой, он подключился к серверам. Щеки его пылали из-за нового гадкого чувства: Лукас знал, что оно называется ревностью, но впервые испытал, как из-за него кровь ударяет в голову. Он подключился к базе данных с личной информацией и провел поиск по имени «Джордж» среди населения нижних этажей. Поисковый запрос выдал четырех кандидатов. Лукас скопировал их личные номера, сохранил в текстовый файл, а затем провел поиск по каждому номеру в другой базе. Когда появились фотографии, он просмотрел персональные данные этих людей, ощущая легкую вину за такое злоупотребление властью и небольшую тревогу из-за сделанного открытия. Зато он избавился от мучительной скуки, найдя себе занятие.

Лишь один из Джорджей работал в механическом. Пожилой мужчина. Прислушиваясь краем уха к рации, Лукас задумался, что стало с этим человеком, если он все еще там, внизу. Не исключено, что его уже нет в живых и что архивы на пару недель устарели, потому что из-за блокады информация не обновлялась.

Двое других были слишком юны. Одному не исполнилось и года. Второй ходил «тенью» за носильщиком. Оставался последний, тридцати двух лет. Работал он на базаре, в графе «профессия» значилось «иное», был женат, имел двоих детей. Лукас всмотрелся в мутноватую фотографию. Усы. Намечающаяся лысина. Кривоватая ухмылка. Лукас решил, что глаза у этого Джорджа чересчур широко расставлены, а брови слишком темные и кустистые.

Он взял руководство и перечитал запись Джульетты.

«Тот мужчина умер», – решил он.

«Лежишь ты предо мною. Мертвый».

Он выполнил другой поиск, на этот раз глобальный, включающий сведения и об умерших. Результат выдал сотни имен по всему укрытию, начиная со времен, предшествующих восстанию. Лукаса это не обескуражило. Он знал, что Джульетте тридцать четыре года, потому ограничил поиск интервалом в восемнадцать лет, решив, что, если ей было меньше шестнадцати, когда она влюбилась, это не станет его напрягать и он избавится от терзающей его зависти и постыдной ревности.

Из найденных Джорджей лишь трое с «глубины» скончались за минувшие восемнадцать лет. Одному было за пятьдесят, другому за шестьдесят. Оба умерли естественной смертью. Лукас задумался – не стоит ли провести перекрестный поиск между ними и Джульеттой? Вдруг они были как-то связаны по работе или состояли в дальнем родстве?

И тут он увидел третий файл. Это оказался его Джордж. Ее Джордж. Лукас понял сразу. Он подсчитал, что Джорджу исполнилось бы тридцать восемь, если бы он остался жив. И он умер всего три года назад, а работал в механическом – и никогда не был женат.

Лукас провел поиск по личному номеру, и фотография подтвердила его опасения. Джордж был красивым мужчиной: массивный подбородок, широкий нос, темные глаза. Он улыбался в объектив, спокойный и расслабленный. Такого человека тяжело было ненавидеть. Особенно тяжело, поскольку он был мертв.

Лукас решил узнать, отчего скончался Джордж, и увидел, что имело место расследование, после которого причиной смерти был признан несчастный случай на производстве. Расследование. Он вспомнил, что слышал что-то насчет Джулс, когда она получила должность шерифа. Относительно ее пригодности для этой работы было много споров и слухов. Особенно среди работников АйТи. Поговаривали, что когда-то она помогла в расследовании одного дела, потому ее и назначили шерифом.

А дело-то оказалось именно этим. Была ли она привязана к Джорджу еще до его смерти? Или влюбилась уже потом? Лукас решил, что, скорее всего, первое. Он поискал в столе угольный карандаш, нашел и выписал личный номер Джорджа и номер его дела. Теперь ему было чем заняться, и это показалось ему своеобразным способом узнать Джульетту лучше. По крайней мере, он сможет скоротать время до тех пор, пока она в конце концов ему снова не позвонит. Успокоившись, он положил клавиатуру на колени и начал копать.

Джульетта дрожала от холода, помогая Соло встать. Тот пошатнулся, но удержался на ногах, ухватившись за перила.

– Как думаешь, ты сумеешь идти? – спросила она, не сводя глаз с пустой спиральной лестницы, по которой в любой момент могли спуститься незнакомцы, чуть раньше напавшие на Соло и едва не убившие ее саму, выключив компрессор.

– Думаю, да. – Он коснулся лба и посмотрел на ладонь, измазанную кровью. – Только не знаю, далеко ли уйду.

Джульетта повела его к лестнице. В носу свербело от запахов горелой резины и бензина. Мокрое черное белье липло к телу, выдыхаемый воздух сразу превращался в облачка пара, а когда она переставала говорить, зубы начинали непроизвольно стучать. Пока Соло держался за изогнутые наружные перила, Джульетта наклонилась и подобрала нож. Посмотрев наверх, она обдумала стоящую перед ними задачу. Похоже, одним марш-броском добраться до АйТи не получится. Легкие у Джульетты все еще побаливали после нахождения под водой, мышцы сводило судорогами от холода. А Соло выглядел еще хуже. Челюсть у него отвисла, глаза блуждали по сторонам. Кажется, он едва осознавал, где находится.

– Сможешь дойти до участка помощника шерифа?

Джульетта ночевала там, когда делала вылазки за припасами. Спать в камере оказалось на удивление удобно. Ключи так и остались в замке. Возможно, им удастся спокойно отдохнуть, если они запрутся изнутри и прихватят ключи.

– Это сколько этажей?

Соло знал нижние этажи своего укрытия хуже, чем Джульетта. Он редко осмеливался на столь дальние вылазки.

– Около десяти. Дойдешь?

Поставив ногу на первую ступеньку, он перенес на нее вес тела.

– Попробую.

Они отправились в путь, имея при себе лишь нож, да и то Джульетта могла считать это удачей. Как нож уцелел во время ее возвращения через погруженный во мрак механический отдел – оставалось загадкой. Она держала его крепко. Рукоятка была холодной, но ее рука – еще холоднее. Этот простой предмет кухонной утвари стал ее талисманом, заменив часы и превратившись в нечто жизненно необходимое, что всегда должно быть под рукой. Во время подъема по лестнице рукоятка ножа постукивала по внутренним перилам всякий раз, когда Джульетта перемещала руку. Другой рукой она поддерживала Соло, который преодолевал каждую ступеньку, кряхтя и постанывая.

– Как думаешь, сколько здесь еще людей? – спросила она, глядя, как Соло передвигает ноги, и периодически нервно посматривая вверх.

– Никого быть не должно. – Он пошатнулся, но Джульетта не дала ему упасть. – Все мертвы. Все до одного.

На следующей площадке они остановились передохнуть.

– Но ведь ты выжил, – заметила она. – Прошло столько лет, но ты жив.

Он нахмурился, вытер бороду тыльной стороной руки. Он тяжело дышал.

– Но ведь я Соло. – Он печально покачал головой. – Все остальные умерли. Все.

Джульетта посмотрела вверх. Тускло-зеленая соломинка лестничного колодца упиралась в плотный мрак. Джульетта стиснула зубы, чтобы их стук не мешал слушать, и стала ловить звуки, хоть какие-то признаки жизни. Соло побрел вверх, и она торопливо догнала его.

– Насколько хорошо ты разглядел того человека? Что ты помнишь?

– Помню… помню, я подумал, что он такой же, как я.

Джульетте показалось, что Соло всхлипнул, но, возможно, это был просто вздох усталости. Она обернулась на дверь, которую они миновали, – за ней стояла темнота, сюда не поступало электричество из АйТи. Не здесь ли прячется напавший на Соло? Не оставляют ли они за спиной живого призрака?

Она очень надеялась, что нет. Впереди лежал слишком долгий путь – даже до участка помощника шерифа и тем более до любого места, которое она могла бы назвать домом.

Они молча проковыляли еще полтора этажа. Джульетта дрожала, а Соло кряхтел и морщился. Периодически она потирала руки, ощущая, как те вспотели от усилий. Но согреться не давало влажное белье. К тому же, после того как позади остались три этажа, Джульетту одолел такой голод, что она испугалась, не иссякнет ли вообще в ее теле запас сил. Организму требовалось горючее – то, что можно сжечь, чтобы согреться.

– Еще этаж, и мне придется остановиться, – сказала она.

Соло что-то буркнул, соглашаясь. Было приятно думать об отдыхе – по ступеням легче подниматься, когда четко знаешь, сколько их осталось. На площадке сто тридцать второго этажа Соло медленно опустился на пол, перебирая руками по прутьям ограждения, как по ступенькам веревочной лестницы. Коснувшись пола, он улегся на спину и закрыл лицо руками.

Джульетта надеялась, что у него нет ничего серьезнее сотрясения. Она насмотрелась на людей с сотрясениями, работая среди мужиков, слишком крутых, чтобы надевать каску, – и сразу терявших всю крутость, стоило стальной балке или инструменту ударить их по голове. Соло помог бы отдых.

Но с отдыхом была одна проблема: Джульетте было холодно. Она потопала ногами, разгоняя кровь по телу. Во время подъема она немного вспотела и, остановившись, мерзла еще сильнее. Она ощущала, как по шахте перемещается воздух – холодный поток снизу работал как естественный кондиционер. Плечи у Джульетты дрожали, а нож так вибрировал в руке, что ее отражение, когда она посмотрела на зеркальную металлическую плоскость, показалось размытым пятном. Двигаться было трудно; но если она остановится, это ее убьет. И еще она не знала, где спрятался нападавший, и могла лишь надеяться, что он сейчас ниже, чем они.

– Надо идти дальше, – сказала она и посмотрела на двери за спиной. Окошки в них были темными. Что она сделает, если прямо сейчас кто-нибудь выскочит оттуда и нападет? Как сможет сопротивляться?

Соло приподнял руку и махнул ей:

– Иди. Я останусь.

– Нет, ты пойдешь со мной.

Она потерла ладони, подышала на них, собираясь с силами. Затем подошла к Соло и попыталась схватить его за руку, но он вырвался:

– Еще отдохну. Я потом догоню.

– Будь я проклята, если… – ее зубы непроизвольно лязгнули, – если брошу тебя одного.

– Так хочется пить…

Насмотревшись на такое количество воды, что ее хватило бы до конца жизни, Джульетта тем не менее тоже ощутила жажду. Она взглянула вверх:

– Еще этаж – и мы придем на нижние фермы. Пошли. Доберемся туда, и на сегодня хватит. Вода и еда, и мы найдем мне что-нибудь сухое. Давай, Соло, вставай. Мне плевать, если домой придется идти неделю, я не собираюсь сдаваться в самом начале пути.

Она схватила его запястье. На этот раз он не отдернул руку.

Следующий этаж они одолевали целую вечность. Соло несколько раз останавливался, опирался о перила и тупо смотрел на очередную ступеньку. По шее у него заструилась свежая кровь. Джульетта топала замерзшими ногами и мысленно ругалась. Все казалось глупым. Она вела себя как последняя дура.

За несколько ступенек до следующей площадки она оставила Соло и пошла проверить двери на ферму. Протянутые из АйТи аварийные электрические провода, свисающие вдоль лестничной шахты, были наследием прошлых десятилетий, когда выжившие вроде Соло делали все, что могли, лишь бы оттянуть конец. Джульетта заглянула внутрь и увидела, что лампы над растениями не горят.

– Соло? Я схожу включить таймеры. А ты отдыхай здесь.

Он не ответил. Джульетта распахнула дверь и попыталась сунуть нож в металлическую решетку под ногами, оставив торчать рукоятку, чтобы зафиксировать дверь в открытом положении. Руки так тряслись, что потребовалось значительное усилие, чтобы просто попасть лезвием в отверстие решетки. Мокрое белье пропахло горелой резиной и бензином.

– Я помогу, – сказал Соло.

Открыв дверь, он уселся на пол, навалившись спиной на створку и приперев ее к перилам.

Джульетта прижала нож к груди:

– Спасибо.

Соло кивнул и махнул рукой. Его веки медленно опустились.

– Принеси воды, – прошептал он, облизывая губы.

Джульетта похлопала его по плечу:

– Подожди, я быстро.

В вестибюле тусклый свет аварийных ламп с лестницы быстро сменился кромешной тьмой. Где-то вдалеке гудел циркуляционный насос – такой же звук встретил Джульетту на верхней ферме несколько недель назад. Но теперь она была с ним знакома и знала, что он означает наличие воды. Воды и еды, а возможно, и смены одежды. Для этого ей требовалось лишь включить свет. Она выругала себя за то, что не прихватила второй фонарик, а заодно и за утрату сумки и снаряжения.

Тьма поглотила ее, когда она перелезла через турникет. Она знала, куда идти. Такие фермы кормили ее и Соло неделями, пока они возились с тем жалким насосиком и трубопроводами. Джульетта подумала о только что подключенном новом насосе – механику внутри нее хотелось точно знать, надежно ли он подсоединен и стал бы работать, если бы она перед уходом включила рубильник на лестничной площадке. Мысль представлялась безумной, но, даже если самой Джульетте было не суждено дожить, чтобы увидеть все своими глазами, ей все равно хотелось надеяться, что это укрытие можно осушить, откачать просочившиеся грунтовые воды. Суровые испытания на «глубине» уже ощущались далекими, словно пережитыми во сне, а не наяву, и все же Джульетте хотелось, чтобы они не оказались напрасными. И чтобы раны Соло тоже не оказались напрасными.

Белье громко шуршало в темноте, когда бедра при ходьбе терлись друг о друга, мокрые пятки шлепали по полу. Одной рукой Джульетта касалась стены, в другой держала придающий уверенности нож. Она уже начала ощущать в воздухе тепло от недавно горевших ламп и была рада, что ушла с холодной лестницы. Ей даже стало лучше. Глаза начали привыкать к темноте. Она раздобудет еду и воду, отыщет безопасное место для ночлега. Завтра они поднимутся до участка помощника шерифа на среднем уровне. Там они смогут вооружиться, набраться сил. Соло к тому времени окрепнет. Он ей нужен здоровым.

В конце вестибюля Джульетта нашарила дверь в диспетчерскую. Рука привычно отыскала внутри выключатель, но тот уже был в положении «включено». И не работал более тридцати лет.

Она стала слепо обшаривать комнату, выставив руки и ожидая, что вот-вот наткнется на стену. Кончик ножа царапнул по одной из коробок управления. Подняв ладонь, Джульетта нащупала свисающий с потолка провод, закрепленный кем-то давным-давно. Она проследила провод до таймера, к которому тот был подсоединен, отыскала рукоятку и медленно повернула ее. Раздался щелчок.

Во всех помещениях оранжерей громко защелкали сработавшие реле. Появилось тусклое свечение. Через пару минут лампы должны были прогреться и заработать в полную силу.

Джульетта вышла из диспетчерской и зашагала по одной из заросших с боков огороженных дорожек между длинными грядками. Ближайшие участки были полностью вычищены. Дальше ей пришлось пробиваться сквозь зелень, добираясь до циркуляционного насоса, – растения с обеих сторон разрослись и смыкались над дорожкой.

«Вода для Соло, тепло для меня». Джульетта повторяла эту мантру, умоляя лампы быстрее прогреть воздух. Пока все вокруг оставалось тусклым и туманным, как утром в пасмурную погоду.

Проходя сквозь давно заброшенные грядки с горохом, Джульетта сорвала несколько стручков. Теперь желудок не будет так болеть. Насос гудел уже громче, прокачивая воду через трубы. Джульетта прожевала горошину, проглотила ее, проскользнула через ограждение и оказалась на небольшой площадке вокруг насоса.

Земля под насосом была темной и плотно утоптанной – они с Соло неделями пили здесь и наполняли фляги. Несколько емкостей валялось на земле. Джульетта опустилась на колени возле насоса и взяла два высоких стакана. Свет ламп постепенно становился ярче. Ей даже показалось, что она ощущает тепло.

Приложив некоторое усилие, Джульетта ослабила сливную пробку в нижней части насоса, повернув ее на пару оборотов. Вода находилась под давлением и потому брызнула струйкой. Джульетта подставила стакан прямо под отверстие, чтобы пролить мимо как можно меньше. Вода зажурчала.

Джульетта напилась, пока наливался второй стакан. На зубах хрустнуло несколько песчинок.

Наполнив оба стакана, она ввинтила их во влажную землю, чтобы они не опрокинулись, потом закрутила пробку и остановила воду. Сунув нож под мышку, Джульетта взяла оба стакана, подошла к ограждению, просунула вещи наружу, затем выбралась сама.

Теперь нужно было согреться. Оставив стаканы на месте, она прихватила нож. За углом коридора располагались офисы и столовая. Джульетта вспомнила свою первую одежду в Семнадцатом укрытии: скатерть с прорезью в середине. Повернув за угол, Джульетта рассмеялась – у нее возникло ощущение, что время обратилось вспять и после всех усилий по улучшению жизни она вернулась в исходную точку.

В длинном коридоре между двумя плантациями было темно. Вдоль потолка проходили трубы с подвешенными проводами, свисавшими между наспех сооруженными креплениями. Провода тянулись к далеким грядкам, откуда слышалось гудение и где сияли лампы.

Джульетта заглянула в офисы, но не увидела ничего подходящего, чтобы согреться, – ни комбинезонов, ни занавесок. Она направилась к столовой и уже поворачивала, чтобы туда войти, как вдруг ей показалось, что она что-то услышала за соседней грядкой. Щелчок. Треск. Реле, запускающее лампы? Может, оно было неисправно?

Она выглянула в коридор и на плантацию за ним. Разогревающиеся лампы светили там ярче. Возможно, в этом месте они просто включились быстрее. Джульетта стала красться по коридору к свету, который притягивал ее, как огонь – трепещущего мотылька. При мысли о том, что там можно будет высохнуть и согреться, у нее даже руки покрылись гусиной кожей.

На краю плантации она услышала кое-что новое: скрежет. Возможно даже, металла по металлу. Джульетта предположила, что пытается включиться еще один циркуляционный насос. Они с Соло не проверили все насосы на этом этаже. Ближние грядки достаточно обеспечивали двух человек едой и питьем.

Джульетта замерла, потом обернулась.

Где бы она поселилась, если бы пыталась выжить в этом укрытии? В АйТи из-за тамошнего электричества? Или на ферме – из-за воды и еды? Она представила другого человека, сумевшего, подобно Соло, уцелеть среди разбушевавшегося насилия, а потом залегшего на дно и долгие годы выживавшего. Может, он услышал работающий воздушный компрессор, спустился посмотреть, испугался, ударил Соло по голове и сбежал, прихватив сумку со снаряжением, – или случайно столкнул ее, и она утонула.

Выставив перед собой нож, Джульетта стала красться по проходу между пышно разросшимися растениями. Стена зелени перед ней с шорохом раздвигалась. Здесь все казалось более запущенным, чем в других местах. Неприветливым. Урожай тут не собирали. Увиденное наполнило Джульетту смешанными эмоциями. Вероятно, она ошибалась – и опять слышала несуществующие звуки, как случалось не раз на протяжении последних недель, но все же ей хотелось оказаться правой. Хотелось отыскать этого человека, похожего на Соло. Установить с ним контакт. Лучше так, чем жить, страшась неведомой опасности, таящейся в каждой тени и за каждым углом.

А что, если их несколько? Могла ли группа людей выживать так долго и оставаться незамеченной? Укрытие – огромное пространство, но они с Соло провели на «глубине» несколько недель и неоднократно заходили на эту ферму. Это значило, что людей не могло оказаться больше двух. Пожилая пара – Соло сказал, что мужчина был его возраста. Других вариантов не оставалось.

Эти и другие мысленные расчеты убедили Джульетту, что бояться нечего. Она дрожала от холода, но ее кровь бурлила от адреналина. Она была вооружена. Листья одичавших и неухоженных растений скользили по ее лицу. Джульетта пробиралась сквозь плотный зеленый барьер и уже знала, что́ найдет на другой стороне.

Ферма здесь оказалась иной. Ухоженной. Знавшей человеческие руки. Джульетту окатило волной страха и одновременно облегчения. Ей не хотелось быть одной, остаться в пустом и заброшенном укрытии, но и не хотелось, чтобы на нее нападали. Одна эмоция побуждала ее крикнуть, сообщить тому, кто здесь находится, что она не желает ему зла. Другая заставляла крепче сжимать нож, стискивать стучащие зубы и побуждала развернуться и убежать.

В конце ухоженной плантации был поворот, за которым лежала глубокая тень. Джульетта выглянула за угол, осматривая неисследованную территорию. Длинная полоса темноты простиралась до стены укрытия, а льющийся оттуда далекий свет был, скорее всего, еще одной плантацией, сосущей электричество из АйТи.

Кто-то наблюдал за ней прямо сейчас – Джульетта чувствовала это. Она ощущала те же глаза, что следили на ней неделями, слышала далекий шепот, но на этот раз он не был воображаемым – она точно знала, что не сходит с ума. Держа нож наготове и подкрепляя себя мыслью о том, что она сейчас стоит между незнакомцем и беззащитным Соло, Джульетта медленно, но решительно вошла в темный коридор, проходя мимо открытых офисов и толкая двери комнат по сторонам. Другой рукой она вела по стене, чтобы не сбиться с пути…

Внезапно Джульетта остановилась. Что-то было не так. Она что-то услышала? Чей-то плач? Она вернулась к предыдущей двери, едва различимой в темноте, и поняла, что та плотно закрыта – единственная во всем коридоре.

Джульетта чуть отошла от двери и опустилась на колени. Изнутри доносился какой-то шум. Она в этом не сомневалась. Нечто вроде негромких причитаний. Взглянув наверх, она разглядела в тусклом свете, что некоторые из проводов под потолком отведены от остальных и уходят в стену над дверью.

Джульетта придвинулась, присела на корточки и прислонила ухо к двери. Ничего. Протянув руку вверх, она повернула ручку. Дверь оказалась на замке. Но она могла быть заперта, если только…

Внезапно створка резко подалась назад – Джульетта еще держалась за ручку, а поэтому резко ввалилась в темную комнату. Во вспышке света она разглядела склонившегося над ней человека, который чем-то замахивался, целясь ей в голову.

Джульетта шлепнулась на зад. Что-то блеснуло перед ее лицом, и головка тяжелого гаечного ключа ударила ее в плечо, опрокинув на спину.

В глубине комнаты раздался пронзительный визг, в котором утонул крик боли Джульетты. Она махнула перед собой ножом и почувствовала, как тот рассек ногу нападавшего. Гаечный ключ звякнул об пол. Снова послышались вопли и крики. Джульетта оттолкнулась от двери и встала, держась за плечо. Она была готова к новой атаке, но незнакомец попятился, прихрамывая, – это оказался парень не старше четырнадцати или пятнадцати лет.

– Стой, где стоишь! – Джульетта нацелила на него нож.

Глаза парня округлились от страха. У задней стены на разбросанных матрасах и одеялах сбились в кучку несколько детей. Вцепившись друг в друга, они не сводили с Джульетты испуганных глаз.

Смятение оказалось ошеломляющим. Джульетта почувствовала неправильность ситуации. Где же остальные? Где взрослые? Она буквально ощущала, как люди со скверными намерениями крадутся у нее за спиной по коридору, готовые внезапно напасть. Здесь же их дети, запертые для безопасности. И скоро мамы-крысы вернутся наказать ее за то, что она потревожила их гнездо.

– Где остальные? – спросила она.

Рука у нее дрожала от холода, замешательства и страха. Осмотрев комнату, она увидела, что стоящий парень – тот, что на нее напал, – здесь старший. Зарывшись в одеяла, на кровати замерла от ужаса девочка лет четырнадцати, за нее цеплялись три малыша.

Старший посмотрел на свою ногу. По зеленой ткани комбинезона расползалось пятно крови.

– Сколько вас здесь? – Джульетта шагнула ближе. Было очевидно, что дети боятся ее больше, чем она их.

– Оставь нас в покое! – взвизгнула старшая девочка и прижала что-то к груди.

Младшая рядом с ней уткнулась лицом в ее колени, пытаясь спрятаться. Мальчики смотрели на нее, как загнанные в угол собачонки, но не шевелились.

– Как вы сюда попали? – спросила Джульетта, направив нож на парня и чувствуя себя глупо.

Парень ответил ей удивленным взглядом, явно не поняв вопроса, и Джульетта догадалась. Ну конечно! Разве могли десятилетия схваток в этом укрытии пройти без второй человеческой страсти?

– Вы здесь родились?

Никто не ответил. Лицо парня скривилось от недоумения, как будто она задала дурацкий вопрос. Джульетта быстро взглянула через плечо:

– Где ваши родители? Когда они вернутся?

– Никогда! – взвизгнула девочка, напряженно вытянув голову. – Они мертвы!

Рот у нее остался открытым, подбородок дрожал. На тонкой шейке выступили сухожилия.

Старший повернулся и бросил на девочку гневный взгляд: похоже, он хотел, чтобы она сидела тихо. Джульетта все еще пыталась осознать, что это всего лишь дети. Она понимала, что они не могут быть здесь одни. Кто-то же напал на Соло.

Словно пытаясь разрешить сомнения, она задержала взгляд на гаечном ключе. Это был ключ Соло, с характерными пятнами ржавчины. Но как такое могло произойти? Ведь Соло сказал…

И Джульетта вспомнила, что именно он сказал. Она поняла: парень был того же возраста, в каком Соло до сих пор видит себя. Значит, последние выжившие на «глубине» умерли недавно, но успели оставить после себя потомство.

– Тебя как зовут? – спросила она парня, затем опустила нож и показала ему другую руку. – Меня зовут Джульетта. – Ей хотелось добавить, что она пришла из другого укрытия, где больше благоразумия, но побоялась вызвать у них недоумение или тревогу.

– Риксон, – огрызнулся парень и выпятил грудь. – Моим отцом был Рик Водопроводчик.

– Рик Водопроводчик. – Джульетта кивнула.

Возле одной из стен, в конце высокой горы из припасов и найденных вещей, она увидела свою украденную сумку. Из нее торчала ее сменная одежда. Там должно было лежать и полотенце. Джульетта медленно подошла к сумке, поглядывая на детей, сбившихся в кучку в общем гнезде из одеял, и настороженно следя за старшим.

– Так вот, Риксон, я хочу, чтобы вы собрали свои вещи.

Опустившись на колени возле сумки, она поискала в ней полотенце. Нашла, вытащила и вытерла мокрые волосы, испытав неописуемое блаженство. Этих ребятишек она здесь ни за что не оставит. Завязав полотенце на голове, она повернулась к детям, не сводящим с нее глаз:

– Давайте начинайте. Соберите вещи. Вы не будете вести такую жизнь…

– Уйди, – произнесла девушка.

Однако оба мальчика выбрались из постели и стали копаться в куче вещей. Они неуверенно поглядывали то на девушку, то на Джульетту.

– Уходи, откуда пришла, – сказал Риксон. Похоже, старшие дети черпали уверенность друг в друге. – Забирай свои шумные машины и уходи.

Так вот в чем дело. Джульетта вспомнила валяющийся на боку компрессор, которому досталось едва ли не больше, чем Соло. Она кивнула младшим мальчикам – на вид им было лет десять или одиннадцать.

– Собирайтесь. Поможете мне и моему другу вернуться домой. У нас там хорошая еда. Настоящее электричество. Горячая вода. Соберите свои вещи…

Услышав это, младшая девочка закричала, издав какой-то жуткий визг – Джульетта уже слышала его из темного коридора. Риксон нервно расхаживал по комнате, поглядывая то на нее, то на гаечный ключ на полу. Джульетта подошла к постели, чтобы успокоить девочку, и тут поняла, что кричала не она.

На руках девушки что-то зашевелилось.

Джульетта замерла возле постели.

– Нет, – прошептала она.

Риксон шагнул к ней.

– Стой! – Она направила на него нож.

Риксон взглянул на раненую ногу и остановился. Собиравшие вещи мальчики замерли. Никто в комнате не шевелился, кроме пищащего младенца на руках у девушки.

– Это ребенок?

Девушка стала баюкать малыша. Она вела себя как мать, но ведь ей было не больше пятнадцати… Джульетта даже не знала, что такое возможно. Уж не потому ли имплантаты начинают вставлять в таком раннем возрасте? Рука скользнула по бедру, невольно проверяя, на месте ли бугорок под кожей.

– Просто уйди, – жалобно произнес парень. – Нам и без тебя было хорошо.

Джульетта положила нож. Она боялась выпускать его из рук, но еще худшим казалось подходить с ним к постели.

– Я вам помогу. – Она повернулась, желая убедиться, что парень ее услышал. – Я работала в месте, где ухаживают за новорожденными. Позволь мне…

Она протянула руки. Девушка отвернулась к стене, заслоняя от нее младенца.

– Ладно. – Джульетта подняла руки, показала ладони. – Но больше вы так жить не будете. – Она кивнула мальчикам и повернулась к замершему Риксону. – Никто из вас. Так жить не должен никто, даже последние спасшиеся.

Она мысленно кивнула, приняв решение:

– Риксон, собирайте вещи. Только самое необходимое. За остальным мы потом вернемся.

Она кивнула мальчикам. Штанины их комбинезонов были грубо обрезаны чуть ниже колен, а ноги испачканы землей с фермы. Они восприняли кивок как разрешение собирать вещи. Похоже, им очень хотелось, чтобы здесь командовал кто-то другой. Кто угодно, лишь бы не старший брат – если он был их братом.

– Скажи, как тебя зовут. – Джульетта присела на постель к девочкам, пока остальные копались в вещах. Она с трудом сохраняла внешнее спокойствие и боролась с тошнотой от мысли про детей, рожающих детей.

Проголодавшийся младенец захныкал.

– Я пришла помочь, – сказала она девушке. – Можно посмотреть? Это мальчик или девочка?

Юная мать расслабилась. Она отвернула уголок одеяла, показались прищуренные глазки и поджатые красные губы младенца не старше двух-трех месяцев. Крохотная ручка помахала матери.

– Девочка, – тихо ответила она.

Прятавшаяся за ней малышка робко взглянула на Джульетту.

– Вы уже дали ей имя?

– Еще нет.

Риксон сказал что-то мальчикам, чтобы те перестали драться из-за какой-то вещи.

– А меня зовут Элиза, – сообщила младшая, высовывая голову из-за старшей. Элиза показала на свой рот. – У меня зуб шатается.

Джульетта рассмеялась:

– Ну, с этим я смогу тебе помочь, если захочешь.

Она воспользовалась случаем и пожала руку младшей девочки. На Джульетту нахлынули воспоминания о роддоме, где работал отец: встревоженные родители, драгоценные младенцы, надежды и мечты, порождаемые и разбиваемые лотереей. Потом она подумала о своем брате, которому не суждено было выжить, и на глаза навернулись слезы. Что этим детишкам довелось пережить? У Соло хотя бы было нормальное детство. Он знал, что значит жить в безопасном мире. А в каком мире росли эти пятеро… нет, уже шестеро детей? Что они видели? Ей было их невыносимо жалко. И эта жалость граничила с отвратительным и печальным желанием, чтобы никто из них не появлялся на свет… Впрочем, его быстро сменило чувство вины за то, что такая мысль вообще пришла ей в голову.

– Мы заберем вас отсюда, – сказала она девочкам. – Соберите свои вещи.

Один из мальчиков подошел и поставил рядом ее сумку. Он извинился и стал укладывать в нее вещи, когда Джульетта услышала другой странный писк.

А это еще что?

Она коснулась рта полотенцем, наблюдая, как девочки неохотно делают взрослую работу, отыскивая свои вещи и приглядывая друг за другом. Джульетта услышала в своей сумке шуршание. Она стала расстегивать молнию на ней рукояткой ножа – мало ли что могло завестись в крысином гнезде, которое создали эти дети, – и тут услышала голосок.

Зовущий ее по имени.

Она бросила полотенце и стала рыться в сумке, распихивая инструменты, бутылки с водой, запасной комбинезон и носки, пока не отыскала рацию. Джульетта не могла понять, как Соло ухитрился с ней связаться. Ведь вторая рация погибла вместе с подводным комбинезоном…

«…Пожалуйста, скажи что-нибудь, – прошипела рация. – Джульетта, ты меня слышишь? Это Уокер. Бога ради, прошу тебя, ответь…»

– Что случилось? Почему они не отвечают?

Кортни посмотрела на Уокера, потом на Ширли, как будто они знали причину.

– Рация не сломалась? – Ширли взяла маленькую шкалу с нарисованными пометками и проверила, не сдвинулась ли та случайно. – Уок, мы ее не сломали?

– Нет, рация все еще включена.

Уокер держал наушники возле щеки и разглядывал детали рации.

– Слушайте, я не знаю, сколько времени у нас осталось. – Кортни наблюдала через окошко за происходящим в генераторной.

Ширли встала и взглянула поверх панели управления в сторону главного входа. Дженкинс и несколько его бойцов уже находились внутри. Держа винтовки на изготовку, они кричали на людей в генераторной. Из-за звукоизоляции было невозможно услышать, что там происходит.

«Прием…»

Голос донесся из наушников в руках Уокера. Слова как будто высыпались из его пальцев.

– Кто там? – отозвался он, щелкнув переключателем. – Кто это?

Ширли подбежала к Уокеру и обхватила его руку, не веря собственным ушам.

– Джульетта! – завопила она.

Уокер поднял руку, пытаясь успокоить женщин. Когда он шарил по передатчику, пальцы у него тряслись. Наконец он щелкнул красным переключателем.

– Джулс? – Его старческий голос дрогнул. – Это ты?

После короткого молчания в наушниках послышался всхлип.

«Уок? Уок, это ты? Что происходит? Ты где? Я думала…»

– Где она? – прошептала Ширли.

Кортни смотрела на них, прижав ладони к щекам и приоткрыв рот.

Уокер щелкнул переключателем:

– Джулс, ты где?

В наушниках послышался вздох. Ее голос был очень тихим и далеким:

«Уок, я в другом укрытии. Есть много других. Ты не поверишь…»

Ее голос утонул в статике. Ширли прильнула к Уокеру, а Кортни расхаживала перед ними, глядя то на рацию, то в окно.

– Мы знаем о других, – сказал Уокер, держа микрофон перед собой. – Мы можем их слышать, Джулс. Всех слышать.

Он отпустил переключатель. Голос Джульетты вернулся:

«Как вы там… в механическом? Я слышала о сражении. Вы там что, в самой гуще?»

Прежде чем переключиться на прием, Джульетта что-то еле слышно сказала кому-то рядом с собой.

При упоминании о сражении Уокер приподнял брови.

– Как она могла про это узнать? – спросила Ширли.

– Жаль, что ее здесь нет, – вздохнула Кортни. – Уж Джулс знала бы, что делать.

– Скажи ей про выхлопную трубу. Про наш план. – Ширли потянулась к микрофону. – Дай-ка я сама скажу.

Уокер кивнул и протянул Ширли гарнитуру и передатчик.

Ширли сдвинула переключатель. Он оказался более тугим, чем она думала.

– Джулс? Ты меня слышишь? Это Ширли.

«Ширли… – Голос Джульетты дрогнул. – Привет. Вы там держитесь?»

От волнения в голосе подруги Ширли прослезилась.

– Да… – Она наклонила голову и сглотнула. – Слушай, сейчас наши парни перенаправляют выхлопную трубу генератора в трубопроводы охлаждения АйТи. Но помнишь тот случай, когда у нас пропало давление? Я волнуюсь, что мотор может…

«Нет, – оборвала ее Джульетта. – Ты должна их остановить. Ширли, ты меня слышишь? Ты должна их остановить. Это вам ничем не поможет. Охлаждение предназначено для серверов. И единственный человек там, наверху… – Она кашлянула. – Слушай внимательно. Заставь их остановиться…»

Ширли возилась с красным переключателем. Уокер протянул руку, желая помочь, но Ширли все же справилась сама.

– Погоди. Откуда ты знаешь, куда ведет труба охлаждения?

«Я просто знаю. Здесь все точно так же, как и у нас. Черт побери, дай мне с ними поговорить. Нельзя им позволить…»

Ширли снова щелкнула переключателем. В помещение ворвались звуки из генераторной – Кортни распахнула дверь и выбежала.

– Кортни уже пошла. Слышишь, она уже пошла. Джулс… как ты? Кто там с тобой? Они могут нам помочь? У нас тут дела совсем плохи.

В наушниках снова затрещало. Ширли услышала, как Джульетта вздохнула, на заднем фоне прозвучали чьи-то голоса, и Джульетта что-то приказала. Ширли почудилось, что голос у подруги усталый. И печальный.

«Я ничего не могу сделать, – ответила Джульетта. – Здесь никого нет. Один мужчина. И несколько детей. Остальные погибли. Те, кто здесь жил, не смогли помочь даже себе. – Джульетта помолчала и после щелчка переключателя заговорила снова: – Ты должна остановить сражение. Любой ценой. Пожалуйста… Оно не должно продолжаться из-за меня. Прошу вас, остановитесь…»

Дверь снова распахнулась, вошла Кортни. Ширли услышала в генераторной крики. И стрельбу.

«Что это? – спросила Джульетта. – Вы где?»

– В диспетчерской. – Ширли посмотрела на Кортни. Глаза у нее расширились от страха. – Джулс, похоже, у нас мало времени. Я… – Она так много хотела ей сказать. Например, про Марка. Но времени не оставалось. – Они идут за нами, – только и смогла она сообщить. – Я рада, что у тебя все хорошо.

Рация затрещала.

«Господи, останови их! Хватит сражаться! Ширли, послушай…»

– Уже не важно, – ответила Ширли, держа переключатель и вытирая слезы на щеках. – Они не остановятся.

Стрельба приближалась, хлопки выстрелов слышались даже через толстую дверь. Ее товарищи умирают, пока она прячется в диспетчерской, разговаривая с призраком. Ее товарищи умирают…

– Береги себя, – сказала Ширли.

«Подожди!»

Ширли протянула гарнитуру Уокеру. Подошла к окну и стала вместе с Кортни смотреть, как люди укрываются за генератором, как изрыгают пламя и вздрагивают лежащие на ограждении стволы. Несколько тел в синих комбинезонах неподвижно лежало на полу. Приглушенные хлопки винтовок смешивались с более отдаленным треском очередей.

– Джулс!

Уокер возился с переключателем, выкрикивая ее имя, все еще пытаясь побеседовать с ней.

«Дай мне с ними поговорить! – крикнула Джульетта из невообразимой дали. – Уок, почему я могу слышать только тебя, а не их? Мне надо поговорить с помощниками шерифа, с Питером и Хэнком. Уок, как ты сумел со мной связаться? Мне нужно поговорить с ними!»

Уокер забормотал что-то о паяльниках и линзах. Старик плакал и баюкал свои платы, провода и детали, словно они были раненым ребенком, что-то шепча им и раскачиваясь. Соленые капли падали на собранное им детище.

Он все бормотал что-то Джульетте, пока люди в синем падали и падали, цепляясь руками за перила ограждения и с шумом роняя свои жалкие однозарядки. А те, кто весь месяц наводил на них ужас, уже прорвались внутрь. Все было кончено. Ширли и Кортни обнялись, беспомощно наблюдая за этим ужасом. Всхлипывания и безумные причитания старого Уокера позади них смешивались со звуками замирающей перестрелки. Хлопки и треск были подобны грохоту машины, теряющей балансировку и выходящей из-под контроля…

Лукас пытался удержаться на перевернутой мусорной корзине. Пальцы ног прогибали мягкий пластик, и ему казалось, что корзина или вот-вот выскользнет из-под него, или развалится под его весом. Для устойчивости он ухватился за верх двенадцатого сервера. Толстый слой пыли поведал ему, что сюда годами никто не подходил с лесенкой и мокрой тряпкой. Лукас прижался лицом к решетке кондиционера и снова принюхался.

Дверь неподалеку подала звуковой сигнал, щелкнули замки. Негромко скрипнув, провернулись массивные петли, и тяжелая створка открылась внутрь.

Пальцы Лукаса едва не выпустили пыльную крышу сервера, когда вошел Бернард. Глава АйТи насмешливо посмотрел на него снизу вверх.

– Ты туда никогда не пролезешь, – сообщил он, рассмеялся и закрыл дверь.

Запоры щелкнули, панель доступа пискнула, а красная лампочка возобновила охрану комнаты.

Лукас оттолкнулся от пыльного сервера и спрыгнул с корзины. Пластиковое ведро опрокинулось и покатилось по полу. Лукас вытер руки сзади о комбинезон и заставил себя засмеяться.

– Мне показалось, что я ощутил какой-то запах, – пояснил он. – Вам не кажется, что здесь попахивает дымом?

Бернард принюхался:

– Мне всегда кажется, что здесь в воздухе какая-то дымка. И никакого запаха я не чувствую. Только горячие серверы. – Он сунул руку в нагрудный карман и достал несколько сложенных листков. – Держи. Письма от твоей мамы. Я ей сказал, чтобы она передавала их мне через носильщиков, а я буду относить их тебе.

Лукас смущенно улыбнулся и взял письма.

– Я все же думаю, что вам следует спросить насчет… – Он взглянул на вентиляционную решетку и понял, что спрашивать в механическом уже некого. Судя по последним новостям, услышанным по рации, Симс и его люди зачищали территорию. Десятки людей были убиты. Втрое или вчетверо больше оказалось под арестом. Для их содержания под стражей готовились жилые помещения на средних этажах. Судя по всему, чистильщиков теперь хватит на много лет.

– Я поручу кому-нибудь из новых механиков с этим разобраться, – пообещал Бернард. – Кстати, я хотел с тобой кое-что обсудить. Предстоит массовый перевод из зеленых в синие, когда мы начнем переселять фермеров в механический. Что ты думаешь о Сэмми – сможет ли он возглавить весь отдел?

Лукас кивнул, читая письмо:

– Назначить Сэмми главой механического? Думаю, он для этого слишком квалифицированный специалист, но кандидатура идеальная. Я многому у него научился. – Лукас взглянул на Бернарда, который открыл шкаф для документов возле двери и просматривал наряды на работу. – Он отличный учитель, но станет ли назначение постоянным?

– Ничто не постоянно. – Бернард нашел то, что искал, и сунул листок в нагрудный карман. – У тебя будут какие-нибудь пожелания? – Он поправил очки. Лукас подумал, что босс выглядит хуже, чем месяц назад. Кажется более старым и измотанным. – Ужин тебе принесут через пару часов.

Пожелания у Лукаса имелись. Он хотел сказать, что готов, что уже достаточно пропитался ужасом своей будущей работы и выучил все необходимое, не сойдя с ума. Не мог бы он вернуться домой?

Но отсюда выхода уже не было. Лукас сам об этом догадался.

– Ну, я хотел бы почитать что-нибудь еще…

То, что он обнаружил в восемнадцатом сервере, мучило его. Он опасался, что Бернард тоже сможет это прочитать. Лукас полагал, что во всем уже разобрался, но для полной уверенности ему нужно было спросить про ту папку.

– Тебе нечего читать? – улыбнулся Бернард.

Лукас помахал письмами:

– Это? Их я прочту еще по пути к лестнице…

– Я имел в виду книги внизу. Правила. То, что тебе надо учить. – Бернард склонил голову набок.

Лукас вздохнул:

– Да, я учусь, но не могу же я читать это по двенадцать часов в день. Мне бы почитать что-нибудь полегче. – Он покачал головой. – Ладно, забудьте. Если не можете…

– А что тебе нужно? Я просто не даю тебе расслабляться.

Он прислонился к шкафу и сплел пальцы на животе, внимательно глядя на Лукаса сквозь очки.

– Ну, это может показаться странным, но есть тут одно дело. Старое дело. На сервере значится, что оно хранится у вас в офисе вместе со всеми закрытыми расследованиями…

– Расследование? – недоуменно переспросил Бернард.

Лукас кивнул:

– Да. Это нечто вроде дружеской услуги. Мне просто любопытно, как оно было проведено. На сервере нет цифровых копий…

– Случайно, не дело Холстона?

– Чье? А, старого шерифа? Нет-нет, а что?

Бернард сделал движение рукой, отмахиваясь от расспросов.

– Это дело Уилкинса, – сообщил Лукас, пристально наблюдая за Бернардом. – Джорджа Уилкинса.

Лицо босса окаменело. Усы повисли, как опущенный занавес.

Лукас кашлянул. Того, что он увидел на лице Бернарда, было почти достаточно.

– Джордж умер пару лет назад в механическом… – начал было Лукас.

– Я знаю, как он умер. Почему ты хочешь увидеть эту папку?

– Просто любопытно. У меня есть друг, который…

– Имя друга?

Бернард убрал руки с живота и сунул их в карманы. Отошел от шкафа, шагнул к Лукасу.

– Что?

– Этот друг имел какие-то отношения с Джорджем? Насколько близкие отношения их связывали?

– Нет. Я ничего такого не знаю. Слушайте, если это так серьезно, забудьте про мой вопрос…

Лукас только хотел спросить: почему он это сделал? Но Бернард, похоже, намеревался ответить ему безо всяких вопросов.

– Это очень серьезно. Джордж Уилкинс был опасным человеком. Человеком с идеями. Из тех, кто нашептывает их другим, кто отравляет людей вокруг себя…

– Что? В каком смысле?

– Тринадцатый раздел Правил. Изучи его. Восстания начнутся немедленно, если мы позволим действовать людям вроде него.

Бернард опустил подбородок, внимательно глядя поверх очков, и рассказывал правду сам, безо всяких уловок, придуманных Лукасом.

А Лукасу на самом деле и не нужна была та папка – он обнаружил записи о переходах между этажами, совпадавших по времени со смертью Джорджа, и десятки электронных посланий Холстону с требованиями замять дело. Бернард не знал, что такое стыд. Джордж Уилкинс не умер, он был убит. И теперь Бернард захотел поведать почему.

– Что он сделал? – негромко спросил Лукас.

– Я расскажу, что он сделал. Он был механиком, масленщиком. Мы начали узнавать от носильщиков о планах по расширению шахты, о прокладке горизонтального штрека. Как тебе известно, горизонтальные штреки запрещены…

– Да, разумеется.

Лукас представил, как шахтеры из Восемнадцатого укрытия пробивают штрек и натыкаются на шахтеров из Девятнадцатого. Возникла бы, прямо скажем, неловкая ситуация.

– Я долго говорил со старым руководителем механического, он положил конец этой чепухе, и тогда Джордж Уилкинс предложил идею расширения вниз. Он вместе с несколькими приятелями начертил схему сто пятидесятого этажа. А потом и сто шестидесятого.

– Шестнадцать новых этажей?!

– Только для начала. Во всяком случае, разговор шел об этом. Перешептывались, делали наброски схем. Но часть перешептываний уловило ухо носильщика, а затем про них узнали и мы.

– И вы его убили?

– Да, кто-то убил. Не важно кто. – Бернард поправил очки, не вынимая другую руку из кармана на животе. – Когда-нибудь и тебе придется такое делать, сынок. Ты ведь это знаешь?

– Да, но…

– Никаких «но». – Бернард медленно покачал головой. – Некоторые люди подобны вирусам. Если не хочешь, чтобы разразилась эпидемия, нужно провести в укрытии дезинфекцию. Избавиться от таких людей.

Лукас промолчал.

– В этом году мы избавились от четырнадцати угроз, Лукас. Ты хотя бы представляешь, какая у нас была бы средняя продолжительность жизни, если бы мы не предотвращали подобное?

– Но очистки…

– Полезны для избавления от тех, кто хочет уйти. Кто мечтает о лучшем мире. И в нынешнем восстании участвует много таких людей, но это лишь одна из тех болезней, с которыми нам приходится иметь дело. Очистка – один из способов лечения. И я не уверен, что человек, пораженный другой болезнью, проведет очистку, если мы вышлем его наружу. Чтобы все сработало, они должны захотеть увидеть то, что мы им показываем.

Его слова напомнили Лукасу о том, что он узнал о шлемах и встроенных в их щитки экранах. Он предполагал, что желание уйти – единственная болезнь. И теперь начал жалеть, что меньше читал Правила, чем Наследие.

– Ты ведь слышал по рации, как мы справились с восстанием. И все это можно было бы предотвратить, если бы мы остановили болезнь вовремя. Согласись, что так получилось бы лучше.

Лукас уставился на свои ботинки. Рядом на боку лежала мусорная корзина. Она выглядела печально. В таком виде она больше не была пригодна для хранения мусора.

– Идеи заразны, Лукас. Это и есть основная мысль Правил. А ты их учил.

Лукас кивнул. Он думал о Джульетте и о том, почему она не звонит вот уже целую вечность. Она была одним из вирусов, о которых говорил Бернард, ее слова проникали в разум Лукаса и заражали его нелепыми мечтами. Его даже бросило в жар, когда он понял, что тоже подхватил некоторые из них. Ему захотелось коснуться нагрудного кармана, нащупать лежащие там личные вещи Джульетты – часы, кольцо, удостоверение. Он взял их, чтобы сохранить память о Джульетте, но эти предметы стали еще драгоценнее, когда он узнал, что она все еще жива.

– Нынешнее восстание было пустяком по сравнению с предыдущим, – поведал Бернард. – Но даже после того восстания все удалось постепенно сгладить, ущерб – ликвидировать, а людей заставить обо всем забыть. То же самое будет проделано и сейчас. Тебе ясно?

– Да, сэр.

– Превосходно. Итак, это все, что ты хотел почерпнуть из той папки?

Лукас кивнул.

– Хорошо. Похоже, тебе действительно нужно читать что-нибудь другое.

Усы Бернарда приподнялись – он слегка улыбнулся и повернулся, чтобы уйти.

– Это были вы?

Бернард остановился, но не повернул головы.

– Тем, кто убил Джорджа Уилкинса, были вы?

– А это имеет значение?

– Да. Имеет для… меня. Если так, то…

– Или для твоего друга?

Бернард повернулся к нему. Лукасу показалось, что температура в серверной поднялась на несколько градусов.

– Ты что, передумал, сынок? Насчет этой работы? Я в тебе ошибся? Знаешь, мне уже доводилось ошибаться.

Лукас сглотнул:

– Я лишь хотел узнать, не придется ли и мне когда-нибудь… ну, раз уж я учусь на…

Бернард подошел ближе. И с каждым его шагом Лукас непроизвольно отступал.

– А я и не думал, что ошибся в тебе. Но ведь ошибся, да? – Бернард покачал головой и посмотрел на Лукаса с отвращением. – Проклятье!

– Нет, сэр. Вы не ошиблись. Наверное, я просидел здесь слишком долго. – Лукас отвел со лба прядь волос. Кожа на голове чесалась. Ему хотелось в туалет. – Может, мне нужно глотнуть свежего воздуха? Побыть немного дома? Поспать в своей постели. Сколько я уже здесь, месяц? И как долго еще мне нужно?..

– Ты хочешь отсюда выйти?

Лукас кивнул.

Бернард уставился в пол и задумался над ответом. Когда он поднял голову, в его глазах была печаль. Кончики усов опустились, глаза влажно заблестели.

– Ты именно этого хочешь? Выйти отсюда?

Он пошевелил руками, не вынимая их из карманов.

– Да, сэр. – Лукас кивнул.

– Скажи полностью.

– Я хочу выйти отсюда. – Лукас посмотрел на тяжелую стальную дверь за спиной Бернарда. – Пожалуйста. Я хочу, чтобы вы меня выпустили.

– Наружу?

Лукас раздраженно кивнул. По щеке стекала струйка пота, щекоча кожу. Он неожиданно испугался этого человека, который теперь еще больше напомнил ему отца.

– Пожалуйста, – попросил он. – Просто я… Я тут сижу как в клетке. Пожалуйста, выпустите меня.

Бернард кивнул. Щеки у него дергались. Казалось, он вот-вот заплачет. Лукас никогда не видел у него такого выражения лица.

– Шериф Биллингс, вы меня слышите?

Рука Бернарда вынырнула из кармана и поднесла рацию к печально опущенным и подрагивающим усам.

– Я на связи, сэр, – послышался в ответ голос Биллингса.

Бернард щелкнул переключателем.

– Вы слышали этого человека, – произнес он, не вытирая слез со щек. – Лукас Кайл, инженер АйТи первого класса, сказал, что хочет выйти…

– Прием! Уокер! Ширли!

Джульетта кричала в рацию. Сироты и Соло наблюдали за ней, стоя на лестнице чуть ниже. Она торопливо провела детей через фермы, быстро познакомила их с Соло – и все это время продолжала проверять связь. Они поднялись на несколько этажей. Джульетта вела всех наверх, но так и не услышала ни слова из рации с того момента, как связь оборвалась под звуки перестрелки, забивающие голос Уокера. Она все думала, что если поднимется выше, если попробует еще раз, то связь восстановится. Она проверила индикатор возле выключателя – батарея еще не разрядилась. Затем стала прибавлять громкость, пока в динамике не зашипела статика, и убедилась, что рация работает.

Джульетта щелкнула переключателем. Шипение статики пропало, включился режим передачи.

– Пожалуйста, скажите что-нибудь. Это Джульетта. Вы меня слышите? Ответьте что-нибудь.

Она посмотрела на Соло – его поддерживал тот самый парень, что раньше его ударил.

– Думаю, надо подняться выше. Пошли. Быстрее.

Послышались стоны – эти несчастные из Семнадцатого укрытия вели себя так, как будто Джульетта сошла с ума. Но все же они брели по лестнице следом за ней. Темп задавал Соло. Он немного окреп, поев фруктов и напившись, но с каждым этажом шел все медленнее.

– Где твои друзья, с которыми мы говорили? – спросил Риксон. – Они могут прийти и помочь? – Он закряхтел, придерживая пошатнувшегося Соло. – Он тяжелый.

– Они не придут нам помочь. Оттуда сюда попасть нельзя.

«И наоборот», – подумала она.

От тревоги у нее сводило живот. Ей отчаянно требовалось добраться до АйТи и позвонить Лукасу, выяснить, что происходит. Рассказать ему, каким жутким крахом завершились все ее планы, как она терпит неудачи на каждом шагу. Она поняла, что пути назад нет. Ей не спасти своих друзей. Не спасти укрытие. Джульетта обернулась. Теперь ей предстояло стать матерью этих детей-сирот, выживших только потому, что у остававшихся в укрытии людей, воевавших между собой, не хватило духу их убить. Или сострадания.

И теперь все это свалится на нее. И на Соло, но в меньшей степени. Наверное, для нее он станет тоже кем-то вроде ребенка.

Они медленно поднялись еще на этаж. Джульетте показалось, что Соло постепенно приходит в себя. Ему становилось лучше, но до полного выздоровления было далеко.

На средних этажах они задержались и воспользовались пересохшими унитазами без слива. Джульетта помогла малышам. Им такое не понравилось, потому что они предпочитали справлять нужду на землю. Джульетта сказала им, что так и нужно, а унитазами они будут пользоваться только во время переходов. Она не стала им рассказывать, как Соло годами загаживал унитазы на целых жилых этажах. И какие облака мух она там видела.

Они доели взятую в дорогу еду, но воды у них хватало. Джульетта хотела добраться до гидропонных ферм на пятьдесят шестом и там заночевать. Там найдется достаточно еды и воды до конца путешествия. Она часто включала рацию, понимая, что сажает батарею. Ответа не было. Она не понимала, как вообще смогла услышать друзей: ведь в каждом укрытии связь наверняка чем-то отличается, чтобы люди в одном не слышали людей в другом. Вероятно, Уокер что-то придумал. Но сможет ли она догадаться, что именно он придумал, когда доберется до АйТи? Сможет ли связаться с ним или с Ширли? Она не чувствовала уверенности, а у Лукаса не было возможности из его тайной комнаты вызвать механический отдел или подключить ее к каналу связи. Она раз десять об этом спрашивала.

Лукас…

И тут Джульетта вспомнила.

Рация в укрытии Лукаса. Что он ей сказал как-то вечером? Они болтали допоздна, и он сказал, что хотел бы разговаривать с ней из нижней комнаты, где гораздо удобнее. Не там ли он узнавал новости о восстании? Точно, ведь там стоит рация. Такая же, как и у Соло, под серверами, запертая в стальной клетке, от которой он так и не нашел ключа.

Джульетта повернулась к остальным. Те остановились, ухватились за перила и уставились на нее. Молодая мать Хелен, не знающая даже, сколько ей лет, пыталась убаюкать младенца, начавшего хныкать. Безымянной малышке больше нравилось, когда ее несли и покачивали.

– Мне надо наверх, – сообщила Джульетта и посмотрела на Соло. – Ты как себя чувствуешь?

– Я? Хорошо.

Он не выглядел хорошо.

– Сможешь отвести их? – Она кивнула Риксону. – Ты в порядке?

Парень кивнул в ответ. Похоже, его упрямое сопротивление ослабло, пока они поднимались, – особенно во время посещения туалетов. Дети помладше были в восторге от того, что увидели новые места укрытия и что теперь могут вопить и громко разговаривать и ничего ужасного с ними не случится. Они постепенно осознавали, что взрослых осталось только двое и они не такие уж и страшные.

– На пятьдесят шестом есть еда, – сказала она.

– Числа… – Риксон покачал головой. – Я их не…

Ну конечно. Зачем ему знать цифры, которых он никогда в жизни не увидит?

– Соло тебе покажет, где это. Мы там уже останавливались на ночь. Там хорошая еда. И консервы тоже. Соло? – Она дождалась, пока он посмотрит на нее, а его остекленевший от усталости взгляд станет более осмысленным. – Мне надо вернуться в твое жилище. Нужно поговорить кое с кем, хорошо? С моими друзьями. Надо узнать, все ли у них в порядке.

Он кивнул.

– Вы справитесь сами? – Ей очень не хотелось их оставлять, но выбора не было. – Постараюсь спуститься к вам завтра. А вы поднимайтесь не торопясь, хорошо? Нет нужды мчаться домой.

Домой! Неужели она уже с этим смирилась?

Все закивали. Один из мальчиков вытащил флягу из рюкзака другого и отвинтил колпачок. Джульетта развернулась и побежала по лестнице, перескакивая через две ступеньки и не обращая внимания на боль в ногах.

Джульетта была уже на сороковых этажах, когда до нее дошло, что она может и не дойти. Высыхающий на теле пот леденил кожу, а ноги от усталости буквально онемели. Пока она мчалась вперед, ее руки тоже немало поработали, из последних сил хватаясь за перила и подтягивая тело еще на пару ступеней, затем еще и еще.

Уже шесть этажей подряд дыхание у Джульетты было хриплым. Не повредила ли она легкие во время подводной экспедиции? Возможно ли такое? Отец сказал бы наверняка. Она подумала, что остаток жизни проведет без врача. С желтыми, как у Соло, зубами, ухаживая за растущим младенцем и отчаянно стараясь не допустить появления новых, пока дети не вырастут.

На очередной лестничной площадке Джульетта снова коснулась бедра – там, где под кожей прощупывался контрацептивный имплантат. После увиденного в Семнадцатом укрытии подобные меры предосторожности стали казаться более разумными. Многое в ее прежней жизни, поняла она вдруг, было разумным и осмысленным. То, что раньше выглядело непонятным, теперь обрело некую структуру и внутреннюю логику. Дороговизна электронных сообщений, расстояния между этажами, единственная тесная лестница, яркие цвета комбинезонов, разные у представителей разных профессий, разделение укрытия на секции, ограничение рождаемости… все было спланировано. Она и прежде видела намеки на это, но не знала причины. Теперь причину ей раскрыли пустое укрытие и эти дети. Как оказалось, некоторые кривые вещи еще хуже смотрятся выпрямленными. А некоторые запутанные узлы обретают смысл только после распутывания.

Пока Джульетта поднималась, мысли ее блуждали, помогая забыть о боли в мышцах и о выпавших за долгий день испытаниях. Добравшись до тридцатых этажей, Джульетта вспомнила о своей цели. Она перестала постоянно проверять рацию. Статика в динамиках не менялась, а у Джульетты появилась другая идея, как можно связаться с Уокером, – то, о чем ей следовало бы догадаться раньше. Способ обходить серверы и общаться с другими укрытиями. Этот способ всегда был буквально под носом у нее и Соло. Правда, оставалась капелька сомнения, и она могла ошибаться, но зачем еще запирать рацию, которая и без того уже блокирована двумя другими способами? Подобное имело смысл только в том случае, если некое устройство чрезвычайно опасно. А Джульетта надеялась, что так и есть.

На тридцать пятый этаж она поднялась, буквально валясь с ног. Она еще никогда не подвергала тело таким испытаниям – даже когда монтировала трубопроводы для маленького насоса или шла из укрытия в укрытие. Лишь усилием воли Джульетта заставляла себя поднимать ногу и ставить ее на очередную ступеньку. Теперь она двигалась очень медленно, шаг за шагом. Большой палец ноги ударился о ступеньку – у нее не хватило сил поднять ботинок на достаточную высоту. Зеленое аварийное освещение лишало Джульетту ощущения времени: она понятия не имела, настала ли уже ночь, и если так, то далеко ли до утра. Ей отчаянно не хватало ее стареньких часов. Сейчас у нее имелся только нож. Она усмехнулась, подумав, как резко изменилась ее жизнь – от медленного счета секунд до борьбы за каждую из них.

Тридцать четвертый. Безумно хотелось рухнуть на стальной пол и заснуть, свернувшись калачиком, как в первую ночь, проведенную здесь, испытывая благодарность уже за то, что осталась в живых. Вместо этого Джульетта потянула на себя дверь, поразившись, каких усилий потребовало простое действие, и шагнула обратно в цивилизацию. Свет. Электричество. Тепло.

Пошатываясь, Джульетта побрела по коридору. Поле зрения у нее настолько сузилось, что она как будто смотрела вперед через соломинку, а все остальное расплывалось и вращалось.

Плечо скользило по стене. Ходьба требовала усилий. Ей хотелось только одного: связаться с Лукасом, услышать его голос. Ей представилось, как она засыпает возле того сервера, обдуваемая теплым воздухом из его вентиляторов, наушники плотно облегают голову. А Лукас шепчет ей о далеких звездах, пока она спит день за днем…

Нет, Лукас подождет. Он в запертом помещении и в безопасности. С ним она может связаться когда угодно.

Поэтому вместо серверной Джульетта свернула к лаборатории, где изготавливались комбинезоны чистильщиков. Там она подошла к стене с выдвижными ящичками для инструментов, не осмелившись даже посмотреть на свою койку. Один взгляд – и она проснется только на следующий день. Или еще позднее.

Взяв плоскогубцы-болторезы, Джульетта уже собралась уйти, но вернулась за небольшой кувалдой. Было приятно ощущать тяжесть инструментов: они оттягивали руки, придавая походке устойчивость.

В конце коридора Джульетта навалилась плечом на тяжелую дверь в серверную и давила, пока та со скрипом не приоткрылась. Совсем ненамного. Ровно настолько, чтобы пропустить ее. Джульетта направилась к лесенке, торопясь, насколько позволяли уставшие мышцы.

Решетка лежала на месте. Джульетта оттащила ее в сторону и сбросила вниз инструменты. Те с грохотом упали, но ей было все равно – сломаться они не могли. Она направилась следом, перебирая ступеньки влажными от пота руками и цепляясь за них подбородком.

Джульетта осела на пол, раскинув руки и ударившись голенью о кувалду. Чтобы встать, понадобилось невероятное усилие воли. Но она встала.

Теперь по коридорчику мимо столика. А вот и большая стальная клетка с рацией внутри. Джульетта вспомнила свои дни в должности шерифа. Похожая рация стояла и в ее кабинете, она пользовалась ею, чтобы вызвать Марнса, когда тот уходил патрулировать этажи, и для связи со своими помощниками Хэнком и Маршем. Но здешняя рация все-таки отличалась.

Положив кувалду, Джульетта зажала одну из петель решетчатой дверцы клетки челюстями болтореза. Сжимать его рукоятки оказалось слишком тяжело. К тому же у нее сильно дрожали руки.

Тогда Джульетта изменила позу, прижала одну из рукояток к шее и придавила ее поднятым плечом. Взяв другую обеими руками, она потянула ее к себе. И ощутила, как рукоятки сближаются.

Раздался громкий щелчок лопнувшей стали. Джульетта перешла к другой петле и повторила операцию. Плечо очень болело в том месте, где в него упиралась рукоятка. Казалось, что сейчас сломается кость, а не петля.

Снова послышался громкий щелчок.

Джульетта ухватилась за стальную решетку и потянула. Петли отошли от монтажной пластины. Джульетта ожесточенно тянула дверцу, пытаясь добраться до того, что находилось внутри, думая об Уокере и своей семье, обо всех друзьях, об услышанных криках людей. Она должна была заставить их перестать сражаться. Заставить всех перестать сражаться.

Как только между стеной и изогнутой сталью появился достаточной ширины просвет, Джульетта сунула в него пальцы и потянула, дальше сгибая решетку и освобождая стоящую внутри на полке рацию. Кому нужны ключи? К черту ключи! Она сплющила клетку, потом навалилась на нее всем телом, создавая новую поворотную петлю из ее передней стенки и отжимая ее вниз.

Ручка на передней панели рации выглядела знакомо. Джульетта повернула ее, чтобы включить питание, и обнаружила, что та перемещается щелчками, а не вращается плавно. Джульетта опустилась на колени, тяжело дыша. Ее силы были на исходе. По шее стекал пот. Питание здесь включалось другим переключателем, она щелкнула им, и в динамиках зашуршала статика.

Еще один регулятор. Видимо, он и был ей нужен, что-то подобное она ожидала найти. Джульетта думала, что увидит гнезда с проводами, как на задней стенке сервера, или микропереключатели, как на панели управления насосом, но здесь это оказались маленькие цифры, расположенные по окружности диска. Джульетта устало улыбнулась и повернула указатель на «18». Дом. Она схватила микрофон и утопила кнопку на его рукоятке.

– Уокер? Ты меня слышишь?

Джульетта медленно опустилась на пол и прислонилась спиной к столу. Закрыв глаза, она легко представила, как засыпает с микрофоном перед губами. Теперь она поняла, что имел в виду Лукас. Здесь разговаривать удобно.

Она снова нажала кнопку передачи:

– Уок? Ширли? Пожалуйста, ответьте.

Рация ожила, в динамиках затрещало.

Джульетта открыла глаза и уставилась на рацию. Руки дрожали.

«Это та, о ком я думаю?» – послышался голос.

Для Уокера голос был слишком высоким. И он показался Джульетте знакомым. Откуда она могла его знать? От усталости мысли в голове путались. Она нажала кнопку:

– Это Джульетта. С кем я говорю?

Может, Хэнк? Да, это мог оказаться Хэнк. У него есть рация. Или она разговаривает с совершенно другим укрытием и у нее ничего не получилось?

«Мне нужна тишина в эфире, – потребовал голос. – Всем замолчать. Немедленно».

Относится ли это указание и к ней? Голова совершенно не соображала. В эфире по очереди прозвучало несколько голосов, перемежающихся шипением статики. Ей тоже надо что-то сказать? Она совсем запуталась.

«Ты не имеешь права передавать на этой частоте, – заявил голос. – За такое тебя следует отправить на очистку».

Рука Джульетты упала на колено. Подавленная, она обмякла, прислонившись к деревянному столику. Она узнала голос.

Бернард.

На протяжении нескольких недель она надеялась поговорить с ним, мысленно умоляла его ответить. Но сейчас ей нечего было сказать. Она хотела поговорить с друзьями, исправить ситуацию.

Джульетта нажала кнопку.

– Прекратите сражаться, – сказала она. И воля покинула ее. Желание отомстить тоже. Ей лишь хотелось, чтобы в мире наступило спокойствие, чтобы люди жили, старели и когда-нибудь начинали питать корни…

«Кстати, об очистках, – отозвался голос. – Завтра будет первая из множества запланированных. Все твои приятели уже выстроились в очередь и готовы отправиться наружу. Полагаю, ты знаешь счастливчика, который выйдет первым».

Послышался щелчок, затем шипение и потрескивание. Джульетта не шевелилась. Ей показалось, что она умерла. Окоченела.

«Представь мое удивление, – продолжил голос. – Представь, что я почувствовал, обнаружив, что достойный человек, которому я доверял, оказался отравлен тобой».

Джульетта нажала кнопку передачи, стиснув микрофон в кулаке, но не поднесла его ко рту, а лишь заговорила громче.

– Ты будешь гореть в аду, – сказала она Бернарду.

«Несомненно, – согласился тот. – А в данный момент я держу в руках кое-какие вещички, которые, как я думаю, принадлежат тебе. Удостоверение с твоей фотографией, прелестный браслетик и обручальное кольцо совершенно неофициального вида. Вот я и гадаю…»

Джульетта застонала. Она перестала ощущать тело и едва слышала собственные мысли. Она смогла нажать кнопку еще раз, но это потребовало от нее всех оставшихся сил.

– О чем ты там болтаешь, мерзавец?

Когда она выплюнула последнее слово, голова начала клониться набок – тело жаждало сна.

«Я говорю о Лукасе, который меня предал. Мы только что нашли у него в карманах твои вещи. Как давно он с тобой разговаривает? Так вот, знаешь что? Я пошлю его по твоим стопам. И я наконец-то догадался, что произошло в прошлый раз и как те идиоты из снабжения помогли тебе. Хочу тебя заверить, твердо заверить, что твой дружок такой помощи не получит. Я лично изготовлю для него комбинезон. Лично. Всю ночь не буду спать, если понадобится. И когда он утром выйдет, я буду точно знать, что он даже близко не подойдет к тем проклятым холмам».

Стайка детей шумно мчалась по лестнице сверху, когда Лукаса вели на смерть. Кто-то из них взвизгнул, как будто за ним гнались. Ребятишки показались из-за поворота, и Лукасу с Питером пришлось отойти к перилам, пропуская их дальше.

Питер, шериф, крикнул детям, чтобы они бежали медленнее и соблюдали осторожность. Те лишь захихикали и помчались дальше. Занятия в школах на сегодня закончились, и взрослых слушать уже было не обязательно.

Когда Лукаса прижали к наружным перилам, он на мгновение задумался об искушении. Свобода находилась на расстоянии прыжка. Смерть, выбранная им самим. Та, о которой он размышлял и прежде, когда его одолевало мрачное настроение.

Питер потянул его дальше, не дав Лукасу времени принять решение. И ему осталось лишь восхищаться этой изящной полосой стали и тем, как она бесконечно закручивается, сохраняя изгиб идеально равномерным. Лукас представил, как перила штопором вворачиваются в землю, как колеблются, наподобие некой космической струны, как одиночной нитью ДНК располагаются в самом центре укрытия, – вокруг них теснится вся здешняя жизнь.

Такие мысли вертелись у него в голове, пока он этаж за этажом приближался к смерти. Лукас разглядывал проплывающие мимо сварные швы: одни сделаны аккуратнее других. Некоторые были пупырчатыми, как шрамы, другие – отполированными настолько гладко, что их едва можно было разглядеть. Каждый шов казался подписью своего создателя: тут работа, которой можно гордиться, там торопливая халтура, здесь приложил руку ученик, сделавший свой первый шов, а здесь – профессионал с десятилетиями опыта за плечами, работающий с обманчивой легкостью.

Лукас проводил скованными руками по грубой краске, по бугоркам и трещинками, по местам, где отколовшиеся чешуйки обнажали копившиеся столетиями слои, цвет которых менялся где от времени, где от наличия той или иной краски. Эти слои напомнили ему о деревянном столике, который он разглядывал почти месяц. Каждая бороздка отмечала течение времени подобно тому, как каждое имя, нацарапанное на краске, отмечало безумное желание человека прожить дольше, не дать потоку истории унести его бедную душу.

Долгое время они с шерифом поднимались молча. Им навстречу попался сначала носильщик с объемистым грузом на плечах, затем юная парочка, выглядящая виновато. Расставание с убежищем под серверной не стало освобождением, о котором Лукас мечтал все последние недели. Оно оказалось засадой, маршем позора: лица в дверях, лица на лестничных площадках, лица на лестнице. Озадаченные лица, неморгающие глаза. Лица друзей, гадающих, действительно ли он – враг.

Может, так оно и было.

Станут говорить, что он сломался и произнес зловещие слова, но Лукас теперь знал, почему людей вышвыривают наружу. Он был вирусом. Если он скажет неправильные слова, это убьет всех, кого он знает. Путь, по которому прошла Джульетта, такой бессмысленный. Он поверил ей, он всегда ей верил и знал, что она не сделала ничего плохого, но теперь он действительно все понял. Она была похожа на него очень во многом. Разница заключалась только в том, что ему не суждено выжить, и он об этом знал. Бернард сам ему сказал.

Они уже удалились на десять этажей от АйТи, когда в рации Питера зажужжал сигнал вызова. Питер выпустил локоть Лукаса, чтобы прибавить громкость и ответить, если вызывают его.

«Это Джульетта. С кем я говорю?»

Ее голос.

Сердце Лукаса подскочило, затем провалилось куда-то в глубину. Он уставился на перила и прислушался.

Ответил Бернард – потребовал от всех молчания. Питер уменьшил громкость, но рацию не выключил. Голоса поднимались вместе с ними, перелетали из укрытия в укрытие. Каждый шаг и каждое слово стачивали Лукаса, отщепляли от него по кусочку. Он присмотрелся к перилам и снова задумался о настоящей свободе.

Ухватиться, перепрыгнуть. И долго лететь.

Он даже представил, как совершает эти движения, сгибает колени, перебрасывает ноги через перила.

Голоса в рации спорили. Произносили запретные слова. Они обсуждали секреты, полагая, что их никто не слышит.

А Лукас снова и снова мысленно прокручивал смертельный прыжок. Судьба ждала его за перилами. Образ был настолько сильным, что Лукас сбился с шага.

Он пошел медленнее, и Питер тоже сбавил темп. Слушая, как спорят Джульетта и Бернард, каждый из них начал колебаться, сомневаться в необходимости дальнейшего подъема. Нужные для рывка силы постепенно покинули Лукаса, и он решил не прыгать.

Мужчины заново оценили ситуацию. И передумали.

Джульетта проснулась на полу. Ее тряс какой-то бородатый мужчина. Соло. Она вырубилась в его комнате, возле стола.

– Мы дошли, – сообщил он и улыбнулся, показав желтые зубы.

Так хорошо он еще никогда не выглядел. Он был более живым и бодрым. Зато Джульетте казалось, что она умерла.

Умерла.

– Который час? – спросила она. – И какой день?

Джульетта попыталась сесть. Каждый мускул в ее теле словно разорвали пополам, отделили от кости и оставили болтаться под кожей.

Соло подошел к компьютеру и включил монитор.

– Другие выбирают комнаты, а затем пойдут на верхние фермы. – Он повернулся к ней. Джульетта потерла виски. – К нам пришли другие, – угрюмо проговорил он, как будто это было новостью.

Джульетта кивнула. Сейчас она могла думать лишь об одном. К ней вернулись сны – о Лукасе, обо всех ее друзьях в тюремных камерах, о комнате, где для каждого из них готовят комбинезоны, и никого не волнует, станут ли они чистить линзы. Это будет массовое убийство, урок для тех, кто останется. Она подумала о грудах тел возле этого, Семнадцатого укрытия. Нетрудно было представить, что произойдет дальше.

– Пятница, – сообщил Соло, посмотрев на монитор. – Или ночь с четверга на пятницу, смотря как тебе нравится. Два часа ночи. – Он почесал бороду. – А кажется, что мы проспали дольше.

– Какой день был вчера? – Она тряхнула головой. Нет, глупость получается. – Какой был день, когда я погружалась? С компрессором. – Голова у нее еще не работала как следует.

Соло взглянул на нее так, словно к нему пришла та же мысль.

– Погружалась ты в четверг. Завтра уже наступило. – Он почесал голову. – Давай считать сначала…

– Некогда. – Джульетта застонала и попробовала встать. Соло подбежал к ней и, подхватив под мышки, помог подняться. – В лабораторию.

Он кивнул. Джульетта видела, что Соло очень устал, но все равно готов ради нее на что угодно. Ей стало грустно, что кто-то настолько ей предан.

Она прошла первой по узкому коридорчику. Подъем по лесенке вызвал боль во всем теле. Джульетта выползла на пол серверной, Соло поднялся следом и помог ей встать. В лабораторию они отправились вместе.

– Мне нужна вся термолента, что у нас есть, – на ходу инструктировала его Джульетта. Пробираясь между серверами, она пошатнулась и наткнулась на один из них. – Но лента должна быть на желтых катушках, сделанная в отделе снабжения. Ни в коем случае не на красных.

Соло кивнул:

– Хорошая лента. Как та, что мы использовали для компрессора.

– Правильно.

Они вышли из серверной и побрели по коридору. Джульетта услышала за поворотом топот детских ног и восторженные крики. Это были странные звуки – вроде голосов призраков. Но одновременно они казались и совершенно нормальными. В Семнадцатое укрытие вернулось что-то нормальное.

В лаборатории она сразу поручила Соло заняться лентой. Он выкладывал длинные полосы на рабочем столе так, чтобы края перекрывались, а потом горелкой сплавлял и герметизировал стыки.

– Края должны перекрываться не меньше чем на дюйм, – сказала Джульетта, заметив, что Соло экономит ленту. Тот кивнул.

Джульетта бросила взгляд на свою койку, но разлеживаться было некогда. Она выбрала самый маленький комбинезон из имевшихся, в воротник которого едва пролезла ее голова. Джульетта помнила, с каким трудом протиснулась в Семнадцатое укрытие, и снова испытывать подобное ей совершенно не хотелось.

– У меня не хватит времени сделать новый переключатель для этого комбинезона, так что я отправлюсь без рации.

Она прошлась по всему комбинезону, деталь за деталью отделяя части, созданные, чтобы быстро выходить из строя, и отыскивая улучшенную версию каждой в запасах, награбленных в отделе снабжения. Кое-что придется загерметизировать сверху хорошей лентой. Комбинезон будет смотреться не таким аккуратным, как тот, что помог изготовить Уокер, но все равно он окажется гораздо лучше того, который получит Лукас. Джульетта извлекла все детали, над которыми неделями ломала голову, восхищаясь инженерными ухищрениями, потребовавшимися, чтобы сделать детали слабее, чем они выглядели. Достав прокладку из кучки того, в чем она сомневалась, Джульетта проверила ее, сжав ногтями. Прокладка легко расщепилась. Она стала искать другую.

– Ты надолго? – спросил Соло, шумно разматывая очередную полосу ленты. – Уходишь на день? На неделю?

Джульетта оторвала взгляд от рабочего стола и посмотрела на Соло. Ей не хотелось говорить, что она может погибнуть. Эту мрачную мысль она оставила при себе.

– Мы придумаем, как прийти за тобой. Но сперва я должна попытаться спасти кое-кого.

Ответ прозвучал фальшиво. Ей хотелось сказать, что она, возможно, уходит навсегда.

– С помощью этого? – Соло пошуршал одеялом из термоленты.

Джульетта кивнула:

– Двери в мой дом никогда не открываются. Кроме тех случаев, когда кого-то отправляют на очистку.

Соло кивнул:

– Здесь было так же – в те времена, когда все сошли с ума.

Джульетта удивленно присмотрелась к нему и увидела, что он улыбается. Соло пошутил. Она рассмеялась, хотя ей и не очень-то хотелось, и вдруг поняла, что от смеха ей полегчало.

– У нас есть часов шесть или семь, пока те двери не откроются. А когда они откроются, я должна уже быть там.

– И что дальше?

Соло погасил горелку и осмотрел плоды своего труда. Потом взглянул на Джульетту.

– Дальше я хочу посмотреть, как они объяснят, что я жива. Думаю… – Она заменила уплотнение и перевернула комбинезон, чтобы заняться другим рукавом. – Я думаю, что мои друзья сражаются по одну сторону баррикады, а те, кто послал меня сюда, – по другую. Все остальные, а это большинство, пока наблюдают. Они слишком напуганы, чтобы принять чью-то сторону, что, по сути, означает: их можно не брать в расчет.

Она помолчала, извлекая маленьким экстрактором уплотнение между рукавом и перчаткой. Отбросив некачественную деталь, Джульетта потянулась за ее надежным аналогом.

– И ты думаешь, что спасение твоего друга все изменит?

Джульетта оторвалась от работы и посмотрела на Соло, который уже почти закончил укладывать и сваривать ленту:

– Спасение друга – лишь спасение друга. Но я думаю, что, когда все те, кто еще не принял решение, увидят, что чистильщик вернулся домой, это подтолкнет их встать на правильную сторону. А при такой поддержке оружие и сражения теряют смысл.

Соло кивнул и стал складывать одеяло, хотя Джульетта его об этом и не просила. Подобная инициатива и понимание того, что следует делать дальше, наполнили Джульетту надеждой. Возможно, ему нужны были эти дети. Те, о ком он станет заботиться. Ей показалось, что за последнее время он уже повзрослел лет на десять.

– Я вернусь за тобой и остальными, – пообещала Джульетта.

Соло наклонил голову и некоторое время смотрел на нее, переполненный эмоциями. Подошел к своему рабочему столу, положил на него аккуратно сложенное одеяло, дважды похлопал по нему. В бороде у него блеснула улыбка, а потом он отвернулся и поскреб щеку, как будто там что-то чесалось.

«В этом он все еще подросток, – поняла Джульетта. – Он все еще стыдится плакать».

На протяжении последних четырех часов жизни Лукаса в Семнадцатом укрытии занимались перетаскиванием тяжелого снаряжения на третий этаж. Дети тоже помогали, но Джульетта велела им останавливаться на этаж ниже – ее беспокоил воздух наверху. Соло уже во второй раз за пару дней помог ей облачиться в комбинезон. Он мрачно уставился на Джульетту:

– Не передумаешь? Уверена?

Джульетта кивнула и взяла одеяло из термопленки. Этажом ниже слышался голос Риксона, усмирявшего кого-то из мальчишек.

– Постарайся не волноваться, – сказала она. – Что будет, то будет. Но попробовать я должна.

Соло нахмурился, почесал подбородок, кивнул:

– Ты привыкла жить среди своих. Там ты, наверное, в любом случае была счастливее.

Джульетта сжала его руку толстой перчаткой:

– Я не стала бы несчастной и здесь. Но я стала бы несчастной, зная, что позволила ему выйти, даже не попытавшись что-либо сделать.

– А я только начал привыкать к тому, что ты рядом.

Он отвернулся, нагнулся и поднял ее шлем.

Джульетта проверила перчатки, убедилась, что все надежно подогнано, и посмотрела вверх. Подъем к выходу в комбинезоне станет убийственным испытанием. А потом еще надо будет пройти по останкам людей в офисе шерифа и выбраться через дверь шлюза. Джульетта взяла шлем. Несмотря на решимость, предстоящее ее пугало.

– Спасибо за все.

Она чувствовала, что не просто прощается. Джульетта знала, что добровольно делает именно то, чего хотел Бернард несколько недель назад. Ее очистка была отложена, но сейчас Джульетта возвращалась к ней.

Соло кивнул и зашел сзади, чтобы проверить комбинезон на спине. Постучал по липучке, подергал воротник.

– Все хорошо, – сообщил он дрогнувшим голосом.

– Береги себя, Соло. – Джульетта похлопала его по плечу.

Она решила не надевать шлем, пока не поднимется еще на этаж, чтобы сэкономить запас воздуха.

– Джимми, – отозвался он. – Я решил, что теперь меня снова будут звать Джимми.

Он улыбнулся Джульетте. Печально покачал головой, но улыбнулся.

– Я больше не буду один, – сказал он.

Джульетта прошла через двери шлюза и поднялась по пандусу, не обращая внимания на лежащих вокруг мертвецов, а лишь сосредоточиваясь на каждом шаге. Самая тяжелая часть пути осталась позади. Теперь ее ждало лишь открытое пространство и разбросанные останки чистильщиков, – жаль, что она не может представить, что это валуны. Отыскать дорогу оказалось легко. Джульетта просто развернулась спиной к обломкам города на горизонте и направилась в противоположную от них сторону.

Когда она выбирала себе путь, вид попадавшихся время от времени мертвецов наполнял ее большей печалью, чем в прошлый раз, и казался более трагичным, потому что она какое-то время прожила в их доме. Джульетта старалась их не тревожить и проходила мимо с серьезностью, которой они заслуживали, сожалея, что ничем не способна им помочь, а может лишь пожалеть.

Через какое-то время тела перестали попадаться, и она осталась наедине с ландшафтом. Когда Джульетта поднималась на изъеденный ветрами холм, шелест мелкой пыли по шлему показался ей странно знакомым и на удивление успокаивающим. Это и был мир, в котором она жила, в котором все они жили. Сквозь прозрачный шлем она видела его со всей возможной ясностью. Серые тучи гневно нависали над землей, пыльные ленты хлестали склоны, уносясь вдаль. Зазубренные валуны выглядели так, как будто их оторвали от скал – возможно, теми же машинами, что насыпали эти холмы.

Дойдя до вершины, Джульетта остановилась и огляделась. Ветер здесь был яростным, а ее тело – незащищенным. Широко расставив ноги, она посмотрела вниз, на котловину перед собой, в центре которой виднелась плоская крыша ее дома. Ее наполнили восторг и страх. Низкое солнце едва выбралось из-за далеких холмов, и башенка с камерами находилась в тени. Значит, в укрытии еще была ночь. Она успеет. Но перед тем как начать спускаться, Джульетта с изумлением уставилась на виднеющиеся вдали углубления, тянущиеся к горизонту. Их расположение было равномерным, в точности как на схеме у Соло под серверной. Пятьдесят штук.

И она вдруг необыкновенно ясно поняла, что рядом как-то по-своему живет множество других людей. Живых людей. Что укрытий больше, чем она знала. И люди в этих укрытиях не подозревают про остальные, они встают по утрам на работу, их дети ходят в школу. Кого-то, может быть, посылают на очистку.

Она огляделась, гадая: а вдруг кто-то еще вышел именно сейчас в похожем комбинезоне, но полный совершенно иных страхов? Если она сумеет их окликнуть, она это сделает. Если сможет помахать замаскированным сенсорам, то помашет.

С вершины холма мир вдруг обрел иной масштаб. На ее жизни несколько недель назад поставили крест, она должна была закончиться – если не на склоне этого холма перед ее домом, то наверняка в затопленных глубинах Семнадцатого укрытия. Однако она не закончилась таким образом. Возможно, она прервется здесь, сегодня утром, вместе с жизнью Лукаса. Если ее догадка окажется неверной, они вместе сгорят в шлюзе. Или же лягут в расселине на этом холме и умрут вместе. Как пара, чье родство сформировалось во время отчаянных разговоров, затягивавшихся до поздней ночи. Как две переплетенные души, накрепко связанные тем, о чем они никогда не говорили и в чем друг другу не признавались.

Джульетта когда-то пообещала себе никогда больше не любить тайно, вообще никогда не любить. Но на сей раз ей почему-то оказалось тяжелее: ей пришлось держать свои чувства в секрете даже от него. Даже от себя.

Возможно, это говорила близость смерти, неумолимого жнеца, что обрушивал сейчас на ее прозрачный шлем песок и токсины. Имеет ли значение то, что она увидела, насколько широк и полон мир? Ее укрытие, наверное, выживет. Другие укрытия, возможно, тоже.

Ее ударил мощный порыв ветра, едва не вырвав сложенное одеяло. Джульетта взяла себя в руки, набралась решимости и начала гораздо более легкий спуск к дому. Она сошла с вершины холма и укрылась от резкого ядовитого ветра. Миновала расщелину, где сходились два холма, и спустилась по ней к печально лежащей паре, ставшей вехой на ее роковом, отчаянном и утомительном пути домой.

К пандусу она подошла слишком рано. Никого снаружи не было, а солнце все еще пряталось за холмами. Торопливо спускаясь по склону, Джульетта размышляла над тем, что подумают в укрытии, если увидят через наружные камеры, как она приближается к входу.

У основания пандуса она встала поблизости от тяжелой стальной двери и принялась ждать. Проверила термоизоляционное одеяло, прокрутила в голове предстоящую процедуру. Она обдумала все мыслимые сценарии еще во время подъема к выходу из Семнадцатого укрытия и во время перехода к Восемнадцатому. «У меня все получится», – твердила она. Механика тут надежная. Никто не пережил очистку только потому, что чистильщикам не помогали: они не могли прихватить с собой инструменты или дополнительные ресурсы. Но у нее они есть.

Ей показалось, что время замерло – как на ее хрупких и драгоценных часах, когда она забывала их завести. Джульетта стала гадать – не отменили ли очистку и не умрет ли она в одиночестве? «Так будет даже лучше», – решила она. Глубоко вдохнув, она пожалела, что не запасла больше воздуха, чтобы хватило на обратный путь – на всякий случай. Но тогда ее слишком тревожило, что очистка состоится, чтобы задуматься над возможностью ее отмены.

После долгого ожидания с напряженными нервами и колотящимся сердцем она вдруг услышала изнутри звук – металлический скрежет шестерен.

Джульетта напряглась, по рукам пробежали мурашки, горло сжалось. Началось. Она переминалась с ноги на ногу, дожидаясь скрипа массивной двери, готовой выпустить беднягу Лукаса. Джульетта развернула часть одеяла и ждала. Все произойдет очень быстро. Она знала. Но она будет контролировать ситуацию. Никто не сможет выйти и остановить ее.

С жутким скрежетом дверь в Восемнадцатое укрытие приоткрылась, и на Джульетту с шипением обрушился поток аргона. Она ринулась вперед. Ее поглотил туман. Она слепо пробивалась, выставив перед собой руку. Прижатое к груди одеяло громко хлопало. Она ожидала наткнуться на Лукаса, думала, что ей придется бороться с изумленным и испуганным человеком, готовилась повалить его на пол, плотно закутать одеялом… но никого не встретила в дверях. Никто не пытался выбраться наружу, избежать грядущего огненного чистилища.

Джульетта едва не упала, ввалившись в шлюз: тело ожидало сопротивления, подобно ноге над верхней ступенью темной лестницы, а обнаружило вместо него пустоту.

Когда аргоновый туман рассеялся, а дверь начала со скрежетом закрываться, Джульетту на мгновение посетила надежда, крохотная фантазия, что никакой очистки не было. И что дверь просто открыли для нее, приглашая обратно. Может, кто-то увидел ее на склоне холма и не упустил шанса, простил ее – и теперь все будет хорошо…

Но как только она смогла разглядеть шлюз, то увидела, что это не так. В центре шлюза стоял на коленях человек в комбинезоне чистильщика, положив руки на бедра и повернувшись к внутренней двери.

Лукас.

Джульетта бросилась к нему в тот момент, когда в помещении расцвело огненное кольцо, а форсунки выплюнули пламя, отражающееся от листов блестящего пластика. За спиной с глухим стуком захлопнулась дверь, заперев их внутри.

Джульетта встряхнула одеяло, расправила его и обошла человека, чтобы тот смог ее увидеть и понял, что не одинок.

Даже комбинезон не мог скрыть его потрясения. Лукас вздрогнул, его руки испуганно взметнулись. Языки пламени начали удлиняться.

Джульетта кивнула, зная, что он видит ее лицо сквозь щиток шлема, хотя она его лица разглядеть не могла. Плавным движением, которое она мысленно отрабатывала тысячи раз, она расправила одеяло над его головой и быстро опустилась на колени рядом, накрывая и себя тоже.

Под одеялом было темно. Температура снаружи повышалась. Джульетта попыталась крикнуть Лукасу, что все будет хорошо, но голос прозвучал глухо внутри шлема. Она извивалась, подтыкая края одеяла под колени и ноги, пока накрепко их не прижала. Протянув руку, Джульетта попробовала подоткнуть материал и под Лукаса, чтобы его спина была полностью защищена.

Кажется, Лукас понял, что она делает. Его руки в перчатках опустились на ее руки и остались там. Теперь она ощутила, насколько он неподвижен, насколько спокоен. Ей даже не верилось, что он предпочел сгореть, но не выйти на очистку. Она не могла вспомнить, чтобы кто-либо когда-либо делал подобный выбор. И это тревожило ее, когда они, обнявшись, лежали в темноте, а вокруг становилось все жарче.

Пламя уже лизало термопленку, а раскаленные потоки воздуха били в одеяло с такой силой, что его удары ощущались даже сквозь комбинезон. Температура подскочила, по лбу и губам Джульетты заструился пот, хотя на ее комбинезоне была улучшенная защита. «Одеяло не поможет, – поняла Джульетта. – Лукас в своем комбинезоне под ним не выживет». Она боялась только за него, даже когда начала ощущать жар на своей коже.

Ее паника словно передалась Лукасу – или же он сильнее ощущал ожоги. Прижатые к ней руки задрожали. А потом Джульетта буквально ощутила, как он сошел с ума, или передумал, или начал гореть. Что-то произошло.

Лукас оттолкнул ее. Яркий свет проник под защитный купол: Лукас начал выползать из-под одеяла.

Джульетта завопила, призывая его остановиться. Вылезла следом, хватая его то за руку, то за ногу, то за ботинок, но Лукас лягался, бил ее кулаками, отчаянно стараясь освободиться.

С головы Джульетты упало одеяло, и свет едва не ослепил ее. Она ощутила невыносимый жар, услышала, как потрескивает ее шлем, как морщится и оплавляется. Она уже не могла ни разглядеть, ни почувствовать Лукаса, а лишь видела ослепительный свет и ощущала жгучий жар, опаляющий в тех местах, где ткань комбинезона касалась кожи. Джульетта завопила от боли и рывком натянула одеяло на голову, закрывая пластик.

А пламя все бушевало.

Она не могла коснуться Лукаса. Не могла увидеть. И уже не сможет его отыскать. Тысячи ожогов вздулись по всему телу, подобно тысячам ножей, терзающих плоть. Джульетта сидела в одиночестве под тонкой защитной пленкой, готовой вот-вот вспыхнуть, и рыдала. Тело ее содрогалось от всхлипываний и гнева, она проклинала огонь, боль, укрытие и весь мир.

Через какое-то время у нее закончились слезы, а в горелках иссяк газ. Раскаленный воздух стал просто жарким, и Джульетта смогла без опаски сбросить дымящееся одеяло. Кожа у нее горела, как в огне. Ожоги покрывали ее тело везде, где оно касалось внутренней поверхности комбинезона. Джульетта поискала взглядом Лукаса – и обнаружила его рядом.

Он лежал напротив двери. Комбинезон обуглился и шелушился в тех немногих местах, где ткань уцелела. Шлем был на месте, что избавило ее от ужасного зрелища обгоревшего лица, но он расплавился и смялся намного сильнее, чем ее собственный. Джульетта подползла ближе, сознавая, что дверь за ее спиной открывается, что за ней уже идут, что все кончено. У нее ничего не вышло.

Джульетта всхлипнула, увидев части тела Лукаса, обнажившиеся в тех местах, где прогорели комбинезон и нижнее белье. Вот его черная обугленная рука. Вот его живот, странно раздутый. Его кисти, такие маленькие, тонкие и сгоревшие до…

Нет.

Она не поняла. Джульетта зарыдала снова. Обхватила шлем руками в дымящихся перчатках и потрясенно завопила, переполненная смесью гнева и блаженного облегчения.

Перед ней лежал не мертвый Лукас.

Перед ней лежал человек, не стоивший ни единой ее слезинки.

Сознание, подобно внезапным приступам боли от ожогов, возвращалось и снова пропадало.

Джульетта помнила поток тумана, топот ног вокруг нее, лежащей на боку в раскаленной печи шлюза. Она смотрела, как все больше искажался мир вокруг нее, когда плавящийся пластик шлема все ближе подступал к лицу. В поле зрения появилась яркая серебряная звезда, стала перемещаться, замерла над куполом шлема. Питер Биллингс смотрел на нее сквозь шлем, тряс ее обожженные плечи, кричал толпящимся вокруг людям, чтобы они помогли.

Они подняли ее и вынесли из дымящегося шлюза. По их лицам тек пот. Расплавленный комбинезон срезали с ее тела.

Джульетта проплыла через свой прежний кабинет, подобно призраку. Она лежала на спине, внизу поскрипывали колесики каталки, она ехала мимо рядов стальных прутьев и пустой койки в пустой камере.

Потом ее долго несли кругами.

Вниз.

…Она проснулась от попискивания – это звучал ритм ее сердца из аппаратуры, следящей за состоянием. Рядом находился мужчина, одетый как ее отец.

Он первый заметил, что она пришла в себя. Его брови приподнялись, затем он улыбнулся и кивнул кому-то вне поля зрения Джульетты.

А потом она увидела Лукаса. Его лицо – такое знакомое, такое странное – расплывалось у нее перед глазами. Он держал ее за руки. Она поняла, что он держит ее уже давно, что он сидит здесь давно. Он плакал и смеялся, гладил ее по щеке. Джульетте захотелось узнать, что его так рассмешило. И что так опечалило. Но Лукас лишь покачал головой, и Джульетта погрузилась обратно в сон.

Проблема заключалась не в сильных ожогах, а в том, что они были по всему телу.

Дни выздоровления она провела, то проваливаясь в туман от болеутоляющих уколов, то выныривая из него.

Всякий раз, когда Джульетта видела Лукаса, она извинялась. Все вокруг нее суетились. Приходил Питер. Из «глубины» ей присылали множество записок, но навещать ее было запрещено. К ней никто не мог войти, кроме мужчины, одетого как ее отец, и женщины, похожей на ее мать.

Как только Джульетте перестали колоть болеутоляющие, голова у нее быстро прояснилась.

Джульетта очнулась после беспамятства, которое она ощущала как глубокий сон, после недель кошмаров, в которых она тонула и сгорала, оказывалась снаружи или в десятках других укрытий. Лекарства облегчали боль, но и затуманивали сознание. Джульетта была не против потерпеть неприятные ощущения в теле, получив взамен ясность мышления. Такой выбор казался ей очевидным.

– Привет.

Она повернула голову и увидела Лукаса. А уходил ли он вообще? Когда он подался вперед и взял ее за руку, с его груди упало одеяло. Он улыбнулся:

– Ты выглядишь лучше.

Джульетта облизнула губы. Во рту было сухо.

– Где я?

– В лазарете на тридцать третьем. Ты только не волнуйся. Принести тебе чего-нибудь?

Она покачала головой. Как приятно было ощущать, что ты опять способен двигаться, отвечать на вопросы. Джульетта попыталась сжать его руку.

– У меня все болит, – пробормотала она.

Лукас рассмеялся.

– Еще бы! – В его голосе послышалось облегчение.

Она моргнула и посмотрела на него:

– На тридцать третьем есть лазарет?

Его слова дошли до нее не сразу. Лукас серьезно кивнул:

– Извини, но он лучший в укрытии. И тут мы смогли обеспечить тебе безопасность. Но забудь об этом. Отдыхай. Схожу приведу медсестру.

Он встал. С его коленей свалилась толстая книга и упала в кресло, зарывшись в одеяло и подушки.

– Как думаешь, ты сможешь что-нибудь съесть?

Джульетта кивнула и повернулась лицом к потолку и яркому свету. К ней все возвращалось, и воспоминания пробивались одно за другим, подобно пробегающему по коже зуду.

Она целыми днями читала присланные записки и плакала. Лукас сидел рядом, подбирая листки, которые сыпались на пол, как бумажные самолетики, запущенные с лестничной площадки. Он извинялся снова и снова, бормоча, что это он их рассыпал. Джульетта перечитала их по десятку раз, стараясь не перепутать, кого уже нет в живых, а кто все еще подписывает свои послания собственноручно. Она не могла поверить в ужасную новость о гибели Нокса. Некоторые вещи и люди казались ей незыблемыми, наподобие большой лестницы. Джульетта оплакала и его, и Марка, она отчаянно захотела увидеться с Ширли, но ей сказали, что сейчас это невозможно.

Когда гасили свет, ее навещали призраки. Джульетта просыпалась с коркой засохших слез на глазах и на мокрой подушке. Лукас гладил ее лоб и говорил, что все будет хорошо.

Питер приходил часто. Джульетта благодарила его снова и снова. Если бы не он, ничего бы не изменилось. Именно Питер сделал выбор. Лукас рассказал, как его вели наверх на очистку, как они услышали ее голос в рации Питера.

Питер рискнул и все выслушал. Потом заговорил с Лукасом. Тот произнес запретные слова – ему было уже нечего терять. По рации доносились рапорты о том, что люди в механическом сдаются. Но Бернард все равно приговорил их к смерти.

А Питеру требовалось принять решение. Кто он: закон в последней инстанции или должник тех, кто сделал его шерифом? Поступает ли он правильно или делает то, что от него ожидают? Второе казалось более простым, но Питер Биллингс был хорошим человеком.

Лукас так и сказал ему тогда, на лестнице. Он сказал, что здесь их свела судьба и из того, как они поступят дальше, станет ясно, кто есть кто.

И еще он сказал Питеру, что Бернард убил человека. И что у него есть доказательства. А сам Лукас ничего не сделал, чтобы заслужить такое.

И Питер подумал, что все охранники из АйТи сейчас в сотне этажей отсюда. А наверху только один пистолет. И только один закон.

Его закон.

Трое сидели за столом для совещаний. Джульетта поправила марлевую повязку на руке, прикрывая выпуклые шрамы заживающего ожога. Она надела очень просторный комбинезон, чтобы ей было комфортно, но кожа все равно чесалась в тех местах, где касалась ткани. Джульетта сидела в плюшевом кресле на колесиках и нетерпеливо перекатывалась взад-вперед, отталкиваясь пальцами ног. Ей хотелось уйти, но Лукасу и Питеру нужно было кое-что с ней обсудить. Они привели ее так близко к выходу, так близко к большой лестнице, только чтобы усадить в этой комнате. Чтобы уединиться, как они сказали. Выражение их лиц заставляло ее нервничать.

Некоторое время все молчали. Питер воспользовался паузой, чтобы послать техника за водой, но, когда принесли графин и наполнили стаканы, никто не стал пить. Лукас и Питер обменялись взволнованными взглядами. Джульетту стало утомлять ожидание.

– Так в чем дело? – спросила она. – Я могу идти? У меня такое ощущение, что вы уже несколько дней откладываете этот разговор. – Она взглянула на часы, покачала рукой, чтобы сдвинуть браслет с повязки на запястье и разглядеть крохотный циферблат. Затем посмотрела через стол на Лукаса и невольно рассмеялась, увидев его встревоженное лицо. – Вы что, пытаетесь запереть меня здесь навсегда? Потому что я сказала всем внизу, что встречусь с ними вечером?

Лукас повернулся к Питеру и вопросительно на него посмотрел. Джульетте надоела эта игра в молчанку.

– Давайте, парни, выкладывайте. Что вас беспокоит? Доктор сказал, что мне уже можно прогуляться вниз, а вам я пообещала, что свяжусь с Маршем и Хэнком, если возникнут проблемы. Я и так уже опаздываю, поэтому мне пора выходить.

– Ладно, – сказал Лукас и вздохнул. Похоже, он перестал надеяться на то, что разговор начнет Питер. – Прошло уже недели две…

– А из-за вас они мне показались месяцами. – Она покрутила колесико завода на часах, и старинный механизм затикал, словно никогда не останавливался.

– Дело в том… – Лукас кашлянул в кулак, – что мы не могли передать тебе все записки. – Он виновато нахмурился.

У Джульетты дрогнуло сердце. Она подалась вперед, ожидая продолжения. Значит, печальный список пополнится новыми именами…

Лукас поднял руки.

– Это не то, о чем ты подумала, – быстро добавил он, увидев тревогу на ее лице. – Господи, извини, это совсем другое…

– Хорошие новости, – подтвердил Питер. – Записки с поздравлениями.

Лукас ответил ему взглядом, подсказавшим Джульетте, что у нее на этот счет может сложиться другое мнение.

– Словом… это новости.

Лукас посмотрел на нее через стол. Он сложил руки перед собой на поцарапанной столешнице совсем как она. Было так просто передвинуть руки на несколько сантиметров навстречу друг другу, переплести пальцы. Это казалось таким естественным после нескольких недель, когда они были вместе. Но ведь так ведут себя в больницах, верно? Джульетта погрузилась в свои мысли, пока Лукас и Питер что-то говорили о выборах.

– Погодите. Что?

Она моргнула и оторвала взгляд от своих ладоней – слова мужчин дошли до ее сознания.

– Так совпало по времени, – пояснил Лукас.

– Все только и говорили о тебе, – добавил Питер.

– Повтори-ка. Что ты сказал?

Лукас глубоко вдохнул:

– Бернард шел на выборы единственным кандидатом. Когда мы послали его на очистку, выборы отменили. Но когда распространилась новость о твоем необыкновенном возвращении, люди все равно стали приходить и голосовать…

– Много людей, – подтвердил Питер.

Лукас кивнул:

– Явка была поразительной. Более половины избирателей.

– Да, но… меня – и мэром? – Джульетта рассмеялась и обвела взглядом поцарапанный стол – пустой, если не считать нетронутых стаканов с водой. – Мне надо что-то подписать? Как-то официально отказаться от этой чепухи?

Мужчины переглянулись.

– В том-то все и дело, – сказал Питер.

Лукас покачал головой:

– Я ведь тебе говорил…

– Мы надеялись, что ты согласишься.

– Я? Стать мэром? – Джульетта скрестила руки на груди и откинулась на спинку кресла, поморщившись от боли, потом рассмеялась. – Да вы, наверное, шутите. Я в этом совершенно не разбираюсь…

– А тебе и не надо, – заметил Питер, подавшись вперед. – У тебя будет офис, станешь пожимать людям руки, подписывать бумаги, поднимать всем настроение…

Лукас коснулся его руки и покачал головой. Джульетта ощутила, как по коже пробежала волна жара, отчего ее раны и шрамы еще больше зачесались.

– Суть вот в чем, – пояснил Лукас, когда Питер откинулся в кресле. – Ты нам нужна. Наверху образовался вакуум власти. Питер занимает свою должность дольше кого угодно, а ты сама знаешь, что назначили его не так уж и давно.

Джульетта молча слушала.

– Помнишь наши разговоры по ночам? И как ты мне рассказывала, что сейчас делается в другом укрытии? Ты хотя бы понимаешь, насколько близко мы подошли к подобному?

Джульетта прикусила губу, взяла стакан с водой и долго пила. Затем посмотрела на Лукаса поверх стакана, ожидая, когда он продолжит.

– У нас есть шанс, Джулс. Шанс избежать краха. Вернуть все к…

Джульетта поставила стакан и подняла руку, останавливая Лукаса.

– Если сможем это сделать, – спокойно ответила она, переводя взгляд с одного выжидающего лица на другое, – и если мы это сделаем, то сделаем по-моему.

Питер нахмурился.

– Больше никакой лжи, – заявила она. – Дадим правде шанс.

Лукас нервно рассмеялся. Питер покачал головой. Джульетта продолжила:

– А теперь послушайте меня. Это не безумие. И я не в первый раз об этом думаю. Черт побери, мне целыми неделями было нечего делать, кроме как думать.

– Какой правде? – уточнил Питер.

– Знаю, о чем вы. Что нам нужны ложь, страх…

Питер кивнул.

– Но разве можем мы изобрести нечто более страшное, чем то, что уже есть? – Она показала наверх и подождала, пока сказанное до них дойдет. – Когда эти укрытия были построены, идея заключалась в том, что мы будем вместе. Вместе, но по отдельности, не подозревая друг о друге, чтобы мы не смогли заразить других, если кто-то из нас заболеет. Но я не хочу играть за эту команду. Я с ними не согласна. Я отказываюсь.

Лукас наклонил голову:

– Да, но…

– Значит, теперь мы против них. Мы не против людей в укрытиях, работающих изо дня в день и ничего не знающих, а против тех, кто наверху и кто знает реальное положение вещей. Восемнадцатое укрытие станет другим. Полным знаний, имеющим цели. Подумайте об этом. Вместо того чтобы манипулировать людьми, почему бы не дать им права? Пусть знают, против чего мы выступаем. И пусть это направляет нашу коллективную волю.

Лукас приподнял брови. Питер пригладил волосы.

– Подумайте, парни. – Джульетта отодвинулась от стола. – Не торопясь. Я хочу повидаться с семьей и друзьями. Но я или с вами, или буду работать против вас. И буду распространять правду так или иначе.

Она улыбнулась Лукасу. Это был вызов, и он понял, что Джульетта не шутит.

Питер встал и поднял руки, сдаваясь:

– Можем мы хотя бы договориться о том, чтобы не делать чего-либо необдуманного, пока не встретимся снова?

Джульетта скрестила руки и наклонила голову.

– Хорошо, – отозвался Питер, облегченно выдыхая и опуская ладони.

Она повернулась к Лукасу. Тот внимательно смотрел на нее, сжав губы, и она поняла, что он знает: существует только один путь, чтобы идти дальше, но этот путь его пугает.

Питер открыл дверь и посмотрел на Лукаса.

– Можешь нас оставить на минутку? – попросил Лукас, поднявшись и подойдя к двери.

Питер кивнул. Он повернулся и пожал Джульетте руку, когда она в миллионный раз его поблагодарила. Поправил слегка покосившуюся звезду на груди и вышел из комнаты для совещаний.

Лукас отошел от окна, схватил Джульетту за руку и потянул к двери.

– Ты что, шутишь? – спросила она. – Ты всерьез думал, что я просто согласилась бы на эту работу и…

Лукас толкнул дверь, закрывая ее. Джульетта недоуменно посмотрела на него, но тут его руки аккуратно обвили ее талию, не касаясь ран.

– Ты была права, – прошептал он. Прильнув, он опустил голову на ее плечо. – Я схитрил. Я не хочу, чтобы ты уходила.

Его дыхание согревало шею. Джульетта расслабилась. Она забыла, что хотела сказать в ответ. Обвила руками его шею.

– Все хорошо, – ответила она, с облегчением услышав, что он наконец-то это признал. И она ощущала, как он дрожит, слышала его прерывистое дыхание.

– Все хорошо, – вновь прошептала она, прижимаясь щекой к его щеке, пытаясь его успокоить. – Я ведь не ухожу навсегда…

Лукас слегка отпрянул, чтобы посмотреть на нее. Она видела, как он вглядывается в ее лицо, а в его глазах набухают слезы. Его тело снова начало трястись – Джульетта ощущала дрожь в его руках и спине.

А потом, когда Лукас обнял ее и поцеловал, она поняла, что трясло его не от страха или паники. Это было волнение.

Она всхлипнула, отдавшись поцелую, и голова у нее закружилась даже сильнее, чем от лекарств, которые ей недавно кололи. Она перестала чувствовать боль в тех местах, где руки Лукаса прижимались к ее спине. Джульетта уже не могла вспомнить, когда в последний раз чьи-то губы касались ее губ. Поцелуй закончился слишком быстро. Лукас шагнул назад, взял ее за руки, нервно взглянул на окно:

– Это все… э-э…

– Это было приятно, – сказала она, сжимая его руки.

– Нам, наверное, следовало бы… – Он кивнул в сторону двери.

Джульетта улыбнулась:

– Да, наверное.

Он проводил ее через вестибюль АйТи на лестничную площадку. Там уже ждал техник с ее рюкзаком. Джульетта заметила, что Лукас нашил на лямки мягкие подкладки, беспокоясь о ее ранах.

– Ты уверена, что тебе не нужен провожатый?

– Сама справлюсь, – ответила Джульетта, убирая прядки волос за уши, и поудобнее пристроила рюкзак на спине. – Увидимся через неделю или около того.

– Ты можешь говорить со мной по рации.

Джульетта рассмеялась:

– Знаю.

Она взяла его руку и сжала на мгновение, затем повернулась к большой лестнице. Кто-то из проходящих кивнул ей. Она не была уверена, что знает этого человека, но кивнула в ответ. Другие головы тоже повернулись в ее сторону. Джульетта прошла мимо людей и взялась за изогнутую стальную полосу, которая вилась через центр всего укрытия. Подняв ногу на первую ступень, Джульетта начала путешествие, слишком долгое, чтобы можно было предсказать его исход…

– Эй!

Ее окликнул Лукас. Он пробежал через площадку, недоуменно хмуря брови:

– Я думал, ты идешь вниз, повидаться с друзьями.

Джульетта улыбнулась. Мимо прошел носильщик, согнувшись под тяжестью груза. Она подумала о том, сколько близких ей людей недавно ушли, не попрощавшись.

– Сперва семья. – Она посмотрела вверх, вдоль огромной шахты в центре гудящего жизнью укрытия, и поставила ногу на следующую ступеньку. – Первым делом мне надо повидаться с отцом.