Осень 102 года до н. э.с.

Стрела догнала Войту на излете, застряла повыше локтя, не прошла навылет… Пустячная рана, если не загниет. Но даже от такого пустяка повело голову, сбилось дыхание, появилась дрожь в коленях. Шум со стрельбой поднялся, когда Войта уже спустился со стены замка и переплыл через ров: его случайно заметил кто-то из стражи — на сжатом поле даже в темноте осенней ночи можно разглядеть беглого невольника в светлой рубахе. И понятно было, что теперь догонят, что бежать смысла нет, но Войта был слишком упрям, чтобы остановиться. Слышал, как далеко за спиной опускают мост, слышал ржание и фырканье множества коней, мягкий стук копыт, но уже у подножья холмов, где конным не проехать. За узкой грядой каменистых холмов — непроходимые леса, там его не найдут и с собаками…

Войта обломил древко стрелы, чтобы не тревожить рану лишний раз.

Острые камни и ледяной дождь… Слишком трудно, с босыми-то ногами. Слишком медленно. Рука совсем онемела, пальцы ничего не чувствуют, ничего, а рану жжет, так жжет… Холодно. Погоня ушла в сторону, в обход, — и забрезжила надежда: не найдут, не успеют!

В гору, в гору, быстрей, еще быстрей… Какое там быстрей! Подъем все круче, и уже не идти надо, а карабкаться.

Войта подтянулся на здоровой руке в последний раз — вожделенная площадка, от нее дальше и вниз пойдет тропа.

— Ну что, Белоглазый? Попался?

Едрена мышь… Рука разжалась, подбородок ударился о камень. Мелькнула мысль: «Бить будут», но как-то вяло, без страха совсем.

Били, конечно. Потом, уже в замке. Больно, но чтоб назавтра мог подняться. На цепь посадили. Лекарь пришел, почесал в затылке, махнул рукой, а стрелу из плеча велел девчонке с кухни вытащить и уксусом покрепче прижечь. Тварь подлая, ленивая… Ну куда девчонке такое? Уж она пыхтела-пыхтела, а силенок-то нет, и стрела обломана. Войта терпеть хотел — жалко ее, старалась, — но как вытерпишь? На его вой из пекарни тетушка Сладка прибежала, дала девчонке подзатыльник. Придавила Войту тяжелой коленкой с одной стороны, левой ладонью с другой оперлась, да потащила стрелу потихоньку, чтобы наконечник не оторвать. Слезы градом покатились, от дурноты в глазах темно стало, но тетушка Сладка быстро вынула стрелу и наконечник не обломила. Лекаря не послушала: не уксусом — хлебным вином прижгла, привязала тряпочкой почище, а потом по-матерински, подолом, утерла Войте сопли.

Ему и суток отлежаться не дали, как стемнело — подняли на ноги и вместе со всеми повели к воротам замка. Войта упал по дороге — голова закружилась, — так десятник в зубы дал и пообещал добавить двадцать горячих, если еще раз упадет.

За ворота их, понятно, пускать было незачем, у стены стояли, под навесом хотя бы, не под дождем. И потребовалось же Глаголену устраивать свои иллюминации именно в этот злосчастный день! Говорят, полюбоваться на них приезжали даже гости из Элании. Из-под стены видны были лишь отблески света, а потому оценить зрелище Войте возможности не представлялось. Он был почти пуст, ни одного солнечного камня зажечь бы не смог, а сил на выход в межмирье не хватало. Мрачунов прихвостень и предатель Белен нарочно не выпускал Войту из виду, и в межмирье выходить пришлось поневоле. Сесть десятник не разрешил, да и прав был, конечно: если бы можно было сидеть, все бы спали, и Войта первый. Но к двум часам пополуночи в голове мутилось так, что земля кренилась под ногами, дрожь давно била — и от холода, и от усталости; рана, расковырянная и обожженная, уже не горела, а дергала, что было признаком нехорошим…

Под конец Войта все же упал во второй раз, но зевавший во весь рот десятник поленился даже дать по зубам. И про то, что Войта на цепи должен сидеть, забыл тоже, — загнал в барак вместе со всеми. Не напоминать же ему, в самом деле…

Войта считал, что сразу уснет, но рана помешала. И он подумал еще, что сегодня от него побега точно никто не ждет, даже встать попробовал — и понял, что никуда не убежит. До дверей барака не дойдет. Не судьба…

Войта родился в деревушке под названием Славлена[1], стоявшей в устье Сажицы — речки небольшой, но длинной, местами быстрой, местами глубокой. С его способностями путь в наемники был, казалось, предрешен — такие, как он, ценились в любой армии Обитаемого мира. И отец его был наемником, поздно завел семью, но и денег скопил немало. Войта, конечно, хотел быть как отец: другой жизни для себя не мыслил — и едва ли не с пеленок учился воинскому искусству. Таких семей, как у Войты, в Славлене было несколько: дружили меж собой отцы, вслед за ними матери, и дети тоже сбились в одну ватагу — никто в деревне лучше не дрался, не бегал, не плавал, не лазал по деревьям, а зимой не катался так ловко с горы и по льду на коньках. Да и понятно: другие ребятишки с малых лет помогали родителям с утра до ночи, до игр ли им было? А Войта с братьями и друзьями лет до семи играл в войну с утра до ночи — отцы их лишь умильно утирали набегавшую слезу и учили кое-чему без особенной докуки.

А потом воины потребовались самой Славлене. Войте еще не исполнилось семи лет, когда между Лудоной и Сажицей начала строиться крепость и в Славлену хлынули чудотворы со всего Обитаемого мира (и вдруг перестали бояться презрительного, ироничного прозвища «чудотвор»). Наверное, потому, что армия, состоящая из одних только чудотворов, смешной ну никак не была. Может быть, зажигать солнечные камни — дело и несерьезное, но смеяться над ударом чудотвора пока никому в голову не приходило.

От могущественного Храста Славлену надежно скрывали непроходимые леса и болота, и путь туда был один — вверх по Лудоне. Потому, наверное, да из-за удобства расположения крепости какой-то богач и выбрал Славлену, чтобы поставить здесь новый город — город, который станет костью в горле мрачунов.

Крепость росла: Лудону и Сажицу соединили рвом, отрезав крепость от суши со всех сторон, высоко поднялся земляной вал, взметнулись вверх черные стены из базальтовых плит; вокруг широко раскинулся посад, четыре деревни кормили новое — невиданное раньше — поселение.

Крепость еще не была достроена, а в Славлене уже открылось две школы: школа экстатических практик, где занятия вели лучшие ученые мужи Обитаемого мира, и школа для детей чудотворов. Это было удивительное время — время надежд, споров, смелых замыслов. И хотя Войта был еще ребенком, он хорошо это помнил.

Тогда начали говорить, что все дети чудотворов должны освоить первую школьную ступень: чтение, чистописание, арифметику, естествознание, логику, начала мистицизма. И отец, который едва умел читать и хорошо считал только деньги, загорелся этой идеей — в те времена идеи кружили головы многим. Войта еще хотел стать воином, нести дозор на стенах крепости и сражаться с мрачунами, буде те нападут на Славлену, а отец все силы бросил на обучение сыновей. Наверное, если бы не тяжелая отцовская рука, Войта, которому учеба давалась легко, так и валял бы дурака до окончания первой ступени, ничем не выделяясь среди однокурсников. Но (скорей усилиями отца, а не собственным старанием) он закончил учебу лучшим на курсе, обойдя даже своего дружка Айду Очена, который, в отличие от Войты, учиться любил и имел к этому незаурядные способности. Магистр школы экстатических практик, конечно, предложил Войте учиться дальше, и тот, с нетерпением ожидавший окончания ненавистной учебы, долго сопротивлялся — ему было четырнадцать лет, он мечтал о ратной славе, а не о перьях и чернильницах. Понятно, что отца Войта ни в чем не убедил, кроме, пожалуй, того, что розга для его вразумления уже не годится и пора переходить на хлыст.

Годам к шестнадцати дурь повыветрилась из его головы, да и вторая ступень здорово отличалась от первой. Не в пример Очену, поначалу свободное время Войта тратил на обучение ратному делу, а не на то, чтобы протирать штаны в библиотеке. Но в итоге его заворожила магия магнитных камней, за которой потянулись и алгебра, и механика, и общая теория энергетического поля. Тонкие материи, вроде экстатических переживаний, созерцания идей, и прочая метафизика так и не тронули сугубо материалистического ума Войты — он не верил в то, чего нельзя потрогать. Собственные способности интересовали его лишь в аспекте создания поля нужного натяжения и направленности. Иногда на попытки заставить магнитные камни двигаться так, как нужно, уходило столько сил, что Войта не мог зажечь и солнечного камня.

Он не заметил, как из ученика превратился в ученого, одержимого своими гипотезами и экспериментами: просто с каждым днем вокруг становилось все меньше и меньше учителей, которые разбирались в предмете лучше него. И пока Айда Очен созерцал идеи и считывал информацию со всемирных энергетических полей, Войта плодил эти идеи и наполнял всемирные поля (и славленскую библиотеку) информацией.

Он не заметил, как женился, — об этом позаботился отец, который смыслил в женщинах побольше Войты, и жена ему досталась хорошая, заботливая и непритязательная. В первое время Войта часто забывал, как ее зовут, а потом привязался к ней, ощущая иногда острую, щемящую нежность. Хотя и пользовался ее безответностью часто и беззастенчиво: мог поднять ее среди ночи, когда для опыта требовалось удвоить натяжение поля, а собственных сил не хватало, — и не думал при этом, что рано утром ее разбудят дети (а Ладна подарила ему одного за другим троих малышей); забывал о том, что детей надо чем-то кормить, когда тратился на свои эксперименты; молчал неделями, обдумывая что-нибудь важное, и выходил из себя, если его отвлекали. Он ненавидел работу по дому, и только увидев, как Ладна сама колет дрова, спохватывался, раскаивался, бросался сделать все и сразу, лишь бы избавиться от чувства вины и жалости к ней, благодарности за безропотность и всепрощение.

Отцовское тщеславие Войта удовлетворил с лихвой, за что отец выстроил ему отдельный — и очень добротный — дом и подкидывал денег сверх того, что перепадало Войте от учеников. Да-да, у него неизвестно откуда появились ученики, которыми он тоже беззастенчиво пользовался, не прикладывая никаких усилий к их обучению, что их почему-то не отталкивало. Жили они с Ладной небогато, но и не бедно.

В общем, когда пришло время нести дозор на стенах крепости, Войта принял это без особенного восторга, хотя и не думал отсиживаться в библиотеке, как Айда Очен. Он был довольно молод и здоров, худо-бедно умел держать оружие в руках, не говоря о способностях к энергетическому удару[2], и… ему было, что защищать.

Мрачуны и раньше нападали на Славлену, но такого удара не ждал никто.

С пленом Войта долго не мог примириться. Его продали богатому мрачуну, который славился в том числе устроительством грандиозных световых представлений, и желтый свет солнечных камней в этих иллюминациях требовался более, чем тусклые белые лунные камни, а потому господин Глаголен держал у себя около десятка чудотворов. О том, что чудотворы могут двигать магнитные камни, он, наверное, и не подозревал…

В первый месяц никто, кроме мрачунов, к Войте подходить не осмеливался. Ну разве что гуртом. Конечно, господин Глаголен держал стражников-мрачунов, человек шесть наверное; всего же знатному мрачуну служили ни много ни мало около сотни человек, а хлебопашцев, которые трудились на его землях, никто не считал.

К имуществу своего господина стражники относились бережно, только поэтому Войту не забили до смерти. И, наверное, так и не сумели бы усмирить, но… однажды он, как обычно, попытался ударить подходившего к нему стражника — и не смог. Не испугался, нет, — хотел и не смог. Тогда он не знал, что мрачуны давно умеют лишать пленных чудотворов их оружия, и делается это очень просто: нужно бить чудотвора побольней после каждого энергетического удара. Слабый сам откажется от сопротивления, а тот, что посильней, рано или поздно потеряет навсегда эту способность. Если бы Войта знал это заранее, он бы, наверное, раньше оставил попытки сопротивляться.

В первое время после этого он чувствовал себя сломленным, нагим, безоружным… Подчинение врагам тогда казалось ему потерей чувства собственного достоинства, но о каком достоинстве могла идти речь, если нечем ответить мрачунам и их прихвостням? Побои в наказание за удар он принимал злорадно, с некоторым торжеством, а тут расклеился, поставил на себе крест, начал вместе с остальными чудотворами зажигать солнечные камни на потеху господину Глаголену, потом не мог себе этого простить…

Выправился немного, конечно. Пробовал бежать — его ловили и возвращали в замок. Этот раз был четвертым. За полтора года в плену он успел забыть о своих магнитных камнях, отупел и стал мыслить категориями попроще: еда, питье, сон, тепло — холод, боль, жажда, голод, усталость. Иногда вспоминал жену, но тоже как-то тупо, плотски, — как вкусно она его кормила, как жарко топила печь, как мягко обнимала в постели. И, пытаясь бежать, Войта думал не о возвращении в Славлену, — он считал, что предал Славлену, когда в первый раз зажег солнечный камень для мрачуна, — он хотел домой, к Ладне и детям.

[1] Славлена — столица Северского государства и самый крупный его город (около 800 тысяч жителей). Впервые упомянута в письменных источниках в 316 году до н. э.с. как деревня из трех дворов на месте впадения реки Сажицы в Лудону. В 125 году до н. э.с., благодаря выгодному географическому положению, на месте деревни заложена крепость, которая стала центром объединения чудотворов. [Большой Северский энциклопедический словарь для старших школьников. Славлена: Издательство Славленского университета, 420 г. от н. э.с. С. 733.]

[2] Речь идет о так называемом энергетическом ударе чудотвора. В отличие от удара мрачуна это удар псевдомеханический, а не психологический, имеет близкую к пневматической природу. Неопасен для мрачунов, которые способны впитывать энергию чудотворов.

Комната? Это были покои из четырех помещений: спальни, кабинета-библиотеки, столовой и ванной. Два очага, восемь окон (правда, слишком узких), отхожее место с сиденьем и бездонной дырой. Чистая одежда — без изыска, но добротная, удобная и дорогая. Нижнее белье! Ночной колпак и рубаха до полу. Шерстяные чулки. Домашние туфли. Слуга! Добрый, заботливый старикан по имени Лепа; в иерархии замка он стоял неизмеримо выше пленных чудотворов, потому никогда в их сторону не смотрел — но принял распоряжение хозяина со всей серьезностью и прилежанием.

Он очень скоро объявил, что ванна готова, и Войта зашел в жаркую чистую комнату с парившей купальней в центре. Начал стаскивать с себя засаленную, вонючую одежу, забыл о повязке из рушника поверх рукава — и слуга немедленно кинулся развязывать крепкие узелки, помогая себе зубами. Ком встал поперек горла, плечи тряхнуло, и слезы побежали по щекам — Войта стоял и плакал, глядя на горячую прозрачную воду, пахшую травами, и изредка неловко вытирал нос левой рукой. Лепа истолковал его слезы по-своему и принялся уговаривать его, как маленького:

— Не бойтесь, господин Воен. От горячей воды больно лишь в первую минуту, потом только хорошо — раны очистятся. Я добавил в ванну чистотела, шалфея и череды, как велел лекарь.

— Я не господин, — проворчал Войта сквозь слезы. — Называй меня просто по имени.

У него никогда не было слуг.

Ступать грязными пятками на белоснежный мрамор спуска в купальню казалось глумлением над святыней, но Лепа и тут понял замешательство Войты не так: услужливо поддержал его под локоть.

Горячая вода обожгла ссадины, впилась в рану будто острыми зубами, но слуга оказался прав — через минуту боль отпустила, блаженно закружилась голова, тепло полилось в каждую клеточку тела, опьянило, одурманило запахом трав; Войта вытирал лицо мокрой рукой и не чувствовал слез, бегущих на щеки, — вода была горяче́й. Он клялся самому себе, что через три дня повторит отказ, что Глаголен не заставит его выдать тайны чудотворов мрачунам, не принудит работать против Славлены, — и не верил своим клятвам. Сутки назад он, раненый, избитый, прикованный цепью к стене, валялся в грязной луже под ледяным дождем и принимал это как данность. Если бы ему и довелось подремать сегодня, то в холодном погребке при пекарне, где Рыба никогда не появлялся, на каменном полу, по-собачьи свернувшись в клубок, — и он бы счел это удачей, блаженством.

В купальне с мягким, выстланным мочалом подголовником Войта быстро задремал, согревшись. Слышал сквозь сон, как Лепа добавляет в купальню кипяток — осторожно, по стенке. И как с этого места к телу идет волшебный, усыпляющий жар…

Он провалялся в купальне часа три, убеждая себя в том, что это в последний раз. Что он готов прямо отсюда вернуться в ледяную лужу на заднем дворе или в погребок при пекарне.

Ночная рубаха с мягоньким легким ворсом и три перины на кровати поколебали его решимость, равно как и богатый ужин, поданный в постель. Приходил лекарь и вместо хлебного вина и уксуса использовал жирную, дурно пахшую мазь, которая быстро успокоила боль в потревоженной ране.

Войта спал долго, до следующего утра (не раннего вовсе), и, проснувшись, долго не мог понять, где находится. Потом думал о побеге (понимая, какую выдумывает ерунду: из башни не убежишь), потом хотел встать, но Лепа (будто дежуривший под дверью) принес завтрак. Пушистый белый хлеб из пекарни был еще теплым…

Он бы пролежал весь день: мечтал, что когда окажется на свободе, вернется домой — тогда обязательно пролежит в постели целый день. Может быть, даже не один. Но снова пришел лекарь, потом Лепа предложил одеться, и Войта понял, что лежать ему вовсе не хочется, а хочется посмотреть, что за книги стоят на полках в кабинете.

Три книги лежали на столе. Лепа развел огонь в очаге у Войты за спиной и услужливо зажег три свечи в лампе под абажуром — через узкое окошко пробивался серенький свет тусклого осеннего дня, и лампа пришлась кстати.

Книги, хоть и в кожаных переплетах, оказались рукописными. И автором всех трех значился господин Глаголен: доктор оккультной натурфилософии, герметичной антропософии и естествоведения, учредитель кафедры предельного исчисления и движения материальных тел, создатель теории электрических сил.

Первая из книг посвящалась предельному исчислению, от метода исчерпывания восходившая к описанию материального движения. Войта думал, что не вспомнит и десятой доли того, что знал когда-то, и даже отложил книгу с мыслью, что пока это слишком сложно для мозгов, заржавевших на дожде и накрученных на мукомольный жернов. Заглянул в две другие книги: теорию электричества счел ненужной чудотворам, а книгу по общей теории энергетического поля нашел для себя слишком простой. Его манила книга по математике — как брошенный вызов.

Да, сначала мозги скрипели и поворачивались с усилием, подобно жернову в пекарне. А потом Войта забыл, что может чего-то не помнить. Язык символов всегда давался ему лучше языка слов, в формальной записи он видел больше образов и смыслов, чем в пространных пояснениях: логические цепочки стройны тогда, когда коротки и однозначны. И… вообще-то Войта рядом не стоял с Глаголеном по уровню знаний… Во всяком случае, в математике.

Лепа сообщил, что накрыл обед в столовой (и вроде бы даже заранее об этом предупреждал), но Войта так и не вышел к столу — каждую минуту собирался закончить и встать, но минута бежала за минутой до тех пор, пока Лепа не принес первое блюдо в кабинет (да-да, обед подразумевал перемену блюд!).

Примерно то же произошло и с ужином.

Удивительный механизм управлял лампой, Войта не сразу его заметил: по мере того как свечи сгорали и становились легче, груз на шарнире постепенно (!) поднимал их под абажур… Лепа менял свечи, будто подглядывал за ними в замочную скважину. Впрочем, Войта не удивился бы, если бы узнал, что слугу оповещает звонок, механически связанный с высотой противовеса.

Он исчеркал стопку бумаги (плотной и белой, сделанной на заказ, с филигранным вензелем Глаголена), изломал с десяток перьев (руки отвыкли, огрубели), заляпал чернилами стол — и все потому, что некоторые выкладки старого мрачуна были ему непонятны. Оставить все как есть, принять доказательство на веру или спросить Глаголена он считал ниже своего достоинства — пришлось разбираться.

Глаголен пожелал встретиться с Войтой не в лаборатории, а на башне. И с богатством замка это место не вязалось вовсе: голая площадка с тонкой кованой оградой по краю. Ну да, мрачуны пьют ветер, ничто не должно ему мешать… Ветер в тот день, да еще и на высоте, дул неслабый. А Войта-то недоумевал, зачем Лепа накинул ему на плечи теплый плащ…

Мрачун стоял посреди площадки с тростью в руке, а когда воевода привел Войту наверх, оглянулся и, ни слова не говоря, тростью указал на каменную скамью в одном из углов. Воевода убрался, и в голове мелькнула мысль, что здесь нет лабораторного стола, а ограда столь невысока, что не помешает столкнуть хозяина с башни… Это разрешило бы все сомнения…

Господин Глаголен стоял, обратив лицо к ветру, просто стоял — а капли косого дождя не долетали до его лица, падали под ноги. Струи ветра вихрились вокруг мрачуна, звенели и… входили в его тело.

И Войта понял, что мысль убить хозяина замка была несерьезной — он вовсе не собирался убивать Глаголена. Не потому, что испугался расправы или сопротивления, — потому что это было бы несправедливо.

— Эта трость весит шесть гектов, — не глядя на Войту сказал Глаголен. — Ею можно крошить кости, ломать хребты и раскалывать головы. Оставь глупые мысли об убийстве мрачуна, я не настолько стар, чтобы не постоять за себя.

Каменная скамья была мокрой от дождя, и Войта не стал садиться, остановился рядом.

— Я слышал, тебя заинтересовала книга по предельному исчислению? — спросил Глаголен, подойдя ближе к скамье. Он тоже не садился, продолжал пить ветер и на Войту не смотрел.

Войта не стал ломаться:

— Это значительный труд. Мне было полезно его прочесть.

— Надеюсь, не для усовершенствования мукомольного процесса.

— Это вопрос? — хмыкнул Войта.

— Нет. Я уже говорил: тебя никто не спрашивает. И теперь как раз хочу рассказать о твоих новых обязанностях.

— Я не… — попытался вставить Войта, но Глаголен не дал ему вставить и двух слов.

— Ты будешь решать для меня поставленные задачи, и это будут сложные задачи. Возможно, неразрешимые. Я не буду устанавливать сроков для их решения, это бессмысленно. Ты волен сам определять, как и когда тебе работать. Если тебе потребуется провести тот или иной опыт — моя лаборатория в твоем распоряжении, ты можешь в любое время туда прийти и делать то, что сочтешь нужным. Равно как и пользоваться моей библиотекой — она находится ярусом ниже лаборатории, — хотя я старался собрать у тебя в комнате те книги, которые могли бы быть тебе полезны. Если ты хочешь о чем-то меня спросить — можешь делать это в любое время дня или ночи, но не ранним утром. Тебе запрещается лишь покидать башню без сопровождения.

— А если я не буду решать задачи? — Войта изогнул губы.

— А что ты будешь делать, интересно мне знать? Нежиться в купальне или на перинах и плевать в потолок? Это занятие уже наскучило тебе, или я ошибаюсь?

— Я мог бы читать книги или изучать ваши труды.

— Разумеется, тебе придется читать книги и изучать мои труды. Возможно, именно с этого и нужно начать. Славленская школа экстатических практик не может сравниться с Северским университетом, особенно в области естествоведения. И моя библиотека много богаче Славленской.

— Пока богаче… — Войта вскинул взгляд, но мрачун на него не смотрел.

— Я не заглядываю в будущее, мне это неинтересно.

Глаголен сунул руку в карман и вытащил небольшой круглый прибор со стеклянной крышкой.

— Ты знаешь, что это? В Элании каждому матросу известно, для чего нужна эта вещь.

— Я знаю, что это. Славленская школа экстатических практик не до такой степени отстала от Северского университета.

— Я рад, что мне не придется объяснять тебе устройство компаса. А теперь посмотри на стрелку.

Мрачун извлек из кармана кусок железа и поднес к компасу.

— Стрелка отклонилась от севера и показывает на магнит. Я переверну его, и она повернется в противоположную сторону. Я поставлю магнит прямо над стрелкой, и она будет вращаться. Тебе это ничего не напоминает?

— И что с того?

— В общем-то, не так уж много… с того… Это всего лишь доказывает, что для движения магнитных камней не требуется энергия чудотворов.

Войта расхохотался.

— Если бы вы позволили мне выйти в межмирье на несколько минут…

Мрачун снова не дал ему закончить — ком энергии толкнул Войту в грудь, впитался до капельки.

— Спасибо. — Войта убрал с лица улыбку. — Жаль, я не могу ответить вам той же любезностью…

— Ты считаешь, что это моя вина? — усмехнулся Глаголен.

— А чья?

— Ты слышал о молодом Ламиктандре и его путешествиях на Восток? Так вот, на Востоке говорят, что упрямство — это мудрость осла. А твое увечье — закономерный результат этой мудрости.

Войта не стал спорить, создал в ответ совсем слабое поле — стрелка компаса закрутилась так быстро, что ее не стало видно.

— Ну да, ты же волшебник, — с презрительной миной кивнул Глаголен. — Ты умеешь творить чудеса.

— Да, я умею творить чудеса. — Войта задрал подбородок. — И опыт с магнитом доказывает, насколько мое чудо значительней вашего.

— Я не творю чудес, — поморщился мрачун. — Мой опыт хорош тем, что не зависит от способности творить чудеса, с которой надо родиться и которой можно лишиться, как ты лишился способности к энергетическому удару. И он не зависит от энергии Исподнего мира.

— Не вижу в этом преимущества.

— И напрасно. Всеобщий естественный закон был известен уже древним философам. Чтобы сообщить движение магнитным камням, мы должны от чего-то это движение отнять. Забирая движение у Исподнего мира, мы нарушаем всеобщий естественный закон.

— А вы сейчас не нарушаете всеобщий естественный закон? — усмехнулся Войта.

— Ты имеешь в виду передачу энергии моему призраку? Эта энергия вернется в межмирье и достанется кому-то из чудотворов, например тебе.

— И я раскручу ею стрелку компаса. Так в чем же нарушение всеобщего естественного закона? Только в том, что движение пройдет не напрямую между вами и мной, а через Исподний мир?

— Если ты раскрутишь стрелку компаса, ничего противоестественного не произойдет. Но, насколько мне известно, чудотворы собираются вращать жернова и качать челноки станков. А это совсем другая мера движения. Исподний мир не даст вам столько сил.

— Насчет жерновов вы пошутили удачно. Рад, что мне не пришлось качать челнок какого-нибудь станка… — съязвил Войта. — Вам дешевле использовать силу чудотвора, чем силу ветра. Или в ветряной мельнице вы тоже усматриваете нарушение всеобщего естественного закона?

— Я не интересуюсь черной работой заднего двора. Но не думаю, что ради сотни гектов муки в день необходима мельница, способная перемолоть три сотни гектов за час. Однако вернемся к стрелке компаса. Ты ввел две меры энергетического поля, в котором движутся магнитные камни: степень магнетизма и натяжение поля, так?

— Ну да. — Войта пожал плечами.

— Когда мы спустимся в лабораторию, я покажу тебе прибор, способный двигать стрелку компаса подобно магниту. Мне нужно, чтобы ты определил степень энергетического поля этого прибора и силу его натяжения.

— Это простейшая задача. Довольно нескольких опытов.

— Боюсь, несколькими опытами задача не ограничивается — мне нужна формула, а не число. Обоснованная, а не выведенная эмпирически.

— Хотите двигать магнитные камни подобно чудотворам? — Войта презрительно поморщился. Это была простейшая формула, натяжение энергетического поля убывало пропорционально квадрату расстояния от источника и зависело от его степени. Неужели Глаголен этого не знал?

— Меня не интересует соперничество. Я занимаюсь наукой, а не играю в салки с чудотворами.

— Не понимаю, почему, при ваших знаниях, вы сами не можете получить эту формулу, — проворчал Войта.

— К сожалению, моя жизнь конечна. Передав тебе работу над формулой, которая мне необходима, я сберегу время.

— Я не буду искать для вас эту формулу. Вы можете меня убить, можете заставить меня крутить жернов, но принудить меня думать вы не можете.

Войта надеялся вывести Глаголена из себя, и ему это почти удалось — на лице мрачуна мелькнуло с трудом подавленное раздражение.

— Упрямство — мудрость осла. И если бы наглость твоя проистекала из безнаказанности, я бы велел тебя наказать. Если бы ты набивал себе цену, я бы велел отправить тебя обратно в пекарню. Но ты же искренне веришь в себя и свой отказ! Это поразительно. Я имею в виду поразительную глупость. Прибор я тебе все же покажу, потом его поставят у тебя в кабинете. Можешь искать формулу, можешь не искать — воля твоя. Пока тебе запрещается лишь покидать башню без сопровождения.

В тот осенний день на башне было особенно промозгло и сумрачно, и Войта не ожидал, что Глаголен начнет столь важный разговор именно там. Но, видно, мрачуна вдохновлял ветер…

— Мы оба успели забыть о том, что ты являешься моей собственностью. Или я ошибаюсь и ты никогда не забывал об этом?

— По-честному, сейчас мне все равно, — усмехнулся Войта.

— И тем не менее… Теперь я не считаю нужным удерживать тебя силой. Ты волен покинуть мой замок и вернуться в Славлену, к своей семье. Можешь считать это платой за свой вклад в науку.

— Это же не ваша наука, — пожал плечами Войта. — Почему же вы решили расплатиться за вклад в нее своим имуществом?

— Если бы никто не жертвовал своим имуществом ради науки, ее бы не существовало.

— Слушайте, Глаголен, вы же прекрасно знаете, что я никуда не уйду. Во всяком случае пока. Зачем эти красивые широкие жесты?

Мрачун рассмеялся.

— А ты немного поумнел. Мне казалось, мои хитрости работают потому, что ты не умеешь их распознать.

— Некоторые ваши хитрости я в самом деле не умею распознать. Например, зачем вы третьего дня оставили включенным электрический элемент? Чтобы я сравнил силу электрического удара с ударом чудотвора?

— Я уже говорил, что не намерен оправдываться, — проворчал мрачун. — И ты ничуть не лучше: кто пролил кислоту на каменный пол и не подумал ее вытереть? Я лишился домашних туфель.

— Ну я-то точно не имел в этом никакого умысла.

— Поверь, я тоже. Ты совершенно, безукоризненно невыносим! Ты ведешь себя как глупый избалованный ребенок! И я безропотно терплю тебя целый год, чего на моем месте не выдержал бы ни один человек.

— А, так это вы меня выгоняете? — рассмеялся Войта.

— Нет, напротив. Я предлагаю забрать в замок твою семью.

— Это что-то вроде бесплатного приобретения еще четверых чудотворов?

Они стояли рядом и не смотрели друг на друга, более того — Глаголен обращал лицо к ветру, а не к собеседнику, а потому влепил Войте пощечину с разворота. Получилось довольно ощутимо.

— Я понятно объяснил? — равнодушно переспросил мрачун.

— Вполне, — ответил Войта. — Для вас оскорбительно подозрение в корыстных мотивах. Если, конечно, я более не ваша собственность, которую можно наказать в любое время по своему усмотрению.

— Я часто тебя наказывал?

— Вполне достаточно для того, чтобы я потерял способность к энергетическому удару. Или это были не вы?

— Об этом мы уже говорили, и оправданий от меня ты снова не дождешься. — Глаголен помолчал. — Признаться, врезать тебе как следует мне хотелось с первой нашей встречи в лаборатории. Но тогда ты бы неверно это истолковал.

— Так сильно хотелось, что ради этого вы решили меня освободить?

— О, Предвечный! Я знал, что за моим жестом доброй воли последует каскад оскорбительных колкостей, но надеялся, что ты быстрей исчерпаешь их запас.

— Да ладно вам, Глаголен. Я рад, едрена мышь, неужели не видно?

— Разумеется видно! Мотивы твоих слов и поступков примитивны и очевидны любому мало-мальски наблюдательному человеку. Что и позволило мне свободно управлять тобой в течение этого года. И я вовсе не ждал, что ты рассыплешься в благодарностях и начнешь целовать мне руки.

— А вам бы этого хотелось? — Войта расплылся в глумливой улыбке.

— Сейчас я врежу тебе по второй щеке. Впрочем, это будет абсолютно бессмысленный шаг, потому что ты не считаешь пощечину ни оскорблением, ни позором, как всякий плебей. В моем кругу этот позор принято смывать кровью.

— В моем кругу за это принято давать сдачи, чаще всего — кулаком в зубы. Не испытывайте судьбу, никакой кровью позор драки с плебеем вам не смыть. Вы, конечно, можете призвать на помощь стражу и примерно плебея наказать — не потому, что он в вашей собственности, а просто по праву сильного, — но это будет лишь месть, позор она не смоет.

— Безукоризненно невыносим… — вздохнул Глаголен. — Так что насчет твоей семьи?

— Вы хотите, чтобы мои дети прыгали по кабинету, когда я занят расчетами? А жена зажигала мне свечи и подавала ужин в постель вместо Лепы?

— Ты глупое, беспомощное, недоразвитое и безалаберное существо, Воен. Ты не способен жить без того, чтобы кто-нибудь не управлял твоей жизнью в самых примитивных ее аспектах, как то: есть, спать, мыться, брить бороду и стричь ногти. Не говоря о материальной стороне твоего существования. Если бы рядом не нашлось людей, способных об этом позаботиться, ты бы умер от голода и уморил семью. Я положу тебе ренту, которая позволит вести образ жизни, приличествующий твоей образованности. Кроме этого, я готов понести расходы на образование твоих сыновей, и это образование превзойдет Славленскую школу экстатических практик. Твоя дочь получит приличное воспитание и соответствующее ему приданое, а жена возьмет на себя обязанность распоряжаться деньгами и прислугой.

— Это вы меня сейчас заново покупаете, Глаголен?

— Нет. Это я воздаю должное таланту ученого, который в противном случае погубит себя с упрямством и глупостью осла. Ренту тебе будет приносить земельный надел, и при желании ты можешь переселиться на собственную землю или переселить туда семью. Ты также волен продать эту землю или перебраться в Славлену, если сочтешь нужным. Но мне бы этого не хотелось, мне кажется, в одной упряжке каждый из нас добьется большего. В данном случае речь идет не о суперпозиции, а о синергизме.

Войта никогда раньше не бывал в Храсте, он вообще не видел в жизни ничего, кроме Славлены и замка. Он никогда не ездил в карете — только на телеге. Дорога утомила его поучениями Глаголена, страхом замарать дорогую одежду (в чем он ни за что не признался бы), ожиданием предстоящих перипетий, духотой, неподвижностью и бездельем.

Величие Храста добило Войту окончательно. Он не представлял себе ни таких широких площадей и улиц, ни таких высоких кирпичных домов, ни многочисленных грозных замков, ни изящных дворцов, сверкающих тысячегранными оконными стеклами.

Университет потряс Войту не меньше — за его стенами поместилась бы вся Славлена и еще осталось бы место для замка Глаголена… Стало понятно, почему здесь не стоит упоминать Славленскую школу экстатических практик, — будут смеяться, а не усмехаться снисходительно. И Глаголен не преминул заметить: одних только студентов здесь больше, чем жителей в Славлене.

Он имел дом в стенах университета (скромный только по сравнению с его замком), часть которого передал учрежденной им кафедре предельного исчисления. На ней читалось три математических курса и один курс механики; немногочисленные слушатели не покрывали расходов на ее содержание, но Глаголена это не смущало. Разумеется, первыми, кому он представил Войту, были три молодых магистра кафедры и бойкий доктор Дивен, ее возглавлявший.

— Можешь ничего не опасаться, кроме кражи твоих идей, — хмыкнул Глаголен, перед тем как втолкнуть Войту в двери. — Это люди, которые зависят от меня и от которых не зависишь ты.

Но даже эти люди, которых не приходилось опасаться, разглядывали Войту как диковинного зверя: с брезгливостью, любопытством и совершенно бесцеремонно. А один из магистров шепнул другому:

— Это чудотвор, невольник…

— Магистр Воен не невольник, Празан. — Под взглядом Глаголена тот присел. — Он действительно чудотвор и вышел из Славленской школы экстатических практик, но в твои годы имел больше законченных научных работ, я уже не говорю об их значимости.

Доктор Дивен учтиво склонил голову и, пряча глаза, произнес:

— Почту за честь ознакомиться с вашим трудом и рекомендовать его научному сообществу.

— Да, Дивен, для вас это в самом деле будет честью, — кивнул Глаголен. — И я надеюсь, вы сделаете это в положенные сроки. Заодно обратите внимание на строгие доказательства того, что вы попытались выдать за собственные идеи.

— Но я в самом деле…

— Разумеется, эти идеи зародились в вашей голове самостоятельно, но только после того, как я имел неосторожность рекомендовать вам некоторые положения теории предельного сложения несущих.

Представление не отняло более получаса, а вечером Глаголен принял у себя с десяток членов Северского научного сообщества — элиты научных элит (годовой взнос для членства в сообществе слегка превышал выделенную Войте ренту).

— Твоя задача — показать ум и знания, а не характер, — напутствовал его Глаголен, прежде чем ввести в гостиную. — Можешь дерзить, но делай это остроумно.

Ученые мрачуны расположились за длинным столом напротив двери и уставились на вошедшего Войту выжидающе — ему не оставалось ничего более как поставить ноги на ширину плеч и спрятать руки за спину.

Первый же вопрос привел его в замешательство, и подвох он заметил не сразу.

— Скажите, вы в самом деле способны зажигать солнечные камни?

— Мое тело, как тело любого чудотвора, представляет собой магнитный монополь; я, как любой чудотвор, могу создавать радиальное энергетическое поле и управлять степенью его натяжения.

Столпы северской науки разве что не захлопали в ладоши от восторга — будто увидели говорящую собаку, о которой раньше только слышали. А Войта догадался, к чему был задан этот вопрос: для мрачунов чудотворы были прежде всего невольниками, освещавшими их дома. И сесть за стол ему не предложили: наверное, для многих было бы оскорблением сидеть за одним столом с чудотвором, невольником, пусть и бывшим.

— А каким образом энергетическое поле может быть переведено в псевдомеханическую энергию так называемого удара чудотвора?

— Это вопрос из области ортодоксального мистицизма, я не волен его обсуждать.

— О, ортодоксальный мистицизм! Это герметичная наука чудотворов, не так ли? — саркастически осведомился один из гостей. — Я слышал, он основывается на достижении экстаза и последующего за ним этапа ясновидения.

— Научная дисциплина не может достигать экстаза. Мистицизм — естественная наука, многие его разделы имеют математические описания. Эксперименты в области экстатических практик ничем не отличаются от экспериментов в медицине и, насколько я понимаю, герметичной антропософии.

— Господа, — кашлянул Глаголен, — магистр Воен не занимается экстатическими практиками, он изучает магнитодинамику в самом широком ее смысле. На рассмотрение он представил работу по математике, существенно расширив мою теорию предельного исчисления. И если я считал предельное исчисление инструментом для описания механического движения, то Воен перенес его применение на движение тел в энергетическом поле.

— Магнитодинамика не является приоритетным направлением научных изысканий Северского университета, или вы этого не знали, доктор Глаголен? — едко заметил какой-то лысый старикан.

— Позвольте мне самому решать, в какие изыскания вкладывать собственные деньги. Я довольно жертвую университету и помимо положенных взносов научному сообществу, для того чтобы обращать внимание на сиюминутные его приоритеты. Через сто лет магнитодинамика станет главной прикладной дисциплиной Обитаемого мира, и мне жаль, что мы с вами не можем побиться об заклад, — я бы непременно оказался в выигрыше. Однако в данном случае речь идет о работе по математике, а математику из приоритетных направлений никто пока не исключал.

— Магнитодинамика — это прожекты чудотворов, — тихо, а оттого грозно, сказал высокий мрачун в тяжелой красной хламиде, — и прожекты довольно опасные. Даже наши уморительные гости из Славлены не осмелились выдвинуть на рассмотрение работы этой тематики.

— Магистр Воен тоже не выдвигает на рассмотрение работ по магнитодинамике. Но если мы и дальше будем исключать магнитодинамику из рассмотрения, то вместо всеобщей науки получим однобокий прикладной подраздел герметичного мистицизма.

Войта понимал, что мрачун Глаголен дает ответ другому мрачуну, но ответ все равно его царапнул: будто их с Глаголеном работа направлена против чудотворов.

— Чудотворам никогда самостоятельно не развить столь сложную научную дисциплину. А ваши изыскания, Глаголен, дают им в руки инструмент для совершенствования опасных Обитаемому миру опытов, — продолжил мрачун в красной хламиде. — И я буду настаивать на возведении предельного исчисления и всех вытекающих из него математических теорий в ранг герметичных наук.

Захотелось посмеяться: этот мрачун только что опроверг Глаголена, утверждая, что Войта работает не против чудотворов, а как раз наоборот.

— Математику нельзя сделать герметичной, это противоречит логике, — неожиданно для себя вставил Войта. — Для того чтобы вывести основные положения предельного исчисления, не нужно обладать ни способностями мрачуна, ни способностями чудотвора. Это может сделать любой, нечудотвор и немрачун. Не поставите же вы под запрет изучение арифметики в начальных школах?

— Я бы вообще запретил немрачунам получение какого бы то ни было образования, включая начальное, — с вызовом ответил мрачун.

— Хвала Предвечному, не вам это решать, — с не меньшим вызовом парировал Глаголен. — И пока что Северский университет открыт для всех без исключения, а изучать математику можно не опасаясь смертной казни.

— Давайте от политических вопросов вернемся к труду магистра Воена, — кашлянул кто-то из ученых мрачунов. — Мне было бы интересно знать, каковы перспективы у его теории? Завтра нам предстоит решить, интересен ли его доклад сессии университета вообще и какой секции в частности. Кроме того, магистр выдвигает свой труд на соискание степени доктора, и пока у него есть только одна рекомендация — доктора Глаголена.

Беседа, чем-то неуловимо напоминавшая допрос, продолжалась еще около часа, Войта устал. Сесть ему никто так и не предложил, и хотя мрачуны больше говорили друг с другом, на него все равно обращались их пристальные взгляды.

Глаголен отужинал с гостями, Войте же еду подали отдельно, в пустовавшей комнате для прислуги; впрочем, на это он как раз не обиделся. Молоденькая горничная, заботам которой он был поручен, выпрыгивала из платья, лишь бы ему угодить, и до Войты не сразу дошло, что она его еще и соблазняет, — решил сначала, что так себя ведут и так одеваются все столичные горничные.

— Тебе денег дать? — спросил он наконец (Глаголен настоял на том, чтобы в Храсте Войта всегда имел при себе кошелек).

— Нет-нет-нет! — Она замотала головой. — Господин мрачун мне заплатит. За все.

Войта выгнал девку прочь, но ему хватило ума отложить объяснения с Глаголеном до ухода его напыщенных гостей. Он устроился перед очагом в библиотеке и замечательно провел время с бутылкой вина и подвернувшейся под руку книгой о гадах, не сразу разглядев, что это труд по герметичной герпетологии.

Глаголен явился в библиотеку нескоро — долго выпроваживал гостей, — но в добром и расслабленном расположении духа.

— О, Предвечный, как же я от них устал! — начал он, усаживаясь в соседнее кресло. — Но все прошло в высшей степени удачно: я заручился еще одной для тебя рекомендацией. А ты хорошо держался и произвел благоприятное впечатление.

— Вы имеете в виду, крепко простоял на ногах целый час и ни разу не пошатнулся?

— Оставь. Те трое магистров, которых ты видел днем, окажись они перед такой публикой, почли бы за счастье попрыгать зайчиком, буде господа мрачуны об этом попросят.

— Едрена мышь, я рад, что господа мрачуны не попросили об этом меня.

— Они не такие уж глупцы, чтобы не знать, кого о чем можно просить. Многие из них держат чудотворов не только для того, чтобы зажигать солнечные камни, — они пользуются и услугами наемников для защиты своих владений. И, хвала Предвечному, ты все же больше похож на наемника.

— Вы поэтому решили, что после ужина мне потребуется девка?

— Я подумал, что тебе надо расслабиться. Что́ для этого может быть лучше вина и красивой женщины? От вина, я смотрю, ты не отказался. Так в чем ты усмотрел оскорбление?

— Если бы мне потребовалась женщина, я бы нашел ее без вашей помощи.

— В Храсте это нетрудно, даже в стенах университета, но, увы, небезопасно. Я же обращаюсь только к добросовестным поставщикам. Признайся, ты просто не сразу распознал в ней девку, а потому обиделся.

— Нет, я как раз предложил ей денег, но она отказалась их взять, сказав, что за все уже заплачено.

— Наличие мозгов у девки мне не гарантирует ни один даже самый добросовестный поставщик: она могла бы получить деньги и с тебя, и с меня. А вино ты выпил, потому что оно не сказало тебе, что за него заплатил я?

Войта хотел ответить, но, видно, вино оказало на него благоприятное воздействие, и он лишь посмеялся над шуткой Глаголена.

Если бы Войта не ощущал за собой никакой вины, он бы не пошел в трактир «Ржаная пампушка». И если бы ему сразу пришло в голову, что он идет оправдываться, он бы туда не пошел тоже.

Пирушка была в разгаре, когда Войта переступил порог трактира. Вместе с соискателями ученых степеней в Храст приехали и их наставники, и товарищи, и защитники (Трехпалый был из последних). И хозяин трактира, похоже, был чудотвором, не выставлявшим, однако, напоказ своей принадлежности к клану, и в гости к нему в этот вечер явились чудотворы Храста — набралось не меньше тридцати человек.

Войта и хотел бы зайти незаметно, но с внутренней стороны к двери крепился колокольчик на пружине, сообщивший всем присутствующим о появлении нового гостя.

Державший слово осекся, увидев Войту, — и вроде бы это был его бывший ученик, имени которого Войта не припоминал, — остальные, оглянувшись к двери, примолкли тоже. Они по-разному смотрели: сочувственно (а то и жалостливо), презрительно, враждебно, понимающе. Но ни у кого на лице Войта не заметил радости. Кроме Литипы-стерка, пожалуй — тот немедленно вышел Войте навстречу, будто прикрыл собой от пристальных взглядов, а это было неприятно.

И сразу же Войта услышал свистящий шепот за спиной стерка:

— Да как он посмел! Явиться сюда после того…

Стерк оглянулся, а где-то за дальним столом раздался звук крепкой затрещины. Автором подзатыльника был Трехпалый.

— Проходи, Войта, — нарочито громко сказал Литипа в напряженной тишине. — Садись с нами.

Отступать было поздно, и Войте ничего больше не оставалось, как принять предложение и сесть за стол, где кроме Трехпалого и Литипы сидели Айда Очен, их общий однокурсник Сорван и незнакомый Войте чудотвор с глупым лицом и в кричаще роскошных одеждах.

Нет, Войта был неправ, не разглядев радости на лице одного из своих бывших учеников, имени которого он тоже не припомнил, только прозвище — Весноватый. Тот пожирал Войту глазами, даже придвинул табурет к столу Литипы и Трехпалого, и смотрел с надеждой и страхом.

— Пива или вина? — спросил Трехпалый, подзывая мальчишку-подавальщика.

— Вина, — кивнул Войта и добавил: — Хлебного.

К хлебному вину Трехпалый велел принести верченых колбасок, капусты и огурцов и полез было за деньгами, но Войта его опередил, сунув мальчишке серебряный лот. Это заметили и зашептались за спиной — о том, дорого ли Воен продался и сколько стоит совесть чудотвора. Весноватый смутился, уткнулся глазами в пол, а Трехпалый оглянулся.

— А ну-ка заткните брехалы, мелюзга.

Он в самом деле был тут, пожалуй, самым старшим. Если не считать хозяина трактира и одного старенького наставника славленской школы.

— Ну давай, Воен. Рассказывай. — Трехпалый повернулся к Войте.

— Что именно ты хочешь услышать? — Войта смерил его взглядом.

— Все. С самого начала.

— С самого начала я положил семь человек, прежде чем меня оглушили и связали. Потом меня били четыре месяца подряд, до тех пор пока не лишили способности к удару.

Ропот прошел по трактиру — кто-то ахнул сочувственно, кто-то с отвращением, кто-то испуганно: чужое увечье всегда вызывает противоречивые ощущения. Трехпалого перекосило.

— Потом я год с небольшим крутил мукомольный жернов, в какие обычно впрягают лошадей, и зажигал солнечные камни на потеху гостям господина Глаголена. Пока господин Глаголен не прочитал мои работы, украденные из славленской библиотеки. Вряд ли ты поймешь, в чем разница между методом исчерпывания и предельным исчислением для описания материального движения, но Глаголен — автор теории предельного исчисления. Он оценил меня как ученого, дал мне возможность заниматься наукой и без ограничений использовать его достижения для работы в области магнитодинамики.

Краткость рассказа не позволила Трехпалому быстро найти в нем слабые места, и в разговор вступил Литипа:

— Я слышал, мрачунам не нравятся наши исследования в области движения магнитных камней.

— Да, это так, — кивнул Войта. — Некоторые из них перестали здороваться с Глаголеном, когда узнали, что я разрабатываю математическое обеспечение магнитодинамики.

— А тебе не показалось, что этот твой мрачун просто хочет выведать наши секреты?

— Нет, не показалось. Я занимаюсь естественной магнитодинамикой, а не герметичной. К тому же без теории предельного исчисления я бы не смог создать теорию предельного сложения несущих, которую собираюсь здесь защищать. Это Глаголен открыл мне свои тайны, а не я ему свои.

— У Глаголена в замке томятся еще одиннадцать чудотворов, — выспренно изрек чудотвор с глупым лицом. — И ты согласился на него работать, не озаботившись их судьбой? Не потребовав их освобождения?

У него не только лицо было глупым, но и голова… Однако реплика вызвала одобрение среди молодых чудотворов.

— Я работаю не на Глаголена, а с Глаголеном. Он не требует от меня повиновения. С чего вдруг я должен что-то требовать у него?

— Ты хочешь сказать, что ты не его невольник? — уцепился за эти слова Трехпалый.

— Нет, он не только освободил меня, но и выделил мне ренту.

— При условии, что ты будешь на него работать? — переспросил чудотвор с глупым лицом.

— Я уже сказал, что работаю не на него, а с ним. — Войта злобно взглянул на глупого чудотвора. — Нет, он не ставил мне условий, он даже предлагал мне вернуться в Славлену.

— И ты не вернулся?!! — воскликнул тот и снова заработал одобрение присутствующих.

Роскошные одежды на нем чем-то напоминали те, которые сшил для Войты портной замка и от которых тот отказался, чтобы не показаться ярмарочным шутом. Особенное впечатление произвели на Войту пуговицы на батистовой рубахе глупого чудотвора, сиявшие в полутьме трактира, будто солнечные камни.

— Нет, я, как видишь, не вернулся.

Наверное, взгляд Войты был слишком красноречив, потому что глупый чудотвор оскорбился и продолжил еще более едко:

— Боялся потерять ренту?

— Я не потеряю ренты, в случае если переберусь в Славлену.

— А что же тогда тебе помешало? Неужели желание работать на мрачуна?

— Мне повторить в третий раз? Для дураков повторю: я не работаю на Глаголена. Я пользуюсь его научными знаниями, а он моими. И я нуждаюсь в его знаниях больше, чем он в моих.

— Послушай, а зачем это нужно мрачуну? — спросил Трехпалый подозрительно.

— А зачем это нужно мне? Зачем мы вообще занимаемся наукой?

— Мы занимаемся наукой, чтобы победить мрачунов, — с глупым пафосом сказал глупый чудотвор.

— А у тебя есть мозги, чтобы заниматься наукой? — Войта не удостоил его взглядом, лишь на секунду скосил глаза и продолжил, обращаясь к Трехпалому: — Глаголен делает это из любви к истине. Он считает магнитодинамику ключами к овладению миром. Он считает, что эти ключи должны принадлежать всем без исключения, а не чудотворам или мрачунам. Дело в том, что двигать магнитные камни можно не только силой чудотворов, но и природными магнитными силами. Глаголен считает, что использовать природный магнетизм и электричество правильней.

— И ты с ним согласен? — поморщился Трехпалый.

— В некоторой степени, — кивнул Войта.

— Если бы мрачуны не стояли у власти, если бы не диктовали миру свои законы и не подчеркивали свое превосходство — да, я мог бы с ним согласиться. — Глупый чудотвор напустил на себя умный вид.

— В какой степени, Войта? — мягко спросил Литипа.

Только после этого вопроса Войта понял, что происходящее — это суд. Его или осудят, или оправдают. Вынесут вердикт и сделают этот вердикт общим мнением. Почему он с самого начала этого не понял? Впрочем, тогда бы он сразу ушел. Он пришел рассказать, объяснить, поделиться. Что бы ни говорил Очен, а Войта пришел к своим. И продолжал считать их своими, пока Литипа не задал этот вопрос.

— Почти полностью. — Он усмехнулся в глаза стерку. — Использование природного магнетизма не приведет к нарушению всеобщего естественного закона.

— Но ты понимаешь, что это сведет на нет значимость способностей чудотворов? И тогда нам в самом деле не победить мрачунов? — Литипа говорил терпеливо, негромко и осторожно. — Мы так и останемся наемниками и шутами, зажигающими солнечные камни на потеху мрачунам.

— И что? Я должен изменить свою точку зрения? Или, может, по воле чудотворов изменится всеобщий естественный закон? Или мы, подобно мрачунам, должны наложить запрет на изучение природного магнетизма, чтобы никто не догадался двигать магнитные камни без нашей помощи?

Глупый чудотвор вдруг щелкнул пальцами и задумчиво улыбнулся.

— Ты чего, Достославлен? — потихоньку спросил его Трехпалый.

— Хорошая идея… — пожал плечами глупый чудотвор. — Наложить запрет на изучение природного магнетизма…

Войте захотелось врезать ему как следует — только за то, что этот Достославлен говорил всерьез. А приглядевшись, Войта увидел, что на груди у глупого чудотвора в самом деле горят солнечные камни — в каждую пуговичку размером с ноготь была вставлена россыпь крошечных солнечных камней с самым крупным посередине. К тому же понатыканы пуговички были слишком часто — раза в три чаще, чем обычно. Вот делать-то нечего… Ладно бы драгоценные камни, это хотя бы говорит о богатстве, но солнечный камень стоит не многим дороже уличного булыжника…

— Ты так высоко сидишь, что можешь запретить что-то научному сообществу?

— Скоро мы сами станем научным сообществом, а старые пердуны, которые там сейчас сидят, будут у нас мальчиками на посылках. Я верю в северское движение объединения! — возгласил Достославлен.

Трехпалый глянул на него недовольно и глазами показал на Войту. Достославлен ответил на его взгляд не менее высокопарно:

— Нам нечего скрывать! Пусть все знают, что движение объединения идет и будет идти до победного конца. И пусть мрачуны дрожат в своих замках! Слышишь, ты? — Он повернулся к Войте. — Передай своему хозяину, что ему недолго осталось устраивать свои световые представления и заседать на сессиях университета.

— Заседать на сессиях ты вполне мог бы вместо Глаголена, для этого нужна не голова. А вот развивать теорию предельного исчисления вместо Глаголена — тут одной задницы маловато будет, — сказал Войта, чуть оскалившись. Едва удержался, чтобы не врезать Достославлену за «слышишь, ты» и за «хозяина».

— Ты мог бы прислать кого-нибудь, я бы отправил за тобой карету, — проворчал Глаголен, сверху увидев Войту, еле ковылявшего по лестнице. И Войта неожиданно подумал, что совсем не боялся возвращаться к Глаголену, имея вид и ощущения побитого пса.

— Спасибо, я дошел сам.

— Немедленно ляг в постель, я пошлю за лекарем.

— В этом нет никакой нужды.

— Осел и есть осел, — проворчал Глаголен. — Ты не удосужился вытереть подбородок, а кровь изо рта — признак серьезного внутреннего повреждения, которое может быть смертельно опасным.

— Бросьте, Глаголен. Ничего серьезного.

— Можешь сам заплатить лекарю, если хочешь… — хмыкнул тот.

Да, на него смотрели как на говорящую собаку. Иногда шептались за спиной, иногда хихикали, а иногда, переглянувшись, провожали взрывами хохота. Войта порывался обернуться, но его останавливало присутствие Глаголена. Пока тот не проворчал вполголоса:

— Не понимаю, как тебе хватает сил сносить столь оскорбительное к себе отношение…

— Вы же сказали, что мордобой здесь не в чести, — пожал плечами Войта.

Глаголен лишь закатил глаза и выругался одними губами.

В зале совета сияли сотни, а то и тысячи свечей, полированный базальт пола матовым черным зеркалом удваивал их число — и все равно зал казался мрачным и полутемным. Два ряда блестящих черных колонн упирались в далекий сводчатый потолок, ниши в стенах хранили глубокие тени, тени собирались в тонкой резьбе выступов, карнизов и капителей, и выяснению отношений со здешней публикой Войта предпочитал размышления о свойстве черного камня скрадывать свет. Над парадной дверью нависал узкий балкон с витиеватым кованым ограждением, подтверждая это свойство как нельзя лучше.

Сотни ученых мужей праздно шатались по всему залу, чопорно приветствовали друг друга, собирались в группы, вели разговоры, иногда громкие и горячие, иногда — глухие и скрытные. Глаголен, направляясь вглубь зала, раскланивался с равными и кивал в ответ на приветствия остальным.

Сзади раздалось издевательское:

— Интересно, сколько нынче стоит чудотвор с ученой степенью? Я бы купил парочку…

Шутка понравилась не только тем, к кому обращалась, — смех послышался сразу с трех сторон.

Назло Глаголену (чтобы в другой раз не ехидничал) Войта повернул назад и шагнул к шутнику — им оказался смазливый хлыщ в тоге магистра. Одного шага хватило, чтобы с его лица сползла уверенная усмешка.

— Тебе в самом деле пригодился бы чудотвор. — Войта подошел к хлыщу вплотную и толкнул бы его грудью, если бы тот не попятился, растерянно озираясь в поисках поддержки товарищей. — В качестве телохранителя, чтобы шутить без опаски.

— Как… как вы смеете… — выговорил шутник, бледнея и запинаясь.

— Но переплачивать за ученую степень не советую — никакого толку.

Посчитав, что вполне напугал хлыща-магистра, Войта поспешил догнать Глаголена.

— Мужик сиволапый… — прошипел хлыщ ему в спину.

Глаголен прикусил губы, расползавшиеся в усмешке.

— Согласитесь, это был именно словесный поединок, — заметил Войта.

— Не прикидывайся простачком, ты прекрасно знаешь, что такое словесный поединок… — Глаголен не удержался и издал придушенный смешок.

Чудотворы стояли особняком, в тени колонны, и издали бросались в глаза присутствующим. На прием явились только соискатели ученых степеней и их наставники, без телохранителей. Войта скользнул по ним взглядом и более туда не смотрел.

Глаголен нашел ученых с учрежденной им кафедры в дальнем конце зала, неподалеку от стола совета. И стоило попасть в поле зрения совета, как в их сторону тут же устремились два мрачуна в белых тогах.

— Глаголен, это и есть твой невольник? — бесцеремонно разглядывая Войту, спросил один из них, высокомерием и крючковатым носом напоминавший хищную птицу.

— Это правда, что ты научил его читать и писать? — поинтересовался второй, явно старавшийся угодить первому.

— Доктор Воен вышел из Славленской школы экстатических практик, где получил степень магистра, и случайно оказался у меня в замке. Но я рад этой случайности.

— Славлена — это деревушка в устье Сажицы, если я ничего не путаю? — поморщился хищный член совета.

— Славлена — это укрепленный город, — с вызовом сказал Войта. — А в школе экстатических практик подвизаются ученые со всех концов Обитаемого мира.

— И все эти ученые — чудотворы? — с отеческой улыбкой, за которой трудно было усмотреть издевку, спросил хищник.

— Да, все эти ученые — чудотворы, — кивнул Войта, не опуская глаз.

— Что ж, если со всего Обитаемого мира собрать чудотворов, умеющих читать, то это уникальное собрание можно назвать школой…

— Доктор Воен привез сюда непревзойденный математический труд и защитил его перед учеными Северского университета, — заметил Глаголен.

— Нет-нет, я не умаляю заслуг доктора Воена. Но это не заставит меня всерьез относиться к славленским дроволомам, именующим себя учеными. Впрочем, один из их докладов показался мне забавным, поскольку относился к герметичной герпетологии, — о многоглавых чудовищах Исподнего мира.

— И что же в нем было забавного? — вежливо осведомился Глаголен.

— Наглость, с которой чудотвор выдвигает научный труд по герметичной дисциплине. — Хищник посмеялся над собственной шуткой. — Но выяснилось, что это не наглость, а глупость: автор доклада не подозревал, что герпетология — герметичная наука. Я знаю, ты противник герметичности некоторых наук, но согласись, что герпетология ну никак не должна интересовать чудотворов.

— Да, я противник запретов, которые мы накладываем на знание, — с достоинством сказал Глаголен.

— Запрет на знание наложен не нами, а самим Предвечным, — назидательно, сверху вниз произнес хищник и раскланялся. Вместе с ним убрался и его подхалим.

— Ты только что имел честь быть представленным ректору Северского университета, — сообщил Глаголен. — Судя по всему, ты произвел благоприятное впечатление, несмотря на старания залезть в бутылку. Постарайся продержаться еще с полчаса, пока не начнется торжественная часть.

Войта слишком утомился за проведенные в зале несколько минут, и полчаса казались ему вечностью. Он поискал глазами местечко, где можно было бы укрыться от любопытных взглядов, но так и не нашел — стоял, заложив руки за спину, и перекатывался с пяток на носки от нечего делать.

От этого занятия его отвлек тихий оклик из-за колонны: Айда Очен не решился выйти на свет, пробрался на другую сторону зала по стеночке, прячась в тени. И изображал рукой недвусмысленную просьбу подойти к нему поближе.

— Что тебе нужно? — спросил Войта, вняв этой просьбе только от скуки.

— Я должен поговорить с тобой.

— О чем?

— Не здесь. Давай выйдем на галерею.

Больше всего Войте хотелось выйти из зала — хотя бы на галерею. Он посчитал унизительным спрашивать разрешения у Глаголена.

Закатное солнце опускалось за стены университета, на галерее было сумрачно и тихо. Войта шел первым, Очен едва за ним поспевал.

— Ну? — Войта остановился в дальнем конце галереи и присел на каменное ограждение, предоставив Очену стоять напротив.

— Возвращайся в Славлену, Войта. С нами. Мы подумали и поняли, что несправедливо тебя осуждали. Мы вообще не имели никакого права тебя осуждать. Ты — гордость нашей школы, и ты нужен Славлене.

— А, то есть магистром я Славлене был не нужен, а доктором я ей понадобился…

— Не передергивай. Я понимаю, что у Глаголена тебе живется лучше. Рента и все такое… Но ты же чудотвор, Войта. Ты наш, ты защищал Славлену с оружием в руках, ты не сломался в плену…

Ни грана фальши не было в его словах, но Войта насторожился.

— И зачем же я вдруг понадобился Славлене? Столько лет Славлена жила без меня и внезапно соскучилась?

— Ты должен заниматься магнитодинамикой в Славлене. Герметичной магнитодинамикой, а не общей, понимаешь?

— Суперпозиция природных магнитных полей мало отличается от суперпозиции полей нескольких чудотворов, а потому нет никакой разницы между герметичной и общей магнитодинамикой. Ну или почти никакой.

— В этом все дело. Общая магнитодинамика сводит на нет уникальность наших способностей. Если двигать магнитные камни может естественная природная сила, зачем людям чудотворы?

— Ну, чудотворы неплохие наемники… И природными силами пока не зажигают солнечные камни.

— Ты напрасно шутишь. Послушай. Драго Достославлен добьется запрета на изучение магнитодинамики, он этого уже почти добился. Но в Славлене плюют на запреты мрачунов, а значит, магнитодинамика будет принадлежать нам безраздельно. Ты нужен Славлене, твоя работа нужна Славлене!

Не пытаться уничтожить — повернуть себе на пользу. Действовать ради будущего, отринув прошлое. Эти принципы беспринципности придумал кто-то из основателей школы экстатических практик. Например, простить предательство — для развития герметичной магнитодинамики. Не наказать в пример другим — заставить приносить пользу.

— Глаголену тоже плевать на запреты мрачунов. У него свой замок. И мне плевать — я не ищу одобрения Северского научного сообщества. И свои труды я от Славлены скрывать не собираюсь.

— Но в замке Глаголена ты не сможешь скрывать их от всех остальных!

— Брось, знания — неходовой товар, я не буду торговать им на ярмарках.

— Зато Глаголен сделает все, чтобы их распространить. Отдать в университетскую библиотеку — и этого будет довольно, чтобы мы никогда не лишили мрачунов власти.

— Видишь ли, изучать магнитодинамику без Глаголена, без его знаний — это напрасная трата времени. Да, я мог бы пройти его путем, но на это уйдут годы — и это будут бессмысленно потраченные годы. Зачем заново изобретать колесо, если его изобрели до меня?

— Нет, не бессмысленно! Лучше заново изобрести колесо, чем дать мрачунам оружие против нас!

— Это не оружие против нас! Это знание, знание природы вещей, оно ценно само по себе, понимаешь? Оно не для мрачунов, не для чудотворов — оно общее для всех! И мрачун Глаголен делится со мной знанием, не опасаясь, что оно станет оружием против мрачунов!

— Будем считать, что ты выведывал у Глаголена тайные знания мрачунов с тем, чтобы отдать их Славлене.

— Я не выведывал у Глаголена тайных знаний. Он дарил мне знания, отдавал безвозмездно. Глаголену плевать на мрачунов. И на чудотворов плевать тоже. Он ученый, он ищет истину, а не власть и не богатство.

Торопливые шаги по галерее Войта услышал лишь благодаря привычке прислушиваться — Очен их прозевал. Люди, шедшие в их сторону под прикрытием тени, явно умели быть незаметными, и Войта сделал вид, что не ждет подвоха.

— Потому что у него уже есть и власть, и богатство. Возвращайся в Славлену, Войта. Пока не поздно.

— Звучит угрожающе.

— Пока ты не стал ее врагом.

Одним из двоих подошедших был Трехпалый, он появился неожиданно для Очена — тот едва не подпрыгнул от испуга. Второй предпочел остаться поодаль, в тени, и Войта не разглядел его лица.

— Тихо… — шепнул Трехпалый и приложил палец к губам. — Все изменилось, Айда, нет времени на уговоры. Войта, Достославлен только что узнал, что тебя собираются убить. Кто-то наверху оценил твою работу и понял, насколько для чудотворов важно ее продолжение. Не только твой мрачун считает, что магнитодинамика — это ключи к овладению миром. Тебе надо бежать. И если ты начнешь упрямиться, я увезу тебя в Славлену силой.

Войта не стал смеяться вслух, ибо война — это искусство обмана. Доводы Очена он счел более убедительными, чем откровенную ложь и угрозы Трехпалого, он собирался подумать — не пообещать подумать, а именно подумать, принять взвешенное решение. Кстати, посоветоваться с Глаголеном — ну, или как минимум поставить его в известность, буде примет решение не в его пользу.

— У меня есть некоторые обязательства. На сегодня. У меня семья в замке Глаголена. Но главное — в замке Глаголена мои записи, потеря которых обойдется слишком дорого. Чудотворам обойдется. — Войта говорил медленно, чтобы выиграть время и обдумать дальнейшие действия.

— Тебя убьют сегодня, здесь, а потому лучше отказаться от некоторых обязательств. Юкша соберет твои записи и выведет твоих из замка.

— Откуда бы Юкше знать, о каких записях речь?

— Твой сын — умный мальчик, весь в отца. Он соберет не только твои записи, но и наиболее ценные книги Глаголена, и его черновики.

— Мой сын шпионил за мной все это время? — Войта не удержался и вскинул глаза. В сгустившемся сумраке лицо Трехпалого показалось куском белого камня.

— Не шпионил. Наблюдал.

Стоило определенного труда унять ставшее тяжелым дыхание.

— Уезжая, Глаголен оставляет волоски на ящиках стола… — медленно начал фантазировать Войта. — Он вообще мастер на разные механические штучки… Если волосок порвется, поднимется звон, который поставит на уши весь замок. Не забудьте передать это Юкше — пусть будет осторожен.

«Убью щенка», — мелькнуло в голове.

В искусстве обмана Трехпалый Войте не уступал и ничем не выдал беспокойства — лишь незаметно сжал и разжал кулаки. Покивал:

— Да, это важно… Надо обязательно его предупредить.

— В ближайшие полчаса ректор собирался надеть на меня докторскую тогу. Думаю, мое исчезновение сразу же заметят. И догадаются, в какую сторону я отправился.

— Храст — большой город, искать здесь человека сложней, чем иголку в стоге сена. До завтрашней ночи отсидишься в надежном месте, а потом мы найдем способ вывезти тебя из города. Так что? Ты согласен бежать?

Следовало поломаться для верности, показать характер…

— Я считаю, что бежать нужно после светового представления Глаголена, ночью. Это надежней.

— Тебя убьют, — напомнил Трехпалый.

— А чтобы меня не убили, ты одолжишь мне свою броню. Если моя жизнь в самом деле тебе дорога.

— Стрела пробьет броню.

— Нож не пробьет. А стрела — это слишком в зале совета. — Войта еле заметно усмехнулся.

Трехпалому следовало признать, что это слабое место в его плане. Если он будет настаивать на своем, ему придется перейти к открытому противостоянию, а это совсем другой разговор.

— Это опасно, Войта… — задушевно произнес Трехпалый. — Очень опасно.

Вряд ли он начнет рвать на себе волосы, заламывать руки и кричать, что не позволит Войте рисковать. Но тут Войта ошибся: роль кликуши отводилась Очену.

— Вы что? — воскликнул он вполне искренне. — Крапчен, вы не должны ему позволять! Его убьют, и мы будем в этом виноваты!

— Айда, давай побьемся об заклад, что я останусь в живых после представления Глаголена.

Трехпалый думал напряженно, не желая мириться с поражением, — вряд ли Войта сумел его обмануть. Что он выберет? Вязать Войту тут же, на галерее, рискуя поднять шум, и потом бежать от погони? Или убедиться в его предательстве и организовать похищение потом? А ведь Трехпалый должен надеяться и на то, что Войта его не обманет и бежит ночью.

— Я выберусь из дома Глаголена перед рассветом. На рассвете откроют ворота в город, и когда меня хватятся, я буду уже далеко от Храста.

Обсуждая детали побега, они оба едва не забыли о броне, и это доказывало Трехпалому, что Войта не верит в ложь об убийстве, а Войте — что Трехпалый лжет.

Пришлось вытаскивать Очена из-под лестницы за руку и дальше тоже вести за руку, как ребенка. Войта не слишком хорошо запомнил дорогу к «Ржаной пампушке» по узким улочкам и дворикам университета, но глаза привыкли к темноте, и он сумел повторить путь, которым несколько дней назад прошел дважды. Кое-где на землю падал тусклый свет из слюдяных окон, а возле богатых домов брезжил свет поярче — наверное, от фонарей над дверьми. И впереди, в стороне северных ворот, тоже поднимался столб света — должно быть, привратная стража жгла факелы.

— Сорван и Трехпалый хотели задержать стрелков, — бормотал запыхавшийся Очен, — но их было слишком много. Меня они не заметили, я спрятался в тени…

— Как всегда, отсиделся в безопасном месте?

— Это были мрачуны, я бы все равно ничем не помог, — безо всякого раскаянья выдохнул Очен.

— Удобно: ничего не уметь, чтобы в случае чего не высовываться.

Нет, не факелы привратной стражи горели у северных ворот — Войта понял это за несколько кварталов оттуда, по стойкому запаху гари, тянувшемуся по улочкам. Догорал трактир «Ржаная пампушка», и водой его поливали только для того, чтобы огонь не перекинулся на соседний постоялый двор. Впрочем, огня уже не было — лишь полыхавшие жаром угли и тяжелые головни балок. Обломки черепицы появились под ногами шагов за пятьдесят до пожарища — сильно, видать, горело… К запаху гари примешивался стойкий запах горелого мяса.

На подходе к трактиру, освещенный мерцающим светом догоравших углей, раскинув руки лежал Весноватый с тремя стрелами в груди. Ближе к порогу, головой вперед, валялось еще одно обгорелое тело — будто человек споткнулся и упал, выскочив за дверь. Войта посмотрел по сторонам — стреляли, должно быть, с надвратной башни. А может, и от ворот, не таясь.

Ведра с водой по цепочке передавали от колодца на постоялом дворе, но уже без особенного рвения; вокруг, размахивая руками, туда-сюда сновал круглобокий человечек и призывал не бросать начатого, потому что «опять полыхнет». Наверное, это был хозяин постоялого двора.

Славлена изменилась тоже — раздалась вширь, поднялась выше, стала будто светлей, чище… Через Сажицу к посаду лег широкий каменный мост, прибавилось мощеных улиц — не только внутри крепости, но и в посаде. Причалы растянулись на всю длину крепостной стены, выходящей на Лудону, и захватили устье Сажицы; вдоль них теперь бежала широкая ровная дорога. Разрослись торговые ряды и гостиные дворы, появились богатые каменные дома, кабаки и трактиры всех мастей. Крепостную стену надстроили и вверх, и вширь, покрыли тесом башни и боевой ход, а жерла пушек в бойницах, направленных вниз по течению Лудоны, Войта заметил еще с лодьи.

Сойдя на причал, он растерялся было: куда пойти? Домой, где уже два года никто не живет? Где сыро, пыльно и холодно? К отцу, который обвинит его в предательстве? В школу, где никто не обрадуется его возвращению? Войта почувствовал себя чужим в чужой, изменившейся, новой для него Славлене.

Было позднее уже утро, ночью лодья стояла у берега — спали у костров.

— Пойдем? — спросил Очен, оглянувшись на Войту.

Тот кивнул, положившись на выбор Очена — пойдет ли тот в школу, домой ли (Очен все так же жил в отцовском доме, по соседству с родителями Войты).

Достославлен бурно руководил наемниками (собирался вести их к градоначальнику), выяснял, где ночевала часть отряда, ехавшая по летнику с лошадьми, где лошади и пленные мрачуны. Предложил Очену и Войте ужин в трактире возле школы — подробно рассказать товарищам о произошедшем в Храсте и похвастаться Войтой и его успехами на научном поприще.

Очен направился домой и по дороге увлеченно рассказывал о чудовищах Исподнего мира, гадах и росомахах. Войта его не слушал.

Деревенская улица, на которой он родился и вырос, крепкий отцовский дом не изменились совсем — даже сердце защемило. Каменные заборы с арками ворот поднимали здесь во времена строительства крепостных стен, тем же камнем обкладывали фундаменты. Вроде и за пределами крепости улица — а все равно часть крепости. Потом арки над воротами увил девичий виноград, теперь сильно разросшийся и расцвеченный яркими осенними красками. Войта всегда гордился, что его дом огорожен камнем с двух сторон, а дом Очена, например, только с одной. Зато у Очена было две арки — для ворот и калитки, — а забор, украшенный поясками и крытый тесом, поднимался выше всех на улице.

У уличного колодца, стоявшего напротив отцовского дома, как всегда судачили женщины, поставив на землю ведра — у кого-то полные, у кого-то еще пустые. Мимо с криками пронеслась ватага ребятишек, женщины грозили пальцами им вслед и кричали знакомое «вот я тебе». Войта не сразу разглядел мать, направлявшуюся к колодцу, и Очен его опередил.

— Тетушка Плавна! Поглядите-ка, кого я вам привез!

Мать медленно повернула голову, будто боялась увидеть что-нибудь не то, а потом уронила на землю оба ведра разом. Шагнула в сторону Войты, остановилась, пошатнувшись, шагнула снова… Он поспешил ей навстречу, испугавшись, что она споткнется и упадет.

А к колодцу с воем уже бежала мать Очена, за ней едва поспевала его жена — до Славлены дошел слух об убийстве чудотворов в Храсте.

Пожалуй, именно в объятиях матери Войта окончательно уверился, что рад возвращению в Славлену. А она, полив слезами его безрукавку, повернулась к дому и крикнула в раскрытую калитку:

— Дед! Дед, да оглянись же, наконец!

Отец, хоть и был стар, не одряхлел вовсе, не согнулся — и во дворе не на солнышке грелся, а тесал колья топором. И, увидев у калитки Войту, топора не выронил, а воткнул в колоду, приставил кол к стене, отряхнул зачем-то руки. Покусал губы, поглядел в небо… И выговорил, почему-то шепотом:

— Я знал. Я говорил им всем: кто угодно, только не Войта… Мой старший сын предателем стать не может…

Вспоминая отца, Войта почему-то забывал, что давно стал выше его ростом.

Из городской управы сразу отправились в трактир, где в этот вечер собралось множество чудотворов из школы, включая их с Оченом однокашников. Конечно, всех интересовало убийство в Храсте, за которым померкло возвращение Войты в Славлену. Кто-то из молодых и пьяных попытался обвинить Войту в предательстве, но за него немедленно вступился Достославлен, что было особенно противно. Войта напился совершенно пьяным и плохо помнил воинственные и пылкие речи, предрекавшие скорый конец власти мрачунов. Много говорили и о движении объединения, но в чем оно состоит, Войта так и не понял. Достославлен снова читал свои бездарные стихи, над которыми ученые беззлобно подсмеивались.

Когда пришло время идти домой (а было это далеко за полночь), Войта плохо стоял на ногах, Очен тоже был не в меру пьян, и Достославлен вызвался проводить их до дома. Они, как в бытность школярами, распевали песни и несли околесицу, над которой хохотали до слез. Свежий ветер с Лудоны немного проветрил Войте голову, и, когда Очен был передан жене с рук на руки, Войта слегка протрезвел. Достославлен остановил его перед воротами и взял за плечо.

— У нас не было времени поговорить наедине. Я должен сказать тебе. Ты чудотвор, Войта, ты нужен Славлене, ты великий ученый, и твои труды послужат укреплению нашей власти. Но если бы ты знал, чего мне стоило заткнуть рты тем, кто считал тебя предателем, заслуживающим если не смерти, то презрения!

— Я не просил тебя затыкать им рты, — поморщился Войта.

— За тебя поручились не только мы с Оченом, но и ректор Йерген. Смотри, оправдай его доверие! Докажи, что ты предан Славлене!

— Пошел ты… — фыркнул Войта, оттолкнул Достославлена и направился домой.

Два дня в ожидании встречи с Глаголеном Войта провел в своем заброшенном доме, в пыльной лаборатории, — он даже не прибрался как следует, пожалел времени. Слишком велика была злость на ректора Йергена, на Достославлена, на всю верхушку Славлены и слишком невыносимо ощущение собственного бессилия — Войта собирал магнитофорную махину, убеждая себя в том, что она в любую минуту может ему пригодиться.

И только собрав ее полностью, зарядив батареи, проведя несколько пробных выстрелов, пришел к выводу, что сделал это напрасно. Да, махина имела совсем небольшой вес, но все равно выглядела смешно и глупо… Смешно и глупо было угрожать ею чудотворам.

Он не мог спать: едва закрывал глаза, так сразу видел воеводу замка Глаголена, который при детях надругается над Ладной, а потом убьет их — у нее на глазах…

Войта вышел из крепости, сжимая и разжимая кулаки. Был соблазн немедленно явиться в школу и объявить, что Достославлен убил Трехпалого. Что не мрачуны, а чудотворы стреляли с балкона по беззащитным ученым. Но вспомнились не столько слова ректора Йергена, сколько его взгляд, когда он говорил: «Не овладев искусством обмана, мы никогда не победим мрачунов».

Однако более всего Войта боялся рассказать об этом не ректору, не градоначальнику, не тем, кто управлял Славленой, — отцу. Отцу, который строил Славлену — город чудотворов, — который защищал ее, любил и гордился ею.

И Войта ничего отцу не сказал. Показал лишь бумагу Глаголена с его последней волей. И отец, конечно, сразу начал суетиться, рассуждать о том, кого лучше отправить в замок с этой бумагой, как правильно говорить с воеводой… Принялся собирать вещи, чтобы ехать самому.

— Бать, ты понял, что сделал Глаголен? — спросил Войта, когда отец немного угомонился.

— Да, — ответил тот, глядя Войте в глаза. — И я теперь сам вижу: твой наставник — в высшей степени достойный человек.

На этот раз он не запнулся на слове «наставник».

Отец не спросил, что Глаголен ответил на вопрос Войты. Будто почуял, что ему не надо знать ответа на этот вопрос. И Войта подумал вдруг, что отец знал ответ заранее. Потому что он был очевидным.

— Ты не считаешь, что надо хотя бы попытаться обменять Глаголена на Ладну с детьми? — настойчиво спросил Войта.

Отец вздохнул и посмотрел на Войту с жалостью.

— Сынок… Ты же сам говорил, что это невозможно. Что меня убьют, а тебя посадят на цепь… Если нельзя спасти всех, надо спасти хотя бы твою семью.

— А если в замке не поверят этой бумаге? Ты об этом подумал? Я бы на месте воеводы ни за что не поверил — под угрозой пыток Глаголен мог подписать что угодно. Он ведь не стал ломаться и сразу подписал все обвинения против себя.

— Так я же об этом и говорю: надо обязательно сделать так, чтобы поверили… В этом вся хитрость! Вся трудность…

Конечно, отец был прав. И Войта, как никто, не просто понимал — всем сердцем чувствовал его правоту, разделял его мнение. Если нельзя спасти Глаголена, глупо не спасти Ладну и детей. Глупо даже рисковать, глупо и опасно потерять хоть один день… Напрасно Глаголен говорил о привязанности Войты к семье с таким сарказмом — дело не в любви, не в привязанности. Угроза семье будила внутри дремучий инстинкт сродни звериному: лучше умереть, чем позволить не убить даже — просто обидеть. Потому наплевать на Глаголена в сложившихся обстоятельствах и казалось Войте поступком не человеческим — звериным. Бесчестным.

Надо достать письмо, присланное из замка. Украсть. Где оно может храниться? В ректорате? Имея в руках письмо, можно говорить и с друзьями отца, и со своими однокашниками — после этого ректорат не посмеет казнить Глаголена. Главное — не опоздать.

Войта, предоставив отцу самостоятельно собираться в дорогу, направился к Очену — идти было недалеко.

Будто в насмешку над Войтой, Очен играл с дочерью. Верней, не играл — он учил ее читать. Трехлетнюю дочь. В другой раз Войта бы над ним посмеялся.

И Очен, понимая, должно быть, что не стоит сейчас об этом говорить, все равно не удержался:

— Она такая умница! Погляди, она сложила из кубиков «мама»!

— Девочке это не пригодится… — проворчал Войта. — Ты бы еще поучил ее дрова рубить…

— Она для этого слишком мала, — ответил Очен, не заметив подвоха.

— Я пришел спросить. Про тот разговор, о письме из замка. Ты не знаешь, где оно может быть?

— Знаю, — немедля ответил Очен. — Оно у Достоставлена. Ректор Йерген хотел его сжечь, но Достославлен сказал, что сжечь письмо всегда успеется, и пусть-ка оно пока полежит у него. Вдруг пригодится?

— Понятно, — ответил Войта, развернулся и направился к выходу.

— Воен, погоди! — опомнился вдруг Очен, когда Войта уже перешагнул через порог. — Погоди, мне тут кое-что пришло в голову!

Что может прийти в голову Айде Очену, созерцающему идеи? Войта не остановился.

Магнитофорная махина. Пусть она выглядит смешно, но она может послужить щитом от удара и сама способна ударить так, что мало Достославлену не покажется. Говоря со стражником, Войта будто в воду глядел: он не просто убьет мерзавца, он его помучает перед смертью — пока тот не отдаст письмо из замка.

Он сразу направился не в отцовский дом, а в собственный, где оставил магнитофорную махину, решив было, что она слишком смешна со стороны… Ничего, когда Достославлен увидит ее в деле, ему станет не до смеха…

Войта разработал план проникновения в дом Достославлена: как обмануть его прислугу и домочадцев, как остаться с Достославленом наедине, как усыпить его бдительность… Война — искусство обмана, этому отец учил Войту с детства. И план его был прост: он хочет показать Достославлену магнитофорную махину, столь полезную Славлене. Глаголен прав: не столько способность стрелять магнитными камнями, сколько накапливать энергию чудотворов — вот в чем ценность махины.

Он провозился с нею до позднего вечера, доделывая, додумывая, отрабатывая умение быстро и вовремя поднимать рычажок, выталкивающий щит навстречу удару, — щит, поглощающий энергию удара. Повесил на стену мишень и долго настраивал «прицел» махины — добился некоторого успеха. Требовалось, чтобы оба магнитных камня попали в цель, иначе это будет не страшней выстрела из рогатки, но если попадут оба… Войта считал, что одного «выстрела» Достославлену хватит с лихвой…

Оставалось дождаться утра. Войта слишком мало спал в последние дни и на этот раз решил выспаться — чтобы не дрожали руки, чтобы голова была ясной. Еще, наверное, не мешало бы поужинать — голода Войта не чувствовал, просто знал, что нужно поесть. Понятно, в пустом доме никто ему ужина не предложил, и Войта направился в отцовский дом — мать накормит его с радостью, даже если ей придется встать для этого с постели.

Очен-младший явился, когда мать поставила перед Войтой ужин. Тот показал Очену кулак — чтобы не смел при матери заикаться об угрозе ее внукам.

— Если хочешь моего совета — я дам тебе совет, — начал тот.

Войта советов пока не просил, но покивал молча, потому что жевал.

— Я знаю способ, как уговорить Достославлена. Это очень просто. Нужно быть с ним искренним. Искренне просить, искренне уважать. Искренне заискивать. Искренне льстить. Понимаешь? Полюби его — и он твой!

— Очен, ты в своем уме? Искренне заискивать — это как? — спросил Войта, едва не подавившись.

— Тебе не доводилось соблазнять женщин искренней лестью? — улыбнулся Очен.

— Не припоминаю. Обычно я предлагал им деньги, и никакой лести после этого не требовалось.

— А жене? Жене ты тоже предлагал деньги?

— Жену мне вообще не приходилось соблазнять. На то она и жена. Разве нет?..

Очен снисходительно улыбнулся — понятно, его жена вертела им, как ей вздумается. Воспоминание о Ладне царапнуло больней, чем хотелось бы… Она всегда завидовала жене Очена, пышной красавице, но ей и в голову не приходило брать с нее пример. Войта не смог есть — отбросил ложку со злостью. И со злостью сказал:

— Достославлен не женщина, чтобы его любить или соблазнять. Я не могу полюбить его при всем желании. Тем более искренне. Я в принципе не могу искренне его уважать, неужели это непонятно?

— Притвориться у тебя не получится. Ты не умеешь притворяться. Потому я и говорю об искренности. В концепции созерцания идей есть посыл, позволяющий управлять поведением других людей. Он основан на так называемом «подключении» — когда твои чувства приходят в некоторое гармоническое соответствие с чувствами другого человека, создавая общие ментальные волны. И, подключившись, ты можешь постепенно направлять эти ментальные волны в нужное тебе русло.

— Очен… Никаких ментальных волн нет и быть не может, — оборвал его Войта. Он вообще-то не собирался просить Достославлена.

— Я понимаю, за одну ночь невозможно освоить столь сложную практику, но это и не требуется! Больше всего Достославлен хочет признания, в глубине души он совершенно не верит в себя, может быть даже презирает себя. Но он удивительно доверчив, стоит только его похвалить — и он расцветает на глазах. Его так просто сделать счастливым!

Войта едва не ляпнул, что Достославлен убил Трехпалого. Нет, несмотря ни на что, это пока следовало придержать при себе…

— Я не собираюсь делать Достославлена счастливым, даже если это очень просто, — проворчал он сквозь зубы, но Очен этого будто и не услышал.

— Он в самом деле ради друзей готов расшибиться в лепешку — тратить деньги, силы, время. Лишь бы его любили, лишь бы в нем нуждались! У него есть мечта — он хочет войти в историю. Ради этого он пишет стихи, потому что искренне уверен, что это единственная его сто́ящая способность. Тебя не трогает его наивность и непосредственность?

— Нет, не трогает, — ответил Войта.

— Жаль. Ты всегда был толстокожим. Ты хотя бы когда-нибудь кого-нибудь жалел?

Войта оглянулся — мать ушла в спальню, чтобы не мешать их разговору.

— Бывало… Вот отца, которого Достославлен сегодня выставил на посмешище.

— Не думаю, что он сделал это нарочно.

— А я думаю, что было именно так. Нарочно. И меня он хочет видеть только для того, чтобы потешится.

— Так почему бы тебе не пойти ему навстречу, Воен? Речь о жизни твоих детей! — Последнее Очен сказал шепотом, но Войте показалось — слишком громким.

— Я не ярмарочный шут — тешить Достославлена.

— Ты серьезно? Ты отдашь своих детей на смерть, лишь бы никому не кланяться? Даже твой отец перешагнул через себя, а ты не воспользуешься предложенной тебе помощью только потому, что Достославлен не столь достойный муж?

Едрена мышь, до смерти хотелось сказать, что Достославлен убил Трехпалого. Чтобы Очен оставил наконец свою восторженную жалость к его наивности и непосредственности.

— А мне разве предлагают помощь?

— Ну да. Я ведь тоже ходил к нему, и он подтвердил, что поможет тебе, — ему нужно лишь, чтобы ты помог ему это сделать… Он для этого и письмо сохранил.

— Да ну? Так хотел мне помочь?

— Войта, более всего он хочет помочь Славлене. И ты Славлене нужней, чем казнь твоего мрачуна. Я объяснил ему, что смерть твоих детей не прибавит тебе ненависти к мрачунам, но отвратит от чудотворов. И он со мной согласился.

В эту минуту в дом зашел отец, все это время говоривший со старшим Оченом. Хлопнул дверью раздраженно и прямо с порога закричал:

— Не смей ходить к этому пройдохе! Ты понял? Вот мой отцовский приказ: не смей! Я сам поеду в замок. Соберу десяток-другой друзей — если добром твоих не отдадут, пусть пеняют на себя!

Отец протопал в спальню и хлопнул дверью еще разок. Ну да, человеку с арбалетом в руках редко отказывают в смиренных просьбах… Имея бумагу Глаголена и отряд вооруженных чудотворов, пусть и немолодых, спасти Ладну и детей получится верней, чем имея только бумагу Глаголена.

— Слыхал? — Войта усмехнулся.

И если расчет отца окажется верным, то Глаголена ничто не спасет. Не понадобится письмо из замка, а потому и магнитофорная махина становится бесполезной. Все возвращается к тому самому безвыходному положению, из которого есть простой и очевидный выход. Признаться, эта мысль привела Войту в отчаянье.

— Говоришь, искренне заискивать и искренне льстить? — осклабился он.

Расторопный слуга совал Войте под нос нюхательную соль, и пришлось хорошенько врезать ему по руке, чтобы убрать от лица мерзко пахшую склянку, — склянка отлетела далеко в сторону, но не разбилась.

— Ну вот… — раздался над головой сахарный голос Достославлена. — Я же говорил — просто обморок.

Войта поморщился и сел. В кабинете никого больше не было — трое друзей благополучно исчезли. Он хотел было встать, несмотря на отвратительную слабость и озноб, чтобы немедленно уйти прочь — в свой пыльный заброшенный дом… Не успел — рядом с ним примостился Достославлен, сидя, а не стоя на коленях, отчего поза его была не менее смиренной.

— Доктор Воен… Доктор Воен, я негодяй…

— Негодяй? Нет, ты гнида, слизняк. До негодяя тебе еще расти и расти, — осклабился Войта. Что это вдруг Достославлен решил раскаяться? И тут вспомнил: пуговица. Пуговица, которую Глаголен не считал столь уж важной вещью и не советовал с ее помощью Достославлену угрожать.

— Хорошо! — с жаром согласился тот. — Я гнида! Слизняк! Согласен!

— Ты еще головой об пол постучи… — брезгливо выговорил Войта.

— И постучу! — воскликнул тот. — Что хочешь сделаю! Верни мне вторую пуговицу… Именем Предвечного молю: верни…

До чего же ушлый парень этот Достославлен — быстро сообразил, что вторую пуговицу Войта с собой не взял. А впрочем, почему сообразил? Ничто не мешало ему обыскать карманы Войты, пока тот валялся на полу без сознания. Друзей он выпроводить успел…

— Хочешь освободить Глаголена? — продолжал Достославлен с тем же жаром раскаянья. — Да нет вопроса! Я все устрою за один день! Завтра же утром Глаголен может отправляться в свой замок! Если хочешь, можешь уехать с ним, никто больше не заикнется о твоем предательстве, никто пальцем не тронет ни твоих родителей, ни братьев… Ты величайший ученый, доктор Воен, ты должен работать там, где добьешься большего!

Вот у кого надо было поучиться искренне заискивать и искренне льстить!

— А что ж ты, гнида, друзей-то своих выгнал? Надо мной ты при них глумился…

— Простите, доктор Воен… Простите! Я негодяй! То есть гнида. Слизняк. Да, слизняк! Но я не осмелился… при них обсуждать этот вопрос. Если бы я мог все исправить!

Он хочет войти в историю. Прославиться. Для суда пуговицы не обвинение, но, например, для Очена (как и для других многочисленных друзей) этого было бы достаточно — если и не поверить до конца в то, что Достославлен убил Трехпалого, то засомневаться. И никогда больше не восторгаться наивностью и непосредственностью Достославлена. Не говоря о том, что в историю Достославлен запросто мог попасть как подозреваемый в убийстве Трехпалого и других чудотворов. И если обоих Йергенов, и старшего и младшего, лишь восхитила бы находчивость Достославлена, то большинство друзей отвернулись бы от него с негодованием.

Стоит ли жизнь Глаголена того, чтобы Достославлен, как прежде, оставался для друзей наивным и безобидным парнем? Безусловно.

— Доктор Воен, неужели ренты, которую я тебе пожаловал, не хватило на покупку хотя бы телеги? — ворчал Глаголен, сидя в седле не такой уж плохой лошади, по меркам Войты. — Про карету я не говорю — но телега-то, телега!

— Глаголен, я был уверен, что вы любите ездить верхом. И потом, я предполагал, что вам захочется уехать из Славлены как можно быстрее. Мне, во всяком случае, хотелось именно этого.

Войта в самом деле спешил и, давая лошади передохнуть, еле сдерживался, чтобы не пустить ее вскачь — не мог долго ехать шагом. Да, он выспался перед дорогой, но во сне видел Ладну, слышал предсмертные крики детей и не мог проснуться, чтобы избавиться от кошмара.

— Я старый больной человек, у меня и без того развивалась подагра, а несколько дней, проведенных в сырости, на каменном полу, не прибавили мне здоровья.

Он сидел в седле прямо и ехал верхом с видимой легкостью, как рысью, так и вскачь.

— А я, значит, не расстарался хорошенько для своего благодетеля? — фыркнул Войта.

— И лошадь эта годится только на мясо… — продолжал ворчать Глаголен.

— Может, вам и в моей одежде ехать зазорно? Так поезжайте в исподнем, все сразу догадаются, какой вы богатый и знатный господин. Что же до лошади, то я предложил бы вам идти до замка пешком, но боюсь явиться туда раньше вас.

— Ехать на этой кляче до замка я не собираюсь — в Храсте осталась моя карета. Ночевать мы там не будем, сразу поедем дальше.

Последние слова Глаголена напугали Войту. До назначенного в письме срока оставалось четыре дня, но если Глаголен считает нужным поспешить, значит Ладне и детям все еще угрожает смерть…

Они помолчали.

— Глаголен, расскажите, если вас не затруднит, как вам удалось силой и угрозами заставить меня создать теорию предельного сложения несущих? Когда меня спросили об этом, я ничего толкового придумать не смог. А мне говорили, что ваш рассказ был подробным и красочным.

Нет, препирательства с Глаголеном не помогали отвлечься от мыслей о семье.

Тот усмехнулся.

— О, да! Я с радостью поведал твоим друзьям-чудотворам свои многолетние чаянья. В подробностях и красках рассказал, что бы я с тобой сделал за твое глупое упрямство и вздорный характер.

— И что же заставляло вас столько лет держать свои чаянья при себе?

— Обычно я стараюсь не совершать бессмысленных действий. А наказывать тебя или принуждать — действие совершенно бессмысленное. Но твои друзья об этом не знают, потому и поверили в мой рассказ. Между прочим, Достославлен пытался убедить меня, что ты на коленях умолял его спасти твоих детей, но я сразу понял, что дело в найденных мною пуговицах.

При этом Глаголен покосился на Войту, будто хотел о чем-то спросить.

— Глаголен, вы можете представить, как я кого-то о чем-то умоляю на коленях? — усмехнулся Войта.

Глаголен снова повернул голову, и лицо его на миг исказилось болезненной гримасой, он покивал каким-то своим мыслям и сказал с прежней непринужденностью:

— Разумеется, нет! Такого подвига твоя жена и дети никогда от тебя не дождутся.