Что меня сразу и особенно сильно поразило в предложении моего друга, высказанном мне в тот вечер 1977 года в бифштексной по соседству с баром "Старая Лошадь и Телега" в Северном Лондоне, в двухстах ярдах от трассы А-1, так это то, что мой друг, похоже, действительно испытывал какой-то страх перед тем древним домом. Это первая настойчивая мысль или воспоминание, что приходят мне в голову каждый раз из-за странности случившегося: страх Эндрю Картера. Страх войти в тот дом и работать там в одиночку. Конечно, сейчас я понимаю это достаточно хорошо, но тогда…

Ныне я называю Эндрю своим "другом", но, возможно, "знакомый" будет более точным словом; на самом деле мы были очень разными, что стало заметным за несколько лет и бесчисленное количество встреч в баре "Старая Лошадь и Телега". Действительно, можно сказать, что единственное, что у нас действительно имелось общего, — это то, что мы оба наслаждались хорошим бренди, и нигде мы не чувствовали себя лучше, чем в уютной и дружественной атмосфере нашего любимого паба в Северном Лондоне. Что касается остального… как я уже сказал, мы были очень разными. Или, возможно, в конце концов, мы не так уж и различались: вы можете судить сами.

Эндрю Картер был высоким, мрачным, и (я полагаю, оглядываясь назад) он всегда казался мне немного подозрительным. Его одежда, возможно, слишком модная; его манеры, оборонительные, даже несколько скрытные; его привычка говорить одним уголком рта, а также его взгляды, всегда краем глаза… да, я думаю, что ему подходит термин "подозрительный". Но не неприятный, если вы понимаете меня. Можно сказать, "слишком уверенный в себе" или "альфа-самец", так обычно говорят о таких людях в Лондоне.

А кто я? Военный, вышедший в отставку, и так уж получилось, что я прекрасно разбирался в недвижимости. Я не имел бешеного успеха у женщин, нет, но всегда был готов к отношениям, как мог бы выразиться Эндрю. Но достаточно обо мне.

Недвижимость можно назвать в каком-то смысле вторым пунктом наших встреч. Эндрю Картер владел домом или собирался стать его владельцем всего через две недели. Дом, да, тот самый, о котором я упоминал в своём первом абзаце.

В этом нет ничего странного, справедливо скажете вы: многие люди являются домовладельцами, миллионы людей. За исключением того, что в завещании были прописаны определённые оговорки, и в тот вечер, в бифштексной Жирного Фреда, Эндрю рассказал мне о них. Это была необычная история с немалой долей таинственности, и я не думаю, что вообще услышал бы её, если бы Картер не выпил больше своих обычных двух или трёх стаканов.

— Это было семь лет назад, — сказал он мне. — В то время у меня были небольшие проблемы, со мной хотели поговорить кое-какие люди, и мне это не улыбалось, поэтому я приехал сюда из Ист-Энда, чтобы остановиться у моего дяди в Масвелл-Хилле. Залёг на дно, вроде как. Странный старикашка, мой дядя Артур: в его доме было полно старых заплесневелых книг и всякой всячины; кусочки меди и серебра, безделушки, понимаешь?

— Предметы искусства, — подсказал я Картеру.

— Верно. Его дом был подобен антикварному магазину — скучный и пыльный, как и вещи, которыми дядя наполнял свой дом. Как бы то ни было, мой Старик часто говорил мне: "Энди, сынок, если у тебя когда-нибудь будут неприятности, просто навести своего дядю Артура; он забавный человек, но он мой брат, и он всегда тебе поможет". Это было незадолго до того, как мой старик умер.

Картер взглянул на меня краем глаза, в своей обычной манере, и заказал ещё два стакана бренди. И, возможно, мне лучше объяснить, что мы ещё не были в заведении Жирного Фреда, а сидели у барной стойки в "Старой Лошади и Телеге", где, как я уже намекал, мы оба выпили несколько больше, чем обычно.

"И, сынок", — говорил мне Старик, — продолжал Картер, пока мы ждали наше бренди, — "ты правильно относишься к своему дяде Артуру. Ты и я — единственная семья, которая у него есть, видишь ли, не то, чтобы он когда-либо был особенно привязан к семье, но у этого старика больше денег, чем ты когда-либо мог представить в его руках". "Что?" "У него целое состояние!" "Да?" Я спросил старика с сомнением: "Ты хочешь сказать, что у него есть пара шиллингов в банке, а?" "Не в банке, сынок", — ответил он. "Всё это в золоте, и он прячет его в том старом доме в Масвелл-Хилле".

Эндрю Картер в тот вечер был как никогда многословен, и его история, как она разворачивалась, заинтересовала меня; но я также был и голоден.

— Эндрю, — сказал я, — я ещё не ел. — Я думал о макаронах, может быть, в "Неапольском ресторане" через дорогу. Может быть, ты присоединишься ко мне, и я смогу выслушать твою историю за ужином?

Желтоватое лицо Картера, казалось, стало ещё бледнее.

— Что? Тот ресторан спагетти на углу? Не для меня, мой старый друг Дэвид. Спагетти? Тьфу!

Я был немного озадачен. "Неапольский" — это не "Ритц", нет, но не так уж и плох.

— Они готовят очень вкусную Веккья-Романью, — сказал я Картеру.

— Веки что? — спросил он. Его лицо всё ещё выражало позывы к рвоте.

— Бренди, — сообщил я. — Итальянский бренди. Немного солоноватый, но очень вкусный!

Но я не мог соблазнить своего друга.

— Нет, — он покачал головой, — я так не думаю. Спагетти не для меня, от одного их вида меня выворачивает! Во всяком случае, я всегда пью светлое пиво во время еды. Но я угощу тебя стейком с жареной картошкой у Фреда по соседству, если хочешь.

— У "Жирного Фреда"? — Я был вынужден улыбнуться. — Ты откажешься от тонко нарезанной печени Дженовезе и шампиньонов ради сомнительного куска старой кожи у Фреда?

— Да, я так и сделаю! — яростно ответил Картер. — Что угодно, приятель, но только не эти длинные розовые, макаронные черви! Нет, я и близко не подойду к ресторану спагетти. Кроме того, он ел эту чёртову дрянь…

— Он? — Я повторил слова Картера.

— Мой дядя Артур, — Картер с любопытством посмотрел на меня. — У него была своего рода страсть к спагетти. Наверное, потому, что это дешёвое блюдо и его легко приготовить. О, дядя любил и карамель, в этом нет ничего необычного, но он особенно был помешан на итальянской кухне. Он ел кровавые спагетти утром, днём и вечером!

Спорить было бесполезно, поэтому я пожал плечами.

— Да будет так, — воскликнул я. — Веди меня к "Жирному Фреду"!

Мы расплатились, и ушли.

За нашей трапезой (которая, насколько я помню, была весьма неплохой) Картер продолжил свой рассказ:

— Итак, почти семь лет назад я был у своего дяди, так сказать, отсиживался пару недель. И из-за той неприятной ситуации — э-э, те люди хотели поговорить со мной, я имею в виду, тех, с кем я не хотел разговаривать — я немного нервничал и нечасто выходил на улицу. Я имею в виду, мне бы не помешало выпить, понимаешь? Но у дяди Артура в том доме не было ни капли. И ещё кое-что мой отец рассказал мне о своём братце: тот на дух не переносил спиртное. Что-то вроде того, что оно свело его с ума, и это плохо сказалось на его сердце.

— Ты, должно быть, находил всё это немного клаустрофобным? — воскликнул я.

— А? О, да, молчи. — Картер казался рассеянным. — Да, ты прав. Я никогда особенно не любил сидеть взаперти. Знаешь, когда я был мальчишкой, я время от времени подрабатывал; и я не могу сказать, что мне нравится сидеть без дела. А дядя Артур был немного рахитичен и всё такое. И вся эта пыль, и старые книги, воняющие сыростью и покрывающиеся плесенью. Хлам, статуэтки и безделушки в каждой комнате. — Голос Картера понизился почти до шёпота. — И монеты, красивые золотые монеты…

— Золотые монеты? — мой интерес снова возрос.

Картер, поигрывавший ножом и вилкой, резко оторвал голову от тарелки.

— Э, что? — спросил он. Но затем его взгляд стал более пристальным, а брови сошлись в линию мрачного подозрения.

— Ты сказал: "золотые монеты", — напомнил я ему.

Картер медленно кивнул.

— Да, это верно. Четыреста монет!

— Золото, о котором тебе рассказывал твой отец? — предположил я.

Снова его кивок.

— Полагаю, что да.

— Э… Значит, ты на самом деле не видел золота?

Картер сунул руку в карман и бросил на стол тусклую золотую монету. Я взял её в руки.

Монета была… холодной. Холоднее, чем должна была быть, поскольку Картер только что достал её из кармана, а погода стояла тогда тёплая, что-то вроде бабьего лета. Но… я определённо ощущал мягкое, тяжёлое золото, и в этой монете было что-то такое, что делало её… привлекательным, да. И в этот момент я почувствовал, как во мне поднимается та страсть, ради которой люди убивали — любовь, жадность, жажда золота.

Я осмотрел… монету? Ну, я не мог быть в этом уверен. Её обод не был фрезерован; на ней было мало орнаментов; слишком затёртая, чтобы различить что-либо, кроме мягкого контура того, что могло быть рельефным рисунком или узором, с центральной выпуклостью и восемью расходящимися спицами. Может быть, что-то вроде рельефа восходящего солнца, или колеса, или, может быть, осьминога? Что-то, напоминающие рисунки, которые я видел в Средиземноморье. Это могло быть золото крестоносцев: возможно, медальон, а вовсе не монета.

Но она, конечно, была холодной, неестественно холодной, так что, несмотря на всю привлекательность этой монеты, я вернул её Картеру уже через пару минут.

— Четыреста таких штук, как эта? — поинтересовался я.

Он кивнул, отвечая:

— Но я нашёл только три из них.

Теперь в моём воображении появилась общая картина. Кусочки головоломки начали вставать на свои места. Во-первых, ногти Картера.

Ныне я стал более внимателен к ногтям: у мужчин мне нравятся чистые, розовые и достаточно длинные ногти, чтобы они доходили до кончика пальца, но не скрывали его изгиб. Поэтому ногти Эндрю Картера, на мой взгляд, были довольно отвратительными. Поломанные и очень грязные, а некоторые кутикулы были отодвинуты назад, обнажая грубую красноту, которая местами кровоточила, как раны. Его ладони были мозолистыми и шершавыми, как от тяжёлой работы, и за те три или четыре года, что я его знал, никакого улучшения я не наблюдал. Действительно, в тот вечер, о котором идёт речь, его руки были в ужасном состоянии! И это руки человека, который, казалось, вряд ли был из тех, кто даже помышляет о тяжёлом рабочем дне…

Ещё один кусочек головоломки: Картер ни разу не сказал о своём дяде в настоящем времени. Наконец-то Картер стал или собирался стать владельцем другой собственности, кроме своей маленькой квартирки. Всё это — в сочетании с его заявлением о монетах или чем бы они ни были: что он нашёл только три из них — заставило меня сделать поспешный вывод. И так уж получилось, что я оказался абсолютно прав.

— Твой дядя Артур умер некоторое время назад, оставив тебе дом в Масвелл-Хилле. И с тех пор ты искал в саду, подвале и т. д., его сокровища, но без особого успеха!

Картер выпрямился и впервые в жизни посмотрел мне прямо в глаза, посмотрел на меня действительно очень испытующе.

— Чёртов Шерлок Холмс, я полагаю?

— Скорее доктор Ватсон, — смутился я, отводя взгляд. — Извини, если я лезу не в своё дело.

Пристально посмотрев на меня ещё несколько мгновений, Картер медленно покачал головой.

— Нет, не совсем. Я всё равно собирался тебе рассказать. Нет, ты абсолютно прав, по крайней мере, по большей части.

Картер увидел, что я снова смотрю на его руки, и хитро, понимающе усмехнулся.

— Так вот что меня выдало, да?

Я пожал плечами.

— Я сложил два и два, и…

— Да, я понимаю. Что ж, тогда давай сократим длинную историю и расскажем её.

Картер отставил тарелку и взялся за пиво.

— Когда я гостил тогда у дяди, мне удалось выбраться из дома один или два раза, и однажды я вернулся с бутылкой пятизвёздочного бренди. Когда дядя Артур поймал меня на том, что я втайне выпиваю, он сначала казался немного раздражённым, вроде как взволнованным, но после того, как я предложил ему немного выпить со мной, он почему-то согласился и расслабился. И мой старик был совершенно прав: было ясно, что выпивка могла бы очень легко подействовать на моего дядю Артура. Он просто не мог справиться с этой дрянью, даже в самых маленьких дозах.

Как бы то ни было, именно тогда он как бы потеплел ко мне, из-за бренди, конечно, и он дал мне монету, которую я только что тебе показал. А ещё дядя сказал мне, что там спрятано ещё четыреста таких же. Но не сказал, где именно. Более того, после хорошей порции моего бренди он сказал мне, что, поскольку я его единственный оставшийся в живых родственник, то, когда он умрёт, он оставит свой дом и всё, что в нём есть, мне!

— И я готов поспорить, что ты навострил свои уши! — прокомментировал я эту историю.

— Да, это так, — признался Картер. — Это действительно так. Как бы то ни было, я проследил, куда дядя положил монету, когда я возвращал её ему — в маленькую жестяную коробочку, которую он держал на каминной полке в гостиной на первом этаже, и при первой же возможности я как бы позаимствовал её, выскользнул из дома и отнёс её в ломбард для оценки. Ты не поверишь, восемьдесят восемь фунтов!

— Ух! — воскликнул я и добавил: — Это было семь лет назад… Да ведь нынче такая золотая монета стоит больше двухсот!

— Двести тридцать семь, прямо сейчас, — поправил меня Картер.

Я тихо присвистнул сквозь зубы.

— Но, если их действительно четыреста, это даёт… э-э…

— Это почти сто тысяч фунтов, приятель, вот что это даёт! — прервал мои расчёты Картер. — И большинство монет в лучшем состоянии, чем эта. На самом деле три, которые я пока нашёл, почти идеальны — э-э, "мятные", как они говорят.

Я кивнул.

— Но ты не можешь найти остальные, верно?

— В точку, — сказал Картер, мрачно рассматривая свои пальцы.

— Как долго ты их ищешь? — поинтересовался я. — Конечно, ты усердно занимался этим всё то время, что я тебя знаю. Скажем, три, три с половиной года?

— Вдвое больше, Дэвид, мой старый друг, — заявил Картер. — Я занимаюсь этим все семь лет!

Теперь настала моя очередь пристально посмотреть на своего друга.

— Ты имеешь в виду, что твой дядя умер, пока ты гостил у него? Пока ты, так сказать, залегал на дне?

— Ах! Нет, — ответил Картер, — ты всё неправильно понял. Может быть, мне следовало поправить тебя раньше. Дело в том, что мы не знаем наверняка, мёртв ли он. Нет, не уверены.

Я непонимающе посмотрел на Картера.

— Ну и что тогда, если не мёртв?

Картер пожал плечами (как мне показалось, немного неловко) и ответил:

— Ох, я не знаю. Уехал, типа? Ушёл в запой? Исчез…?

Но когда я внезапно взглянул на Картера, его глаза были холодными и немигающими, как у рыбы.

— Ты говоришь, исчез? — задумчиво спросил я. — Пока ты был в его доме? И, конечно, ты сообщил об этом в полицию?

— Что? — вскрикнул Картер. — Я? Сообщить об этом мерзавцам? Поверь мне, дружище, я ни о чём не докладываю этим мразям! Боже, нет, только не я!

— Но пропавший человек… — начал я протестовать, возможно, слишком громко.

Картер приложил палец к губам.

— Тсс! Ради бога, приятель! Я имею в виду, давай не будем рассказывать об этом всему чёртову миру. На самом деле, я действительно сказал им — но только примерно через шесть месяцев, когда всё немного успокоилось.

— Мне следовало так подумать, — кивнул я. — В конце концов, он был твоим дядей!

И я нахмурился.

— Но как именно он исчез?

— А! — промычал Картер, снова переходя к обороне. — Ну, возможно, он не исчез. Может быть, дело было просто в том, что он вроде как, ну, ушёл в подполье. Понимаешь?

— Нет, не понимаю, — запротестовал я, чувствуя себя дураком. — Я думал, это ты был, э-э, в бегах? Я имею в виду, от чего, чёрт возьми, твоему дяде нужно было прятаться?

Картер отвёл глаза.

— Не знаю, верно, — пробормотал он. — Может быть, он боялся выпивки — боялся, что скажет слишком много, например, когда выпьет пару глотков — или опять же, может быть, это был я.

— Боялся тебя? Но я думал, ты сказал, что он собирался оставить тебе дом и всё остальное?

— Так он и собирался… он это и сделал! — ответил Картер. — Божья правда! Но, видишь ли, как только я узнал, что золото там, ну, я вроде как продолжал его немного подталкивать.

— Подталкивать его, — повторил я и, возможно, моё лицо скорчилось.

— Подожди. Сейчас объясню! — поспешил добавить Картер, когда увидел выражение моего лица. — Я не имею в виду какие-то угрозы или что-то подобное. Боже, нет! Я хочу сказать, что я просто оставлял бутылки вина там, где дядя мог их заметить, понимаешь? Немного удлинить его старый язык.

— И ты считаешь, что из-за алкоголя он захотеть скрыться, а? — спросил я, вероятно, чересчур подозрительно.

Лицо Картера приобрело суровое выражение.

— Теперь послушай сюда, Дэвид. Мы друзья или нет? Друзьям можно верить?

Я слегка кивнул.

— Полагаю, что да.

— Значит, ты поверишь мне на слово, что я чист?

Я с неохотой ответил:

— Если ты так утверждаешь.

— Хорошо!

— А что? — спросил я после минутного молчания. — Что ещё?

Картер загадочно посмотрел на меня и, казалось, немного замкнулся в себе.

— Я что, похож на слабака? — спросил он через некоторое время. — Я имею в виду, что я выгляжу мягким или что-то в этом роде? Знаешь, из тех парней, которые подпрыгивают при звуке выхлопной трубы автомобиля или от скрипа ворот, раскачивающихся на ветру?

— Или от вещей, что происходят в ночи, — добавил я импульсивно. — Нет, я так не думаю. С другой стороны. Я полагаю, есть те, кто сказал бы, что ты, вероятно, немного жестковат. — И я поспешно добавил: — Я имею в виду, что ты вполне можешь позаботиться о себе.

— И действительно, я могу! — тут же прорычал Картер. — И всё же…

— Да?

— Просто этот старый дом…

— Да?

Картер взял себя в руки.

— Было найдено завещание, — сказал он, — и, конечно же, старый дядя Артур оставил всё это мне. Но… была пара странных оговорок.

— Например?

— В случае, если дядя пропадёт без вести, я не получу его дом, пока не пройдёт семь лет. Да, я могу иметь доступ в него два раза в неделю для осмотра — я могу даже выполнять незначительные работы там, где они необходимы для сохранения или улучшения этого обиталища, при условии не делать никакой серьёзной реконструкции, — но на самом деле я не мог бы там жить. Не в течение семи лет.

— И? — спросил я с нетерпением.

— А?

— Ты сказал "оговорки". Пока я услышал только одну.

— О, да, — вздохнул Картер, рассеянно или отстранённо кивая. — Ещё одна.

— Вторая оговорка? — настаивал я.

Картер странно посмотрел на меня.

— Она забавная, — ответил он через мгновение, казалось, приглашая прокомментировать; но я просто ждал. Картер немного поёрзал на стуле.

— Ну, это о книге: об одной из его старых, покрытых плесенью, рассыпающихся книг. Она называется "Песнопения Дхолов". Через семь лет после исчезновения дяди, если бы он исчез, понимаешь, я должен был прочитать последний абзац на странице сто одиннадцать. Я должен был прочитать его вслух и в присутствии свидетеля…

Я подождал, потом пожал плечами.

— И это всё?

Картер кивнул.

Я задумался.

— Металлоискатель! — воскликнул я, меняя тему.

Картер глубоко вздохнул и выпрямился.

— Пробовал, — ответил он. — Даже модель, которая различает гвозди и полпенни, зарытые на глубине тридцати шести дюймов, и показывает вам изображение объекта на маленьком экране. Этот металлоискатель обошёлся мне в целое состояние! Безрезультатно.

— Как насчёт территории?

— Большие сады перед домом и позади него. Я расчистил кустарник, сжёг его дотла и перекопал всю землю на глубину трёх или четырёх футов. Две трёхпенсовые монеты, два старых шестипенсовика и полкроны 1890 года выпуска. Такие можно найти в любом большом саду. И больше ничего путного.

— А подвал? — спросил я.

Картер вздрогнул.

— Что-то не так?

— Послушай, — сказал Картер, — я расскажу. Честно говоря, я терпеть не могу это чёртово место! Этот старый дом какой-то неправильный. И он становится всё хуже, а время быстро уходит.

Ах! Теперь, похоже, мы приблизились к самому интересному.

— Объясни, — попросил я. — Что ты имеешь в виду, говоря "время уходит", и что не так с этим домом?

Это было всё равно, что пытаться высосать кровь из камня. Но…

— Правильно! — наконец решительно заявил мой друг. — Я объясню, и тогда, возможно, ты сможешь что-то посоветовать. Видишь ли, во-первых, старый дом собираются сносить.

Что ж, я разбирался в недвижимости и кое-что слышал о планах строительства в районе Масвелл-Хилл.

— Это согласно приказу о сносе старого жилья?

— Верно. Этот дом должен быть снесён. Государственное планирование; новая дорога проходит прямо через этот участок. О, я получу компенсацию — и в любом случае там много сухой гнили, но вряд ли это главное, не так ли?

— Понятно, — сказал я.

— Неужели? — удивился Картер. — Где-то в этом старом доме спрятано сто тысяч фунтов, и всего через неделю или десять дней сокровище исчезнет, как мой старый дядя Артур!

Я подумал об этом и медленно кивнул.

— Похоже, у тебя осталось мало времени, не так ли?

— Именно так. Но, по крайней мере, мне удалось получить стопроцентный доступ к дому — наконец-то! На самом деле, последние две недели я живу в нём. Ха! — а когда меня там не было, я жил здесь; вернее, прямо по соседству, в "Старой Лошади и Телеге".

— Это действует тебе на нервы, да? Все эти поиски, я имею в виду.

Картер кивнул.

— Чертовски верно! Поиски и сам дом. Видишь ли, год назад — э-э, до того, как всё стало слишком забавным, о чём я расскажу тебе через минуту, я нанял пару рабочих и сделал этот дом пригодным для жизни. Во-первых, мне установили ванну, покрасили одну из маленьких комнат и поставили односпальную кровать, хотя я нечасто ей пользуюсь! Но из-за всех тех раскопок, которые я делал, поисков, разборки половиц и всего остального, я бывал очень грязным. Теперь, по крайней мере, я мог принимать ванну, когда хотел. До этого… ну, это, должно быть, выглядело немного забавно, не так ли? Я прихожу туда, так сказать, опрятный и чистый, а два раза в неделю выхожу весь в пыли и грязи! Люди непременно обратили бы на это внимание. Они бы подумали, что я привожу старый дом в порядок.

— Ты именно это и делал, — предположил я.

— Да, конечно, но я не хотел, чтобы люди знали об этом. Видишь ли, есть определённые круги, где у меня есть некоторая репутация, и людям не потребуется много времени, чтобы понять, что, если я что-то искал, значит, там было что искать.

— Понимаю. Так что после того, как ты отработал, ты принимал ванну и выходил таким же опрятным и чистым, как когда входил…

— Верно.

— Но разве у твоего дяди не было ванной комнаты?

— У него имелся туалет, но не было ванны. А на его кухне, если это можно назвать кухней, нет горячей воды. Холодная вода, прямо из сети, но без горячей. Нет, он мылся в местных общественных банях, подлый старый ублюдок!

— Он оставил тебе всё, — напомнил я Картеру.

— Э-э, да, полагаю, я должен отдать ему должное, по крайней мере, в этом, — ответил Картер.

— Просто он жил довольно скудно, — сказал я.

— Как проклятый отшельник! Мне пришлось установить погружной нагреватель и бак наверху, на чердаке.

— Но, по крайней мере, теперь в доме уютно? — спросил я.

Картер пожал плечами.

— На самом деле, есть ещё беспорядок. Но какое это имеет значение, если дом пойдёт под снос? Итак, я выдрал большую часть половиц; проверил потолки; дымоходы; я вырвал задние стенки старых встроенных шкафов; проверял пол в подвале…

— И разочаровался, — предположил я.

— Ты чертовски прав, приятель!

— Но я не вижу, как я могу помочь тебе или что я могу предложить. И ты всё ещё не сказал мне о том, что с этим домом не так.

Картер снова смутился, но через мгновение спросил:

— Ты веришь в призраков, Дэвид?

Я улыбнулся и покачал головой.

— Нет, боюсь, что нет. Если человек умер, то он умер, это моё убеждение. Так ты думаешь, там водятся привидения, да?

— Я этого не говорил! — Голос Картера сразу же стал более резким. — Я выгляжу слабаком или кем-то в этом роде, веря в бугимена?

Я попытался кивнуть, пожать плечами и покачать головой одновременно.

— А ты сам-то веришь в привидения?

— Я… не знаю, — угрюмо ответил он. — Я имею в виду, ну и во что, чёрт возьми, я должен верить?

— Значит были какие-то происшествия?

— Да, — кивнул Картер. — Происшествия.

Всё это, но особенно его нежелание говорить прямо, вызвало у меня раздражение.

— Что ж, — я сделал вид, что собираюсь уйти, — не могу же я сидеть здесь всю ночь.

— Значит, ты занят? — Картер схватил меня за локоть, не желая, чтобы я уходил.

— Не особенно, но…

— Ладно, я всё расскажу. Да, были происшествия. Шумы, запахи, вещи, которые движутся сами по себе… и спагетти!

— Спагетти? Картер, какого чёрта?

— Никакого чёрта, приятель, — сказал он с дрожью, которую не смог скрыть. — Вообще ничего естественного. Что-то совершенно паранормальное. Призраки? Я не уверен, что это такое, но что бы это ни было…

— Они пугают тебя.

Я сделал это утверждением, а не вопросом. Потому что внезапно я увидел страх, ясно написанный на его лице.

— Ты боишься этого дома, и всё же тебе ничего не остаётся, как ходить туда и искать золотые монеты!

— Ты всё правильно понял, — сказал Картер, вяло кивнув. — Вот, вкратце и вся моя история.

— Не такая уж и плохая, не так ли? — поинтересовался я.

— А? Неплохая?

Потом он понял, к чему я клоню.

— О! — Картеру удалось ухмыльнуться, хотя и криво. — Это было похоже на поход к дантисту! — заявил он. — Но вот, теперь я закончил.

— Итак, теперь мы переходим к сути всего этого, — объявил я. — Так что давай — сделай мне предложение.

Картер положил руки на стол ладонями вниз.

— Есть и другие, к кому я мог бы обратиться…

— Но я честный человек, — ответил я, — а время уходит.

Мой друг знал, что это так.

— Десять процентов, — сказал он. — Если мы найдём сокровище.

— Я в деле! — согласился я.

— А что там со спагетти? — допытывался я по дороге к дому Картера, сидя в его старой американской машине. — Ты можешь рассказать мне об этом?

— Да… и нет, — сказал Картер. — Скажем так, я хочу, чтобы ты сам всё увидел.

— Но как я смогу что-нибудь увидеть, если ты не скажешь мне, что именно искать? — поинтересовался я. — И вообще, что такого чертовски подозрительного или даже необычного в спагетти?

Картера слегка передёрнуло.

— Я бы сказал, это зависит от того, где ты их найдёшь, — сказал он. — Или при каких обстоятельствах.

— Ах! — воскликнул я, пытаясь немного разрядить атмосферу. — Проявление твоего дяди Артура, да? Он умер или пропал без вести за эти семь долгих лет, но всё равно повсюду валяются тарелки с этой едой.

И я усмехнулся. Но Картер был мрачен.

— Забавно, не так ли? — спросил он уголком рта, его голос был хриплым.

Я ахнул.

— Ты имеешь в виду, что действительно находишь тарелки со спагетти по всему дому?

— Нет, не тарелки, — ответил он. — Но… нити.

Я думал, что Картер продолжит свой рассказ, но он умолк.

— Нити спагетти? — Я надавил на приятеля, вглядываясь в его силуэт в тусклом салоне машины, где он склонился над рулём. — Сваренные? Ты имеешь в виду свежеприготовленные?

— Приготовленные? — Картер поперхнулся. — Боже, нет!

Его руки были похожи на гигантских пауков, оседлавших руль. Проезжая под уличным фонарём, я увидел, как они напряжены. Я также заметил, как быстро мы двигались, и вспомнил, что Картер выпил больше, чем обычно.

— Полегче, дружище! — воскликнул я. — Мы не на авторалли.

Картер сразу же сбавил скорость, но под светом очередного фонаря я увидел капли пота, выступившие у него на лбу.

— Нервы, — пробормотал он. — Наверное, я самый нервный человек в мире.

— Но спагетти, Картер, — напомнил я.

— Да, чёртовы спагетти!

Я отодвинулся от него. Может быть, я зря с ним связался. История, которую он мне рассказал, была, в конце концов, больше, чем просто история.

— Извини, — сказал он, как будто прочитав мои мысли. — Извини, извини, извини! Но, видишь ли, я такой же, как ты. Я не верю в кровавых призраков! Единственное, что меня пугает, — это ножи, пистолеты и кастеты. И, может быть, мысль о тазиках с быстро твердеющим цементом — с моими ногами в них! Но не призраки. Не они.

— Сквоттеры! — предположил я, щёлкнув пальцами.

— А?

— Незаконно вселившиеся в старый, пустой дом, как этот? Сквоттеры, временно остановившиеся там. Или, может быть, дети, играющие в этом месте. Даже случайный бродяга. И ты сам сказал: спагетти — это дешёвая еда, которую легко приготовить. Как раз то, что джентльмен с большой дороги, вероятно, будет…

— Нет. — Картер покачал головой, отвергая мою теорию. — Я жил там, помнишь? По крайней мере, часть времени. Дети, бродяги, сквоттеры? Забудь об этом! Во всяком случае, за последние две недели. Но спагетти — да. И не далее, как вчера…

Мы почти приехали. Я догадался, что, как только мы окажемся внутри дома, Картер снова замолчит, и поэтому я использовал то небольшое преимущество, которое у меня ещё оставалось:

— А как насчёт звуков, о которых ты упоминал? А запахи? А вещи, которые движутся сами по себе?

— Запахи. — Его голос дрогнул, когда он вспомнил. — Боже, да! Гнилостный запах. Хуже, чем запах в канализации, ужасней, чем гниющая плоть!

Мой разум съёжился от картины, которую вызвали в воображении его слова. Мне совсем не нравилось, как это звучит; не в том случае, если я собирался находиться там с ним какое-то время.

— Что, постоянно? — спросил я.

— Нет, только время от времени. Но этого достаточно…

— А шумы?

— Вероятно, старый дом оседает, — попытался он отмахнуться от этого и с треском провалился. — Я не знаю. Скрипит и стонет, то есть стонет древесина. Я думаю…

— А вещи, которые движутся? — спросил я.

Картер взглянул на меня краем глаза.

— Завещание, — сказал он. — Я имею в виду, я обыскал дом сверху донизу после того, как он… когда дядя не появился. Не из-за монет, не сразу же, а из-за завещания. Видишь ли, он сказал, что завещает всё это мне. Так что я осмотрел дом. Везде. Но о завещании стало известно только после того, как я рассказал полиции об исчезновении дяди. Потом, когда я привёл их в дом, или, вернее, когда они привели меня туда, они нашли это чёртово завещание, лежащее прямо в центре стола в гостиной!

— Значит, твой дядя был жив после своего исчезновения, — высказал я своё предположение. — И поэтому он может быть жив до сих пор.

— Да, — мрачно кивнул Картер. — Эта мысль осенила и меня много лет назад. Отсюда и шумы, запахи, спагетти. Боже! А в полиции меня долго допрашивали. Да, чёрт возьми! И по мере того, как проходили годы, и старый дом становился всё смешнее и смешнее — ну, долгое время я думал, что дядя всё ещё там прячется, понимаешь? Как сумасшедший. Я думал, что это он устраивает все эти пакости. За исключением…

— Да?

— Семь лет, приятель, — с горечью ответил Картер. — Семь долгих лет. Если бы дядя прятался в доме, поверь мне, я бы его нашёл. И если бы он не был мёртв, когда я его искал, он наверняка был бы мёртв сейчас! Во всяком случае, это было как раз в то время, когда они нашли завещание, я имею в виду, что я впервые увидел спагетти. Тогда они воняли достаточно скверно, но с тех пор… Тут Картер резко смолк.

Мы преодолели крутой поворот, затем свернули налево, проехали между старыми столбами и по короткой дорожке. И всё, что Картер собирался сказать, осталось невысказанным. Вот он, старый дом, вырисовывающийся силуэтом в ночи, как какой-то мрачный каменный призрак с остроконечными крышами, как измождённый, полуразрушенный мавзолей.

И мне стало немного холоднее несмотря на то, что ночь была тёплой, и я почти чувствовал, как Картер вспотел, когда он замедлил машину, чтобы остановиться в тени у крыльца.

Медальон, как я и ожидал, оказался холодным и тяжёлым, как и та монета, что Картер показывал до этого, но его узоры были видны так же отчётливо, как на свежеотчеканенной десятипенсовой монете. Вот она снова, эта выпуклая фигура с восемью расходящимися лучами. Но теперь я мог видеть, что на самом деле это был осьминог, при чём такой, с которым я бы никогда не пожелал встретиться во плоти.

Я назвал его осьминогом, но более точно было бы "осьминогоподобный дизайн". Но с таким же успехом я мог бы сказать "антропоморфный, похожий на человека". Не то, чтобы в фигуре на золотом диске было что-то действительно человеческое, если только это не было ощущением некоего глубинного разума, который, казалось, был присущ пристальному взгляду этих ужасных глаз. О, да, кто бы ни создал эти медальоны, он, несомненно, очень хорошо поработал над этими глазами. Взгляд, который они, казалось, физически бросали на меня с поверхности безжизненного золотого диска, был взглядом крайней злобности — ненависти ко всей человеческой расе, ко всем живым существам!

Что касается всего остального: у него были крылья летучей мыши, сложенные за торчащей головой. И от этой головы в вышеупомянутом солнечном луче расходились лицевые щупальца, милосердно скрывая большую часть остального тела, которое казалось раздутым, как у какого-то огромного океанского слизняка; и в центре, у корней этих щупалец, я мог видеть полуоткрытый клюв, который, как мне показалось, изрыгал безумный смех или безумный крик. Когти царапали край каменного трона, на котором сидел или восседал этот зверь. На троне были вырезаны кальмары и кракены, покрытые коркой водных грибов или кораллов и задрапированные верёвками из морских водорослей. Под фигурой, по краю медальона, имелись следующие символы:

И на обратной стороне: едва различимые (возможно, для создания эффекта погружения под воду, поскольку на переднем плане, несомненно, плавали странные рыбы) очертания колоссального города с зиккуратами и храмами, колоннами, башенками и зданиями без окон. Архитектура этого города казалась задуманной или изображённой каким-то сумасшедшим кубистом. Все углы были неправильными; поверхности казались одновременно вогнутыми и выпуклыми! Я не мог толком понять, как я должен был смотреть на эту сцену или с какого ракурса. И ещё больше таких странных символов, как этот:

Я вернул медальон Картеру.

— Мне это не нравится, — сказал я ему.

— Что? — удивился он. — Брат, это же золото!

— Валюта или символ какого-то странного культа, я бы сказал, — ответил я.

Картер нахмурился, явно не понимая моего отвращения.

— Ты хочешь сказать, что тебе не нравятся рисунки? Ну и что? Расплавь их, и у тебя будет золото! Какая разница, как они выглядят сейчас? Или для чего они использовались?

Но было ясно, что Картер тоже этого не понимал, и, если уж на то пошло, я и сам не был уверен в своей версии!

Он убрал медальон, посмотрел на меня с лёгким удивлением и сказал:

— Хорошо, я приступлю к работе в подвале. Кухня вон там, — он указал на приоткрытую дверь, — а подвал ты найдёшь внизу, под лестницей.

И он ушёл.

Я отправился на кухню и усмехнулся, сразу поняв, что имел в виду Картер. На шатком столе стояла древняя электрическая плита с двумя конфорками, покрытая пятнами и грязью. Рядом с плитой, казалось, поблёскивал довольно новый электрический чайник. Я догадался, что чайник принадлежал Картеру. Там же имелась квадратная каменная раковина с единственным краном для воды. Раковина и сливное отверстие были изношены и покрылись пятнами более чем за сто лет.

Я сделал мысленную пометку, что кран был конечной точкой единственной свинцовой, водопроводной трубы, которая поднималась по стене и исчезала в пятнистом потолке. Мне подумалось, что это выглядит странно. Картер сказал мне, что у его дяди имелась только холодная вода, прямо из городской сети, так почему же подача сюда шла сверху? Если только… конечно! Там, наверху должен находиться туалет, или, может быть, умывальник для рук. Как бы то ни было, сначала вода должна приходить из сети. Должно быть, так оно и было устроено. Но Боже! — какой устаревший образ жизни, должно быть, вёл старый Артур Картер…

Я наполнил чайник, включил его в единственную розетку на кухне и решил быстренько заглянуть наверх, пока закипает вода. Я вернулся в переднюю комнату, а оттуда — в прихожую. Под лестницей я обнаружил открытую дверь с каменными ступенями, ведущими вниз. Из подвала доносился звук лопаты, ворчание и пыхтение Картера, он трудился изо всех сил. Должно быть, он надел комбинезон, потому что одежда, которая была на нём, теперь висела на спинке старого стула, стоявшего рядом с лестницей.

— Ты в порядке? — крикнул я.

И через мгновение получил ответ:

— Да. Где кофе?

— Есть шанс, что скоро будет.

Он проворчал что-то неразборчивое, после чего продолжил копать.

Когда я вышел из-под лестницы, я заметил ещё одну маленькую дверь в другом конце коридора. За ней туалет. И это тоже было необычно. Если туалет располагался здесь, внизу, почему водопроводная труба шла наверх из кухни? Затем я вспомнил, что Картер сказал о том, что ему поставили ванну, и поэтому на мгновение выбросил этот вопрос из головы…

Очень хорошо, теперь я хотел бы посмотреть, как выглядят комнаты наверху.

Ступеньки сами по себе были чем-то опасным: шаткие и прогнившие, они, казалось, прогибались у меня под ногами. Я прижался к стене, где края ступенек казались более прочными. На втором этаже было темно, потому что тусклый свет из прихожей почти не проникал туда. Но… на лестничной площадке я нашёл выключатель, и голая пыльная лампочка на затянутом паутиной гибком проводе давала достаточно света, чтобы показать мне коридор с полудюжиной дверей, ведущих в неизвестные комнаты.

Большое и длинное помещение в дальнем правом углу было недавно переоборудовано в ванную комнату; в ней имелись маленькие окна, которые с одной стороны выходили на пригород, а с другой — смотрели вниз с холма на сияющий огнями Лондон. Комната была более или менее нетронутой (хотя я мог видеть, что Картер поднял половицы), а старая ванна, которую он установил, была чистой и стояла на четырёх когтистых ножках у торцевой стены.

Над ванной стильный цилиндр современного электрического нагревателя поблёскивал синей эмалью и хромом там, где он был прикреплён к стене. Нагреватель соединялся с медной трубой небольшого диаметра, другой конец которой был приварен или припаян к старой свинцовой трубе, которую я видел на кухне; здесь она проходила через доски в нижней части ванны, поднималась по стене и уходила вверх, скрываясь из виду… на чердаке.

Теперь я увидел, что это действительно аномальный трубопровод. Я ломал голову над вопросом: если вода в дом поступала непосредственно из городской сети, почему труба была проложена через чердак?

Обычно это предполагало бы наличие там бака для воды, но дяде Картера он не понадобился бы, не в его обстоятельствах. С другой стороны, бак мог быть стандартным приспособлением сто лет назад, когда построили дом. Так что, может быть, в конце концов, это было не так уж и странно.

В любом случае, я не был водопроводчиком, отнюдь нет. Но… возможно, стоит спросить об этом Картера.

Собираясь выйти из комнаты, я заглянул в ванну и…

Серовато-розовый пучок чего-то похожего на старые спагетти лежал в эмалированном углублении ванны, рядом с пустым сливным отверстием, словно какой-то тонкий, инертный червяк из канализации выполз на свет, чтобы умереть от собственных усилий…

Внезапно почувствовав прогорклый запах, я смыл этот пучок в сливное отверстие и закрыл кран, затем вышел из ванной и быстро заглянул в другие комнаты. Того, что я там увидел, было достаточно, чтобы сказать мне, что этот дом следует снести. Картер уже хорошо потрудился; только внешняя кирпичная кладка удерживала стены; один удар бульдозером, и дом рухнет! Ну, может быть, Картер не так сильно подпортил стены, но достаточно. О, да, он отчаянно хотел найти золото!

Но я мог бы исследовать всё, что моей душе угодно, позже; прямо сейчас я должен был удовлетвориться тем, что, по крайней мере, изучил общую планировку этого места. Я спустился вниз, на кухню, заварил растворимый кофе, добавил сахар и молоко. Вкус был немного не тот — вода в старых домах всегда немного странная, я думаю, — но, по крайней мере, моя смесь была горячей и влажной (стандарт НАТО, как мы называли это в армии!), и Картер, должно быть, уже хочет пить. Затем я взял обе кружки и отважился спуститься в подвал.

— Самое время, приятель! — сказал Картер, когда я появился в поле зрения, спускаясь по каменным ступеням. — Чем же ты занимался?

— Осматривался, — ответил я.

— Увидел что-нибудь интересное?

Я намеренно воздержался от упоминания о моей встрече со спагетти.

— На самом деле я не осматривал дом; я просто хотел почувствовать это место, вот и всё.

И пока я говорил, я оглядывался по сторонам.

Подвал был довольно просторным, примерно двадцать четыре на двадцать семь футов, с высоким бетонным потолком, который подпирали четыре бетонные колонны. Стены (то, что от них осталось) были кирпичными, но теперь по крайней мере четверть пола покрылась обломками битого кирпича и тёмной землёй. Доски пола были подняты, и Картер стоял по пояс в земляной яме, верхняя часть его тела блестела от пота, смешанного с грязью. Над его головой на гибком шнуре свисала одинокая яркая лампочка. Рядом с ямой Картер постелил газету, на которую он складывал ржавые, изогнутые гвозди, старые шурупы и другие железки. И прямо рядом со мной, у подножия лестницы, стоял металлоискатель Картера: новенький на вид "Супер-Искатель 7".

Картер вылез из своей норы, когда я шагнул вперёд. Верхняя часть его комбинезона болталась у него на талии. Он надел его, застегнул на все пуговицы и, взяв у меня свой кофе, выпил его за пару больших глотков. Затем он сказал:

— Вот и всё, на сегодня с меня хватит.

— Но ты работаешь всего полчаса!

— Здесь, внизу, сын мой, этого времени достаточно! — объяснил Картер. — Господи! Я начинаю жаждать компании уже через десять минут! В любом случае, у меня такое чувство, что я порю дохлую лошадь — во всяком случае, здесь, внизу. Ни малейшего сигнала на старом детекторе. И, кроме того, наверху ещё много чего нужно сделать.

— Я поднимался по лестнице, — сказал я ему. — Во всяком случае, бегло осмотрелся. Странная сантехника.

— Э… Я не очень разбираюсь в сантехнике.

— Я и сам многого не знаю, — ответил я. — Но в ней есть что-то странное.

— Всё это место чертовски странное! — мрачно пробормотал Картер. — Давай вернёмся наверх. Мне бы не помешало ещё немного кофе.

Картер шёл впереди. На полпути вверх по ступенькам он остановился у выключателя. Он посмотрел вверх и спросил:

— Ты закрыл там за собой дверь?

Это было почти обвинение.

— А что?

Картер пожал плечами, но, когда он выключил свет, я понял, что он имел в виду. Единственная лампочка в подвале отбрасывала свет прямо на ступеньки; теперь, когда она погасла и дверь была закрыта, здесь стало темно, как в склепе. Тяжело дыша, Картер преодолел оставшиеся ступеньки, перепрыгивая через две, и я последовал за ним. Это был всего лишь вопрос секунд, но я испытал облегчение, когда он открыл дверь подвала, и тусклый свет просочился внутрь.

Мы вернулись в гостиную, а Картер прошёл прямо на кухню, крикнув мне:

— Я приготовлю ещё кофе. Ты пока осмотри комнаты. Было бы неплохо, если бы ты хорошенько исследовал все их по очереди.

Это звучало разумно. Я полностью сосредоточился на гостиной.

Две стены, стоящие под прямым углом к большому эркеру, были глубоко утоплены. Одна стена являлась торцевой; в её нише стоял старый письменный стол из дуба. Противоположная ниша во внутренней стене была заставлена книжными полками; большинство из них сейчас пустовали, но на некоторых всё ещё пылилось изрядное количество старых томов. Я подошёл к книжным полкам, чтобы рассмотреть их поближе, и окликнул Картера:

— Ты заглядывал за книжные полки в нише?

— С детектором, да, — ответил он. — Ничего ценного.

Я пропустил ответ Картера мимо ушей. Название одной из книг отвлекло меня. Нет, я выражусь сильнее: как будто тусклые золотые буквы на корешке бросились мне в глаза или, казалось, внезапно вспыхнули внутренним огнём, когда моя тень легла на книжную полку.

"Песнопения Дхолов".

Книга стояла на полке на уровне моих глаз. Я взял её в руки. Она вызывала ощущение липкости, и листая книгу, я как будто я копался в чьей-то могиле! Вместе с пылью поднималась гнилая вонь, которая была чем-то совсем иным, чем удручающий запах старой бумаги. Вместе с книгой с полки сорвался длинный кусок спагетти и шлёпнулся на пол…

Это были именно спагетти. Картер говорил о них, а у него был большой опыт встреч с ними. Но у них был запах (если запах исходил именно от спагетти) чего-то очень, очень мёртвого! Я пнул нить спагетти носком своего ботинка. Она разделилась на две части, может быть, по три или четыре дюйма каждая. Она была желтовато-серой, переходящей в заплесневело-синюю.

— А! — воскликнул Картер, вернувшись в комнату. — "Песнопения Дхолов". Ты нашёл эту чёртову книгу!

Он остановился и подозрительно принюхался.

Теперь, хоть убей, я не могу сказать, почему я это сделал, но что-то побудило меня не упоминать об этой второй нити спагетти точно так же, как это побудило меня промолчать о первой. Может быть, из-за жадности? Если Картер испугается, в конце концов, плакали мои десять процентов. Как бы то ни было, стоя к нему спиной, я быстро носком ботинка растёр… что бы там ни было в пыль и неровности половиц.

Картер снова принюхался.

— Ты чувствуешь этот запах? — резко спросил он.

— А? — Я притворился невежественным, потому что на самом деле запах быстро исчезал. — Запах чего?

Картер постепенно перестал хмуриться.

— Моё воображение, — наконец сказал он. — Боже! Ненавижу это место.

Я подошёл к дубовому столу. По бокам и сзади него к стене была приделана деревянная скамья, обтянутая кожей. Я сел на край скамьи и открыл книгу. Картер подошёл, налил мне кофе и сказал:

— Пока ты здесь, я собираюсь осмотреть панели в дальней левой комнате наверху. Если что-нибудь захочешь узнать, подойди к подножию лестницы и крикни мне. Хорошо?

— Ладно, — ответил я, и пока Картер занимался своими делами, я открыл сто одиннадцатую страницу необычной древней книги…

Прежде чем я расскажу об этой странице, возможно, мне лучше описать кое-что из самой книги. В другом случае я бы не стал утруждать себя, но эта книга была… чем-то особенным. Ибо, как и "монеты" Картера, от неё буквально разило старостью. Она была… древней! Как египетские пирамиды, как менгиры древних могильников или мегалиты Стоунхенджа.

Большая, размером примерно одиннадцать дюймов на восемь; и громоздкая, книга имела почти четыре дюйма в толщину и весила, как большой кирпич. Кем бы ни был "Дхол", он, должно быть, ужасно много пел! Обложка книги была сделана из дерева, красного дерева, как мне показалось, но с причудливой резьбой и инкрустацией слоновой костью и серебром. Петли тоже были серебряными, с синеватым оттенком древности, и украшены причудливыми узорами, которые, хотя и не совсем живописные, тем не менее вызывали отклик в моём подсознании, как сцены, вызванные в воображении пламенем камина, или полузабытые картины из сна, или видения и псевдовоспоминания из предыдущего плана существования. Любой, кто когда-либо испытывал дежавю, поймёт, что я пытаюсь сказать.

Между обложками: бумага была толстой и грубой, местами сильно испачканной, а в других местах крошащейся; края листов выглядели неразрезанными и неровными, трескались и отслаивались; текст и иллюстрации были сделаны вручную, и их темой было…? Здесь я оказался в растерянности.

В отличие от символов на медальонах, буквы в книге были очень похожи на английские (по крайней мере, ранние англосаксонские), но соединённые вместе таким образом, что не имели никакого смысла. Или… это был язык, ранее не известный мне. Или… текст был в закодированной или криптографической форме. И на сто одиннадцатой странице…

Это будет непросто! Как, чёрт возьми, можно было бы прочитать этот последний абзац вслух, как в "оговорке дяди Картера", или действительно прочитать его каким-либо другим способом, если никто не мог понять ни ритма, ни произношения, ни даже смысла и назначения этого текста? Трудно, да — и всё же я и теперь помню этот абзац, символ за символом, "слово" за "словом". И зная о его силе, я воспроизвожу ниже только эту часть:

"Гб'ха гн — ка а'хбоа ум, эт — ум

Т'хн — хла пух — гхтагн бугг — угг.

Гн — ка ум Зг'х нутх — ах'н, эт — ум,

Эльгз — а'хбоа пух — атта улл…"

Чушь? Не более странная чушь, конечно, чем любое закодированное сообщение до того, как оно будет расшифровано. И если бы этот текст был не в зашифрованном виде… тогда, возможно, он представлял собой английское приближение того, как песнопение будет звучать на английском (или человеческом?) языке.

Ибо теперь я действительно чувствовал, что держу в руках книгу, во многом далёкую от мирских знаний; и это моё чувство, что она не совсем земная, не было таким притянутым за уши, как может показаться читателю. Инопланетная? Конечно, язык её был чужим: таким же непостижимым, как египетские иероглифы во времена, предшествовавшие открытию Розеттского камня. Древняя? Конечно, как я уже объяснял ранее; и, в силу своего отдалённого происхождения, очень чуждого. Но…

Зловещая? Нужно ли мне добавить, что да? По крайней мере, я чувствовал, что в этой книге говорится о злых существах. Иначе почему её содержание такое непонятное и намеренно зашифрованное?

Или это болтовня Картера так подействовала на мои нервы? Нет, причиной тому была… книга! И ничего больше. Очень странная и очень старая, но всего лишь книга. Я позволил себе перелистать жёсткие, крошащиеся страницы, касаясь их большим и указательным пальцами.

Страницы сразу же раскрылись на разделе, который определённо часто открывали. С новым интересом я отметил, что кто-то оставил множество заметок на полях мелким паучьим почерком. Заметки были современными, написанными недавно и на английском языке; написаны, как мне показалось, тонкой шариковой ручкой. Более того, там имелась подпись: я с удовлетворением отметил, что это была подпись Артура Картера.

Что касается того, о чём говорилось в примечаниях: их было почти так же трудно понять, как и текст книги; не сам корявый почерк, а то, что он означал или что подразумевал пишущий.

Напротив одного длинного абзаца:

"Не так, как написано в "Некрономиконе", и не так, как в "Заметках" Фири. Возможно, вариация на 8-ю строку Агга-атх. Опасно пробовать это без максимально возможных мер предосторожности. "Потерянная" литургия Элифаса Леви может сыграть свою роль…"

Или на другой странице:

"Голубое Сияние (стр. 79-3) — это загадка. Конечно, мне кажется, что я его вижу, но это из-за того, что заклинание изменяет мои глаза, или из-за того, что само сокровище из-за заклинания испускает это временное излучение? Как бы то ни было, оно эффективно, как и все эти проклятые заклинания…"

Или, что ещё более непонятно:

"Дхолам, по словам Принна, нельзя доверять ни при каких обстоятельствах, и по возможности следует избегать использования их устройств или тех устройств, которые им предоставлены. Их песнопения могут быть особенно ядовитыми. Принн, однако, отмечает, что, хотя их благотворная тауматургия сомнительна, их знаки мести особенно сильны — хотя почти всегда посмертны! Теперь я перевёл все вредные песнопения между номерами 101 и 127, но Боже! кто пожелал бы такого даже своему злейшему врагу?"

Я потряс головой, чтобы очистить её от всевозможных странных образов, затем снова перевёл взгляд на второе из примечаний. "Голубое Сияние (стр. 79-3) — это загадка…"     Что ж, я должен был согласиться с дядей Картера, всё это было головоломкой! Но давайте хотя бы посмотрим, к чему он клонил.

И вот я перешёл на страницу 79 и нашёл третий абзац.

Отрывок бросался в глаза сразу: на левом поле, напротив нужного текста, Артур Картер провёл тонкую линию карандашом. Но меня вновь постигло разочарование: текст был закодирован, как и остальная часть книги. Мелким почерком, однако, слева Картер также нацарапал:

"См. Принна об опасностях "Приманивания дхолов" и "Оккультное обнаружение золота".

Оккультное обнаружение золота…

Теперь я почувствовал, что действительно нашёл ключ к загадке!

Очевидно, дядя Картера был оккультистом — во всяком случае, дилетантом — и использовал определённые так называемые "искусства" в поисках спрятанных сокровищ. И, возможно, в конце концов, он не был таким уж дилетантом, поскольку, судя по всему, доказательства говорят о том, что он не знал средней меры успеха.

"См. Принна на… "Оккультное обнаружение золота".

Принн…? Конечно, это было имя, которое я видел на корешке другой книги — да, она тоже стояла на полке в доме старого дяди Артура!

У меня возникло искушение немедленно снова подойти к полкам, но вместо этого я заставил себя ещё раз взглянуть на третий абзац. Он казался полной и абсолютной тарабарщиной, но что-то в сочетании гласных и гортанных звуков заставляло меня пялиться на текст, и мой язык непроизвольно шевелился во рту. Я обнаружил, что читаю вслух, напрягаясь, чтобы выдавить чужеродные звуки из задней части моего горла и с кончика моего языка…

Казалось, земля стала уходить из-под моих ног!

Весь дом задрожал!

Послышался стон — от смещения почвы, от нагрузки на деревянные стены? — и ужасный крик Картера сверху…

Картер кричал так, словно взвод десантников спускался по той гнилой лестнице. Он был бледен как простыня, несмотря на лицо в грязи, когда ворвался в переднюю комнату. К тому времени стоны и сотрясения прекратились, как будто дом зашевелился во сне и теперь снова замер. Я не сдвинулся со своего места у стола.

Картер на мгновение замер в дверях, а затем, казалось, почти перелетел через комнату ко мне, его глаза расширились от шока и ужаса.

— Что, чёрт возьми, это было? — выкрикнул он.

Ответ казался мне довольно очевидным.

— Старый дом начал изгонять призраков, — объяснил я.

— Призраки?! — Глаза Картера расширились ещё больше. Это был неудачный выбор слов с моей стороны. Но…

— Да, призраки. Ты уничтожил этот проклятый дом. Ты поломал стены, сломал половицы и всё такое. Неудивительно, что дом начинает разрушаться сам по себе.

— Проседает? — Картера трясло, но бледность его лица постепенно уменьшалась.

Я пожал плечами.

— А что же ещё? Конечно, это было оседание грунта. Да ведь этот дом уже наполовину изъеден плесенью! Итак… это объясняет шум, на который ты жаловался. "Вероятно, старый дом оседает", — говорил ты и был прав.

Картер подошёл и схватил меня за плечо.

— А вонь?

Как я мог не заметить её, не знаю, но теперь, когда Картер упомянул о ней…

Этот запах отличался от гнилостного запаха разложения, которым сопровождалось моё обнаружение этих мерзких нитей спагетти. Это был запах… смерти? Я не был уверен, во всяком случае, такой запах. Но этот запах был живым! Едкий запах ритма, мощи, силы; чего-то, ожидающего, затаив дыхание и напрягая мышцы; вонь чужеродного предвкушения, подмышка людоеда…

Казалось, он поднимается из щелей в половицах, из ободранных стен, из самого воздуха. Он был повсюду, но с каждой секундой становился всё слабее.

Я встал — признаюсь, немного неуверенно.

Мы посмотрели друг на друга.

Дом погрузился в раздумья.

Что-то застонало, но тихо, удаляясь…

— Уходим! — сказал Картер, снова задрожав. — Достаточно, по крайней мере, на сегодня. Мы вернёмся при свете дня. И с этого момента мы будем возвращаться только при дневном свете. Ты всё ещё в деле?

О, да, так оно и было. Во-первых, нужно было учитывать мои десять процентов, а во-вторых, я хотел узнать больше об оккультном обнаружении золота. Картер — каким бы деревенщиной он ни был, несмотря на все его раскопки и поиски, — даже не взглянул на книги своего дяди, в этом я был уверен. Но мне показалось, что ответ, вероятно, лежит прямо там: на книжных полках старого Артура Картера. И я найду его…

Когда Картер отвёз меня домой на своей машине, я сказал ему:

— Завтра суббота. Утром я занят, но к полудню должен освободиться. Я встречу тебя у дома между двенадцатью и часом.

— Хорошо, — ответил он, его позвоночник начал немного выпрямляться теперь, когда мы были достаточно далеко от того проклятого места. — Если я буду усердно работать, я, вероятно, смогу закончить осмотр той комнаты наверху и вычеркнуть её из своего списка.

— И что потом? — поинтересовался я. — А как насчёт чердака?

— А? Картер взглянул на меня. — Ты можешь подняться туда, если хочешь, но это тупик. Пара огромных осиных гнёзд в двух углах, где крыша доходит до карниза, но остальное пространство пусто, как жестянка слепого нищего…

Ещё через десять минут мы были недалеко от моего дома на Холлоуэй-роуд. Я жил в конце аллеи, предназначенной только для пешеходов, и поэтому Картер высадил меня на главной дороге у светофора, на котором только что загорелся красный сигнал. Время близилось к полуночи, и те немногие люди, что были на улице, в основном направлялись по своим домам. Поток машин почти закончился и, конечно, пабы были давно закрыты.

Я дошёл до конца аллеи, и когда я смотрел, как большой автомобиль Картера удаляется по дороге и скрывается из виду, мои мысли вернулись к тому третьему абзацу или песнопению на странице 79 "Песнопений Дхолов". Их буквы в странных сопоставлениях теперь казались прочно зафиксированными в моём сознании. Завернув за угол у ювелирного магазина, я обнаружил, что эти странные "слова" сами собой вертелись у меня на языке, так что я бормотал или напевал их в такт своему шагу, когда спешил домой.

Именно тогда я обратил внимание на очень странную экспозицию за квадратными стальными ставнями и зеркальным стеклом витрины ювелира: тот факт, что при использовании какой-то формы освещения под полками отдельные изделия излучали голубоватое сияние. Каждое украшение из золота или серебра, казалось, купалось в собственном бассейне голубого огня.

Эффект был настолько поразительным, что я хотел остановиться и вернуться назад, но я уже прошёл мимо витрины и скрылся в тени аллеи; и к тому времени было ещё кое-что, что привлекло моё внимание. Конечно, могло быть и так, что какой-то мусор был подготовлен к вывозу за исключением того, что я знал, что по субботам мусор не собирают.

Кроме того, это был не запах отбросов.

И я думаю, что именно тогда я начал чувствовать что-то от страха Картера — я имею в виду, действительно чувствовать это, — когда земля задрожала у меня под ногами и раздался стон, как будто огромные металлические пластины скрежетали друг о друга глубоко под землёй. Вот как это ощущалось и звучало, но когда я резко развернулся и посмотрел назад, на огни главной дороги… Мимо прогрохотал огромный тягач с прицепом, его гидравлические тормоза рычали, когда он замедлялся при приближении к светофору. Выхлопные газы воняли, заставляя меня задыхаться, когда они врывались в аллею.

С колотящимся сердцем и липкой, как глина, кожей я нашёл дверь своего дома и вошёл в темноту.

И хотя я не мог бы сказать почему, тем не менее я держал все светильники включёнными до самого рассвета…

Дневной свет прогоняет ночные страхи, а когда эти страхи непонятны или необоснованны, свет срабатывает гораздо быстрее. К полудню я отбросил все фантазии о тёмных часах, все странности и гротески. Деньги тоже являлись своего рода стимулом, потому что к этому времени я убедил себя, что Картер был прав, что в старом доме его дяди действительно хранились баснословные сокровища.

Я ждал возле старого дома, когда Картер подъехал под хруст слишком широких шин и слишком громкий звук американского клаксона. Казалось, он был в хорошем настроении, и дневной свет тоже сыграл с ним злую шутку.

— Сегодня не будем возиться, — сказал он, впуская меня в дом. — Я сразу наверх и за работу; ты можешь делать всё, что захочешь. Примерно через час мы выпьем по чашечке кофе. Верно?

И, не дожидаясь ответа, он оставил меня стоять в передней комнате, его шаги гулко отдавались над головой, когда он поднимался по шатающейся лестнице.

Я подождал, пока не услышал его тихий топот где-то в верхних частях дома, затем подошёл к книжным полкам в нише и нашёл книгу Принна.

Хотя это была книга не самого Принна, а перевод или трактат о ней. На кожаном корешке, сильно потёртом, за исключением имени Людвиг Принн, написанного золотыми буквами в полдюйма, значилось:

После этого Картера было бы невозможно удержать в этом доме даже средь бела дня, в этом я совершенно уверен, если бы не тот факт, что до сноса дома оставалось мало времени. Но поскольку его шансы обнаружить сокровища дяди теперь значительно уменьшились, Картер, по крайней мере, преодолел отвращение, чтобы сопровождать меня, пока я осматривал дом. Наконец, я построил в своём воображении план всей постройки.

Вкратце, в дополнение к тому, что я уже рассказал о его полуразрушенном состоянии, даю своё описание дома в том виде, в каком он был тогда:

Здание с прямоугольным основанием примерно тридцати футов в ширину и шестидесяти футов в длину, высотой в два этажа под низкой серой черепичной крышей. Над довольно низкими фронтонами возвышались сдвоенные дымовые трубы из грязного жёлтого кирпича; верхние окна были маленькими, окна на первом этаже — большими, в основном многоярусными; небольшая дверь в задней части дома (выходящая в сторону города), заколоченная досками. Ни в малейшей степени не живописный или "красивый", архитектурно скучный, этот дом выглядел измождённым и, казалось, образовывал угловатый силуэт даже при дневном свете.

Внутри:

На первом этаже располагались, как я описывал ранее, крыльцо, прихожая, лестница на верхний этаж, ступени в подвал, туалет, большая гостиная и кухня. Но со стороны лестницы и прихожей напротив передней комнаты имелась ещё большая (или более длинная) комната, доступ в которую был через заколоченную заднюю дверь, а также через запертую дверь на кухне. Картер показывал мне эту комнату когда-то; как я догадался, это был кабинет, совмещённый с оранжереей, — но он накопил там столько обломков, что войти в неё было буквально невозможно. Картер сказал мне, что кабинет являлся главным хранилищем для вышеупомянутых, ныне "проданных" вещиц, подбор которых, должно быть, занимал большую часть жизни старого Артура Картера.

Вот и всё о первом этаже. Выше:

Там был коридор, который разделял дом вдоль и заканчивался с обоих концов двумя большими комнатами, занимавшими всю ширину дома. Между этими крайними комнатами, с каждой стороны коридора было по две двери, ведущие в шесть меньших помещений. Большая торцевая комната справа стала переоборудованной ванной Картера; её полностью разрушенный аналог слева служил ему временной спальней (мало используемой, как он объяснил). Для чего использовались другие комнаты, я не могу точно сказать; я подозревал, что это кладовые, но сейчас они пребывали в таком запущенном состоянии и в таком беспорядке, что их фактическое использование должно остаться навсегда скрытым; хотя в одной из них действительно стояла старая ржавая железная кровать и древний матрас. Я осмотрел его и обнаружил, что в матрасе есть потайные карманы, точно такие, как описал их Картер.

И, наконец, чердак, и ещё одна аномалия…

Теперь, во время вышеупомянутого осмотра (первый надлежащий осмотр, который я предпринял в этом доме, поскольку мой предыдущий визит был вечером), вполне естественное отвращение Картера несколько утихло, и он восстановил некоторый контроль над собой; так что, когда я предложил заглянуть на чердак, он согласился, как бы ему на самом деле ни хотелось. Однако это время показалось мне таким же подходящим, как и любое другое, пока было ещё достаточно светло, потому что я чувствовал, что в этот день работы будет немного больше. То есть не со стороны Картера. На самом деле, я уверен, что, если бы я упомянул о книгах, об их перемещении, он бы тут же сбежал из дома, и на этом всё было закончилось.

Как бы то ни было, я промолчал (возможно, я ошибся, и на самом деле я сам поставил книги на полки и просто забыл об этом), и через некоторое время, выпив ещё одну кружку крепкого кофе, Картер повёл меня обратно наверх, на лестничную площадку. Там, притащив стремянку из одной комнаты, Картер взобрался до потолка, открыл люк и проник на чердак. Я последовал за ним.

Первое, что меня поразило, было чисто академическим: в конце концов, я непроизвольно оценивал дом как риэлтор. Чердак не был утеплён. Никакой изоляции на полу. Кроме того, шиферные плитки были видны сквозь стропила; никакого внутреннего покрытия, чтобы предотвратить утечку тепла. Что ещё хуже, там имелось много маленьких щелей, которые, возможно, пропускали дождь, а "водопроводчики" Картера — какой же они, должно быть, были бандой разнорабочих! — оставили зияющую сквозную дыру в стене, чтобы получить доступ к обходной трубе. И ещё там был небольшой, цинковый бак для воды, не слишком надёжно привинченный к двум балкам; а далеко слева — осиные гнёзда, о которых Картер упоминал, в самых углах фронтонов над карнизом.

Крыша низко нависала над нашими головами, из-за чего нам пришлось пригибаться; слабый свет пробивался сквозь щели в плитке; всё помещение было пыльным и завешанным паутиной; передвигаться там было небезопасно, поскольку мы могли провалиться через потолки комнат, расположенных ниже. И нигде я не увидел места, где старик мог бы спрятать золото.

Но я упомянул об аномалии, и вот в чём она состояла: с улицы я видел две одинаковые дымовые трубы, по одной на каждом фронтоне. Здесь, внутри, имелась только одна: кирпичное сооружение, расположенное между осиными гнёздами и выходящее на крышу, где оно исчезало из виду. Однако в крайнем правом углу…

Просто обычная, глухая кирпичная стена.

Я ничего не сказал, но мысленно подсчитал длину этой треугольной галереи под крышей, которая, по моим прикидкам, составляла чуть меньше пятидесяти футов. И это было действительно очень странно, потому что сам дом имел длину шестьдесят футов!

В сумеречной тишине, нарушаемой лишь слабым завыванием ветра там, где он проникал под черепицу, мы с Картером стояли, расставив ноги, на двух балках и смотрели друг на друга.

— Ну? — сказал он через мгновение.

— Ты использовал здесь с металлоискатель? — спросил я, потому что, похоже, Картер ожидал от меня подобного вопроса.

— Не видел смысла, — ответил он. — Здесь нет половиц, и ничего, кроме пустоты снаружи.

— Хм! Что ж, похоже, так оно и есть.

Мы снова спустились на лестничную площадку, Картер — первым, но затем я увидел, как он прижался спиной к стене. Под стремянкой, где их, конечно, раньше не было, теперь оказались беспорядочно разбросаны пять или шесть нитей того самого липкого вещества, которое, по утверждению Картера, называлось спагетти. И это, как и следовало ожидать, стало для него последней каплей; день поисков внезапно завершился.

Когда мы выходили из дома, я прихватил две книги, "Тайны Червя" Принна и "Песнопения Дхолов", затем подождал перед крыльцом на внезапно похолодевшем послеобеденном воздухе, пока Картер запирал дверь. Всё ещё бледный, он наконец повернулся ко мне.

— И ты по-прежнему настаиваешь на том, что с этим домом всё в порядке? — вызывающе спросил он.

Мне пришлось притвориться дураком и выдать сомнительную версию:

— Доски… настолько прогнили, — запинаясь, проговорил я, — настолько пропитаны влагой и гнилью, что из них выделяются нити этой отвратительной грибковой пасты. Это выделения грибка, не более того. Давление наших ног на доски — сам наш вес — выдавливает нити из трещин, как гной из нарыва!

Картер посмотрел на меня ещё мгновение, затем снова повернулся к мрачному дому.

— Фурункулы, да! — сказал он затем, кивая, — Чертовски большой и злокачественный нарост! Это место отравлено!

Когда мы направлялись к нашим машинам, я спросил:

— Ты дашь мне ключи от дома?

— Что?

— Ключи, — повторил я. — Возможно, я вернусь ещё за несколькими книгами.

— Сегодня, ты имеешь в виду? — Голос Картера выражал недоверие.

— Возможно, что сегодня. Возможно, сегодня вечером.

Теперь у Картера отвисла челюсть.

— Ты сможешь вернуться сюда, один, вечером?

— Смогу, если сочту это необходимым. У нас осталось всего два дня, помнишь?

На мгновение Картер заподозрил неладное, но потом просто пожал плечами и отдал мне ключи….

Я очень мало почерпнул из книг.

Согласно Чарльзу Леггетту, Принн был фламандским колдуном, алхимиком и некромантом. Его путешествия в чужие земли и изучение тёмных, запретных вещей сделали его блестящим и опасным знатоком всех оккультных наук. Настолько опасным, что в конце концов его сожгли на костре!

В космологии Принна существовало три чётких состояния или сферы реальности/существования. Это были: мир наяву, в котором правит Человек, пусть и неэффективно; земли человеческих грёз, которые были сформированы им с тех пор, как он впервые обрёл силу и разум, чтобы мечтать; и, наконец, измерение, параллельное обеим этим реальностям, не признающее Человека и даже не считающее его хоть немного важным в космическом цикле.

Но в то время, как сам космос был слеп и безличен, в этой вселенной, параллельной владениям Человека, обитали Существа, которые могли использовать людей, хотя бы как средство для достижения своих целей. Здесь Принн использовал труды колдунов незапамятных времён и тексты невероятной древности — осколки и фрагменты, которые существовали ещё до появления самого Человека, — чтобы составить пантеон, который можно было бы назвать только сказочным. Это был цикл Мифологии Ктулху, включающий в себя таких сущностей или "богов" (демонов?) с ужасающими именами, как Арзорот, Шуб-Ниггуракс, Йибб-Сартл, Затоггуа, Йотт-Соттот и другие. В предрассветные времена эти Сущности были найдены в нужде. Будучи сами чёрными магами (на самом деле являясь основой всего ЗЛА), они воевали против сил БОЖЕСТВЕННОСТИ. Побеждённые, проклятые, закованные в цепи и выброшенные "вовне", они теперь занимали различные дополнения к измерению, параллельному к тому, где обитал Человек, самый новый участник огромного космического цикла. Даже сейчас, находясь в заточении, эти Сущности всё ещё пытаются влиять на Человека — в первую очередь через его самые тёмные сны, в которые Ктулху имел доступ, — в надежде, что однажды с помощью его собственного злого Человека они освободятся, вернутся из внепространственного изгнания.

Всё это было очень интересно, но на самом деле это было не то, что я искал. Однако там имелось подробное описание Отвратительного Повелителя Ктулху (), запертого в своём подводном городе Р'льех (), который мог быть только тем самым чудовищным, головоногим моллюском, с изображением которого я уже имел контакт в форме "монет" Картера. Что, казалось бы, позволяет отнести эти находки к категории "тайные сокровища Ктулху…"

Я продолжал читать книгу так быстро, как только мог, одновременно пытаясь связать текст с пометками Артура Картера. Принн, казалось, проявлял чрезмерный интерес к "обитателям Страны Грёз" — в частности, к таким местам, как Бездна Нума, вершины Трока, Долина Пнот, Пещеры Тут-ахна, Кадат в Холодной Пустыне, Ленг и т. д., указывая таких существ, как Зуги, Гуги, Вурдалаки, Гасты и Ночные призраки (не говоря уже о Дхолах). Он заявлял, что вурдалаки, в частности, имеют обыкновение время от времени вторгаться в бодрствующий мир, чьи "обломки" смертности составляют для них величайший деликатес. О драгоценных металлах, которые они извлекают из трупов, преобразуют и перечисляют в казну Ктулху, Принн сказал совсем немного, лишь повторив свои заявления относительно Голубого Сияния; также повторяя снова и снова свои предупреждения в связи с Дхолами, их песнопениями, заклинаниями, колдовством и т. д…

Вот и всё о "Тайнах Червя".

Что касается того, почему я взял на дом другую книгу "Песнопения Дхолов": возможно, я надеялся найти какой-то ключ к её расшифровке у Принна. Если да, то я снова разочаровался; я вообще ничего не мог понять. Действительно, всё, что я знал об этой книге, это то, что она состояла из "заклинаний", приписываемых Дхолам, и что отрывки между страницами 101 и 127 (которые включали заклинание внизу страницы 111) были вредоносными. Вот и всё.

К 18:30 на улице стемнело, и мои глаза быстро уставали от электрического освещения в моей комнате. Поскольку к тому времени казалось, что я больше ничего не получу от книг, я отложил их, приготовил себе лёгкий ужин и сел, обдумывая всё это, потягивая горячий кофе. Через некоторое время именно так я, наконец, решил головоломку в своём сознании:

Артур Картер давно интересовался оккультизмом. Его занятия в основном были напрасны: бессмысленные метафизические упражнения, обречённые на провал, как и все подобные: сверхъестественного не существует. Но он наткнулся на "устройство" (хотя, несомненно, с совершенно обоснованным и полностью научным объяснением), с помощью которого он смог найти некие сокровища. Используя это "устройство" или метод, он накопил определённое количество золота. Естественно, столь замечательный успех укрепил и придал смысл его оккультной решимости, его вере в "магию", которой были посвящены его занятия.

Что касается "устройства" или метода, который он использовал: это до сих пор оставалось загадкой (хотя, опять же, оглядываясь назад, ответ находился прямо у меня перед носом), но, возможно, дальнейшие подсказки существовали в оставшихся книгах, всё ещё находящихся в старом доме, и в некоторых сочинениях, которые сейчас отсутствуют или "проданы" — за эту непростительную глупость я основательно проклял неотёсанного племянника Артура Картера. Теперь, охваченный непреодолимым любопытством и беспокойством на грани одержимости, я ещё больше ругал себя за то, что не догадался взять с собой домой все книги; а затем, поскольку я знал, что не усну, я решил вернуться туда и сразу же забрать их.

Через несколько минут после этого я уже сидел за рулём своей машины, направляясь на север, к Масвелл-Хилл…

Пока я осторожно ехал по светлому вечернему шоссе, мой разум почти по собственной воле остановился на той паре загадочных и, возможно, закодированных отрывков из "Песнопений Дхолов"; заклинание "Гб'ха гн — ка а'хбоа урн, эт — ум", и вызов Голубого Сияния: причудливое расположение звуков настолько очаровало меня, что я сохранил почти идеальную их последовательность в своём сознании.

Странно, но чем больше я перебирал в памяти эти странные абзацы (песнопения, да), тем более знакомыми они казались, как бессмысленные, но завораживающие мелодии из какой-нибудь детской книжки стихов; более того, я начал чувствовать, что произношу их почти правильно. Меня немного беспокоила мысль о том, что теперь я должен владеть этими странными, чуждыми заклинаниями, смысл и назначение которых можно только предполагать, поэтому я нахмурился, когда въехал на своей машине на территорию старого дома Картеров и припарковал её перед крыльцом. Но затем я заставил себя усмехнуться. Смешно! Я должен даже думать об открытии чего-то существенного в таком количестве чистой тарабарщины.

Выбираясь из машины в резкую темноту вечера, которая, казалось, почти имела свой собственный вкус, я позволил чему-то из этого пения неземных звуков — этой тёмной литургии — снова зазвучать и сорваться с моих губ, её нестройное эхо нарастало и вибрировало в тёмных нишах холодной кирпичной кладки.

Но…

Я не приблизился к дому.

Земля начала дрожать под моими ногами, и запахло серой… или чем-то ещё. В холодной, твёрдой почве появились тёмные трещины, из которых, как пар, вырывались клубы вонючего пара; и грохот глубоко в земле — грохот и отдалённый стон, как от истязаемых металлических пластин…. Мой неосторожный язык мгновенно прилип к нёбу.

Когда грохот и стоны стихли, я уставился на дом, ещё пристальнее вглядываясь в его высокий, мрачный силуэт на фоне звёздного неба. Потом я вернулся в свою машину и уехал. Завтра будет достаточно времени.

Когда я разворачивался на машине, я всё ещё видел кирпичный столб дымовой трубы, торчащий в ночи, той трубы, что отсутствовала внутри чердака, а вокруг неё черепица, фронтон и карнизы горели холодным голубым светом, их собственным огнём Святого Эльма.

На следующее утро я был в доме уже на рассвете, по крайней мере, на два часа раньше Картера, драгоценное время, которое я провёл в гостиной, изучая несколько оставшихся книг. Однако, несмотря на наличие нескольких правдоподобно звучащих названий, таких как архаичный "Liber Miraculorem" и "Образ мира" де Меца, — я не смог найти ничего другого, связанного с "оккультным обнаружением золота", и вообще ничего, касающегося дхолов, упырей, Ктулху и тому подобного. Благодаря скупости Картера все наиболее важные книги теперь, несомненно, прочно обосновались в затхлых архивах Британского музея.

Что касается того, почему я искал: это было не столько потому, что дополнительная информация была необходима, но если бы я сейчас признал возможность использования определённых оккультных или паранормальных устройств, тогда я должен также признать сопутствующие им опасности. Первооткрыватели кислот редко вытравляли железо, не обжигая предварительно свои пальцы…

Что именно представляло собой Голубое Сияние и как простое "заклинание" могло вызвать его, всё ещё оставалось загадкой; но на самом деле это явление определённо было реальным, и я больше не сомневался, что оно служило своей предполагаемой цели. И, размышляя об этом, я задался вопросом: существовал ли "философский камень"? Но ближе к делу… существовали ли дхолы? И если это так, разве Принн (и старик Картер) не предостерегали от каких-либо отношений с ними?

Но в любом случае песнопение выполнило свою задачу, и я с облегчением отметил, что читал не то, что находится между страницами 101 и 127, что должно означать, что оно не было изначально вредным. И к настоящему времени… но, клянусь Богом! — как легко было влюбиться во всё это, увлечься, начать верить…!

…Я не поднимался на чердак.

Теперь я хотел бы думать, что это было потому, что (а) мне не очень хотелось подниматься туда одному, или (б) что я в любом случае считал, что Картер должен сопровождать меня, поскольку золото по праву принадлежит ему, или (в) что я бы с удовольствием объяснил Картеру последовательность своих поисков. Но теперь (снова оглядываясь назад) я обнаружил, что мне стыдно за свои истинные мотивы. Всё просто: люди жадны, и я не был исключением.

(а) я не хотел, чтобы Картер нашёл меня на чердаке, когда приедет, что вызвало бы у него подозрения; и (б) я больше не хотел делиться с ним ни золотом, ни методом, с помощью которого я его обнаружил; и (в) я считал его грубым необразованным грубияном, который, несомненно, заслужил все несчастья, которые были ему уготованы. Вот почему, когда он приехал, я ждал его в гостиной, заранее вооружённый некоторыми очень острыми вопросами.

Я бы не отказался от них даже под натиском подозрительного юмора Картера, его массивной фигуры и, возможно, бурной реакции. Ибо с того момента, как он присоединился ко мне, я понял, что он не спал большую часть ночи, и явно был пьян. И это всего в 9:30 утра. Более того, он принёс с собой бутылку, щедро плеснул в два бокала, прежде чем ухмыльнуться и заявить:

— Если мы должны находиться здесь весь день, и если я должен работать как проклятый ниггер, чтобы закончить то, что я намереваюсь, тогда мне кажется, что лучший способ сделать это…

— Это твоё обезболивающее? — фыркнул я.

— Я не спал, — внезапно заявил он, размахивая руками, — большую часть ночи. Часть времени я провёл с проституткой, другую — с "чёртовой бутылкой".

— Первое, чтобы успокоить боль и снять излишки физической энергии, — ответил я, — а второе, чтобы успокоить нервы, да? Смелость во хмелю!

Но Картер не заметил или, возможно, предпочёл проигнорировать насмешку в моём голосе.

— Верно! — пробормотал он, хлопая меня по спине. — А теперь — к окончательному разрушению!

— Одну минуту! — Я почувствовал себя ободрённым. — Сядь. Вот свежеприготовленный кофе. У меня есть ещё вопросы, всего два, обещаю, прежде чем ты начнёшь работу.

Картер уставился на меня опухшими глазами и на секунду, казалось, был готов поспорить, затем, покачиваясь, взгромоздился на стол своего дяди.

— Валяй, — сказал он, небрежно прихлёбывая кофе.

— Что такого ты ему сказал, что ты, наконец, сделал, что заставило твоего дядю так бояться тебя, что он убежал из этого старого дома? Какая угроза, Картер, так напугала его, что он бросился наутёк и оставил всё это тебе?

И всё же он не заметил или, возможно, продолжал игнорировать нотки презрения, злобы в моём голосе.

— Я сказал ему, — ответил Картер сразу же, сделав лишь паузу, чтобы плеснуть себе ещё бренди, — что, если дядя не скажет мне, где сокровище, я проберусь наверх, когда он будет спать, и накрою его лицо подушкой!

Я не смог удержаться от резкого вздоха.

— Ты… угрожал его жизни?

(Это было именно то, чего старик боялся, или он боялся действия, а не простой угрозы?)

Но теперь Картер ошеломлённо покачал головой и более целенаправленно отхлебнул кофе.

— Что? — выпалил он, начиная хмуриться, черты его лица потемнели, а рот сжался. — Что?

— Ты сказал, что убьёшь его? — повторил я, немного отступая назад.

Но Картер немного расслабился, а затем, наконец, ухмыльнулся, как осёл.

— А? Разве я это сказал? Нет, нет, я не это имел в виду. Я говорил вот что: дядю в любой момент могут ограбить, пара молодых негодяев может ворваться сюда и прикончить его, не раздумывая! Не я, нет — я имел в виду кого угодно! Я предупреждал его, понимаешь? Картер разразился пьяным смехом.

Я пожал плечами, посмеялся вместе с ним и сказал:

— Наконец, последний вопрос. Когда именно, по твоим расчётам, мы позаботимся о второй оговорке: то есть о том, что ты вслух прочитаешь отрывок в нижней части страницы сто одиннадцать "Песнопений Дхолов"?

— Что? — С каждой минутой Картер становился всё более трезвым. — Ты думаешь, я действительно это сделаю?

Я был осторожен:

— Но что тебя остановит?

— Вообще ничего! Но почему я должен это делать? Это чушь собачья!

— Но ты, конечно, должен прочитать его. Это условие завещания, и…

— И ты мой свидетель!

— Ты хочешь, чтобы я лжесвидетельствовал? Помни, даже если мы не найдём золото…

— Но мы найдём его, мы должны! — запротестовал Картер.

— Но, если мы этого не сделаем, компенсация всё равно будет твоей. Я имею в виду, после сноса дома. Если, конечно, условия завещания были выполнены.

— Ты хочешь, чтобы я прочитал это? Я даже не уверен, что смогу произнести этот чёртов текст! О, конечно, я глянул на него один раз, но и этого было достаточно. Двойной голландский! Тарабарщина! Я не знаю, смогу ли я это сделать.

— А я не уверен, что смогу поклясться под присягой в исполнении завещания, если ты хотя бы не попытаешься. Ты взял меня на работу за мою честность, помнишь?

— Чёртова честность! — воскликнул Картер, снова приняв угрюмый вид. Но потом он отставил в сторону свой кофе, ухмыльнулся и снова взялся за бутылку.

— Это сегодня! — сказал он. — Сегодня семь лет, насколько я могу судить с тех пор, как суетливый, испуганный маленький мешок с костями убежал и спрятался. И хорошо, что он исчез, потому что, клянусь Богом, я бы на его месте поступил бы так же!

Я кивнул, наблюдая, как он пьёт.

— Тогда ты прочитаешь предписанный параграф сегодня вечером, а я буду твоим свидетелем. Более того, я помогу тебе с этим.

— Хорошо, если это то, что требуется для твоего удовлетворения.

Картер встал, хотя и нетвёрдо.

— Я не тот, кого нужно удовлетворять, — сказал я ему. — Ты исполняешь завещание, вот и всё.

Картер мрачно посмотрел на меня, уголки его налитых кровью глаз подёргивались.

— Странный ублюдок! — сказал он, слегка покачиваясь. — Ты знаешь это? Ты странный ублюдок!

— Все типы людей нужны, — ответил я и снова пожал плечами.

— Вот, выпей ещё. — Картер протянул мне стакан.

К полудню Картер разгромил до неузнаваемости все комнаты наверху, за исключением ванной, которую он обыскал ещё раньше. Потолки были опущены, полы подняты, обои оторваны; но во всех местах его металлоискатель не выдал ни единого сигнала, а Картер стал очень грязным и почти трезвым. Но к тому времени я успел купить солёную рыбу и чипсы для обеда, а также побольше светлого пива, и в качестве особого одолжения Картеру ещё одну бутылку лучшего и самого дорогого пятизвёздочного бренди.

Час спустя он шатался, как от усталости, так и выпитого алкоголя, но не мог удержаться от того, чтобы в последний раз спуститься в подвал, чтобы совершить финальный штурм оставшихся стен; не то, чтобы я слишком сильно пытался его отговорить. И всё это время я бродил по дому и старался не смотреть слишком часто на потолок; я заставлял себя выкинуть из головы и с языка настойчивое пение, которое, как я чувствовал, звучало там при каждом малейшем ослаблении моей воли. И я признаю, что был взволнован.

Но также было важно, чтобы я поддерживал Картера в тонусе, что я и делал до тех пор, пока сочетание выпивки и тяжёлой работы почти не доконало его; и когда, наконец, он, пошатываясь, выбрался из подвала, я понял, что с ним покончено. Покрытый коркой пота, земли и пыли, он действительно представлял собой жалкое зрелище: его руки кровоточили, а глаза были пустыми, как пончики, на бледном, испачканном грязью лице. И вот он рухнул на шаткий стул и сказал:

— Чёрт!

Я не любитель ругательств, но сказал, что согласен с ним, потому что я выпил свою долю бренди и пива, и это сделало меня легкомысленным.

— Давай закончим на этом.

— Чертовски верно! — признал он. — Я точно могу считать, что я отработал по полной программе! Но ты…

— Я сделал так, как ты хотел! — запротестовал я. — Составил тебе компанию; принёс и оплатил наш обед; я даже угостил тебя достаточным количеством выпивки. И всё, кажется, впустую. И больше у тебя нет никаких идей, где искать? Вот чёрт. Десять процентов от этого не так уж много!

Моя логика, казалось, удивила его.

— Ха! — проворчал он. — Есть ещё завтрашний день.

Я передал ему остатки бренди и выглянул в эркерное окно. Время 16:30, а небо уже темнело, появились огромные чёрные тучи.

— И что ты теперь будешь делать? — поинтересовался я. — Я имею в виду, до конца сегодняшнего дня?

— На сегодня всё закончено. Я буду долго отмокать в ванной.

— Я включу нагреватель, — сказал я, направляясь к лестнице, ведущей наверх, в ванную. — Ты допивай свой бренди, пока вода греется.

Поднимаясь по ступенькам, я насчитал семь нитей спагетти, а на лестничной площадке их было ещё больше. Я быстро смахнул их все, не обращая внимания на вонь; но в ванной я нашёл ещё несколько нитей, и я отправил их в унитаз со струёй холодной воды.

На обратном пути к Картеру я почувствовал, как что-то нарастает. Но… не было никаких причин для его недоброжелательности по отношению ко мне…

— Странный ты! — сказал он мне, когда я вошёл в гостиную. Картер развалился в кресле, где я его оставил, и он сердито смотрел на меня. — Можно подумать, что я твоя чёртова жена, судя по тому, как ты бегал за мной сегодня.

— Ты противостоял времени, — сказал я ему. — Ты нуждался в поддержке. Там осталась банка светлого пива, не хочешь ли немного?

Я налил половину ему, половину себе. Картер проглотил свой стакан.

— Ванна! — объявил он.

— Ещё не нагрелась вода, — сказал я. — В любом случае, тебе ещё нужно прочесть этот отрывок.

Я передал ему "Песнопения Дхолов".

Он, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Что, чёрт возьми, происходит с тобой и этой чёртовой книгой?

Картер бросил её на стол, и она раскрылась на сто одиннадцатой странице.

— Завещание, — напомнил я.

Он поморщился, взял книгу и медленно начал.

— Гб'ха… гн — ка… а'хбоа …. дерьмо!

— У тебя хорошо получается, — сказал я, желая, чтобы он продолжал. И как ни странно — или, возможно, не так уж странно, — по мере того, как Картер читал, он, казалось, делал это всё более бегло!

… — Ум… эт — ум, Т'н — хла, чёртова штука! — пух — гхтагн бугг — угг. Гн — ка ум зг'х     — да ведь это просто!

— Прекрасно, прекрасно! — воскликнул я.

— Нут — ах'н, эт — ум.

И так далее до конца. А потом Картер швырнул книгу на пол, шатаясь, вышел из гостиной и устало побрёл наверх.

— Теперь ты удовлетворён? — крикнул он мне с лестницы.

Я ничего не ответил, но тихо последовал за Картером, подождал, пока он запрёт дверь ванной комнаты и включит воду, затем я достал стремянку и забрался на чердак. Может, дело было в бренди, а может, просто в нетерпении. Как бы то ни было, это, безусловно, была жадность. Но даже несмотря на это чувство, растущее во мне, я должен был проверить: существует ли золото его дяди, я должен был проверить эффективность "Голубого Сияния". Я сдерживал свою жадность весь день, но теперь я больше не мог ждать.

И там, на чердаке, ступая как можно осторожнее между балками, я приблизился к глухой торцевой стене, за которой должен был находиться дымоход, и вполголоса пробормотал ту другую песнь, которую я так хорошо запомнил.

Из-под центральной части стены сразу же засиял неоновый голубой свет. Его сопровождал низкий, отдалённый рокот неземных двигателей и едва уловимый запах той безымянной вони дхола. Не обращая внимания на эти побочные эффекты, я толкнул светящуюся секцию стены шириной в три кирпича и высотой в восемь — и стена сдвинулась!

Она повернулась вокруг своей оси.

Я опустился на четвереньки и прополз в открывшееся отверстие. В моём кармане был фонарик, но он мне не понадобился. Я мог видеть всё, что хотел, в Голубом Сиянии.

За фальшивой стеной находилось убежище старого Артура Картера, нора жреца, логово колдуна. О, да, по крайней мере, это я знал об оккультистах: что у всех у них есть свои тайные места, свои убежища, внутренние святилища, где они корпят над руническими книгами и практикуют магию! А это место принадлежало Артуру Картеру.

Доселе секретная часть чердака, которая теперь открылась мне, полностью отличалась от пустого пространства позади. Старый Картер постелил здесь половицы, и там был даже выключатель с голой лампочкой, свисающей с затянутого паутиной гибкого провода. Я попробовал включить свет, но лампочка не горела. Над моей головой стропила были обиты брезентом, защищавшим комнату от сквозняков; в центре стояли маленький столик и стул; книги, покрытые пылью и паутиной, были свалены в кучу на полу и под столом; а на самом столе…

Всю "комнату" заливало Голубое Сияние, но истинным источником его являлись стол и то, что на нём лежало. Проще говоря, это было золото Артура Картера, и никакое количество пыли и высохшей паутины не могло его скрыть! Вот вам и металлоискатель "молодого" Картера: стол был почти тридцати дюймов в высоту, доски — добрый дюйм, балки — около фута, а под всем этим — старые рейки и оштукатуренный потолок. Всё могло бы быть по-другому, если бы старикан выложил свои деньги на пол, но он этого не сделал.

Я быстро трезвел от возбуждения, и по мере того, как этот процесс продолжался, мои чувства становились всё более острыми. Голубое Свечение уже угасало, и я не был склонен снова использовать заклинание, по крайней мере, пока. Один Бог мог сказать, какая магия сработала в ту ночь, и я усомнился в мудрости дальнейших экспериментов.

Именно тогда мне показалось, что запах дхола внезапно стал намного сильнее, а затем жуткое оккультное освещение полностью исчезло, и я остался в темноте. Именно тогда, когда последний нимб фосфоресценции мерцал в кромешной тьме, я, наконец, осознал или вспомнил недавнее проявление зловония таким, каким оно было на самом деле.

Это был вовсе не запах дхола, а мерзкая вонь гнили, которая неизменно сопровождала проявления "спагетти" в доме Картера! И я знал, что это проявление, каким бы оно ни было, появилось не в ответ на мою песнь Голубого Сияния, а скорее в ответ на недавнее чтение Картером зловещего заклинания внизу страницы 111 "Песнопений Дхолов".

Я не знал, что произошло в результате чтения этого заклинания, но нечто должно было случиться в этом старом и зловещем доме…

Окаменев на секунду или две, я просто стоял, дрожа, мои волосы шевелились. Затем я нащупал в кармане фонарик-карандаш, чтобы с помощью его яркого, но узкого луча посветить вокруг себя в этой потайной комнате на чердаке. И в свете фонаря я внезапно увидел или опознал несколько обыденных предметов, оставшихся незамеченными в потустороннем Голубом Сиянии.

У дымохода стояла раскладная кровать с металлическим каркасом и кучей заплесневелых одеял; а на грубой деревянной полке, закреплённой между стропилами — несколько банок с фасолью, уже пустых, их этикетки отклеились от ржавых банок. С одной стороны, высоко от пола, на раме из крепких брёвен стоял громоздкий старомодный бак — тот самый, который, как я подозревал, должен был находиться здесь — со старой сетевой трубой, входящей в его корпус с одной стороны, и знакомой мне теперь свинцовой трубой, выходящей из него с другой. Каждая труба имела запорный вентиль, но тот, который контролировал доступ из бака в дом, был повёрнут в положение "выкл.", что объясняло засорение. Но когда я начал восстанавливать контроль над своими нервами…

О, Боже! Что-то зашевелилось в баке!

Из-за этого движения возникло такое невыносимое зловоние, что я пошатнулся, чуть не выронив фонарик. Я выровнял луч, насколько мог, и снова направил его на бак, на трубы. И тогда я начал понимать, и мысленным взором я увидел всё это:

Старый Картер, сбежавший сюда, в это тайное место, дрожащий здесь от ужаса и ожидающий, когда его племянник-грубиян уйдёт. Но другой Картер не уходит, а обыскивает дом из-за своей жажды золота. И проходили дни, когда старик не смел пошевелить ни одной конечностью, чтобы Картер не услышал его; всё больше слабея на скудной диете из бобов, пока они не кончились; пока не остались только вода в баке, чтобы пить, жалкая койка, чтобы спать, и чёрная ненависть, растущая в его сердце.

Возможно, именно тогда ему пришла в голову эта идея, и он привёл её в действие. О, когда-то он задавался вопросом, как человек может желать или навлекать подобное проклятие даже на своего злейшего врага, но теперь, в своём крайнем положении, он увидел, что всё возможно. Его племянник угрожал ему и всё ещё может привести эту угрозу в исполнение. Очень хорошо; но, если бы он это сделал, ему пришлось бы заплатить определённую цену. Действительно, посмертная месть!

Возможно, те "монеты", которые нашёл молодой Картер, случайно оказались на своих местах, а возможно, и нет. Что, если старик положил их туда намеренно, как приманку? Он готовил ловушку, в которую намеревался заманить неблагодарного сына своего брата. Я представил себе ясную картину: старый Артур терпеливо ждал, пока Картер покинет дом, возможно, чтобы купить еду или питьё, а затем старик крадучись, спускался с чердака, чтобы просунуть золотую монету в щель за каминной полкой, другую — под половицы, а третью — в подкладку старого матраса; а затем Артур пробирался обратно в свою чердачную каморку, слабый как никогда. Ибо, конечно, даже если бы в доме имелась еда, старый Картер не осмелился бы прикоснуться к ней, потому что это означало бы дать знать своему племяннику, что он всё ещё здесь.

И в отчаянии, наконец, старик перекрыл вентиль, отказав в воде своему племяннику, сохранив при этом свой собственный запас; и всё же Картер держал его в осаде, в то время как возраст, немощи и слабость, казалось, сговорились убить дядю Артура.

Тогда я предположил, что старик наложил печать на свой оккультный план — свою месть, а затем, должно быть, произошёл несчастный случай. Если это был несчастный случай. Это вполне могло быть самоубийством, я никак не мог знать наверняка. Но старик, несомненно, утонул — и в этом самом баке, который теперь осветил для меня луч моего фонарика!

Я представил, как он взбирается туда, чтобы напиться, балансирует на платформе из брёвен, затем соскальзывает, падает головой вперёд в воду, борется и застревает между бортиком и стропилами, и так умирает. Возможно, последней каплей стал внезапный шок от погружения, резкий холод воды, я не знаю. Но, как прямой результат жадности и угроз своего племянника, он определённо умер там — потому что он был там даже сейчас!

Как я уже говорил: в резервуаре что-то бурлило и пузырилось, теперь более энергично, испуская ядовитые пары, волну за волной. И через край и вниз по трубе к запорному вентилю пополз отвратительный призрак того, что когда-то было рукой и запястьем, а теперь превратилось в нечто из костей и сгнившей ткани, оставляя за собой отвратительный след студенистой слизи; и под этими распадающимися пальцами запорный вентиль с визгом повернулся. И как раз в тот момент, когда я упал на колени, опустил голову и с криком протиснулся в щель в фальшивой стене, послышалось густое, липкое бульканье, которое говорило о движении в старой трубе.

Затем…

Спотыкаясь о балки, я нацелился на прямоугольник света из люка, и, когда потолок комнаты под моими ногами провис и угрожал проломиться, я добрался до этого благословенного отверстия, каким-то образом умудрившись спуститься по стремянке, не сломав ноги. И именно тогда я услышал первые крики Картера.

В моём сознании — даже сквозь его вопли — я всё ещё слышал скрип запорного вентиля, поворачивающегося под этой ужасной рукой трупа. Когда-то старик отказал Картеру в воде, а теперь?

"Душа купленного дьяволом не спешит выбраться из могильной земли… пока из тления не появится ужасная жизнь"!

Немногие люди, зная то, что знал я, сделали бы то, что я сделал тогда. Но хотя по натуре я осторожный человек, я никогда не был трусом. И вот — хотя бы для того, чтобы знать, чтобы быть уверенным — я побежал или заковылял в переоборудованную ванную и дёрнул дверную ручку, затем снова и снова я наваливался плечом на дверь, пока она, наконец, не поддалась, когда замок вырвало из прогнившей рамы. И когда дверь распахнулась, я увидел… Картера или кричащую, превращённую в кошмар карикатуру на Картера!

Он сидел там, в ванне, под душем, царапая себя и издавая пронзительный животный крик. Крик пойманного кролика или раненой крысы. Вид Картера и того, что его мучило, приковали меня к месту, паралич, который я не мог преодолеть, пока, наконец, крики Картера не оборвались. Он судорожно вскочил на ноги, а затем рухнул голый — или не голый — из ванны и лицом вниз на пол.

Движимый ужасом и зловонием одновременно, я повернулся, пошатнулся и, наконец, побежал во весь опор; я не останавливался, пока не оказался снаружи дома, когда внезапное смещение почвы не сбило меня с ног.

Из глубины я услышал ужасный стон, и когда он прекратился, я повернул голову, чтобы посмотреть назад. Как и в той легендарной сцене из шедевра Эдгара По, дом Картера рушился сам по себе, избавляя тех, кто собирался его снести, от лишних усилий. Дом превратился в пыль, щебень и руины, а вместе с ним и Картер, и всё, что осталось от его дяди; и я был бы лжецом, если бы сказал, что я не обрадовался этому…

Но… это случилось почти семь лет назад, и с тех пор произошло многое. Во-первых, я разбогател, а во-вторых, я исследовал множество оккультных возможностей. Но что там было, на самом деле, исследовать? Кто-нибудь слышал о колдуне или любителе оккультизма, который пришёл в итоге к чему-то хорошему? Нет, потому что всегда есть цена, которую нужно заплатить.

И я не могу жаловаться. На этом пути было достаточно предупреждений, и, похоже, эти дхолы ориентируются по семилетним циклам. Так тому и быть — до тех пор, пока я не поступлю, как Картер, но… осмелюсь ли я рискнуть?

Во всяком случае, у меня есть пистолет, который я всегда ношу заряженным, и одно это должно гарантировать, что я не разделю его судьбу или любую другую подобную.

Что касается самой этой судьбы: я думаю, что уже сказал достаточно, но если вам всё ещё интересно, то давайте ещё раз вернёмся к сцене, когда я распахнул ту дверь и проник в импровизированную ванную Картера.

Он кричал там, под душем, который выпускал не только воду, но и извивающийся, непрерывный поток гниющих, вонючих лент плоти или того, что когда-то было плотью. Чудовищный поток разложения, который, наполненный собственной жизнью, накрыл Картера и прилип к нему, и заполнил его глаза, уши, нос и рот своей бурлящей массой, пока, наконец, не перекрыл его крики и воздух, и бросил его мёртвым на пол у моих ног!

Вот чем являлись на самом деле "спагетти" Картера…

Своё золото я оставляю тому, кто его найдёт. В конце концов, оно всё равно принадлежит Ктулху…

Доктор Спенсер Драйден закрыл за собой дверь, войдя заставленную книгами комнату с кленовыми панелями, которая служила ему в качестве личного кабинета, спальни и офиса. Серый свет зимнего утра безмолвно заливал помещение. Некоторое время Драйден неподвижно стоял у окна и смотрел на неумолимый снег, который с нарастающей силой шёл с раннего вечера. Ему вдруг вспомнилась особенно суровая зима, которую он провёл в колледже в Новой Англии.

Перейдя к своему столу, Драйден сделал паузу, чтобы включить катушечный магнитофон и прослушать основные моменты из цикла "Кольцо" Рихарда Вагнера в исполнении Гуннара Освардга, дирижирующего Ноленским Филармоническим оркестром. Откинувшись в кресле, Драйден с закрытыми глазами слушал мягкие мистические звуки "Путешествия Зигфрида по Рейну". Временами он испытывал то самое физическое и душевное возбуждение, которое у него всегда вызывало прослушивание Вагнера. В музыкальных творениях этого композитора, особенно в "Парсивале" и "Кольце Нибелунга", по твёрдому убеждению Драйдена было нечто такое, что пробуждало "нерождённого бога" в душах таких людей, как он сам. Драйден размышлял о том, что Вагнер, возможно, затронул тусклый или частично атрофированный аккорд эмоций, таящийся глубоко в расовом подсознании некоторых чувствительных индивидуумов. Он воскресил забытые и смутные воспоминания о далёкой эпохе, когда существа, непохожие на человека, властвовали над Землёй. Разве гномы, драконы, ледяные великаны и полубоги из "Нибелунга" не имели реальных прототипов в некоторых туманных и аллегорических доисторических мифах? Какое мрачное вдохновение разожгло пламя в холодном воображении неизвестного исландского поэта за много веков до того, как гений Байройта воплотил его в шедевр песни, музыки и действия, которые должен был увидеть и услышать потрясённый мир?

Драйден часто задавал себе вопросы, на которые не было простых ответов, потому что он был необычным человеком, почти уникальным человеком… и не только в этом. В своей собственной области деятельности он был человеком поразительного таланта и оригинальности, сочетавшим в себе эти, иногда взаимоисключающие, качества — блестящие способности и здравый смысл. Любой, кто хоть немного интересуется современной архитектурой, вспомнит многочисленные похвалы в его адрес со стороны градостроителей и журналистов из нескольких крупных городов. Просторные, богато украшенные интерьеры и чёрные экстерьеры почти пуританской строгости парадоксальным образом объединились в стиль, за который Драйден получил признание. Его творения благосклонно сравнивали с работами Райта, Ле Корбюзье и Ласдуна, хотя сам Драйден не мог обнаружить ни малейшего сходства с ними ни в теме, ни в исполнении. Менее чем за десять лет он заслужил славу и репутацию, на достижение которых у других ушло четверть века.

Не проходило и недели, чтобы имя Драйдена не появлялось в светских колонках; чаще всего оно было связано с именем какой-нибудь начинающей молодой актрисы или красивой дочери какого-нибудь несносного промышленника-нувориша, который мог только выиграть от бесплатной рекламы. Матроны высшего общества преклонялись перед архитектором с очаровательным умом и безупречными манерами и делали всё возможное, чтобы обеспечить его присутствие на своих благотворительных балах и частных вечеринках.

Но была и другая, более тёмная сторона этого человека, о которой другие люди не знали. Подобно волшебному зеркалу, он отражал лишь тот образ, который хотели видеть его друзья из высшего общества, и мало кто из них захотел бы заглянуть за зеркало, в чёрные стигийские глубины души Драйдена. Потому что те, кто мог заглянуть в эту скрытую область, обнаружили бы интеллект, увлечённый до одержимости идеями и стремлениями, которые показались бы обычному человеку странными, или эти идеи могли показаться людям симптомом какого-то тревожного психического расстройства.

Существовала непостижимая пропасть между внешней жизнью Драйдена, который с притворным интересом слушал злобные сплетни своих бывших товарищей об особых сексуальных наклонностях или шатком финансовом положении какого-нибудь отсутствующего лица, и Спенсером Драйденом, сокрытым в тени, когда его интересы касались вещей настолько ужасных и странных, что он мог бы взорвать изъеденные червями мозги этих хладнокровных кретинов и погрузить их в ужас, если бы Драйден решил заговорить об этих своих интересах.

Как и предполагал Драйден, звонок в его дверь раздался ровно в десять часов. Пронизывающий зимний ветер ворвался внутрь вместе со сгорбленным разносчиком писем. Натянутая улыбка краснолицего почтового работника была единственным признаком того, что он рад минутной передышке от непогоды. Ворчливо поздоровавшись с Драйденом, он начал выполнять привычные действия. Войдя в кабинет, он начал вынимать из своего потрёпанного непогодой холщового мешка разнообразные посылки и письма, и бессистемно разложил их на столе. И поскольку это стало уже привычным делом, Драйден достал бутылку "Чивас Ригал" из винного шкафа и наполнил две рюмки, которые поставил на стол перед входной дверью поверх пятидолларовой купюры. Обычно он ставил одну рюмку и два доллара, но это была особая доставка, и почтальону пришлось повторно выйти на улицу, чтобы принести большой деревянный ящик, доставку которого он мог бы с таким же успехом доверить молодым сотрудникам, но в этом случае посылка, вероятно, прибыла бы через три или четыре дня…

После ухода почтальона Драйден снова запер за собой дверь и сел за письменный стол. Под внушительной стопкой свежей почты лежала безнадёжная куча личных бумаг, технических отчётов, строительных журналов и чертежей. Отбросив в сторону как можно больше этих бумаг, Драйден освободил место на столе. Он начал просматривать почту, осторожно открывая подарки на день рождения. Необычный объём почты в основном объяснялся запросами и просьбами Драйдена о предоставлении информации и материалов, которые нельзя было получить по обычным каналам, не вызвав нежелательного любопытства по поводу неясного характера его исследований.

От эрудированного исследователя оккультных знаний из Монтерея, штат Калифорния, прибыл тщательно запечатанный конверт, содержащий две рукописные копии одной страницы из этого спорного и полулегендарного труда, "Китаб Расул аль-Акбарин". Из письма, отправленного по почте из долины Шаванганк в штате Нью-Йорк, Драйден извлёк анонимное послание с предупреждением "убедиться в правильности углов на вашем рабочем месте" и "проконсультироваться с формулами Крана-Веля, прежде чем приступать к делу". Небольшой коричневый пакет с почтовым штемпелем резервации Квакиутль, Британская Колумбия, содержал три пузырька со странными цветными порошками и записку, написанную на каком-то загадочном алфавите нервной, дрожащей рукой. Из Кехотоксила, Боливия, прибыл деревянный ящик, наполненный бледно-зелёными растениями, напоминающими какой-то слегка мутировавший сорт шпината. В другом, меньшем ящике, присланном с полинезийского острова Мауке, завёрнутые в толстый хлопок и истрёпанные газеты, лежали девять зеленоватых мыльных камней, вырезанных в виде пятиконечных звёзд.

Драйден с трудом подавил ухмылку, рассматривая эту озадачивающую коллекцию всякой всячины с четырёх концов земного шара. Он осторожно взял стебель сушёной травы и внимательно рассмотрел его. Он был практически уверен: это то, что ему нужно. После всех этих лет он наконец-то мог начать всерьёз. После всех этих лет… теперь это было то, что требовало выпивки. Наполнив свой стакан из той же бутылки, что явилась на свет для вознаграждения почтальона, Драйден откинулся на спинку кресла, не сопротивляясь мыслям, что начали лениво перемещаться в прошлое, к тому дню, когда эта история фактически началась. Он был слегка удивлён тем, насколько живо и легко вспоминались события даже по прошествии почти десяти лет.

Венделл несколько минут колотил в дверь его спальни, прежде чем Драйден впустил его. Сначала Драйден решил не обращать внимания на настойчивый стук в тщетной надежде, что Венделл сдастся и уйдёт. Но, зная об упрямом упорстве Венделла, он нехотя уступил и впустил гостя в свою комнату. Пройдя мимо Драйдена с напускным возмущением, Венделл снял с себя тяжёлое пальто и шарф, и бросил их на ближайший стул. Сев на пол и скрестив ноги — Венделл твёрдо верил в терапевтическую ценность различных йогических поз — он достал свою курительную трубку и начал набивать её ароматным табаком, который носил с собой в потёртом кожаном кисете. Тогда Драйден точно знал, что его ожидает один из длинных диалогов Венделла на какую-то тему, до которой ему не было никакого дела. Конечно, как только Венделл удобно устроился и раскурил трубку, он принялся рассказывать. Заговорщицким шёпотом Венделл объявил, что, по его сведениям, полученным из надёжного источника, в библиотеке кампуса есть запертая комната, полная старых книг, которые никому, за исключением нескольких молчаливых, старых учёных, не разрешается видеть. Почти автоматической реакцией Драйдена было усомниться в рассказе Венделла, потому что он хорошо знал его… на самом деле Драйден и Венделл были знакомы более двух лет. Поэтому Драйден прекрасно знал о романтической, почти болезненной привязанности Джона А. Богарта Венделла ко всему странному и загадочному, благодаря чему он заслужил в университете незавидную репутацию сумасшедшего. Также Драйден знал, что, если какая-то тайна действительно существует, Венделл приложит свои немалые таланты к тому, чтобы сделать её ещё более сложной, подобно проблеме происхождения жизни или существованию Бога.

Те студенты, а среди них был и Драйден, которым посчастливилось стать свидетелями дебатов Венделла с флегматичным старым преподавателем археологии, профессором Хэндли, о технике, использованной при строительстве древнего города Тиауанако, должны были признать, что какими бы смехотворными ни казались выводы Венделла, они были сделаны на основе неопровержимых фактов. Помня об этом инциденте, Драйден решил дать Венделлу возможность изложить свою точку зрения.

Развлечения могут быть редким товаром в университетском городе, переживающем самую суровую зиму за последние шестьдесят лет. Поэтому Драйден был более чем готов предаться любому небольшому развлечению, дающему возможность повеселиться в скучной ситуации. В таком настроении он шутливо предложил Венделлу помочь ему разгадать последнюю из бесконечной череды загадок. Венделлу не потребовалось много времени, чтобы уговорить Драйдена пойти в библиотеку, как только её двери открылись на следующее утро. Там, по словам Венделла, он должен попросить книгу под названием "Некрономикон", которая, как заверил его Венделл, была одной из тех, что хранились в тайнике и были недоступны для обычных студентов. После неоднократных заверений Драйдена в том, что он действительно выполнит своё задание в библиотеке, Венделл исчез в коридоре общежития, весело насвистывая фрагмент из "Ведьмы" Паганини.

Холодный ветер обжигал лицо Драйдена, а из его носа и рта при каждом выдохе вылетали клубы пара, когда он, протаптывая дорогу по снегу глубиной по колено, направлялся к внушительному кирпичному строению, в котором располагалась университетская библиотека. Всё это время он чувствовал себя немного глупо из-за необходимости просить книгу, которую Венделл, не исключено, мог просто выдумать. На мгновение его посетила ужасающая мысль, что он может стать невольной жертвой одной из инфантильных шуток Венделла. Предположим, спросил он себя, Венделл обнаружил, что библиотекарь свободно говорит по-гречески и что слово "Некрономикон" означает нечто крайне непристойное. Он выбросил эту мысль из головы и вошёл в библиотеку.

Драйден сразу понял, что что-то не так, когда библиотекарь, пожилой мужчина по имени Хардклифф, побледнел, услышав название книги, которую просил Драйден. Ему грубо приказали пройти в кабинет куратора, где Драйден провёл почти час, отвечая на вопросы, смысла которых он не понимал. В конце концов ему удалось убедить хранителя, что он не имеет ни малейшего представления о содержании или даже общей тематике книги. Драйден объяснил, что однажды слышал или читал об этом названии. Нет, он не помнил, где и от кого, и решил поискать эту книгу. Очевидно, куратор был удовлетворён его объяснением, и Драйдена отпустили со строгим предупреждением, чтобы он посвятил себя учёбе и не занимался такими вещами, как "Некрономикон". Никаких причин для неожиданного допроса не было названо, и Драйден знал, что лучше не пререкаться.

На лице Венделла было одно из тех самодовольных выражений, которые так раздражали Драйдена, когда он рассказывал эту историю за кружкой пива в пабе "Бык и Куст" в тот полдень. В кои-то веки Драйдену пришлось признаться самому себе, что одна из загадок Венделла была чем-то большим, чем плодом бесконтрольного и чрезмерного воображения. Когда он спросил Венделла, что же, по его мнению, было в этой книге такого, из-за чего её держали в секрете, а сотрудники библиотеки волновались, когда кто-то просил её посмотреть, Венделл не отказался от объяснений.

Заказав у бармена очередную порцию пива, Венделл терпеливо ждал, пока его принесут, прежде чем высказать своё мнение. Когда кружки были поставлены перед ними, Венделл повернулся, чтобы посмотреть в кабинку позади себя, как будто боялся, что его подслушают. Венделлу всегда нравилось драматизировать ситуацию, поскольку это, как он считал, подчёркивало его обычно странные разговоры. Он уверенно ответил, что "Некрономикон", несомненно, является давно замалчиваемой классикой эротической литературы, возможно, даже потерянным дополнением к "Сатирикону" Петрония. Всё это показалось Драйдену довольно правдоподобным, ведь, в конце концов, должна же быть какая-то причина для странного поведения сотрудников библиотеки. Догадка Венделла была ничуть не хуже других.

Допив пиво, Венделл заказал ещё одну порцию и с явным удовольствием пустился в пространные рассуждения о пресловутом развратнике при дворе Нерона и предположил, что Петроний написал более раннее упражнение в эротизме, когда служил Римской империи в качестве консула в Вифинии. Развивая свою теорию, Венделл предположил, что большинство копий "Некрономикона" было уничтожено или утеряно, когда Аларик и его Готы разграбили Рим в 410 году. Сменявшие друг друга волны варваров-захватчиков уничтожали или сжигали то, что осталось от римских литературных произведений. На протяжении всего средневековья люди, такие как Поджио Браччолини из папского двора, делали кропотливые переводы сохранившихся документов и трудов классических времён. Сам Браччолини заново открыл многие произведения античности — классиков уровня Цицерона, Ювенала и Лукреция, так кто скажет, что какой-то другой давно забытый учёный не спас "Некрономикон" от вероятного забвения в разрушающихся сводах какого-нибудь готического монастыря или римской гробницы.

Теперь, заключил Венделл, эти ханжи из числа преподавателей и попечительского совета скрывают произведение искусства из нашего классического наследия, которое должно быть обнародовано для назидания и удовольствия людей во всём мире. Драйден знал, к чему приведут рассуждения Венделла. Он также предвидел, что скоро из жужжащей головы его товарища вылетит последняя пчела. Венделлу не потребовалось много времени и пива, чтобы предложить свой план.

Вопреки здравому смыслу Драйден согласился тайно пробраться в библиотеку вместе с Венделлом. Ночь была безлунной и облачной. Температура, всего около четырёх градусов выше нуля, гарантировала, что поблизости не будет никого, кто мог бы случайно стать свидетелем их ночных занятий. Им удалось проникнуть в библиотеку через незапертое окно в подвале и с помощью фонариков пробраться на второй этаж, где должны были находиться "Книги". Драйден был встревожен и готов был сдаться, когда обнаружил не просто запертую комнату, а дверь хранилища с кодовым замком. Венделл лишь заметил, что они должны быть благодарны за то, что здесь лишь один замок, а не сложное устройство с сигнализацией. Приложив ухо к замку, Венделл начал медленно вращать диск с цифрами. Сначала он повернул его по часовой стрелке, затем против часовой. Он повторил процедуру шесть раз. Затем Венделл встал, повернул ручку и потянул на себя дверь. Чудесным образом она распахнулась с протяжным, высоким визгом. Венделл вежливо отказался пояснить, где он приобрёл такие впечатляющие навыки взлома сейфов.

Оказавшись в хранилище, довольно большом помещении размером пятнадцать на десять футов, Драйден быстро нашёл стеклянный ящик, в котором хранился "Некрономикон". Он сомневался, что когда-нибудь сможет забыть запах, который исходил от пергаментных страниц, когда Драйден осторожно открыл книгу на середине. Это был запах как от мёртвого животного. Драйден осветил карманным фонариком строки, выполненные чёрными чернилами, которые за прошедшие века лишь слегка потускнели. Мысленно переведя средневековую латынь на английский, он начал читать вслух, чтобы Венделл тоже услышал, пока тот деловито метался по комнате, вытаскивая с полок всевозможные книги в кожаных переплётах и с железными застёжками, и складывая их в стопки посреди пола. Драйден прочитал около половины страницы, захлопнул книгу и воскликнул вслух:

— Петроний, твою мать! Это дерьмо не менее порнографично, чем Библия короля Якова, на что она и похожа.

Но Венделл его не слышал, а если и слышал, то предпочёл проигнорировать. Всё своё внимание он уделял заплесневелой книге, на потрёпанном корешке которой было написано "Unaussprechlichen Kulten". Он перелистывал страницы с таким выражением лица, что оно показалось Драйдену чем-то средним между шоком и безудержным ликованием. Теперь с Венделлом было не поговорить. Он нашёл свою тайну, окончательную тайну, от которой невозможно отступить, разве что в ужасе и безумии. Драйден вновь обратился к "Некрономикону" и окунулся в нечестивое сияние его отвратительных откровений о Древних, когда те правили первобытной Землёй. И вот они оба сидели, погружённые в кошмарный мир запретных знаний, загипнотизированные ужасом, содержащимся в книгах, когда ночной сторож заметил приоткрытую дверь хранилища и вызвал полицию.

Обвинения в краже со взломом были смягчены снисходительным судьёй до статьи о хулиганстве, но попечительский совет Мискатоникского университета настоял на немедленном отчислении Венделла и Драйдена. Однако было уже слишком поздно для порицания или наказания. И он, и Венделл вкусили запретных плодов и навсегда утратили вкус к интеллектуальным объедкам. Потребуется нечто большее, чем отчисление из университета, чтобы умерить этот аппетит.

Нервный скрежет снегоуборочной машины под его окном вывел Спенсера Драйдена из задумчивости. Он рассеянно смотрел в окно, где метель стремилась захватить улицы, загоняя всех, кроме самых решительных пешеходов, обратно в укрытие и тепло своих домов. Он сделал мысленную пометку, что нужно как можно скорее телеграфировать Венделлу. Драйден снова наполнил свой стакан и откинулся в кресле. Как всё прошло после того позорного эпизода?

В то время казалось, что все надежды на то, что он когда-нибудь станет архитектором, были разрушены до основания. Его семья сначала была потрясена, но постепенно смирилась: что сделано, то сделано. Влиятельные друзья отца добились его поступления в небольшой колледж в Нью-Гэмпшире, и после четырёх лет упорной учёбы он получил диплом. Два года спустя он получил докторскую степень. Джону Венделлу повезло меньше. Хотя он и пользовался титулом "доктор", Драйден не мог припомнить, чтобы тот когда-либо упоминал, где он завершил своё образование. Однако однажды Венделл говорил о том, что учился в Европе после инцидента в Мискатонике.

В одном Драйден был уверен: как и он сам, Венделл не мог забыть ту тёмную мифологию, разгадки которой были изложены в тех старых книгах, из-за которых они попали в такую переделку и едва не угодили в тюрьму. Через три года после того случая Драйден проводил летние каникулы в Нью-Йорке и при несколько мутных обстоятельствах приобрёл копию "Записок Фири о "Некрономиконе". Будучи в лучшем случае лишь туманным изложением оригинальной работы, заметки Фири лишь разжигали аппетит Драйдена к ещё более глубокому проникновению в удивительную историю Древних. Несмотря на непосильное бремя учёбы, Драйден поклялся узнать всё, что только возможно, о книге под названием "Некрономикон". Хотя это отнимало много времени, с помощью работы Фири и информации, собранной им в ходе собственных исследований, Драйден составил краткую историю "Некрономикона".

Книга называлась "Аль-Азиф" до её перевода на греческий язык в десятом веке Теодором Филетом, который переименовал её в "Некрономикон" или "Книгу мёртвых имён". Книга была написана арабским мистиком, поэтом по профессии, по имени Абдул Альхазред, который жил во время правления Марвана Второго, последнего халифа династии Уймайядов. Принято считать, что "Некрономикон" появился около 730 года н. э., хотя эта дата является чисто условной. Если какие-либо записи о первом появлении книги и существовали, то они, скорее всего, были утеряны или уничтожены в ходе насилия и кровопролития, которые опустошили землю, когда Аббасиды пришли из Персии, чтобы захватить трон Марвана Второго, который управлял далёкой исламской империей из своего дворца в Дамаске. Об этой книге мало кто вспоминал, пока Аббасиды, претендующие на происхождение от дяди Мухаммеда, были заняты распространением Ислама. Однако после укрепления своей власти Гарун аль-Рашид обратил своё внимание на искоренение всех еретических сочинений Альхазреда.

Через сто лет после того, как был сделан греческий перевод, православная церковь начала целенаправленную борьбу за уничтожение "Некрономикона". Несмотря на конфискацию и сожжение всех известных копий, "Некрономикон" всплыл спустя два столетия, когда Олаус Вормиус перевёл один из сохранившихся греческих текстов на латынь. Прошло менее четырёх лет, прежде чем Римская церковь осознала развращающее, всепроникающее влияние этой книги, и папа Григорий IX возобновил гонения, которые стали синонимом истории этой книги. Сообщается, что Фома Аквинский сказал, что "Некрономикон" мог быть написан только Сатаной в обличье Отца Лжи в попытке подорвать учение Христа". После папской буллы Иннокентия VIII доминиканские инквизиторы и авторы печально известного "Молота ведьм" Генрих Крамер и Якоб Шпрингер якобы изъяли копию издания "Чёрной Буквы" и публично сожгли её в Кёльне. В Кастилии Великий Инквизитор Томас де Торквемада приговорил некоего Пабло д'Эше и неизвестного мусульманского астролога к аутодафе за "торговлю с теми низшими дьяволами, о которых говорится в книге языческого колдуна Альхазреда".

Так продолжалось более тысячелетия. Различные издания "Некрономикона" переводились, распространялись, осуждались, запрещались и, наконец, сжигались, часто вместе со своими владельцами. Но теперь, во второй половине двадцатого века, когда мы больше не сжигаем то, что нас огорчает или пугает, "Некрономикон" и подобные ему книги надёжно спрятаны от любопытных, пытливых глаз.

Во время изучения книги Фири Драйден наткнулся на строки, в которых говорилось о Зелье Тахель, и заявления о его свойствах показались ему захватывающими. Драйден читал об этом и других зельях раньше в странном небольшом труде алхимика Франца Джута "Эликсир пророков", где оно упоминается как "Ключ Поэта". Узнав о сходстве между рассказами Джута и Фири, Драйден решил выяснить, как изготавливается Зелье Тахель. Однако у Фири была обескураживающая привычка обходить стороной или полностью игнорировать то, что больше всего интересовало Драйдена. Он был характерно немногословен в отношении Зелья Тахель и сообщил только следующее:

"Альхазред упоминает состав, называемый Зельем Тахель. Это препарат из различных химических веществ, который принимается внутрь и позволяет человеку в состоянии сна, а в редких случаях и телесно, посещать те места, где в прошлом обитали Древние и их слуги, и где они обитают сейчас. Принимающий зелье должен тщательно подготовиться к этому и полностью осознавать, что "Те, кто охраняет Путь", попытаются помешать его мирному возвращению. Написано, что иногда "Они" позволяют путешественнику вернуться, казалось бы, невредимым, но в сильно изменённом виде, так что даже самые близкие родственники могут его не узнать".

Бродяга в лохмотьях удерживал края потрёпанного воротника в тщетной попытке защититься от безжалостного холода. Мутно-зелёное горлышко бутылки дешёвого вина неуверенно выглядывало из потёртого заднего кармана — замена огня для бедняка в ветреную погоду. Шатаясь от двери к двери, бродяга постоянно останавливался, чтобы вытряхнуть воду из ботинок, которые, как и их владелец, когда-то знали лучшие времена.

Одинокая снежинка бесцельно пролетела сквозь резкий белый луч уличного фонаря и опустилась в грязно-серую слякоть, покрывшую потрескавшийся и разбитый тротуар. По пустынной улице проносился леденящий душу ветер, напевая заунывную панихиду по заброшенным и сгоревшим домам, что безмолвно стояли на страже мёртвой декабрьской ночи. Кирпичные скелеты служили немым и трагическим свидетельством некогда процветающего и дружелюбного района, который теперь был лишён всякой надежды на спасение, как и жалкая фигура, бредущая по его тёмным улицам.

Бродяга нашёл временное убежище от пронизывающего ветра и обжигающего холода в почерневшем и заброшенном продуктовом магазине. На самом деле внутри здания было не теплее, чем на улице, но, по крайней мере, ветер не мог проникнуть в это место, окутанное тенью. Присев на корточки, бродяга ожесточённо растирал онемевшие руки, прежде чем дотянуться до бутылки. Он тихо выругался под нос, увидев, как мало осталось драгоценной жидкости. Грязная левая рука пошарила в кармане и извлекла металлическое содержимое… сорок семь центов! Бродяга снова выругался, на этот раз более громко, пересчитав все свои земные богатства. Одна слезинка скатилась по его немытой щеке и исчезла среди щетины на подбородке. Он осторожно положил свои деньги обратно в карман, служивший ему сейфом. Ветер снаружи завывал жуткие песни. Бродяга проглотил последний глоток вина, позволив ему на мгновение задержаться на языке, давно потерявшем способность различать тонкие вкусовые оттенки. Выбросив пустую бутылку в грязную канаву за пределами своего убежища, бродяга улёгся, чтобы дождаться мрачного рассвета и счастливой перспективы горячего завтрака на кухне Армии Спасения. Он не слышал шагов подкравшейся сзади фигуры и не почувствовал боли, когда игла шприца вонзилась ему в спину, быстро лишив его сознания.

Высокий мужчина, одетый во всё чёрное, перешагнул через бесчувственное тело и вышел на улицу. Он с довольной ухмылкой наблюдал, как чёрный "Мерседес" обогнул угол и осторожно приблизился к нему. Когда автомобиль остановился рядом с ним, водитель вышел, отрывисто кивнул, и оба мужчины вошли в тёмный магазин. Оттуда они вынесли не сопротивляющегося человека, которого аккуратно положили на заднее сиденье автомобиля. Машина отъехала от бордюра и скрылась в мерцающей ночи.

Чуть более двух часов спустя "Мерседес" был благополучно припаркован в гараже большого нео-георгианского дома, который Спенсер Драйден построил для себя в Блумингбурге. Оба похитителя сидели, потягивая из бокалов небезызвестный дорогой бренди. Напряжённое молчание выдавало их тревогу и вину за совершение поступка, к которому они не были приспособлены ни убеждениями, ни воспитанием. Мужчина пониже ростом, Джон Венделл, едва мог скрыть дрожание рук, которые грозили в любой момент пролить бренди ему на колени. Драйдену огромным усилием воли удавалось сохранять внешнее спокойствие, хотя его бурные эмоции опровергали внешнее хладнокровие. Используя обе руки, Венделл наконец сумел осушить свой бокал и нарушил тишину.

— Я действительно не могу в это поверить, знаешь ли! Я имею в виду, что мы опустились до уровня обычных преступников… Похитителей!

— Fiat experimentum in corpore vili! — пробормотал Драйден.

— Что? — спросил Венделл, и озадаченное выражение появилось на его лице. — Что, чёрт возьми, это значит?

— Древнее латинское изречение, — ответил Драйден, пристально глядя на своё искажённое отражение на дне бокала. — Оно означает просто: "Пусть эксперимент будет проведён на бесполезном теле". Разве не это мы собираемся сделать?

Венделл достаточно успокоился, чтобы наполнить свой бокал, не проливая бренди мимо. После нескольких глотков он произнёс с явным оттенком грусти в голосе:

— Теперь мы играем в Бога! Неужели всё так и должно быть?

Драйден ответил мягким, хорошо отрегулированным тоном, хотя и отчаянно пытался сохранить контроль над собой. Рационализация давалась ему легко — так и должно было быть, когда он прекрасно знал, что для их сегодняшнего поступка нет законных оправданий.

— Ты не хуже меня знаешь, что нам нужен подопытный пациент, прежде чем мы осмелимся использовать Тахель самостоятельно. Ты также знаешь, что подобные вещи должны делаться тайно; люди склонны неправильно понимать поступки такого рода. Ты помнишь случай, который привёл доктора Реймора на каторгу в Лионе сразу после войны? Эти узколобые имбецилы уничтожили дело всей жизни великого человека. Ты хочешь, чтобы вся наша работа пошла насмарку? Ты хочешь, чтобы я выступил перед публикой и объявил, что мы экспериментируем с наркотиком, расширяющим сознание, по сравнению с которым ЛСД покажется кофеином? Ты думаешь, невежественная мелкобуржуазная публика готова к Ключу Поэта?

Венделл не пытался ответить. Он напряжённо думал о том, что, возможно, было ужасной ошибкой заводить эксперимент так далеко. Одно дело — рискнуть самому или даже попросить кого-то рискнуть за тебя, если это будет добровольно, но похищать человека и заставлять его участвовать в сомнительных опытах было хуже, чем преступление — это было безумием.

Драйден поднялся с кресла и без единого слова направился к лестнице. Венделл не заметил его ухода, пока Драйден не повернулся на первой ступеньке и не произнёс:

— Мы начинаем завтра! Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать сейчас, Джон. Ключ у нас есть, осталось только открыть дверь. Я верю, что всё сложится хорошо. Спокойной ночи!

То, как Драйден медленно поднимается по лестнице и исчезает из виду в полумраке второго этажа, напомнило Венделлу фильм, который он когда-то смотрел. Возможно, Хичкока… а может, Полански. Он выкинул эту сцену из головы и обратился к бутылке бренди на столе. Даже с искусственным расслаблением от алкоголя прошло много часов, прежде чем Венделл погрузился в сон.

Они приступили к работе рано утром следующего дня. Драйден отсчитал 380 зёрен основного вещества из Исбаны и без особого труда изготовил Тахель — по крайней мере, он надеялся, что это было Зелье Тахель. Получившийся продукт представлял собой густую, липкую, зелёную субстанцию и источал тошнотворную вонь, как мёртвая туша животного, пролежавшая несколько дней под палящим солнцем. Запах был настолько сильным, что Драйден и Венделл отступили в сад, чтобы вдохнуть чистый холодный воздух.

Они обсуждали, как ввести Тахель в организм своего подопытного. Драйден отметил, что Франц Джут утверждал, что Тахель растворим в большинстве жидкостей, и предложил поместить небольшое количество препарата в стакан с красным вином, чтобы он растворился, если возможно, и дать выпить эту смесь изголодавшемуся по алкоголю бродяге. Венделл согласился.

Накануне вечером Драйден дал подопытному сильное успокоительное, и его действие не ослабевало почти двенадцать часов спустя. Венделлу пришлось практически на руках нести невменяемого бродягу в подвальную комнату, которую Драйден спроектировал и построил с единственной целью — удовлетворить свои амбиции.

Драйден знал о неизбежной гибели, которая постигла Халпина Чалмерса, когда тот пренебрёг необходимыми мерами предосторожности перед своей безрассудной авантюрой. Не то чтобы Драйден знал наверняка, что Чалмерс получил Ключ Поэта, но такая возможность существовала. Однако он точно знал, что Чалмерс пытался подобным образом нарушить законы и естественные барьеры, регулирующие ограниченное представление человечества о пространстве, времени и… внешнем мире.

В подвале у Драйдена не было ни одного прямого угла. Даже пол был изогнут, хотя для глаз и органов чувств кривизна была настолько незначительной, что никто не мог её заметить. Все углы, как на полу, так и на потолке, скруглялись. Комната имела пять стен и пятиугольную форму. Это практическое предубеждение против прямых углов распространялось и на единственный предмет мебели в комнате — надувное пластиковое кресло в стиле, ставшем популярным в последние несколько лет. Пока Венделл усаживал подопытного в кресло, Драйден занимался последними приготовлениями для эксперимента.

По неровному кругу вокруг кресла он разложил пятиконечные камни, найденные в заброшенной деревне в Мауке. Промежутки между камнями он окропил Эликсиром Тиккун из маленького серебряного кувшина. Эликсир был взят из источника святой воды в римско-католической церкви Богоматери Успения в Мидлтауне. Синим мелом Драйден начертил дюжину или около того эзотерических символов, которые составляли защитный ритуал из формул Кран-Веля. Ближе к центру круга он написал традиционные иудео-христианские слова силы: Адонай, Шаддай, Элохим, Саваоф и Тетраграмматон.

Убедившись, что всё готово, Драйден налил смесь Тахеля и вина в большой оловянный кубок и поднёс его к губам ничего не подозревающего субъекта. Тот шумно сглотнул, и тонкая струйка поганого варева потекла по подбородку алкаша и попала на его грязную рубашку. Несколько секунд он яростно кашлял, а затем его тело расслабилось. Драйден и Венделл сидели на полу: первый внимательно следил за каждым движением испытуемого, а второй что-то сосредоточенно писал в блокноте.

Дыхание субъекта было глубоким и регулярным, что создавало впечатление, будто человек находится в глубоком сне, а не в каком-то химически вызванном трансе. Пятнадцать минут прошли без каких-либо событий. Но вдруг без предупреждения испытуемый резко выпрямился в кресле, его глаза широко раскрылись, дыхание стало учащённым. Затем он начал дико молотить воздух руками, словно бился о какой-то невидимый барьер. Драйден вскочил на ноги, готовый силой удержать субъекта, если тот попытается выйти за пределы круга. Но эти движения бродяги прекратились также неожиданно, как и начались. Испытав потрясение, Драйден и Венделл продолжили наблюдение.

Прошла ещё четверть часа без каких-либо происшествий. Затем подопытный вновь задёргался, но не так сильно, как в первый раз. Почти во всех отношениях его поведение выглядело таким же странным.

Казалось, прошло несколько часов, хотя на самом деле — не более десяти минут, прежде чем началось что-то серьёзное. Субъект начал говорить. Сначала бессмысленные обрывки. Воспоминания и обрывки разговоров. Названия мест и имена людей из юности бродяги. А потом среди безнадёжно путаных слов, которые потоком лились из уст субъекта, стала проступать какая-то пугающая связность.

— … Я… в этом месте… Боже мой!.. Я… в аду… эти существа… это должно… под морем… могу слышать это… пение… ко мне… пение… зовут меня… Р'льех… называют Р'льех… чёрная слизь… как здания… они называют его Р'льех…

Драйден почувствовал, как по его позвоночнику пробежала электрическая искра. Венделл пытался заговорить, но, похоже, не мог найти нужных слов. Наконец Драйден поднялся на ноги и начал задавать вопросы.

— На что это похоже? Ответь мне, парень, на что похожа архитектура?

Время тянулось медленно. Секунды проходили как целая жизнь. Только тяжёлое дыхание испытуемого было слышно в атмосфере, наполненной тихим ожиданием. Затем…

— Башни повсюду… не видно, где они заканчиваются… грязь повсюду… большие… как небоскрёбы… покрытые водорослями… гигантские гробницы…. Он в гробнице…

— Кто он? — спросил Драйден, бросив торжествующий взгляд на Венделла.

— Тот, кто видит сны! — последовал загадочный ответ.

— Как его зовут? — вскричал Драйден, в его голосе слышались нотки раздражения.

— Он знает, что я здесь. Он чувствует это. Вот они. Они видели меня.

Глаза субъекта ужасно выпучились, как будто они напрягались, чтобы выпрыгнуть из своих глазниц. На висках и лбу бродяги опасно выделялись непрерывно пульсирующие вены. Драйден услышал, как Венделл пробормотал что-то о том, что субъект выглядит так, будто у него вот-вот случится инсульт.

— Кто… они? — требовательно спросил Драйден.

— Слуги Дагона. Они из глубин, которые ждут того, кто видит сны.

— Кто ждёт? Как, чёрт возьми, его зовут? — закричал Драйден, хотя уже знал ответ.

— Они поют о нём… они хотят… чтобы я присоединился… к ним в пении… Восхвалять его… разве вы не слышите… они зовут меня… ради любви к Богу… Нет!.. Нет!..нет богов, кроме Древних… придёт время… как и прежде… Пх'нглуи мглв'наф Ктулху Р'льех вгах'нагл фхтаган!..

Последняя варварская строка, с её совершенно нечеловеческим синтаксисом и грубым оскорбительным произношением, поразила Драйдена с силой удара кувалды. Полная чужеродность этой фразы и так вызывала тревогу, но манера, в которой она была произнесена, придала ей ещё больший ужас. Драйден и раньше слышал, как кто-то говорил в таких же экстатических, почти религиозных тонах. Но тогда голос принадлежал молодой женщине на собрании возрожденцев, которая считала себя излеченной от злокачественного рака благодаря заступничеству целителя веры, это не было голосом одурманенного алкоголика, находящегося в нечестивом общении с подводными рабами зловещего, внеземного разума.

Субъект, казалось, уснул, и Драйден был уверен, что действие Тахеля прошло. Венделл написал ещё несколько строк в своём блокноте, а затем порылся в куртке в поисках карманных часов, которые всегда носил с собой. Он отметил время в журнале.

— Ровно сорок девять минут, как он принял Тахель, — провозгласил Венделл.

— Что ж, мы не получили каких-то конкретных знаний, но мы убедились, что Ключ эффективен. Это самое важное.

— Сколько Исбаны ты использовал? — спросил Венделл, поднимаясь на ноги.

— Только десять зерён. Это оставляет нам более трёх четвертей унции, а я переработал только горсть.

— Что насчёт нашего друга? — поинтересовался Венделл, жестом указывая на неподвижного человека в кресле.

— Мы вернём его наверх, в комнату, в которой он был прошлой ночью. Там нет телефона, а дверь запирается снаружи. Когда он проснётся, ты зайдёшь и сообщишь ему, что он был найден без сознания полицией и доставлен сюда для лечения. Скажешь ему, что это частная клиника и он находится здесь, чтобы принимать лекарство. Это самое подходящее объяснение.

— Мне это не нравится, Спенс. Мне это ни капельки не нравится, — пожаловался Венделл.

На следующее утро Драйден проснулся с пульсирующей головной болью. Скорее всего, её вызвало неумеренное количеством бренди, которое он выпил накануне вечером с Венделлом. Но его также беспокоило отношение Венделла к их эксперименту, и это ничуть не облегчало боль Драйдена. Становилось всё более очевидным, что у его партнёра проявляются все симптомы классического случая трусости. Драйдену следовало прояснить свою позицию, отступать было уже поздно. Вся эта история произошла потому, что любопытства Венделла хватало на трёх человек, а теперь он вдруг стал подчиняться капризным призывам своей совести. Драйден проглотил две таблетки аспирина и понадеялся, что головная боль пройдёт до того, как настанет время для второго эксперимента с Ключом Поэта.

Он нашёл Венделла внизу, очевидно, ничуть не пострадавшего от вчерашних излишеств. Более того, казалось, что Венделл пребывает в нехарактерно приподнятом настроении. Драйден искренне надеялся, что его друг преодолел угрызения совести. Сердечно поздоровавшись с Драйденом, Венделл сообщил ему, что субъект вполне здоров и искренне убеждён, что находится в больнице. В качестве меры предосторожности Венделл использовал вымышленное имя, когда представлялся, и посоветовал Драйдену сделать то же самое.

После завтрака из бекона, яиц и чёрного кофе они спустились в причудливо оформленную подвальную комнату, где их ждал субъект, не подозревающий, какую роль он играет в плане Драйдена и Венделла. Он сидел, как и прежде, в надувном кресле и с недоумением посмотрел на них, когда те вошли.

Венделл самым спокойным и уверенным голосом представил Драйдена:

— Сэр, я хочу познакомить вас с доктором Льюисом Норманом. Он отвечает за нашу программу по злоупотреблению алкоголем.

Старик оглядел Драйдена с ног до головы, словно раздумывая над покупкой костюма, который носил Драйден. Хотя его глаза были налиты кровью и слезились, в них, как показалось Драйдену, был отблеск врождённого интеллекта, который показался ему угрожающим. Закончив внимательно изучать Драйдена, бродяга спросил хриплым голосом, который не мог скрыть недоверия и враждебности:

— Это городская больница или как? Как долго мне придётся оставаться в этом заведении?

— Пока вы не вылечитесь или мы не решим вас освободить, — холодно ответил Драйден.

— Что это за место, чёрт возьми? Ни одного окна, и эти смешные камни на полу. А посмотрите на это чёртово кресло!

Драйден выбрал более тактичный подход, который, как он был уверен, заинтересует низменную натуру алкаша.

— Не нагружайте себя мыслями, не волнуйтесь об этом. Если вы будете активно сотрудничать с нами, то ещё до конца недели вы вновь окажетесь на свободе. И, добавлю, с двумя сотнями долларов в кармане, которыми вы сможете распоряжаться по своему усмотрению. Можете напиться до чёртиков, нам всё равно. Итак, что вы выбираете?

Бродяга обдумывал ситуацию в течение минуты, прежде чем принять решение.

— Окей! Я с вами до конца, даже если не знаю, что вы задумали.

— Отлично! — обрадовался Драйден. — Я как раз думал, что вы увидите правильные перспективы, если получите денежное вознаграждение.

Венделл велел испытуемому удобно откинуться в кресле и расслабиться. Драйден протянул ему оловянный кубок со смесью Тахеля и красного вина, велев выпить всё. Проглотив всё содержимое кубка, старик побледнел лицом, и между приступами кашля начал непристойно рассуждать о возможном происхождении вина. Драйден и Венделл терпеливо слушали грубую, но приятную болтовню бродяги, пока его подбородок не опустился на грудь. Тахель подействовал через пять минут, и Венделл послушно записал этот факт в свой блокнот.

Четверть часа спустя субъект с поразительной ловкостью вырвался из кресла, и обоим мужчинам пришлось силой усмирять его. Они удерживали его, ожидая, что надувное кресло в любую секунду разорвётся и сдуется, пока сильный припадок подопытного не прошёл. Второй приступ последовал по уже очевидной схеме и, хотя он не был таким сильным, как первый, всё же от исследователей потребовались огромные физические усилия, чтобы удержать старика на кресле. Прошло десять минут, и затем появилось полуясное бормотание, которого Драйден и Венделл так ждали. Наконец… прорыв.

— Замерзаю… едва могу идти… снег… слишком глубокий…

— Где ты? — спросил Венделл, не отрывая глаз от своего блокнота.

— Не знаю… горы… на уступе… снег падает… Господи, как холодно…

Драйден бросил удивлённый взгляд на Венделла, который только покачал головой и прошептал:

— Может быть, Ленг! Или Кадат! Я не могу быть уверен без более конкретных географических деталей. Я полагаю, что это…

Его прервали на полуслове.

— Пещера! — воскликнул субъект. — Из неё выходят красные огни… недалеко…

— Заходи в неё, — приказал Драйден.

— Ступени уходят вниз… не видно дна… Лестница делает поворот… всё разбито…

— Спускайся, — приказал Драйден. — До самого дна.

Секунды томительно тянулись, становясь минутами, а от подопытного не поступало никаких сообщений. Драйден почувствовал раздражающие струйки пота, стекающие по шее и пачкающие белый воротничок. Глаза Венделла судорожно перебегали с испытуемого на Драйдена, на блокнот, где он делал какие-то пометки, а затем вновь на испытуемого. С некоторым трепетом Венделл заметил, что бродяга не пошевелил ни одним мускулом, и его веки не дёргались. Даже дыхание, казалось, полностью прекратилось. Венделл нервно поднял одну из слабых рук испытуемого и пощупал пульс.

— Очень слабый, но устойчивый, — заметил он Драйдену.

Из сжатых губ старика вырвался протяжный свистящий звук, его глаза открылись, а губы слегка дрожали, как будто он напрягался, чтобы что-то произнести.

— Что это? — спросил Венделл.

Ответа не последовало. С глубокими болезненными вдохами, грудь старика вздымалась в неровном ритме. Его лицо казалось ещё более старым, чем прежде, и было испещрено тёмными морщинами. Драйден не мог не заметить сходства этого смертельно опасного лица с резными масками, которые носили артисты в греческих драмах. Затем, совершенно неожиданно, субъект заговорил, и слова, произнесённые безжизненным монотонным голосом, передавали зловещее послание.

— Здесь погибли люди! — категорично заявил он.

— Что! Откуда ты… откуда ты знаешь? — пролепетал Венделл, его голос был надтреснутым и визжащим. Ответа не последовало, кроме дыхания одурманенного субъекта. Драйден бесстрастно наблюдал, как Венделл поднялся на ноги и повторил своё требование:

— Скажи мне, чёрт возьми! Откуда ты знаешь?

Лицо старика расплылось в ухмылке, обнажив два ряда гнилых, почерневших зубов, которые безумно наклонились во все стороны, как два ряда заброшенных, изъеденных временем надгробий. Это была ухмылка без тени юмора, и Венделл бессознательно отпрянул на несколько шагов.

— Откуда я знаю? — сказал субъект таким же визжащим голосом. — Я стою над их трупами.

Драйден почувствовал, как сжался его желудок. Субъект продолжал.

— По одежде они похожи на европейцев или американцев. Я бы сказал, что они умерли насильственной смертью… и недавно.

Что-то шло не так, ужасно не так, и Драйден знал это. Он видел, что субъект больше не говорит своим обычным невнятным языком и не использует жаргон типичного алкаша-бездельника, которыми изобилует каждый большой город. На уровне инстинктивного чутья Венделл тоже пришеё к выводу, что что-то идёт не так, и уже собирался потребовать, чтобы Драйден покончил со всем этим делом прямо здесь и сейчас. Но прежде, чем он успел высказать своё разочарование, Драйден встал.

— Попытайтесь узнать их имена, — слабо приказал он.

— Есть кое-какие бумаги, но они испортились вместе с гниющей плотью. Подождите… Что-то вижу! Это металлический диск… военный жетон. Я почти могу разобрать имя… Майор Артур Ю. Макфадайн… 4-й Катангский полк паракоммандос. Похоже, что этот парень воевал на стороне Мойсе Тшомбе во время гражданской войны в Конго.

Венделл не мог больше скрывать свой растущий страх и воскликнул:

— Боже мой, Спенс. Мне это совсем не нравится. Послушай, как он говорит.

Драйден не слушал, его мысли были заняты чем-то другим. Макфадайн. Имя было так чертовски знакомо, что Драйден чувствовал: где-то в глубине его сознания таилось знание о том, кто такой Артур Макфадайн. И, что ещё важнее, какое отношение он имеет ко всему этому.

Его размышления были прерваны сообщением субъекта:

— Я продолжаю спуск. Здесь больше ничего нельзя узнать. Кстати, эти двое мужчин, похоже, были застрелены, когда поднимались по этой лестнице.

Взволнованный Джон Венделл расхаживал взад и вперёд по кругу, что-то тихо бормоча про себя. Драйден был полностью убеждён, что Венделл из-за своей нервозности собирается всё испортить. Он уже собирался сказать Венделлу, чтобы тот заткнулся и сел, когда Венделл резко развернулся и воскликнул:

— Я понял. Боже, я понял!

— О чём ты говоришь?

— Макфадайн, вот о чём я говорю. Я был уверен, что слышал это имя раньше, а теперь вспомнил.

— Я и сам думал о том же, — сказал Драйден с лёгким удивлением.

— Разве ты не помнишь? Он был тем знаменитым ирландским учёным, который исчез несколько лет назад.

— Точно! Теперь я вспомнил. Он отказался от кафедры в Дублинском университете, чтобы отправиться на службу в Африку. Катангское отделение, вот что это было. Все думали, что он сошёл с ума. Он написал книгу о своих приключениях, но я не могу вспомнить название.

Драйден сделал паузу, чтобы взглянуть на подопытного, прежде чем спросить Венделла:

— Я как-то слышал, что он отправился в Азию на поиски какого-то затерянного города. В том числе и на территории Красного Китая. Знаешь что-нибудь об этом?

— Похоже, что он нашёл его, — ответил Венделл.

— Думаю, да. Интересно, кто это был с ним.

— Твоё предположение не хуже моего, но есть одна вещь, в которой я совершенно уверен. Место, где они умерли, и где наш друг находится во время своего астрального путешествия, — это Цимму-Лкка, один из форпостов Ленга. Фон Юнцт упоминает о нём в "Безымянных Культах", и тот оккультист, которого я встретил в Париже, Морхайм — так его звали — говорил мне об этом. На самом деле Морхайм был связан с неофашистом по имени Крамер, автором странной книги под названием "Багровая эпоха".

Книга представляла собой невероятно бессвязное попурри из арийского расизма, призывов к возрождению средневековой феодальной системы и фанатичных увещеваний к народам Европы подняться и вести священную войну против большевизма. Эта книга могла бы стать копией "Мифа двадцатого века" Розенберга, за исключением одного тревожного элемента. Крамер неоднократно упоминает Великих Древних, как вступающих в период новой активности, призванной окончательно отнять у человечества власть над Землёй. Крамер был убеждён, что единственной альтернативой поражению и порабощению Древними является развитие Высшей Расы Магов. Естественно, по мысли Крамера, только нордические народы были способны справиться с этой задачей.

Всё это достаточно странно, но вот что особенно удивительно. И Крамер, и Макфадайн разыскивались по подозрению в краже копии "Безымянных Культов" Деланкура. На следующее утро после кражи они оба вылетели из Брюсселя рейсом в Индию. Насколько мне известно, ни одного из них с тех пор не видели. Можно предположить, что второе тело принадлежит Крамеру. Знаешь, это просто…

Что бы Венделл ни собирался сказать, он не смог. Драйден заметил, что глаза Венделла внезапно остановились на лице подопытного за долю секунды до того, как слова замерли в его горле. Ничего не говоря, Венделл шагнул к испытуемому. Наклонившись, он пристально всмотрелся в пустые глаза старика. Драйден с недоумением наблюдал, как лицо Венделла становится бледным. Рот Венделла беззвучно раскрылся, и он, как пьяный, попятился через всю комнату в направлении единственного выхода из подвального помещения. У подножия лестницы он повернулся и закричал почти истерически:

— Его глаза! Спенс, не смотри ему в глаза!

Затем он побежал вверх по лестнице. Через несколько мгновений Драйден услышал, как за Венделлом захлопнулась входная дверь.

Где-то в глубине души Драйден ощутил страх, который неумолимо распространялся по его телу, подобно раковой опухоли. В горле быстро пересохло, и он не мог даже глотать. Его лоб покрылся холодным потом, а руки стали влажными и онемевшими.

Всё это происходило с ним из-за страха. Драйден пытался заставить себя понять, что причина только в страхе и ни в чём больше. Он должен был повторять себе это. Страх… страх перед тем, что заставило Венделла в безумном ужасе выбежать из подвальной комнаты. Страх перед тем, что Венделл увидел в этих налитых кровью глазах… глазах, в которые Драйден не решался посмотреть. Страх перед теми вещами, с которыми он имел глупость связаться, когда так много других исследователей погибли из-за них. Имена мелькали в сознании Драйдена и так же быстро исчезали. Чалмерс, Блейк, фон Юнцт, Энджелл, Джеффри, Венди-Смит, Картер, Альхазред… и сколько их ещё? Все они исчезли, потому что вступили в полуночные области мысли и деятельности, которые не терпят небрежности.

Драйден заставил себя оглядеть комнату. Ничего не изменилось. То есть, ничего физического, но он знал, что произошла какая-то тонкая трансформация. Если не физическая… то психическая. Он винил в этом своё воображение. Обстоятельства, подобные этим, отчаянно рассуждал он, могут привести самых прагматичных и рациональных людей к самым диким фантазиям. Был только один способ решить эту проблему, и это следовало сделать.

Драйден поднялся на слабые ноги. Он двинулся, как марионетка, к месту, где в чёрном, похожем на шар кресле сидел испытуемый. Драйден устоял на ногах, опираясь на податливые резиновые ручки кресла. Приблизив своё лицо к лицу испытуемого на несколько сантиметров, он уставился в пустые, идиотские глаза. Драйден подавил крик.

Драйден лежал на смятых одеялах на своей кровати. Бледное солнце пробивалось сквозь тёмный силуэт гор Шаванганк, разгоняя теневые остатки ночи, упорно задерживающиеся в сосновых лесах внизу. Двойной грохот охотничьего ружья гулким эхом прокатился по склонам, заставив лесных существ с сонными глазами броситься в свои норы.

Драйден пытался удержать свой разум от постоянного погружения в ужас, но знал, что это бесполезно. Ужас будет возвращаться снова и снова, мучить его по ночам и преследовать в часы бодрствования. Как, даже если бы он прожил десять тысяч жизней, он мог бы изгнать воспоминания, которые однажды доведут его до безумия?

Образ ужаса снова начал формироваться в его сознании. Драйден хотел бороться с ним, полностью уничтожить его в какой-то самовнушённой амнезии, но знал, что это будет бесполезный манёвр. Драйден погрузился в воспоминания, не сопротивляясь. Он чувствовал затхлое, прогорклое дыхание бездомного человека, когда наклонился ближе, чтобы заглянуть в остекленевшие глаза. Его рука коснулась руки субъекта, и он импульсивно отпрянул, вздрогнув. Кожа покойника была холодной и гладкой, как мрамор. На этот раз Драйден намеренно коснулся руки испытуемого. Она была как лёд, а кончики пальцев казались синеватыми и обмороженными.

Всё это происходило так медленно — с ним самим как с незатронутым наблюдателем, но в то же время участником событий — как мираж, снятый в замедленной съёмке. Драйден вспомнил сцену с гробом в классическом фильме Карла Дрейера "Вампир" и угрюмые, сновидческие картины художников-пуантилистов Жоржа Сёра и Поля Синьяка. Несмотря на кажущуюся отстранённость от происходящего, Драйден остро, болезненно ощущал, как холод от трупа обжигает его кожу. Драйден сделал слабую попытку вырваться из тисков воспоминаний, но упал назад, влекомый вниз неоспоримой, злобной силой.

Это был страх, который он помнил наиболее ярко. Это была не двусмысленная человеческая эмоция, она была реальной, она существовала так же физически конкретно, как камень. В короткой вспышке интуиции Драйден понял, что страх был не только его личным — каким-то образом страх также исходил от субъекта, соединялся со страхом Драйдена и усиливался. Он чувствовал себя вправе верить, что этот огромный невидимый ток отрицательной энергии может убить его, разорвать его душу и смять её, как алюминиевую фольгу. Оставался только один способ подавить свой ужас. В его голове всплыла фраза Ницше: "То, что меня не уничтожает, делает меня сильнее!" Драйден должен был посмотреть в эти глаза.

Глаза… отражение, которого не должно было быть. Отражение не тошнотворно зелёных стен подвала и не лица самого Драйдена, выглядывающего из водянистых выпуклых глаз покойника, а чего-то другого. Драйден увидел кристалл, светящийся изнутри ярким светом, расточительные волны багрового света разливались по зловещему фону и освещали его. За симметричным совершенством кристалла в огромной дали исчезали пустынные, разрушенные временем строения. Там, где порождённый кристаллом свет сдерживал надвигающуюся черноту, Драйден не мог обнаружить никаких признаков жизни. Широкие улицы и узкие переулки были завалены обломками. Драйдена охватило гнетущее чувство одиночества и бесполезности. Вот и всё, что осталось от Цимму-Лкка, забытого форпоста доисторического Ленга. Навсегда запечатанный в чёрных пустотах под поверхностью земли, освещаемый лишь каким-то чудом функционирующим остатком давно ушедшей науки.

Внимание Драйдена привлёк кристалл. Он становился всё больше. Нет, ближе. Объект, вернее, его астральная форма, приближалась к Драйдену. Одна сияющая грань быстро заняла всё поле зрения. А внутри, с удивлением заметил Драйден, что-то двигалось. Что-то, частично скрытое клубящимися нитями красного тумана. Фигура, определённо гуманоидная, сделала лёгкий жест, и облака рассеялись, открыв человека в потрёпанной одежде с исхудалым, насмешливым лицом. Контуры лица не давали никаких подсказок о расовом типе этого человека. Драйден догадался, что это гибрид с преобладанием азиатской крови. Издевательская, сардоническая улыбка исказила древние, жёлтые черты лица, а тонкие, бескровные губы шевелились в беззвучной речи. Затем прозвучали слова, которые Драйден не мог, не должен был услышать. Ибо, двигаясь в унисон со ртом отражённого существа, подопытный заговорил.

— Ты мой! — сказал он. — Мой для славного возвращения Владыки Йог-Сотота. Скоро звёзды займут правильное положение, и мой Хозяин вернётся в…

Драйден почти ничего не помнил о своём безумном бегстве из дома. Он бесцельно бежал через леса и поля, граничащие с его владениями. Неоднократно он спотыкался, его одежда изорвалась, а лицо и руки покрылись царапинами. Наконец он упал, обессилев и задыхаясь. Драйден не знал, сколько времени он пролежал, не обращая внимания на холод, глядя вверх на подмигивающие несимпатичные звёзды.

Откуда-то, из какого-то скрытого резервуара сил, он набрался смелости и вернулся в дом. Он не сразу спустился в подвал. Сначала он закутался в тяжёлое шерстяное одеяло и налил себе несколько рюмок крепкого бренди, чтобы побороть дрожь и избавиться от тупой боли в костях. Почувствовав себя немного лучше, насколько позволяли обстоятельства, он с опаской спустился по лестнице. Он обнаружил, что субъект мёртв, его безжизненное тело распростёрлось по периметру круга. Драйден почувствовал лёгкое отвращение от того, что не чувствует угрызений совести. Он оставил тело там, где оно лежало, и поднялся в свою спальню.

Было почти три часа дня, когда Драйден проснулся. Он не мог даже предположить, сколько раз он заново переживал ужасные события предыдущего вечера в этих мучительных, повторяющихся кошмарах. Он задавался вопросом, как часто человек может быть подвержен одному и тому же сну, или, точнее, сну-памяти, в течение одной ночи.

Пока Драйден брился, он переключил своё внимание на более насущные и прагматичные проблемы. Проблема утилизации трупа в подвале казалась не слишком сложной. У такого человека не было ни родственников, ни друзей, чтобы сообщить властям о его исчезновении. Даже если труп найдут, никто не сможет связать его с Драйденом. Он решил избавиться от трупа в ту же ночь, сбросив его с узкого моста на Тарбелл-роуд, который пересекает ледяные воды реки, змеящейся через лесные массивы долины Шаванганк. Сегодня заканчивался охотничий сезон, поэтому шансы на то, что бродягу случайно обнаружит какой-нибудь сонный деревенщина с винтовкой, будут практически нулевыми. Скорее всего, это случится ранней весной, а Драйден планировал быть в Европе задолго до этого.

Он уже собирался повернуть налево, чтобы пойти в кладовую за холстом и верёвкой, которыми можно было бы обернуть тело, когда услышал резкий металлический стук чего-то упавшего на пол. Звук безошибочно донёсся из комнаты, где лежал покойник. Драйден секунду колебался, прежде чем распахнуть дверь и шагнуть внутрь. Размышления о том, что он может найти в подвале, не могли подготовить Драйдена к той сцене, которая предстала перед ним.

Тело старика исчезло. В надувном кресле сидел Джон Венделл, его голова откинулась назад, глаза безучастно смотрели в потолок. Оловянный кубок лежал на полу, выскользнув из ослабевшей руки Венделла. На его коленях лежал вырванный листок из блокнота. Драйден поднял кубок и осторожно понюхал: от него исходил безошибочный запах Тахеля и вина. Он прочитал торопливые каракули на листке:

Кэтрин Уинтерс на мгновение остановилась на маленьком деревянном мостике и посмотрела на журчавший под ним Блейкс-Крик[31]. Свет тусклого октябрьского солнца мерцал на воде ручья, а туманный воздух Кингспорта наполняли ароматы осени. Она была счастлива, что осталась здесь после окончания туристического сезона, старый город с его причудливыми, старомодными обитателями просто очаровали её. Пройдя по Орн-стрит, Кэтрин, наконец, добралась до антикварного магазина. Мгновение поколебавшись, она вошла внутрь, закрыв за собой дверь. Внутри царила тишина, прохлада и полумрак, это место больше походило на гробницу забытого прошлого. Она медленно шла мимо покрытых пылью предметов, пока не остановилась у того, что искала. Протянув руку, она взяла небольшую картину в рамке и осторожно стёрла тонкий слой пыли со стекла.

От возникшей рядом с ней тени исходил аромат сирени.

— Здравствуйте, мисс Уинтерс, — булькнул тихий голос. — Вижу, картина заинтересовала вас.

— Так и есть. К счастью, моя мать прислала довольно щедрый чек, поэтому я могу побыть немного экстравагантной и позволить себе безрассудные траты.

Пожилая женщина улыбнулась толстыми розовато-лиловыми губами и провела тонкими пальцами по густым волосам.

— Матери такие чудесные создания, за некоторым исключением, — проворковала она флегматичным голосом, указав обкусанным ногтем на картину. — Его мать вообще не понимала.

— Вы сказали, что его звали Джереми Блонд?

— Да. Нервный молодой художник с тёмными печальными глазами и бледным безжизненным лицом. У нас в Кингспорте полно таких, но я никогда не видела, чтобы кто-то выглядел настолько измученным, бедняга.

— И это единственная его работа, которая у вас есть?

— Только она. Остальное забрала его мать, у неё тоже был какой-то одинокий вид. Она ненавидела, что её единственный ребёнок решил стать художником и поэтом. Но когда он исчез, а его тело так и не нашли, то его искусство было всем, что осталось ей в память о сыне. Но эту работу она так и не увидела, потому что он подарил её мне. Я нашла маленькую фоторамку и вставила в неё картину. Значит, вы решили купить её у меня?

— Да, пожалуй, — ответила Кэтрин, неохотно отдавая картину. — Это ведь почти как экспериментальная фотография, такая нечёткая и сюрреалистичная. Фигура на плоту, она окружена тенью или призрачным туманом? А парящие над ней твари, словно стая первобытных психопомпов, если это чайки, то почему они такие жуткие? Его работа обладает удивительным, уникальным стилем. Сколько ему было лет?

— Почти что ребёнок, мисс Уинтерс. Но он был не по годам развит и полностью поглощён своими странными книгами.

— Оккультными книгами?

— Да, так оно и было. Когда он только приехал, то приходил сюда в поисках старых изданий классической поэзии, биографий поэтов и тому подобного. Но затем его заинтересовали местные легенды. Он часто слушал истории того пьяного мужлана, что живёт на крыльце пустующего коттеджа, где раньше обитал Страшный старик[32].

Кэтрин подавила ликующую улыбку, когда пожилая женщина заворачивала картину в плотную бумагу.

— А Джереми тоже был поэтом, миссис Китс?

— Весьма своеобразным поэтом, как это часто бывает в нашем старом городке. Ах, подождите-ка минутку, — она достала большой запылённый гроссбух, открыла его на середине и вынула сложенный лист бумаги, который протянула Кэтрин.

— Я добавлю это к вашей покупке. Он назвал его одним из своих "шекспировских сонетов", и, конечно же, это было таким же бредом, как и всё, что писал старина Уилл. Если можно так выразиться.

— Можно, — разрешила Кэтрин, аккуратно разворачивая листок. — Бумага выглядит такой древней и так необычно пахнет.

— Да, как-то раз он нашёл коробку, набитую писчей бумагой прошлого века, и был просто в восторге. Как же он тогда сказал? "Старинная бумага, на которой я буду писать свои старомодные стихи", что-то в этом роде. Вы когда-нибудь читали Оскара Уайльда, мисс Уинтерс? Так вот, Джереми выражался в манере, напоминавшей мистера Уайльда. Он принадлежал к другому времени и был слишком молод, чтобы казаться таким старомодным, в этом и заключался его парадокс. И вот однажды его забрали у нас, но кто, как и почему, мы никогда не узнаем. Есть многое на свете, что нам неведомо, мисс Уинтерс, не сомневайтесь.

Женщина забрала наличные и протянула Кэтрин бумажный свёрток. Погружённая в свои размышления, девушка удалилась, прижимая к груди картину и листок со стихотворением. В такт счастливому биению сердца она легко шагала по мощёным улицам Кингспорта, а в небе за ней следовали смутные тени.

Она танцевала на тёмной воде, окутанная тенями и призрачным туманом, а высоко над ней вздымались силуэты отвесных утёсов Кингспорта. Солёные брызги морских волн окружали её лёгкой причудливой дымкой, в которой она могла различить очертания паривших фантастических тварей. Кэтрин вскрикнула, и те ответили ей приглушёнными завываниями. Она заплакала, ей хотелось увидеть бледные лица странных крылатых существ. Туман сгустился, окружив её плотной стеной, а затем потоком хлынул в задыхающийся рот и устремился к измученной душе. Она превратилась в такое же существо, парившее на волнах эфира.

Кэтрин проснулась от шума северного ветра, бившегося в окно её спальни. Она застонала ему в унисон, не желая стряхивать с себя остатки сна, но ветер был настойчив. В конце концов, она выбралась из постели, пошатываясь, подошла к окну и опустилась перед ним на колени. Шторы в её спальне никогда не были задёрнуты, поскольку ей нравилось наблюдать за ночным небом, уютно устроившись в своей кровати. Кэтрин смотрела на раскинувшуюся перед ней панораму овеянного легендами Кингспорта. Она приехала сюда на деньги, оставленные ей тётей, которая тоже любила искусство и поощряла поэтический талант Кэтрин. Услышав об этом очаровательном городке в Новой Англии, где процветало большое сообщество художников и поэтов, она приехала искать утешения после нелепого нервного срыва и в поисках вдохновения. Постепенно она снова начала сочинять, и в течение двух месяцев закончила черновик своего цикла сонетов.

Но Кингспорт дал ей нечто большее, чем просто вдохновение для творчества — богатое общение, которое ей нравилось всё больше и больше. Одним из его лучших источников стал "мужлан", о котором говорила миссис Китс, некий поэт по имени Уинфилд Скот[33]. Кэтрин встретила его в публичной библиотеке, где тот проводил целые дни за чтением, греясь и притворяясь, что пишет, хотя он уже много лет не публиковал новых работ. Ежемесячный чек обеспечивал ему достаточный запас алкоголя, помогавший бороться с личными демонами. Ночи же он проводил, завернувшись во множество одеял и спальных мешков на широком крыльце ветхого коттеджа, известного среди горожан как дом странного джентльмена, которого все называли "Страшным стариком". Поговаривали, что когда-то он был морским капитаном и на момент смерти достиг весьма преклонного возраста. Во время своих путешествий он научился неведомым ритуалам и тайным церемониям, и людям не нравились большие, причудливо раскрашенные камни, стоявшие в высокой траве его двора словно древние идолы.

Респектабельные жители Кингспорта недолюбливали Уинфилда, потому что он спал в месте, которого все избегали. Кэтрин устроилась на неполный рабочий день в маленькое кафе, скорее чтобы избавиться от скуки, чем ради денег, и у неё вошло в привычку забирать после смены остатки еды и относить их "одинокому поэту". Она находила его компанию приятной, а ум и эрудицию весьма богатыми, что совершенно не вязалось с его неряшливым внешним видом. И ко всему прочему, Уинфилд был знаком с молодым художником, который так таинственно исчез.

Кэтрин встала и подошла к висевшей над кроватью картине Джереми Блонда. Она коснулась пальцами изображённой на ней нечёткой фигуры на плоту, разглядывая пряди волос, выбившиеся из-под капюшона или погребального савана. Но были ли это волосы, или же лохмотья, а может вьющиеся лозы растения или морские водоросли? Она рассматривала небольшую стайку призрачных существ, парившую в тумане. Как странно, что они не имели чёткой формы. Возможно, это были чайки или большие летучие мыши, но разве бывают у летучих мышей такие бледные лица? Ей никак не удавалось сосчитать их количество, находя в тумане то семь, то десять существ. Как великолепно художник отразил их неземную грацию. Она с любопытством изучала плот. Был ли он составлен из гнилых брёвен, связанных вместе верёвками, или же это были большие раздробленные кости, оплетённые сетью обескровленных вен? Призрачная фигура стояла на самом краю плота, закутанная в мантию из сверкающего тумана и чернильно-чёрной тени.

Кэтрин ещё раз перечитала сонет, нацарапанный на листке старой бумаги. Работая до изнеможения над собственным циклом сонетов, она устала от стихотворной формы, но это произведение пленило её, и она произнесла его строки вслух:

Кэтрин брела сквозь недвижимый воздух, наслаждаясь остатками тумана, касавшимися её лица. Какой-то сверхъестественный инстинкт вёл её по извилистым улицам, тротуарам, и мостиками. Она чувствовала тяжёлый пульс дремлющего Кингспорта, его сокрытого во тьме сердца, о котором говорил Уинфилд Скот. Кэтрин ощущала присутствие призраков прошлого и будущего. Раздававшийся приглушённый скрип невидимых лодок, раскачивавшихся на волнах в гавани, напоминал стенания поглощённых морем душ. Она шла, спотыкаясь, погружённая в причудливые фантазии, по вымощенной булыжником узкой мостовой Харборсайда, мимо нависавших над улицей безмолвных домов. Кэтрин знала, что дальше на Фостер-стрит находится высокое и обветшалое здание, когда-то служившее Морской церковью[36], но теперь стоявшее заброшенным. Она медленно двинулась дальше по Уотер-стрит, к окутанной туманом гавани. Вдохнув тяжёлый запах морского воздуха, она ступила на гниющие доски старого причала.

Кэтрин добралась до конца причала, опустилась на колени и всмотрелась вдаль. Она ждала. Высоко в тумане виднелись смутные силуэты странных крылатых существ с бледными лицами. Её губы дрожали, ей хотелось позвать их. Стонавший ветер поднялся над водой, принеся с моря запах гнили… и чего-то потустороннего.

Плот выскользнул из тумана, и когда он приблизился к причалу, Кэтрин поняла, что картина Джереми Блонда не преувеличила неземную природу стоявшего на нём существа. Скорее, она точно передала его суть. Дрожа, девушка прижала ладони к влажному дереву и подалась вперёд, к призраку, остановившемуся всего в нескольких дюймах от неё. Фигура наклонилась к ней, её спутанные волосы извивались и переплетались с волосами Кэтрин. Призрачные когти сомкнулись на запястьях её дрожащих рук, когда мрачная тень устремилась через поры кожи, проникла в самую душу, изменяя плоть. Неестественным движением её рот растянулся, чтобы пропеть новые звуки, вырывавшиеся из горла.

Порождение чудесного кошмара отпрянуло. Кэтрин подняла своё бледное лицо к сумеречным существам, что ждали её в вышине. Расправив обретённые крылья, она взмыла в воздух и поплыла над тёмной водой, чтобы присоединиться к стае, парившей в туманном эфире.

Я прислонился к окну небольшого книжного магазинчика, листая в свете свечи том Джастина Джеффри и упиваясь его космическим безумием[42], когда заметил фигуру в тумане снаружи. Странная игра света и тени, танцующая в клубах тумана. Я увидел этого человека, эту женщину, и подумал, что мои глаза сыграли со мной злую шутку. Её лицо казалось совершенно неправильным, скорее звериным, чем человеческим. И то, как она с любопытством приоткрыла рот, вдыхая вечерний воздух, было совершенно неестественным. Она опустила голову и посмотрела в сторону окна, быть может, привлечённая пламенем свечи. Её губы изогнулись в жуткой улыбке, и пока я наблюдал за движением рта, туман сгустился, скрыв её лицо.

Прислушиваясь, я вернулся к книге, и услышал, как открылась дверь магазина. Внезапная волна холода пронеслась мимо меня, струйки тумана смешались с окружающим полумраком. Она приблизилась к тому месту, где я стоял. Искоса взглянув на неё, я увидел, что она делает вид, будто изучает названия книг на полках. Закрыв сборник Джеффри, я потянулся, чтобы вернуть его на полку, но её рука, коснувшись моей, перехватила книгу.

— Какая редкость, — сказала она, улыбаясь. — Он описывал такие прекрасные места, не правда ли?

— Он описывал кошмарные пейзажи, — рассмеялся я.

— Великолепные, — ответила она и процитировала по памяти следующий стих:

Я брёл сквозь влажный туман, тот странный туман, что держался уже два дня. По звуку портовых гудков я понял, что добрался до Харборсайда, и, оказавшись на Уотер-стрит, направился через ворота в восьмифутовой каменной стене к древнему дому. Окружавшие его искривлённые деревья были окутаны густым туманом. На широком крытом крыльце я различил тусклый свет фонаря и услышал тихий пьяный напев. Уинфилд Скот уже ждал меня.

— А, собрат-поэт, подойди же и раздели моё вино, или попробуй этот обалденный ром, он согреет тебя от ненавистного тумана. Ты выглядишь как человек, нуждающийся в поддержке, что с тобой случилось, сынок, как её зовут?

Я взял предложенную бутылку рома и сделал большой глоток.

— Она настоящий дьявол.

— Разве они не все такие? Расскажи мне подробности. Но аккуратнее с ромом, приятель, до моего следующего чека ещё целая неделя.

Пока я рассказывал о своей встрече, взгляд Уинфилда становился всё серьёзнее. Думаю, иногда он притворяется более пьяным, чем есть на самом деле, словно подыгрывая тому, что от него ожидали, будто он будет исполнять роль городского пьяницы. Он внимательно выслушал мою историю.

— Хммм, — произнёс он после долгой паузы, а затем поднёс ко рту бутылку с вином.

— Что? — спросил я.

— Говоришь, она появилась из этого прокля́того тумана, когда ты читал "Людей Монолита"[45]? Ты ведь читал вслух?

— Не знаю. Иногда я читаю вслух, особенно стихи. Мне нравится чувствовать слова на губах. А что?

— Джастин Джеффри был поразительным поэтом. Я уже предупреждал, чтобы ты не читал вслух некоторые его мистические стихи. Теперь ты знаешь историю этого парня, как он написал рукопись своей печально известной поэмы в состоянии полного сумасшествия, сидя возле про́клятого монолита. Призрачное место и призрачный разум, оба связаны в безумии. В таком состоянии, поверь мне, люди способны воспринимать необычное влияние извне. Сынок, мы с тобой как поэты слишком хорошо знаем о странных вещах, что просачиваются в наше воображение. Откуда же?

— Я уже слышал всё это раньше, твою теорию о всеобщем безумии поэтов.

— Не всё, есть разные степени безумия. Я же говорю о тех, что касаются странных космических областей. Ты сам немного писал и читал об этом. Это место, старый морской порт, принимает тех из нас, кто способен воспринимать влияние извне. Мы ощутили бархатистый поцелуй того безумия, что породило поэзию "Людей монолита" и "Аль-Азиф"[46]. При помощи особой алхимии мы обращаемся к языку, который наполнен энергией. В результате появляется поэзия, которая пробуждает воспоминания. Нам следует проявлять осторожность, читая подобные вещи вслух.

— Ладно, я знаю, к чему ты клонишь. Хочешь сказать, что я призвал эту ведьму, произнеся вслух слова стихотворения безумного поэта?

— Ты схватываешь на лету. Пойдём, я хочу показать тебе кое-что интересное.

Я помог Уинфилду подняться. Он неуклюже доковылял до двери древнего жилища и толкнул её.

— Не думаю, что это хорошая идея, Уинфилд.

— Дай мне фонарь и не будь трусом. Суть в том, чтобы не задерживаться внутри слишком долго. Возьми меня за руку, дитя, если это поможет. Ты чувствуешь? Это царство безумия.

Я держался позади него, рассматривая хлам, которым была загромождена комната.

— Старик, что жил здесь, да упокоится он с миром, оставил следы безумия в этих гниющих стенах. Сколько же странных вещей он привёз из своих плаваний. Это место настоящий кладезь его неведомой добычи. Судя по историям, которые он рассказывал, и по тем моментам, что осторожно опускал, но на которые намекал, старик не останавливался ни перед чем, чтобы добыть их. Успокойся, здесь нам ничего не угрожает, по крайней мере, пока те раскрашенные камни стоят во дворе. Вот, нашёл.

— Нашёл что?

Он передал мне фонарь и взял маленький ящик из полированного чёрного дерева. Сдвинув защёлку, он открыл крышку. Я заглянул внутрь и увидел небольшой обсидиановым кинжал, лежавший на красном бархате.

— Что это? — спросил я.

— Жутковато выглядит, правда? Видишь ли, Джастин Джеффри был не единственным безумцем, посетившим Чёрный камень в Стрегойкаваре. На протяжении десятилетий суеверные крестьяне обрушивали удары своих молотов и топоров на этот монолит. И хотя они никогда не причиняли ему особого вреда, у его основания валяется куча отбитых осколков. Из одного из них наш морской капитан и изготовил это ритуальное оружие. Только богу известно, для чего он его использовал.

— Пойдём отсюда, — сказал я, закрывая крышку ящика. Уинфилд заметил, как я положил оружие в карман пальто. Он последовал за мной через дверь на крыльцо, которое служило его пристанищем.

— Послушай, парень. Этот старый город — не просто морской порт. Это врата, и нечто может быть призвано через них с другой стороны. А потому я не удивлюсь, если старый сумасброд и призвал когда-то ту женщину, кем бы она ни была. Если она связана с Чёрным камнем и безумными стихами Джеффри, то носить с собой эту штуку — плохая идея.

— Я хочу изучить его. Вырезанные на рукоятке символы кажутся знакомыми, я помню их по книге, которую видел в библиотеке Мискатоника. Может быть, удастся найти что-то об этой женщине.

— Ты имеешь в виду о её воплощении? Похоже ты и сам безумен. Я спокойно улыбнулся, а затем повернулся и пошёл в туман.

Я шёл по Уотер-стрит к океану и причалам. Сбросив маску спокойствия, под которой скрывал тревогу от своего подвыпившего друга, я брёл по пустырю, пока не оказался возле жалкой лачуги. Глубоко вдохнув туманный воздух, я толкнул покосившуюся деревянную дверь. Мерцавший свет одной-единственной свечи освещал это место. Старик сидел на ящике и ел рыбу, завёрнутую в газету. Заглянув в угол, я увидел груду одеял, в которой спал его приземистый спутник. На стене рядом с ним жёлтым мелом были нацарапаны странные символы.

— Здравствуй, Енох.

Он посмотрел на меня слезящимися глазами, из уголка его рта торчал кусок рыбы.

— Добрый вечер.

— Как ты?

Его глаза моргнули. — Как нельзя лучше.

Он задумчиво потянулся скрюченной рукой к изуродованному месту на лице и почесал. Снаружи до меня донёсся жалобный вой лодочного гудка, и, словно бы в ответ на него, я услышал тихий стон, который принял за шум ветра на воде. Этот звук усилился и превратился в яростный порыв ветра, сотрясший лачугу из дерева, металла и картона. Я взглянул на одну из дрожащих стен, на прикреплённые к ней маски из папье-маше. Подойдя, я осторожно коснулся одного из бледных лиц. Его тонкая поверхность прогнулась под моими пальцами.

— Что это, Енох?

— О, это личины её и её сородичей. Им нравятся эти фальшивые лица. Я потянулся, чтобы коснуться другой ужасной маски, и осторожно ткнул пальцем в пустую глазницу. Какими бы отвратительными они ни казались, ощущение было странно возбуждающим. Таким мягким. Возможно, если я буду очень осторожен, то смогу снять одну из масок со стены и надеть на своё лицо.

Старик начал тихо напевать в такт задувавшему в лачугу ветру:

— Они танцуют над чёрными безднами, направляясь к нам, чтобы посмеяться над нашей ничтожностью. Из угла комнаты доносилась приглушённая музыка флейты, сопровождавшая пение старика. Я повернулся, чтобы взглянуть на уродливого карлика. Всё ещё закутанный во множество одеял, он сердито смотрел на меня своими блестящими чёрными глазами. Надтреснутая флейта была прижата к отверстию его изорванной маски.

Что-то мягко коснулось моего плеча. Я повернулся. Её прохладный рот прижался к моему лбу, и я ощутил на коже движение её языка — такого странно мягкого, такого тёплого и тяжёлого. Но когда она отпрянула, я понял, что это был вовсе не язык, потому что всё ещё чувствовал его на своём лице. Протянув руку, я дотронулся до грибкового нароста на нём. Её бриллиантовые глаза засияли, а тени сгустились и изменили очертания нечеловеческого лица. Она вновь наклонилась ко мне и прильнула к губам. Пока мы целовались, моя рука скользнула в карман и нащупала кинжал. С безумным ликованием я вонзил небольшое лезвие ей в лицо, прямо в глаз. Как легко рвалась плоть, словно мякоть гриба, а гниль из её злобной физиономии хлынула на меня, заливаясь в глаза, рот и ноздри.

Я оттолкнул существо от себя и бросился прочь из этого призрачного места. Бушевавший ветер рвал мои волосы и одежду. Он рассеял зловонный туман, и я увидел тёмное небо, пронизанное серебряным светом мерцавших звёзд, похожих на россыпь драгоценных камней. Я наблюдал за несущимися грозовыми тучами, собиравшимися над возвышавшимся пиком Кингспорт-Хед[47], и слушал, как волны разбиваются о гнилые деревянные причалы. Сзади послышался странный шорох. Обернувшись, я увидел скопление больших листьев, которые ветер гнал по земле вслед за мной.

Нет, это были не листья, а тонкие впалые лица, колышущиеся на ветру. Я застонал, услышав в его завываниях другой звук. Вдалеке показались две смутные фигуры, выбравшиеся из своей ветхой лачуги. Одна играла на старинном аккордеоне, а другая в маске и с флейтой резвилась у его ног. Позади них, в сгущающейся темноте, появилась она. Буря бушевала вокруг этой дьяволицы, взметая маски в вихре кружащегося воздуха. Протянув руку, она легко подхватила одну из них и скрыла под ней своё израненное лицо.

Пробормотав несколько строк из безумных стихов, что вертелись у меня в голове, я бессмысленно рассмеялся. Покрывавшие мой рот и лоб наросты начали увеличиваться, сочась чем-то влажным из самых глубин чёрного космоса. Бросив взгляд на демона, скользившего ко мне по воздуху, я закрыл глаза, ожидая последнего поцелуя.

Меня разбудил вой ветра, и, прислушавшись, я понял, что шум доносится не снаружи, а откуда-то изнутри большого старого дома. Он звучал не как обычный ветер, в нём ощущалось нечто чуждое, что совершенно сбило меня с толку. Я поднялся из удобного кресла, в котором заснул с книгой на коленях, и вышел в коридор. Внимательно прислушиваясь к призрачным звукам, я осторожно ступил на лестницу, ведущую на первый этаж, но остановился на середине, когда дверь в библиотеку внезапно распахнулась. Филип Найтон, мой домовладелец, на мгновение застыл в дверном проёме, черты его лица исказились в растерянности, а руки вцепились в пряди седых волос. Не обратив на меня никакого внимания, он устремился к входной двери, открыл её и, пошатываясь, вышел в ночь.

Я спустился на первый этаж старого запылённого дома и закрыл дверь, но не стал её запирать. Затем, двигаясь неуверенными шагами, я направился в библиотеку, поскольку почувствовал сверхъестественное изменение в царившей там атмосфере. Переступив порог большой комнаты, я зажмурился от нахлынувшего головокружения. Смутные образы из забытых сновидений всплыли в моём сознании, и повсюду вокруг меня слышалось затихающее эхо какой-то далёкой, неземной бури. А потом всё стихло, мой разум прояснился, и я открыл глаза.

Подойдя к столу, я осмотрел стопку принадлежащих домовладельцу книг. Лежавший поверх неё том оказался редким изданием, опубликованным несколько десятилетий назад издательством "Оникс Сфинкс Пресс"[48]. Взглянув на открытую страницу, я продекламировал хорошо знакомые мне строки стихотворения:

Космическая буря, порождённая среди мёртвых звёзд, ощутила силу той, кто призвал её — силу, которая была смесью земной магии и неземной алхимии. Следуя этому зову, буря безжалостно обрушилась на Землю и отравила ионосферу, пройдя через неё. Этот звёздный ветер принёс с собой воспоминания о тех, кто мёртв но видит сны. В бесконечной ночи он достиг таинственной долины, куда был призван, и устремился к зазубренным пикам титанической белой горы. Ветер мчался по верхушкам деревьев, пока, наконец, не отыскал стоявшую на вершине гигантского валуна чернокожую девушку.

Бумажная корона, которую она надела поверх пышной копны рыжих волос, трепетала в порывах разумного ветра. Он прижимался к девушке, шептал ей на ухо, скользил по губам. И она чувствовала восхитительный вкус древнего потустороннего сна, чудо которого настолько потрясло её, что, покачиваясь в экстазе, она раскинула руки в стороны и откинулась назад. Подхваченная ветром, девушка медленно опустилась на траву. Бумажная корона сорвалась с её головы и улетела прочь.

Она вслушивалась в пение ветра, но затем уловила иной звук. Другой обитатель долины наклонился и поднял бумажную корону, а затем шутливо надел её себе на голову. Закрыв глаза, он тоже прислушался. Почувствовав в песне ветра страсть к призвавшей его чародейке, он осторожно поднёс флейту к уродливому рту, и принялся передразнивать своей музыкой язык космического эфира. Словно оскорблённый этим, звёздный ветер вырвался из объятий девушки и рассеялся в стратосфере.

— Селена, — вздохнул парень.

Она неохотно открыла глаза, и на мгновение её лицо изменилось, превратившись в гладкую чёрную поверхность. Затем серебристые глаза преобразились, появился тонкий носик, а тёмная щель стала изящным ртом с красивыми полными губами. Девушка взглянула на существо перед собой и усмехнулась, заметив, как забавно оно надело корону, сдвинув её набок. Глубоко вздохнув, она сжала губы и выдохнула. Парень вздрогнул от пахнувшего ему в лицо совершенно чуждого воздуха.

— Я вижу, ты призвала Ветры Йита[50]. Весьма неразумно, даже с твоими талантами. И какие же заклинания ты использовала?

— Ничего такого, что есть в твоих изъеденных червями книгах, Саймон. Мне не нужны какие-то невнятные заклинания, потому что я неразрывно связана с внешними областями и являюсь их частью.

Он, игриво бросил девушке свою флейту, та поймала её и чувственно прижала к губам.

— Да, — согласилось существо, — ты в равной мере являешься порождением звёзд и этой тёмной долины. Какое прекрасное сочетание. Однако тебе не следует пренебрегать древними знаниями, ибо они чудесны, могущественны и истинны.

— А что это за "чудесная" книга у тебя в руках?

— Ах это, — он усмехнулся и поцеловал книгу, опустившись рядом с ней на траву. — Это, потрясающая находка. Помнишь прошлое лето, когда мы с Эдит ездили в Провиденс, штат Род-Айленд, чтобы посетить церковь, которую планировали снести?

— Да, Церковь свободной воли[51], из которой ты привёз какие-то заплесневелые книги и выцветшие витражные стёкла. Запах, впитавшийся в эти потемневшие осколки прошлого, всколыхнул воспоминания, похороненные глубоко в моей душе.

— Всё так. Что ж, Эдит до сих пор держала эту книгу у себя. Ты же знаешь, насколько она эгоистична, когда дело касается тайных знаний. В конце концов, я забрал у неё книгу и был удивлён, обнаружив, что это экземпляр "Liber Ivonis"[52]. Из-за своего равнодушия к древним фолиантам ты даже не представляешь, насколько редка эта книга. Но удивительно другое. С тех пор как я начал изучать её, мне стали сниться необычные сновидения, в которых я проник в немыслимые глубины, где обитает Безграничный! Да, я знал, что это поразит тебя, ведь ты так часто ощущала эти области мира снов, но в своих странствиях никогда не могла найти путь к ним.

— Именно из этих областей я слышала зов своего Старшего Брата. Безликий, он дразнит видениями, но смутно различим. Он зовёт, и всё же ускользает от меня. Я тянусь к нему, но он избегает моих объятий. И теперь ты говоришь, что смог отыскать его?

— Лишь один аспект из тысяч его форм и воплощений, слабое отражение его устрашающего величия. Очень немногим довелось узреть истинный лик Ньярлатхотепа! И я не встречал ещё никого, кому бы удалось проникнуть в такие бездны сна, чтобы предстать перед троном Азатота. До сих пор…

— Расскажи мне.

— Ты же знаешь, что достигнув совершеннолетия, дети долины Сесква покидают это место, чтобы отправиться в путешествие и отыскать те редкие души, что познали тёмные тайны. Помнишь молодого художника Сайруса, который изваял твой поразительный бюст? Конечно, помнишь. Он нашёл самую очаровательную душу — пожилого поэта, могущественного сновидца, который, впрочем, никогда не стремился к тёмной стороне, но к которому тьма взывала сама.

— И какое отношение этот пожилой человек имеет ко мне, дорогой Саймон?

— Я вижу твоё беспокойство, Селена. Та часть тебя, что рождена тенью долины Сесква, дремлет; но другая, порождённая за пределами космического хаоса, пробуждается. Звёздное вещество, составляющее бо́льшую часть твоего существа, стремится вернуться домой. Оно взывает к тебе так же, как ты сегодня призвала его. Тебе не терпится воссесть вместе со своим Старшим Братом у энтропийного трона Абсолютного Хаоса. Безграничный зовёт тебя. Волны его сновидений расходятся по вселенной. И всплеск психической активности возник здесь, в этой населённой призраками долине, я чувствую это своими старыми костями. Ничего подобного не было с тех самых пор, как шестьдесят лет назад божество, что мёртво но видит сны, неуклюже брело по своему затонувшему городу[53]. Ах, эти удивительные сны! Новый знакомый юного Сайруса может стать ключом к твоему возвращению.

— И ты узнал всё это из сновидений, навеянных чтением книги, которую ты держишь в руках?

— Да, ты же знаешь, что я часто читаю подобные книги вслух, и поэтому неудивительно, что возникают такие эффекты. Завтра мы отправимся на встречу с Сайрусом и Филипом Найтоном. А сегодня вечером, моя дорогая Селена, долина в последний раз воздаст тебе почести своим безымянным празднеством.

Он протянул ей свою массивную лапу, и девушка увидела, как та взволнованно дрожит. Вдохнув зачарованный воздух, она подняла чёрную как полночь руку, и их пальцы крепко переплелись.

Я не претендую на полное понимание происходящего, но мне это определённо нравится. Нравится новое чувство приключения, это ощущение, что жизнь не проходит мимо. Последние два десятилетия я жил своей спокойной жизнью, наслаждаясь хорошей едой и восхитительной литературой. Но особый интерес к мрачной поэзии всегда таился в глубине меня. И я никогда особо не задумывался над этим, у меня просто не было причин задаваться вопросом, почему я был так очарован Странными сёстрами в "Макбете"[54], или отчего outré[55] истории Генри Джеймса приводили меня в восторг больше, чем его нелепые социальные романы. У меня всегда была склонность ко всему макабрическому — таково моё объяснение, и этого казалось вполне достаточно.

Конечно, я подозревал, что это странный и необычный интерес, поскольку не встречал никого другого, кто тоже испытывал бы его. Думаю, что это и стало началом моего отшельничества. Не найдя никого, с кем можно было бы разделить свою страсть, я с удовольствием оставался дома в окружении любимой литературы. Вот почему меня сразу так привлёк Сайрус, когда я увидел его в читальном зале библиотеки, находившейся всего в трёх кварталах от моего дома. Там он сидел и читал небольшой сборник избранных фантастических стихов Кларка Эштона Смита в мягкой обложке, недавно опубликованный каким-то нью-йоркским издательством. Что ж, от старых привычек трудно избавиться, а во мне всегда была (как бы выразиться?) склонность к драматизму. И вот я встал немного поодаль от его стола и тихо продекламировал несколько строк из "Жуткой тьмы" Смита[56]:

Купаясь в серебристом лунном свете, деревья долины Сесква танцевали свой медленный танец под нежную песню ветра. Где-то на горе с двумя вершинами зверь выл на луну, разевая свою пасть и восхваляя её призрачный свет. Под босыми ногами Селена всё меньше ощущала призрачный пульс долины, частью которой она была, и всё сильнее чувствовала другой, взывавший к ней из космоса. И скоро на этот зов будет дан ответ.

Она медленно шла через рощу, а деревья тянулись своими ветвями к её распущенным волосам. За ней следовали дети долины Сесква, и серебристые глаза этих существ, рождённых сверхъестественной тенью, с обожанием смотрели на её очаровательную эбеновую кожу. Слегка покачиваясь в танце, они двигались в такт размеренной пульсации долины, которая соответствовала ритму их собственных сердец.

Девушка грациозно подняла руки навстречу сгущавшемуся туману, струившемуся к ней по горному склону. Она улыбнулась неясной фигуре, двигавшейся во мгле — высокому парню, чьё худощавое тело было облачено в алые как закат одеяния, его массивные руки затянуты в блестящие перчатки, такие же чёрные, как её собственная кожа, а лицо скрыто тёмной вуалью. Его голова была увенчана тройной короной из белого золота, и девушка почтительно склонилась перед ним. Позади него в туманном воздухе она увидела семь алебастровых сфер, пылавших словно солнца. Её глаза заблестели, когда эти сферы начали темнеть и чернеть, они величественно расправили свои крылья и устремились к ней. Одна из них запустила когти в развевающиеся рыжие волосы, и девушка почувствовала исходящий от безликого существа дух мира снов, из которого оно пришло.

Человек в маске обнял её и закружился в танце. Вслед за ними, пробираясь через траву и сорняки, по земле ползли тени долины, воспевавшие магическими словами звёздный свет. Пара замерла, и Селена прижалась губами к тёмной вуали, скрывавшей лицо Саймона, ставшего воплощением того, кто вскоре заключит её в объятия и поведёт за грань к кислотному трону Безграничного.

Мы сидели в тихом уголке полупустого кафе, потягивая напитки и тихо разговаривая. Я мельком изучал друзей своего жильца, этих существ из неизвестного мне города. Чернокожая девушка особенно очаровала меня, поскольку её кожа хоть и была черна как ночь, её лицо совершенно не имело африканских черт. В ней ощущался намёк на что-то благородное и экзотическое, а таких серебристых глаз как у неё, я никогда раньше не встречал. Спутником девушки был худощавый парень со смуглой кожей, чрезмерно широкими плечами и большими руками, скрывавший своё лицо под широкими полями шляпы. Я никак не мог увидеть его глаза, но вот его рот имел странную форму и двигался с какой-то неестественностью. А его одежда хоть и выглядела новой, была пошита по моде прошлых десятилетий.

— Вы понимаете, — сообщил этот гротескный джентльмен, — что большинство инопланетных существ, о которых написано в изъеденных червями фолиантах и истлевших рукописях, не более чем порождения снов. Человеческий мозг, как бы я ни высмеивал его, необычайно могущественен и способен на удивительные вещи, хотя это обычно является простой случайностью, непреднамеренным и хаотичным результатом невероятно сильного бреда. Альхазред был именно таким случаем. Больше половины его "Аль-Азифа" не что иное, как записи о демонах, увиденных им в безумных сновидениях.

Его слова беспокоили меня. Он говорил о человеческом роде так, будто сам не принадлежал к нему. И непринуждённая манера, в которой он разглагольствовал о тёмных материях, напомнила мне, что я вступил в причудливый мир, который не мог постичь. В самом деле, я будто попал в сон. И глядя на Сайруса, я видел в его глазах такое же сильное волнение, когда он зачарованно слушал этого парня по имени Саймон.

— Возьмём, к примеру, "Тех, что в воздухе", о которых вы, Филип, читали в стихах Дерби. Он писал, что их призывают многократным повторением формулы Дхо, и что они не могут явиться без пролития человеческой крови, благодаря которой принимают телесную форму[63]. Тьфу! Разве нуждается внеземное божество, появившееся тысячелетия назад в эпохи, предшествовавшие тому тёмному периоду, когда жизнь в океане только зародилась, в такой помощи смертных? Эта идея нелепа. А ведь есть серьёзные "исследователи", которые верят в подобную чушь. Я встречал нескольких таких в Мискатонике. И всё же, существуют сущности, порождённые болезненными видениями безумцев — силой столь же смертоносной, как ядерный кошмар Эйнштейна. — Он усмехнулся. — Что за демоническая сила! Человеческий мозг может создавать свою собственную реальность, этот напряжённый орган способен вызывать и излечивать болезни, сумасшествие и смерть, порождать в воображении множество тварей, богов и дьяволов. А легенды об этих существах описаны в текстах бесчисленных фолиантов по некромантии. Всё это так необычно.

Я кашлянул.

— И кем же вы считаете меня, мистер Уильямс?

— Вы, любезный сэр, являетесь исключительным случаем, проводником в глубочайшие бездны сна. Вы не вызывали созданных вашими снами сущностей, вас самих призвали те, кто пришёл Извне. Вы пешка в их дерзкой игре.

— Каким беспомощным я чувствую себя из-за вас, — пробормотал я.

Молчавшая всё это время девушка внезапно пошевелилась и медленно поднесла руку к моему лицу. Я ощутил исходящий от неё землистый запах, который смутно замечал, когда находился рядом с Сайрусом, тогда я считал, что это его лосьон после бритья или что-то в этом роде. Запах, довольно сладкий и не вызывавший отвращения, сильнее всего исходил от Саймона Уильямса. Но был и другой аромат, который напомнил мне о чём-то, что я смутно припоминал из тех времён, когда пробуждался от крепкого сна. Девушка по имени Селена дотронулась своей прохладной рукой до моего лба, и я ахнул, когда потемнело в глазах.

— Твоя душа, — проворковала она, — прикоснулась к внешним областям, где обитает Безграничный, тот, чьим воплощением служит мой Старший Брат. Пожалуйста, помоги мне пересечь космический предел.

А затем она опустила руку и положила поверх моей. Зрение прояснилось, и я увидел её прелестное лицо.

Я интуитивно чувствовал, что эти существа (ибо как ещё я мог их назвать?) таили в себе невероятную силу. Но при этом они действительно нуждались в моей помощи! И, несмотря на все разговоры Саймона о "ничтожной" роли человечества, он требовал от меня открыть ему путь, который я отыскал в глубинах сна — оказать услугу, сути которой я не понимал, но которую мне хотелось выполнить для него. Для них всех.

Я нежно поднёс изящную руку девушки к своим губам, и она вздрогнула от моего поцелуя. Когда же я заглянул в её серебристые глаза, мне показалось, что я могу различить в них целое море эмоций.

Я стоял в библиотеке, потягивая вот уже третий бокал виски. Но опьянение никак не могло обуздать растущего волнения. Взглянув на своего пожилого домовладельца, я заметил, что и он тоже дрожит в нетерпении. Конечно, он старался выглядеть хладнокровным и собранным, сидя за столом и нервно поглаживая пальцами маленькую кедровую шкатулку, в которой лежала outré[64] флейта. Наконец, он больше не мог сдерживать эмоции.

— Где они, чёрт возьми? — спросил он.

— Успокойтесь, мистер Найтон, они готовятся. Саймон любит превращать всё в фарс.

Не успел я это сказать, как Саймон Грегори Уильямс влетел в комнату, преисполненный ликования. На нём не было шляпы, и он не потрудился скрыть свои истинные черты, которые являются нашим наследием. Я не мог сдержать улыбку, наблюдая за выражением испуга на лице мистера Найтона, и, подойдя к нему, ободряюще положил руку на его плечо.

— Да! — воскликнул Саймон, расхаживая по комнате с вытянутыми перед собой руками и широко растопыренными пальцами, словно ощупывая призрачную атмосферу. — Это действительно врата! Я редко когда ощущал такое присутствие. Здесь одно из тех диковинных мест на Земле, где пересекаются миры. Сайрус, помнишь, я рассказывал тебе о вратах, которые обнаружил на улице Рю д'Осей[65]? Чистая случайность, точнее, чистый инстинкт привёл меня туда. Я почувствовал сверхъестественный запах эфира среди зловония тёмной речной воды. Там были полуразрушенные фабрики, серый дым которых заслонял солнечный свет. И в этом смоге я заметил запах крови, оставшийся от сновидцев прошлого, от тех редких душ, что заманили в это нечестивое место. И здесь очень похожее место, поэтому, Филип, когда мы закончим, вы должны рассказать мне историю этого дома. Были ли в вашем роду какие-нибудь необычные предки? Но об этом позже, а сейчас начнём нашу магическую прелюдию. — Он устремил жадный взгляд на кедровую шкатулку. — Скажите на милость, что там у вас?

— Нечто невероятное, — заверил его пожилой джентльмен, осторожно открывая шкатулку и вынимая из неё ониксовую флейту.

— Ну надо же! — Саймон выхватил флейту из его рук и вперился в неё своим пугающим взглядом. — Предмет явно не из этого мира, поразительно! — Он продемонстрировал мне флейту. — Парень, помнишь, я показывал тебе ту статуэтку в Мискатоникском университете, которую вылепил психически сверхчувствительный юноша по имени Уилкокс[66]? Какой великолепной была его работа, она содержала в себе неземную силу. И всё же она была сделана человеческими руками. А это…

Он осторожно поднёс флейту к губам и мягко подул в неё. По комнате пронёсся низкий звук, и немного потемнело. В дверном проёме возникла фигура девушки. На ней было платье из жёлтого шёлка, облегавшее её изящное тело. Роскошные рыжие волосы, ниспадавшие почти до щиколоток, сияли в свете множества мерцающих свечей, которые велел зажечь Саймон. Она неторопливо подошла к тому месту, где сидел мистер Найтон, и, соблазнительно наклонившись, поцеловала его в лоб.

— Мы выражаем вам нашу глубочайшую признательность, Филип. Вы уникальный сновидец. — Её губы приблизились к его рту, и по испуганному выражению лица старика я понял, что он никогда ещё не испытывал ничего подобного.

Саймон вдыхал горячий живой воздух в музыкальный инструмент у своего рта. Не в силах больше сдерживаться, я позволил человеческой маске медленно сползти с моего лица и открыться сескванским чертам. Домовладелец, освободившийся от поцелуя Селены, изумлённо уставился на мой истинный облик. Улыбнувшись, я подмигнул ему, а затем закрыл свои серебристые глаза и прислушался к музыке флейты, за ней я услышал другой звук — шум потусторонних ветров. Это был шум, который я уже слышал той ночью.

Девушка величественно воздела руки в знак приветствия. Зрение начало затуманиваться, и комната странным образом расплылась, словно утратив свою материальность. Это было потрясающе! Проступили неясные очертания фигуры, зажавшей в своей неуклюжей лапе треснувшую флейту. Над ней я скорее ощущал, чем видел, кружившихся существ, похожих на летучих мышей, которые двигались в поклонении Безграничному, этому демону Абсолютного Хаоса. Я знал, что смотрю на то, чего никогда не следует видеть. Моё лицо горело и пульсировало, будто его черты были гротескно изуродованы. Краем глаза я заметил, как Филип Найтон прикрыл глаза и съёжился в кресле. У ног старика расположились двое существ, бесформенных, похожих на маленькую статуэтку, которую он показал мне в ту ночь, когда для меня началось это безумное приключение.

Звуки, наполнявшие комнату, достигли своего апогея, когда из космической тени появилась ещё одна фигура. Это было безликое существо, чёрное как ночь, с тройной короной на голове. Напевая, Селена бросилась к нему, опустилась на колени и завыла, когда существо запустило свои когти в её распущенные волосы. Комната наполнилась шумом и движением неземного ветра. Мне казалось, что его стремительный поток вот-вот сдерёт кожу с моего лица. И всё же я не мог отвести глаз от этих двух чёрных существ, одно из которых яростно тянуло другое за волосы. Богиня поднялась, сбросив с лица человеческую маску. Её облик был чудом живой тени, в которой тлели эбеновые точки полуночного звёздного света. Её Старший Брат снял со своей головы тройную корону из алебастрового золота и надел на неё.

Я обернулся на звук восторженного визга и увидел Саймона, чьё лицо было скрыто за маской тумана, он бросил зачарованную флейту мистеру Найтону, который поднял голову, услышав его ликующий возглас. Внезапно Саймон оказался рядом со мной, целуя меня в перекошенное лицо и притягивая к Селене. Демонический ветер завывал у нас в ушах, и когда он проникал в поры нашей кожи, мы вкушали воспоминания, которые он принёс — воспоминания о тех, кто мёртв но видит сны, о Древних, что пребывают за гранью реальности. Боже, это было восхитительно! Мы яростно щёлкали челюстями и выворачивали свои конечности. Изменившиеся, мы преклонили колени как истинные звери перед божеством потустороннего. Я рассмеялся, когда одно существо, похожее на летучую мышь, подлетело к мистеру Найтону и выхватило у него из рук ониксовую флейту. Оно зависло перед лицом старика, а затем коснулось тонким когтем его лба. Я всмотрелся в оставленную им отметину, из разорванной плоти медленно проступила густая кровь. И вновь засмеялся, когда пожилой джентльмен упал на колени, а алая струйка устремилась ему в рот. Выражение его старческого лица соответствовало моему собственному ощущению этой экстатической анархии.

Саймон Грегори Уильямс поднял свою звериную морду и завыл. Разинув пасть, я вторил его нечестивому вою. То, что раньше было Селеной, а теперь соединилось со своим божественным братом, подплыло к нам, словно порождённый сном суккуб, и коснулось наших пылающих лиц эфемерными руками. И наши языки в упоении заскользили по её ладоням.

Перевод: Алексей Лотерман, 2023 г.

Примечания переводчика:

Рассказ Уилума Пагмаира "За вратами глубокого сна" (Past the Gate of Deepest Slumber) был опубликован в сборнике "Плесневое пятно и другие фантазии" (The Fungal Stain and Other Dreams) 2006 года. Название основано на фразе о спуске Рэндольфа Картера по семистам ступеням к Вратам глубокого сна в начале повести "Сновидческие поиски неведомого Кадата" (The Dream-Quest of Unknown Kadath, 1926–1927), а сам сюжет обращается к мотивам "Снов в Ведьмином доме" (The Dreams in the Witch-House, 1932), "Гипноса" (Hypnos, 1922), и прочих рассказов Лавкрафта.

Всё началось с того, что я нашёл те забавные камни в форме звёзд. До тех пор всё шло гладко, как говаривала моя хозяйка, упокой её Господь. Единственный несчастный случай произошёл на торосе, когда мы потеряли двух собак, но это была естественная проблема, не похожая на то, что случилось позднее.

Но я вижу, что забегаю вперёд. Я никогда не умел хорошо рассказывать истории. Позвольте мне начать с самого начала.

Меня зовут Джек Хоббс. Я родился и вырос недалеко от Лондона, но последние четырнадцать лет живу в Аркхэме, штат Массачусетс, работаю в Мискатоникском университете. Числюсь я там как плотник, но я также чиню проводку, прочищаю канализацию, когда она засоряется, ремонтирую автомобили и делаю практически всё, что необходимо для бесперебойной работы университета.

Когда весной 1930 года распространился слух, что профессор Дайер, профессор Пэбоди и некоторые другие планируют эту университетскую экспедицию в Антарктиду и ищут добровольцев, я записался к ним в качестве помощника. Я могу выполнять любую работу, но Дайер назначил меня одним из кинологов, потому что я сказал, что раньше занимался собаками в Англии. Мне нравятся все виды собак — большие, маленькие, свирепые, ручные — и почти все собаки любят меня.

Примерно за четыре месяца до того, как мы покинули бостонскую гавань на борту двух старых, деревянных китобойных судов, переименованных в "Аркхэм" и "Мискатоник", университет купил пятьдесят пять ездовых собак на Аляске. Они прибыли поездом с западного побережья, в основном это были аляскинские маламуты и хаски, и несколько смешанных пород. Все они были хорошими собаками, и их уже научили тянуть сани, так что всё, что нам, кинологам, нужно было сделать, это разделить их на команды и заставить работать вместе. У нас в распоряжении было целое лето для подготовки, так что мы довольно хорошо научили собак терпеть друг друга.

Но вы, возможно, кое-чего не знаете о ездовых собаках. Они не совсем похожи на собак, которых вы держите в качестве домашних питомцев. В них всё ещё осталось много от волков, и это дикие звери, которые убьют друг друга, если среди них не будет порядка как в волчьей стае.

Я прекрасно провёл время, тренируя своих собак. Они были лучшими из всех, потому что я вроде как добрался туда первым, когда их выгрузили с поезда на Северном вокзале, и я выбрал семь собак для своей команды. Лучший из них — мой ведущий пёс Сержант, громадный маламут с белой маской и широкой чёрной полосой на верхней части морды. Маленькая хаски, сука по имени Рядовая, — почти такая же хорошая ведущая собака, но далеко не такая сильная.

Все собаки в моей команде имеют военные клички. Вы можете назвать это глупостью, но я использовал такие смешные клички, чтобы выделить свою команду среди других собак. Основная команда — Сержант во главе, Рядовая за ним, затем Капрал, Генерал, Полковник, Бригадир и Майор. Я знаю, что воинские звания идут в другом порядке, но именно так мои собаки тянут сани лучше всего.

О путешествии из Массачусетса в Антарктиду писать особо нечего. Все собаки были собраны на барке "Мискатоник", а большая часть другого груза для экспедиции, такого как буровые установки, отправилась в трюм брига "Аркхэм". Естественно, я и другие кинологи находились рядом со своими собаками. Мы покинули бостонскую гавань второго сентября, чтобы добраться до пролива Мак-Мердо в тёплую погоду (я должен упомянуть для тех, кто, возможно, не знает, что, когда в Новой Англии зима, здесь, в Антарктиде, лето).

Каким прекрасным было утро, когда мы подняли трап и отчалили от Длинной пристани! Мэр и его жена присутствовали там, чтобы проводить нас, вместе с личным помощником конгрессмена Уильяма Дж. Грэнфилда. Студенты университета приехали на поезде с марширующим оркестром. Я до сих пор слышу звуки тромбонов и барабанов, а также возгласы хора, которые перекрывали грохот наших паровых двигателей.

Мы использовали их только для того, чтобы отплыть подальше от доков и переполненного входа в гавань. Как только мы миновали Олений остров, экипажи обоих кораблей подняли паруса, и двигатели были выключены, чтобы сэкономить уголь. Ветры благоприятствовали нам на протяжении всего пути вдоль Атлантического побережья. Какое-то время меня укачивало, но мне стало лучше, когда мы прошли через Панамский канал в Тихий океан.

Собаки справились лучше меня, хотя в течение первой недели или около того некоторые беспокоились из-за качки и отказывались есть. Мы кормили собак в основном мясом, чтобы они были сильными: вяленой говядиной, солониной и консервированным лососем — источником рыбьего жира. По правде говоря, собаки ели лучше, чем мы, кинологи, но я никогда не жалел для них еды, потому что знал, что они понадобятся нам в хорошей форме, когда мы выйдем на лёд.

Мы провели большую часть нашего корабельного времени в переполненном трюме "Мискатоника" с собаками, я, Зак Ивенс, Стью Зулински, Билл Муни и юный Генри Лейк, сын профессора Лейка, которому было всего семнадцать лет — ему исполнилось восемнадцать к югу от ледника Бирдмор, и мы шутили, что у него ещё не было бороды, чтобы побриться, да упокоится он с миром. Огромные дубовые балки, установленные в трюме для защиты бортов корабля от пакового льда, оставляли нам очень мало места; нам пришлось повесить гамаки среди собачьих клеток.

Мы все создали свои собственные команды и тренировали их в Аркхэме, используя сани с колёсами, чтобы кататься по пыльным летним дорогам, но, можно сказать, для страховки имелись и другие собаки на случай, если одна из команды заболеет, или станет хромой, или будет разорвана в драке так сильно, что не сможет работать.

Было ещё много драк, хотя к этому времени каждая собака знала своё место в упряжке. Сержант сам распределил роли для других собак. Он был лучшим псом, и когда он скалил зубы и издавал своё грозное рычание, другие собаки не обращали на него внимания, но нам, кинологам, всё равно приходилось быть начеку. Эти собаки были только наполовину домашними, и иногда в них проявлялся сильный волк.

Их нужно было регулярно тренировать на палубе корабля каждый день, иначе они сошли бы с ума в этом тёмном трюме. Вот тогда и случались драки — когда мы вытаскивали собак из клеток и давали им размять лапы. У меня есть неприятный шрам на тыльной стороне левой руки, как напоминание о том, что нельзя быть беспечным. Сейчас она почти зажила, просто кривая белая линия на моей коже.

Я был счастлив, когда ветер над Тихим океаном стал холодным, и мы увидели первый айсберг. Это был большой плоский стол изо льда. Моё тело создано для зимы — я не выношу жару июля и августа. Сейчас я бы отдал всё за частичку того тепла! Иногда я даже не могу вспомнить, на что похож летний день.

Тот первый вид на Большой Барьер, который открылся нам, когда мы подплывали к заливу Мак-Мердо, почти оправдывает всё, что произошло позже. Это было зрелище, за которое стоило умереть, и это правда. Полуденное солнце стояло низко в безоблачном небе за нашими спинами, и барьер, все двести футов в высоту, необычно сиял синим, зелёным и розовым цветами. Таких оттенков вы никогда не увидите в Массачусетсе, даже в середине зимы.

Лёд был весь прозрачный, так что солнечный свет, казалось, проникал в него глубоко и освещал изнутри. Лёд светился в основном бледно-голубым, а прозрачная вода холодного моря отливала зелёным оттенком; небо было ясным, тёмно-синим, без единого облачка. Я мог видеть птиц, парящих над возвышающимся льдом, таких маленьких, что они были похожи на пятнышки сажи, которые вылетали из трубы, когда работал паровой двигатель.

На горизонте возвышалась огромная гора, похожая на большой тёмный конус. Я спросил капитана Торфиннссена, как называется эта гора, и он сказал, что это Эребус. Из его верхушки поднимался шлейф чёрного дыма. Это вулкан, если вы можете в это поверить — вулкан среди всего этого льда. На заднем плане виднелась ещё одна большая гора, которую Торфиннссен назвал Террор. Хорошее название для горы, но, на мой взгляд, она и близко не так впечатляет, как Эребус, даже если она выше.

Собаки чувствовали запах земли. Вы бы слышали, как они лаяли, чтобы выбраться из этого трюма. Мы, кинологи, не меньше других стремились ступить на сушу, или, точнее, на лёд, потому что почвы видно не было, кроме нескольких скальных выступов. Руководитель экспедиции, профессор Уильям Дайер, не терял времени даром. Он провёл совещание с Дугласом, капитаном "Аркхэма", и вместе с Торфиннссеном они разработали план, как доставить всех собак, машины, еду и другие припасы с кораблей на лёд.

Сначала они выгрузили всё на остров Росса и провели инвентаризацию того, насколько хорошо буровые установки, самолёты и собаки перенесли это путешествие. Когда все люди и оборудование были выгружены, начался их подъём на вершину Большого Барьера.

Морякам-янки нет равных в транспортировке грузов, даже если это говорит англичанин. Они выполняли работу с помощью канатов и шкивов, и было почти волшебством видеть, как ящик за ящиком поднимаются на вершину этой светящейся зелёным скалы. Собаки выли в своих упряжках, как проклятые души, когда они висели на высоте около двухсот футов, все четыре лапы болтались и брыкались в замёрзшем воздухе, но мы не потеряли ни одной собаки.

Самой большой проблемой стали детали для пяти самолётов, которые нужно было собрать вместе, как только они окажутся на вершине Барьера. Некоторые из них, например двигатели, весили тонны. Без самолётов мы никогда не смогли бы так быстро продвинуться далеко на юг — собачьи упряжки предназначались для того, что можно назвать местным транспортом, но именно самолёты перевозили нас из лагеря в лагерь.

Обустройством Барьерного Лагеря, как его стали называть, могла бы гордиться даже армия. Механики собрали эти самолёты так аккуратно, что вы бы никогда не узнали, что их когда-либо разбирали на части. Это были огромные штуковины, каждая с четырьмя огромными двигателями и стойками выше человеческого роста.

Они были оснащены специальными нагревателями, чтобы двигатели и топливопроводы не замерзали. Как сказал мне профессор Пэбоди, было важнее уберечь двигатели от замерзания, чем уберечь от этого членов экспедиции. Он всегда шутил, пытаясь поднять нам настроение, но даже не улыбнулся, когда сказал это. Мне жаль, что я никогда больше его не увижу, он был хорошим человеком.

Я нашёл время отойти немного в сторону от лагеря и осмотреться. На востоке и западе, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме льда, да кое-где виднелось несколько чёрных скальных хребтов, а вдалеке на юге возвышались горы, которые нам предстояло пересечь, чтобы добраться до внутренней части континента.

Ветер пробирал меня до костей. Дело было не в холоде — температура была не ниже двадцати градусов или около того, и все мы были одеты в эскимосские костюмы, сделанные из тюленьих шкур, — дело было в том, откуда взялся ветер и какие пространства он пересёк, чтобы добраться до нас. Ни дерева, ни растения, ни травинки, ни клочка мха, ничего, кроме льда и нескольких крошечных кусочков камня, которые выглядели так, как будто они тонули во льду.

И не думайте, что лёд был таким же, как на поверхности замёрзшего озера в Аркхэме. Ничего подобного — лёд был весь изломан, скошен и повален. Некоторые участки занесло снегом, и они казались достаточно плоскими, чтобы по ним могли ехать сани, даже если они имели коварные пустоты внизу, но некоторые участки были настолько неровными, что всё, что мы могли сделать, это перетащить стальные полозья саней вручную, помогая собакам.

Мы держали их в упряжке и тренировались в тот первый день, чтобы привести собак в форму после долгого морского путешествия. Как им нравилось тащиться по этому льду! Им было всё равно, что это Антарктида, они знали только, что снова могут свободно бегать, и они постоянно делали это.

Когда я впервые запряг Сержанта, он был так взволнован и счастлив, что всё его тело сотрясалось. Он повернул ко мне свои карие глаза в знак благодарности и издал долгий вой, которого было достаточно, чтобы у вас кровь застыла в жилах, и все остальные собаки подхватили этот вой, так что они зазвучали как стая волков. Может быть, это было по-детски с нашей стороны, но мы, кинологи, сами издавали крики и вопли; мы были так рады сойти с этого корабля.

Большая часть экспедиции установила палатки на вершине Барьера, а суда с их командами матросов встали на якорь. У профессора Лейка, преподававшего биологию в Мискатоникском университете, в лагере была установлена радиостанция, и такие же имелись на каждом самолёте. На "Аркхэме" с грот-мачты свисала огромная антенна, достаточно большая, чтобы посылать сообщения обратно в университет. Таким образом, экспедиция никогда не теряла контакта с Новой Англией, хотя это и принесло нам мало пользы, когда начались неприятности.

Поначалу всё шло хорошо и гладко. Это должно было заставить меня нервничать, но я позволил всем этим экспертам убаюкать себя их самодовольством. Почти все участники этой экспедиции являлись экспертами. Большинство аспирантов могли летать на самолётах и работать с радиостанциями. Механики следили за самолётами и буровыми установками, чтобы те работали как швейцарские часы. Собаки вели себя смирно и не болели. Я должен был понять, что всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но я хотел, чтобы экспедиция прошла спокойно, поэтому я не прислушивался к тому тихому шёпоту предупреждения в глубине моего сознания, который советовал мне быть осторожным.

Двадцать первого ноября мы погрузили в четыре больших самолёта сорок пять собак, четверо из пяти саней, буры, ящики с динамитом, палатки и другие припасы, и полетели на юг на расстояние около семисот миль. Мы разместили один самолёт и одну собачью упряжку в Барьерном Лагере для экстренного использования, руководствуясь старым принципом, что держать все яйца в одной корзине — значит искушать судьбу.

Муни остался там со своей командой собак. В то время я жалел его, но теперь я хотел бы поменяться с ним местами… нет, это неправда, я бы никому не пожелал такой судьбы, что ожидала меня. Муни — хороший человек, он заслужил спасения. Только я бы хотел, чтобы на его месте оказался юный Генри Лейк, потому что у него вся жизнь была впереди.

Профессор Дайер начал обустраивать Южный лагерь. Даже тогда мы все могли видеть, что между Дайером и профессором Лейком собирались грозовые тучи. Дайер, возможно, и являлся официальным руководителем экспедиции, но Лейк хотел идти своим путём и не желал, чтобы ему указывали, что делать. Они не часто общались между собой даже когда мы достигли Антарктиды.

Я лично считаю, что Дайер был неподходящим человеком для руководства экспедицией. У него имелись знания, чтобы руководить, это правда, но у него не хватало воли отступить, когда кто-то оспаривал его приказы. Он всегда говорил своим тихим голосом: "Хорошо, хорошо, давайте соберёмся с мыслями и тогда всё решим". Такой руководитель может пригодиться в университете, но не в Антарктиде.

В самолётах не было места для обычных кресел, поэтому мы сидели на скамейках вдоль бортов, а груз был сложен под сетками везде, где для него нашлось место. Было забавно наблюдать за молодым Лейком и его отцом, сидящими бок о бок, когда мы летели над этими бесконечными милями битого льда и зазубренных выступов чёрных скал. Они вели себя так, как будто едва знали друг друга, они были такими официальными и вежливыми, как будто познакомились всего неделю назад. Лейк не хотел проявлять благосклонность к своему сыну, а юный Генри не хотел выглядеть так, будто просит о каких-то одолжениях, поэтому они просто кивали и бормотали друг другу, отводя глаза.

Погода была хорошей. Мы разбили постоянный лагерь к югу от ледника Бирдмор, недалеко от горы Нансена. В те первые дни было много веселья. В середине декабря профессор Пэбоди, который являлся не только инженером, но и альпинистом-любителем, поднялся на гору Нансена с двумя аспирантами, Гедни и Кэрроллом, и водрузил на её вершине американский флаг.

Несколько недель спустя профессор Дайер, который прилетел из Барьерного лагеря на самолёте с некоторыми припасами, решил взять два самолёта и пролететь над Южным полюсом. Лейк, Пэбоди и все семь аспирантов отправились вместе с Дайером. Я не полетел с ними, потому что меня не звали. Слава и почёт — для лидеров, а не для плотников, которые работают с ездовыми собаками. Однако молодой Генри Лейк тоже отправился в полёт. Дайер придумал какую-то причину, по которой он должен быть в самолёте, и профессор Лейк не возражал против этого, но было видно, что ему стало не по себе. Я думаю, что со своей стороны Генри был бы счастлив остаться с собаками, но он не имел права голоса в этом вопросе.

Всё это время профессор Лейк пребывал в восторге от найденных им окаменелостей, когда он использовал свои нагреватели, чтобы растопить лёд, а установки Пэбоди — для бурения горных пород под ним. Лейк смог исследовать только несколько мест, где скала выступала пиками у поверхности; лёд был слишком толстым, чтобы просверлить его до самого дна. Тем не менее, Лейк обнаружил некоторые вещи, от которых у него волосы встали дыбом. Я признаю, что это было нетрудно сделать — если вы видели фотографии профессора Лейка, вы знаете, что его волосы стоят почти вертикально даже после того, как их расчесали, — но вы понимаете, что я имею в виду.

Профессора держали нас в напряжении, заставляя бегать туда-сюда с образцами окаменелостей папоротников и забавных маленьких моллюсков. Я привёз с собой плоские камни, из-за которых Лейк завёлся и захотел двигаться на запад, а не на восток, как планировал Дайер. Камень был разорван на куски взрывом динамита, но Лейк собрал его воедино, как головоломку. Тогда я не знал, почему его так обеспокоил этот камень — это были просто какие-то линии, похожие на отметины, если пальмовый лист вдавить в грязь. Профессор Дайер тоже не придал этому большого значения, но Лейк чуть с ума не сошёл от волнения.

Лейк начал перемещать наши сани всё дальше и дальше на северо-запад в течение всей середины января. Он был похож на дикаря и не слушал слов предостережения. Ездить по такому снегу было опасно. Лёд под ним имел широкие трещины, которые профессор Пэбоди назвал расщелинами, уходящими вниз на бесконечную глубину, но снег заносило ветром, который дул каждый день, так что мы не могли определить, где эти расщелины, пока не оказывались над ними и не слышали, как снег начинает хрустеть и проваливаться под ногами.

Забавно, однако, что, когда произошёл несчастный случай, причиной его была не трещина, а один из тех гребней, где лёд выталкивается вверх. Мы с Генри Лейком мчались из лагеря туда, где Пэбоди и двое студентов вырыли в скале яму. Они хотели поскорее собрать окаменелости, чтобы мы все могли двигаться дальше, поэтому всё происходило в спешке. Я должен был предвидеть несчастный случай. Генри был всего лишь юношей, и его не следует привлекать к ответственности за случившееся.

Он пытался опередить мои сани, преодолевая неровные участки льда, наклонённые как горки. У меня хватило ума объехать это место стороной, и я подумал, что он поступил так же. Генри не смог бы победить Сержанта и других моих собак в честной гонке, и он это знал. Так вот, он взлетел на огромную плиту льда размером с половину футбольного поля и не увидел, что на другой её стороне обрыв.

Его сани перевалились через край. Юный Генри выпрыгнул из них в последний момент. Две собаки сильно пострадали при падении на острые края льда внизу. Одна умерла примерно через десять минут, но мне пришлось перерезать горло другой, милой голубоглазой хаски, чтобы избавить её от страданий. Генри не мог этого сделать — он начал лить слёзы, и они примерзали к его щекам и ресницам на ветру, так что он ничего не видел.

Мы смогли добраться до места раскопок с его пятью оставшимися собаками, но это было неприятное дело. Оглядываясь назад, я вижу в этом предзнаменование того, что должно было произойти, но в то время я не беспокоился о будущем, а думал лишь о том, соберётся ли Генри с духом и выполнит ли свой долг как мужчина. Когда ты участвуешь в такой экспедиции, как эта, нет такого понятия, как бросить её на середине — ты должен довести дело до конца, несмотря ни на что.

Профессор Дайер и профессор Лейк почти ничего не сказали о потере двух собак. Я предполагаю, что они ожидали потерь, и именно поэтому они взяли с собой запасных животных. Когда мы с Генри вернулись в лагерь, они спорили о том, куда направиться дальше — на восток или на запад. Дайер хотел ехать на восток, но Лейк и слышать об этом не хотел. Он потребовал, чтобы самолёты были направлены на запад, в ту часть Антарктиды, которая ещё не нанесена на карту и не исследована. Лейк утверждал, что окаменелости вели его на запад и что он должен был идти по их следу.

Профессор Лейк проявлял железную волю, когда чего-то хотел. Дайер не мог противостоять ему. Они спорили несколько часов, но в конце концов было решено, что Лейк направит четыре самолёта на запад с буровыми машинами и большей частью собак и людей. Лейк попросил Дайера отправиться с ним, потому что Дайер был геологом, но тот отказался. Мы все видели, что его чувства были задеты. Он решил остаться в Южном лагере с профессором Пэбоди и пятью мужчинами. Одним из них был Зулински — Дайер хотел взять с собой собачьи упряжки на случай, если он будет отрезан от самолётов из-за погоды или механических проблем.

Мы покинули Южный лагерь и полетели на запад над горами двадцать второго января. Лейк был в приподнятом настроении. Он добился своего и верил, что мы найдём окаменелости, которые сделают нас всех знаменитыми на всю жизнь. Может быть, он был прав, но я никогда об этом не узнаю. Это был последний раз, когда я видел профессора Дайера и остальных.

После нескольких часов в воздухе мы приземлились, чтобы Лейк мог провести бурение и взрывные работы для получения образцов. Мы нашли ещё несколько тех странных окаменелостей, похожих на пальмовые листья, которые так взволновали профессора Лейка. Примерно через восемь часов мы снова взлетели. Не было никаких причин останавливаться и разбивать лагерь — солнце стояло над горизонтом весь день и всю ночь. Оно никогда не поднималось очень высоко в небо и не заходило совсем, если только не оказывалось за соседней горой. Небо никогда не темнело.

Это было забавно — пытаться заснуть, когда не было ночи. Я обнаружил, что бодрствую двадцать, двадцать два, иногда более двадцати четырёх часов подряд, а затем сплю десять или одиннадцать. Я всё время чувствовал себя уставшим. Все остальные тоже. Мы действовали друг другу на нервы и перестали разговаривать, за исключением тех случаев, когда нам нужно было что-то сказать.

Пролетев ещё около семи часов, мы увидели огромный горный хребет, не отмеченный ни на одной карте. Мы никогда раньше не видели таких гор. Никто не видел. Говорят, Гималаи — самые высокие горы в мире, но теперь я знаю, что это не так.

Один Господь знает, что мог бы сделать профессор Лейк, если бы судьба не вмешалась в происходящее. Он поговорил с аспирантом Данфортом, который летел на нашем самолёте. Они склонили головы друг к другу — никто из нас, сидевших сзади, не мог слышать, что они говорили, но я думаю, что Лейк пытался убедить Данфорта перелететь через эти горы. Это было бы безумием. Зазубренные чёрные пики были похожи на отвесную каменную ограду до самого неба. Они были так высоки, что на них не лежал снег. Но, как я уже сказал, судьба приложила к этому руку.

В самолёте, которым управлял аспирант Моултон, забарахлил двигатель, и он решил приземлиться для ремонта. Он сел на плоское пространство льда и снега прямо у подножия гор. Поэтому и Лейк решил разбить там лагерь. Мы установили палатки и соорудили временный снежный загон для собак.

Ветер разбушевался. Я никогда в жизни не чувствовал такого холода. Если на десять секунд убрать шарф с лица, то нос и щёки замерзали, вот как было холодно. У нас имелись защитные очки, но они постоянно запотевали и покрывались льдом, так что мы с трудом могли видеть во время работы.

Ветер издавал какой-то странный свистящий звук, который собакам совсем не нравился. Мой вожак, Сержант, привык стоять, повернув голову по ветру, навострив уши, сузив глаза и растянув губы, обнажая зубы в подобии рычания. Когда я подходил поговорить с ним и погладить, чтобы утешить, он скулил и смотрел на меня как бы извиняясь, виляя своим пушистым хвостом, как шваброй для пыли, но, когда я возвращался к работе, он снова начинал рычать.

Звук ветра был жутким. Мы с Генри Лейком не раз переглядывались, слушая ветер, но между собой это не обсуждали. От разговоров о подобных вещах не было ничего хорошего. Обычный ветер. Мы не могли остановить его, поэтому притворялись, что не слышим.

Ветер гнал снег горизонтально по равнине, так что временами мы не могли видеть дальше дюжины ярдов. Мы держались поближе к самолётам и палаткам. Лейк понял, что палатки никогда не выдержат сами по себе, и приказал нам построить из снежных блоков баррикады, чтобы они служили защитой от ветра. Мы разместили их с наветренной стороны палаток и перед самолётами, которые стояли против ветра и были привязаны десятками стальных якорных канатов, вбитых длинными стальными колышками в лёд.

Лейк беспокоился, как невеста в день своей свадьбы. Он не мог дождаться, пока мы закончим строительство лагеря, и отправил команду людей и одну из буровых установок на скальную гряду, которую он обнаружил почти непокрытой снегом недалеко от лагеря. Через некоторое время ветер начал немного стихать, и это облегчило работу, но дуть он не переставал. Он всегда был здесь, свистел с гор, что бы мы ни делали, куда бы ни шли. Спасения не было.

Я как раз закончил кормить своих собак, когда Гедни принёс известие, что буровая бригада под его руководством нашла пещеру. Они просверлили отверстие в скале и установили заряд динамита, и взрыв открыл проход в пещеру. Мы бросили свои дела и побежали смотреть.

Дыра была ненамного больше дверного проёма, но в неё было достаточно легко пролезть. Она открывалась в пещеру с достаточно высоким потолком, чтобы под ним можно было стоять. А в темноте мы разглядели столбы из рифлёного камня, похожие на колонны, которые можно увидеть в церкви, только более грубые.

Я пробрался в пещеру вслед за остальными. У Лейка был электрический фонарик, и он использовал его, чтобы осмотреть стены. Насколько я мог судить, этой пещере не было конца. Я слышал, как Лейк сказал Гедни, что это известняковая пещера и что она возникла под воздействием воды. Если так, то вода давно ушла, потому что там, внизу, было сухо.

Вся поверхность пола пещеры была покрыта рыхлыми раковинами и костями, таким толстым слоем, что невозможно было ходить по ним без хруста. Кости перекатывались и скользили под моими ногами при каждом шаге и издавали какой-то скрежещущий звук, когда тёрлись друг о друга. Воздух был наполнен хрустом, потому что около дюжины мужчин решили осмотреться. Их ботинки подняли белую пыль, которая застряла у меня в горле.

Лейк сказал Гедни, что пещера, должно быть, когда-то была открытой, и в ней жили существа, от которых остались эти кости, но затем пещеру завалило, и она оказалась скрытой от внешнего мира по меньшей мере на тридцать миллионов лет. Я думаю, Лейк знал, что я тоже его слышу. Он как бы смотрел на меня, пока говорил, и в уголках его губ играла лёгкая улыбка. Похоже, он не возражал против того, что я подслушивал.

Я никогда раньше не был в такой пещере. Пещеры в Новой Англии маленькие. Цвета известняковых колонн — Лейк называл их "сталагмитами" — были чем-то чудесным: голубые, зелёные и розово-красные. Я не знаю, как возникли эти цвета, может быть, из-за каких-то веществ в воде, которая создала эту пещеру. Я был рад выбраться оттуда, как бы интересно всё это ни было, потому что треск костей напоминал мне скрежет зубов, и ещё там был странный запах, от которого у меня сводило живот.

Когда я возвращался в собачий загон, мой пёс Генерал цапнул меня за руку, когда я попытался погладить его по голове. Он попятился, опустив уши и оскалив зубы, и зарычал на меня. Сержант достаточно быстро разобрался с ним, несколько раз гавкнув и щёлкнув зубами, но даже Сержант отшатнулся от меня, когда я позвал его подойти поближе, поэтому после нескольких попыток успокоить их я просто оставил их в покое, решив, что полёт на самолёте расшатал их нервы.

Когда Лейк делал свои открытия в пещере, он отправил студентов бегом обратно в лагерь с записками, чтобы Моултон мог отправлять сообщения о находках в Южный лагерь и на судно "Аркхэм" по радио с одного из самолётов. "Аркхэм", в свою очередь, смог отправить сообщения в Мискатоникский университет, используя свою длинную антенну. Из-за этого, я думаю, участники нашей экспедиции погибли не зря.

Моя собачья упряжка стала той, что привезла звёздные камни в лагерь. Именно так я назвал их, когда увидел — у них не было собственного названия, потому что никто никогда раньше не видел ничего подобного. Они были сделаны из восковидного зелёного камня, вырезанного или каким-то образом сформированного в форме морской звезды шести дюймов или около того в поперечнике от острия к острию.

Я начал складывать их на сани у входа в пещеру, прежде чем заметил, что собаки капризничают. Их расстраивал странный запах камней, похожий на запах внутри пещеры, только сильнее.

Юный Лейк попытался погрузить камни на свои сани, но его собаки этого не допустили. Они подняли такой шум и так сильно запутали поводья, что я попросил его прекратить эти попытки, и сказал, что я сам отвезу эти камни в лагерь. Моим собакам они тоже не понравились, но Сержант держал их в узде. Они стояли в своих упряжках, их ноги дрожали, хвосты были опущены, они завывали и лаяли, но они не пытались вырваться, и я смог перенести проклятые камни в лагерь, но только благодаря Сержанту. Он знал, как заставить других собак вести себя хорошо, и это было чудо.

Я спал в своей палатке, когда они нашли эти уродливые серые растения. Криноиды, как назвал их профессор Лейк. Я никогда не видел ничего подобного, даже в книгах. Я оделся и направился вместе с остальными ко входу в пещеру. К тому времени, как я добрался туда, мужчины вытащили троих существ через дыру на поверхность. Им пришлось выколачивать этих тварей из цельной скалы, потому что известняк стекал вниз и затвердевал вокруг них, удерживая криноидов в тех колоннах, о которых я говорил раньше.

У них были тела, похожие на ребристые бочонки, и забавная морская звезда вместо головы со стеклянными глазами на концах. Они стояли вертикально, около восьми футов в высоту, на пяти плавниках. Их руки, если их можно назвать руками, были похожи на ветви дерева с ободранными листьями, а между гребнями, которые поднимались по бокам их тел, имелись маленькие сложенные крылья. Профессор Лейк смог потянуть за крылья и немного раскрыть их, потому что эти окаменелости не были каменными, а были сделаны из чего-то гибкого и прочного, типа бычьей шкуры.

Лейк улыбался от уха до уха, говорил и смеялся, чтобы развеселить нашу группу. Когда он увидел своего сына, он обнял его и хлопнул по спине.

"Мы сделали это, Генри", — услышал я его слова. — "Это находка века. Никто в мире никогда не видел ничего подобного, мой мальчик".

Мне было приятно видеть, как исчезла его вечная сдержанность. Впервые с тех пор, как мы отплыли из Бостона, эти двое вели себя как отец и сын.

И последнее. Мы, кинологи, вернулись в лагерь за тремя санями, чтобы перевезти наши находки. Но никакие наши ухищрения не смогли заставить собак перевозить этих существ. Даже Сержант не хотел приближаться к ним. Он лаял вместе с остальными, белая пена клочьями летела из уголков его оскаленной пасти. Я думал, он сломает себе все зубы, так сильно он стучал челюстями.

В конце концов, нам пришлось отвести собак обратно в лагерь. Мы сами тянули сани с этими существами. Всего их было четырнадцать, хотя я слышал, как один из студентов сказал, что только восемь из них выглядели целыми. Остальные шесть были повреждены, у них отсутствовали некоторые части. Некоторых раздавили камни в пещере.

Профессор Лейк велел нам построить ещё один загон для собак, подальше от палаток, чтобы запах этих существ не так сильно их беспокоил. После того, как эти твари появились в лагере, собаки не переставали лаять и выть. Мы, кинологи, ничего не могли сделать, чтобы успокоить их. Мы привязали их к цепям на другой стороне ледяного хребта и построили ещё один загон дальше от лагеря, на противоположной стороне от большой научной палатки, где хранилось лабораторное оборудование. Мы поставили новый загон так далеко от лагеря, как только осмелились, но этого было недостаточно. Собаки всё не переставали лаять.

Они почувствовали запах крови, если это можно назвать кровью, которая сочилась из одного существа, которого профессор Лейк принёс в палатку, чтобы разморозить и препарировать. Я тоже почувствовал этот запах, когда вышел из палатки с подветренной стороны. Пахло не то, чтобы плохо, просто неестественно, я никогда раньше не нюхал ничего подобного. Это заставило мой желудок скрутиться, но более того, запах заставил меня почувствовать страх. Я думаю, что именно это чувствовали все собаки — страх перед неизвестным.

Лейк приказал, чтобы другие существа, вытащенные из пещеры, были выстроены в ряд на снегу перед научной палаткой. Они представляли собой странное зрелище — склонённые друг к другу, как поле прямостоящих гигантских дынь с цветущими на их верхушках морскими звёздами. Было достаточно холодно с этим дьявольским ветром, так что не было никакой опасности, что они оттают, но солнечный свет, косо падающий через ледник на юг, освещал верхушки морских звёзд всевозможными цветами. Я думаю, это был первый раз, когда они увидели солнечный свет за миллионы лет.

Ни у кого не было много времени, чтобы глазеть на уродливых тварей, потому что ветер не утихал, а дул всё сильнее и сильнее. Это сделало строительство второго загона для собак ужасно тяжёлой работой. Нам пришлось переводить собак по две штуки, они так безумно хотели добраться до этих монстров на льду. Когда они увидели их, то чуть не разорвали поводки. Нам с юным Лейком пришлось использовать дубинки, чтобы заставить собак обратить на нас внимание и пойти в новый загон, а я никогда так не поступаю с собаками.

Мне не понадобилась палка для Сержанта. Он каким-то образом сохранил самообладание, но я видел, что он так же стремился добраться до этих существ, как и другие собаки. Но я разговаривал с ним так, как обычно, тихо и медленно, и он меня выслушал. И это тоже хорошо, потому что я сомневаюсь, что мы смогли бы удержать Сержанта, если бы он вздумал вырваться на свободу.

Как бы то ни было, мы закончили перемещение собак в новый загон, накормили их и напоили. Другие помощники и механики были заняты изготовлением более высоких ветрозащитных стен, чтобы укрыть самолёты и палатки. Тот шторм, который дул с тех гор, был подобен дыханию из пасти ада. Большинство людей думают, что ад горячий и обжигающий, но мой старый отец читал греческую классику — он получил образование в колледже, и он сказал мне, что ад на самом деле — это место льда и холода; только он всегда называл его Аидом. Раньше я смеялся над ним, да простит меня Бог, но теперь я знаю, что он был прав. Я был в аду, и это очень холодное место, холоднее смерти.

Когда я закончил с собаками, я подошёл к большой палатке, чтобы спросить профессора, не требуется ли ему ещё какая-либо помощь. В палатке было так тесно, что я с трудом протиснулся сквозь полог. Все, кто не работал снаружи, пришли посмотреть на то чудовище, которое Лейк разделывал на столе для образцов. К тому времени, как я туда добрался, он уже разделил существо на отдельные органы. Мне пришлось зажать нос рукой и дышать ртом, настолько отвратительным был запах. Даже когда я это сделал, я всё ещё чувствовал его вонь.

Из того, что я подслушал, Лейку и выпускникам удалось вскрыть существо ледорубами вдоль тех швов, которые шли вверх и вниз по его телу. Оно уже было частично расколото от дробления в пещере, когда на нём образовался известняк, так что тело не было слишком твёрдым. Я заглянул через плечи тех, кто стоял передо мной, но ничего не смог разобрать. Всё, что я увидел — массу серых и коричневых комков, что могли быть органами, и несколько длинных белых волокон, которые, насколько я знал, могли служить венами, сухожилиями или даже нервами.

Я выскользнул из палатки на холод и поднял меховой воротник, защищаясь от ветра. Он дул маленькими резкими порывами, которые заставляли меня пошатываться и не давали мне сохранять равновесие. Я прошёл мимо тварей, оставленных на снегу, возвращаясь к своей палатке. Они раскачивались взад-вперёд на ветру, и те ветки деревьев, которые у них были вместо рук, кружились в воздухе, как будто они ожили. От одного взгляда на них меня бросало в дрожь, поэтому я держался на расстоянии и не поворачивался спиной, пока не оказался далеко от них.

Меня разбудили крики. Я приподнялся на койке в своей палатке, прислушиваясь к вою ветра и хлопанью брезента. Сначала я подумал, что всё ещё сплю, и что в моём сне кричала женщина, но, когда крики раздались снова и стали громче, и к ним добавился вой собак, я понял, что проснулся и что происходит что-то ужасное.

Внутри палатки царил полумрак. Мы создавали темноту на время сна, чтобы это больше походило на ночь, хотя солнце никогда не заходит в Антарктиде в течение летних месяцев. Света было достаточно, чтобы я увидел, что все койки пусты, кроме койки молодого Лейка. Юноша только что проснулся, как и я. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами.

— Что происходит, Хоббс? — спросил он дрожащим голосом.

Я выглянул в открытый клапан палатки, который раскачивался взад-вперёд на ветру. Всё, что я мог видеть, — движущийся снег, который нёсся прямо справа налево, как картечь, выпущенная из ружья.

— Кого-то убивают — ответил я ему.

Я не знаю, почему я это сказал. Я ничего не видел и не понимал, что происходит. Это были просто крики, такие высокие и протяжные, как женские, только среди нас не было женщин, чтобы их издавать.

Из-за холода мы спали в одежде, так что мне осталось только надеть сапоги и рукавицы. Я схватил первое попавшееся мне пальто с вешалки. Только позже я понял, что оно было не моим, а принадлежало кому-то другому, вероятно, одному из механиков. Прежде чем выйти наружу, я прихватил топор. У нас имелись топоры с большими широкими лезвиями для прорубания снега и льда.

Лейк последовал за мной. Мы постояли секунду или две, не зная, что делать, а потом услышали крики, доносящиеся со стороны научной палатки. Мы не могли видеть больше чем на дюжину футов или около того перед собой из-за метели. Снег создавал расплывчатую белую дымку. Время от времени ветер со снегом стихал, позволяя нам сориентироваться.

Того, что мы увидели, когда подошли к научной палатке, было достаточно, чтобы у меня кровь застыла в жилах. Один из этих огромных, высоких монстров из пещеры держал в своих ветвистых лапах человека. Монстр поднял его высоко в воздух и швырнул на лёд. Я слышал, как сломались кости человека, когда он ударился. Он был мёртв ещё до того, как его тело перестало двигаться; я думаю, он сломал позвоночник. Монстр полуобернулся, как будто смотрел на нас, и издал странный свист, похожий на звук флейты, когда на ней играет ребёнок, не знающий, какие отверстия зажимать. Такие же звуки доносились откуда-то из-за палатки. Затем ветер поднял снег и заставил это существо исчезнуть.

Я схватил Лейка за плечо и вроде как встряхнул, чтобы привлечь его внимание.

— Идём, — прокричал я сквозь ветер. — Мы должны добраться до твоего отца.

Это заставило юношу пошевелиться. Я шёл впереди с поднятым топором. Это существо, должно быть, переместилось куда-то ещё, потому что мы с ним не встретились.

То, что мы увидели перед большой палаткой, напомнило мне одну из тех старинных церковных картин с демонами. На снегу лежали мёртвые тела, оторванные головы и руки, красная кровь забрызгала белый снег. Один бедняга, которого я не узнал из-за повреждённого лица, был разорван пополам.

Двое из этих монстров сражались с профессором Лейком и аспирантом Уоткинсом, которые держали в руках топоры. Ещё один монстр лежал на льду позади них. Он не был мёртв, но, похоже, не мог стоять. Части его тела отсутствовали. Эти топоры были очень острыми, и мы часто ими работали.

— Отец! — закричал юный Лейк и побежал вперёд.

Профессор повернул голову на голос своего сына. Существо, с которым он сражался, опустило одну из своих рук и прорубило ему череп, как будто он был не твёрже спелой тыквы. Профессор упал навзничь. Юный Генри Лейк бросился на тварь и ухитрился обхватить руками часть её макушки, где были глаза.

— Назад! — крикнул я Лейку и начал рубить существо сбоку, пытаясь не задеть юношу. Казалось, монстр обращал внимание на топор не больше, чем бык на метёлку из перьев. Тело этого бочкообразного существа было твёрдым.

Тварь обхватила бедного Лейка двумя руками и притянула его к себе. Я слышал, как его кости ломаются одна за другой. Куда делся раненый монстр, пока это происходило, я не знаю, потому что меня окружила метель. Из палатки доносились удары топоров и крики, но я не думал ни о чём, кроме как расправиться с дьяволом, убившим Лейка и его сына.

Внезапно повсюду появились собаки, лающие и воющие, как демоны. Должно быть, они вырвались из загона, когда услышали шум борьбы. Сержант бросился на монстра, и тот уронил тело юного Лейка на землю, пытаясь схватить собаку, но Сержант был слишком быстр для этого. Пёс кусал монстра за ногу, когда ему удавалось приблизиться, и отскакивал, когда монстр пытался ударить его своими руками-ветвями.

— Держи его, Сержант, держи! — крикнул я.

Моя кровь бурлила. Говорят, что человек в припадке злости видит красный цвет, и это, должно быть, правда, потому что перед моими глазами висела красная дымка. Я не думаю, что это была кровь, меня пока не ранили. Я просто сошёл с ума от убийственной ненависти. Что-то глубоко внутри меня твердило мне, что эта тварь не принадлежит моему миру, что она чужая и должна быть уничтожена. Собаки чувствовали то же самое. Их страх сменился убийственной яростью.

Монстр издал что-то вроде жужжания, по всему его телу появились маленькие крылышки и начали вибрировать. Я думаю, их было пять, хотя я и не собирался считать. Они бились быстро, как крылья стрекозы, и монстр поднялся в воздух, но далеко не улетел. Ветер перевернул его, и он упал на бок примерно в двадцати ярдах от нас.

Сержант не колебался, он побежал за монстром, а я последовал за псом. Это существо вело нас по снегу. Время от времени оно пыталось взлететь, но не могло справиться с ветром и в конце концов сдалось. Метель мешала мне следить за монстром, но он мог передвигаться по снегу так же быстро, как и я, так что я не мог догнать его с топором. Собака продолжала кусать его за пятки, или там, где они должны были находиться, но существо не обращало на него внимания.

Когда оно внезапно исчезло из виду, я понял, что мы вернулись ко входу в пещеру. Тварь нырнула в дыру. Или, может быть, в пещере было что-то, что оно хотело использовать в качестве оружия. Пёс прыгнул сразу за монстром, так что я не мог остановиться, не так ли? Как я мог позволить этому псу погибнуть самому, не попытавшись ему помочь? Я забрался в дыру вслед за Сержантом, и, оглядываясь назад, я ни капельки не жалею об этом.

Монстр пытался пробежать между колоннами, но не мог очень быстро передвигаться по неровному полу пещеры, и он не мог летать, поэтому мы поймали его, прежде чем он ушёл слишком далеко. Теснота помогала нам и мешала ему. Сержант зашёл с одной стороны, а я подобрался к монстру с другой. Он поднял собаку и швырнул её о колонну. Вот так у Сержанта сломались рёбра. Я обнаружил, что могу разрубить монстра, если ударю топором по голове и тому месту, где эта морская звезда соединялась с верхней частью его туловища.

Через проход в пещеру просачивалось немного света, но его было достаточно, чтобы разглядеть движущиеся тени. Может быть, эта тварь так же не могла видеть в темноте, как я и мой пёс. Во всяком случае, монстр был почти мёртв, когда я допустил оплошность. Я поскользнулся и упал. Чудовище опустило одну из своих конечностей на мою левую ногу, и я услышал, как кости затрещали, как горсть крапивы, брошенная в огонь. Вот тогда Сержант схватился за его голову. Его зубы впились в неё там, где она была самой мягкой, тварь издала что-то вроде свистящего крика и упала на бок. Пёс продолжал вгрызаться в него, даже после того, как монстр перестал двигаться; Сержант рычал как дикий зверь, которым, я полагаю, он и был в тот момент.

Боль и шок от сломанной ноги, должно быть, вырубили меня. Я не знаю, как долго я пролежал без сознания. Меня разбудил сильный грохочущий звук. У меня кружилась голова, и сначала я не мог понять, где нахожусь. Я почувствовал, как Сержант облизывает моё лицо, и постепенно начал приходить в себя. Моя левая штанина была пропитана засохшей кровью, так что я предполагаю, что один из кусочков кости проткнул мою кожу.

Я попытался встать, но не смог. Моя больная нога не выдерживала никакого веса, и от боли я чуть не потерял сознание. Я попытался ползти, но я не мог перенести вес на колено, поэтому я начал подтягиваться на животе к крошечному пятну света, которое, как я знал, было входом в пещеру. Свет был далеко не таким ярким, каким должен был быть. Сначала я подумал, что у меня что-то не так с глазами, но когда я добрался до входа, то понял, что произошло.

Пока я пребывал без сознания или спал, профессор Дайер и люди из Южного лагеря прилетели на пятом самолёте и обнаружили всю эту смерть и разрушения вокруг научной палатки. Дайер, должно быть, прямо тогда решил запечатать вход в пещеру на случай, если там остался кто-нибудь из тех монстров, что проснулись. Он сделал это самым быстрым и надёжным способом, что пришёл ему в голову, свалив все тяжёлые буровые установки, запасные части и отрезки труб в дыру, одну за другой.

Я долго кричал, но это было бесполезно. В то время сквозь проход всё ещё просачивалось немного света. Позже маленькое отверстие, через которое проникал дневной свет, завалило снегом, и в пещере стало совсем темно. Прежде чем это произошло, я нашёл электрический фонарик, который один из аспирантов, должно быть, оставил прямо у входа.

Я знаю, о чём вы думаете. Почему Сержант своим лаем не предупредил Дайера о том, что в пещере кто-то есть? Я не могу этого объяснить, потому что был без сознания. Если хотите знать моё предположение, пёс действительно залаял, но он не отходил от меня, а Дайер и остальные были слишком напуганы тем, что может выбраться из пещеры, чтобы спуститься и посмотреть.

Может быть, они услышали лай Сержанта и решили не идти за ним, потому что он был всего лишь собакой. Я не могу сказать, что я слишком сильно виню их, учитывая то, что они, должно быть, нашли в лагере. Эти монстры были ужасно сильны и жёстки, как сапожная кожа, и их было просто слишком много. Они застали нас врасплох, но даже если бы мы были готовы, они всё равно бы победили нас.

У нас не было другого оружия, кроме топоров. Я думаю, может быть, у профессора Лейка имелся револьвер, хранившийся в рюкзаке, я его никогда не видел, но один из выпускников как-то пошутил на эту тему, когда мы были на судне, что Лейк пристрелит нас, если мы не будем выполнять его приказы. Оружие всё равно ничего бы не изменило — пули не могли повредить этим тварям.

Батарейка в фонарике прослужила дольше, чем я предполагал, учитывая, что с самого начала она была разряжена наполовину. Я держал его выключенным так долго, сколько мог просидеть без света. Темнота была такой густой, что мне казалось, будто я плыву или тону в ней. Моё сердце заколотилось, я весь вспотел и в то же время задрожал. Когда мне показалось, что я не могу дышать, я снова включил фонарик на несколько минут. Я продолжал делать это в течение долгого времени, как мне показалось — во всяком случае, часов.

Сержант всегда был рядом, тихо сидел и наблюдал за мной, навострив уши. Темнота его совсем не беспокоила. Может быть, он мог слышать эхо от каменных колонн, или, может быть, он мог чувствовать запах земли достаточно хорошо, чтобы ему не нужно было видеть.

Он даже не заскулил, хотя я этого и не ожидал. Он никогда не был такой собакой, чтобы показывать слабость. В конце концов кровь засохла на его правом боку. В свете факела его шерсть превратилась из блестяще-красной в тускло-коричневую. Имейте в виду, что сам фонарик к тому времени уже тускнел. Когда он, наконец, перестал включаться, независимо от того, как сильно я его тряс или стучал им по стене, я просто сел, прислушиваясь к своему сердцебиению и ровному тяжёлому дыханию пса.

В пещере было не очень холодно. Должно быть, откуда-то из глубины поднималось тепло через какую-то трубу или трещину. Я никогда не пытался найти эту трещину в темноте, это было бы самоубийством, а у меня и в мыслях не было убивать себя. Моя нога была сломана настолько сильно, что я, вероятно, всё равно не смог бы отползти очень далеко.

Вонь от этой мертвечины стала настолько сильной, что я скорчился и откатился на дюжину ярдов или около того от монстра, затем приподнялся и сел, прислонившись спиной к колонне. Пёс последовал за мной. Казалось, он не возражал против вони, теперь, когда тварь умерла. Должно быть, Сержант испытывал жажду — последний раз собак поили примерно за шесть часов до нападения. Нельзя было оставлять воду на открытом воздухе в загоне, потому что она замёрзла бы через десять минут или около того. Лёд нужно было растопить на плите, чтобы собаки могли пить.

Мы с Сержантом долго сидели в темноте. Боль в ноге усилилась, но я старался не обращать на неё внимания. Нет смысла размышлять об этом. Я нашёл блокнот и карандаш во внутреннем кармане своего пальто, когда обыскивал его в надежде, что тот, кто им владел, оставил там немного вяленой говядины или бисквита. Я открыл блокнот и провёл пальцами по страницам. Только на первой я нащупал какие-то записи, поэтому я вырвал её и начал писать то, что вы читаете. Почему бы и нет? Что ещё мне оставалось делать?

Писать в темноте не так сложно, как вы могли бы подумать. Всё, что требуется, — это чтобы строки были красивыми и ровными, и ещё надо следить за тем, чтобы карандаш не соскальзывал с края страницы. Мой складной нож, который я всегда носил в кармане брюк, сохранял карандаш острым. Это был способ потратить немного времени.

Кто знает? Может быть, когда-нибудь другая экспедиция откроет вход в эту пещеру и найдёт меня и собаку. Наверняка они заинтересуются тем, что случилось со всеми нами. Может быть, профессор Дайер возглавит и следующую экспедицию. Нет, если кто-нибудь спасёт меня, я ни за что не вернусь снова в эту адскую, богом забытую ледяную пустыню. Но, похоже, этого не произойдёт.

Я слышу, как Сержант стоит возле мёртвого монстра, обнюхивает его и ковыряется в нём зубами. Я не слышу никакого жевания. Это либо слишком жёсткое блюдо для него, либо ему не нравится вкус, хотя к этому времени он, должно быть, уже проголодался. Я думаю, мы находимся здесь уже несколько дней. Должно быть, прошло не меньше недели, но трудно сказать. Время как бы бежит в темноте.

Иногда я, должно быть, сплю, но не могу сказать, сплю я или бодрствую, пока не запишу свои мысли в этот блокнот. Я начал видеть вещи в темноте. Картинки, но большие, как будто я сижу в кинотеатре на первом ряду, прямо у экрана. По какой-то причине это в основном то, что я помню с тех пор, как был мальчиком в Англии. Лондон, улицу Пикадилли, рынок Ковент-Гарден и Стрэнд.

Моя бабушка жила в коттедже в деревне, и иногда я вижу, как она стоит у открытой входной двери и машет мне рукой, чтобы я зашёл к ней, как она делала, когда меня отправляли к ней в гости на лето. Я чувствую запах её роз, которые росли по бокам дорожки перед домом, и вижу её серого кота Лаггера, вытянувшегося на подоконнике открытого переднего окна.

Я не вижу образов из Аркхэма или университета. Это странно. Может быть, это означает, что вещи, которые я делал в университете, не были настолько важными, чтобы их стоило запоминать. Или, может быть, воспоминания, которые мы создаём в начале жизни, возвращаются к нам, когда мы приближаемся к концу.

На какое-то время я, должно быть, заснул. Разбудил меня язык Сержанта. Он лизал мою сломанную ногу, где шов брюк разорвался, а кровь просочилась и засохла на штанине. Пёс отступил, когда услышал, что я просыпаюсь, но издал лишь тихий звук. Это было скорее урчание, чем рычание.

Я просил его не возражать и говорил, что он хороший пёс, снова и снова, пока, наконец, он не подошёл ко мне и не позволил мне погладить его по шее, как я обычно делал, когда мы тренировались с колёсной упряжкой в Новой Англии на пыльных летних дорогах. Он лизнул мою руку и как бы уткнулся в неё мордой. Его нос был не совсем в порядке. Он был горячим, а не прохладным и влажным, как должно быть.

Он хороший пёс, но, должно быть, он уже сильно проголодался. Как я уже говорил вам в начале этого дневника, ездовые собаки не совсем похожи на собак, которых вы держите в качестве домашних питомцев. В них есть дикость, которую никогда не укротишь. Где-то глубоко внутри они наполовину волки, а ни один волк не может вынести запаха крови и мяса, когда он умирает от голода.

Я не хочу, чтобы вы в чём-то обвиняли Сержанта. Он хороший пёс, лучший пёс, который у меня когда-либо был. Я просто хотел бы, чтобы он был моей личной собакой, но почему-то, учитывая мои обязанности в университете и то, что после смерти моей Мэри я жил один в съёмном доме, завести собственную собаку мне не представлялось разумным. Но то, что Сержант собирается сделать, это не его вина, просто помните об этом.

Теперь он тихо рычит. Думаю, что это продлится недолго. По крайней мере, мне не нужно будет нюхать эту гниющую тварь из ада. Может быть, когда Сержант поест, он наберётся достаточно сил, чтобы обыскать эту пещеру и найти выход наружу. Может быть, в лагере всё ещё найдётся кто-нибудь, кто отвезёт его домой. Надеюсь. Пёс не заслужил того, что с ним случилось. Никто из нас этого не заслужил, но, по крайней мере, мы, люди, знали, во что ввязываемся. Собаки просто перестали нам доверять.

Мне жаль, что я подвёл тебя, старина. Ты хороший пёс, Сержант, да, это так, ты хороший пёс…

Дополнительная записка профессора Старквезера, руководителя антарктической экспедиции Старквезера-Мура 1935 года из Мискатоникского университета, Аркхэм, Массачусетс:

"Приведённый выше отчёт, написанным карандашом, был найден рядом с телом Джека Хоббса, сорокачетырёхлетнего плотника, нанятого Мискатоникским университетом, который сопровождал экспедицию 1930 года в качестве кинолога. Он был вдовцом, детей не имел.

Хоббс держал блокнот в левой руке, а в правой сжимал огрызок карандаша длиной не более двух дюймов. Рядом с ним лежал открытый перочинный нож, а кедровые стружки на его вытянутых ногах указывали на то, что он много раз затачивал карандаш. Судя по всему, он умер от заражения крови, вызванного сложным переломом левой большеберцовой и малоберцовой костей.

Поперёк его ног лежал мёртвый большой, ездовой пёс маламут. Причиной смерти пса стал голод. Состояние его тела указывает на то, что каким-то образом ему удалось оставаться в живых в течение нескольких недель, возможно, целых двух месяцев, после смерти Хоббса. Я могу лишь предположить, что псу удалось найти какой-то источник воды глубже в пещере, но там не было еды. Пёс не пытался кормиться телом мёртвого Хоббса".

Один из моих источников в семнадцатом участке сообщил мне по секрету, что тело серийного убийцы Джеймса Оута находится на вскрытии в морге Больницы Святого Джеймса.

Двенадцать недель этот Оут терроризировал город, задушив пять молодых женщин. Но, наконец, полиция настигла его в заброшенном многоквартирном доме, и после часовой перестрелки, которую транслировало телевидение по всей стране, преступник был убит. Однако не было обнародовано ни одной фотографии Оута. Всё, что появилось в средствах массовой информации, — это гипотетический карандашный набросок, сделанный несколько дней назад полицейским художником на основе воспоминаний женщины, которую кто-то пытался, но не смог задушить.

Я схватил фотоаппарат, запрыгнул в свою машину, и на дымящейся резине помчался в больницу, пока о местонахождении покойника не пронюхали вездесущие газетчики. Когда я говорю "дымящаяся резина", то это лишь образно. У моей умной машины недостаточно лошадиных сил, чтобы всерьёз сжечь шины. Но она отлично преодолевает городские пробки. Я чувствовал себя Фиолетовым Мстителем, проскальзывающим в щели, слишком маленькие для обычного автомобиля или грузовика, чтобы даже подумать о том, как в них протиснуться.

Мои часы показывали 21:30, больница всё ещё была открыта для посещений. Я не смог найти места на общественной стоянке, поэтому оставил машину под огромным алюминиевым светильником.

Я чувствовал себя довольно бодро, когда шёл по больничному коридору к служебному лифту, намереваясь попасть в подвал. Моё бодрое настроение исчезло, когда я вышел из кабины лифта и увидел детектива в звании сержанта Лероя Биггса, стоящего в холле рядом с дверью в морг. Выражение его лица, когда он узнал меня, говорило о том, что он испытывает такое же сожаление.

— Как, чёрт возьми, ты узнал об этом, Далхой? — возмутился Биггс.

— Ты знаешь, как это бывает. Я держу ухо востро, — ответил я.

— Майкельсон из дежурки сказал тебе?

Чёрт, Биггс, ты молодец, подумал я, но с серьёзным выражением лица покачал головой.

— Ты знаешь, что я не могу тебя впустить, — сказал Биггс, складывая свои массивные руки на груди. Он выглядел устрашающе при его росте в 185 сантиметров и с массой более ста двадцати килограммов.

— Тебе не кажется унизительным, что тебя назначили охранять комнату, полную мертвецов? — спросил я. — Сомнительно, что Оут оживёт и задушит их.

— Я здесь не из-за Джеймса Оута.

Мои уши навострились, как у ретривера, когда он слышит выстрел из дробовика.

— Что ты здесь делаешь, Биггс?

— Я не могу тебе этого сказать, Далхой.

— Да ладно, ты же знаешь, что я умею держать рот на замке. Что происходит?

Сержант раздражённо вздохнул и прикусил нижнюю губу. Он страдал из-за невозможности закурить.

— Странное дерьмо тут творится, — проворчал он. — Я предполагал, что ты тут появишься. Кажется, ты всегда оказываешься рядом, когда происходит что-то странное.

— Что я могу сказать тебе, Биггс? Это карма.

— Главный патологоанатом, доктор Ю, позвонила нам, чтобы сообщить о краже органов у трупов, хранящихся в морге, — объяснил сержант.

— Кто-то крадёт органы, чтобы продать их для трансплантации? — удивился я.

Биггс замахал руками.

— Тела недостаточно свежи для пересадки.

— Значит, фетишист, — предположил я. Дело становилось всё интересней.

— Похоже на то, если только доктор Франкенштейн не создаёт ещё одного монстра.

Дверь за спиной Биггса открылась, и оттуда вышли двое полицейских криминалистов со своим оборудованием.

— К этой двери приставлен наряд, Далхой, — сказал Биггс, наблюдая, как его коллеги направляются к лифту. — Посторонний персонал не должен входить или выходить.

— Всего десять минут. Я вхожу, фотографирую уродливое мёртвое лицо Оута и выхожу. Десять минут.

— Десять минут, — повторил Биггс. — Всего-то?

Он с отвращением покачал головой и нахмурился, глядя на меня сверху вниз. Мой рост — жалкие 165 сантиметров, так что ему долго пришлось искать меня глазами.

— Входи, фотографируй и убирайся. Не заставляй меня сожалеть об этом.

Я проскользнул мимо сержанта в морг и вздрогнул. Там было холодно. В воздухе стоял сильный запах формальдегида, от которого у меня пересохло в носу и защипало. Китаянка в белом лабораторном халате склонилась над столом из нержавеющей стали, на котором лежал обнажённый труп мужчины. У неё были короткие чёрные волосы и очки в чёрной оправе с толстыми линзами.

— Доктор Ю? — спросил я.

Она повернулась ко мне. Из-за линз очков её тёмные глаза казались огромными.

— Это тело Джеймса Оута? — задал я другой вопрос.

— Кто вы? — спросила она. У неё был такой сильный акцент, что я с трудом понимал её речь.

— Я полицейский фотограф.

— Я думала, у полиции уже есть все фотографии, которые им нужны.

— Один снимок получился плохо, — соврал я. — Мне нужно переснять лицо Оута.

Китаянка отступила от стола и сделала жест рукой.

— Будьте как дома.

Мужчине на столе прострелили лицо чуть выше уголка верхней губы. Кто-то смыл кровь, но дыра была зияющей и кровавой. Прекрасная деталь. Веки Оута были полуоткрыты, а стеклянные серые глаза уставились в потолок. Он был уродливым сукиным сыном, но не хуже многих других, которых я фотографировал за эти годы.

Я подошёл к столу и поднял камеру над головой покойника, фокусируясь на плоскости его лица. Из-за этого кончик его носа оказался слегка не в фокусе, но это не имело значения. Снимок, который я сделал, был перевёрнут вверх ногами, но я мог достаточно легко исправить это на компьютере.

— Итак, я слышал, что кто-то похищает внутренние органы у мертвецов, — сказал я непринуждённым тоном.

Патологоанатом взглянула на меня. Меня так и подмывает сказать, что выражение её лица было непроницаемым.

— Есть какие-нибудь подозрения относительно того, кто это делает? — спросил я.

— Это не моя работа. Вам следует спросить полицию, ну, знаете, тех, на кого вы работаете.

Вот тебе и очарование.

— У меня есть для вас двадцать долларов, если вы расскажете мне всё, что знаете, — сказал я негромко.

Китаянка посмотрела в сторону двери. Мы были наедине с мертвецами. Она протянула свою крошечную ладонь. Я положил в неё двадцатку, и купюра исчезла в кармане доктора. Она поведала мне следующее:

— Это началось две недели назад. Сначала похитили сердце. Затем печень. Мы начали замечать и отслеживать то, чего не хватало.

— Сколько человек имеет доступ в этот морг?

Патологоанатом пожала плечами.

— Полдюжины. Я, мой помощник Артур Куртц, уборщики, санитары, которые перевозят тела.

— Так это, должно быть, один из вас украл органы, верно? Так предполагает полиция. А что думаете вы сами? — спросил я.

Она серьёзно посмотрела на меня.

— Органы пропадают, когда в морге никого нет, а дверь заперта.

— Вы имеете в виду, что здесь никого нет, дверь заперта снаружи, а органы исчезают? — уточнил я.

— Именно так.

— Как такое возможно?

Её лицо посуровело.

— Я больше ничего не скажу.

Биггс просунул голову в дверь.

— Твоё время истекло, Далхой. Уноси свою задницу отсюда.

Я улыбнулся патологоанатому.

— Мой босс. Настоящий рабовладелец.

— Ты знаешь, что у тебя там, Биггс? — сказал я, выходя в коридор.

— Что? — спросил Биггс безо всякого любопытства.

— У тебя есть тайна запертой комнаты.

— Не существует такой вещи, как тайна запертой комнаты, — возразил сержант.

— Ты что, Агату Кристи не читаешь?

— У меня слишком много работы, чтобы тратить время на чтение.

— Главный патологоанатом говорит, что органы пропадают, когда в морге никого нет и дверь заперта, — объявил я.

— Значит, она лжёт или ошибается, — прокомментировал это Биггс.

— Похоже, ты не очень заинтригован.

— Это проблема покойников, Далхой. А моя работа — искать убийц.

Та фотография Оута принесла мне наибольшее денежное вознаграждение за весь год. Я продал её телевизионным каналам, газетному синдикату, телеграфной службе и таблоидам. У таких вольнонаёмных работников, как я, бывают долгие периоды безденежья, а иногда — удачный заработок за один день. Я использовал эти деньги, чтобы оплатить аренду квартиры и погасить остаток кредита за свою машину. И даже после этого на моём текущем счете осталась приличная сумма. Я устроил себе праздник, купив кое-какие продукты.

Возможно, я бы навсегда забыл о тайне пропавших органов, но позже в тот же день позвонил Майкельсон.

— Ты помнишь тот морг, куда забрали труп Оута? — спросил он.

— Больница Святого Джеймса. Что там опять?

— Кое-что пропало.

Я сразу же подумал о потрошителе трупов.

— Ты хочешь сказать, что был украден ещё один орган? — предположил я.

— Орган? Что? Нет.

— Тогда о чём ты говоришь?

Майкельсон понизил голос.

— Прошлой ночью кто-то украл труп Оута.

— Что?! Ты хочешь сказать, что они забрали всё его тело?

— Именно это я и говорю. Департамент хранит дело в тайне, пока они пытаются отследить местонахождение трупа. Украл ли его сумасшедший или кто-то ещё? Это должно быть как раз по твоей части, Далхой.

Я повесил трубку и откинулся на спинку дивана, чтобы подумать. Подушки и спинка моего дивана были обмотаны полосками серебристой клейкой ленты. Некоторое время назад кто-то вломился в мою квартиру и разграбил её, попутно исполосовав ножом мой диван. В ближайшие выходные мне придётся поискать на гаражных распродажах другую мебель.

Похититель органов становился всё смелее, так как продолжал заниматься своим хобби, не будучи пойманным. Он или она, поправил я себя. Это могла делать и женщина. Обычно, однако, именно мужчина предавался подобной фетишистской одержимости. Я не хотел знать, что он делал с органами, но у меня возникло неприятное подозрение, от которого у меня скрутило живот. Возможно, он любил фасоль Фава и вино "Кьянти". Но зачем ему красть целый труп? Было ли это просто совпадением, что он забрал печально известный труп Джеймса Оута, или это было сделано намеренно?

У меня самого есть ряд личных проблем. К счастью, фетишизм не входит в их число, как и некрофилия. Но у меня больное сердце, из которого я вероятно умру в один прекрасный день, когда перетружусь. И психолог сказал мне, что у меня лёгкая форма аутизма. Раньше это называли Синдромом Аспергера. Также я страдаю из-за навязчивых мыслей и не могу устоять перед желанием разгадать тайну, когда она мне попадается. Я знал, что должен расследовать кражу чьего-то трупа, даже если мне за это не заплатят. Я бы не смог спать по ночам, если бы не сделал этого.

Я приехал в Больницу Святого Джеймса и направился в морг. Биггс и его команда уже находились там. Сержант выглядел так, словно был готов рвать на себе волосы. Невозможность выкурить сигару, находясь в больнице, реально действовала ему на нервы.

— Только не ты, — сказал он, увидев меня у открытой двери морга. — Ты преследуешь меня, Далхой?

— Просто пытаюсь сделать снимок, который попадёт в журнал "Тайм", Биггс.

Я неторопливо вошёл в морг, и сержант не вышвырнул меня вон. Возле стены женщина-полицейский беседовала с доктором Ю и нервным белым мужчиной с короткой стрижкой, предположительно её помощником Артуром Куртцем.

— Я думал, вы поставили охранника за дверью морга, — сказал я Биггсу.

— Он был там всю ночь.

— Так как же вор пронёс труп Оута мимо него?

— Я не знаю.

— Должно быть, он в какой-то момент ушёл в туалет.

Биггс замахал руками.

— Он новичок в полиции. Молодой, имеет крепкий мочевой пузырь. Он клянётся, что ни на миг не отходил от двери.

— Значит, он заснул, — засомневался я.

— Он говорит, что не спал, — мрачно ответил Биггс.

— Но он вряд ли признается в этом, не так ли?

— Он хороший парень, Далхой. Я верю ему.

— Ты уверен, что труп был в морге, когда твой парень приехал сюда? — не унимался я.

— Он зашёл внутрь и проверил всё сам. Тело Оута лежало на том столе.

Биггс указал на тот же стол из нержавеющей стали, где я фотографировал лицо Оута.

Женщина-полицейский закончила допрашивать патологоанатома и её помощника. Я отошёл от Биггса, чтобы он мог поговорить с напарницей, и направился к Артуру Куртцу, имевшему ошеломлённый вид. Я назвал ему своё имя.

— Не возражаете, если я поговорю с вами, доктор Куртц?

Он моргнул и сосредоточился на моём лице.

— Вы из полиции?

— Я фотографирую, — сказал я, что являлось абсолютной правдой.

— Что вы хотите узнать? — спросил доктор.

— Эти органы пропадают уже около двух недель, верно?

Он кивнул.

— За это время вы не заметили ничего странного?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

Его голубые глаза оторвались от моих.

— Что-нибудь необычное. Смешное, странное.

— Насколько мне известно, нет, — ответил Куртц, не глядя на меня.

— Вы что-то видели, не так ли? Что это было?

Куртц взглянул на патологоанатома. Я подумал, не велела ли она ему молчать.

— В конце концов, всё выяснится, доктор, — добавил я серьёзно.

Наконец, он посмотрел на меня.

— Это была мелочь. Просто мои нервы. Я не упомянул об этом полицейским, потому что это было неважно.

— Скажите мне, что это было. Если это действительно так тривиально, я даже не стану сообщать об этом сержанту Биггсу.

— Иногда я работаю допоздна, — начал Куртц тихим голосом. — Однажды вечером, около недели назад, когда я сидел за своим столом, просматривая кое-какие бумаги, я кое-что услышал.

— Где находится ваш стол?

— В офисе.

Доктор указал на дверь.

— Так что же случилось?

— Это был какой-то скользящий звук, я не знаю, как ещё его описать. Я встал из-за стола, чтобы посмотреть в чём дело. В этот час единственное освещение исходит от ночных ламп, которые всё время остаются включенными, чтобы мы не натыкались на столы в темноте. Большая часть морга была погружена в тень. Я услышал скрежет. Я подумал, что это, должно быть, крыса.

— У вас здесь много крыс? — спросил я.

— Нет, у нас никогда не было крыс, — встревожился Куртц. — Я даже никогда их не видел, а я работаю здесь уже три года.

— Итак, вы услышали скрежет. Как вы поступили?

— Я направился в сторону звука. — Куртц сглотнул и посмотрел на меня извиняющимся взглядом со слабой улыбкой. — Как вы можете себе представить, я нервничал. Скрежет исходил из-под одной из простыней, которыми был накрыт труп на столе. Когда я подошёл ближе, я увидел, как простыня поднимается и опускается, как будто что-то двигалось под ней.

— Какое имя было у покойника? — спросил я.

— Это был просто "Неизвестный". Какой-то бездомный, у которого случился сердечный приступ.

— Что вы сделали затем?

— Я стоял там, пытаясь набраться храбрости, чтобы поднять простыню. К тому времени я убедил себя, что это, должно быть, крыса, но я не хотел, чтобы она прыгнула мне в лицо. Наконец, я схватил простыню за один угол и просто сдернул её вниз и со стола.

Куртц замолчал, его голубые глаза расфокусировались. Он смотрел сквозь меня, в прошлое, заново переживая тот момент.

— Когда простыня соскользнула в сторону, что-то отодвинулось с другой стороны стола.

— Что-то? Например, что? — спросил я, удивившись.

— Я не разглядел его как следует. Оно было быстрым, а освещения не хватало. Я могу сказать вам, что оно было не очень большим, но всё же намного крупнее чем крыса. И даже крупнее кошки или собаки. Но всё было черным. Оно походило на движущуюся тень, скользящую по полу.

— Куда делась эта тень? — спросил я.

Доктор указал на секцию ящиков из нержавеющей стали, в которых лежали тела.

— В том направлении. Было темно. Я подбежал к выключателю, но к тому времени оно уже исчезло.

Несколько секунд я размышлял над рассказом Куртца.

— Могло ли оно проскользнуть в один из ящиков? — спросил я, наконец.

— Я заглянул во все из них. Там не было ничего, кроме трупов.

Я подумал о том, что ещё мне следует выведать у Куртца.

— У Неизвестного пропал какой-нибудь орган?

Доктор отрицательно покачал головой.

— Вы понимаете, почему я не хотел рассказывать об этом полиции? Всё это выглядит так, словно я сумасшедший.

Я похлопал Куртца по плечу.

— Не волнуйтесь об этом, док. Я им не скажу.

После полуночи я проник в больницу через отделение неотложной помощи и проскользнул мимо охранников, когда выгружали несколько пострадавших в автокатастрофе. Я спустился по лестнице на уровень морга и просто ждал у подножия лестницы. Через окно в дверях я мог видеть полицейского в форме, которого Биггс поставил дежурить у двери.

Не многие мужчины могут продержаться восемь часов без перерыва на туалет. Новичок, возможно, и справился с этим в первую ночь, но сегодня вечером он начал танец "пи-пи" сразу после половины четвёртого. В конце концов он покинул свой пост и проскользнул в туалет, расположенный дальше по коридору. Пришло моё время действовать.

Я спустился с лестницы и вошёл в морг. Дверь была не заперта, вероятно, для того, чтобы патрульные могли периодически заглядывать внутрь. Там было темно, но от ночных ламп, расположенных низко на стенах, исходило достаточно света, чтобы я не натыкался на предметы, как и сказал Артур Куртц. Я опустился на колени рядом с одной лампой и убедился, что моя камера готова к съёмке. Если кто-то заявится в морг, мне нужно было его сфотографировать. Затем я нашёл чистую белую простыню, взобрался на свободный стол и накинул на себя простыню так, чтобы она накрыла меня с головы до ног.

С одного края я сложил край простыни домиком, чтобы из своего укрытия наблюдать за всей комнатой. Стол располагался у стены, так что мой обзор был достаточно большим, хотя в густых тенях мог прятаться кто угодно.

Как только я привык к запаху морга, он стал каким-то умиротворяющим. Я чуть не заснул. Металлический звук вернул меня к реальности. Я не мог представить себе, что это было. Похоже, скрипело какое-то колесо. Очень осторожно я приподнял угол простыни, чтобы присмотреться.

Что-то двигалось по моргу. Я видел тень, и она была намного больше любой кошки. Нечто двигалось вокруг столов с трупами и, казалось, принюхивалось к ним. Постепенно оно перемещалось в мою сторону.

В этот момент у меня пропало всякое желание фотографировать, что бы это ни было. Я лежал неподвижно, как смерть, и пытался успокоить дыхание, чтобы моя грудь не поднималась и не опускалась. Я был во власти страха, который пробрал всё мое тело до костей. Я не смог бы пошевелиться, даже если бы попытался.

Оно приблизилось и наклонилось над моим столом, и я увидел из-под простыни, что это был голый мужчина. Его член болтался почти у самого моего лица. Запах был ужасный. Мужчина был мёртв слишком долго и явно не хранился в морозильной камере.

Внезапно он сорвал мою простыню. В тусклом свете я увидел, как он склонился надо мной. Я действовал инстинктивно и сфотографировал его лицо. Вспышка камеры испугала мертвеца и заставила его отшатнуться. Я соскользнул с другой стороны стола и помчался к двери, но мертвец был слишком быстрым. Он обхватил мою шею сзади. Я ухитрился ударить мертвеца по голове своей довольно тяжёлой фотокамерой. Мы врезались в стол, и инструменты на нём с грохотом покатились по кафельному полу.

Я видел звёзды, когда зажглись яркие лампы на потолке. Рука отпустила моё горло, и я вновь смог дышать. Я обернулся и увидел обнажённый труп Джеймса Оута, дерущегося с полицейским-новичком. Они выглядели так, как будто участвовали в танцевальном конкурсе, но я не знаю, был ли это вальс или джиттербаг.

Всё происходящее выглядело как-то неправильно, кроме того факта, что Оут был мёртв. Что-то чёрное торчало из его открытого рта. Оно было размером с теннисный мяч, имело блестящие чёрные глаза, и белые зубы. Они щёлкнули перед носом полицейского, когда тот попытался удержать мертвеца на расстоянии.

Я огляделся по сторонам, схватил электрическую пилу для костей и начал бить Оута по голове и спине. Пила издавала глухой хрустящий звук. Оут, казалось, даже не замечал моих ударов. Он держал руки на горле полицейского и душил его. Старые привычки умирают с трудом.

Когда мне удалось попасть пилой по чёрной штуковине, что высунулась изо рта мертвеца, я наконец-то привлёк его внимание. Он отпустил парня, который тут же рухнул на пол, и направился ко мне. Я отпрыгнул и ударился головой обо что-то твёрдое. Должно быть, я потерял сознание на несколько секунд.

Вы знаете ту дезориентацию, которую испытываешь, когда теряешь сознание? Вы не можете понять, где вы находитесь и сколько времени прошло. Я моргнул и огляделся. Я обнаружил, что лежу на спине возле шкафов. В другом конце морга я увидел Оута. Он держал новичка за ноги и тащил его в один из открытых ящиков в стене, который находился на уровне пола.

Оут двигался так, что его нельзя было назвать человеком. Он казался бескостным. Он корчился и извивался внутри ящика, словно змея, а я безвольно наблюдал, как тело полицейского медленно втягивается вслед за ним. В последнее мгновение он открыл глаза и посмотрел на меня с выражением чистого ужаса. Затем он исчез в ящике. Через мгновение дверца медленно закрылась, и я услышал тот же звук металлических колёс, что озадачил меня чуть ранее.

Итак, что бы вы сделали? Убрались бы к чёрту оттуда и позвонили бы в полицию? Конечно, так поступил бы любой здравомыслящий человек. Только я знал, сколько времени полиции потребуется, чтобы отреагировать. Чего я не знал, так это как долго новичок будет оставаться в живых.

Поднявшись на ноги, я проверил свою фотокамеру и направился к ящику. Я осторожно открыл дверцу, отодвинувшись в сторону, но когда я заглянул внутрь, там было пусто. Совершенно пусто. Словно магический трюк, который Дэвид Копперфилд мог бы проделать в Вегасе.

Мой разум действительно работал не совсем ясно. Удар по затылку испортил мне ход мыслей. Нащупав свой мобильный телефон, я набрал личный номер Биггса. Он не взял трубку. Я позвонил в 911, но меня попросили оставаться на линии и ждать. К чёрту. Я убрал телефон в карман и полез в ящик.

Если бы я был более крупным человеком, я не смог бы пошевелиться в таком тесном пространстве, но во мне всего лишь 165 сантиметров. Я смог залезть в ящик и закрыть дверцу изнутри. Там была кромешная тьма. Я достал свой телефон и стал использовать его экран в качестве фонарика. В конце ящика я увидел что-то вроде тени. Я дополз до того места и обнаружил, что сбоку отсутствует кусок листовой стали.

Он был аккуратно вырезан. Когда ящик был открыт, задняя стенка скрывала это отверстие от посторонних глаз. Оно становилось заметным только при полностью закрытом ящике и то лишь изнутри, а кто в здравом уме полезет в ящик с трупом?

Как говорится: назвался груздем — полезай в кузов. Я протиснулся через дыру в стенке в узкий туннель, который оказался за ней. Там пахло смертью. Не формальдегидом, а гниющей плотью. Имелся только один путь, и не было возможности развернуться. Я извивался и полз вперёд, как червяк, с камерой в одной руке и светящимся телефоном в другой.

В какой-то момент телефон потерял сигнал. Большой сюрприз, верно? По крайней мере, у меня не сел аккумулятор. Туннель вывел меня в какую-то старую трубу, сделанную из кирпича. Должно быть, это была дренажная труба для ливневых вод, но она была сухой от пыли и выглядела так, словно ей не пользовались столетие. Она была достаточно большой, чтобы в ней можно было стоять во весь рост.

Я посмотрел направо и налево, раздумывая, в какую сторону идти. Затем я заметил следы волочения в пыли на дне канала и последовал за ними. Они провели меня через нескольких поворотов и по боковым каналам к другому отверстию в этой трубе.

— Чёрт, это уже надоедает, — пробормотал я себе под нос.

Моя голова раскалывалась от сильнейшей боли, которую я когда-либо испытывал, и у меня двоилось в глазах. Я знал, что мне сейчас следовало лежать в больнице. Я заполз в дыру и начал пробираться вперёд. К счастью, этот туннель был коротким. Я выбрался в обширное тёмное пространство, которое пахло и казалось влажным.

Я встал и осторожно продолжить путь. Свечение от моего телефона освещало только небольшой круг вокруг моих ног. Я шёл по гравию, который хрустел под моими кроссовками. Через дюжину шагов я оказался у края чёрной воды. Свечение телефона не показывало мне дальнюю сторону, поэтому я предположил, что это некое озеро и оно должно быть не менее шести или десяти метров в поперечнике, но эхо говорило мне, что оно намного шире.

На гравии не было видно, в какую сторону тащили новичка. Я мысленно подбросил монетку и двинулся вправо. Пройдя немного, я обнаружил его лежащим лицом вниз у воды. С замиранием сердца я перевернул его.

Полицейский был жив. Одну его щеку покрывал синяк, а над глазом у него был порез, но в остальном он не казался сильно раненым. Его глаза широко раскрылись, и он начал сопротивляться.

— Успокойся, — сказал я ему. — Мой друг, ты цел? Я собираюсь вытащить тебя отсюда.

Полицейский перестал сопротивляться. Потом он начал всхлипывать. Я притворился, что ничего не заметил.

— То существо, что это было за существо? — бормотал парень, вглядываясь в темноту за пределами свечения моего телефона.

— Я не знаю, но оно не могло уйти далеко. Если ты можешь встать, нам нужно убираться отсюда к чёртовой матери.

Он не стал спорить. Я помог ему подняться, и мы заковыляли обратно тем же путём, которым я пришёл. Мы не сделали и дюжины шагов, когда я услышал плеск воды. Я направил свой телефон на бассейн, или озеро, или что бы это ни было.

— О, Господи! — воскликнул новичок. — Мария, матерь Божья!

У меня не было слов. На пределе бледного свечения что-то большое поднялось с поверхности чёрной воды. Оно было примерно сферической формы и чёрного цвета, около трёх метров в поперечнике, и вся его поверхность корчилась и извивалась, как клубок змей. Чёрные твари с поверхности этой сферы стали соскакивать в воду и быстро плыть к нам. Они имели длину около полуметра, и их невозможно было описать. Они были чем-то похожи на саламандр или на угрей с короткими руками и ногами. У них были маленькие круглые головы с белыми зубами.

— Закрой глаза покрепче, — сказал я новичку.

Я сделал паузу, чтобы сделать несколько снимков со вспышкой. Яркий свет на мгновение отбросил тварей назад, но затем они снова начали преследовать нас.

— Нам нужно бежать!

Мы начали хромать и ковылять по галечному пляжу, как мне показалось. У меня был момент ужаса, когда я задумался, правильно ли я иду обратно к отверстию в стене, или меня развернуло, когда я делал снимки извивающегося клубка монстров.

Твари начали настигать нас. Они не были особо сильными, иначе мы бы уже погибли. Мы могли пинать их ногами и отбрасывать в сторону, но из их маленьких ртов текла кровь каждый раз, когда они прикасались к нам.

— О, чёрт! — вскрикнул я.

Мы остановились как вкопанные. Рядом с дырой в тоннель стоял обнажённый труп Джеймса Оута. Из его зияющего рта высунулась такая же маленькая круглая голова, как у тех тварей. Её крошечные блестящие глазки наблюдали за нами. Они были похожи на глаза насекомого, бездушные и без признаков сострадания.

Звуки выстрелов из полицейского пистолета чуть не сбили меня с ног. Новичок стоял в боевой стойке, держа оружие обеими руками, и стреляя с постоянной скоростью. Я видел, как одна из пуль попала в круглую голову существа во рту мертвеца. Голова взорвалась, и в то же мгновение труп Оута рухнул на гравий.

Не было времени поздравлять самих себя. Извивающиеся чёрные твари были повсюду. Мы продолжали пинать и бить их, пытаясь помешать им вцепиться в нас зубами.

— Ты иди первым, — крикнул новичок. Его лицо было жёстким, профессиональным. Я подумал, что его тренировка наконец-то началась.

Я не стал с ним спорить. Я забрался в дыру и побежал так быстро, как только мог. Я слышал, как у меня за спиной стреляет его "Глок". В конце концов у него закончились патроны. Я ждал его в старой сухой трубе, но он не появился. В конце концов, мне пришлось убираться оттуда к чёртовой матери. Я побежал вниз по водоотводу, не обращая внимания на направление. Я не знал, где может находиться туннель в морг, и в любом случае у меня не было никакого желания пробираться в него, когда те чёрные твари вероятно шли по моему следу.

Пройдя по старой дренажной системе через дюжину поворотов, я нашёл железную лестницу и поднялся на более высокий уровень, где эти туннели всё ещё использовались. Я нашёл дверь и оказался внутри муниципальной насосной станции.

К тому времени, как я вернулся в Больницу Святого Джеймса, морг превратился в сумасшедший дом. Биггс и полдюжины других полицейских допрашивали всех, кто работал в ночную смену. Я думаю, кто-то, должно быть, слышал, как нечто напало на меня и новичка.

— Опять ты, Далхой, — с отвращением воскликнул Биггс, увидев меня. Его глаза сузились. — Что с тобой случилось? Ты весь в грязи и крови.

— Заткнись, — сказал я.

Я отвёл его в сторону, чтобы мы могли поговорить так, чтобы нас не подслушали, и рассказал ему, что произошло. Он смотрел на меня как на психа.

— Это что, какая-то шутка?

— Новичок мёртв, Биггс. Он спас мне жизнь.

— Льюистон.

— Так его звали?

— Он был хорошим человеком. Где он?

Я указал на ящик для трупов в правом нижнем углу.

— Отправь туда человека. Скажи ему, чтобы он держал оружие наготове, и убедись, что у него есть фонарик. Закрой за ним дверцу.

Прошло некоторое время, прежде чем я смог убедить Биггса в том, что это необходимо. Он нашёл женщину-полицейского стройного телосложения и отправил её внутрь с пистолетом наготове и фонариком. Через несколько минут она постучала по боковой стенке ящика. Мы открыли дверцу.

— Что ты видела? — спросил Биггс.

— Там нет прохода. Просто кирпичная стена.

Я подошёл к женщине и взял её за руку.

— Подожди, ты хочешь сказать, что туннеля нет?

Женщина отрицательно покачала головой.

— Чёрт бы тебя побрал, Далхой, мне не стоило верить твоей сумасшедшей истории! — разозлился Биггс.

Прежде чем он успел оскорбить меня ещё больше, я поднял свою покрытую пылью камеру и нашёл снимок ходячего трупа Аута с чёрной тварью, торчащей из его рта. Я показал этот кадр Биггсу. Это заставило его замолчать. Я показал ему другую фотографию — чёрную сферу. Этот кадр вышел не очень понятным. По фотографии невозможно было судить о размерах сферы, и на её черной поверхности было видно не так много деталей, но, по крайней мере, это было доказательством того, что я не сфабриковал свою историю.

Шли дни. Биггс провёл расследование, но так и не нашёл Льюистона. Он даже попытался выкопать кирпичи в задней части ящика для трупов, но после того, как его люди углубились на два или три метра, им пришлось остановиться. Туннеля не было. Каким-то образом те существа засыпали туннель за то время, которое мне потребовалось, чтобы выбраться на поверхность и вернуться в морг.

Никто больше не расспрашивал меня. Никто не пытался изъять мои фотографии в качестве улик. Всё это было настолько безумно, что полиция просто спокойно спустила это дело на тормозах. Можете ли вы винить их? Кто хотел бы нести ответственность за расследование такой истории?

Можно подумать, я заработал бы состояние, продавая эти фотографии, верно? Нет. В наши дни все автоматически предполагают, что фотография является фальшивой, если в ней есть что-то странное. Существует так много способов подделать фотографии, что в большинстве случаев их не отличить от настоящих. Беда в том, что подлинные кадры отправляются в мусорную корзину, потому что никто не воспринимает их всерьёз.

Тело Льюистона так и не было найдено. Я был на его поминальной службе. Мне не хотелось идти, но я должен был это сделать. В конце церемонии я подошел к его матери, чтобы выразить свои соболезнования.

— Я недолго знал вашего сына, миссис Льюистон, — сказал я ей, держа её за руку. — Он был прекрасным человеком и достойным полицейским.

Она кивнула. Её глаза были красными, но не влажными. Она уже выплакала все слёзы, что у неё были.

— Я просто молюсь Матери Марии, чтобы он обрёл покой. Он был хорошим сыном.

Я кивнул и попытался улыбнуться, но в моём воображении возник образ мёртвого Льюистона, шатающегося в темноте с разинутым ртом, из которого выглядывает маленькая чёрная голова с жуткими зубами.