Серия «Фантастика: классика и современность»

John Varley

Collection 2: (The Persistence of Vision)

Перевод с английского

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Virginia Kidd Agency, Inc. (USA) и Агентства Александра Корженевского (Россия).

© John Varley, 1974, 1976, 1978, 1984, 1986, 1988, 1989, 1992, 1998, 2003

© Перевод. И. Доронина, 2022

© Перевод. А. Корженевский, 2022

© Перевод. Н. Нестерова, 2022

© Перевод. А. Новиков, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Чтобы увидеть восход солнца в каньоне Фарсида, требовалось терпение, внимательность и готовность нарушать правила. Мэттью Кроуфорд дрожал в темноте, обогреватель его скафандра был переведен в аварийный режим, он не сводил глаз с востока. Нельзя было терять бдительность. Вчера он полностью пропустил восход, когда отвлекся, чтобы хорошенько зевнуть. Мускулы его челюсти напряглись, но он подавил зевок и старался не моргать.

И вот это случилось. Как будто зажгли свет в театре после окончания представления: заря наступила очень быстро, кромка каньона окрасилась синеватым пурпуром, и вокруг Кроуфорда вспыхнули огни рампы. Наступил день, короткий марсианский день, которому никогда не суждено было разогнать тьму над его головой.

В тот день, как и девять дней до этого, освещенный солнцем каньон Фарсида сильно отличался от того, как он выглядел последние десять тысяч лет. Ветровая эрозия способна изменять очертания скал, придавая им бесконечное множество разных форм, но ветер никогда не вырежет на камне прямую линию или идеальную дугу. Человеческий лагерь с его строго очерченными углами и изгибами смотрелся на фоне извилистых линий гор чем-то чужеродным.

Внешний вид лагеря нельзя было назвать строго упорядоченным. Складывалось впечатление, что купол, посадочный модуль, гусеничная техника и различное оборудование, разбросанное по всему лагерю, располагались без какой-либо системы. Как и все прочие базы людей, лагерь вырос словно сам по себе, не ориентируясь на какую-либо модель. Кроуфорд вспомнил следы вокруг базы «Спокойствие», только здесь масштаб был намного значительнее.

База «Фарсида» располагалась на широком выступе, примерно посередине между вершиной плато и впадиной Фарсида, откуда брала свое начало долина Маринер. Место выбрали из-за того, что оно было достаточно ровным, отсюда по пологому склону легко можно было подняться к равнинам на плато Фарсида, в то время как до подножия оставалось не больше километра. Люди никак не могли договориться, какой из регионов достоин изучения в большей степени: равнины или каньон. Поэтому в качестве компромисса решили разбить лагерь здесь. Это означало, что участникам экспедиции предстояло либо подниматься вверх, либо спускаться, ведь вокруг лагеря им совершенно нечего было изучать. Даже чтобы добраться до обнажившихся слоев пород, нужно было подняться полкилометра на вездеходе как раз к тому месту, куда забрался Кроуфорд, решивший наблюдать за восходом солнца.

На обратном пути в лагерь он рассматривал купол. Сквозь пластик смутно виднелась чья-то фигура. Издалека Кроуфорд не смог бы определить, кто это, если бы не разглядел черное лицо. Он увидел, как она подошла к стене купола и протерла небольшой круг, чтобы лучше видеть. Женщина заметила его ярко-красный скафандр и указала на него рукой. Сама она тоже была в скафандре, но без шлема, в котором находилась рация. Кроуфорд понял, что неприятностей не избежать. Он увидел, как она нагнулась и подняла с земли шлем, чтобы высказать ему все, что думала о людях, которые не подчинялись ее приказам, но в эту минуту купол задрожал, словно огромная медуза.

В шлеме зазвучал сигнал тревоги – из крошечного динамика послышался глухой и, как ни странно, успокаивающий звук. Кроуфорд стоял какое-то время на месте, пока вокруг купола поднималось идеальное по форме кольцо из пыли. А затем – побежал.

Катастрофа разворачивалась прямо у него на глазах, совершенно бесшумно, не считая ритмичных звуков сигнализации в ушах. Купол танцевал и вытягивался, словно пытался улететь. В центре почва вздыбилась, швырнув черную женщину на колени. Еще через секунду внутри купола поднялся снежный вихрь. Ноги Кроуфорда увязли в песке, он потерял равновесие, упал навзничь, сразу вскочил и увидел, что ближайшие к нему тросы из стекловолокна лопнули и оторвались от стальных шипов, которыми купол крепился к горной породе.

Теперь купол напоминал фантастический елочный шарик со снежинками и сверкающими красными и синими огоньками аварийной сигнализации внутри. Вершина купола стала заваливаться в противоположную от него сторону, а пол поднялся в воздух, теперь его удерживали только уцелевшие тросы. В лицо Кроуфорду ударил порыв ветра, принесший с собой пыль и снег; затем пол купола медленно опустился на грунт. И купол замер, только его крыша, подвергшаяся разгерметизации, начала лениво складываться на строения внутри.

Это был год четвертой не-депрессии. Я недавно пополнил ряды безработных. Президент сказал, что мне нечего бояться, кроме самого себя. Я в кои-то веки поверил ему на слово и отправился автостопом в Калифорнию.

Я не был единственным. Последние двадцать лет, с начала семидесятых, мировая экономика извивалась, как змея на горячей решетке.

Мы крутились в цикле из подъемов и спадов, который казался бесконечным. Он стер то чувство безопасности, которое нация столь болезненно обрела в золотые годы после тридцатых. Люди привыкли к факту, что они могут быть богаты в одном году и оказаться за чертой бедности в следующем. Я побывал за этой чертой в восемьдесят первом, потом опять в восемьдесят восьмом. На этот раз я решил воспользоваться свободой от хождения на работу, чтобы повидать мир. У меня появилась идея прокатиться без билета в Японию.

Мне исполнилось сорок семь, и другого шанса побыть безответственным у меня могло не оказаться.

Было позднее лето. Стоя с поднятым большим пальцем на обочине шоссе, я легко мог забыть о голодных бунтах в Чикаго. На ночь я раскатывал спальный мешок, ложился на него, смотрел на звезды и слушал сверчков.

Большую часть пути от Чикаго до Де-Мойна я, должно быть, прошел. Несколько первых дней я страдал от ужасных волдырей на пятках, но потом ноги окрепли. Подвозили меня редко, отчасти из-за конкуренции с другими автостопщиками и отчасти из-за времен, в которых мы жили. Местные отнюдь не горели желанием подвозить городских, которые, как они слышали, были в большинстве толпой свихнувшихся от голода потенциальных массовых убийц.

Один раз меня избили и велели никогда не возвращаться в Шеффилд, что в штате Иллинойс.

Но постепенно я приобрел навыки выживания на дороге. Я стартовал с небольшим запасом консервов, полученных по социальной помощи, а к тому времени, когда они закончились, обнаружил, что можно работать за еду на многочисленных фермах по пути.

Иногда это означало тяжелый труд, а иногда что-то символическое для людей с глубоко укоренившимися понятиями о том, что ничего не должно доставаться даром. Несколько раз меня кормили бесплатно, за семейным столом в окружении внуков, которым дедушка или бабушка в очередной раз рассказывали о том, каково жилось во время Великой депрессии 1929 года, когда люди не боялись помогать тем, кому не повезло. Я обнаружил, что чем старше человек, тем с большей вероятностью меня с сочувствием выслушают. Один из многих трюков, которым учишься. И большинство пожилых людей дадут тебе что угодно, если ты всего лишь посидишь и послушаешь их рассказы. Слушать я научился очень хорошо.

К западу от Де-Мойна меня стали подвозить чаще, потом резко меньше, когда я приблизился к лагерям беженцев на границе Китайской Полосы. Прошло всего пять лет после катастрофы – помните, когда атомный реактор в Омахе расплавился и раскаленная масса урана и плутония начала проедать себе дорогу в глубь земли, направляясь в Китай и распространяя в подветренную сторону полосу радиоактивности длиной в шестьсот километров. Большинство обитателей Канзас-Сити в штате Миссури до сих пор жили во времянках из фанеры и металлических листов, дожидаясь, пока город опять станет пригодным для проживания.

Беженцы были трагической группой. Первоначальная солидарность, которую люди показали после катастрофы, давно сменилась у перемещенных лиц летаргией и крушением иллюзий. Многие из них будут периодически лечиться в больницах до конца своих дней. А, что еще хуже, местные их ненавидели, боялись и не общались с ними. Они стали современными париями, неприкасаемыми.

Их детей чурались. Каждый лагерь беженцев имел свой номер, но местные называли их Гейгертаунами.

Я сделал длинный объезд до Литл-Рок, чтобы избежать пересечения Полосы, хотя сейчас это было безопасно, если там не задерживаться. Национальная гвардия выдала мне значок парии – дозиметр, – и я бродил от одного Гейгертауна до другого. Люди там были жалостливо‑дружелюбны, как только я делал первый ход, и я всегда спал под крышей. Еда в общественных столовых была бесплатной.

Добравшись до Литл-Рока, я обнаружил, что нежелание подвозить незнакомцев – которые могли быть заражены «лучевой болезнью» – пропало, и я быстро пересек Арканзас, Оклахому и Техас. Я немного поработал там и тут, но многие поездки были долгими. Почти весь Техас я увидел из окна машины.

Я был немного усталым от всего этого, когда добрался до Нью-Мексико. И решил проделать часть дальнейшего пути пешком. К тому моменту Калифорния интересовала меня уже меньше, чем само путешествие.

Я оставил дороги и пошел через сельскую местность, где меня не останавливали изгороди. И обнаружил, что даже в Нью-Мексико нелегко уйти далеко от признаков цивилизации.

В шестидесятые годы Таос был центром культурных экспериментов по альтернативному образу жизни. В то время на окружающих город холмах обосновалось много коммун и кооперативов. Многие развалились через несколько месяцев или лет, но несколько выжили. Позднее любую группу с новой теорией правильной жизни и решимостью ее проверить словно притягивало в эту часть Нью-Мексико. В результате местность оказалась усеяна покосившимися ветряными мельницами, панелями солнечных обогревателей, геодезическими куполами, групповыми браками, нудистами, философами, теоретиками, мессиями, отшельниками и далеко не считанными откровенными психами.

В Таосе было отлично. Я мог зайти в большинство коммун и остаться на день или неделю, питаясь органическим рисом и бобами и запивая их козьим молоком. Когда мне надоедало в одной, достаточно было пройти несколько часов в любом направлении, чтобы добраться до другой. Там мне могли предложить ночь молитв и песнопений или ритуальную оргию. В некоторых таких группах имелись идеально чистые амбары с автоматическими доильными установками для стад коров. В других не имелось даже сортиров – там просто приседали на корточки. В некоторых одевались как монахи или как квакеры в ранней Пенсильвании. В других расхаживали голышом, сбривали все волосы на теле и раскрашивали себя пурпуром. Были только мужские или только женские группы.

В большинстве первых меня уговаривали остаться, во вторых меня могло ждать что угодно – от койки на ночь и приятной беседы до встречи возле изгороди из колючей проволоки с дробовиком в руках.

Я старался не делать суждений. Все эти люди занимались чем-то важным. Они испытывали способы, какими люди не обязаны жить в Чикаго. Для меня это оказалось чудом. Я-то полагал, что Чикаго неизбежно, как диарея.

Это не означает, что все они были успешны. Некоторые делали Чикаго похожим на монастырь Шангри-Ла. Одна из групп, кажется, считала, что возврат к природе заключается в том, чтобы спать в свином дерьме и питаться едой, которой побрезговал бы и стервятник. Многие были явно обречены. После них останутся лишь пустые свинарники и воспоминания о холере.

Так что здесь был не рай, несомненно. Но имелись и успехи.

Пара коммун существовала с шестьдесят третьего или шестьдесят четвертого года, и в них подрастало уже третье поколение. Я с разочарованием увидел, что в большинстве это были общины, где минимально отошли от установившихся норм поведения, хотя некоторые из отличий могли быть поразительными. Я предположил, что наиболее радикальные эксперименты приносят плоды с наименьшей вероятностью.

Я провел там зиму. Никто не удивлялся, увидев меня во второй раз.

У меня создалось впечатление, что многие приезжали в Таос и присматривались. Я редко оставался на одном месте дольше трех недель и всегда честно выполнял свою долю работы. Завел много друзей и приобрел навыки, которые помогут, если я стану держаться вне дорог. И подумывал о том, чтобы остаться в одной из коммун навсегда.

Когда я не смог принять решение, мне посоветовали не торопиться. Я могу отправиться в Калифорнию и вернуться. Кажется, они не сомневались, что я вернусь.

Так что, когда пришла весна, я отправился на запад. Я избегал дорог и спал под открытым небом. Многие ночи я проводил в очередной коммуне, пока они постепенно не стали попадаться реже, а затем и вовсе пропали. Места здесь стали уже не такими приветливыми, как прежде.

А затем, после трех дней неторопливой ходьбы от последней коммуны, я уперся в стену.

В 1964 году в США была эпидемия «германской кори», или коревой краснухи. Это одна из самых мягких инфекционных болезней. Проблемой она становится только тогда, когда женщина заболевает ей в первые четыре месяца беременности. Она передается плоду, у которого обычно развиваются осложнения. Такие, как глухота, слепота и повреждение мозга.

В 1964 году, в старые времена до того, как аборты стали легкодоступными, с этим ничего нельзя было поделать. Многие беременные женщины подхватывали краснуху, а потом рожали. За один год родилось пять тысяч слепоглухих детей. Нормальная же частота рождения таких детей в Соединенных Штатах – сто сорок за год.

В 1970 году этим пяти тысячам потенциальных Хелен Келлер[1] было шесть лет. Быстро стало ясно, что Энн Салливан на всех не хватит. Прежде слепоглухих детей можно было распределить по небольшому количеству специальных учреждений.

– Вы слушаете запись. Пожалуйста, не кладите трубку, пока…

Я швырнул трубку с такой силой, что телефонный аппарат упал на пол. Сам я продолжал стоять, мокрый и трясущийся от злости. Через некоторое время телефон начал издавать тот самый жужжащий звук, что они издают, когда трубка лежит не на рычаге. Зуммер этот раз в двадцать громче любого другого звука, который может обычно издавать телефон, и я никогда не мог понять почему. Как будто произошло что-то ужасное:

«Катастрофа! Трубка лежит не на рычаге!!!»

Автоответчики, на мой взгляд, это как раз одно из тех изобретений, что отравляют жизнь по мелочам. Признайтесь, вы любите, когда вам отвечает машина? Но то, что произошло со мной, это уже не мелкая неприятность: автомат только что позвонил мне сам!

Машины эти появились не так уж давно. Я подобных звонков получал два-три в месяц, в большинстве случаев от страховых компаний. Вам читают двухминутную речь и дают номер телефона, по которому можно позвонить, если предложение вас заинтересует. (Я туда как-то раз позвонил, собираясь высказать все, что о них думаю, но опять нарвался на автомат, который произнес: «Ждите ответа» и включил музыку.) Страховые компании, надо полагать, пользуются специальными списками абонентов, хотя неизвестно, где они их берут.

Я направился обратно в ванную, стер капли с пластиковой обложки библиотечной книги и осторожно опустился в воду. Вода, разумеется, уже остыла. Я добавил горячей, и только-только давление у меня пришло в норму, как опять зазвонил телефон.

Пятнадцать звонков я проигнорировал, продолжая сидеть в ванне.

Вы не пробовали читать, когда звонит телефон?

После шестнадцатого звонка я выбрался из ванны, вытерся, надел халат, нарочито медленно пошел в гостиную. Долго смотрел на телефон.

После пятидесятого звонка я все-таки снял трубку.

– Вы слушаете запись. Пожалуйста, не кладите трубку, пока сообщение не закончится. Вам звонят из дома вашего ближайшего соседа Чарлса Клюга. Звонок будет повторяться через каждые десять минут. Мистер Клюг понимает, что он не был хорошим соседом, и заранее приносит извинения за причиненное беспокойство. Он просит вас немедленно пройти к его дому. Ключ лежит под ковриком у входа. Войдите в дом и сделайте то, что необходимо будет сделать. За ваши услуги вы будете вознаграждены. Благодарю вас.

Щелчок. И гудки.

Я никогда не тороплюсь. Десятью минутами позже, когда снова зазвонил телефон, я все еще сидел и обдумывал полученное сообщение. Потом снял трубку и принялся внимательно слушать.

Текст оказался в точности таким же. Как и прежде, в трубке звучал не голос Клюга, а что-то синтезированное, механическое, начисто лишенное человеческой теплоты.

Я дослушал до конца и положил трубку на место.

Потом подумал, не позвонить ли в полицию. Чарлс Клюг жил по соседству со мной десять лет, и за это время мы говорили с ним от силы двенадцать раз. Не дольше минуты. Так что я не считал себя чем-то ему обязанным.

Решил проигнорировать звонки – и как раз когда я пришел к этому решению, телефон снова зазвонил. Я взглянул на часы: прошло десять минут. Снял трубку и тут же положил ее обратно.

Можно было бы отключить аппарат, и это не сильно изменило бы мою жизнь…

Но в конце концов я оделся, вышел из дома и направился к участку Клюга. Еще один мой сосед, живший через дорогу, Хэл Ланьер, подстригал лужайку перед домом. Он помахал мне рукой, и я ответил тем же. Было около семи вечера. Держалась прекрасная августовская погода. На земле лежали длинные тени. В воздухе стоял запах свежескошенной травы. Мне всегда нравился этот запах, и я подумал, что не мешало бы подстричь и мою лужайку.

Клюгу, видимо, подобная мысль никогда не приходила в голову. Его лужайка местами облысела, а местами заросла вымахавшей по колено травой и сорняками.

Я позвонил в дверной звонок. К двери никто не подошел, и я постучал. Потом вздохнул, заглянул под коврик и открыл найденным там ключом дверь.

– Клюг? – позвал я, сунув голову в прихожую.

Затем неуверенно, словно человек, не знающий, ждут его или нет, прошел через маленький холл. Шторы на окнах, как всегда, были задернуты, но десяток телевизионных экранов в комнате, когда-то служившей гостиной, давали достаточно света, чтобы я мог разглядеть Клюга. Он сидел в кресле перед столом, уткнувшись лицом в клавиатуру компьютера, и в голове его, сбоку, зияла огромная дыра.

Хэл Ланьер работает с компьютерами в лос-анджелесском управлении полиции, поэтому я сначала рассказал ему о том, что обнаружил в доме Клюга, и он уже вызвал полицию. Мы вместе дожидались, пока прибудет первая машина, и он все время спрашивал меня, не трогал ли я там чего-нибудь, а я каждый раз отвечал, что не трогал ничего, кроме дверной ручки.

Машина медицинской службы приехала без сирены, и вскоре кругом уже суетились полицейские. Соседи все повысыпали на улицу: кто стоял у себя во дворе, а кто тихо переговаривался перед домом Клюга. Съемочные группы из нескольких телекомпаний прибыли как раз вовремя, чтобы успеть заснять вынос тела, завернутого в пластиковую простыню. Мужчины и женщины двигались туда-сюда. Надо полагать, они занимались тем, что обычно положено делать полицейским: снимали отпечатки пальцев, собирали факты… Я бы ушел домой, но мне сказали пока остаться.

В конце концов меня отвели в гостиную Клюга к следователю Осборну, которому поручили это дело. Экраны вдоль стен все еще светились. Мы с Осборном пожали друг другу руки, после чего он молча оглядел меня с ног до головы. Маленького роста, лысеющий, следователь показался мне очень уставшим и продолжал казаться таким до тех пор, пока не взглянул на меня в упор. Вот тогда, хотя на самом деле ничего в его лице не изменилось, он совсем перестал выглядеть уставшим.

– Вы Виктор Апфел? – спросил он.

Я ответил утвердительно.

– Мистер Апфел, как по-вашему, из этой комнаты что-нибудь пропало? – спросил Осборн, обводя гостиную рукой.

Я огляделся, отнесясь к вопросу как к занимательной загадке.

Камин, шторы на окнах. Ковер на полу. Но кроме этого, в комнате не было ничего такого, что обычно бывает в гостиных.

Вдоль всех стен располагались столы, оставлявшие лишь узкий проход в центре комнаты. На них громоздились дисплеи, клавиатуры, дисководы и прочие сияющие побрякушки нового века. Все это соединялось толстыми кабелями и шнурами. Под столами стояли другие компьютеры и ящики, доверху наполненные еще каким-то электронным барахлом. Над столами до самого потолка висели полки, забитые коробками с лентами, дисками, кассетами… Это все обозначается одним термином, но я никак не мог тогда его припомнить: программное обеспечение.

– Здесь нет мебели, верно? Кроме…

Следователь взглянул на меня несколько ошарашенно.

– Вы хотите сказать, что здесь раньше стояла мебель?

– Откуда мне знать? – Тут я сообразил, что он меня не понимает. – Вы думали, что я бывал здесь раньше? Но я впервые попал сюда час назад.

Он нахмурился, и мне это не очень понравилось.

– Медэксперт утверждает, что хозяин дома мертв уже часа три. Почему вы оказались здесь час назад, Виктор?

То, что он обратился ко мне по имени, тоже не очень меня обрадовало, но поделать я ничего не мог. Я знал, что придется рассказать ему про телефонный звонок.

Слушая, он глядел на меня с недоверием. Но проверить оказалось несложно, что мы и сделали: Хэл, Осборн, я и еще несколько полицейских направились к моему дому. Когда мы вошли, телефон звонил.

Осборн снял трубку и выслушал сообщение. Лицо его исказилось мрачной гримасой, и чем дальше разворачивались события этого вечера, тем мрачней и мрачней оно становилось.

Десять минут мы ждали нового звонка. Осборн тем временем внимательно осматривал мою комнату. Я даже обрадовался, когда телефон зазвонил. Полицейские сделали запись телефонного сообщения, и мы отправились обратно к дому Клюга.

Осборн сразу же пошел за дом взглянуть на антенный лес моего соседа. Видимо, зрелище его впечатлило.

– Миссис Мэдисон – она живет дальше по улице – считает, что Клюг пытался установить контакт с марсианами, – произнес Хэл с усмешкой, – но я думаю, он просто крал спутниковые передачи.

На лужайке за домом стояли три тарельчатые антенны, шесть высоких мачт и еще такие штуки для микроволновой трансляции, что можно увидеть на зданиях телефонных компаний.

Осборн снова привел меня в гостиную и попросил описать, что я увидел. Я не понимал, какой в этом смысл, но тем не менее попытался:

– Он сидел в том кресле. Кресло стояло здесь перед столом. На полу я увидел пистолет. Рука Клюга свесилась прямо над ним.

– Думаете, это было самоубийство?

– Да, пожалуй, я так и думаю. – Я подождал его комментариев, но он молчал, и я спросил: – А что думаете вы?

Осборн вздохнул:

– Он не оставил записки.

– Самоубийцы не всегда оставляют записки, – заметил Хэл.

– Да. Но достаточно часто, и когда записки нет, мне это не нравится. – Осборн пожал плечами. – Впрочем, это не самое главное.

– А телефонный звонок? – сказал я. – Это тоже что-то вроде предсмертной записки.

Осборн кивнул.

– Что-нибудь еще вы заметили?

Я подошел к столу и взглянул на клавиатуру. На панели значилось: «Тексас инструменте. Модель ТИ-99/4А». Справа, где лежала голова Клюга, на клавиатуре темнело большое кровавое пятно.

– Только то, что он сидел перед этой машиной. – Я коснулся клавиши, и экран дисплея, стоявшего за клавиатурой, тут же заполнился словами. Я быстро отдернул руку, потом вгляделся в появившийся текст.

НАЗВАНИЕ ПРОГРАММЫ: ПРОЩАЙ, РЕАЛЬНЫЙ МИР. ДАТА: 20.08. СОДЕРЖАНИЕ: ЗАВЕЩАНИЕ, РАЗНОЕ. ПРОГРАММИСТ: ЧАРЛС КЛЮГ. ДЛЯ ВКЛЮЧЕНИЯ ПРОГРАММЫ НАЖМИТЕ ВВОД

В конце предложения мерно пульсировал маленький черный квадратик. Позже я узнал, что он называется «курсор».

Все собрались вокруг машины. Хэл, специалист по компьютерам, пояснил, что многие дисплейные устройства стирают изображение, оставляя экран пустым, если в течение десяти минут никто не меняет выведенную на него информацию. Делается это для того, чтобы экран дисплея не выгорал там, где светятся слова. Когда я коснулся клавиши, экран был зеленым, но потом появились черные буквы на голубом фоне.

– Эту клавиатуру проверяли на отпечатки пальцев? – спросил Осборн.

Никто этого толком не знал, поэтому Осборн взял карандаш и ластиком на его конце нажал клавишу «ВВОД».

Текст с экрана исчез, а затем голубой фон заполнили маленькие овальные фигурки, падающие сверху, словно дождевые капли. Сотни и сотни фигурок самых разных цветов.

– Это же пилюли, – удивленно произнес один из полицейских. – Вон, смотрите, «Кваалуд»! А это – «Нембутал»!

Все наперебой принялись показывать пальцами на изображения пилюль. Я сам сразу узнал белую капсулу с красным ободком – наверняка «Дилантин». Уже несколько лет я принимаю их каждый день.

В конце концов дождь из пилюль прекратился, и эта дьявольская машина принялась наигрывать «Все ближе к тебе, мой господь» в три инструментальные партии.

Несколько человек рассмеялись. Не думаю, что на самом деле кому-то из нас происходящее показалось забавным: слушать эту мрачную панихиду было довольно неприятно, но звучала она, словно аранжировка для свистка, каллиопы и дудки. Как тут не засмеяться?

Пока играла музыка, в левом краю экрана появилась маленькая, целиком сложенная из квадратиков фигурка. Подергиваясь, она двинулась к центру. Чем-то изображение напоминало человечка из видеоигры, только выполнено оно было не столь детально; чтобы узнать в фигурке человека, требовалось некоторое воображение.

Потом в центре экрана появился еще какой-то предмет, и «человечек» остановился напротив него. Он согнулся, и под ним возникло изображение чего-то вроде скамеечки.

– Что это такое?

– Компьютер, видимо.

Похоже, на картинке действительно изображался компьютер, потому что человечек вытянул вперед руки и задергал ими, словно пианист у рояля. Человечек печатал, а над ним появлялись слова.

ГДЕ-ТО В ПУТИ Я ЧТО-ТО УПУСТИЛ. Я СИЖУ ЗДЕСЬ ДНЯМИ И НОЧАМИ, КАК ПАУК В ЦЕНТРЕ СВОЕЙ ПАУТИНЫ… Я ХОЗЯИН ВСЕГО ОБОЗРИМОГО… И ВСЕ ЖЕ ЭТОГО НЕДОСТАТОЧНО. ДОЛЖНО БЫТЬ БОЛЬШЕ. ВВЕДИ СВОЕ ИМЯ

– Боже, – произнес Хэл. – Я не могу в это поверить… Интерактивное предсмертное письмо…

– Нам надо узнать, что дальше.

Я стоял ближе всех к клавиатуре, так что я наклонился и набрал свое имя. Но, подняв глаза, увидел, что сделал опечатку, и получилось: ВИКТ9Р.

– Как мне это исправить? – спросил я.

– Просто вводите, – сказал Осборн, потом протянул руку передо мной и нажал ВВОД.

ЗНАКОМО ЛИ ТЕБЕ ТАКОЕ ЧУВСТВО, ВИКТ9Р? ТЫ РАБОТАЕШЬ ВСЮ ЖИЗНЬ, ЧТОБЫ УМЕТЬ ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО ДЕЛАЕШЬ, ЛУЧШЕ ДРУГИХ, НО ОДНАЖДЫ ВДРУГ ПРОСЫПАЕШЬСЯ И НЕ МОЖЕШЬ ПОНЯТЬ, ЗАЧЕМ ВСЕ ЭТО. СО МНОЙ ИМЕННО ТАК И ПРОИЗОШЛО. ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ ДАЛЬШЕ, ВИКТ9Р? ДА/НЕТ

После этого текст лился нескончаемым потоком. Клюг, похоже, понимал это и немного смущался, потому что после каждого параграфа из сорока-пятидесяти слов он предоставлял читателю выбор ДА/НЕТ.

Я то и дело переводил взгляд с экрана на клавиатуру, куда ткнулся головой Клюг, и представлял себе, как он сидит в этой комнате один и вводит текст.

Он писал, что ощущает подавленность, что не может дальше так жить. Он принимал слишком много пилюль (в этом месте на экране вновь посыпались сверху разноцветные овальные фигурки), и у него пропала цель жизни. Он сделал все, что запланировал. Мы временами просто не понимали, что он имеет в виду: Клюг писал, например, что он не существует, и мы сочли это всего лишь образным выражением.

ТЫ ПОЛИЦЕЙСКИЙ, ВИКТ9Р? ЕСЛИ НЕТ, ТО СКОРО ПОЛИЦИЯ ЗДЕСЬ ПОЯВИТСЯ. ПОЭТОМУ СООБЩАЮ ИЛИ ТЕБЕ, ИЛИ ПОЛИЦЕЙСКОМУ: Я НЕ ПРОДАВАЛ НАРКОТИКИ. ПРЕПАРАТЫ, ХРАНЯЩИЕСЯ У МЕНЯ В СПАЛЬНЕ, Я ИСПОЛЬЗОВАЛ ТОЛЬКО ДЛЯ ЛИЧНЫХ НУЖД. Я ПРИНИМАЛ ОЧЕНЬ МНОГО, НО ТЕПЕРЬ ОНИ МНЕ БОЛЬШЕ НЕ ПОНАДОБЯТСЯ. НАЖМИТЕ ВВОД

Осборн нажал клавишу, и в противоположном конце комнаты, напугав нас всех до смерти, затрещал принтер. Я наблюдал, как головка носится туда и назад, печатая текст в обоих направлениях, когда Хэл указал вдруг на экран дисплея и закричал:

– Смотрите! Смотрите сюда!

Человечек на экране снова встал и повернулся к нам. В руке он держал что-то похожее на пистолет и теперь приставил его к голове.

– Нет! – невольно вскрикнул Хэл.

Маленький человечек не обратил на него никакого внимания. Раздался неестественный звук выстрела, и он упал на спину. По экрану побежала красная струйка, принтер замолк. На дисплее остался только маленький черный труп, лежащий на спине, и слово – ***ВСЁ*** под ним.

Я глубоко вздохнул и посмотрел на Осборна. Сказать, что в лице его читалось неудовольствие, было бы просто недостаточно.

– Что там говорилось насчет наркотиков в спальне? – спросил он.

Мы наблюдали, как Осборн, ничего не находя, копается в ящиках столов и тумбочек. Потом он заглянул под кровать и в шкаф. Как и в других комнатах, здесь было полно компьютеров, от которых через пробитые в стенах отверстия уходили толстые пучки проводов.

Я стоял рядом с большой цилиндрической коробкой из картона (одной из нескольких в комнате) емкостью, наверно, галлонов в тридцать, похожей на те, в которых обычно пересылают вещи. Крышка у коробки съехала чуть в сторону, и я просто поднял ее. О чем тут же пожалел.

– Осборн, – позвал я, – посмотрите-ка лучше сюда.

В коробке стоял мешок из толстого полиэтилена, на две трети заполненный капсулами «Кваалуда». Полицейские сразу же поотдирали крышки с остальных коробок, где обнаружили капсулы амфетаминов, «Нембутал», «Валиум» и еще много всего в том же роде.

После этой находки в доме опять появилось множество полицейских. Вновь вернулись и телевизионщики.

Меня среди всей этой кипучей деятельности никто не замечал, поэтому я проскользнул к себе в дом и запер дверь. Время от времени я выглядывал из-за занавесок и видел, как репортеры берут интервью у соседей. Хэл тоже там крутился и, похоже, наслаждался уделяемым ему вниманием. Дважды люди с телевидения стучали мне в дверь, но я не открывал, и в конце концов все ушли.

Я наполнил ванну горячей водой и отмокал там, наверно, целый час. Затем включил отопление на максимум и забрался в постель под груду одеял.

Однако всю ночь меня била дрожь.

На следующий день часам к девяти явился Осборн. Я открыл дверь, и следом за ним вошел Хэл. Выглядели они совсем не весело, и я, догадавшись, что полиция работала всю ночь, приготовил им кофе.

– Возьмите-ка, почитайте, – сказал Осборн, протягивая мне компьютерную распечатку. Я развернул бумагу, надел очки и начал читать.

Текст был отпечатан этим жутким шрифтом от игольчатой головки. Обычно я, не читая, выбрасываю подобные вещи в камин, но на этот раз сделал исключение.

Передо мной лежало завещание Клюга, и мне пришло в голову, что при утверждении этого документа в суде юристам придется несладко.

Клюг снова повторял, что он не существует, поэтому у него не может быть родственников, а все свое состояние он решил отдать тому, кто этого заслуживает.

«Но кто этого заслуживает?» – задавался вопросом он. Конечно же не мистер и миссис Перкинс, живущие через четыре дома вдоль по улице: они постоянно избивают детей. В доказательство этого Клюг ссылался на судебные постановления в Буффало и в Майами, а также на дело, возбужденное в местном суде.

Миссис Рэндор и миссис Полонски, живущие еще пятью домами дальше, любительницы распускать слухи.

Старший сын Андерсонов угоняет автомашины.

Мариан Флорес сжульничала на выпускных экзаменах по алгебре.

Совсем неподалеку жил тип, который на весьма крупную сумму надул городские власти на действующем до сих пор подряде на строительство шоссе. Жена одного из соседей путалась с коммивояжерами, а еще две другие завели себе постоянных любовников. Один подросток сделал своей подружке ребенка, бросил ее и расхвастался об этом приятелям.

Целых двенадцать пар, живущих по соседству, скрывали часть доходов от налогового управления или подтасовывали разрешаемые законом скидки.

У соседей, живущих за домом Клюга, постоянно лает собака.

Здесь я мог бы согласиться: эта собака частенько не давала мне заснуть по ночам. Но все остальное… просто немыслимо! Прежде всего, какое право имеет человек, незаконно хранящий двести галлонов наркотиков, судить своих соседей так строго? Конечно, люди, избивающие детей, это одно дело, но можно ли обливать грязью всю семью за то, что их сын крадет автомобили? И потом, откуда Клюг узнал то, что он знал?

Впрочем, там было еще. В частности, о неверных мужьях, где среди прочих фигурировал Харолд Хэл Ланьер, в течение трех лет встречавшийся с женщиной по имени Тони Джонс, которая служила вместе с ним в центре обработки информации лос-анджелесского управления полиции. Она подталкивала его к разводу, он же ждал «удобного момента, чтобы рассказать жене».

Я взглянул на Хэла: его покрасневшее лицо достаточно убедительно подтверждало то, о чем я только что прочел.

И тут дошло до меня… Что же Клюг узнал обо мне?

Я пробежал глазами вдоль страницы, выискивая свою фамилию, и обнаружил ее в самом последнем параграфе.

«… тридцать лет мистер Апфел расплачивается за ошибку, которую он даже не совершал. Я, пожалуй, не предложил бы его кандидатом в святые, но в силу отсутствия за ним явных грехов – этого в данной ситуации уже достаточно – я оставляю всю свою законную собственность Виктору Апфелу».

Я взглянул на Осборна: его усталые глаза смотрели на меня внимательно и оценивающе.

– Но мне ничего этого не нужно!

– Вы полагаете, это то самое вознаграждение, что упоминал Клюг?

– Должно быть, – сказал я. – А что еще?

Осборн вздохнул и сел в кресло.

– По крайней мере, он не пытался завещать вам наркотики. Вы все еще утверждаете, что совсем его не знали?

– Вы меня в чем-то обвиняете?

– Мистер Апфел, – сказал он, разводя руками, – я просто задаю вопросы. В делах о самоубийствах никогда нет уверенности на все сто. Может быть, произошло убийство. И если это так, то вы сами видите: вы пока единственный известный нам человек, оказавшийся в выигрыше от случившегося.

– Но он был для меня практически чужим.

Осборн кивнул, постукивая пальцем по своему экземпляру распечатки. Я взглянул на тот, что лежал передо мной, и мне захотелось, чтобы он куда-нибудь провалился.

– Кстати, что это… за ошибка, которую вы не совершали?

Я так и думал, что этот вопрос он задаст следующим.

– Во время войны в Северной Корее я попал в плен.

Осборн какое-то время обдумывал мой ответ. Я ударил рукой по подлокотнику кресла, вскочил и снова поймал на себе взгляд его обманчиво усталых глаз.

– Похоже, прошлое до сих пор сильно волнует вас.

– Это не так легко забывается.

– Хотите что-нибудь рассказать мне о случившемся тогда?

– Дело в том, что все… Нет. Я ничего не хочу говорить. Ни вам, ни кому другому.

– Я должен буду задать вам еще кое-какие вопросы относительно смерти Клюга.

– Видимо, я буду отвечать только в присутствии своего адвоката.

«Боже… Теперь мне придется еще и адвоката искать. Знать бы с чего начинать…»

Осборн снова кивнул, потом поднялся и направился к двери.

– Я уже собрался списать дело на самоубийство, – сказал он, – и единственное, что меня беспокоило, это отсутствие предсмертной записки. Теперь мы ее получили. – Он махнул рукой в сторону дома Клюга, и на лице его появилось сердитое выражение. – Но этот тип не только написал записку, он еще и запрограммировал ее в свой чертов компьютер вместе с целой кучей видеоэффектов. Я, положим, не удивляюсь уже, когда люди делают всякие сумасшедшие вещи: достаточно всего повидал за свою жизнь. Но услышав, что компьютер играет гимн, я понял, что здесь убийство. Сказать по правде, мистер Апфел, я не думаю, что это сделали вы. В одной только моей распечатке – уже несколько дюжин мотивов. Может быть, он шантажировал соседей. Может, именно так он купил всю аппаратуру. Опять же, люди, имеющие наркотики в таких количествах, редко умирают своей смертью. Мне предстоит много работы, но я узнаю, кто это сделал. – Он пробормотал что-то о невыезде, потом пообещал вернуться позже и вышел.

– Вик… – произнес Хэл, и я взглянул на него.

– Я насчет распечатки… – сказал он. – Я был бы тебе благодарен… Они сказали, что сохранят все в тайне… Ты понимаешь, о чем я?

Я только тогда заметил, что глаза его здорово напоминают глаза таксы.

– Хэл, отправляйся домой и ни о чем не беспокойся.

Он кивнул и двинулся к выходу.

– Я не думаю, что все это получит огласку, – сказал он.

На самом деле, конечно, получилось наоборот. Возможно, это случилось бы даже без писем, которые начали приходить через несколько дней после смерти Клюга. Писем со штемпелями Трентона, штат Нью-Джерси, переданных с компьютера, который так и не удалось проследить. В них то, что Клюг упомянул в своем завещании, описывалось уже во всех подробностях.

Тогда, однако, я ничего об этом не знал. Остаток дня после того, как ушел Хэл, я провел в постели под электроодеялом, но никак не мог согреть ноги. Вставал я, только чтобы сделать сандвич или полежать в горячей ванне.

Несколько раз в дверь стучали репортеры, но я не отзывался. На следующий день я позвонил Мартину Абрамсу, адвокату, стоявшему в телефонном справочнике первым, и договорился, что он будет представлять мои интересы. Он сказал, что меня, возможно, вызовут в полицейский участок для дачи показаний. Я ответил, что никуда не поеду, проглотил две капсулы «Дилантина» и бросился в постель.

Пару раз с улицы доносилось завывание сирены, и один раз я расслышал крики: кто-то с кем-то громко спорил. Усилием воли я заставлял себя сидеть дома и не высовываться. Признаюсь, любопытство мучило, но вы и сами прекрасно знаете, что случается с любопытными…

Я ждал возвращения Осборна, но он все не приходил. Дни шли, превращаясь в неделю, и за это время случилось только два события, достойных внимания.

Первое началось стуком в дверь через два дня после смерти Клюга. Я выглянул из-за занавески и увидел припаркованный на обочине серебристый «Феррари». Разглядеть, кто стоит у дверей, я не мог и поэтому спросил, кто там.

– Меня зовут Лиза Фу, – ответила какая-то женщина. – Вы приглашали меня.

– Я определенно не помню вас.

– Это дом Чарлса Клюга?

– Нет, вам в соседний.

– О, извините.

Я решил предупредить ее, что Клюга уже нет в живых, и открыл дверь. Женщина обернулась и улыбнулась совершенно ослепительной улыбкой.

Просто не знаю, с чего начать описание Лизы Фу. Помните то время, когда на первых страницах газет красовались карикатуры на Хирохито и Тодзио, а в «Таймс» совершенно без смущения пользовались словом «джап»? Маленькие человечки с круглыми, как футбольный мяч, лицами, уши, словно ручки от кувшинов, очки с толстыми стеклами, два больших, как у кролика, передних зуба и тоненькие усики…

Если не считать усы, то она просто сошла вот с такой карикатуры. Очки, зубы… Но на зубах стояла скобка, и это напоминало клавиши пианино, обмотанные колючей проволокой. Ростом она была пять футов и восемь или девять дюймов, а весила не больше 110 фунтов. Причем я бы сказал сто, но добавил по пять фунтов на каждую грудь, настолько большую при ее тоненькой фигурке, что надпись на майке читалась как «POCK LIVE», и только когда она поворачивалась боком, я мог разглядеть две буквы «S» по краям.

Лиза Фу протянула мне изящную тонкую руку.

– Похоже, мы некоторое время будем соседями, – сказала она. – По крайней мере, пока я не разберусь с этим «логовом дракона» на соседнем участке.

Если у нее и чувствовался какой-то акцент, то скорее из долины Сан-Фернандо.

– Очень приятно.

– Вы его знали? Я имею в виду Клюга? Так он, по крайней мере, себя называл…

– А вы думаете, это не настоящая его фамилия?

– Сомневаюсь. «Клюг» по-немецки означает «умный». А на жаргоне хакеров это «хитрец» или «ловкач», что к Клюгу относится в полной мере. Хотя «серый процессор» у него определенно барахлил. – Она многозначительно постучала пальцем себя по виску. – «Вирусы», «фантомы» и «демоны» выскакивают каждый раз, когда люди из полиции пытаются подключиться к его системам, матобеспечение «протухает», «битовые корзины» переполняются…

Она говорила и говорила, но для меня все это звучало как суахили.

– Вы хотите сказать, что в его компьютерах прячутся демоны?

– Точно.

– Тогда им, похоже, нужен будет экзорсист.

Она ткнула большим пальцем себя в грудь, показав одновременно еще пол-акра зубов, и сказала:

– Это я и есть. Однако мне надо идти. Заскакивайте повидаться в любое время.

Второе интересное событие недели произошло днем позже: по почте пришел бланк банковского уведомления. На мой счет были переведены три суммы. Первая – обычный чек из Управления по делам ветеранов войны на 487 долларов. Вторая сумма в 392 доллара 54 цента – проценты на деньги, оставленные мне моими родителями пятнадцать лет назад.

Третий вклад был переведен двадцатого, в тот день, когда умер Клюг, – 700 083 доллара 04 цента.

Через несколько дней ко мне заглянул Хэл Ланьер.

– Ну, неделька!.. – произнес он, плюхнувшись на диван, и начал рассказывать.

Оказалось, что в нашем квартале зарегистрирована еще одна смерть. Письма вызвали немало неприятностей, особенно после того, как полиция начала ходить по домам и допрашивать всех подряд. Кое-кто, почувствовав, что круг сжимается, покаялся в своих грехах сам. Женщина, «развлекавшая» коммивояжеров, пока ее муж находился на работе, призналась ему в неверности, и тот ее застрелил. Теперь он сидел в тюрьме округа. Это, пожалуй, самое плохое из того, что произошло, но случались инциденты и помельче: от драк до выбитых камнями стекол. По словам Хэла, налоговое управление планировало временно открыть в нашем районе специальное отделение, поскольку сведения о доходах слишком большого числа людей требовали проверки.

Я подумал о семистах тысячах восьмидесяти трех долларах.

И четырех центах.

Промолчал, но почувствовал, как у меня начинают холодеть ноги.

– Ты, наверно, хочешь знать, что там у нас с Бетти, – сказал он наконец.

Я не хотел. Не хотел знать вообще ничего об этом, но попытался изобразить на лице соответствующее выражение сочувствия.

– Все кончено, – сказал он, удовлетворенно вздыхая. – Я имею в виду – между мной и Тони. Я все рассказал Бетти. Несколько дней было очень плохо, но, думаю, теперь наш брак стал еще крепче. – Он замолчал на некоторое время, наслаждаясь теплом происшедших перемен.

Мне удавалось сохранять серьезное выражение лица и в более провоцирующих ситуациях, так что, кажется, я выслушал его вполне достойным образом.

Он хотел рассказать мне, что они узнали о Клюге, хотел пригласить меня домой пообедать, но я вежливо отказался от обоих предложений, сославщись на то, что старые раны совсем меня замучали. И я уже почти выпроводил его, когда в дверь постучал Осборн. Ничего не оставалось, кроме как впустить его. Хэл тоже остался.

Я предложил Осборну кофе, что было с благодарностью принято. Выглядел он теперь как-то иначе, и сначала я никак не мог понять, в чем дело: то же самое усталое выражение лица… Впрочем, нет. Раньше мне казалось, что это маска или цинизм, присущий полицейским. Но в тот день в его лице читалась подлинная усталость. Она как бы перетекала с лица на плечи, руки, передавалась походке и манере сидеть согнувшись. Над ним словно повисло тяжелое ощущение поражения.

– Я все еще на подозрении? – спросил я.

– Хотите спросить, не нужно ли вам пригласить адвоката? Думаю, не стоит беспокоиться. Я достаточно тщательно проверил вас. Завещание Клюга едва ли будет стоить чего-то в суде, так что даже ваши мотивы выглядят не очень убедительно. На мой взгляд, у любого из местных торговцев кокаином было гораздо больше причин убрать Клюга, чем у вас. – Он вздохнул. – Я просто хотел эадать пару вопросов. Можете не отвечать, если не хотите.

– Давайте попробуем.

– Вам не запомнились какие-либо необычные его посетители? Люди, приходившие или уходившие ночью?

– Единственное, что я помню, это служебные машины. Почта, «Федерал Экспресс», компании по доставке грузов и прочие… Надо полагать, наркотики могли прибывать со всеми этими людьми.

– Мы тоже так решили. Едва ли он работал по мелочам. Возможно, он служил посредником. Получил, передал… – Осборн на какое-то время задумался и отхлебнул кофе.

– Есть какие-нибудь успехи в расследовании? – спросил я.

– Хотите знать правду? Дело заходит в тупик. У нас слишком много мотивов, но ни один из них не работает. Насколько мы поняли, никто в округе и понятия не имел, что Клюг располагает всей этой информацией. Мы проверили банковские счета и нигде не обнаружили доказательств шантажа. Так что соседи явно в картину не вписываются. Хотя, если бы Клюг остался в живых, сейчас его с удовольствием прихлопнул бы почти любой из тех, кто живет по соседству.

– Это точно, – сказал Хэл.

Осборн хлопнул себя ладонью по ляжке.

– Если бы мерзавец остался в живых, я сам бы его убил! – воскликнул он. – Но теперь я начинаю думать, что он никогда не был жив.

– Не понимаю…

– Если бы я своими глазами не видел труп… – Осборн сел чуть прямее. – Он писал, что не существует. И на практике это действительно почти так. В электрогазовой компании о нем никогда не слышали. Клюг подключен к их линиям, сотрудник компании каждый месяц снимал показания счетчиков, но компания никогда не выставляла ему никаких счетов. То же самое и с телефоном. У него дома целый коммутатор, который изготовлен телефонной компанией, доставлен и установлен ими же, но у них нет об этом никаких сведений. Мы разговаривали с рабочим, установившим его. Он сказал, что сдал все сведения о работе и компьютер их принял. Клюг не открывал счета ни в одном из банков Калифорнии, и, похоже, он ему просто не был нужен. Мы обнаружили около сотни компаний, которые продали ему то или иное оборудование, доставили, а затем либо отметили его счет как оплаченный, либо напрочь «забыли», что вообще имели с ним дело. В некоторых из них зафиксированы номера чеков и счетов, но ни эти счета, ни даже банки никогда не существовали.

Он откинулся в кресле, и я почувствовал, что все эти факты его просто бесят.

– Единственный, кто вообще имел представление о Клюге, это человек, доставлявший ему раз в месяц продукты из бакалейной лавки. Маленький магазинчик неподалеку отсюда. У них нет компьютера, все расчеты по квитанциям. Клюг платил чеками «Уэллс Фарго». Там эти чеки принимали к оплате, и никогда никаких проблем не возникало. Хотя о Клюге там даже не слышали.

Я задумался. Похоже, Осборн ожидал от меня какой-то реакции, и я высказал свое предположение:

– Он делал все это с помощью компьютеров?

– Верно. То, что он проворачивал с бакалейной лавкой, я еще понимаю. Но по большей части Клюг проникал прямо в базовое программное обеспечение и затирал все сведения о себе. Энергокомпания никогда не получала платежей ни чеками, ни каким-либо другим образом именно потому, что, по их мнению, они никогда и ничего Клюгу не продавали. Ни одно из правительственных учреждений также никогда ничего о Клюге не знало. Мы проверили все: от почтового управления до ЦРУ.

– Но, возможно, Клюг – это не настоящая его фамилия? – предположил я.

– Да. Но в ФБР нет его отпечатков пальцев. Мы в конце концов узнаем, кто он такой, но это ни на миллиметр не приближает нас к ответу на вопрос о том, произошло убийство или нет.

Осборн признал, что на него в определенном смысле давят с тем, чтобы он закрыл дело – по крайней мере ту часть, которая касалась смерти Клюга, – списав все на самоубийство, и забыл о нем. Однако он в самоубийство не верил. Разумеется, расследование второй половины истории, то есть попытки раскрыть махинации Клюга, никто пока прекращать не собирался.

– Теперь все зависит от этой стрекозы, – сказал Осборн.

– Жди, – ответил Хэл, фыркнув, и пробормотал что-то про «азиатов в лодках».

– Эта девушка? Она все еще здесь? Кто она такая?

– Какая-то «компьютерная звезда» из Калифорнийского технологического. Мы связались с ними, сообщили, что у нас за проблемы, и вот кого они нам прислали. – По лицу Осборна было понятно, что ни на какую помощь с ее стороны он на самом деле не рассчитывает.

В конце концов мне удалось от них избавиться. Когда они уходили по садовой дорожке, я взглянул в сторону дома Клюга: на его участке действительно стоял серебристый «Феррари» Лизы Фу.

Ходить мне туда было совершенно незачем. Я прекрасно это знал и потому занялся приготовлением ужина. Сделал запеканку из тунца – когда я готовлю ее по своему собственному рецепту, она гораздо лучше, чем предполагает название, – потом вышел во двор набрать зелени для салата. Я срывал помидоры и думал о том, что надо бы охладить бутылку белого вина, и тут мне в голову пришло, что наготовил я вполне достаточно на двоих.

Поскольку я никогда не делаю ничего наспех, я сел и обдумал эту мысль. В конце концов меня убедили ноги: впервые за всю неделю им было тепло. И я отправился к дому Клюга.

Решетки за открытой настежь дверью не оказалось, и мне подумалось, как странно и тревожно выглядит незакрытое, незащищенное жилище. Остановившись на крыльце, я заглянул внутрь, но дальше коридора ничего не увидел.

– Мисс Фу? – позвал я.

Никто не ответил. В предыдущий раз, зайдя в дом, я обнаружил там мертвого человека… Я торопливо прошел по коридору.

Лиза Фу сидела на скамеечке от рояля перед компьютерной консолью. Она сидела, поджав коричневые ноги, в позе лотоса, и я видел в профиль ее прямую спину и пальцы, зависшие над клавиатурой. На экране перед ней быстро пробегали слова. Она подняла голову и в улыбке сверкнула зубами.

– Кое-кто сообщил мне, что вас зовут Виктор Апфел, – сказала она.

– Да. Э-э-э… дверь была открыта…

– Жарко, – пояснила она и, оттянув двумя пальцами ворот, принялась обмахиваться краем майки. – Чем могу быть полезна?

– Да в общем-то… – Сделав шаг в полутьме, я споткнулся обо что-то на полу: оказалось, это большая, плоская коробка типа тех, в которых доставляют на дом крупные порции пиццы. – Я готовил ужин и, решив, что там хватит на двоих, подумал, может быть, вы…

Я растерянно замолчал, потому что в этот момент заметил кое-что еще. Вначале мне показалось, что она сидит в шортах; на самом же деле, кроме майки и узеньких розовых трусов от купальника, на ней ничего не было. Правда, ее, похоже, это совершенно не смущало.

– …присоединитесь ко мне за ужином?

Ее улыбка стала еще шире.

– С удовольствием, – ответила она, легко вскочила на ноги прямо из лотоса и пронеслась мимо меня, оставляя за собой легкий запах пота со сладковатым привкусом мыла. – Я буду через минуту.

Я оглядел комнату, но мысли мои все время возвращались к Лизе. Пиццу она, видимо, любила с пепси: на полу валялось множество пустых банок. На коленке и на левом бедре у нее я заметил глубокие шрамы. Пепельницы стояли чистые… Клюг, вероятно, курил, Лиза – нет. Четко обрисовывались при ходьбе длинные мышцы ее икр. На пояснице у нее росли крошечные мягкие волоски, едва заметные в зеленом свете дисплея. Я слышал, как журчит вода в раковине, смотрел на желтые странички блокнота, исписанные в манере, которую я не встречал уже несколько десятков лет, ощущал запах мыла и думал о ее коричневой, с легким пушком коже и легкой походке.

В гостиную она вернулась уже в джинсах с обрезанными штанинами, сандалиях и новой майке. На старой значилось «БЭРРОУЗ ОФФИС СИСТЕМЗ». На этой же, чистой, с запахом свежевыстиранного хлопка, были Микки-Маус и замок Белоснежки, причем уши Микки-Мауса вытягивались назад по верхнему склону непропорционально большой груди. Я двинулся за Лизой на улицу.

– Как мне нравится ваша кухня! – сказал она.

До этих слов я никогда не обращал внимания на обстановку своей кухни. Ее словно перенесли в капсуле времени со страниц «Лайфа» начала пятидесятых годов. В углу стоял старенький покатый «Фригидеер» выпуска еще тех лет, когда это слово служило общим термином типа клинекса или коки. Крышки столов покрыты желтой плиткой, которую сейчас можно увидеть только в ванных комнатах. На кухне вообще не было ни грамма пластмассы. Вместо посудомоечного агрегата у меня стояла двойная раковина и проволочная сушилка. Ни электрооткрывателя для банок, ни уплотнителя мусора, ни микроволновой печи… Самой новой вещью на кухне был, пожалуй, смеситель, купленный пятнадцать лет назад. Я умею и люблю работать руками. Люблю чинить.

– Хлеб просто бесподобный! – воскликнула Лиза.

Хлеб я испек сам. Она вымакала подливку в тарелке хлебной коркой, потом спросила, можно ли ей добавки. Насколько я понимаю, вымахивать коркой подливкy – дурной тон, но меня это ничуть не шокировало: я сам всегда так делаю. Впрочем, за исключением этого, манеры ее были безупречны. Она умяла три порции моей запеканки, после чего тарелку можно было бы и не мыть. Создавалось впечатление, что у нее чудовищный и едва сдерживаемый аппетит.

Она откинулась в кресле, и я снова налил вина в ее бокал.

– Вы уверены, что не хотите больше горошка?

– Я лопну. – Она удовлетворенно похлопала себя по животу. – Большое спасибо, мистер Апфел. Я уже лет сто не ела домашней пищи.

– Можете звать меня Виктором.

– Я так люблю американскую кухню.

– А я и не знал, что она существует. Я имею в виду, не как китайская или… Вы американка?

Она улыбнулась.

– Я имею в виду…

– Я понимаю, что вы имеете в виду, Виктор. Гражданство у меня американское, но родилась я не здесь… Извините, я на минуточку… Я знаю, это невежливо вот так сразу вскакивать из-за стола, но с этими скобками мне приходится чистить зубы, как только поем.

Убирая со стола, я слышал ее в ванной. Потом я пустил воду в раковину и взялся за тарелки. Через некоторое время Лиза присоединилась ко мне, схватила кухонное полотенце и принялась, невзирая на мои протесты, вытирать посуду, стоявшую на сушилке.

– Вы живете здесь один? – спросила она.

– Да. С тех пор, как умерли родители.

– Вы были женаты? Впрочем, если это не мое дело, так и скажите.

– Ничего. Я никогда не был женат.

– Для мужчины, живущего без женщины, вы неплохо справляетесь с хозяйством.

– Большая практика. Можно мне задать вопрос?

– Валяйте.

– Откуда вы? Тайвань?

– У меня способности к языкам. Тогда, дома, я говорила на «пиджин-америкэн», но, оказавшись здесь, быстро выучилась говорить правильно. Еще я говорю по-французски, правда, довольно паршиво; по-китайски, на четырех-пяти диалектах, но совершенно безграмотно; чуть-чуть по-вьетнамски и знаю тайский ровно настолько, чтобы сказать: «Моя хотеть видеть американский консул, быстро-очень-черт-побери, эй-ты!»

Я рассмеялся: последнюю фразу она произнесла с жутким акцентом.

– Здесь я уже восемь лет. Вы, наверно, догадались, где это «дома»?

– Вьетнам? – предположил я.

– Точно. Сайгон.

– Я принял вас за японку.

– Ну что поделаешь?.. Когда-нибудь я вам расскажу о себе… Виктор, а вот там за дверью прачечная комната? С электрической стиральной машиной?

– Точно.

– Я не слишком вам помешаю, если запущу кое-что постирать?

Конечно, она мне не мешала. Семь пар джинсов – некоторые с отрезанными штанинами – и две дюжины маек с рисунками вполне сошли бы за мальчишечий гардероб, если бы к ним не прилагались еще всяческие полупрозрачные сугубо женские предметы.

Потом мы отправились на задний двор посидеть в последних лучах заходящего солнца, и она захотела взглянуть на мой огород. Предмет моей гордости. Когда я чувствую себя хорошо, я провожу там до пяти часов в день, обычно по утрам, причем круглый год. На юге Калифорнии это возможно. У меня есть даже маленькая самодельная теплица.

Ей все понравилось, хотя огород содержался не в лучшем виде: последнюю неделю я провел либо в постели, либо в горячей ванне, так что кругом повылезли сорняки.

– Когда я была маленькой, я тоже работала на огороде, – сказала Лиза. – И еще два года я провела на рисовых плантациях.

– Видимо, там все по-другому.

– Еще бы, черт побери! Я после этого несколько лет подряд не могла даже смотреть на рис.

Потом она заметила расплодившихся на листьях тлей, и мы, присев на корточки, принялись их собирать. Сидела она в той самой характерной для азиатских крестьян позе, что я очень хорошо помнил, но никогда не умел имитировать. Пальцы ее, длинные и узкие, вскоре стали совсем зелеными от раздавленных насекомых.

Разговаривали мы о самых разных вещах. Не помню уже с чего, но я рассказал ей, что воевал в Корее. Узнал, что ей двадцать пять лет. Выяснилось, что дни рождения у нас совпадают, так что несколько месяцев назад мне исполнилось ровно вдвое больше, чем ей.

Имя Клюга всплыло в разговоре только один раз, когда Лиза упомянула, что очень любит готовить, а в доме моего соседа делать это совершенно невозможно.

– В гараже у него стоит морозильник, забитый всякими готовыми замороженными обедами, – сказала она. – В доме одна тарелка, одна вилка, одна ложка и один стакан. Плюс микроволновая печь – самая лучшая модель из тех, что можно встретить в каталогах. Но это все. На кухне больше вообще ничего нет. – Она покачала головой и прикончила очередную тлю. – Он явно был со странностями.

Лиза разделалась со стиркой уже к вечеру, когда почти стемнело. Выстиранное белье она загрузила в плетеную корзину, и мы отправились на улицу развешивать его на веревках. Получилось что-то вроде игры. Я встряхивал майку, потом разглядывал рисунок или надпись на ней. Иногда я сразу понимал, о чем речь, иногда нет. Там встречались изображения рок-групп, карта Лос-Анджелеса, кадры из «Звездного пути»… Всего понемногу.

– А что такое «Общество L5»? – спросил я.

– Это парни, которые хотят построить в космосе орбитальные фермы. Я спросила, собираются ли они выращивать там рис, и когда мне ответили, что, по их мнению, рис не самая лучшая культура для условий невесомости, я эту майку купила.

– И сколько же их у тебя?

– О-о! Должно быть, сотни четыре или пять. Обычно я одеваю их два-три раза, а потом откладываю.

На следующий день почта принесла письмо из адвокатской конторы в Чикаго. О семистах тысячах долларов. Оказывается, деньги перевела мне арендная компания в Делавэре, основанная в 1933 году для того, чтобы обеспечить мою старость. Основателями числились мои родители. Кое-какие долгосрочные вклады созрели, что и привело к моему недавнему финансовому взлету. Причем эта сумма поступила на мой счет в банке уже после уплаты налогов.

Полная ерунда. У моих родителей никогда не было таких денег. Я не хотел их. И отдал бы обратно, если б только знал, у кого Клюг их украл.

Потом я решил, что через год, если не окажусь к тому времени в тюрьме, отдам эти деньги на благотворительные нужды. Может, в «Фонд спасения китов», а может, «Обществу L5».

Все утро я провел в саду. Затем сходил в магазин и купил немного говядины и свинины. Покупки я нес домой в складной проволочной корзине и чувствовал себя просто отлично. Проходя мимо серебристого «Феррари», я даже улыбнулся.

Лиза еще не приходила за выстиранным бельем, так что я снял его с веревки, сложил и отправился к дому Клюга.

– Это я – Виктор.

– Входи.

Лиза сидела там же, где и в прошлый раз, но одета была уже не так легкомысленно. Она улыбнулась, потом, увидев у меня в руках корзину с бельем, хлопнула себя по лбу и бросилась ее забирать.

– Извини, Виктор. Я собиралась…

– Ничего, – сказал я. – Мне не в тягость. И кроме того, у меня появилась возможность попытаться пригласить тебя на ужин еще раз.

Что-то в ее лице изменилось, но она быстро с собой справилась. Может быть, на самом деле «американская» кухня понравилась ей гораздо меньше, чем она говорила, а может, дело было в поваре…

– Конечно, Виктор, с удовольствием. Давай мне корзину. И открой, пожалуйста, шторы, а то здесь как в гробнице.

Лиза торопливо удалилась в другую комнату. Открывая шторы, я заметил, как подъехала и остановилась на обочине машина Осборна. Потом вернулась Лиза. В новой майке, на которой значилось: «A CHANGE OF HOBBIT». Под надписью расположилось приземистое существо с волосатыми ножками. Лиза выглянула в окно и заметила приближающегося Осборна.

– Итак, Ватсон, – произнесла она. – К нам пожаловал инспектор Лестрейд из Скотленд-Ярда. Впустите его, пожалуйста.

Не очень обдуманная реплика: я рассмеялся, и Осборн, едва войдя в комнату, подозрительно уставился на меня.

– Здравствуйте, Апфел, – начал он. – Мы наконец узнали, кто такой Клюг на самом деле.

– Патрик Уильям Гэвин, – сказала Лиза.

У Осборна отвисла челюсть, и довольно долго он не мог справиться с собой. Потом он все-таки закрыл рот, но тут же открыл снова:

– Откуда вы это узнали, черт побери?!

Лиза неторопливо погладила клавиатуру компьютера.

– Я, разумеется, получила эти данные, когда они поступили к вам в контору сегодня утром. В вашем компьютере сидит маленькая потайная подпрограмма, которая шепчет мне на ухо каждый раз, когда в материалах упоминается фамилия Клюг. Однако мне это не было нужно. Я узнала все еще пять дней назад.

– Тогда почему вы… почему вы ничего не сказали?

– Вы ничего не спрашивали.

Некоторое время они смотрели друг на друга в упор. Я понятия не имел, какие события предшествовали этой конфронтации, но и так было ясно, что большой любви они друг к другу не испытывают. Сейчас Лиза выиграла один раунд и, похоже, вовсю этим наслаждалась.

– Если припоминаете, вы пригласили меня, потому что у ваших собственных людей ничего не получалось. Когда я начала работу, система программ уже была повреждена и практически парализована. Ваши люди не могли ничего поправить. Вы решили, что по крайней мере вреда от меня не будет, и пригласили с тем, чтобы я попыталась расколоть коды Клюга, не разрушив систему окончательно. Я это сделала. Вам нужно было только прийти и спросить, и я завалила бы вас тоннами распечаток.

Осборн внимательно слушал. Возможно, он даже понял, что ошибался в своей оценке.

– Что вы узнали? Я могу ознакомиться с этими данными сейчас?

Лиза кивнула и нажала несколько клавиш подряд.

На дисплеях рядом с ней и возле Осборна появился текст. Я подошел к терминалу Лизы и начал читать.

Текст представлял собой краткую биографию Клюга/Гэвина. Он был примерно моего возраста, но в то время, когда в меня стреляли в чужой стране, он старательно делал карьеру в только-только родившейся области производства компьютеров. С самого начала принимая участие в создании этих машин, он работал во многих ведущих исследовательских центрах, и меня удивило, что на установление его личности потребовалось больше недели.

– Все эти данные я собрала довольно просто, – начала рассказывать Лиза, пока мы читали. – Первое, что вы должны понять о Гэвине, это то, что его нет ни в одной компьютеризованной информационной системе. Поэтому я начала обзванивать людей во всех концах страны… Кстати, у него очень любопытный телефонный комплекс; для каждого звонка он генерирует новый исходный номер, и вы не можете ни перезвонить обратно, ни проследить, откуда поступил звонок. Так вот, я начала расспрашивать, кто был в этой области в числе ведущих специалистов в пятидесятые и шестидесятые годы, и мне назвали множество имен. После чего оставалось лишь узнать, кого теперь нет в информационных досье. Свою смерть Гэвин сфабриковал в 1967 году, и я даже обнаружила один отчет об этом событии в старых газетных подборках. Все из знавших Гэвина людей, с которыми я говорила, знали также и о его смерти. Во Флориде имеется настоящее – на бумаге – свидетельство о рождении, но других документов, касающихся личности Гэвина, я не нашла. Он единственный, кого знали многие специалисты в этой области и кто не оставил в нашем мире никаких следов. Мне это показалось достаточно убедительным доказательством.

Осборн дочитал до конца и поднял глаза.

– Очень хорошо, Мисс Фу. Что еще вам удалось узнать?

– Я расколола некоторые из его кодов. Мне повезло, потому что я сумела влезть в базовую программу, которую Гэвин написал, чтобы атаковать чужие программы. Я использовала ее против кое-каких его собственных творений. Мне удалось также проникнуть в файл, содержащий ключи и заметки о том, где они используются. И я кое-чему от него научилась. Но это только надводная часть айсберга.

Она махнула рукой в сторону молчаливых металлических «мыслителей», расставленных по всей комнате.

– Прежде всего я должна объяснить вам, что вы перед собой видите. Это наиболее хитроумное электронное оружие среди всего того, что человечеству удалось пока создать. Система бронирована не хуже какого-нибудь крейсера. Она просто должна быть такой, поскольку в мире полно очень хитрых сторожевых программ, которые мигом вцепятся подобно терьеру в любого непрошеного гостя и будут держать его мертвой хваткой. И если они добирались все-таки сюда, с ними расправлялся уже Клюг, но обычно никто даже и не подозревал, что он «взломал» их защиту и проник в машину. Клюг в действии напоминал крылатую ракету: быструю, маневренную, летящую над самой землей. И свои атаки он направлял сразу из нескольких тупиковых маршрутов.

У него было множество преимуществ. В наши дни большие информационные системы хорошо защищены. Люди используют пароли и очень сложные коды. Но Клюг участвовал в разработке большинства из этих систем. Нужен дьявольски хитрый замок, чтобы не пустить в дом того, кто делал замки всю жизнь. Опять же, Клюг помогал устанавливать большинство крупных систем и еще тогда оставил в программном обеспечении своих тайных информаторов. Если коды менялись, компьютер сам передавал информацию об этом в какую-нибудь надежную машину, откуда ее позже «вычерпывал» Клюг. Это все равно что вы купите самого большого, злющего и отлично выдрессированного сторожевого пса, а на следующую ночь придет тот тип, что его выдрессировал, погладит пса по голове и вынесет из дома все до последнего цента…

И в таком вот духе. Когда Лиза начинала говорить о компьютерах, девяносто процентов сказанного до меня просто не доходило.

– Я хотела бы кое-что узнать, Осборн, – сказала Лиза.

– Что именно?

– Каков мой статус здесь? Я должна разгадать за вас дело или всего лишь привести систему в такое состояние, когда с ней сможет работать любой компетентный пользователь?

Осборн задумался.

– Меня беспокоит, – добавила она, – что я постоянно попадаю в засекреченные банки данных. Боюсь, в один прекрасный день кто-нибудь вышибет дверь и наденет на меня наручники. Вас это тоже должно беспокоить, потому что кое-кому в кое-каких организациях может не понравиться, если в их дела будет соваться обыкновенный полицейский всего лишь из отдела по борьбе с особо опасными преступлениями.

При этих словах Осборн вскинул голову. Видимо, Лиза добивалась именно такого эффекта.

– А что мне делать? – огрызнулся Осборн. – Упрашивать вас остаться?

– Нет. Мне просто нужно ваше разрешение. Не обязательно в письменном виде. Достаточно будет, если вы просто подтвердите, что даете добро на продолжение работы.

– Послушайте, что я вам скажу. В том смысле, в каком это может касаться округа Лос-Анджелес и штата Калифорния, дома Клюга вообще не существует. Здесь нет участка. Он не зафиксирован в земельных актах. С точки зрения закона этого места просто нет, следовательно, если кто-то и имеет право давать вам разрешение на работу с материалами Клюга, то это я, потому что я считаю, что здесь было совершено убийство. Так что продолжайте работать.

– Не очень-то надежная защита, – задумчиво произнесла Лиза.

– А чего вы хотите?.. Ладно, что еще вам удалось обнаружить?

Лиза повернулась к клавиатуре и принялась печатать. Вскоре заработал принтер, и она отодвинулась от компьютера. Сложив распечатку, Осборн собрался уходить, но в дверях не удержался и остановился, чтобы дать последние указания.

– Если вы обнаружите какую-то информацию, доказывающую, что это было не самоубийство, дайте мне знать.

– Окей. Это было не самоубийство.

Осборн поначалу не понял.

– Мне нужны доказательства.

– У меня есть доказательства, но вам они, скорее всего, не подойдут. Эту глупую предсмертную записку писал не Клюг.

– Откуда вы знаете?

– Я поняла это в первый же день после того, как дала машине команду распечатать программу, а потом сравнила ее стиль со стилем Клюга. Это ни в коем случае не его программа. Она выполнена предельно компактно. Ни одной лишней строчки. Клюг выбрал себе такой псевдоним неспроста. Вы знаете, что означает «клюг»?

– «Умный», – вставил я.

– Буквально – да. Но это еще и… нечто чрезмерно сложное. Нечто, работающее как положено, но по непонятным причинам… У нас говорят «клюговать» ошибки в программе…

– И что?

– У Клюга программы выглядят просто жутко. Там полно «соплей», которые он даже не удосужился подчистить. Но он был гением, и его программы работают безукоризненно, хотя вас никогда не оставляют сомнения, почему же они все-таки работают. Служебные подпрограммы у него так написаны, что у меня мурашки по спине бегали, когда я с ними разбиралась. Жуть! Но по-настоящему хорошее программирование это такая редкость, что даже его недоделки выглядят лучше, чем гладкая чепуха, которую пишут большинство людей.

Подозреваю, что Осборн понял из сказанного примерно столько же, сколько и я.

– Короче, ваше мнение основано на оценке стиля программирования?

– Да. К сожалению, пройдет еще, наверно, лет десять, прежде чем подобные вещи будут считаться приемлемыми в суде, как, например, графология или дактилоскопия. Но если вы понимаете что-нибудь в программировании, вам достаточно одного взгляда. Предсмертную записку написал кто-то другой, и этот кто-то, кстати, чертовски хорош. Записка вызывала завещание как подпрограмму, и вот его-то, без сомнения, написал Клюг. Он там, можно сказать, везде наоставлял своих отпечатков. Последние пять лет он шпионил за соседями ради удовольствия, влезал в военные информационные банки, школьные записи, налоговые файлы и банковские счета. А каждый телефон в радиусе трех кварталов он превратил в подслушивающее устройство. Чудовищное любопытство…

– Он упомянул где-нибудь, зачем он это делал? – спросил Осборн.

– Я думаю, он просто рехнулся. Возможно, он был психически неуравновешен и склонен к самоубийству: все эти капсулы с наркотиками здоровья ему, конечно, не прибавляли. Он готовился к смерти, и Виктор оказался единственным, кого он счел достойным наследства. Если бы не эта записка, я бы поверила, что Клюг покончил с собой. Но он ее не писал. В этом я готова поклясться.

В конце концов мы избавились от Осборна, и я отправился домой заниматься обедом. Когда все было готово, пришла Лиза и снова с огромным аппетитом накинулась на еду.

Потом я сделал лимонад, и мы устроились в моем маленьком патио, наблюдая, как собирается вокруг нас вечер.

Проснулся я посреди ночи, весь в поту. Сел в постели, обдумывая события прошедшего дня: выводы мне совсем не понравились. Поэтому я надел халат, шлепанцы и отправился к дому Клюга.

Входная дверь снова оказалась открытой настежь, но я все равно постучал. Лиза выглянула из-за двери в гостиную.

– Виктор? Что-нибудь случилось?

– Я не уверен, – сказал я. – Можно войти?

Она кивнула, и я прошел за ней в комнату. У консоли стояла открытая банка пепси. Лиза с покрасневшими глазами уселась обратно на свою скамеечку.

– Что случилось? – спросила она и зевнула.

– Прежде всего тебе, наверно, нужно спать, – сказал я.

Она пожала плечами и кивнула.

– Да-а. Я никак не попаду в нужную фазу. И как раз сейчас у меня дневной настрой. Хотя я привыкла работать в любое время и подолгу… Однако ты пришел не для того, чтобы сказать мне об этом?

– Нет. Ты говорила, что Клюга убили?

– Предсмертную записку писал не он. Следовательно, остается убийство.

– Я долго думал, за что его могли убить. Он никогда не выходил из дома, так что, видимо, его убили за то, что он сделал здесь со своими компьютерами. А теперь ты… Честно говоря, я не знаю, что именно ты делаешь, но, похоже, ты влезаешь в те же самые дела. Что, если эти люди вернутся?

– Какие люди? – Она вскинула брови.

Я растерялся. Опасения мои недостаточно четко оформились и выглядели не очень, может быть, разумно.

– Я не знаю… Ты говорила… какие-то организации…

– Ты, видимо, заметил, как отреагировал на это Осборн. И решил, что Клюг наткнулся на какую-нибудь тайную операцию или что люди из ЦРУ убили его, когда он слишком много узнал о чем-то секретном, или…

– Я не знаю, Лиза. Но я испугался. Вдруг то же самое случится с тобой?

Она неожиданно улыбнулась:

– Спасибо, Виктор. Я не хотела признаваться при Осборне, но меня это тоже беспокоит.

– И что ты собираешься делать?

– Хочу остаться и продолжить работу. Я пыталась придумать, как можно себя обезопасить, но в конце концов решила, что тут ничего не сделаешь.

– Но что-то же можно предпринять…

– У меня есть пистолет, если ты это имеешь в виду. Но подумай сам. Клюга убрали средь бела дня. Никто не видел, чтобы кто-то входил в дом. И я спросила себя: кто может прийти в середине дня, застрелить Клюга, запрограммировать предсмертную записку и уйти, не оставив никаких следов?

– Кто-то очень опытный и способный.

– Вот именно. Настолько опытный и способный, что едва ли у меня будет какой-то шанс помешать ему, если он решит со мной разделаться.

И ее слова, и ее очевидное равнодушие к собственной судьбе меня просто потрясли. Но все же она призналась, что беспокоится.

– Тогда надо прекратить все это. Уехать отсюда.

– Ну уж нет. Я не позволю, чтобы меня гоняли туда-сюда, – ответила она, и в ее голосе я уловил жесткую нотку – решение ее было окончательным.

Я подумал о том, что мог бы еще сказать, но не стал говорить ничего.

– По крайней мере… запирай входную дверь, ладно? – закончил я смущенно.

Она рассмеялась и поцеловала меня в щеку.

– Обещаю. И я очень благодарна тебе за заботу. Очень.

Я подождал, пока она закроет за мной дверь, и, услышав щелчок замка, побрел через освещенный луной двор к своему дому. На полпути я остановился, сообразив, что мог бы предложить ей переночевать в моей второй спальне. Или остаться с ней в доме Клюга.

Но потом решил не делать этого из боязни, что она неправильно меня поймет.

Только оказавшись в постели, я понял с огорчением и некоторой долей презрения к себе, что у нее были бы все основания понять меня неправильно.

И это при том, что я ровно в два раза старше ее.

Утро я провел на огороде, планируя меню на вечер. Мне всегда нравилось готовить, но ужины с Лизой быстро стали для меня самым радостным событием суток. Более того, я уже считал их привычными или обязательными. Поэтому, когда около полудня я выглянул на улицу и увидел, что ее машины нет на месте, мне стало просто не по себе.

Я торопливо прошел к дому Клюга. Дверь опять была открыта настежь. Осмотрев дом, я так ничего и не обнаружил до тех пор, пока не наткнулся в спальне на аккуратно разложенные на полу стопки ее одежды. Все еще дрожа, я постучал в дверь Ланьеров. Открыла Бетти и тут же заметила, как встревоженно я выгляжу.

– Та девушка в доме Клюга… – сказал я. – Что-то произошло. Может быть, нам лучше позвонить в полицию…

– А что случилось? – спросила Бетти, глядя мне через плечо. – Она тебе позвонила? Я вижу, она еще не вернулась.

– Вернулась?

– Я видела, как она отъезжала около часа назад. Машина у нее, конечно, класс!

Чувствуя себя полным идиотом, я попытался сделать вид, будто ничего особенного не произошло, однако успел заметить, каким взглядом посмотрела на меня Бетти. Думаю, ей в этот момент хотелось погладить меня по голове или что-то вроде того. Я почувствовал, что начинаю злиться.

Лиза оставила одежду, значит, она должна вернуться. Я продолжал говорить себе это, потом пошел и забрался в ванну с обжигающе-горячей водой.

Услышав стук, я открыл дверь и увидел Лизу с пакетами в обеих руках и с ее обычной ослепительной улыбкой на лице.

– Я хотела сделать это еще вчера, но забыла и вспомнила, только когда ты пришел. Надо было мне, конечно, сначала спросить, но я хотела сделать тебе сюрприз и решила съездить купить кое-что, чего нет у тебя в саду и на полке с приправами…

И она продолжала говорить, пока мы выгружали из пакетов продукты. Я молчал. На Лизе была новая майка, надпись на которой гласила: В+Л-П. Я нарочно не стал спрашивать, что это означает.

– Ты любишь вьетнамскую кухню?

Я взглянул на нее, и наконец до меня дошло, что она очень взволнованна.

– Не знаю, – сказал я. – Никогда не пробовал. Но я люблю китайскую, японскую и индийскую. Я вообще люблю пробовать все новое.

Здесь я покривил душой, но не очень уж сильно: я действительно пробую иногда новые рецепты, хотя вкусы в еде у меня в общем-то вполне католические. Однако я подумал, что с южноазиатской кухней справлюсь.

– Видимо, когда я закончу, ты так и не узнаешь, – засмеялась она. – Моя мать была наполовину китаянкой. Так что сегодня на ужин будет нечто беспородное.

Она подняла глаза и, увидев мое лицо, снова рассмеялась.

– Я забыла, что ты бывал в Азии. Не бойся, я не стану готовить собачье мясо.

Единственное, что было совершенно невыносимо, это палочки. Я мучился с ними сколько мог, потом отложил в сторону и взял вилку.

– Извини, – сказал я, – похоже, мне это не под силу.

– Ты очень хорошо с ними управлялся.

– У меня было время научиться.

Каждое новое блюдо воспринималось мною как откровение: ничего подобного я в жизни не пробовал.

– Ты меня боишься, Виктор?

– Поначалу боялся.

– Из-за моего лица?

– Просто обобщенная азиатофобия. Наверно, я все-таки расист. Против собственной воли.

Она медленно кивнула в темноте. Мы снова сидели в патио, хотя солнце уже давно скрылось за горизонтом. Я не могу припомнить, о чем мы говорили эти несколько часов, но, во всяком случае, было интересно.

– У вас, американцев, такой комплекс по поводу расизма, будто вы его изобрели и никто другой, кроме, может быть, ЮАР и нацистов, не практиковал расизм так широко. Вы не в состоянии отличить одно желтое лицо от другого и считаете все желтые нации монолитным блоком. Хотя на самом деле азиаты практикуют расовую ненависть чуть ли не больше всех. – Она задумалась, потом добавила: – Как я ненавижу камбоджийцев, ты бы знал! Из Сайгона я бежала в Камбоджу, но на два года попала в трудовые лагеря, там большинство рабочих были камбоджийцами. Я должна, наверно, ненавидеть не их, а этого подонка Пол Пота, но мы не всегда властны над своими чувствами…

На следующий день я зашел к ней около полудня. На улице похолодало, но в ее темной пещере все еще держалось тепло.

Лиза рассказала мне кое-что о компьютерах, но, когда она дала мне поработать с клавиатурой, я быстро запутался, и мы решили, что мне едва ли стоит планировать на будущее карьеру программиста.

Одно из приспособлений, которое она мне показала, называлось «модем». С его помощью Лиза могла связываться с любыми другими компьютерами практически во всем мире. Когда я пришел, она как раз общалась с кем-то в Станфорде, с человеком, которого она никогда не видела и знала только по позывному «Бабл-Сортер». С огромной быстротой они перебрасывались какими-то странными компьютерными словечками. Под конец разговора «Бабл-Сортер» напечатал: ПОКА-П. В ответ Лиза напечатала: И.

– Что означает «И»? – спросил я.

– «Истина». В смысле «да», но обычное «да» для хакера слишком прямолинейно.

– А что такое «ПОКА-П»?

– Это вопрос. Добавляешь к слову «П», и получается вопрос. «ПОКА-П» означает, что «Бабл-Сортер» спрашивает, закончен ли наш разговор…

Я в задумчивости посмотрел сначала на ее майку, потом – в глаза, серьезные и спокойные. Она ждала, сложив руки на коленях.

В+Л-П

– Да, – сказал я. – Да.

Лиза положила очки на стол и стянула майку через голову.

К вечеру мы решили, что Лизе следует перебраться в мой дом. Кое-какие операции, включая загрузку оборудования, ей необходимо было делать у Клюга, но все остальное она вполне могла выполнять с помощью переносного терминала и охапки дисков. Так что мы выбрали один из лучших компьютеров Клюга, дюжину различных периферийных устройств и установили все это хозяйство в одной из моих комнат.

Конечно же, мы оба понимали, что такие меры едва ли спасут нас, если те, кто прикончил Клюга, решат заняться Лизой. Но все-таки я почувствовал себя спокойнее, и она, я думаю, тоже.

На следующий день к дому подкатил грузовой фургон, и двое парней принялись выгружать оттуда здоровенную кровать. Заметив выражение моего лица, Лиза рассмеялась.

– Слушай, ты, случайно, не воспользовалась компьютерами Клюга, чтобы…

– Успокойся. С чего, ты думаешь, я могла позволить себе «Феррари»?

– Признаться, я задавал себе этот вопрос.

– Если человек действительно хорошо пишет программы, он может заработать очень много денег. У меня своя собственная компания. Но ни один хакер не откажется от возможности познакомиться с каким-нибудь новым трюком. А некоторые из приемов Клюга я в свое время применяла и сама.

– А сейчас? Нет?

Лиза пожала плечами.

– Единожды совравши…

Спала Лиза мало.

Мы поднимались в семь, и каждое утро я готовил завтрак. Час-два мы работали в огороде. Потом Лиза отправлялась в дом Клюга, и около полудня я приносил ей сандвич. Несколько раз в течение дня я заглядывал к ней, но делал это скорее ради собственного спокойствия и никогда не оставался там дольше минуты. Иногда я отправлялся после полудня за покупками или занимался домашними делами, а часов в семь либо я, либо она принимались за приготовление ужина. Как правило, по очереди. Я учил ее американской кухне, а она меня всему понемногу. Порой она жаловалась, что в Америке не продают кое-каких необходимых ей ингредиентов. Имелось в виду, конечно, не собачье мясо, хотя Лиза утверждала, что знает отличные рецепты блюд из обезьян, змей и крыс. Я никогда не мог понять, шутит ли она или говорит всерьез, но вопросов не задавал.

После ужина она оставалась в моем доме. Мы часто и подолгу говорили.

Очень ей понравилась моя ванна. Пожалуй, это единственное изменение, что я сделал в доме, и мой единственный предмет роскоши. Я поставил ее в 1975 году – пришлось расширять ванную комнату – и никогда об этом не жалел.

Дурных привычек она не имела, по крайней мере таких, что не совпадали бы с моими. Аккуратная. Любила чистоту. Переодевалась во все новое дважды в день и ни разу не забывала в раковине хотя бы невымытую чашку. В ванной после нее всегда оставался полный порядок.

В течение следующих двух недель три раза заходил Осборн. Лиза принимала его у Клюга и рассказывала то, что ей удалось узнать. Получалось немало.

– У Клюга был однажды счет в Нью-йоркском банке, где лежало девять триллионов долларов, – рассказала мне Лиза после очередного визита Осборна. – Я думаю, он сделал это просто из желания узнать, выйдет у него такой трюк или нет. Он оставил эту сумму на одни сутки, снял проценты и «скормил» их на другой счет в банке на Багамах, потом уничтожил основной капитал, который и так был фиктивным.

Осборн в свою очередь рассказывал ей, что нового в расследовании убийства – нового они не узнали практически ничего, – и делился своими сведениями относительно статуса собственности Клюга, каковой до сих пор оставался неясным. Различные организации присылали своих людей для осмотра дома. Приезжали и люди из ФБР: собирались взять расследование в свои руки. Однако Лиза обладала удивительной способностью затуманивать людям головы, рассказывая о компьютерах. Сначала она им объясняла свои действия, но в такой форме, что ее никто не мог понять. Иногда этого оказывалось достаточно. Если же нет и посетитель продолжал давить на нее, она просто вставала со своего места и предоставляла ему возможность попытаться самому справиться с творениями Клюга. После чего посетители с ужасом наблюдали, как весь объем информации на диске вдруг стирался, а на экране появлялась надпись:

«Ты – глупое дерьмо!»

– Я бессовестно надуваю их, – призналась мне Лиза. – Я даю им только то, что они и так узнают, потому что я сама через это уже прошла. Потеряла я около сорока процентов хранимой Клюгом информации. Но другие теряют все сто. Ты бы видел их лица, когда Клюг подбрасывает им очередную логическую бомбу. Один тип в ярости швырнул принтер за три тысячи долларов через всю комнату, потом пытался подкупить меня, чтобы я никому об этом не говорила.

Когда какое-то федеральное агентство послало к ней эксперта из Станфорда, и тот в полной уверенности, что рано или поздно «расколет» коды Клюга, начал стирать все подряд, Лиза показала ему, как Клюг забрался в главный компьютер налогового управления, но «забыла» упомянуть, как он выбирался. Эксперт тут же вляпался в сторожевую программу и, сражаясь с ней, как оказалось, стер все налоговые записи от буквы S до буквы W. По крайней мере, с полчаса Лиза держала его в уверенности, что это действительно так.

– Я думала, у него с сердцем плохо стало, – сказала она мне. – Весь побелел и молчит. Я сжалилась и показала ему, где я, как всегда предусмотрительно, организовала перезапись всей этой информации, потом объяснила, как запихнуть ее на место и как утихомирить сторожевую программу. Из дома он вылетел пулей. Скоро он поймет, конечно, что на самом деле такой объем информации можно уничтожить в один миг разве что динамитом, потому что существуют дублирующие системы и есть предел скорости обработки. Но сюда, я думаю, он больше не вернется.

– Все это похоже на какую-то замысловатую видеоигру, – сказал я.

– В каком-то смысле да. Это как бесконечная серия запертых комнат, в которых прячется что-то страшное. Каждый шаг – это огромный риск, и за один раз можно делать лишь сотую долю шага. Ты должен спрашивать чужую машину примерно так: «На самом деле это не вопрос, но если мне в голову вдруг придет спросить (чего я вовсе не собираюсь делать) о том, что случится, если бы я смотрел на эту вот дверь (я даже не трогаю ее; меня нет даже в соседней комнате), то каковы, ты полагаешь, могли бы быть твои действия?» Программа все это перемалывает, решает, заслуживаешь ли ты «тортом по физиономии», а потом либо «бросает» его, либо делает вид, что переходит с позиции А на позицию А1. Тогда ты говоришь: «Ну, предположим, я действительно посмотрел на эту дверь», после чего иногда она отвечает: «Ты подглядывал, ты подглядывал!» – и все летит к чертям.

Возможно, выглядит такое объяснение довольно глупо, но, хотя Лиза и пыталась просветить меня, это была, пожалуй, самая удачная с ее стороны попытка объяснить мне, чем она все-таки занимается.

– Ты им все рассказываешь? – спросил я.

– Нет, не все. Я не упомянула про четыре цента.

«Четыре цента? О боже…»

– Лиза, я не хотел этих денег, не просил и жалею, что…

– Успокойся. Все будет в порядке.

– У Клюга все это было зафиксировано?

– Да, и большую часть времени я потратила именно на расшифровку его записей.

– Ты давно узнала?

– Про семьсот тысяч долларов? Это оказалось в первом же диске, что я «расколола».

– Я хочу отдать их обратно.

Она задумалась и покачала головой.

– Сейчас, Виктор, избавляться от этих денег будет опасней, чем оставить их у себя. Когда-то это были вымышленные деньги, но теперь у них своя история. В налоговом управлении думают, что знают, откуда они взялись. Налоги за эту сумму выплачены. Штат Делавэр считает, что их перевела тебе реально существующая корпорация. Адвокатской конторе в Иллинойсе уплачено за оформление процедуры перевода. Банк платит тебе проценты. Я не стану говорить, что вернуться назад и стереть все записи невозможно, но я не хотела бы этим заниматься. Я достаточно хорошо знаю свое дело, но у Клюга был просто дар, которым я, увы, не обладаю.

– Как ему все это удалось? Ты сказала «вымышленные деньги».

Лиза нежно погладила свой компьютер и улыбнулась.

– Вот они, деньги, – сказала она, и глаза ее заблестели.

Я никогда не думал, что с деньгами такое возможно. Он их что, с потолка брал?

Ночью, чтобы не беспокоить меня, Лиза работала при свете свечи, и это обстоятельство сыграло для меня роковую роль. На клавиатуре она работала вслепую, свеча ей требовалась только для того, чтобы находить нужные дискеты.

Так я и засыпал каждую ночь, глядя на ее хрупкую фигурку в теплом сиянии свечи. Золотистый свет на золотистой коже…

«Тощая», – сказала она как-то про себя. Лиза действительно была худа, и я даже видел ее ребра, когда она сидела, выпрямившись, втянув живот и задрав подбородок. Работала она, сидя в позе лотоса. Иногда она замирала надолго, опустив руки, потом кисти ее вдруг взлетали вверх, словно для того, чтобы ударить по клавишам. Но клавиш она всегда касалась легко, почти беззвучно. Мне казалось, что это скорее йога, чем программирование. И сама Лиза говорила, что, впадая в состояние медитации, она работает лучше всего.

Никто не назвал бы ее лицо красивым. И пожалуй, мало кто сказал бы, что оно привлекательно. Наверно, это из-за скобок на зубах: они приковывали взгляд и отвлекали внимание. Однако мне она казалась красивой.

Я перевел взгляд с нее на свечу. Какое-то время смотрел, потом попытался отвести взгляд и не смог. Со свечами это иногда случается. Не знаю почему. В спокойном воздухе, когда пламя стоит совершенно вертикально, они вдруг начинают мигать. Пламя подскакивает и садится, вверх-вниз, вверх-вниз, ритмично разгораясь все ярче и ярче, два-три скачка в секунду…

Я пытался позвать Лизу, но свеча все пульсировала, и я уже не мог говорить… Я задыхался, всхлипывал, но попытайся снова… Изо всех сил закричать, сказать, чтобы она не волновалась… И тут я почувствовал тошноту…

Во рту ощущался вкус крови. Я попробовал вздохнуть. В комнате горел верхний свет.

Лиза стояла, склонившись надо мной, на четвереньках, и я почувствовал, как на лоб мне упала слеза. Я лежал на спине рядом с кроватью, на ковре.

– Виктор, ты меня слышишь?

Я кивнул. Изо рта у меня торчала ложка, и я ее выплюнул.

– Что случилось? Тебе уже лучше?

Я снова кивнул и попытался заговорить.

– Лежи-лежи. Я вызвала врача.

– Нет, не надо врача.

– Они все равно уже едут. Лежи спокойно…

– Помоги мне подняться.

– Рано еще. Ты не готов.

Она оказалась права. Я попытался сесть и тут же упал обратно на спину. Несколько раз глубоко вздохнул. И тут позвонили в дверь.

Каким-то образом Лиза отделалась от бригады из неотложной помощи, потом заварила кофе. Мы устроились на кухне, и она немного успокоилась. Был уже час ночи, но я все еще чувствовал себя неважно, хотя приступ оказался не самым страшным.

Я прошел в ванную, достал пузырек с «Дилантином», который спрятал, когда Лиза перебралась ко мне, и на ее глазах принял пилюлю.

– Я забыл сделать это сегодня, – сказал я.

– Потому что ты их спрятал. Глупо.

– Знаю.

Видимо, мне следовало сказать что-то еще: никакой радости от того, что это ее задело, я не испытывал. Ее действительно задело, потому что я не защищался, но, еще не придя в себя после приступа, все это я понимал с трудом.

– Ты можешь уйти, если захочешь, – сказал я. На редкость удачно.

Лиза тоже не осталась в долгу: перегнулась через стол и встряхнула меня за плечи, потом рассерженно сказала:

– Чтоб я больше этого не слышала!

Я кивнул и заплакал. Она меня не трогала, и это, я думаю, мне помогло. Она могла бы начать меня успокаивать, но обычно я сам неплохо справляюсь с собой.

– Давно это с тобой? – спросила она наконец. – Ты поэтому сидишь дома все тридцать лет?

– Отчасти, – сказал я, пожимая плечами. – Когда я вернулся с войны, мне сделали операцию, но стало только хуже.

– Ладно. Я сержусь на тебя, потому что ты ничего мне не сказал и я не знала, что нужно делать. Я хочу остаться, но ты должен мне рассказать, как мне следует действовать в случае чего. Тогда я не буду сердиться.

Наверно, тогда я мог все-все разрушить. Сам себе удивляюсь, что я этого не сделал. За долгие годы я выработал множество безотказных методов ломать подобные близкие отношения. Но, увидев ее глаза, я себя переборол. Она действительно хотела остаться. Не знаю даже почему, но этого мне оказалось достаточно.

– С ложкой ты ошиблась, – сказал я. – Если будет время и если ты сумеешь сделать это так, чтобы я не откусил тебе пальцы, во время приступа нужно запихнуть мне в зубы кусок скомканной ткани. Угол простыни или еще что-нибудь. Но ничего твердого. – Я пощупал пальцем во рту. – Кажется, я сломал зуб.

– И поделом, – сказала Лиза.

Я посмотрел на нее, она улыбнулась – и мы оба расхохотались. Она обошла вокруг стола, поцеловала меня и устроилась на моем колене.

– Опаснее всего то, что я могу захлебнуться. Когда приступ начинается, у меня сводит все мышцы, но это ненадолго. Потом они начинают самопроизвольно расслабляться и сокращаться. Очень сильно.

– Знаю. Я видела и пыталась тебя удержать.

– Никогда не делай этого. Переверни меня на бок. Оставайся со стороны спины и смотри, чтобы я не задел тебя рукой. Если сможешь, сунь под голову подушку. И держи меня подальше от предметов, о которые я могу пораниться. – Я посмотрел ей в глаза. – Я хотел бы подчеркнуть: все это ты можешь попытаться сделать, но, если я слишком сильно разойдусь, тебе лучше отойти в сторону. Нам обоим так будет лучше. Если я вдруг ударю тебя так, что ты потеряешь сознание, ты не сможешь помочь мне, когда меня стошнит, и я начну захлебываться.

Я продолжал глядеть ей в глаза. Она, должно быть, угадала, о чем я подумал, и едва заметно улыбнулась.

– Извини. Я все понимаю. И мне неловко, знаешь… Потому что ты мог…

– …подавиться ложкой, знаю. Ладно. Я уже понял, что поступил глупо. Пожалуй, все. Я могу прикусить язык или щеку с внутренней стороны, но это не страшно. Еще одна вещь…

Она ждала, а я никак не мог решить, сколько ей рассказать. Вряд ли она смогла бы что-нибудь сделать, но я не хотел, чтобы она чувствовала себя виноватой, если я вдруг умру при ней.

– Иногда мне приходится ложиться в больницу. Бывает, что один приступ следует за другим. Если это будет продолжаться долго, я не смогу дышать и мозг просто умрет от кислородного голодания.

– На это требуется всего около пяти минут, – встревоженно сказала она.

– Знаю. Но это опасно, если только приступы у меня будут случаться часто, так что мы будем готовы заранее. Если я вдруг не оправлюсь от первого приступа и у меня тут же начнется следующий или если ты заметишь, что я совсем не дышу три-четыре минуты, тогда лучше вызывай «Скорую помощь».

– Три-четыре минуты? Но ты же умрешь раньше, чем они приедут.

– Или так, или я должен жить в больнице. Больницы я не люблю.

– Я тоже.

На следующий день Лиза взяла меня с собой прокатиться на «Феррари». Сначала я нервничал: боялся, что она начнет вытворять на машине что-нибудь рискованное. Однако она, наоборот, вела машину слишком медленно. Сзади нам то и дело сигналили. По тому, сколько внимания уделяла она каждому движению, я понял, что машину Лиза водит не так уж давно.

– «Феррари» у меня, наверно, просто пропадает, – призналась она по дороге. – Я никогда не гоню быстрее пятидесяти пяти.

Мы заехали в декоративный салон в Беверли-Хиллз, и Лиза за какую-то бешеную цену купила там маломощную лампу на «гусиной шее».

В ту ночь я заснул с трудом. Видимо, боялся еще одного приступа, хотя новая лампа, что купила Лиза, вызвать его не могла.

Насчет этих самых приступов… Когда такое случилось со мной впервые, приступы называли еще «припадками». Потом постепенно появились «приступы», и через какое-то время слово «припадок» стало вроде как неприличным и оскорбительным.

Видимо, это признак старения, когда ты замечаешь, как меняется язык. Сейчас появилось столько новых слов… Многие из них – для вещей и понятий, которых просто не существовало, когда я был маленьким. Например, матобеспечение.

– Что тебя привлекло в компьютерах, Лиза? – спросил я.

Она даже не шелохнулась. Работая с машиной, Лиза порой целиком уходила в себя. Я повернулся на спину и попытался заснуть.

– Это власть.

Я поднял голову и взглянул на нее. Теперь она сидела лицом ко мне.

– Всему этому ты научилась уже в Америке?

– Кое-чему еще там. Я тебе не рассказывала про своего капитана, нет?

– Кажется, нет.

– Странный человек. Я еще там это поняла. Мне тогда было четырнадцать лет. Этот американец почему-то мной заинтересовался. Снял мне хорошую квартиру в Сайгоне и отправил в школу.

Она смотрела на меня, видимо ожидая какой-то реакции, но я молчал.

– Мне это пошло на пользу. Я научилась хорошо читать. Ну а когда умеешь читать, нет ничего невозможного.

– В общем-то я не спрашивал про твоего капитана. Я спросил, что привлекло тебя в компьютерах.

– Верно. Спросил.

– Возможность зарабатывать на жизнь?

– Поначалу да. Но за ними будущее, Виктор.

– Бог свидетель, об этом я читал достаточно.

– Но это правда. Это будущее уже здесь, Виктор. И это власть, если ты знаешь, как компьютерами пользоваться. Ты видел, на что был способен Клюг. С помощью компьютеров можно делать деньги. Я имею в виду не зарабатывать, а делать. Как если бы у тебя стоял печатный станок. Помнишь, Осборн упоминал, что дома Клюга не существует? Что, по-твоему, это означало?

– Что он постирал все данные о нем из разных там блоков памяти.

– Это только первый шаг. Но участок ведь должен быть зарегистрирован в земельных книгах округа, как ты полагаешь? Я хочу сказать, что в этой стране еще не перестали хранить информацию на бумаге.

– Значит, в земельных книгах округа этот дом зафиксирован.

– Нет. Из записей была удалена соответствующая страница.

– Не понимаю. Клюг никогда не выходил из дома.

– Самый старый прием в мире. Клюг проник в компьютеризованный архив лос-анджелесского управления полиции и отыскал там некоего Сэмми. Потом послал ему банковский чек на тысячу долларов и письмо, где сообщалось, что Сэмми получит в два раза больше, если заберется в местный архив и сделает то-то и то-то. Сэмми не клюнул, не клюнули также некто Макджи и Молли Ангер. Но Малыш Билли Фипс клюнул и получил второй чек, как было обещано в письме. У них с Клюгом долгие годы оставались прекрасные деловые отношения. Малыш Билли ездит теперь в новеньком «Кадиллаке», причем он понятия не имеет, кто такой Клюг и где он жил. Для Клюга же совершенно не имело значения, сколько он тратил. Деньги он делал буквально из ничего.

Я обдумал услышанное. Видимо, действительно, когда у тебя полно денег, можно сделать практически все что угодно, а в распоряжении Клюга денег было предостаточно.

– Ты сказала Осборну про Малыша Билли?

– Я стерла этот диск, так же как стерла все упоминания о твоих семистах тысячах. Никогда не знаешь, когда тебе самому понадобится кто-нибудь вроде Малыша Билли.

– Ты не боишься, что у тебя будут из-за этого неприятности?

– Вся жизнь – это риск, Виктор. Самый лучший материал я оставляю себе. Не потому, что намерена им воспользоваться, а потому, что, если когда-нибудь такая вещь понадобится, а у меня ее не окажется, я буду чувствовать себя последней дурой.

Она наклонила голову в сторону, и глаза ее превратились в еле заметные щелочки.

– Скажи мне… Клюг выбрал тебя из всех соседей, потому что целых тридцать лет ты вел себя как примерный бой-скаут. Как ты относишься к тому, что я делаю?

– Твое поведение я бы назвал восторженно-аморальным, но тебе много пришлось пережить, и по большому счету ты вполне честна. Но вообще мне жаль тех, кто встанет у тебя на пути.

Она ухмыльнулась и потянулась.

– Восторженно-аморальна. Это мне нравится.

– Значит, ты занялась компьютерами, потому что это волна будущего. А тебя никогда не беспокоит?.. Я не знаю, как сказать. Может быть, это глупо, но… Как по-твоему, они не захватят над нами власть?

– Так все думают, пока не начинают пользоваться машинами сами, – ответила она. – Ты не понимаешь, насколько они глупы. Без программ компьютеры буквально ни на что не годны. Но вот во что я действительно верю, так это в то, что власть в будущем будет принадлежать людям, которым компьютеры подчиняются. Они уже захватывают власть. Именно поэтому я компьютерами и занимаюсь.

– Я не это имел в виду. Может быть, я не те слова выбрал.

Она нахмурилась.

– Клюга очень интересовала одна проблема. Он постоянно подсматривал, что делается в лабораториях, занимающихся разработками искусственного интеллекта, и много читал по неврологии. Я думаю, он пытался найти что-то общее…

– Между человеческим мозгом и компьютером?

– Не совсем так. Компьютеры представлялись ему нейронами. Клетками мозга. – Она показала рукой на свою машину. – Этой штуке или любому другому компьютеру до человеческого мозга как до звезд. Компьютер не может обобщать, делать выводы, категоризировать или изобретать. При хорошем матобеспечении может создаться впечатление, что он что-то все же делает, но это иллюзия. Давно уже существует предположение, что, если мы наконец создадим компьютер, где будет столько же транзисторов, сколько нейронов в человеческом мозге, у него появится сознание. Я лично думаю, что это чушь. Транзистор – это не нейрон, и квинтильон транзисторов ничем не лучше дюжины. Так вот, Клюг, который, похоже, придерживался такого же мнения, начал искать общие свойства у нейронов и однобайтовых компьютеров. Потому у него дома и полно разного потребительского барахла: все эти «Трэш-80», «Атари», «ТИ», «Синклеры». Сам он привык к гораздо более мощным машинам. А это для него игрушки.

– И что он узнал?

– Похоже, ничего. Восьмибитовая машина гораздо сложнее нейрона, но все равно ни один компьютер не выдерживает сравнения с человеческим мозгом. Впрочем, это не самое удачное сравнение. Я сказала, что «Атари» сложнее нейрона, но на самом деле их трудно сравнивать. Все равно что сравнить направление с расстоянием или цвет с массой. Они разные. Но есть одна общая черта.

– Какая?

– Связи. Опять же, тут все по-разному, но принцип взаимосвязанной сети один и тот же. Нейрон связан с множеством других нейронов. Их триллионы, этих связей, и то, как передаются по ним импульсы, определяет, что мы из себя представляем, что мы думаем и что помним. С помощью такого вот компьютера я тоже могу связаться с миллионами других. Эта информационная сеть на самом деле больше человеческого мозга, потому что она содержит больше данных, чем все человечество в состоянии осилить за миллион лет. Она тянется от «Пионера-10», который сейчас где-то за орбитой Плутона, до каждой квартиры, где есть телефон. С помощью этого компьютера ты можешь познакомиться буквально с тоннами данных, которые когда-то были собраны, но на которые некому было даже взглянуть из-за нехватки времени. Именно это интересовало Клюга. Старая идея «критической компьютерной массы», когда компьютер обретает сознание, но только он рассматривал эту идею под новым углом зрения. Может быть, тут важен не размер компьютера, а их количество. Когда-то компьютеров существовало всего несколько тысяч. Теперь их миллионы. Теперь их ставят даже в автомобили и в наручные часы. В каждом доме их несколько: от простейшего таймера в микроволновой духовке до видеоигр и компьютерных терминалов. Клюг пытался выяснить, возможно ли достижение критической массы таким путем.

– И к какому выводу он пришел?

– Я не знаю. Он только начинал работу.

– Критическая масса…

– О чем ты думаешь?

– На что это может быть похоже? Мне кажется, должен возникнуть колоссальный разум! Такой быстрый, такой всезнающий. Почти богоподобный.

– Может быть.

– Но… не захватит ли он над нами власть? Кажется, я опять вернулся к тому вопросу, с которого начал. Не превратимся ли мы в его рабов?

Она надолго задумалась.

– Я не думаю, что мы того стоим. Зачем ему это? И потом, как мы можем определить, что ему будет нужно? Например, захочет ли он, чтобы его обожествляли? Сомневаюсь. Захочет ли он «рационализировать поведение человека и устранить все эмоции»? Это скорее из какого-нибудь фантастического фильма пятидесятых годов. Можно говорить о сознании, но что этот термин означает? Должно быть, амебы тоже что-то осознают. Может быть, и растения. Возможно даже, каждый нейрон обладает каким-то уровнем сознания. Даже «чип» с интегральной схемой. Мы до сих пор не знаем, что такое наше собственное сознание. Мы пока не сумели пролить свет на этот вопрос, исследовать его до конца, узнать, откуда сознание берется и куда уходит, когда мы умираем. А уж применять человеческие мерки и оценки к подобному гипотетическому сознанию, зародившемуся в недрах компьютерной сети, и вовсе глупо. Я, например, совсем не представляю себе, как оно может взаимодействовать с человеческим сознанием. Не исключено, что он просто не будет обращать на нас внимания, так же как мы не замечаем отдельных клеток собственного организма или нейтрино, проходящих сквозь нас, или колебаний атомов в воздухе.

После этого ей пришлось объяснять мне, что такое нейтрино. В моем лице она всегда имела внимательного и притом не очень образованного слушателя. Вскоре я уже забыл про наш мифический гиперкомпьютер.

– А что это за капитан? – спросил я через некоторое время.

– Ты в самом деле хочешь знать?

– Скажем так, я не боюсь узнать.

– Вообще-то он майор. Получил повышение. Хочешь знать, как его зовут?

– Лиза, я ничего не хочу знать, если ты сама не хочешь рассказывать. Но если ты хочешь, то тогда меня интересует, как он с тобой поступил.

– Он не женился на мне, если ты это имеешь в виду. Он предлагал, когда понял, что умирает, но я его отговорила. Может быть, это был мой самый благородный поступок в жизни. А может быть, самый глупый. Незадолго до падения Сайгона я попыталась пробиться в американское посольство, но не сумела. Про трудовые лагеря в Кампучии я тебе уже говорила. Потом я попала в Таиланд, и, когда наконец добилась, чтобы американцы обратили на меня внимание, оказалось, что мой майор все еще разыскивает меня. Он и организовал мой переезд сюда. Я успела как раз вовремя: он уже умирал от рака. Я провела с ним всего два месяца, постоянно в больнице.

– О боже! – У меня возникла ужасная мысль. – Это из-за войны?

– Нет. По крайней мере, не из-за вьетнамской. Но он оказался одним из тех, кому довелось близко увидеть атомные взрывы в Неваде. Будучи слишком армейским человеком, он не стал жаловаться, но, я думаю, он знал, что его убивает.

Осборн появился через неделю. Выглядел он как-то пришибленно и без особого интереса слушал то, что Лиза решила ему рассказать. Взял приготовленные для него распечатки и пообещал передать их в соответствующие подразделения полиции. Уходить не торопился.

– Полагаю, я должен сообщить это вам, Апфел, – сказал он наконец. – Дело Гэвина закрыли.

Я не сразу сообразил, что Гэвин – настоящая фамилия Клюга.

– Медэксперт установил самоубийство уже давно, и я не закрывал дело некоторое время лишь на основании собственных подозрений. – Он кивнул в сторону Лизы. – И на основании того, что она сказала о предсмертной записке. Но никаких доказательств у меня нет.

– Это, должно быть, случилось очень быстро, – сказала Лиза. – Кто-то заметил его, проследил, откуда он работает – это возможно, тем более что Клюгу везло слишком долго, – и прикончил его в тот же день.

– Вы не думаете, что это самоубийство? – спросил я Осборна.

– Нет. Но того, кто это сделал, даже не в чем обвинить, если не появятся новые факты.

– Я сообщу вам, если что-то всплывет, – пообещала Лиза.

– Тут есть одна загвоздка, – сказал Осборн. – Я уже больше не вправе разрешать вам работать здесь. Дом со всем его содержимым поступил в распоряжение окружных властей.

– На этот счет не беспокойтесь, – мягко произнесла Лиза.

Пока она вытряхивала сигарету из пачки на кофейном столике (Лиза курила, когда очень волновалась), в комнате царило молчание. Она зажгла ее, затянулась, села, откинувшись назад, рядом со мной и посмотрела на Осборна с совершенно непроницаемым лицом. Осборн вздохнул.

– Не хотел бы я играть с вами в покер, леди, – сказал он. – Что значит «на этот счет не беспокойтесь»?

– Я купила этот дом четыре дня назад. Со всем его содержимым. И если я найду что-нибудь, что позволило бы вам вновь открыть дело об убийстве, то непременно сообщу.

Осборн был настолько сражен, что даже не разозлился. Какое-то время он просто спокойно ее разглядывал.

– Я бы хотел знать, как вы это провернули.

– Я не делала ничего незаконного. Можете проверить. За все уплачено. Власти решили продать дом, и я его купила.

– А что, если я посажу на дело об этой трансакции своих лучших людей? Может быть, они откопают какие-нибудь левые деньги? Или мошенничество? Что, если я обращусь в ФБР, чтобы они этим занялись?

Лиза смотрела на него совершенно спокойно.

– Ради бога. Хотя, если честно, инспектор Осборн, я могла бы просто украсть этот дом и парк Гриффит вместе с автострадой, и я не думаю, что вы сумели бы меня в чем-то уличить.

– И что же мне остается?

– Все то, что и было. Закрытое дело и обещание с моей стороны.

– Мне не нравится, что в вашем распоряжении находятся все эти компьютерные штуки, особенно если то, что вы говорили об их возможностях, правда.

– Я и не ожидала, что вам понравится. Но это теперь не по вашей части, правильно? Какое-то время имущество находилось в распоряжении властей округа, поскольку дом был просто конфискован. Они там не поняли, что у них в руках, и продали все целиком.

– Может быть, я смогу направить сюда людей из отдела по расследованию мошеннических операций для конфискации матобеспечения. Там есть доказательства нелегальных действий Клюга.

– Вы можете попытаться, – согласилась Лиза.

Довольно долго они смотрели друг на друга, не отводя глаз. Победила Лиза. Осборн устало потер веки и кивнул, затем тяжело поднялся на ноги и пошел к двери. Лиза загасила сигарету, и мы продолжали сидеть, прислушиваясь к звуку его шагов на садовой дорожке.

– Меня удивляет, что он сдался так легко, – сказал я. – Или это мне показалось? Как по-твоему, он будет добиваться конфискации?

– Маловероятно. Он знает расклад.

– Может, ты и меня просветишь?

– Ну, во‑первых, это не его отдел, и он это понимает…

– Зачем ты купила дом?

– Тебе следует спросить, как я его купила.

Пристально посмотрев на нее, я заметил, что за непроницаемостью черт в ее лице проглядывает какой-то веселый блеск.

– Лиза, что ты еще вытворила?

– Это как раз тот вопрос, который Осборн задал себе. Он угадал правильный ответ, потому что в какой-то степени понимает, как работают машины Клюга. И кроме того, он знает, как и что делается в этом мире. Конечно, это не случайность, что власти решили продать дом, и не случайность, что я оказалась единственным покупателем. Я использовала одного из «прирученных» Клюгом членов муниципального совета.

– Ты его подкупила?!

Она засмеялась и поцеловала меня.

– Кажется, мне наконец удалось вызвать у тебя возмущение. Наверно, именно здесь заключается самая большая разница между мной и американцами. В Америке средний гражданин особенно много на взятки не тратит. В Сайгоне это делали все.

– Ты дала ему взятку?

– Не так прямо, конечно. Пришлось зайти с черного хода. Несколько совершенно легальных перечислений на предвыборную кампанию вдруг появились на счету одного сенатора, который напомнил некую ситуацию еще кое-кому, кто оказался в состоянии совершенно легально провернуть то, что мне было нужно. – Она посмотрела на меня искоса. – Конечно, я подкупила его, Виктор. И ты бы удивился, узнав, как дешево он мне обошелся. Тебя это беспокоит?

– Да, – признался я. – Мне не по душе взяточничество.

– Ну а я отношусь к этому явлению совершенно безразлично. Оно просто существует, как гравитация. Восхищаться тут, разумеется, нечем, но таким образом можно сделать очень многое и очень быстро.

– Я надеюсь, ты себя как-то обезопасила?

– Более-менее. Когда дело касается взяток, никогда нельзя быть уверенным на сто процентов. Человеческий фактор. Тот член муниципального совета может сболтнуть лишнего, если окажется когда-нибудь перед судом присяжных. Но, я думаю, он не окажется, потому что Осборн не станет заниматься этим делом. Он знает, как устроен мир, знает, какой властью я обладаю, и знает, что ему меня не пересилить. Это вторая причина того, что он ушел сегодня без драки.

Мы долго молчали. Я хотел многое обдумать, и то, о чем я думал, по большей части мне не нравилось. Лиза потянулась было за сигаретами, потом передумала. Она ждала, когда я приду к какому-нибудь выводу.

– Это огромная сила, – сказал я наконец.

– Страшная сила, – согласилась она. – Ты не думай, что меня она не пугает. И не думай, что мне в голову не приходили всяческие фантазии о сверхчеловеческом могуществе. Власть – это ужасное искушение, и не так-то легко от нее отказаться. Я могла бы сделать очень многое.

– А станешь?

– Я говорю не о том, что можно украсть что-то или разбогатеть.

– Я понимаю.

– Это политическая власть. Но я не знаю, как ею воспользоваться… Может быть, это прозвучит банально, но я не знаю, как использовать ее во благо. Я слишком часто видела, как добрые намерения оборачивались во зло. Мне кажется, что мне недостает мудрости, чтобы сделать что-то хорошее. И слишком велики шансы оказаться разорванной на куски, как Клюг. Но и оставить эту затею я тоже не могу. Я все еще беспризорная девчонка из Сайгона. У меня хватает ума не пользоваться этой властью, кроме тех случаев, когда нет другого выхода. Но просто выбросить или уничтожить такие сокровища я тоже не могу. Ну, не глупо ли?

Я не мог ответить на ее вопрос. Но у меня возникло недоброе предчувствие.

Всю следующую неделю меня грызли сомнения, однако я так и не пришел ни к каким выводам относительно происходящего с точки зрения морали. Лиза знала о кое-каких преступлениях, но не сообщала о них властям. Это, впрочем, меня не особенно беспокоило. Она сама располагала возможностями совершить гораздо больше преступлений, и вот это вызывало у меня сильное беспокойство. Я не думал, что она что-нибудь планирует. У нее хватало ума использовать свои знания только для обороны, однако, когда дело касалось Лизы, это понятие охватывало довольно широкий диапазон действий.

Однажды вечером она не пришла к ужину вовремя. Я отправился к дому Клюга и застал ее за работой в гостиной. Стеллаж длиной футов в девять опустел, а диски и пленки стопками лежали на столе. На полу стоял огромный пластиковый мешок для мусора, а рядом – магнит размером с футбольный мяч. На моих глазах Лиза взяла кассету с пленкой, провела ею по магниту и бросила в почти полный уже мешок. Она посмотрела на меня, проделала такую же операцию с небольшой стопкой магнитных дисков, потом сняла очки и вытерла глаза.

– Так тебе лучше, Виктор? – спросила она.

– Что ты имеешь в виду? Я хорошо себя чувствую.

– Нет, неправда. И я тоже чувствовала себя скверно. Мне больно делать то, что я делаю, но я должна. Ты не принесешь мне еще один мешок?

Я притащил мешок и помог ей снять с полки следующую порцию кассет и дисков.

– Ты собираешься все стереть?

– Не все. Я стираю досье Клюга и… кое-что еще.

– Ты не хочешь говорить мне, что именно?

– Есть вещи, которые лучше не знать, – мрачно ответила она.

В конце концов за ужином я убедил ее рассказать мне, в чем дело.

– Это страшно, – сказала она. – За последнее время я побывала во многих запретных местах. Клюг туда попадал по первому желанию, и мне до сих пор страшно. Грязные места. Места, где знают кое-какие вещи, про которые, мне раньше казалось, я хотела бы узнать тоже.

Она вздрогнула, не решаясь продолжить.

– Ты имеешь в виду военные компьютеры? ЦРУ?

– С ЦРУ это все началось. К ним попасть легче всего. Потом я забралась в компьютеры системы НОРАД – это те парни, что должны вести следующую мировую войну. И от того, с какой легкостью Клюг к ним забрался, у меня волосы дыбом встали. Просто ради практики он разработал методику начала третьей мировой войны. Запись хранилась на одном из тех дисков, что мы уже стерли. А последние два дня я ходила на цыпочках вокруг действительно серьезных заведений. Разведывательное управление министерства обороны и Управление национальной безопасности. Каждое из них больше чем ЦРУ. И меня там засекли. Какая-то сторожевая программа. Как только я поняла это, я тут же дала ходу и пять часов подряд занималась тем, что заметала следы. Я убедилась, что меня не отследили, а потом решила все это уничтожить.

– Думаешь, Клюга убили они?

– Они на эту роль подходят лучше всего. Клюг держал у себя тонны их информации. Я знаю, что он помогал проектировать самые крупные компьютерные комплексы в НСА и потом долгие годы шарил по их машинам. Тут достаточно одного неверного шага.

– Но ты все сделала как нужно? Ты уверена?

– Я уверена, что меня не отследили. Но не уверена, что уничтожила все записи. Пойду взгляну еще раз.

– Я пойду с тобой.

Мы проработали за полночь. Лиза просматривала каждый диск или пленку и, если у нее возникали хотя бы малейшие сомнения, передавала ее мне для обработки магнитом. Один раз, просто потому что она была не уверена, Лиза взяла магнит и провела им перед целой полкой с записями.

Меня при этом охватило поразительное чувство. Одним движением руки она превратила в хаос миллиарды бит информации. Возможно, на всей планете нигде больше не существовало такой информации. И у меня возникли сомнения. Имела ли она право делать это? Разве знания существуют не для всех? Но, должен признаться, сомнения эти мучили меня недолго. По большей части я был рад, что все это исчезло. Старый консерватор во мне с легкостью соглашался, что есть Вещи, Которые Нам Лучше Не Знать.

Мы почти закончили, когда забарахлил экран дисплея. Что-то несколько раз щелкнуло там и зашипело. Лиза отскочила назад. Потом экран замигал. Какое-то время я смотрел на экран, и мне показалось, что там формируется изображение. Что-то трехмерное. И уже почти уловив, что это, я случайно взглянул на Лизу: она смотрела на меня. Лицо ее освещали пульсирующие вспышки света. Она подошла ко мне и закрыла ладонью мои глаза.

– Виктор, тебе не надо смотреть.

– Все в порядке, – сказал я, и, пока я говорил, все действительно было в порядке, но как только слова вырвались у меня, я почувствовал, что это не так. И это мое последнее воспоминание за очень долгий срок.

Врачи сказали, что две недели я вообще был на грани. Помню я очень мало, потому что мне постоянно вводили большие дозы лекарств, а после немногочисленных периодов просветления у меня снова начинались приступы.

Первое, что я помню, это лицо склонившегося надо мной доктора Стюарта. Я лежал на больничной койке. Позже я узнал, что нахожусь не в госпитале для ветеранов, а в частной клинике. Лиза уплатила за отдельную палату.

Стюарт задавал мне обычные вопросы. Я отвечал, хотя чувствовал себя очень уставшим. Когда Стюарт счел наконец мое состояние удовлетворительным, он ответил на несколько моих вопросов, и я узнал, как долго пробыл в больнице и что произошло.

– У вас начались непрерывные приступы, – подтвердил Стюарт. – Честно говоря, не знаю почему. Уже лет десять вы не были к этому предрасположены, и мне казалось, что все опасности позади. Но, видимо, ничего не бывает навечно.

– Значит, Лиза доставила меня сюда вовремя…

– Более того… Сначала она, правда, не хотела мне рассказывать… Но после того первого приступа она прочла, видимо, все, что только смогла найти на эту тему. С того дня она всегда держала под рукой шприц и раствор «Валиума» и, увидев, что вы задыхаетесь, ввела вам 100 миллиграммов, чем, без сомнения, спасла вашу жизнь.

Мы с доктором Стюартом знакомы уже давно, и он знал, что у меня нет рецепта на «Валиум». Он говорил со мной на эту тему, когда я последний раз лежал в больнице. Но, поскольку я жил один, мне все равно некому было бы делать укол в случае приступа.

Впрочем, его гораздо больше интересовал результат, а то, что Лиза сделала, дало как раз желаемое: я все-таки остался в живых.

В тот день он не допустил ко мне посетителей. Я было запротестовал, но вскоре уснул. Лиза пришла на следующий день. На ней была новая майка с изображением робота в мантии и академической шапочке. Надпись на майке гласила: «Выпуск 11 111 000 000 года». Оказалось, что это 1984 год в двоичном счислении.

– Привет! – Лиза улыбнулась и села на кровать. Меня вдруг начало трясти. Она посмотрела на меня встревоженно и спросила, не позвать ли врача.

– Не надо, – сказал я с трудом. – Просто обними меня.

Она сбросила туфли, забралась ко мне под одеяло и крепко обняла. Через какое-то время вошла медсестра и попыталась ее прогнать. Лиза выдала ей целую серию вьетнамских, китайских и английских ругательств, после чего медсестра исчезла. Позже я заметил, как в палату заглядывал доктор Стюарт.

Я почувствовал себя намного лучше и наконец унял слезы. Лиза тоже вытерла глаза.

– Я приходила сюда каждый день, – сказала она. – Ты выглядел ужасно, Виктор.

– Но я чувствую себя гораздо лучше.

– Ну, сейчас ты и выглядишь получше. Но твой врач сказал, что на всякий случай тебе надо побыть тут еще пару дней.

– Наверно, он прав.

– Я приготовлю большой обед, когда ты вернешься. Может быть, стоит пригласить соседей.

Я долго молчал. Мы очень о многом еще не задумывались. Сколько это будет продолжаться между нами? Как скоро я начну заводиться от собственной бесполезности? Когда она наконец устанет жить со стариком? Я даже не заметил, с каких пор я начал думать о Лизе как о неотъемлемой части своей жизни, и не понимал, как пришел к этому.

– Тебе хочется провести еще годы в больнице у постели умирающего человека?

– Чего ты добиваешься, Виктор? Я выйду за тебя замуж, если ты захочешь. Или буду жить с тобой в грехе. Я предпочитаю грех, но если тебе будет лучше, когда…

– Не понимаю, почему ты хочешь остаться со старым эпилептиком?

– Потому что я тебя люблю.

Она произнесла эти слова в первый раз. Я мог бы продолжать задавать ей вопросы – вспомнить, например, майора, – но у меня пропало желание. Видимо, это хорошо, что я не стал ничего больше спрашивать и переменил тему.

– Ты закончила работу?

Лиза знала, о какой работе я говорю. Она наклонилась к моему уху и, понизив голос, сказала:

– Давай не будем здесь об этом, Виктор. Я не доверяю ни одному помещению, которое я сама не проверила на отсутствие «жучков». Но чтобы ты не волновался, я действительно закончила, и последние две недели все было спокойно. Никто, кажется, ничего не узнал, но я никогда больше не полезу в подобные дела.

Мне стало лучше, но одновременно накатила еще и усталость. Я пытался скрыть зевки, однако Лиза почувствовала, что пора идти. Она поцеловала меня, пообещав в будущем еще много поцелуев, и ушла.

Больше я ее никогда не видел.

В тот вечер, около десяти, Лиза взяла отвертку, еще кое-какие инструменты и принялась за работу над микроволновой духовкой в кухне Клюга.

Изготовители подобных агрегатов всегда заботятся о том, чтобы их невозможно было включить с открытой дверцей. Из-за опасного излучения. Но если ты хоть что-то соображаешь и под рукой есть простые инструменты, обмануть защитные приспособления вовсе не трудно. Для Лизы это оказалось совсем легко. Через десять минут работы она включила духовку и сунула туда голову.

Никто не знает, как долго это продолжалось. Достаточно долго, чтобы глазные яблоки превратились в сваренные вкрутую яйца. Затем она потеряла контроль над мускулами и упала на пол, уронив при этом духовку. Произошло короткое замыкание, и начался пожар.

Вскоре сработала пожарная сигнализация, которую Лиза установила месяцем раньше. Бетти Ланьер тоже увидела огонь и вызвала пожарных. Хэл бросился через дорогу, вбежал в горящую кухню и вытащил то, что осталось от Лизы, на лужайку перед домом.

Лизу срочно доставили в больницу, где ей ампутировали одну руку и удалили все зубы. Однако никто не знал, что делать с глазами. Потом пришлось подключить ее к аппарату искусственного дыхания.

На срезанную с нее майку, обгоревшую и окровавленную, первым обратил внимание санитар. Часть текста прочесть было уже невозможно, но сохранились первые слова: «Я не могу так больше…»

По-другому я рассказать об этом не мог. Я сам узнавал все маленькими порциями, и началось все с обеспокоенного выражения лица доктора Стюарта, когда Лиза не пришла на следующий день. Он ничего не сказал мне, и вскоре у меня начался еще один приступ.

Воспоминания о следующей неделе у меня очень смутные. В памяти осталось, например, как выписывался из больницы, но я совершенно не помню дорогу до дома. Бетти отнеслась ко мне с большой заботой, но в больнице мне выдали пилюли транквилизатора под названием «Транксен», и они помогали еще лучше: я глотал их как конфеты и ходил постоянно словно в тумане. Ел, когда заставляла Бетти, иногда засыпал прямо в кресле и, просыпаясь, подолгу не мог понять, где нахожусь. Часто мне снилась война в Корее и лагерь военнопленных.

Как-то раз я взглянул на себя в зеркало: на губах у меня застыла слабая полуулыбка. «Транксен» делал свое дело, и я понял, что, если мне суждено будет прожить более-менее долго, придется с этим лекарством подружиться.

В конце концов ко мне вернулось некое подобие способности мыслить рационально. Отчасти помог в этом визит Осборна. Я в то время пытался отыскать хоть какое-то оправдание своей жизни, хоть какой-то смысл и подумал, что, может быть, у Осборна будет что сказать на эту тему.

– Очень сожалею… – начал он.

Я промолчал.

– Я пришел по собственной инициативе, – продолжил он. – В управлении не знают, что я здесь.

– Это было самоубийство? – спросил я.

– Я принес с собой копию… записки. Она заказала текст на майке компании в Вествуде за три дня до… несчастного случая.

Он вручил мне лист бумаги, и я принялся читать. Лиза упоминала меня, но не по имени. Я был «человеком, которого я люблю». Она писала, что не в силах справиться с моими проблемами. Очень короткая записка: на майке много не напишешь. Я прочел ее пять раз подряд и отдал Осборну.

– Она говорила вам, что ту первую записку писал не Клюг. Я могу сказать, что эту писала не она.

Он неохотно кивнул. Я чувствовал себя невероятно спокойно, хотя где-то там, под этим спокойствием крылся завывающий ужас. Спасал «Транксен».

– Вы можете это доказать?

– Она приходила ко мне в больницу незадолго до… Ее просто переполняли любовь к жизни и надежды. Вы говорите, что она заказала майку тремя днями раньше, но я бы это почувствовал. И потом, содержание записки слишком патетично. Это не в ее характере.

Осборн снова кивнул.

– Я хочу вам кое-что сказать. В доме не обнаружено никаких следов борьбы. Миссис Ланьер уверена, что на участок никто не заходил. Криминалисты из лаборатории обшарили весь дом, и мы убеждены, что она была одна. Я сам готов поклясться, что в дом никто не входил и никто оттуда не выходил. Я так же, как и вы, не верю в самоубийство, но есть ли у вас какие-нибудь предположения?

– НСА, – сказал я, потом рассказал ему о том, чем Лиза занималась еще при мне. Рассказал ему о ее страхе перед государственными разведывательными управлениями. Ничего другого я предположить не мог.

– Видимо, если кто-то и способен провернуть такое, так это они. Но должен сказать, мне в это нелегко поверить. Сам не знаю почему. Вы, возможно, верите, что эти люди способны убивать вот так просто… – По его взгляду я понял, что это вопрос.

– Я не знаю, во что я верю.

– Конечно, я не стану говорить, что они не убивают, когда дело касается национальной безопасности или еще какого-нибудь дерьма в таком же духе. Но они бы забрали и компьютеры. Они и близко не подпустили бы ее ко всем этим делам после того, как убрали Клюга.

– Пожалуй, это логично.

Он еще что-то пробормотал. Я предложил ему вина, и он с благодарностью согласился. Некоторое время я раздумывал, не присоединиться ли мне к нему – это довольно быстрая смерть, – но потом все-таки не решился. Осборн выпил целую бутылку и, немного захмелев, предложил сходить к дому Клюга и взглянуть на обстановку еще раз. Я собирался пойти на следующий день к Лизе и, зная, что рано или поздно нужно будет начинать готовить себя к этому, согласился пойти с ним.

Сначала мы осмотрели кухню. Столы почернели от пламени, кое-где оплавился линолеум, но на самом деле пострадало не так уж много. Больше беспорядка получилось оттого, что пожарники залили все водой. На полу осталось коричневое пятно, но я сумел справиться с собой и задержал на нем взгляд.

Затем мы прошли в гостиную, и оказалось, что один из компьютеров включен. На экране светилось короткое сообщение:

ЕСЛИ ХОТИТЕ УЗНАТЬ БОЛЬШЕ, НАЖМИТЕ ВВОД

– Не трогайте, – сказал я Осборну, но он протянул руку и нажал клавишу. Слова исчезли, и на экране появилась новая фраза:

ТЫ ПОДГЛЯДЫВАЛ

Потом экран замигал, и я очутился в машине, в темноте. Во рту у меня была пилюля, еще одна – в руке. Я выплюнул пилюлю и какое-то время просто сидел, прислушиваясь к звуку мотора. В другой руке у меня оказался целый пузырек с пилюлями. Чувствуя себя невероятно уставшим, я все-таки открыл дверцу и выключил мотор, потом добрался на ощупь до дверей гаража и распахнул их настежь. Воздух снаружи показался мне свежим и сладким. Я взглянул на пузырек и бросился в ванную.

Когда я доделал то, что нужно было сделать, в унитазе плавало больше десятка нерастворившихся пилюль и множество пустых оболочек от них. Сосчитав оставшиеся в пузырьке и вспомнив, сколько там было раньше, я начал сомневаться, что выживу.

Я добрел до дома Клюга, но Осборна там не обнаружил. Потом меня охватила усталость, и я едва сумел вернуться домой, где лег на кровать и стал ждать, умру я или останусь жить.

На следующий день я нашел сообщение в газете. Осборн отправился домой и разнес себе затылок выстрелом из служебного пистолета. Совсем маленькая заметка. С полицейскими это случается. Предсмертной записки он не оставил.

Я сел на автобус, отправился в больницу и целых три часа добивался, чтобы мне разрешили увидеть Лизу. Так ничего и не добился. Я не был ей родственником, и врачи категорически отказались допускать к ней посетителей. Когда я начал заводиться, мне, как могли мягко, рассказали, насколько она плоха. Хэл сказал мне далеко не все. Возможно, это не имело бы значения, но врачи поклялись, что у нее в голове не осталось ни одной мысли. И я отправился домой.

Лиза умерла через два дня.

К моему удивлению, она оставила завещание. Мне достался дом Клюга и все его содержимое. Едва узнав об этом, я позвонил в компанию, занимающуюся уборкой мусора, и, когда они сказали, что грузовик уже выехал, в последний раз отправился к дому Клюга.

На экране компьютера светилась все та же фраза:

НАЖМИТЕ ВВОД

Я нашел нужную клавишу и выключил компьютер из сети. Когда прибыла машина, я распорядился, чтобы из дома вынесли все, оставив только голые стены.

Потом я прошелся по своему собственному дому, отыскивая то, что имело хотя бы отдаленное отношение к компьютерам. Выбросил радио, продал машину и холодильник, микроволновую духовку, кухонный смеситель и электрические часы. Bыбросил электрообогреватель из кровати.

Затем я купил самую лучшую из поступающих в продажу газовую плиту. Довольно долго пришлось охотиться за старинным ледником. Я забил гараж дровами до самого верха и, понимая, что скоро наступят холода, вызвал человека прочистить дымоход.

Немного позже я отправился в Пасадену и основал стипендиальный фонд имени Лизы Фу, переведя на счет фонда семьсот тысяч восемьдесят три доллара и четыре цента. Сказал в университете, что они могут расходовать эти деньги на исследования по любым научным дисциплинам, кроме тех, что связаны с компьютерами. Надо полагать, они сочли меня эксцентричным стариком.

Я действительно думал, что опасность миновала, как вдруг зазвонил телефон.

Я долго решал, отвечать или нет, но потом понял, что он будет звонить, пока я не отвечу, и снял трубку.

Несколько секунд там раздавались только гудки, но это меня не обмануло. Я продолжал держать трубку возле уха, и в конце концов гудки пропали. Осталось только молчание. Я напряженно вслушивался в эти далекие музыкальные перезвоны, что живут в телефонных проводах. Отзвуки разговоров за тысячи миль от меня. И что-то еще, бесконечно далекое и холодное.

Я не знаю, что они там в НСА создали. Я не знаю, сделали ли они это намеренно или оно возникло само. Не знаю даже, имеют ли они к этому вообще какое-то отношение. Но я знаю, что оно там, потому что я слышал дыхание его души в телефонных проводах. И я начал говорить, осторожно подбирая слова:

– Я не хочу ничего знать. Я никому ничего не расскажу. Клюг, Лиза и Осборн – все совершили самоубийство. Я всего лишь одинокий человек, и я никому не доставлю никаких хлопот.

В трубке щелкнуло, и раздались гудки.

Убрать телефон было несложно. Заставить служащих телефонной компании убрать кабель оказалось немного сложнее: уж если они делают проводку, считается, что это навсегда. Они долго ворчали, но, когда я начал срывать провода сам, уступили, предупредив, правда, что это будет недешево.

С энергокомпанией было хуже. Они, похоже, считали, что существуют правила, требующие подключения каждого дома к сети электроснабжения. Их люди согласились отключить подачу электричества ко мне (хотя компанию это, конечно, не обрадовало), но наотрез отказались снимать провода, идущие к моему дому. Я влез на крышу с топором и на их глазах порубил четыре фута карниза с проводкой. Только тогда они смотали свое хозяйство и убрались.

Я выбросил все лампы, выбросил все электрическое. Потом с молотком, зубилом и ножовкой принялся за стены.

Убирая внутреннюю электропроводку, я все время думал, зачем я это делаю. Стоит ли оно того? Мне не так уж много лет осталось до тех пор, когда меня прикончит последний приступ. И это будут не очень веселые годы.

Лиза знала, что такое выживание. И она поняла бы, зачем я это делаю. Однажды она сказала, что я тоже знаю, как надо выживать. Ведь я пережил войну. Пережил смерть родителей и сумел как-то устроить свою одинокую жизнь. Сама Лиза пережила почти все, что только можно. Никто не в состоянии пережить абсолютно все, но, если бы она осталась жива, она продолжала бы бороться за жизнь.

Именно это я и делал. Я убрал из стен скрытую проводку и прошелся по всему дому с мощным магнитом, проверяя, не пропустил ли я где металл, потом неделю убирал мусор и заделывал дыры в стенах, потолке и на чердаке. Меня очень забавляла мысль об агенте по продаже недвижимости, которому придется заниматься продажей этого дома, когда меня не станет.

«Уверяю вас, замечательный дом! Никакого электричества…»

Теперь я живу спокойно. Как раньше. В дневные часы работаю в огороде. Я его здорово расширил, и теперь даже перед домом у меня есть посадки.

Живу со свечами и керосиновой лампой. Почти все, что я ем, выращиваю сам.

Довольно долго я не мог отвыкнуть от «Транксена» и «Дилантина», но в конце концов мне это удалось, и теперь я переношу приступы без лекарств. Обычно после них остаются синяки.

Посреди огромного города я отрезал себя от окружающего мира. Компьютерная сеть, растущая быстрее, чем я могу себе представить, ширится без меня. Я не знаю, действительно ли это опасно для обычных людей. Но мы оказались замеченными: я, Клюг, Осборн. И Лиза. Нас просто смахнули, как, бывает, я сам смахиваю с руки комара, даже не заметив, что раздавил его. Однако я остался в живых.

Неизвестно, правда, надолго ли.

Возможно, мне будет очень трудно…

Лиза рассказывала мне, как компьютерный сигнал оттуда может проникнуть в дом через электропроводку. Есть такая штука, которая называется «несущая волна» – так вот она может передаваться по обычным проводам. Именно поэтому мне пришлось избавиться от электричества.

Для огорода мне нужна вода. Здесь, в южной части Калифорнии, дождей выпадает мало, и я просто не знаю, где еще брать воду.

Как вы думаете, сможет ли это проникнуть в дом через водопроводные трубы?

– Как бы там ни было, но придется признать, лейтенант Стэффорд, вас втянули во все это обманом.

Она до сих пор не хотела мне поверить, но со временем ей все же придется. Нелегко смириться с происходящим, когда, подписав контракт на работу горным инженером, в итоге оказываешься на Церере, где тебе приходится стрелять в незнакомцев. На Земле осталось одиннадцать миллиардов людей, которые даже не представляли, что подобное возможно с точки зрения закона; в то время как пятьдесят тысяч на Церере считали это просто противозаконным. В их числе был и я. Однако ни у кого не оставалось сомнений в том, что горнодобывающая компания «Внешние пределы» могла поступить с тобой подобным образом и обставить все так, что выбор у тебя будет небольшой: либо стрелять, либо быть убитым. При этом ты ничего не мог предпринять, разве что подать иск о возмещении ущерба. Если же кто-то отказывался стрелять, то я, как офицер, обязан был застрелить его. Но я не торопился выполнять свои обязанности, и в этом заключалась одна из многочисленных причин, по которой «Внешние пределы» до сих пор не одержали победу в войне.

– В данной ситуации, – продолжил я, – будет намного лучше, если вы не станете задумываться о противозаконности ваших действий. Сосредоточьте вашу энергию на том, чтобы остаться в живых. Возможно, вы еще этого не поняли, но вам очень повезло. Если все пойдет по плану, война закончится через несколько недель, и мы вернемся домой. Все могло сложиться намного хуже. Благодаря удачному стечению обстоятельств вы нашли себе неплохую работу. Так что вам повезло, чего не скажешь про лейтенанта Гарфилда.

Гарфилд был моим помощником до вчерашнего дня, пока не попал под обстрел и ему не снесло голову. Стэффорд должна была заменить его.

Выглядела она неважно. Честно говоря, меня это даже растрогало. Ей было двадцать пять, и она буквально вырвала себе диплом доктора философии в Калифорнийском технологическом институте. Не успели на нем высохнуть чернила, а ее уже отправили в первую захватывающую экспедицию на астероиды выполнять ответственную работу. Но в пути ее корабль обстреляли враги. Люди, находившиеся в соседней каюте, погибли страшной смертью; она говорила, что только успела с ними познакомиться, и глаза у них горели так же ярко, как и у нее. Когда же она наконец вышла из корабля, ей выдали униформу и винтовку, присвоили воинский чин и сказали, что теперь она в армии. Такой поворот любого выбьет из колеи.

– Я знаю, что вы правы, майор, – сказала она, причем слово «майор» было произнесено с видимым усилием. – Просто все это немного неожиданно. Я не понимаю, как подобное может происходить. Я не понимаю, как это все началось и как может продолжаться уже… вы сказали, семь лет? И при этом никто ничего не знает.

– Никто ничего не знает, потому что не существует ротации войск. Домой вы сможете вернуться в двух случаях: если вас убьют или если война закончится. Третьего не дано. Компания полностью контролирует связь и транспорт. Они приказали не пускать сюда представителей независимых геологов-разведчиков. Если же таковые появятся, они будут убиты. Никто ничего не заподозрит, учитывая уровень смертности в связи с использованием устаревшего оборудования.

– А что насчет тел, которые отправляют на Землю?

– Вы меня не так поняли. Тела не отправляются на Землю для погребения, их сбрасывают в атмосферу. Чистая работа.

– Невероятно чистая. – Она вздрогнула. До нее начало доходить, как просто здесь можно скрыть любую деятельность.

– Невероятно чистая, сэр. – Выражение моего лица немного смягчилось, а на губах появилась улыбка, она же смотрела на меня со смущением, что было вполне уместно в данной ситуации. Необходимость превращать наивных молодых мужчин и женщин в солдат вызывала во мне чувство глубочайшего протеста, но приходилось соблюдать дисциплину. Я понял это еще в самом начале войны. Безо всех этих милитаристских ритуалов трудно заставить людей совершать безумные поступки только потому, что тебе это приказали. Мне не нравилось, с какой готовностью я жертвовал жизнями остальных, чтобы уцелеть самому, но ничего не поделаешь. По меньшей мере трижды мне это помогало спасти свою собственную жизнь.

– Вы сами сможете узнать, как все это началось и продолжилось. Существует по меньшей мере четырнадцать гипотез, и я не хотел бы забивать вам голову еще и собственными версиями. А сейчас, солдат, вот вам мой первый приказ. Отнесите это полковнику Чамберс, сейчас она находится под траншеей «Дельта». – С этими словами я передал ей стопку письменных донесений.

– Что это такое? Сэр.

– Я мог бы назвать это «бумажным носителем». Но, честно говоря, компьютер не имеет никакого отношения к созданию этих документов. Возможно, вы удивитесь, но у нас здесь все довольно примитивно. Я думаю, что «Внешние пределы» давно могли бы выиграть войну, если бы просто наняли батальон аналитиков для оптимизации трудовых затрат.

Когда она направилась к двери, перед глазами у меня внезапно возникло лицо Наташи в момент ее гибели, с мертвым оскалом-улыбкой. Я машинально вскочил со стула и проговорил:

– Я лучше пойду с вами.

Это лучшая и одновременно худшая история из всех, когда-либо написанных.

Есть много способов оценить достоинство рассказа, верно? Один из них таков: много ли в рассказе персонажей, и реальные ли они. Что ж, в этом рассказе персонажей больше, чем в любом рассказе за всю историю мира. Библия? Забудьте о ней. От силы десять тысяч человек. (Я не считал, но подозреваю, что их еще меньше, даже со всеми потомками.)

А их реальность? Каждый мой персонаж – сертифицированный живой человек. Вы можете поставить мне в вину недостаточную глубину образов, насчет этого вопросов нет. Будь у меня время и место, я мог бы рассказать гораздо больше о каждом из этих людей… но писатель должен считаться с драматическими ограничениями. Если бы у меня имелось больше места… Ух! Какие истории вы бы услышали!

Должен признать, что сюжет скудноват. Нельзя получить все и сразу. Сила этого рассказа в людях. Я – в нем. И вы тоже.

А сам рассказ такой:

Джерри Л. Ааб переехал в Нью-Йорк шесть лет назад из родного города Валдоста в штате Джорджия. Он все еще говорит с южным акцентом, но постепенно его теряет. Он женат на женщине по имени Элен, и дела в семействе Ааб идут не очень хорошо. Их второй ребенок умер, и Элен опять беременна. Она думает, что Джерри встречается с другой женщиной. Это не так, но Элен говорит о разводе.

Роджер Ааб не родственник Джерри. Он коренной нью-йоркец. Он живет на третьем этаже без лифта в доме номер один по Мейден-лейн. Это его первое жилье – Роджеру всего девятнадцать, он недавно окончил среднюю школу и подумывает о поступлении в «Сити-колледж». Сейчас, пока решение принимается, он работает в гастрономе и пытается встречаться с Линдой Купер, живущей в двух кварталах от него. Он еще не решил окончательно, что делать со своей жизнью, но уверен – решение придет.

Курт Аач освобожден условно-досрочно. Он отсидел два года в Аттике за вооруженное ограбление. Это была не первая его ходка. В голове у него бродят смутные идеи насчет завязать с криминалом, когда условный срок закончится. Если он сможет устроиться на торговый флот, то, по его прикидкам, у него сможет получиться, но те паршивые работы, которые ему до сих пор предлагали, не стоили бы потраченного времени. Недавно он купил «смит-вессон» тридцать восьмого калибра у парня из доков. Он часто чистит и смазывает оружие.

Роберт Аач – старший брат Курта. Он никогда не навещал Курта в тюрьме, потому что ненавидит этого бесполезного нищеброда. Вспоминая о брате, он надеется, что в штате очень скоро восстановят казнь на электрическом стуле. У него жена и трое детей. Когда у Роберта отпуск, семейству нравится проводить его во Флориде.

Адриен Ааен работала в универмаге «Вулворт» на Восточной 14-й улице с двадцати одного года. Ей уже исполнилось шестьдесят, и скоро она уйдет на пенсию, независимо от ее желания. Она никогда не была замужем. Характер у нее угрюмый, по большей части из-за ног, которые болят вот уже сорок лет. У нее есть кот и попугайчик. Кот слишком ленивый, чтобы ловить птичку. Адриен сумела накопить немного денег. Каждый вечер она благодарит Всевышнего за все его благодеяния и город Нью-Йорк за контроль арендной платы.

Молли Аагард тридцать лет, она работает в транспортной полиции Нью-Йорка. Каждый день она ездит в метро. В ее обязанности входит останавливать серьезные преступления, которыми наполнен подземный город, и она исполняет их очень добросовестно. Она ненавидит граффити на всю стену, которыми заляпан каждый вагон наподобие ядовитой плесени.

Ирвинг Аагард не ее родственник. Ему сорок пять лет, он владелец дилерского агентства, торгующего «олдсмобилями» в Нью-Джерси. Люди спрашивают его, почему он живет на Манхэттене, и этот вопрос его всегда озадачивает. Да живите сами в Нью-Джерси, кто вам не дает? Для Ирвинга Манхэттен – единственное место для жилья. У него было достаточно денег, чтобы послать трех детей – Джеральда, Мортона и Барбару – в хорошие школы. Преступность его волнует, но не более любого другого.

Шайела Аагре – уличная проститутка семнадцати лет из Сент-Пола. Жизнь у нее не особо хороша, но лучше, чем в Миннесоте. Она колется героином, но знает, что может остановиться, как только захочет.

Теодор Аакер и его жена Беатрис живут в прекрасной квартире в квартале от «Дакоты»[8], где был убит Джон Леннон. В тот вечер они пришли туда и стояли в скорбном бдении со свечами, вспоминая Вудсток[9], вспоминая «лето любви»[10] в Хейт-Эшбери. Теодор иногда гадает, как и почему он стал торговать акциями и облигациями. Беатрис беременна их третьим ребенком. Теперь она решает, какой длительности отпуск ей следует взять в своей юридической практике. Это тяжелый вопрос.

(162 000 персонажей пропущено)

Клеманзо Круз живет на Восточной 120-й улице. Он безработный, и был таким с тех пор, как приехал из Пуэрто-Рико. Он зависает в баре на углу Лексингтон и 122-й улицы. Он не привык много пить, когда жил в Сан-Хуане, но сейчас это практически основное его занятие. Вот уже пятнадцать лет. Можете сказать, что он разочарован. Его жена Илона к пяти часам вечера приходит на работу в «Эмпайр стейт билдинг», где драит полы и туалеты. Ее раз десять грабили по пути домой в местном автобусе номер 6 до Лексингтон-авеню.

Зелад Круз живет в квартире вместе с двумя другими секретаршами. Даже втроем они с трудом сводят концы с концами при такой кошмарной арендной плате. Она всегда ходит на свидание в субботу вечером – она очень красива, – и пускается во все тяжкие, но утро воскресенья всегда застает ее на ранней мессе в соборе Святого Патрика. Есть один парень, который, как она полагает, может сделать ей предложение. Она решила, что ответит согласием. Она устала делить квартиру. Она надеется, что он не станет ее избивать.

Ричард Крузадо водит такси. Он парень добродушный. Известен тем, что возил пассажиров в самые закоулки Бруклина. Его жену зовут Сабина. Она вечно капает ему на мозги, что надо купить дом в Куинсе. Он думает, что когда-нибудь его купит. У них шестеро детей, и жить на Манхэттене для них тяжеловато. А у домов в Куинсе есть задний двор, бассейн, да и что угодно.

(1 250 000 персонажей пропущено)

Ральф Ззиззмджак сменил фамилию два года назад. На самом деле его зовут Ральф Зиззмджак. Приятель уговорил его добавить еще одну «з», чтобы стать последним в телефонном справочнике. Он холостяк, библиотекарь и работает в Нью-Йорке. Когда ему хочется развлечься, он ходит в кино. Один. Ему шестьдесят один год.

Эдвард Ззззиниевски сумасшедший. Он то попадает в «Бельвью», то выписывается оттуда. Большую часть времени он проводит в размышлениях о том, какая сволочь этот Ззиззмджак, который два года назад выбил его с последнего места, с его единственной заявки на прижизненную славу! Он часто думает о нем – человеке, с которым он никогда не встречался, фантазируя о том, как встретит Ззиззмджака и прикончит его. В прошлом году он добавил два «з» к своему имени. Теперь он подумывает о том, как опередить этого ублюдка Ззиззмджака. Он уверен, что Ззиззмджак в этом году добавит еще два «з», поэтому он собирается добавить семь. Эд Зззззззззззиниевски. Так будет в самый раз, решает он.

Потом в один из дней семнадцать термоядерных бомб взорвались в воздухе над Манхэттеном, Бронксом и Стейтен-Айлендом. Мощность каждой из них была от пяти до двадцати мегатонн. Этого было более чем достаточно, чтобы убить каждого в этом рассказе. Большинство из них умерли мгновенно. Немногие протянули минуты или дни, но все они умерли, вот так просто. Я умер. И вы тоже.

Мне повезло. Быстрее, чем сигнал перебегает с одного нейрона на другой, я превратился в радиоактивные атомы, а вместе со мной и здание, в котором я находился, и грунт подо мной на глубину триста метров. За миллисекунду все это стало стерильным, как душа Эдварда Теллера, создателя водородной бомбы.

Вам пришлось тяжелее. Вы находились в магазине, стояли возле окна. Чудовищное давление превратило стекло в десять тысяч осколков боли, тысяча из которых сорвала плоть с вашего тела. Один осколок угодил вам в левый глаз. Вас швырнуло через весь магазин, переломав множество костей и нанеся внутренние раны, но вы все еще живы. Большой кусок витринного стекла пронзил ваше тело. Окровавленное острие вышло у вас из спины. Вы осторожно коснулись его, пытаясь извлечь, но боль оказалась слишком сильной.

На одном из кусков стекла была прямоугольная наклейка с надписью «Принимаем Mastercard с радостью!».

В магазине вокруг вас начался пожар, и вы начали медленно поджариваться. И у вас еще хватило времени подумать: «Для этого ли я плачу налоги?» А потом вы умерли.

Этот рассказ любезно доставлен вам Телефонной Компанией. Экземпляры этого рассказа можно найти возле каждого телефона на Манхэттене, и тысячи аналогичных рассказов были созданы для каждого сообщества в Соединенных Штатах. Это интересное чтение. Настоятельно советую каждый вечер читать по несколько страниц. Не забывайте, что многие жены внесены только под фамилией мужа. И следует учесть еще и детей – очень немногие из них имеют свой телефонный номер. Многие, например, одинокие женщины платят дополнительно за номер, не внесенный в справочник. И есть еще очень бедные, бродяги, люди улицы и те, кто не смог оплатить последний счет. Не забудьте про них, читая этот рассказ. Читайте больше или меньше, смотря сколько сумеете выдержать, и спрашивайте себя, для этого ли вы платите налоги. Может быть, вы перестанете их платить.

«О, да бросьте, – слышу я ваше возражение. – Кто-нибудь да выживет».

Наверное. Возможно. Вероятно.

Но суть не в этом. Все мы любим истории «после бомбы». Если бы не любили, то разве было бы их так много? Есть нечто привлекательное в рассказах о том, как много людей погибло и как выжившие бродят по обезлюдевшему миру, добывая банки свинины с бобами и защищая семью от мародеров. Конечно, это ужасно. Конечно, мы плачем при мысли обо всех этих погибших людях. Но в каком-то тайном уголке сознания мы лелеем мысль о том, как здорово было бы выжить, начать все сначала.

Втайне мы знаем, что мы выживем. А умрут другие люди. Вот о чем все эти рассказы про апокалипсис.

И все эти рассказы – ложь. Ложь, ложь и ложь.

Есть только один правдивый рассказ на эту тему, который вы когда-либо прочитаете.

Умрут все. Вашему отцу и матери оторвало головы и раздавило под рухнувшим зданием. Их головы съедят крысы. Вашему мужу выпустили кишки. Ваша жена ослепла после вспышки и бродила по пепелищам, пока взбесившиеся от страха собаки не сожрали ее живьем. Брат и сестра сгорели вместе с их домами, а огненная буря превратила их тела в тончайший пепел. Ваши дети… простите, очень не хочется вам это говорить, но дети прожили долго. Целых три бесконечных дня. В эти дни они выблевывали внутренности, смотрели, как с их костей спадает плоть, и обоняли вонь гангрены, расползшейся по истерзанным ногам. И спрашивали вас, почему такое произошло. Но вы не могли им ответить. Я ведь уже рассказал, как вы умерли.

Вот для этого вы и платите налоги.

– Вы уверены, что она не опасна?

– Совершенно. Во всяком случае, не для вас.

Эвелин сдвинула заслонку на окошке в двери и постаралась справиться с одолевающими ее дурными предчувствиями. Она поздновато обнаружила, что от мыслей о безумцах ее мутит.

Осмотревшись, она с облегчением поняла, что страшилась она вовсе не пациентов. Причиной была сама атмосфера крепости, царившая в «Бедфорде». Это заведение было кошмаром из зарешеченных окон, комнат с мягкой обивкой, холщовых простыней и смирительных рубашек, шприцев и дюжих санитаров. Настоящая тюрьма. При наличии таких мер предосторожности ее нервное отношение к тем, для содержания кого клиника была построена, было лишь естественной реакцией.

Она еще раз заглянула в палату. Женщина в ней была слишком маленькой, спокойной и уравновешенной, чтобы стать причиной всего этого переполоха.

Доктор Барроуз закрыл толстую папку, которую просматривал. «Барбара Эндикотт. Возраст: 28 лет. Рост: 158 см. Вес: 46 кг. Диагноз: параноидная шизофрения. Примечания: пациентку следует считать опасной. Возвращена в клинику для наблюдения уголовным судом Содружества Массачусетс, убийство. Чрезмерная враждебность к мужчинам». Там было написано больше, намного больше. Эвелин прочла часть этого материала.

– У нее чрезвычайно защищенный психоз. Как и обычно, учитывая алогичные исходные положения, система бреда тщательно сконструирована и внутренне непротиворечива.

– Знаю.

– Знаете? Да, полагаю, что знаете – из книг и фильмов. – Он вручил ей папку. – Вы увидите, что реальное общение с кем-то из них несколько отличается от ваших представлений. В том, о чем они говорят, они уверены так, как никогда не будет уверен ни один здравомыслящий человек. Все мы живем, испытывая небольшие сомнения, знаете ли. Они – нет. Они видят истину, и ничто не убедит их в обратном. Чтобы иметь с ними дело, надо крепко держаться за реальность. Пообщавшись с ней, вы, вероятно, будете немного ошарашены.

Эвелин хотелось, чтобы он замолчал и открыл дверь. У нее не имелось опасений насчет собственного чувства реальности. Неужели его действительно тревожит, что маленькая женщина собьет ее с толку той чепухой, что описана в ее истории болезни?

– Всю прошлую неделю мы лечили ее электрошоком, – сказал Барроуз и беспомощно пожал плечами. – Знаю, что об этом говорят ваши преподаватели. Это не было моим решением. Просто не существует иного способа достучаться до таких людей. Когда у нас заканчиваются доводы и убеждения, мы пробуем шок. Ей на пользу он не идет. Ее психоз остается таким же защищенным, каким был всегда.

Он покачался на пятках, хмурясь.

– Полагаю, вы можете спокойно войти. Вы в полной безопасности. Ее враждебность направлена только на мужчин.

Он кивнул санитару в белом комбинезоне, похожему на нападающего «Национальной футбольной лиги», и тот повернул ключ в замке. Открыв дверь, санитар шагнул в сторону, пропуская Эвелин.

Барбара Эндикотт сидела на стуле возле окна. Через него струился солнечный свет, и тень от решеток перекрестьями падала на ее лицо. Она повернулась, но не встала.

– Здравствуйте, я… Эвелин Уинтерс.

Женщина отвернулась, едва Эвелин заговорила. Ее уверенность, и без того слабая в этом недружелюбном месте, грозила покинуть ее полностью.

– Я хотела бы поговорить с вами, если не возражаете. Я не врач, Барбара.

Женщина повернулась и посмотрела на нее.

– Тогда почему на вас этот белый халат?

Эвелин посмотрела на свой лабораторный халат. Она чувствовала себя глупо в этом дурацком одеянии.

– Они сказали, что я должна его носить.

– Кто такие «они»? – осведомилась Барбара с намеком на усмешку. – Да у вас паранойя, милочка.

Эвелин немного расслабилась.

– Ну, этот вопрос должна была задать я. «Они» – это персонал этой… клиники. – «Расслабься, черт побери!» Увидев, что Эвелин не врач, женщина стала вполне дружелюбной. – Думаю, это для того, чтобы отличать меня от пациентов.

– Верно. Будь вы пациентом, вам дали бы синюю одежду.

– Я студентка. Они сказали, что я могу с вами поговорить.

– Так валяйте.

Тут она улыбнулась, и это оказалась настолько приветливая и нормальная улыбка, что Эвелин улыбнулась в ответ и протянула руку. Но Барбара покачала головой.

– Это мужское, – пояснила она, указывая на руку. – Видишь? Мол, у меня нет оружия. Я не собираюсь тебя убить. Мы в этом не нуждаемся, Эвелин. Мы женщины.

– О, конечно. – Она неуклюже сунула руку в карман халата, сжала кулак. – Можно мне сесть?

– Конечно. Здесь только кровать, но она вполне жесткая, выдержит.

Эвелин села на край кровати, положив на колени папку и блокнот. Балансируя на краю, она обнаружила, что все еще удерживает вес тела на пятках, готовая вскочить в любой миг. Унылость палаты неприятно подействовала на нее: она увидела шелушащуюся серую краску на стенах, желтое оконное стекло в нише за сетчатым экраном, прикрепленным к стене серыми болтами. Пол был бетонным, сырым и неприятным. В комнате слышалось легкое эхо. Единственной мебелью были стул и кровать с серыми простынями и одеялом.

Барбара Эндикотт оказалась маленькой брюнеткой с гладким совершенством черт лица, которое напомнило Эвелин восточных женщин. Кожа бледная, вероятно, после двух месяцев в палате. Но здоровье у нее было крепкое. Она сидела в пятне солнечного света, впитывая те лучи, что проникали через стекло. Одета в голубой купальный халат на голое тело, подпоясанный на талии, на ногах матерчатые шлепанцы.

– Значит, я ваше задание на сегодня. Вы сами меня выбрали или кто-то другой?

– Мне сказали, что вы разговариваете только с женщинами.

– Это так, но вы не ответили на мой вопрос. Извините. Я не намеревалась заставить вас нервничать, честно. Я больше такой не буду. Я вела себя как сумасшедшая.

– О чем вы?

– Вела себя вызывающе, агрессивно. Говорила все, что хотела. Так себя здесь ведут все безумные люди. Но я, разумеется, не сумасшедшая.

Она подмигнула.

– Я не смогла бы понять, разыгрываете ли вы меня, – призналась Эвелин и внезапно ощутила себя гораздо ближе к этой женщине. Это была ловушка, в которую легко угодить – думать о психически неуравновешенных людях как о слабоумных, лишенных умственных способностей. В этом смысле с Барбарой Эндикотт было все в порядке. Она была способна проявить тонкость ума.

– Конечно же я сумасшедшая, – сказала она. – Иначе меня бы здесь не заперли, верно?

Она улыбнулась, и Эвелин расслабилась. Напряженность в спине ушла, кроватные пружины скрипнули, приняв вес ее тела.

– Хорошо. Хотите об этом поговорить?

– Не уверена, что вы захотите слушать. Вы ведь знаете, что я убила мужчину?

– А это так? Я знаю, в суде полагают, что да, но они поняли, что вы не в состоянии предстать перед судом.

– Ладно, я его убила. Я должна была выяснить.

– Выяснить что?

– Сможет ли он ходить без головы.

Ну вот: она опять стала чужой. Эвелин подавила дрожь. Женщина произнесла это так здравомысленно, явно не пытаясь ее шокировать. И действительно, ее слова не подействовали на Эвелин настолько сильно, как могли бы это сделать несколько минут назад. Она испытала отвращение, но не испуг.

– И что заставило вас думать, что он может оказаться способен на такое?

– Это не важный вопрос, – упрекнула она. – Возможно, он не важен для вас, но важен для меня. Я бы не проделала такое, если бы мне не было важно знать.

– Знать… Ладно, так он смог?

– Конечно смог. Он бродил по комнате еще две или три минуты. Я это увидела и поняла, что была права.

– А можете сказать, что натолкнуло вас на мысль о том, что он так сможет?

Барбара уставилась на нее.

– А с какой стати? Посмотрите на себя. Вы женщина, но вы проглотили всю их ложь. Вы работаете на них.

– Что вы имеете в виду?

– Вы накрасились. Вы побрили ноги и закрыли их нейлоном, ковыляете в юбке, мешающей ходить, и на каблуках, предназначенных для того, чтобы вы спотыкались, если станете убегать, когда на вас нападет насильник. Вы здесь делаете за них их работу. Так почему я должна вам что-то говорить? Вы мне не поверите.

Такой поворот разговора Эмили не встревожил. В словах Барбары не было враждебности. Если в них что и чувствовалось, так это жалость. Барбара не причинит ей вреда – просто потому, что она женщина. Теперь, поняв это, она может двигаться дальше с большей уверенностью.

– Возможно, это и так. Но разве вы не должны рассказать мне, как женщине, об этой угрозе, если она действительно настолько важна?

Барбара с восторгом шлепнула себя по коленям.

– Вы меня раскусили, док. Вы правы. Но это был ловкий трюк – обратить мои бредовые идеи против меня.

Эвелин записала в блокнот: «Может быть словоохотливой, обсуждая свой бредовой комплекс. Она достаточно уверена в своей правоте, чтобы шутить на эту тему».

– Что вы там пишете?

– Что? Э-э… – «Будь честной, она поймет, если я солгу. Будь с ней откровенной и подыгрывай ее непочтительности». – … просто заметки о вашем состоянии. Мне нужно установить диагноз для моего инструктора. Он хочет знать, какой у вас тип безумия.

– Это легко. Параноидная шизофрения. Чтобы это увидеть, ученая степень не нужна.

– Пожалуй, да. Ладно, расскажите об этом.

– Если кратко, то я полагаю, что на Землю в доисторические времена вторглись какие-то паразиты. Вероятно, когда наши предки обитали в пещерах. Трудно сказать точно, поскольку история – это грандиозный набор лжи. Вы же знаете, что они ее постоянно переписывают.

Эвелин опять не поняла, играет ли с ней Барбара, и эта мысль ее позабавила. Сложная, полная каверз женщина. С ней надо держаться начеку. Ее рассказ представлял собой очевидную параноидную конструкцию, и Барбара прекрасно это сознавала.

– Я сыграю в вашу игру. Кто такие «они»?

– «Они» – это универсальное параноидное местоимение. Любая группа, участвующая в заговоре, сознательно или нет, чтобы «уничтожить» тебя. Знаю, что это безумие, но такие группы существуют.

– Неужели?

– Конечно. Я не утверждаю, что они устраивают сборища, на которых придумывают способы, как сбивать вас с толку. Они так не делают. Но вы ведь можете признать существование групп, чьи интересы не совпадают с вашими?

– Безусловно.

– Важнее то, что имеет значение – действительно ли они реальные заговорщики или оказывают такой же эффект просто из-за того, как они функционируют. И эффект не обязан быть персональным. Ежегодно налоговая служба устраивает заговор, чтобы ограбить вас и отнять заработанные деньги, разве не так? Они состоят в заговоре с президентом и Конгрессом, чтобы украсть ваши деньги и отдать их другим людям, но они не знают вашего имени. Они крадут у всех. Вот о подобном я и говорю.

«Оправдывает свой страх перед внешними враждебными силами, указывая на реальные антагонистические группы».

– Да, такое я могу понять. Но все знают, что налоговой службы здесь нет. Вы же говорите о секрете, который видите только вы одна. Почему я должна вам верить?

Ее лицо посерьезнело. Возможно, она осознает силу оппонента. Ее оппонент всегда приводит более сильные аргументы, такова природа вещей. Почему вы правы, а все остальные ошибаются?

– Это и есть самая трудная часть. Вы можете предложить мне кучи «доказательств» того, что я ошибаюсь, а я не могу показать вам ничего. Если бы вы были рядом, когда я убила того типа, вы бы поняли. Но я не могу такое повторить.

Она глубоко вдохнула и, похоже, настроилась на долгий спор.

– Давайте вернемся к этим паразитам, – предложила Эвелин. – Они – это мужчины? Вы это утверждаете?

– Нет-нет. – Барбара рассмеялась, но без юмора. – Нет такого существа, как мужчина – в том смысле, в каком вы о нем думаете. Есть только женщины, которые были захвачены при рождении этими… этими… – Она пошевелила пальцами, отыскивая достаточно мерзкое слово для выражения отвращения. Но не смогла его подобрать. – Тварями. Организмами. Я сказала, что они вторглись на Землю, но не уверена. Они уже могли существовать и здесь. Узнать точно невозможно, потому что они слишком плотно все захватили.

«Достаточно гибка в аргументации». Да, это укладывается в то, что пишут в учебниках. Будет нелегко поставить ее в тупик, задать вопрос, на который она не сможет ответить в рамках своей бредовой иллюзии. Она признала, что не знает всего по интересующей меня теме, и была готова отвергнуть целые категории аргументов как поддельные, вроде истории.

– Так каким же образом… нет, погодите. Может, вы лучше расскажете об этих паразитах? Где они скрываются? Как получилось, что о них не знает никто, кроме вас?

Барбара кивнула. Теперь она выглядела полностью серьезной. Она не могла шутить на эту тему, когда они добрались до сути.

– Они не паразиты в строгом смысле. Они своего рода симбионты. Они не убивают своих хозяев, не быстро. Они даже помогают хозяину в краткосрочной перспективе, делая его сильнее, крупнее и более способным к доминированию. Но в долгосрочной перспективе они вытягивают из хозяина силу. Делают более восприимчивым к болезням, ослабляют сердце. Что же касается того, как они выглядят, то вы их видели. Это слепые, беспомощные, неподвижные черви. Они прикрепляются к мочевым путям женщины, наполняя и закрывая влагалище и протягивая нервы в яичники и матку. Они вводят в ее организм гормоны и заставляют женщину расти с уродствами – волосы на лице, увеличенные мышцы, пониженная мыслительная способность и резко дефектные эмоции. Хозяин становится агрессивным и склонным к убийству. У нее не развиваются груди. Она навсегда остается стерильной.

Эвелин сделала записи в блокноте, чтобы скрыть эмоции. Ей хотелось и смеяться, и плакать. Кто может просчитать человеческий разум? Она содрогнулась, подумав о том, какому давлению, наверное, подверглась эта внешне нормальная женщина, чтобы обрести столь зловещий взгляд на вселенную. Отец? Любовник? Она была изнасилована? Барбара не желала говорить о подобных вещах, считая, что это только ее личное дело. Кроме того, они не имели отношения к тому, что Эвелин видела как факты этой истории болезни.

– Даже не знаю, с чего начать, – сказала Эвелин.

– Да, понимаю. Это не одна из тех вещей, над которыми они позволяют серьезно размышлять. Они слишком чужды к тому, во что вас заставили верить. Жаль. А я надеялась, что вы сможете мне помочь.

«Проклятье! – записала Эвелин, потом вычеркнула. – Вынуждает спрашивающих обороняться. Высказывает симпатию к их неспособности видеть мир таким, как его видит она».

– Назовите это новой биологией, – сказала Барбара, встав и медленно прохаживаясь в ограниченном пространстве палаты. На каждом шагу ее шлепанцы соскальзывали с пяток. – Я начала подозревать это несколько лет назад. Любой иной мир попросту не имеет смысла. Ты начинаешь сомневаться в том, что тебе говорят. Тебе приходится доверять доказательствам собственного интеллекта. Надо позволить себе смотреть на мир глазами женщины так, как должна смотреть женщина, а не как несовершенный мужчина. Они научили вас верить в их ценности, в их систему. И ты начинаешь осознавать, что они – несовершенные женщины, а не наоборот. Они не могут воспроизводить себе подобных, разве это не должно кое о чем говорить? «Самцы» живут в наших телах, как паразиты, они используют нашу фертильность для продления своего вида. – Она повернулась к Эвелин, и глаза у нее вспыхнули, словно маленькие огоньки. – Можете попробовать взглянуть на все именно так? Просто попробовать? Не пытайтесь быть мужчиной, переосмыслите эту концепцию! Вы не знаете, кто вы. Всю жизнь вы стремились быть мужчиной. Они определили роль, которую вам следует играть. И вы не созданы для нее. У вас нет паразита, поедающего ваш мозг. Можете такое принять?

– Могу, ради спора.

– Этого вполне достаточно.

– Э-э… а что я должна сделать, чтобы «смотреть на мир глазами женщины»? – осторожно спросила Эвелин. – Я и сейчас чувствую себя женщиной.

– «Чувствую»! Вот именно, просто чувствую. Знаете, что такое «женская» интуиция? Это человеческий способ мышления. Его высмеивали до тех пор, пока мы автоматически не перестали ему доверять. Им пришлось так поступить – они утратили способность видеть истину интуитивно. Вижу, вам не нравится эта фраза. Она и не должна нравиться. Над ней так много смеялись, что «просвещенная женщина» вроде вас перестала верить в ее существование. Они хотят, чтобы вы так думали. Хорошо, не будем использовать слово «интуиция». Используем какое-нибудь другое. Я говорю о врожденной способности человека чувствовать истину. Мы знаем, что обладаем ею, но нас научили не доверять ей. И она была изуродована, испохаблена. У вас когда-нибудь возникало чувство, что вы правы, но причину этой уверенности вы не можете назвать, а просто знаете, что правы?

– Да, пожалуй, возникало. У большинства людей такое бывает.

«Отвергает логический довод как часть оказываемого на нее давления». Эвелин решила это проверить.

– Меня… учили, что надо применять законы логики для анализа вопроса. Правильно? И вы утверждаете, что это бесполезно, несмотря на тысячи лет опыта человечества?

– Именно так. Но это не опыт человечества. Это трюк. Это игра, очень сложная игра.

– А как же наука? В частности, биология?

– Наука – самая большая игра из всех. Вы когда-нибудь думали об этом? Вы серьезно полагаете, что великие проблемы вселенной, важнейшие истины, которым следует быть легко достижимыми, будут решены учеными, которые спорят о том, сколько нейтрино может танцевать на кончике иглы? Это змея, пожирающая собственный хвост, нечто, имеющее значение только для самое себя. Но как только вы принимаете базовые правила, то оказываетесь в ловушке. Начинаете думать, что подсчет, сортировка и нумерация вас чему-то научат. Вам нужно отвергнуть все это и посмотреть на мир новыми глазами. И вас удивит то, что вы увидите нечто, уже готовое для усвоения.

– Генетика?

– Чепуха. Вся структура генетики создана для объяснения несостоятельной позиции: есть два пола, по отдельности ни один из них ничего не стоит, но вместе они способны к размножению. Если о ней хорошенько подумать, она разваливается. Гены и хромосомы, половина от каждого из родителей: нет, нет и нет! Скажите, вы когда-нибудь видели ген?

– Я видела фотографии.

– Ха!

На тот момент этого показалось достаточно. Барбара расхаживала по палате, ошеломленная масштабом сказанного. Затем повернулась к Эвелин:

– Знаю, знаю. Я достаточно об этом размышляла. Существует этот… базовый набор предположений, согласно которому мы все живем. Мы не можем сосуществовать, не принимая большинство из них, так? То есть… я могу сказать, что не верю в… Токио, например. Что Токио не существует просто потому, что я там не была и не видела его своими глазами. Что все фильмы о Токио – хитроумные подделки. Туристические путеводители, книги, японцы – все это заговор с целью заставить меня думать, будто Токио существует.

– Полагаю, вы можете привести доводы в свою пользу?

– Конечно могу. Мы существуем, все мы, в своих головах, выглядывая из них через глаза. Общество невозможно, пока мы не поверим в полученные из вторых рук отчеты о каких-то вещах. Поэтому мы устраиваем совместный заговор, чтобы принять то, о чем нам говорят другие, если только не можем понять причину, почему нам лгут. Общество можно рассматривать как заговор безоговорочного принятия недоказуемых истин. Мы работаем над ним совместно, и мы же определяем набор истин, не требующих доказательств.

Она начала говорить что-то еще, но смолкла. Похоже, она раздумывала, следует ли продолжать. И отвлеченно взглянула на Эвелин.

Та поерзала на кровати. Солнце за окном садилось в красно-желтую дымку. И куда подевался день? Кстати, а во сколько она зашла в палату? Она не могла сказать точно. В желудке бурчало, но это ее не очень заботило. Эвелин была в восхищении. Она пребывала в своеобразной истоме – слабости, из-за которой ей хотелось лечь на кровать.

– На чем я остановилась? А, на непроверенных допущениях… Хорошо. Если мы не можем принять любую информацию, что нам говорят, мы не можем функционировать в обществе. Можно безнаказанно не принимать многое. Можно верить, что мир плоский или что не существует фотонов, черных дыр или генов. Или что Христос не восстал из мертвых. Можно уйти далеко от мнения большинства. Но если создашь совершенно новую картину мира, у тебя начнутся неприятности.

– Но опаснее всего, – отметила Эвелин, – начинать жить в соответствии с этими новыми допущениями.

– Да, да. Мне следовало быть осторожнее. Я могла сохранить это открытие при себе. Или размышлять о нем дальше. Я была уверена, понимаешь ли, но из-за своей глупости должна была получить доказательства. Должна была увидеть, сможет ли мужчина жить с отрезанной головой – наперекор всему, что утверждали все книги по медицине. Должна была понять, что им управляет – мозг или тот паразит.

Барбара ненадолго смолкла, и Эвелин задумалась, о чем бы ее спросить. Она знала, что нет необходимости о чем-либо спрашивать. Барбару прорвало, и она готова говорить часами. Но Эвелин чувствовала, что должна попытаться и направить ее.

– Я вот гадаю, – вставила она наконец, – почему тебе не понадобился второй случай. Э-э… проверка с другой стороны. Почему ты не убила еще и женщину, чтобы посмотреть…

Волосы у нее на затылке шевельнулись. Из всех возможных тем она не должна была говорить об этом, да еще с убийцей-параноиком! У нее заболело горло. Эвелин сделала усилие, чтобы не шевелить рукой, которой хотелось подняться к шее в слабой попытке защититься. «У нее нет оружия, но она может оказаться очень сильной…»

Но Барбара не подхватила эту мысль. И вроде бы не заметила замешательство Эвелин.

– Глупость! – взорвалась она. – Я повела себя глупо. Конечно, я должна была принять это на веру. Я чувствовала, что права. Я это знала. Но старая научная ориентация в конечном итоге привела меня к эксперименту. Эксперименту.

Она выплюнула это слово. Опять сделала паузу, успокаиваясь, и, похоже, вспомнила, о чем говорила.

– Убить женщину? – Она покачала головой и сухо усмехнулась: – Милочка, это стало бы убийством. Я не убийца. Эти «мужчины» уже мертвы с моей точки зрения. Их убийство – это милосердие и защитный акт. В любом случае, проведя первый эксперимент, я поняла, что на самом деле ничего не доказала. Я лишь опровергла предположение, что мужчина не может жить с отрезанной головой. И это оставляет целый набор вероятностей, понимаешь? Возможно, мозг находится не в голове. Возможно, мозг вообще ни для чего не нужен. Откуда ты знаешь, что находится внутри тебя? Ты когда-нибудь видела свой мозг? Откуда ты знаешь, что ты на самом деле не двухдюймовый карлик, сидящий в комнате управления у тебя в голове? У тебя никогда не возникало такое ощущение?

– А-а…

Барбара попала в общую болевую точку. Не в смысле карлика, который был лишь причудливым способом выразить эту мысль, а в смысле обитания в собственной голове, когда глазницы становятся окнами во вселенную.

– Правильно. Но ты отвергаешь подсознательные ощущения. А я к ним прислушиваюсь.

Свет в комнате быстро тускнел. Эвелин взглянула на голую лампочку под потолком, гадая, когда та включится. Ее охватывала сонливость, она так устала. Но ей хотелось слушать дальше. Она откинулась еще дальше на кровать и расслабила руки и ноги.

– Может, тебе стоит… – она зевнула, раскрывая рот все шире и шире, не в силах сдержаться. – Извини. Может, тебе стоит рассказать больше об этих паразитах?

– А, хорошо.

Барбара вернулась к стулу и села. Эвелин едва видела ее в тени. Она услышала поскрипывание, как у деревянных салазок кресла-качалки. Но стул не был креслом-качалкой. Он даже не был деревянным. Тем не менее силуэт Барбары двигался медленно и ритмично, а поскрипывание продолжалось.

– Я уже рассказала, что эти паразиты делают. Теперь позволь рассказать, к каким я пришла выводам насчет их жизненного цикла.

Эвелин улыбнулась. «Жизненный цикл. Конечно, он у них есть». Она облокотилась и прислонилась головой к стене за спиной. Рассказ будет интересным.

– Они размножаются асексуально, как и все прочее. Они почкуются, поскольку новые паразиты гораздо меньше взрослых. Затем врачи имплантируют их женщинам в матку, когда узнают, что те беременны, и они растут вместе с эмбрионом.

– Минутку. – Эвелин немного выпрямилась. – Почему они не имплантируют их всем детям? Почему девочкам разрешено… о, поняла.

– Да. Они нуждаются в нас. Они не могут размножаться сами по себе. Для роста им нужно тепло лона, а оно есть у женщин. Поэтому женщин, которым позволяют оставаться неинфицированными, систематически угнетают, чтобы иметь наготове покорный запас женщин для размножения. Они убедили нас, что мы не можем иметь детей, пока нас не оплодотворят, что есть самая большая ложь.

– Это так?

– Да. Взгляни.

Эвелин всмотрелась в полумрак и увидела Барбару, стоящую в профиль. Ее освещало нечто вроде мерцающего пламени свечи. Эвелин это не удивило, но ее беспокоило странное ощущение. Она скорее гадала, почему ей не любопытно.

Но прежде чем даже это эфемерное ощущение успело ее озаботить, Барбара развязала пояс на своем одеянии и дала ему упасть. На ее животе была плавная выпуклость, безошибочная ранняя беременность. Она провела по ней ладонью.

– Видишь? Я беременна. Уже четыре или пять месяцев. Точно сказать не могу, потому что у меня не было сношений более пяти лет.

«Истерическая беременность», – подумала Эвелин и стала нашаривать блокнот. Почему она не может его найти? Рука коснулась в темноте блокнота, потом карандаша. Она попыталась писать, но карандаш сломался. Сломался или согнулся?

Она опять услышала, как поскрипывают доски пола. Значит, Барбара села в кресло-качалку. Сонными глазами Эвелин поискала источник света, но не смогла его найти.

– А как у других млекопитающих? – спросила Эвелин, зевая.

– Угу. То же самое. Мне неизвестно, существует ли только один вид паразита, приспособившийся ко всем видам млекопитающих, или у каждого свой. Но самцов не существует. Нигде. Только самки и инфицированные самки.

– Птицы?

– Пока не знаю, – просто ответила Барбара. – Я подозреваю, что сама концепция полов является частью игры. Это такая маловероятная вещь. Зачем нам два пола? Одного достаточно.

«Допускает гибкость суждений», – записала Эвелин. Но нет, ничего она не написала. Блокнот опять потерялся. Барбара зарылась в кучу одеял или мехов на кровати, ощущая тепло и безопасность. Она услышала звук чего-то отодвигаемого.

В дверном окошке, призрачном в свете свечи, показалось лицо мужчины. Это был смотрящий на них санитар. Барбара ахнула и начала садиться, когда свет вокруг нее стал ярче. Послышался звук ключа, поворачиваемого в замке.

Барбара опустилась на колени возле кровати. Ее халат все еще был распахнут, а живот стал огромным. Она крепко сжала руки Эвелин.

– Самое большое разоблачение – это роды, – прошептала она.

Свет на миг всколыхнулся, и металлический скрежет дверной ручки утратил высокие тона, стал низким и растянутым, как звуки проигрывателя, теряющего скорость. Барбара обхватила голову Эвелин и прижала ее к груди. Эвелин закрыла глаза и ощутила натянутую кожу и что-то шевелящееся внутри женщины. Стало темнее.

– Боль. Почему роды должны причинять боль? Почему мы так часто умираем, воспроизводя себя? Так неправильно. Не говорю, что это нелогично – это неправильно. Так мне подсказывает интуиция. Так быть не должно. Хочешь знать, почему мы умираем при родах?

– Да, Барбара, расскажи.

Эвелин закрыла глаза и уткнулась носом в тепло.

– Это из-за яда, который они в нас вводят. – Говоря, она нежно ворошила волосы Эвелин. – Белую жидкость, отход организма. Они говорят, что эта дрянь делает нас беременными, но это ложь. Она корежит нас, даже тех из нас, в ком они не обитают. Она загрязняет лоно, заставляет нас расти слишком большими для родового канала. Когда нам приходит время родиться, девочкам и полудевочкам, мы должны проходить через проход, который был истерзан этим ядом. В результате боль, а иногда и смерть.

– Угу.

В комнате было очень тихо. За окном начали скрипеть сверчки. Эвелин еще раз открыла глаза, поискала взглядом дверь и мужчину. Не смогла их найти. Она увидела свечу на деревянном столе. А это что, камин в другой комнате?

– Но так быть не должно. Не должно. Девственное рождение совершенно безболезненное. Я знаю. И очень скоро узнаю опять. Теперь ты вспомнила, Эв? Вспоминаешь?

– Что? Я…

Она немного выпрямилась сидя, все еще держась за комфортное тепло другой женщины. Где же палата? Где бетонный пол и зарешеченное окно? Она почувствовала, как сердце начало биться чаще, и попыталась освободиться, но Барбара была сильна и тесно прижимала ее к животу.

– Слушай, Эв. Слушай, это происходит прямо сейчас.

Эв опустила ладонь на разбухший живот и ощутила движение. Барбара немного переместилась, опустила руку и достала нечто влажное и теплое, шевелящееся у нее на ладони. Она поднесла это к свету. Девственное рождение. Девочка, крохотная, всего фунт или два, которая не плачет, а с любопытством осматривается.

– Можно ее подержать?

Она всхлипнула, а потом на маленького человечка упали ее слезы. Вокруг толпились и другие люди, но она их не видела. Ей было все равно. Она была дома.

– Тебе уже полегчало? – спросила Барбара. – Можешь вспомнить, что произошло?

– Совсем немного, – прошептала Эв. – Я была… Теперь я помню. Я думала, что я была… это было ужасно. О, Барбара, это было ужасно! Я думала…

– Знаю. Но ты вернулась. Тебе нечего стыдиться. Это все еще происходит со всеми нами. Мы сходим с ума. Мы запрограммированы сойти с ума, все мы в этом инфицированном поколении. Но не наши дети. Расслабься и понянчи малышку, милая. Ты все забудешь. Это был дурной сон.

– Но он был таким реальным!

– Для той, кем ты была. Теперь ты вернулась к друзьям, и мы выигрываем сражение. Мы не можем не победить – у нас есть чрево. И с каждым днем наших детей становится все больше.

«Наших детей». Ее детей, и Барбары, и… и Карен, да, Карен. Она подняла взгляд и увидела старых друзей, которые ей улыбались. И Клару, а вот и Джун, и Лора! А там Саша со своими детьми. И… кто это? Это же…

– Здравствуй, мама. Тебе сейчас лучше?

– Намного лучше, дорогая. У меня все хорошо. Барбара помогла мне это преодолеть. Надеюсь, такое не повторится.

Она шмыгнула и вытерла глаза. Села, все еще баюкая малышку.

– Как ты ее назовешь, Барб?

Барбара улыбнулась, и Эв в последний раз увидела призрачные очертания палаты, синего халата, доктора Барроуза. Они растаяли навсегда.

– Давай назовем ее Эвелин.

От: Джона Варли

97444

Юджин, штат Орегон, Моцарт-плейс, 555

Кому: Сьюзан Эллисон, редактору «Беркли букс»

10010

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, Беркли Билдинг 1, Мэдисон-авеню

В соавторстве с П. Дж. Бизом

Холодным январским понедельником ровно через минуту после полуночи поэты объявили забастовку. В считаные часы вся стихотворная индустрия страны замерла.

Большинство американцев узнали эту новость за утренним кофе или при просмотре ранних ток-шоу по телевизору. Сто человек ходили по кругу, утаптывая снег перед Нью-Йоркской публичной библиотекой, в руках у них были плакаты с наспех нацарапанными лозунгами, и они скандировали: «Розы красные / Деньги зеленые / Мы отвергаем предложение ваше/ Оно слишком подлое».

Вашингтон пришел в замешательство. Ходили слухи, что обе стороны были уже готовы уладить разногласия. Кто-то даже говорил, что неофициальное соглашение было достигнуто, и поэтому рифмоплеты будут продолжать свою работу без контракта. А представитель Федеральной службы посредничества и примирения[18] уже ждал своего часа, чтобы выйти на сцену.

Затем незадолго до полуночи руководители компаний отказались менять свою позицию относительно предложенного им введения ограничений на импорт хайку и мантр, которые создавались с привлечением дешевой иностранной рабочей силы. Представители профсоюза спешно покинули переговоры, и через несколько часов пикеты возобновились.

Сначала никто не видел особых причин для тревоги. В ходе инвентаризации были выявлены значительные залежи стихотворных материалов. Работники поэтических хранилищ и дилеры утверждали, что можно продолжать деятельность, используя те стихи, которые уже имелись в наличии – их создали по условиям предыдущего контракта. Страна ненадолго смогла спокойно вздохнуть.

И хотя забастовки проходили повсеместно, в скором времени все внимание было приковано к городу Канзас-Сити. Местные поэты так и не вступили в профсоюз, и аналитики сходились во мнении, что, если «Поэтическая столица Америки» продолжит свою работу, это позволит переломить профсоюзу хребет.

В течение дня операторы с разных телеканалов осаждали ворота большого поэтического предприятия компании «Холлмарк»[19]. Профсоюз придумал короткие лозунги и речовки для трехсот бастующих. Особенно прессе понравились шесть плакатов, которые все вместе складывались в следующие строки: «Замена может / Еще хуже стать / Нашим стихам / Замену / Вам не сыскать. / «Бурма-шейв»[20].

К вечеру к большим воротам поэтического предприятия «Холлмарк» стали стекаться труженики второй смены, а работники первой смены направились к своим машинам. Пикетирующие, которых было намного меньше, оказались в центре этой толпы. Люди вели себя неспокойно, казалось, что в любой момент может начаться побоище. Когда с одной стороны кто-нибудь выкрикивал пылкий дифирамб, другая отвечала ему не менее остроумной каталектикой[21]. Полицейский отряд, вызванный для разгона демонстрации, был приведен в состояние боевой готовности.

Затем Онуса Трончи – президента местного профсоюза – водрузили себе на плечи два крепких стихоплета, еще несколько часов назад бывшие членами профсоюза водителей-дальнобойщиков, с которым был объединен поэтический профсоюз. Пронзительным, дрожащим от возбуждения голосом Трончи экспромтом зачитал свой «Сонет рабочих», которому в скором времени суждено было стать знаменитым:

Сонет произвел сногсшибательный эффект. Некоторые сравнивали его с драматичной импровизированной балладой Сирано в зрительном зале Бургундского отеля[22], другие – с речью Марка Антония на похоронах Цезаря[23]. Критики лишь презрительно усмехались подобным оценкам, но вторая смена так и не явилась за свои рабочие столы на предприятии «Холлмарк». В течение нескольких часов массивные печатные станки выпускали открытки без поздравительных стихотворений, а затем и вовсе остановились.

На следующий день в новостях сообщили о том, что поэты затеяли все это всерьез и надолго и что они не боятся играть жестко.

Большинство потребителей надеялись, что возникший в результате забастовки дефицит можно будет ликвидировать с помощью местных библиотек. Но ничего подобного не случилось. В последующие месяцы поэты организовали секретные группы, которые смели литературу с библиотечных полок по всей Америке. Как впоследствии удалось доказать, некоторые оформили на себя по две тысячи книг. Разумеется, это невозможно было устроить без внутренней поддержки. Были опрошены сотни сочувствующих библиотекарей… и некоторые из них сами оказались членами профсоюза.

Но дело было сделано, и голодная до стихов нация лишилась доступа к выпущенным ранее поэтическим сборникам. Поэты поклялись, что не вернут книги до тех пор, пока не завершится забастовка. На первой странице «Washington Post» появилась фотография с пустыми полками в разделах «Литература» и «Американская литература» в Библиотеке Конгресса. Рядом можно было увидеть фото одинокого и несчастного сборника стихов Э. Э. Каммингса, который по ошибке попал в раздел «Грамматика и пунктуация» в филиале библиотеки в Цинциннати.

Президент объявил, что берет время для размышления до следующего понедельника, когда, по его словам, он ожидает, что противоборствующие стороны снова сядут за стол переговоров. Затем он пригрозил уволить каждого поэта, находящегося на государственной службе, если она или он не вернется к понедельнику на свое рабочее место. Он продолжал нелестно отзываться о людях, которые берут в библиотеках книги и не возвращают их вовремя. И назвал этот поступок антиамериканским. Многие американцы были с ним в этом солидарны.

К концу недели начали ощущаться экономические последствия забастовки.

Пять маленьких библиотек при художественных колледжах закрыли свои двери после занятий в пятницу. К середине следующей недели их численность выросла до пятнадцати. В государственных школах стали заменять самостоятельное прочтение книг на уроки литературы.

Участники мюзикла «Кошки» устроили коллективный кошачий протест. Они вышли на него, все до последнего кота. Старик Дьютерономи и Рамплтизер выступили от их лица и поклялись, что не покинут пикет до того момента, пока не завершится забастовка.

Журнал «The New Yorker» объявил, что после следующего еженедельного выпуска они приостанавливают публикации. Большинство его сотрудников уже вышли на пикеты. Новые поэтические материалы прекратили поступать, и это приводило к возникновению брешей в издании, которые руководству просто нечем было заполнить. Другие крупные журналы страны не пострадали… «что лишь доказывает нашу точку зрения», – заявляли лидеры протестующих.

К субботнему ланчу завсегдатаи китайских ресторанов стали обнаруживать, что печенья с предсказаниями пустые. Писатели тоже вышли на забастовку, чтобы проявить солидарность с братьями по перу.

Детские сады и ясли опустели, ведь в них больше не читали детских стишков. Некоторые все еще продолжали работать за счет плохоньких виршей, сочиненных их сотрудниками, но многие закрылись, и это вызвало цепную реакцию во всей экономике. Работающие матери тщетно пытались найти альтернативу. За одну ночь в стране появились миллионы детей, которых оставляли без надзора.

Свадьбы, дни рождения, юбилеи… так или иначе, забастовка затронула все эти праздники. Но два вида государственных учреждений пострадали особенно сильно и в очень короткие сроки. Речь шла об американских больницах и моргах.

Как же унизительно было присылать больным и травмированным людям открытки с банальностями вроде «Поправляйся скорей!». Многие предпочитали отказаться от открыток с текстом и ограничиться цветами и визитками. При этом отправители и получатели испытывали одинаковую неловкость. Посылать же бывшие в употреблении стихи людям, которые недавно потеряли родных… было просто немыслимо.

Некоторые решались на отчаянный шаг и сами пытались выразить свои чувства на пустых открытках. В скором времени все газеты начали публиковать эти совершенно никчемные примеры.

«Нам приходится признать, – говорилось в редакционной колонке «New York Times», – что наши люди никогда не отличались четкостью формулировок. Кто в этом виноват? Слабая система образования, тлетворное влияние телевидения, пренебрежительное отношение к своему языку в целом? В данный момент это уже не имеет значения. Америка стала посмешищем в глазах всего мирового литературного сообщества. Такого поражения мы не знали со времен развития космической программы. Мы не смогли наделить наш язык красотой, чувством, вдохновенностью… иными словами, поэзией. Мы призываем наших лидеров уладить все разногласия, завершить забастовку и вернуть к работе наших стихотворцев».

Но этот призыв так и не был услышан. Руководители предприятий, помня о недавних победах над авиадиспетчерами и профессиональными игроками в футбол, отказывались сесть за стол переговоров с лидерами поэтов. Бастующие также ужесточили свои требования. В дополнение к ограничениям на импорт и возможности чаще и больше публиковаться в крупных журналах, профсоюз теперь требовал создать свою церемонию награждения наподобие «Оскара» и демонстрировать его по телевидению. Также они настаивали на увеличении гонораров.

В ответ на обвинения, что вся его деятельность была лишь циничной уловкой для выколачивания денег, Теодор Станс – президент местного профсоюза района Квинс в Нью-Йорке – зачитал в телешоу «Лицом к нации» свое стихотворение:

Не волнуйся. Все под контролем.

Я знаю, как ты себя чувствуешь. Ты просыпаешься в одиночестве в незнакомой комнате, встаешь, озираешься по сторонам и вскоре обнаруживаешь, что обе двери заперты снаружи. Одного этого достаточно, чтобы вызвать у человека беспокойство, особенно если ты изо всех сил стараешься вспомнить, как здесь очутился, но не можешь этого сделать.

А тут еще… это чувство. Я знаю, ты испытываешь его сейчас. Мне много о чем известно, и я расскажу тебе обо всем по ходу дела.

К примеру, я знаю следующее:

Если ты сядешь, положишь это письмо на стол, где его недавно обнаружил, и начнешь медленно и глубоко дышать, считая при этом до ста, то почувствуешь себя лучше.

Я тебе обещаю.

Сделай это прямо сейчас.

Видишь, я был прав? Тебе действительно стало лучше.

Но, к сожалению, это ненадолго.

Мне бы очень хотелось облегчить для тебя эту ситуацию, но это невозможно, хотя, поверь мне, было испробовано уже много способов. Итак, что мы имеем:

Сейчас не 1986 год.

Тебе не двадцать пять лет.

Текущая дата

Январь Февраль Март Апрель Май

Июнь

Джозеф Харди с тоской взирал на руины своей избирательной кампании в Конгресс. Дело было ранним утром в среду в ноябре. Мысль о том, что нет страшнее унижения, чем быть отвергнутым десятками тысяч людей, не оценившими твоих идеалов, не давала Харди покоя.

Почти целый год он целовал детишек, жевал резиновую курицу, заедая ее вагонами «Маалокса», обивал десятки тысяч порогов, пожимал сотни тысяч рук, оказался на грани развода, и вот такой итог – он остался один в большом пустом зале, заваленном раздавленными сигаретными бычками и красно-бело-синими флажками, свисавшими до самого пола. Таблички «ГОЛОСУЙТЕ ЗА ХАРДИ!», приколоченные гвоздями к узким рейкам, лежали сваленные в груду, как винтовки конфедератов после сражения при Аппотаматтоксе[27]. В углу в оцинкованных ведерках, заполненных растаявшим льдом, стояли две дюжины бутылок дешевого калифорнийского шампанского, которые так и не были открыты.

И в этот самый момент крушения всех надежд – а такие моменты бывали с ним уже не раз – и появился дьявол. Харди сразу понял, что перед ним Сатана, хотя вид у него был ничем не примечательный, и возвестили о его прибытии отнюдь не фанфары, а возмущенное повизгивание фракции сдувшихся воздушных шариков под его ногами.

Сатана остановился неподалеку от сидящего Харди, какое-то время молча смотрел на него, а затем медленно кивнул.

– Ну, Джо, – тихо проговорил он. – Что скажешь?

– Издеваешься, что ли?

Дьявол только покачал головой и выжидающе посмотрел на него.

– Начнем с того, что я вообще не хотел этим заниматься. Меня уговорили. Сказали, что Хаггерти слишком постарел. И не важно, что два года назад он одержал победу в этом округе, набрав семьдесят процентов голосов. «Новое лицо – вот что нам нужно, Джо, молодое лицо».

Это лицо с улыбкой глядело на дьявола и Джона Харди с сотен предвыборных плакатов, расклеенных по стенам. Лицо было привлекательным, чем-то отдаленно напоминающим Кеннеди; глубокомысленным, но, к счастью, не до такой степени, как у Стивенсона[28]. На Харди были очки в роговой оправе, такие в колледжах обычно носят преподаватели по экономике, коим он, собственно, и являлся. И у него были хорошие зубы.

– Не надо врать мне, Джо, – сказал Сатана. – Еще вчера ты этого хотел. Мы все видели твое лицо, когда выяснилось, что ты лидируешь по предварительным результатам. Ты еще ничего в жизни не желал так сильно, как этого.

Харди закрыл лицо руками и долго тер его. Затем он с измученным видом снова поднял голову.

– Поговори со мной, – попросил он.

Когда три часа спустя самолет подлетел к аэропорту О’Хара, уже было темно. Над замерзшим взлетно-посадочным полем кружили белые вихри снега. Снегоуборочные бригады успевали расчищать только одну полосу. Самолеты выстроились в очередь на посадку до самого Нью-Джерси. Рейсы перенаправляли в Сент-Луис, Кливленд, Дейтон и другие города, куда не особенно-то хотелось лететь даже тем, кто туда направлялся.

«Боинг-727» плюхнулся на обледеневшую полосу с грацией толстухи на коньках, качнулся влево, но затем, когда нос опустился и заработал реверс тяги двигателя, все-таки выровнялся. После этого самолет минут тридцать еще рулил по полю.

Когда наконец подвезли телескопический трап и погасло табло «Застегнуть ремни», Питер Мейерс встал. В ту же секунду его толкнул обратно на кресло здоровенный мужчина, сидевший в кресле через проход. Кто-то наступил ему на ногу.

Мейерс предпринял еще одну попытку подняться и потянулся к ручной клади, находившейся у него под сиденьем. Он дернул за ручку, но сумка за что-то зацепилась. Сзади его постоянно теснили, он пнул сумку ногой и едва не упал на мужчину, занимавшего место В и ожидавшего, пока Мейерс выйдет. Он снова дернул за ручку и услышал звук, означавший, что на дорогой коже появилась новая глубокая царапина.

Едва он поднял глаза, как прямо в лицо ему с полки над головой полетел грязный брезентовый рюкзак. Откуда ни возьмись возникла еще более чумазая рука, схватила рюкзак за лямку, и он исчез среди сгрудившихся тел. Мейерс заметил неопрятного вида мужчину с бородой. «Как этот человек попал на борт самолета? – удивился он. – Или билеты теперь обменивают на продуктовые талоны?»[46]

Достав свой портфель и сумку с ноутбуком, Мейерс повесил их себе на плечо. Через десять минут он добрел до шкафа в носовой части самолета, где измученная стюардесса помогала пассажирам отыскивать их чехлы для одежды. Мейерс нашел свой, схватил его и тоже повесил на плечо. Затем, переваливаясь с ноги на ногу, он повернулся и направился к трапу. По дороге у выхода он поцарапал голень о сложенную сумку на колесиках с клюшками для гольфа. В конце концов он все-таки пробрался к трапу и направился в аэропорт О’Хара.

О’Хара. ORD. В снежную ночь с единственной работающей взлетно-посадочной полосой аэропорт напоминал один из последних кругов ада. Шаркая ногами, Мейерс брел по залу вместе с несколькими миллионами других потерянных душ, которым нужно было успеть на стыковочные рейсы. Те, кто оставил всякую надежду – по крайней мере, надежду улететь этой ночью, – сидели, ссутулившись на креслах или на полу у стен, или просто дремали стоя.

Регистрация на стыковочные рейсы в О’Хара происходила не в темных закоулках, где за наличку тебе предложат маленькие пакетики с сомнительным содержимым, а в конце бесконечных очередей, извивающихся, как змеи, окруженных с обеих сторон желтыми брезентовыми лентами, которые были натянуты между столбиками из нержавеющей стали и освещенных лампами такими же теплыми и по-домашнему уютными, как в операционной. Мейерс нашел нужную очередь и встал в ее хвосте. Через десять минут он подвинул носком ботинка свой чехол для одежды, сумку ручной клади, портфель и сумку с ноутбуком всего на три фута. Еще через десять минут он сделал то же самое. Ему захотелось есть.

Когда он дошел до стойки с билетами, ее сотрудница сказала, что он пропустил свой стыковочный рейс домой и сегодня ночью других рейсов не будет.

– Однако, – заметила она, с хмурым видом уставившись на монитор своего компьютера, – у меня есть одно свободное место на рейс до Атланты. Там вы сможете утром пересесть на нужный вам рейс. – Она подняла глаза и улыбнулась.

Мейерс взял переписанный билет. Выход на посадку был по меньшей мере в трех милях от того места, где он находился. Взвалив на плечи свою ношу, он отправился искать еду.

Все было закрыто, кроме одной забегаловки у зоны выхода на посадку. Профсоюзы сотрудников аэропорта бастовали. Меню на стене было закрыто куском оберточной бумаги, на которой от руки было написано: «Хот-доги – 4$, кола – 2$. Кофе нет». За прилавком стояли двое изможденных сотрудников: женщина за пятьдесят с клоками седых волос, торчавшими из-под бумажной кепки, и латинос двадцати с небольшим лет в фартуке, заляпанном горчицей и кетчупом.

Когда Мейерс был еще на приличном расстоянии от них, буфетчик неожиданно бросил свои щипцы для хот-догов, сорвал с головы кепку и смял ее в маленький шарик.

– Хватит с меня этого дерьма! – закричал он. – Я ухожу! No mas![47]

Продолжая кричать что-то по-испански он бросился к двери позади прилавка. Женщина позвала его по имени, а звали его Эдуардо, но мужчина никак не отреагировал на ее слова. Он нажал на красный поручень на двери пожарного выхода и под рев сигнализации помчался вниз по лестнице.

Сквозь окно Мейерс успел разглядеть, что латинос был маленьким и крепким, к тому же хорошим бегуном. Он выскочил из здания и устремился прочь. Где-то внизу появились двое охранников аэропорта в форме и с пистолетами в руках. Эдуардо уже скрылся из вида. Охрана продолжала прибывать. Блеснули вспышки. Выстрелы? Из-за шума самолетных двигателей Мейерс не мог понять. Он поежился и снова повернулся к прилавку с закусками.

В очереди перед ним было еще десять человек, когда объявили посадку на рейс до Атланты. Впереди оставалось всего три человека, когда объявление прозвучало повторно. Седовласая женщина, все еще расстроенная из-за бегства Эдуардо, всучила ему хот-дог и пролила треть колы на прилавок, в эту минуту через громкоговоритель прозвучало еще одно объявление. Мейерс поспешил к сервировочному столику. Там не было ни лука, ни специй. Он выдавил немного горчицы из пластикового пакета, причем половина вылилась на его бежевое пальто. Ругаясь и вытирая горчицу салфеткой, Мейерс откусил кусочек хот-дога. Он оказался едва теплым с одной стороны и холодным – с другой.

Отхлебнув колу и с трудом проглотив холодную сосиску и черствую булку, Мейерс поспешил на посадку. Через телескопический трап – на «Боинг-727». Большинство пассажиров уже сидели, только некоторые отчаянно пытались втиснуть свои вещи на верхние полки для багажа. Мейерс добрался до места 28 В. На кресле 28 С сидела женщина, весившая фунтов триста, причем основной вес приходился на бедра. На месте 28 А расположился мужчина, чей вес приближался к тремстам пятидесяти, а все его лицо блестело от пота. Мейерс в отчаянии осмотрелся по сторонам, хотя уже знал, что это последнее, самое последнее место в самолете.

Женщина злобно зыркнула на него, когда вставала, чтобы пропустить. Мейерс убрал ручную кладь под сиденье, затем открыл верхнюю полку. Места там оставалось разве что для кошелька. Следующий отсек был таким же забитым. Стюардесса взяла его портфель и ноутбук и быстро ушла куда-то.

Мейерс протиснулся на свое место. Леди расплылась в своем. Мейерс почувствовал, как сжимаются его ребра. Справа пахнуло тошнотворным фиалковым парфюмом. Слева на него обрушилась волна затхлого ужаса.

– Это мой первый полет, – поведал толстяк.

– Да неужели? – спросил Мейерс.

– Мне так страшно.

– Не нужно бояться. – Толстая леди порылась в сумочке, извлекла оттуда пачку салфеток, а затем высморкалась так громко, что этим звуком смогла бы напугать даже моржа. Проделав все это, она скомкала свой омерзительный носовой платок и бросила его на ботинок Мейерса.

Их отбуксировали хвостом вперед, потом они долго катались по полю, потом ждали часа два, затем снова ездили по полю, к этому времени самолет покрылся льдом, и они еще час жали, пока его очистят. Словами не передать, как долго все это длилось. Наконец они все же поднялись в воздух. Толстяка сразу же вырвало в маленький белый пакет.

Я очнулся, разбуженный сигналом тревоги, неслышно вибрировавшим у меня в голове. Обычно он не смолкает, пока не сядешь, поэтому я сел. Повсюду в неосвещенной комнате по одному и по двое спали члены группы захвата. Я зевнул, почесал ребра и похлопал Джина по волосатому боку. Он повернулся. Хватит романтического забытья.

Протерев глаза, чтобы окончательно проснуться, я вытянул руку и поднял с пола протез, пристегнул его и закрепил, потом побежал вдоль коек к оперативному пункту.

В темноте светился информационный монитор: ««Сан-Белт эйрлайнз», рейс 128, Майами – Нью-Йорк, 15 сентября 1979 года». Мы ждали этого в течение трех лет. Я должен был бы чувствовать себя счастливым, но кто может так себя чувствовать, будучи разбуженным посреди глубокого сна?

Лайза Бостон, что-то пробормотав, прошла мимо меня, направляясь в комнату предстартовой подготовки. Я пробормотал что-то в ответ и последовал за ней. Вокруг зеркал зажглись лампочки, и я на ощупь пробрался к одному из них. Позади нас топталось еще три человека. Я сел и подключился к системе. Наконец-то можно было откинуться назад и закрыть глаза.

Но ненадолго. Шевелись! Я выпрямился, как только бурда, которую я использовал в качестве крови, была замещена высокозаряженным топливом. Оглядевшись, увидел идиотские ухмылки. Вокруг стояли Лайза, Пинки и Дэйв. У дальней стены Кристабел уже медленно вращалась перед аэрографом, принимая окраску человека европеоидной расы. Мы с ней составляли отличную команду.

Открыв ящик стола, я принялся за предварительную работу над своим лицом. Каждый раз этой работы становилось все больше. Переливание – не переливание, но похож я был на смерть. Правого уха теперь не было совсем. Губы больше не смыкались, десны оставались постоянно обнаженными. Неделю тому назад у меня во сне отвалился один палец. Ну и что из того?

Пока я работал, один из экранов над зеркалом засветился. Улыбающаяся молодая женщина, блондинка, высокий лоб, округлое лицо. Крупный план. Бегущая внизу строка гласила: «Мэри Катрина Сондергард, родилась в Трентоне, Нью-Джерси, возраст в 1979 году – 25 лет». Детка, это твой счастливый день.

Компьютер убрал кожу и мышцы с ее лица, чтобы показать мне строение черепа, стал поворачивать его, демонстрируя поперечные сечения. Я изучал сходства со своим собственным черепом, отмечал различия. Неплохо, кое-что даже лучше, чем то, что мне попадалось раньше.

Я собрал челюсть, воспроизведя небольшую расщелину между верхними резцами. Вязкая масса для слепков заполнила мой рот, округлив щеки. Из дозатора выпали контактные линзы, я их вставил. Носовые вкладыши расширили мои ноздри. Уши неважны, их скроет парик. Я натянул на лицо заготовку маски из особой массы, имитирующей плоть, и подождал, пока она впитается. Потребовалась всего минута, чтобы вылепить лицо в совершенном соответствии. Я улыбнулся самому себе. Как чудесно иметь губы!

В узле выдачи что-то щелкнуло, и из прорези мне на колени выпали светлый парик и полный комплект одежды. Парик был только что от стилиста. Я надел его, потом натянул колготки.

– Мэнди? Ты получил профиль Сондергард?

Я не поднял головы: голос был мне знаком.

– Роджер?

– Мы засекли ее возле аэропорта. Сможем сделать так, чтобы ты проник внутрь еще до взлета, так что ты будешь джокером.

Я застонал и, подняв голову, скользнул взглядом по лицу на экране. Элфреда Балтимор-Луисвилл, начальник оперативной группы: безжизненное лицо, узкие щелочки вместо глаз. А чего ожидать, если все мускулы мертвы?

– Хорошо. – Берешь что дают.

Она отключилась, и следующие две минуты я потратил на одевание, одновременно наблюдая за мониторами. Я запоминал имена и лица членов экипажа плюс некоторые известные факты о них. Потом поспешно вышел и догнал остальных. Время, затраченное с момента первого сигнала тревоги, – двенадцать минут семь секунд. Надо было поторапливаться.

– Проклятый «Сан-Белт», – проворчала Кристабел, подтягивая бюстгальтер.

– По крайней мере, теперь они не носят высоких каблуков, – заметил Дэйв. – Годом раньше нам пришлось бы балансировать по проходу на почти восьмисантиметровых каблуках.

На всех нас были короткие розовые платья-рубашки в сине-белую диагональную полосу спереди, на плечах – подобранные под цветовую гамму сумки. Я суетился, пытаясь закрепить булавкой на голове смешную маленькую женскую шляпку.

Мы трусцой побежали в пункт оперативного управления и выстроились один за другим у шлюзных ворот портала. Теперь все зависело уже не от нас. Мы могли только ждать, когда ворота откроются.

Я стоял первым, в метре от тамбура, отвернувшись: при виде его у меня кружилась голова. Вместо этого я смотрел на карликов, сидевших на своих кронштейнах в желтом свете, лившемся с экранов. Никто из них не посмотрел на меня в ответ. Они нас очень не любят. Я их тоже не люблю. Они все сморщенные и изможденные. Для них наши толстые руки, зады и груди выглядят укором, напоминанием о том, что «похитители» едят в пять раз больше, чем они, чтобы сохранять презентабельный вид для маскарада. А между тем мы продолжаем гнить. И когда-нибудь я тоже буду сидеть на кронштейне. В один прекрасный день и в меня, выпустив внутренности наружу, вмонтируют кронштейн, и от моего тела не останется ничего, кроме вони. Да пошли они!

Пистолет я зарыл в сумочке под ворохом бумажных платков и тюбиков помады. Элфреда наблюдала за мной.

– Где она сейчас? – спросил я.

– В своем номере в мотеле. Она была там одна с десяти вечера до двенадцати часов дня вылета.

Вылет – в час пятнадцать. Времени у нее оставалось впритык, поэтому она должна будет торопиться. Это хорошо.

– Можешь подловить ее в ванной комнате? А лучше всего в самой ванне.

– Мы над этим работаем. – Элфреда кончиком пальца начертила на безжизненных губах подобие улыбки. Она знала, как я «люблю» действовать, и всегда говорила: бери что дают. Но спросить-то никогда не помешает. Люди беззащитнее всего, когда лежат, вытянувшись, по шею в воде.

– Вперед! – скомандовала Элфреда.

Я переступил порог, и все сразу пошло не так.

Я вошел не с той стороны, из двери ванной, очутился лицом к спальне, обернулся и сквозь дымку портала увидел Мэри Катрину Сондергард. Мне было не добраться до нее иначе, чем шагнув назад. Я даже не мог выстрелить, чтобы не задеть кого-нибудь на той стороне.

Сондергард стояла у зеркала – худшая позиция из всех. Мало кто может быстро узнать себя в другом, но у нее перед глазами сейчас рядом были и собственное, и мое отражения. Увидев меня, она вытаращила глаза. Я отступил в сторону, выйдя из поля ее зрения.

– Какого черта проис… Эй! Кто там, черт возьми?!

Я запомнил звучание ее голоса: его бывает труднее всего правильно воспроизвести.

Судя по всему, она была не столько напугана, сколько удивлена. Моя догадка оказалась верной. Обернувшись полотенцем, она вышла из ванной, пройдя сквозь портал так, словно его и не было, – впрочем, его там и не было, поскольку он работал только в одну сторону.

– Господи Иисусе! Что вы делаете в моей… – В такие моменты у человека не находится слов. Она понимала, что должна что-то сказать, но что? Простите, не вас ли я видела в зеркале?

Я надел на лицо одну из своих самых очаровательных «стюардесских» улыбок и протянул руку.

– Простите за вторжение. Я сейчас все объясню. Видите ли, я… – Я ударил ее в висок, она зашаталась и тяжело рухнула. Полотенце распахнулось и упало на пол. – … подрабатываю здесь себе на учебу.

Она начала было вставать, так что пришлось мне своим искусственным коленом нанести ей удар в подбородок. На этот раз она осталась лежать.

– Черт, настоящая кровь! – прошипел я, вытирая разбитые костяшки. Но времени не было. Я встал на колени рядом с ней, пощупал пульс. Очнется, но, боюсь, я расшатал ей несколько передних зубов. Я замешкался на несколько секунд. Бог ты мой, так выглядеть без макияжа, безо всех этих протезов! Ее вид рвал мне сердце.

Я подхватил ее под мышки и колени и отнес к порталу. Она была как мешок с вареными макаронами. Кто-то с той стороны просунул руки, схватил ее за ноги и дернул. До свидания, милая! Не хочешь ли совершить долгое путешествие?

Я сел на ее кровать, чтобы отдышаться. У нее в сумочке лежали ключи от машины и сигареты. Настоящий табак – на вес крови. Я прикурил шесть штук, считая, что имею право посвятить себе пять минут. Комната наполнилась сладким дымом. Таких сигарет уже больше не делают.

Взятый напрокат в «Херце» седан стоял на парковке мотеля. Я сел в него и помчался в аэропорт, глубоко вдыхая воздух, богатый углеводородами. Дорога была видна на сотни метров вперед. От такой перспективы у меня чуть не закружилась голова, но именно ради подобных моментов я и жил. Невозможно объяснить, каково это – очутиться в дотехнологичном мире. Солнце, огромный желтый шар, неистово светило сквозь дымку.

Другие стюардессы уже поднимались на борт. Некоторые из них знали Сондергард, поэтому я старался как можно меньше говорить, сославшись на похмелье. Они восприняли это с пониманием, посмеиваясь и делая шутливые замечания. Очевидно, это было вполне в ее стиле. Погрузившись в «Боинг-707», мы стали ждать прибытия баранов.

Пока все шло гладко. Четверо наших бойцов на другой стороне выглядели как однояйцевые близнецы тех женщин, с которыми сейчас работал я. Мне ничего не оставалось, кроме как исполнять обязанности стюардессы до самого взлета. Я надеялся, что больше накладок не будет. Одно дело инвертированный портал для входа джокера в комнату мотеля, другое – «Боинг-707», летящий на высоте шести тысяч метров над землей…

Самолет был практически полон, когда стюардесса, которую должна была изображать Пинки, закрыла передний входной люк. Мы вырулили на взлетную полосу – и вот уже оказались в воздухе. Я стал принимать заказы на напитки в салоне бизнес-класса.

Бараны были обычным для 1979 года сборищем. Все как один толстые, развязные и не отдающие себе отчета в том, что живут в раю, чувствуя себя в нем как рыба в воде. А что бы вы сказали, дамы и господа, о путешествии в будущее? Нет? Вообще-то я не удивлен. А что, если я вам сообщу, что этот самолет направляется в…

Как только мы достигли крейсерской высоты, моя рука ощутила телеметрический сигнал. Я сверился с индикатором под своими часами «Леди Булова» и посмотрел на дверь одного из туалетов. По самолету прошла волна вибрации. Черт, не так быстро!

Портал находился там. Я поспешно вышел и сделал знак Дайане Глисон, которую должен был изображать Дэйв, пройти в переднюю часть самолета.

– Ты только посмотри на это, – сказал я с отвращением.

Она собралась было войти в туалет, но остановилась, увидев там какое-то зеленое свечение. Я приставил ногу к ее заднице и толкнул. Отлично. Дэйв появится здесь, как только услышит ее голос. А ей только и останется, что кричать, когда она там осмотрится вокруг…

Дэйв прошел через портал, поправляя дурацкую шляпку на голове. Должно быть, Дайана сопротивлялась.

– Сделай вид, что тебе противно, – прошептал я.

– Какой бардак, – сказал Дэйв, выходя из туалета. Он очень хорошо копировал речь Дайаны, немного не хватало лишь акцента. Но скоро это станет не важно.

– Что там такое? – Это была одна из стюардесс туристского салона.

Мы расступились, чтобы она могла посмотреть, и Дэйв втолкнул ее внутрь. Из портала вместо нее очень быстро появилась Пинки.

– Мы немного опаздываем, – сказала она. – На той стороне потеряли пять минут.

– Пять?! – с негодованием взвизгнул Дэйв-Дайана.

Я почувствовал то же самое. Ведь нам предстояло обработать сто три пассажира!

– Да. Они потеряли управление после того, как ты втолкнул мою «двойницу». Именно столько времени потребовалось, чтобы перестроиться.

Это было вполне обычным делом. Время течет по-разному по ту и по эту стороны портала, хотя и тут, и там всегда поступательно – от прошлого к будущему. Как только мы приступили к операции захвата – это случилось в тот момент, когда я вошел в комнату Сондергард, – уже никак нельзя было вернуться назад ни с той, ни с этой стороны. Здесь, в 1979-м, мы имели девяносто четыре минуты, и ни минутой больше, чтобы все завершить. На той стороне никогда не держат портал открытым дольше трех часов.

– Сколько времени прошло с момента подачи тревоги до того, как ты вышел через портал?

– Двадцать восемь минут.

Это было плохо. Только на то, чтобы подогнать внешность марионеток-двойников, потребуется по меньшей мере два часа. При условии, что отставаний больше не будет, мы только-только могли уложиться в это время. Но отставания случаются всегда. Я поежился при мысли о том, что нам предстояло, и сказал:

– Тогда времени на игры больше нет. Пинки, иди в туристский салон и позови сюда обеих стюардесс. Скажи, чтобы приходили по одной, что у нас здесь возникла проблема. Ну, ты знаешь свою роль.

– Поняла тебя. Едва сдерживаю слезы. – Она поспешила в хвостовую часть.

И сразу же появилась первая стюардесса. Ее фирменная «сан-белтовская» улыбка была приклеена к лицу, но сейчас ей станет не до улыбок. О господи, вот и все!

Я взял ее за локоть и втянул за занавеску, отделявшую служебный отсек. Она тяжело дышала.

– Добро пожаловать в сумеречную зону, – произнес я и приставил пистолет к ее голове. Она начала оседать, я поймал ее. Пинки и Дэйв помогли мне протолкнуть ее через портал.

– Зараза! Эта чертова штука мигает.

Пинки была права. Зловещий знак. Но зеленое свечение стабилизировалось у нас на глазах, хотя кто знает, с каким отставанием на той стороне. Из-за занавески вынырнула Кристабел.

– Опаздываем на тридцать три, – сказала она.

Не было никакого смысла вслух говорить о том, о чем мы все подумали: дело плохо.

– Иди обратно в туристский салон, – скомандовал я. – Демонстрируй бодрость, улыбайся каждому, можешь даже чуточку переиграть, поняла?

– Заметано, – ответила Кристабел.

Остальных мы обработали быстро, без происшествий. Времени что-либо обсуждать уже не было. Через восемьдесят девять минут рейс 128 должен был разлететься по поверхности горы, независимо от того, успеем мы выполнить свою работу или нет.

Дэйв пошел в кабину пилотов следить, чтобы те не доставили нам неприятностей. Нам с Пинки достался первый класс, Кристабел и Лайзе – туристский. Мы использовали стандартную модель – «кофе, чай или молоко?» – полагаясь на собственную быстроту и их инертность.

Я склонился над двумя сиденьями в первом ряду слева.

– Как вам нравится полет? – Пух-пух. Два нажатия на курок, дуло приставлено прямо к голове, остальные бараны ничего не видят и не слышат.

– Привет. Я – Мэнди. Летите за мной. – Пух-пух.

Стоя на полпути к пищеблоку, за нами с любопытством наблюдали несколько человек. Но, чтобы начать действовать, людям нужно нечто более определенное. Один баран в заднем ряду встал, и я ему влепил. К тому времени в живых оставалось только восемь пассажиров. Я покончил с улыбками и быстро сделал четыре выстрела подряд. Пинки разделалась с остальными. Мы раздвинули занавеску – как оказалось, вовремя.

В конце туристского салона начинался шум, притом что шестьдесят процентов баранов уже были обработаны. Кристабел взглянула на меня, я кивнул.

– Эй, ребята, – заорала она. – Я хочу, чтобы вы все успокоились и послушали меня. А ну, вы, олухи, заткнитесь, пока я не прекратила весь этот бардак.

Шок от таких речей парализовал всех, и это подарило нам немного времени. Мы образовали стрелковую цепь поперек салона и, придерживаясь за спинки кресел, прицелились в сбитое с толку стадо из тридцати баранов. Одного вида оружия достаточно, чтобы внушить страх любому, кроме разве что какого-нибудь безрассудного храбреца. По сути дела, стандартный станнер[51] – это всего лишь пластмассовая коробочка с двумя аккумуляторными пластинами, разведенными на пятнадцать сантиметров. В нем недостаточно металла, чтобы под его угрозой совершить угон самолета. И для всех людей, начиная с каменного века и вплоть до 2190 года, он похож на оружие не больше, чем шариковая ручка. Поэтому отдел технического оборудования «оживляет» их, упаковывая в пластиковый корпус, придающий им вид настоящих бластеров, как у Бака Роджерса[52], с дюжиной всяких кнопок и огоньков, которые постоянно мигают, и стволом, похожим на кабанье рыло. Едва ли кто-нибудь из баранов когда-либо видел такое.

– Мы находимся в серьезной опасности, и времени почти не осталось. Вы все должны делать то, что я вам скажу, и тогда сможете спастись.

Нельзя давать им время на раздумья, нужно опираться на свой статус Голоса власти. Ситуация для них все равно не имеет смысла, как бы ее ни объяснять.

– Минуточку, я думаю, вы обязаны нам…

Бортовой адвокат выискался. Я мгновенно принял решение, нажал крючок пуска петарды на своем ружье и «убил» его. Ружье издало звук, похожий на звук летающей тарелки, страдающей геморроем, плюнуло искрами и маленькими струями пламени и послало зеленый лазерный палец к его лбу. Он упал.

Все это, разумеется, было имитацией, но произвело впечатление.

И в то же время это было чрезвычайно рискованно. Мне пришлось выбирать между паникой, которая возникла бы, если бы этот олух заставил их задуматься, и паникой, которую могла вызвать вспышка от выстрела. Но когда человек ХХ века начинает говорить о своих «правах» и о том, что ему кто-то что-то «должен», ситуация может вырваться из-под контроля. Это заразно.

Сработало. Началась стрельба, люди стали нырять за кресла, но никакого бунта не случилось. Мы могли справиться со всеми, однако, если мы хотели завершить захват, нам нужно было, чтобы некоторые из них оставались в сознании.

– Вставайте. А ну, вставайте, лодыри! – вопила Кристабел. – Он всего лишь оглушен. Но я действительно убью первого, кто меня ослушается. Поднимайтесь на ноги и делайте то, что я велю. Сначала дети! Быстрее, как можно быстрее – в носовую часть! Делайте то, что вам скажут там стюардессы. Ну, давайте, ребята, пошевеливайтесь!

Я впереди детей побежал обратно в салон бизнес-класса, развернулся перед открытой дверью туалета и встал на колени.

Дети были ошарашены. Их было пятеро, некоторые плакали – от детских слез я всегда теряюсь, – глядя по сторонам на мертвых людей в креслах бизнес-класса, они спотыкались и были близки к панике.

– Давайте, дети, идите сюда, – позвал я, изобразив свою особую улыбку. – Ваши родители будут с вами через минуту. Все будет хорошо, обещаю. Ну, давайте.

Я протолкнул троих. Четвертая заартачилась, никак не желая проходить через дверь. Она растопырила руки и ноги, упираясь, и я не мог ее пропихнуть. Я никогда не ударю ребенка, ни при каких обстоятельствах. Девочка вцепилась мне в лицо ногтями, с меня слетел парик, и она, ахнув, застыла, глядя на мою лысую голову. Я воспользовался ее растерянностью и наконец протолкнул и ее.

Номер пять сидел в проходе и завывал. Ему было, наверное, лет семь. Подбежав, я схватил его на руки, прижал к себе, поцеловал и швырнул через портал. Господи, мне надо отдохнуть, но меня ждут в туристском салоне.

– Ты, ты, ты и ты. Ладно, и ты тоже. Помогите им. – У Пинки глаз был наметан на тех, от кого никому не будет пользы, даже им самим.

Мы погнали их в переднюю часть самолета и выстроились там вдоль левого борта, откуда могли держать этих рабочих лошадок под наблюдением. Чтобы заставить их действовать, много времени не потребовалось. Мы велели им подтаскивать безвольные тела как можно быстрее. Я с Кристабел вернулся в туристский салон, все, кроме нас, остались в передней части самолета.

Теперь адреналин начал расщепляться в моем организме, и я почувствовал себя очень усталым. На этом этапе игры меня неизменно охватывает сочувствие к бедным бессмысленным баранам. Разумеется, мы делаем им как лучше, разумеется, они бы умерли, если бы мы не вытащили их из этого самолета. Но когда они увидят ту, другую сторону, им будет трудно в это поверить.

Первые из рабочих лошадок возвращались в туристский салон за второй партией баранов, ошеломленные тем, что только что увидели: в кабинку туалета, тесную, даже когда в ней никого не было, запихивали десятки людей. У какого-то студента был такой вид, словно его ударили в живот. Он остановился и посмотрел на меня умоляющим взглядом.

– Послушайте, я хочу помочь вам, только… объясните, что происходит? Это что, какой-то новый способ спасения? То есть мы что, терпим крушение?..

Я перевернул ружье прикладом вверх и огрел его по скуле, он задохнулся и упал на спину.

– Заткни свой поганый рот и пошевеливайся, иначе я тебя убью.

Пройдет не один час, прежде чем его челюсть начнет двигаться и он снова сможет задавать идиотские вопросы.

Мы очистили туристский салон и метнулись в салон бизнес-класса. К тому времени рабочие команды были уже измотаны до предела. Мышцы-то у них были как у лошадей, но они не могли бы взбежать и на один лестничный марш. Мы позволили пройти через портал некоторым из них, в том числе супружеской паре лет пятидесяти как минимум – Господи Иисусе! Пятьдесят! – заменили их четырьмя мужчинами и двумя женщинами, у которых вроде бы еще оставались силы, и заставили их работать, пока они не начали валиться с ног. Зато все были обработаны за двадцать пять минут.

Когда через портал появился блистер, мы уже начали снимать с себя одежду. Кристабел постучала в кабину пилотов, и оттуда вышел Дэйв, уже раздетый. Плохой знак.

– Пришлось их заткнуть, – сказал он. – Чертов капитан как раз собирался совершить свой торжественный марш через весь самолет. Я испробовал все.

Иногда приходится это делать. Самолет летел на автопилоте, как и должно быть на этом отрезке. Но если бы кто-то из нас сделал что-нибудь, что изменило бы назначенный ход событий в любую сторону, все оказалось бы впустую, и рейс 128 стал бы недоступен для нас на все времена. Я не знаю всей этой мути насчет теории времени, но знаю практическую сторону дела. Мы можем что-то предпринимать в прошлом только в то время и в тех местах, где это ничего не изменит. Мы должны заметать все свои следы. Конечно, могут быть отступления от правил: как-то одна из нас оставила там свое ружье, и оно упало вместе с обломками самолета. Его, скорее всего, никто не нашел, а если даже и нашел, там понятия не имели, что это такое, поэтому все сошло гладко.

Самолет, летевший рейсом 128, потерпел крушение из-за технической неисправности. Это был лучший для нас вариант: он означал, что у нас нет необходимости держать пилота в неведении до самой земли. Мы можем вырубить его и пустить дело на самотек, потому что он все равно ничего не смог бы сделать, чтобы спасти самолет. Катастрофа из-за ошибки пилота для группы захвата почти невозможная ситуация. Мы главным образом используем столкновения в воздушном пространстве, бомбы и механические неисправности. Мы не можем использовать случаи, когда в катастрофе выживает хоть один человек. Это не вписалось бы в ткань пространство – время, которая всегда остается неизменной (хотя может немного расширяться), и все мы просто растаяли бы, исчезли и снова оказались в комнате предстартовой подготовки.

У меня болела голова. Скорей бы подключиться к блистеру!

– Кто налетал больше всего часов на семьсот седьмом?

Оказалось, Пинки. Поэтому я послал ее в кабину экипажа вместе с Дэйвом, который умел копировать голос пилота, что было нужно для переговоров с диспетчерским пунктом на земле. В бортовом самописце тоже надо оставить запись, сделанную правдоподобным голосом. От блистера отходили длинные трубки, и все мы припали к ним. Каждый из нас курил сразу горсть сигарет, желая выкурить их до конца, но надеясь, что времени не хватит. Ворота портала исчезли сразу же, как только мы перебросили через них свою одежду и экипаж самолета.

Но долго нам волноваться не пришлось. В работе группы захвата есть и другие приятные моменты, но ничто не сравнится с тем, что испытываешь, подключаясь к блистеру. Трансфузия после пробуждения – это всего лишь свежая кровь, богатая кислородом и сахарами. То, что мы получали сейчас, было безумным варевом из концентрированного адреналина, супернасыщенного гемоглобина, метамфетамина, «белой молнии»[53], тринитротолуола и «сока радости» кикапу[54]. Это как фейерверк, взорвавшийся у тебя в сердце, как пинок, пославший тебя в космос.

– У меня волосы на груди растут[55], – торжественно сообщила Кристабел. Все захихикали.

– Кто-нибудь, передайте мне, пожалуйста, мои глазные яблоки.

– Тебе голубые или красные?

– У меня, кажется, только что отвалилась задница.

Все эти шуточки мы слышали уже сто раз, но все равно хохотали как сумасшедшие. Мы были сильными, сильными, и на один волшебный момент все заботы ушли прочь. Нам было весело. Я бы мог, кажется, разорвать металлический лист взмахом ресниц.

На этой смеси всегда начинаешь выпендриваться. Но поскольку залоговый контингент все не прибывал, не прибывал, черт возьми, не прибывал, мы начали волноваться. Эта птичка в воздухе столько не продержится.

А потом они показались, и мы тут же включились в работу. Вот прошел первый из этих двойников-марионеток, одетый в шмотки, снятые с пассажира, которого он должен был изображать.

– Прошло два часа тридцать пять минут, – объявила Кристабел.

– Господи Иисусе!

Отупляющая рутина: ты хватаешься за сбрую, затянутую вокруг плеч манекена, и тащишь его по проходу, сверившись с номером кресла, написанным у него на лбу. Краска исчезнет через три минуты. Ты сажаешь его, застегиваешь привязной ремень, снимаешь сбрую и несешь ее обратно, бросаешь через ворота портала, а сам хватаешь следующего. Приходится принимать на веру, что на той стороне сделали работу чисто: зубные слепки, отпечатки пальцев, точная подгонка по росту, весу, цвету волос. Большая часть всего этого не имеет значения, особенно на рейсе 128, который рухнет и сгорит. Там останутся только ошметки, да и те обгоревшие. Но надо учитывать все вероятности. Эти поисковики-спасатели очень тщательно исследуют все, что удается найти после катастрофы, поэтому пломбы, зубные протезы и отпечатки пальцев особенно важны.

Я ненавижу этих марионеток. Действительно ненавижу. Если это ребенок, то каждый раз, хватаясь за сбрую, я спрашиваю себя, не Алиса ли это: не моя ли ты девочка, ты, овощ, слизняк, липкий червь? Я присоединился к группе захвата сразу после того, как мозговые жучки[56] выели жизнь из головы моей девочки. Невыносимо думать, что она была последней в своем поколении, что оставшимся человеческим существам предстояло жить, ничего не имея в головах, мертвыми в медицинском смысле слова по всем стандартам, превалировавшим даже в 1979 году, что их мышцы будут приводить в действие компьютеры – чтобы держать эти существа в тонусе. Ты растешь, достигаешь половой зрелости, способна к размножению – одна из тысячи – стремишься забеременеть в первой же любовной лихорадке. А потом обнаруживаешь, что твои мама и папа умерли от хронической болезни, таящейся у тебя в генах, и никто из твоих детей не будет обладать иммунитетом против нее. Я знал о парапроказе: рос с гниющими и отпадающими пальцами ног. Но это было сильнее меня. Что тут поделаешь?

Только один из десяти манекенов имел индивидуализированное лицо. Чтобы изготовить лицо, способное выдержать опознание при вскрытии, нужно время и большое искусство. У остальных лица были изувечены. У нас их миллионы, подходящее тело найти нетрудно. Многие из них даже будут продолжать дышать, слишком отупевшие, чтобы прекратить это, пока не рухнут вместе с самолетом.

Самолет резко дернулся. Я взглянул на часы. До столкновения оставалось пять минут. Надо успеть. Я тащил своего последнего и слышал, как Дэйв отчаянно вызывает землю. Через ворота появилась бомба, и я передал ее в кабину. Пинки включила на ней датчик давления и выбежала из кабины, за ней Дэйв. Лайза была уже на той стороне. Я схватил обмякших марионеток в костюмах стюардесс и швырнул их на пол. Двигатель разлетелся, и его обломок прошил кабину. Началась разгерметизация. Бомба снесла часть фюзеляжа (наземная аварийная бригада увидит показатели и – мы надеялись – решит, что часть двигателя прошла через кабину и убила экипаж: больше ни слова, произнесенного кем-либо из его членов, на бортовом самописце не будет), и самолет начал медленно поворачиваться налево и вниз. Меня понесло к отверстию в борту, но я сумел ухватиться за кресло. Кристабел не так повезло. Взрывной волной ее отшвырнуло в самый конец салона.

Мы начали чуть-чуть подниматься, теряя скорость. Вдруг хвост самолета, там, где в проходе лежала Кристабел, задрался. Из ее виска сочилась кровь. Я оглянулся: все уже ушли, на полу валялись три девицы в розовой униформе. Самолет стал глохнуть, клевать носом, и пол ушел у меня из-под ног.

– Давай, Бел! – заорал я.

Ворота были всего в метре от меня, но я начал подтягиваться к тому месту, где плавала Кристабел. Самолет подпрыгнул, и она ударилась об пол. Как ни странно, это заставило ее очнуться. Она поплыла мне навстречу, и я схватил ее за руку, в этот момент пол поднялся, и мы снова шмякнулись об него. Пока самолет стремился вниз в своей последней агонии, мы не переставали ползти и добрались-таки до двери туалета. Ворот уже не было.

Что тут сказать? Мы падали вместе с самолетом. Конечно, трудно удержать ворота на месте в самолете, отвесно летящем вниз. Когда эта птичка входит в штопор и разваливается на части, математика становится устрашающей. Так мне говорили.

Я обнял Кристабел и прижал к груди ее кровоточившую голову. Она была в полубессознательном состоянии, но умудрилась улыбнуться и пожать плечами. Берешь что дают. Я рванул вместе с ней в кабинку туалета и бросился на пол, увлекая ее за собой. Прижался спиной к переборке, зажал Кристабел между ног лицом вперед. Как учили. Мы оба уперлись ногами в противоположную стенку. Крепко обняв ее, я уткнулся ей в плечо.

И вот оно! Зеленое свечение слева от меня. Я метнулся к нему, волоча за собой Кристабел, низко наклонился, когда два манекена пролетели надо мной через ворота вперед головами. Чьи-то руки с той стороны схватили нас и втянули внутрь. Я прополз по полу добрых четыре с половиной метра, цепляясь ногтями. Можно в крайнем случае оставить ногу на той стороне, но у меня-то не было лишней ноги.

Я сидел и смотрел, как Кристабел отправляют в медпункт. Когда носилки с ней проносили мимо, я похлопал ее по руке, но она была без сознания. Я и сам был не прочь лишиться чувств.

Какое-то время по возвращении невозможно поверить, что все это действительно случилось. Иногда оказывается, что ничего и не было. Ты возвращаешься и видишь, что все эти бараны из загона тихо и внезапно исчезли, потому что континуум не терпит изменений и парадоксов, которые ты в него вкладываешь. Люди, которых ты с таким трудом спас, как в неожиданной развязке кинофильма, оказываются разметанными по какому-нибудь чертову склону горы где-нибудь в Каролине, и все, что осталось, – это кучка растерзанных марионеток и измученная команда захвата. Но не в этот раз. Я видел баранов, топчущихся в загоне, обнаженных и еще более ошеломленных, чем прежде. И только теперь начинающих испытывать настоящий страх.

Когда я проходил мимо Элфреды, она коснулась меня рукой и кивнула, что на ее скудном языке жестов означало: хорошая работа. Я пожал плечами, даже не понимая толком, имеет ли это для меня какое-то значение, но избыток адреналина все еще бродил по моим венам, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Я кивнул ей в ответ.

Джин стоял возле загона. Я подошел к нему и обнял, чувствуя, как жизненные соки начинают бурлить во мне. Пошло оно все к черту, давай гульнем от души.

Какая-то женщина колотила в стерильную стеклянную стенку загона. Она кричала, бросая нам сердитые слова. Зачем? Что вы с нами сделали? Это была Мэри Сондергард. Она умоляла своего лысого одноногого двойника разъяснить ей, что произошло. Она понимала, что попала в беду. Боже, она была такая хорошенькая. Как я ее ненавидел!

Джин оттащил меня от загона. У меня болели руки, и я поломал все свои чертовы фальшивые ногти, даже не скребя по стеклу. Теперь она сидела на полу и всхлипывала. Из наружного динамика доносился голос офицера службы информации:

– …Центавр-3 – гостеприимная планета, с климатом, напоминающим земной. Я имею в виду вашу Землю, а не ту, какой она стала. Это вы еще увидите. Путешествие займет пять лет, таково время полета. После посадки вы получите по лошади, по плугу, по три топора и по двести килограммов посевного материала…

Я оперся на плечо Джина. Даже сейчас, в худшем своем положении, они были настолько лучше нас! Мне осталось, может быть, лет десять, и половину из них я проведу в немощи. Они – наша главная, наша самая яркая надежда. Все будет зависеть от них.

– …что никого из вас не отправят силой. Мы еще раз, и не последний, хотим подчеркнуть, что все вы умерли бы без нашего вмешательства. Однако есть вещи, которые вы должны знать. Вы не можете дышать нашим воздухом. Если вы останетесь на Земле, вы никогда не сможете покинуть это здание. Мы не такие, как вы. Мы – результат генетического отсева, процесса мутации. Мы выжили, но и наши враги эволюционировали вместе с нами. И они побеждают. А вы обладаете иммунитетом против болезней, которые поразили нас…

Я вздрогнул и отвернулся.

– …с другой стороны, если вы переселитесь, вы получите шанс на новую жизнь. Это будет нелегко, но вы американцы и должны гордиться своим наследием первопроходцев. Ваши предки выжили, и вы выживете. Это может оказаться полезным опытом, и я призываю вас…

Ну, конечно. Мы с Джином переглянулись. Слушайте‑слушайте, друзья. Пять процентов из вас получат нервный срыв в течение нескольких ближайших дней и никуда не полетят. Приблизительно такое же количество совершат самоубийства, здесь или по дороге. Когда вы доберетесь до места, от шестидесяти до семидесяти процентов умрут в первые три года. Вы будете умирать в родах, вас будут пожирать звери, вы похороните двоих из каждых троих своих детей, будете медленно умирать от голода во время засух. А если вы выживете, то будете гнуть спину, бредя за плугом с рассвета до заката. Новая Земля – это рай, друзья!

Господи, как бы я хотел полететь с ними.

Только что вернувшись после Всемирного научно-фантастического конвента, где он был почетным гостем, единственный и неповторимый Фердинанд Фегхут[57] отправился в путешествие через пространство и время, чтобы вновь оказаться на наших страницах (стараниями мистера Джона Варли, который считает, что совершил ошибку, позволив этой шутке распространиться по интернету несколько рождественских праздников тому назад, так как с той поры шутка эта постоянно возвращается к нему, причем все время в разных формах). Мистер Фегхут не удостаивал своим присутствием наши страницы уже тридцать девять лет – по нашему летосчислению, – но этот путешественник во времени совсем не изменился, разве что обзавелся кучкой новых странных приятелей.

Во время декабрьского путешествия в городок Фростбайт-Фоллс[58] в штате Миннесота к Фердинанду Фегхуту обратился шеф местной полиции инспектор Фенуик и пригласил его в колледж Воссамота У. Там перед ним предстала ужасающая сцена. На лося Бульвинкля – почетного гражданина города – упал сейф и расплющил его так, что он стал плоским словно камбала.

– Это довольно распространенная смерть среди мультяшных персонажей, – пояснил Фенуик. – Каждый год под сейфами гибнет пять-шесть горожан. Только на этот раз речь идет не о несчастном случае. На этот раз произошло убийство!

Он показал Фегхуту феноменальную ловушку, сконструированную так, чтобы похоронить ничего не подозревающую жертву под тяжестью финансового гнета. Рога Бульвинкля по-прежнему опутывала растяжка, другой конец которой был надежно привязан к новенькой статуэтке восточного чудовища.

Белка-летяга Рокки – лучший друг погибшего лося – был с Бульвинклем в момент его смерти. Но когда Фегхут стал допрашивать его, растерянный грызун смог вспомнить только раввина, который убегал с места преступления и при этом лаял. Фенуик тут же выдал ориентировку на раввина.

– Вы зря тратите время, Фенуик, – мрачно сказал Фегхут, вставая после осмотра тела. – Раввина подставили. Когда вы его найдете, он расскажет вам о хитроумных ухищрениях, из-за которых он оказался в этом месте в то время и при этом еще лаял.

– Фегхут, откуда вам это иeзвестно? – спросил инспектор.

– Все это дело рук Рождественского Убийцы, – объявил Фегхут. – Я уже много лет иду по следу этого изувера, но боюсь, что нам никогда не удастся поймать его. Каждый декабрь он оставляет одно из своих зловещих посланий. Смотрите! Вы заметили улыбку на морде жертвы? Уголки его губ были приподняты… вот этим! – Он показал две зубочистки, которые извлек изо рта Бульвинкля.

– Я все равно не понимаю, как вы догадались, что преступник – Рождественский Убийца? – спросил Фенуик.

– Разве это не очевидно? – спросил Фегхут. – Счастливая рожа нового гада же лаю вам. Чтоб сейф сбил лося! Счастливого Рождества и Нового года желаю вам! Чтоб все сбылось!

СОДЕРЖАНИЕ

 Хелен Келлер – молодая женщина, ставшая слепой и глухой в юном возрасте. «История моей жизни», впервые опубликованная в виде книги в 1903 году, представляет собой автобиографию Хелен Келлер, подробно описывающую ее молодость, особенно ее опыт общения с Энн Салливан, которая оказала ей огромную помощь. (Здесь и далее прим. пер.)

 Американский жестовый язык, амслен (сокращение от American sign language) – основной жестовый язык в сообществах глухих США и англоговорящих частей Канады. Кроме того, на диалектах амслена или его креолах говорят во многих странах мира, в частности, большинстве стран Западной Африки и части стран Юго-Восточной Азии.

 Pink (англ.) – розовый цвет.

 «Институт новой алхимии» (New Alchemy Institute) был исследовательским центром, который проводил первопроходческие исследования в области органического сельского хозяйства, аквакультуры и дизайна биошелетов в период с 1969 по 1991 год.

 100-этажный небоскреб в Чикаго. Главная его особенность заключается в пустотелой конструкции, напоминающей большую четырехугольную колонну.

 В реальности такой дамбы нет, но предложения о ее постройке выдвигаются уже давно. Смысл ее в том, что залив достаточно узкий, из-за чего во время приливов и отливов возникают сильные течения, постепенно разрушающие опоры моста через залив, и резко повышается уровень воды. Дамба могла бы решить эти проблемы.

 Разделяющаяся головная часть с блоками индивидуального наведения (Multiple Independently Targetable Reentry Vehicle) – тип головной части баллистических ракет, состоящий из нескольких блоков. Такие ракеты применяются для поражения сразу нескольких целей.

 «Дакота» – многоквартирный жилой дом в Нью-Йорке.

 Вудстокская ярмарка музыки и искусств – один из знаменитейших рок-фестивалей, прошедший с 15 по 18 августа 1969 года на одной из ферм городка в сельской местности Бетел, штат Нью-Йорк, США.

 «Лето любви» – лето 1967 года, когда в квартале Сан-Франциско под названием Хейт-Эшбери собралось около ста тысяч хиппи, знакомых и незнакомых, чтобы праздновать любовь и свободу, создавая тем самым уникальный феномен культурного, социального и политического бунта. – Примеч. пер.

 Изначально текстовыми процессорами называли специализированные устройства для набора и редактирования текста, нечто среднее между печатной машинкой и компьютером.

 Иоганн Гутенберг (1400–1468) – немецкий изобретатель, пионер книгопечатания.

 Американский политический деятель и сенатор, противник войны во Вьетнаме.

 Первый текстовый редактор, выпущенный компанией «Apple Macintosh» в 1984 году.

 Один из крупнейших производителей военной и аэрокосмической техники.

 Завтра утром (исп.).

 АСП – англосаксонский протестант; расово чистый американец.

 Федеральное агентство, занимающееся посредническими услугами при возникновении разногласий между профсоюзами и корпорациями.

 Крупная американская корпорация с головным офисом в Канзас-Сити. Занимается производством открыток, сувениров, подарочной упаковки, а также имеет свой телеканал.

 Намек на знаменитую рекламную кампанию фирмы по производству пены для бритья «Бурма-шейв», в которой использовались маленькие стихотворные тексты. Вдоль дороги на небольшом расстоянии друг от друга устанавливались рекламные щиты, на которых размещались короткие рифмованные строки, рекламирующие товар, а на последнем щите было указано название фирмы – «Бурма-шейв».

 Особенность стихосложения, при котором последняя стопа урезается на один и более слогов.

 Из пьесы Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак».

 Из трагедии Уильяма Шекспира «Юлий Цезарь».

 Обычно с фразы «Жил-был один человек из Нантакета» начинаются популярные в Америке лимерики (короткие юмористические стихотворения), часто непристойного содержания.

 Зеленый пластилиновый человечек, персонаж популярных мультсериалов.

 Научно-фантастический роман английского писателя Эдвина Э. Эббота, вышедший в 1884 году.

 Последнее крупное сражение Гражданской войны в США, произошедшее 9 апреля 1865 года, после которого армии Конфедеративных штатов Америки было нанесено окончательное поражение.

 Элдай Стивенсон II – соперник Дж. Ф. Кеннеди по демократической партии за выдвижение в кандидаты в президенты США на выборах 1960 года. До этого дважды баллотировался на пост президента от Демократической партии в 1952 и 1956 годах, но оба раза проигрывал кандидату от республиканцев Дуайту Эйзенхауэру.

 Уголовник, отбывавший пожизненный срок за убийство в одной из тюрем штата Массачусетс. Хортон воспользовался действующей на территории штата программой, позволявшей заключенным покидать тюрьму на выходные, и совершил за время своего «отпуска» еще ряд тяжких преступлений, после чего снова был арестован. Джордж Буш-старший во время своей избирательной кампании на пост президента в 1988 году использовал этот случай как один из аргументов против своего оппонента от Демократической партии – Майка Дукакиса, который был губернатором Массачусетса и в том числе выступал за гуманное отношение к заключенным.

 Ник или Старина Ник (Old Nick) – традиционное прозвище дьявола в английском языке.

 Cheatham – от английского «cheat» – обман, мошенничество.

 Фрэнк Капра (1897–1991) – американский кинорежиссер итальянского происхождения, обладатель трех премий «Оскара» за режиссуру.

 Горацио Олджер (1832–1899) – американский писатель и поэт. Оба эти деятеля искусства выбирали в качестве главных героев своих произведений персонажей, добивающихся больших успехов благодаря мужеству и личной инициативе.

 Американский тележурналист, считавшийся одним из лучших мастеров интервью.

 Известный политический журналист и консерватор.

 Сенатор и младший брат президента Дж. Ф. Кеннеди.

 Популярный телеведущий и актер.

 Демон в женском обличье.

 Известные кинокритики и журналисты, которые совместно вели несколько телешоу, посвященных кино.

 Предварительные голосования, на которых выбирают кандидата в президенты от партии. При этом праймериз проводятся путем голосования бюллетенями, а кокусы представляют собой собрания, участники которых лично определяют свою позицию по предложенным кандидатам.

 Линдон Джонсон (1908–1973) – 36-й президент США. После своего первого срока (1963–1969) не стал переизбираться из-за низкой популярности.

 Одиозная пара телеведущих и проповедников-евангелистов. В течение долгого времени вели христианские программы на телевидении, которые пользовались огромной популярностью. В конечном итоге Джим Баккер был осужден на 45 лет за мошенничество и финансовые махинации.

 Один из демонов в аду.

 Бизнесмен и политик, участвовавший в президентских выборах 1992 и 1996 годов и набравший очень большое для непартийного кандидата количество голосов избирателей.

 Намек на Джорджа Буша-младшего, ставшего губернатором Техаса в 1994 году и 43-м президентом США в 2000-м.

 Выдавались малоимущим американцам для покупки продуктов питания, в настоящее время заменены на дебетовые пластиковые карты.

 Довольно! (исп.)

 Террористический акт в Оклахома-Сити в 1995 году, когда в результате взрыва заминированного автомобиля было уничтожено административное здание и погибло 168 человек.

 В католицизме – место, где находятся души безгрешные, но не способные попасть в рай. Например, некрещеные младенцы или дохристианские праведники.

 Персонаж повести Чарлза Диккенса «Рождественская песнь», обреченный после смерти носить цепи за свою жадность и отсутствие сострадания к людям.

 Электрошоковое оружие, поражающим элементом которого является «электрическая пуля», представляющая собой миниатюрный электрошокер, выстреливаемый в цель при помощи огнестрельного или пневматического оружия и прикрепляющийся к цели при помощи игл с рогами, после чего электрический разряд от пули передается на цель.

 Классический герой научной фантастики, капитан звездолета в XXV веке, который, проснувшись после пятивекового сна, освобождает Америку от нашествия монгольских завоевателей, а затем и Вселенную – от космических злодеев.

 Одно из «уличных» названий ЛСД.

 Кикáпу – индейский народ Северной Америки, в настоящее время кикапу проживают в Канзасе, Оклахоме, Техасе и Мексике.

 Отсылка к скабрезному анекдоту.

 Паукообразные существа из романа Роберта Хайнлайна «Звездный десант», обладающие способностью проникать в мозг своей добычи и высасывать из него всю память и все знания.

 Фегхут – название жанра короткой юмористической истории, которая обычно заканчивается каламбуром на основе популярной фразы. Впервые этот жанр был представлен в серии коротких рассказов под общим названием «Сквозь пространство и время с Фердинандом Фегхутом», написанных американским фантастом Риджинальдом Бретнором (1911–1992).

 Вымышленный город из популярного мультсериала «Приключения Рокки и Бульвинкля».