В пыльном окне нью-йоркского делового центра словно в зеркале отражался удивительный уголок Страны Чудес. В этой стране мы вряд ли бы нашли Белого Кролика в жилете с карманными часами на цепочке, но зато в ней обитал чем-то похожий на эльфа человек по имени Бакстер с гальванометром и домашним растением под названием драцена душистая (Dracaena massangeana). Почему с гальванометром? Да потому, что Клив Бакстер (Cleve Backster) был известнейшим в США специалистом по использованию детектора лжи. Почему с драценой? Потому что секретарше Бакстера захотелось оживить голое офисное помещение. Сам же Бакстер находился там потому, что в 1960-х годах с ним произошло роковое событие, изменившее всю его жизнь и способное изменить жизнь всей нашей планеты.

О причудливых опытах Бакстера с растениями писали газеты всего мира. И хотя его эксперименты стали излюбленной темой пародий, карикатур, комиксов и ироничных пасквилей, значение его открытий для науки просто неоценимо. Открытие Бакстера, что растения, по-видимому, способны чувствовать, вызвало сильнейший и неоднозначный резонанс по всему миру. Правда, Бакстер никогда не называл это открытием, а утверждал, что всего лишь обнаружил известные, но давно забытые знания. Предусмотрительно избегая огласки и рекламы, он направил свои усилия на научное подтверждение того, что впоследствии назвали «эффектом Бакстера».

Все чудеса начались в 1966 году. Как-то ночью Бакстер сидел в основанной им школе, куда съезжались послушать его лекции и изучить тонкости использования детектора лжи служители правопорядка со всего мира. По какому-то наитию он решил подключить электроды детектора к листу своей драцены. Драцена — тропическое растение, наподобие пальмы, с большими широкими листьями и плотным соцветием маленьких цветов. Другое название — «драконье дерево» (от лат. Draco), так как в одном мифе утверждается, что из смолы этого дерева можно получить кровь дракона. Бакстеру стало интересно, отреагирует ли дерево, если его полить, и если да, то как и насколько быстро это произойдёт.

По мере того, как растение утоляло жажду и вода поднималась вверх по стеблю, гальванометр должен был зафиксировать снижение сопротивления и повышение электрической проводимости насыщенных водой тканей листьев драцены. Но к удивлению Бакстера, кривая на ленте вместо того, чтобы идти вверх, пульсируя, пошла вниз.

Гальванометр — это часть детектора лжи. При подключении детектора к человеку посредством электродов, через которые пропускается слабый электрический ток, гальванометр заставляет двигаться стрелку на приборной шкале или самописец в ответ на мозговую деятельность и малейшие колебания эмоций человека. Гальванометр изобрёл в конце восемнадцатого века венский священник отец Максимилиан Хелл (Maximilian Hell), придворный астроном императрицы Марии Терезы. Аппарат назвали в честь итальянского физика и физиолога Луиджи Гальвани (Luigi Galvani), который открыл «животное электричество». Сегодня гальванометр используется вкупе с электрическим прибором под названием «Уитстон бридж», или «мостик сопротивления», названный в честь английского физика и изобретателя автоматического телеграфа сэра Чарльза Уитстона (Charles Wheatstone).

Мост балансирует сопротивление и таким образом позволяет измерить колебания электрического потенциала (то есть заряда) человеческого тела под воздействием мысли или чувства. В следственной практике подозреваемому задают «чётко структурированные» вопросы и наблюдают, при каких вопросах стрелка гальванометра резко дёргается. Опытные специалисты вроде Бакстера способны отличить правду от лжи по характеру графиков, вычерчиваемых полиграфом.

К изумлению Бакстера реакция «драконьего дерева» очень напоминала реакцию человека на кратковременное стимулирование его чувств. Так может растение выражало чувства? То, что произошло с Бакстером в последующие десять минут, перевернуло всю его жизнь.

Человек сильно реагирует на угрозы. При этом стрелка гальванометра подскакивает. Бакстер решил пригрозить драцене и обмакнул лист растения в чашку с горячим кофе, которую он никогда не выпускал из рук. Никаких эмоций. Немного поразмыслив, Бакстер выдумал кое-что пострашнее: он решил поджечь лист, к которому были подсоединены электроды. Бакстер представил пламя огня, но не успел потянуться за спичками, как самописец дёрнулся, и график сигналов от драцены взметнулся вверх. Бакстер даже не притронулся ни к растению, ни к полиграфу. Так значит, драцена прочитала его мысли?

Бакстер пошёл за спичками, а когда вернулся, обнаружил на графике ещё один острый пик, по всей видимости, вызванный его решимостью реализовать угрозу. Несколько колеблясь, он решил-таки поджечь лист. На графике последовал менее сильный всплеск. Затем Бакстер притворился, будто собирается сжечь лист: открыл коробок, достал спичку и, не зажигая её, поднёс к листу — но растение никак на это не отреагировало. По всей видимости, оно отличало реальную угрозу от притворной.

Бакстер чуть было не выбежал на улицу с криком: «Растения могут думать!» Но, сдержав свой порыв, он погрузился в скрупулёзные исследования этого явления, чтобы понять, как растение реагирует на его мысли.

Для начала попробовал найти всему этому какое-нибудь простое объяснение. Может, что-то не так с драценой? Или с ним самим? Или с детектором лжи?

Но когда он сам и его коллеги, используя другие растения и другие детекторы в различных городах США, наблюдали тот же самый эффект, стало очевидно, что это явление заслуживает дальнейшего изучения. В опытах использовали более двадцати пяти различных видов растений, включая салат, лук, апельсиновое дерево и банановую пальму. Все наблюдения дали похожий результат, перевернули наше представление о жизни и произвели революцию в науке. До этого вопрос существования экстрасенсорного восприятия (ЭСВ) вызывал ожесточённые споры между учёными и парапсихологами, во многом из-за трудностей с объективным наблюдением этого феномена. Самым крупным достижением в этой области были результаты исследований д-ра Дж.Б. Райна (J.B. Rhine). В своих опытах в области ЭСВ в Университете Дьюк он установил, что у людей это явление встречается гораздо чаще, чем можно было бы объяснить случайностью.

Сначала Бакстер думал, что способность растения реагировать на намерения человека была какой-то формой ЭСВ, но потом он сам понял, что это не так. Под ЭСВ подразумевают восприятие, выходящее за пределы пяти ощущений, связанных с органами осязания, зрения, слуха, обоняния и вкуса. Поскольку у растений нет ни глаз, ни ушей, ни носа, ни рта, ни — по мнению ботаников со времён Дарвина — нервной системы, Бакстер заключил, что восприятие растений должно быть более глубоким, нежели восприятие органами чувств.

Поэтому он предположил, что помимо восприятия органами чувств существует ещё и «глубинное восприятие», возможно, присущее всему живому. «А что, если растения видят без глаз лучше, чем человек видит глазами», — предположил Бакстер. Ведь пять основных органов чувств подвластны воле человека: мы можем ощущать, плохо ощущать или вовсе не ощущать что бы то ни было. «Если вам что-то не по нраву, — отметил Бакстер, — вы можете отвернуться или закрыть глаза. Если бы мы постоянно воспринимали всё окружающее, можно было бы сойти с ума».

Чтобы выяснить, что ощущают и чувствуют растения, Бакстер расширил свой офис и обустроил в нем научную лабораторию, которой позавидовал бы самый взыскательный учёный.

Несколько месяцев Бакстер снимал показания с самых разных растений. Феномен «глубинного восприятия» присутствовал, даже когда лист отрывали от растения или обрезали по размеру электродов. Более того, даже если лист пропускали сквозь сито и образовавшуюся массу наносили на электроды, гальванометр продолжал получать те же сигналы. Растения реагировали не только на угрозы людей, но и на потенциально опасные ситуации: например, когда в комнату внезапно вбегала собака или входил недолюбливавший растения человек.

Бакстер продемонстрировал учёным Йельского университета, что движения паука в одной комнате с подключённым к детектору растением вызывают резкие изменения в сигналах растения за мгновение до того, как паук начинает убегать от преследующего его человека. «Создаётся впечатление, — рассказывает Бакстер, — что желание паука убежать передаётся растению и приводит к изменению электрического потенциала его листьев».

По словам Бакстера, в обычных условиях растения настроены друг на друга, но при появлении животных они переключают своё внимание на них и меньше реагируют на происходящее с другим растением: «Растение никак не ожидает нападения со стороны другого растения. Когда поблизости есть животные, оно настраивается на животных. Животные и человек подвижны, и за ними нужен глаз да глаз!»

Если растению угрожает чрезвычайная опасность или повреждение, то, защищая себя, оно реагирует как опоссум или даже человек: «теряет сознание», «падает» в глубокий обморок. Однажды один канадский физиолог приехал в лабораторию Бакстера посмотреть на его опыты и столкнулся с этим явлением во всей его красе. Бакстер подсоединил к полиграфу одно, затем другое и третье растения, но ни одно из них не реагировало. Он проверил оборудование и попробовал ещё два растения, но безрезультатно. И только шестой цветок показал слабую реакцию.

Заинтригованный этим, желая прояснить, что могло так повлиять на его питомцев, он поинтересовался: «А вы в своей работе не причиняете вред растениям?» «Ещё как причиняю! — ответил физиолог. — Я их убиваю — сжигаю в печи, чтобы получить сухой остаток для анализа».

Через сорок пять минут после того, как физиолог уехал в аэропорт, все растения Бакстера вновь реагировали на его мысли, как ни в чем не бывало.

Этот опыт подвёл Бакстера к пониманию того, что люди умышленно могут заставить растения оцепенеть, потерять сознание и, возможно, что-то подобное происходит перед забоем животного по кошерным правилам. Через общение с жертвой мясник успокаивает её и она тихо умирает. Из-за этого в мясо не попадают химические вещества, выделяемые животными от страха смерти, портящие вкус и, вероятно, вредные для тех, кто ест такое мясо. Возможно, растения и сочные фрукты даже хотят быть съеденными, но только при любящем к ним отношении человека, который срывает и съедает плод, а не при обычной бездушной эксплуатации растений человеком. По-видимому, христианский ритуал причастия также предназначен для установления подобной связи.

По мнению Бакстера, вполне возможно, плоду нравится становиться частью другой формы жизни, а не гнить на земле. Так же и человек, умирая, с облегчением переходит на более высокую ступень бытия.

Однажды Бакстер на глазах у корреспондента балтиморской газеты «Сан» (Sun) продемонстрировал, что растения и отдельные клетки улавливают сигналы неизвестной природы. Статья об этом появилась в «Сан», а её выжимка в «Ридерз Дайджест» (Reader's Digest). Бакстер подсоединил гальванометр к филодендрону и принялся выяснять у журналиста год его рождения, как будто это он, журналист, был подсоединён к детектору лжи.

Бакстер назвал по порядку годы с 1925 по 1931, причём было условлено, что журналист всякий раз должен ответить «нет». После этого Бакстер определил настоящий год рождения, совершенно чётко указанный растением.

Профессиональный психиатр д-р Аристид Эссер (Aristide Н. Esser), директор исследовательской лаборатории больницы Роклэнд Стэйт (Rockland State) в Нью-Йорке, успешно повторил этот эксперимент. Совместно с химиком Дугласом Дином (Douglas Dean), сотрудником Инженерного колледжа Ньюарк, они провели эксперимент с участием мужчины и его филодендрона, который он сам вырастил и очень любил.

Учёные подсоединили полиграф к растению и задали его владельцу несколько вопросов, предварительно попросив его отвечать то правду, то ложь. Цветок без труда указал посредством гальванометра на лживые ответы, и д-р Эссер, который до этого смеялся над опытами Бакстера, вынужден был признаться: «А ведь Бакстер всё-таки прав, черт побери!»

Чтобы выяснить, обладают ли растения памятью, Бакстер разработал эксперимент, в котором растение должно было определить неизвестного убийцу другого растения. Для участия в опыте Бакстер отобрал шесть добровольцев из числа своих учеников. Некоторые из них были полицейскими с многолетним стажем. Шесть участников эксперимента вслепую вынули из шапки свёрнутые листки бумаги, на одном из которых было написано указание выдернуть с корнем, растоптать и полностью уничтожить один из двух цветков, росших в одной комнате. «Преступник» должен был совершить это злодеяние в полной тайне: ни Бакстер, ни другие пять добровольцев не знали, кто он. Таким образом, второй цветок оставался единственным свидетелем преступления.

Подсоединив детектор лжи к выжившему цветку и подведя к нему одного за другим всех шестерых подозреваемых, Бакстер определил виновника. Он уже не удивлялся тому, что растение никак не реагировало на пятерых участников, но стоило «преступнику» приблизиться к цветку, как стрелка гальванометра начинала бешено метаться. Конечно же, растение могло почувствовать и отразить в показателях гальванометра чувство вины «убийцы», но поскольку тот действовал в интересах науки и не чувствовал особых угрызений совести за содеянное, Бакстер предположил, что растение запомнило и узнало источник вреда, причинённого другому цветку.

Учёный также обнаружил, что между растением и его хозяином существует особая связь, не ослабевающая ни на каких расстояниях. Используя синхронизированные секундомеры, Бакстер заметил, что растения реагируют на его мысли, когда он находится в другой комнате, на другом конце коридора и даже в соседнем квартале. Тогда он отъехал от своего офиса на двадцать пять километров, а когда вернулся, то обнаружил, что его растения бурно отреагировали именно в тот момент, когда он решил к ним вернуться.

Затем Бакстер уехал читать лекции по всем Соединённым Штатам. Он рассказывал о своём первом опыте 1966 года и показывал слайд того самого «драконьего дерева». Растение, по-прежнему жившее в его рабочем кабинете в далёком Нью-Йорке, неизменно реагировало каждый раз, когда он показывал слайд с его изображением.

Кроме того, настроившись на определённого человека, растения способны поддерживать с ним постоянную связь, даже если он затеряется в многотысячной толпе. Накануне Нового года Бакстер отправился в самый центр Нью-Йорка с записной книжкой и секундомером в руке. На улицах была невероятная давка. Бакстер отмечал в своём блокноте, что с ним происходит: вот он идёт, бежит, спускается на эскалаторе в метро, вот его чуть не сбила машина, и вот он спорит с продавцом газет. Вернувшись в лабораторию, он обнаружил, что каждое из трёх растений, подключённых к отдельному гальванометру, схоже отреагировали на его эмоциональные состояния во время этого маленького приключения.

Желая выяснить, реагируют ли растения на дальних расстояниях, Бакстер попросил свою знакомую записать детали её тысячекилометрового перелёта с пересадками, а сам подсоединил детекторы лжи к её комнатным растениям. Используя синхронизированные часы, они обнаружили реакцию растений на эмоциональный стресс женщины в моменты приземления самолёта.

Чтобы проверить реакцию растений на расстоянии миллионов километров и выяснить, влияет ли пространство на «глубинное восприятие» растений, Бакстеру хотелось бы отправить цветок с гальванометром на Марс, а самому отследить при помощи современных средств связи реакцию растения на эмоции его хозяина здесь, на Земле.

Радиоволны, распространяясь со скоростью света, преодолевают расстояние от Земли до Марса за 6-6,5 минут. Предлагаемый Бакстером опыт позволил бы определить, доходит ли сигнал человеческих эмоций до Марса быстрее электромагнитной волны. Бакстер же предполагает, что сигналы человеческих чувств распространяются мгновенно. Если окажется, что эмоциональный сигнал достигает Марса быстрее электромагнитных волн, то станет очевидным, что человеческая мысль и чувства выходят за рамки нашего представления о времени и распространяются вне электромагнитного спектра.

«Согласно восточной философии, — говорил Бакстер, — существует вневременная связь между всем на свете. Вселенная находится в равновесии, и если в какой-то её части равновесие нарушается, то нельзя ждать сотни световых лет, чтобы этот дисбаланс обнаружить и устранить. Возможно, речь идёт как раз об этой вневременной связи, об этом единстве всего живого».

Бакстер так и не смог определить, каким образом человеческая мысль и чувства передаются растению. Он помещал растение в клетку Фарадея и в свинцовый контейнер, но оба эти экрана никоим образом не нарушили канал связи, соединяющий растения и человека. Следовательно, волны этой связи лежат за пределами электромагнитного спектра. Кроме того, они связывают не только существа, но даже отдельные клетки.

Однажды, порезав палец, Бакстер смазывал ранку йодом и вдруг заметил, что подключённое к полиграфу растение немедленно отреагировало, по-видимому, на смерть нескольких клеток пальца Бакстера. Хотя это могла быть реакция на эмоции Бакстера при виде крови или на ощущение жжения йода, он вскоре определил специфический график, который растение чертило при смерти любой живой ткани.

«А что, — подумал Бакстер, — если растение на клеточном уровне чувствует смерть даже отдельных живых клеток?»

Ответ на этот вопрос пришёл совершенно случайно. Как-то полиграф начертил этот типичный график смерти, когда Бакстер размешивал ложку варенья в стаканчике с йогуртом. Сначала это показалось Бакстеру странным, но потом он понял, что содержащийся в варенье химический консервант убивал кисломолочные бактерии йогурта. Точно такое же объяснение нашлось и другому графику, который, как выяснилось, отображал реакцию растения на смерть бактерий в раковине, когда включали очень горячую воду.

Бакстер проконсультировался с профессиональным медиком-бактериологом д-ром Говардом Миллером (Howard Miller), и тот заключил, что, по-видимому, все живое наделено особым «клеточным сознанием».

Для проверки этой гипотезы, Бакстер научился подключать электроды к жидкостям, содержащим различные одноклеточные существа: амёбы, парамеции (туфельки, род простейших организмов класса инфузорий), дрожжи, плесень, бактерии человеческого рта, кровь и даже сперму. По чёткости и своеобразию нарисованных на ленте полиграфа графиков все они не уступали растениям. В частности, у спермы обнаружилось интересное свойство: сперматозоиды бурно реагировали на присутствие своего донора, но при этом никак не реагировали на других мужчин. Подобные наблюдения позволяют предположить, что даже отдельные клетки обладают какой-то особой, всеобъемлющей памятью, а головной мозг является не органом хранения информации, но лишь её приёмником.

«По-видимому, способность чувствовать не ограничивается клеточным уровнем, а распространяется до молекулярного, атомного и субатомного уровней, — говорит Бакстер. — Мы привыкли считать неживыми многие предметы. Возможно, нам придётся пересмотреть наш взгляд на природу жизни».

Убедившись в огромном значении наблюдаемого им явления для науки, Бакстер загорелся желанием опубликовать результаты своих опытов в научном журнале с тем, чтобы другие учёные могли их проверить. Научный метод требует, чтобы повторение опыта разными учёными в разных местах давало схожий результат. Но с этим-то и возникли наибольшие трудности.

Бакстер обнаружил, что растения быстро настраиваются на определённого человека и поэтому их реакция зависит от экспериментатора. Результаты одного и того же опыта, проведённого разными людьми, могут оказаться различными. Из-за «обмороков» растений, как в случае с канадским физиологом, порой казалось, что «эффекта Бакстера» вообще не существует. Неравнодушного отношения к эксперименту и даже знания точного времени его проведения было порой достаточно, чтобы «спугнуть» растение, и реакция отсутствовала. Так Бакстер пришёл к заключению, что подлежащие вивисекции животные определяют намерения своих палачей и сознательно удовлетворяют ожидания экспериментатора, чтобы поскорее окончить пытку. Даже когда Бакстер со своими коллегами обсуждали предстоящий опыт в комнате отдыха за три комнаты от помещения с растениями, образы, возникавшие в умах людей во время разговора, по-видимому, влияли на растения.

Так Бакстер понял, что для доказательства существования наблюдаемого им феномена необходимо провести полностью автоматизированный эксперимент без всякого участия людей. На разработку такого эксперимента и безупречно работающего автоматического оборудования Бакстер потратил два с половиной года и несколько тысяч долларов, часть которых была предоставлена Фондом парапсихологии. С помощью учёных разных дисциплин была выработана сложная система контрольных опытов.

В конце концов Бакстер остановился на таком опыте: в случайно выбранные моменты времени робот убивал живые клетки, а полиграф записывал реакцию растений. При этом весь процесс был полностью автоматизирован и проводился при полном отсутствии людей в лаборатории или рядом с ней.

В качестве агнцев на заклание Бакстер выбрал крошечных артемий (рачков, часто встречающихся в солёных и солоноватых водных водоёмах), продающихся в зоомагазинах как корм для аквариумных рыбок. Жертвы непременно должны быть живыми, здоровыми и энергичными, так как предыдущие опыты показали, что больные или умирающие ткани уже не передают растениям сигнала о своей смерти. Определить состояние морских рачков было несложно: основным занятием здоровых самцов является погоня за самками и совокупление с ними.

Устройство для убийства этих любвеобильных существ состояло из небольшой тарелки, которая автоматически погружалась в кастрюлю с кипятком. Тарелка приводилась в движение специальным механическим устройством, которое выбирало для этого случайный момент времени. Таким образом, ни Бакстер, ни его помощники не знали и не могли знать, в какой момент произойдёт это событие. Чтобы исключить возможность воздействия на растения самого процесса опускания тарелки в кастрюлю, оборудование было запрограммировано иногда опускать в кипяток тарелку с водой, но без рачков.

Три растения подсоединялись к трём гальванометрам в трёх разных комнатах. Четвёртый гальванометр подсоединялся к предмету с постоянным сопротивлением и отслеживал возможные случайные отклонения показаний гальванометров вследствие скачков напряжения в электрической сети или изменений электромагнитного поля в комнатах, где производился эксперимент. Все растения помещались в условия с постоянным и идентичным освещением и температурой. Кроме того, растения привозились в лабораторию извне. Им давали акклиматизироваться и почти не трогали до самого начала опыта.

Для опыта выбрали растения вида филодендрон сердцевидный (Philodendron cordatum) с большими плотными листьями, способными выдержать давление электродов. Для каждого повторения опыта использовались новые растения этого вида.

Проверяемая Бакстером научная гипотеза, говоря научным языком, была следующей: растения наделены доселе неизученным глубинным восприятием, которое, в частности, выражается в реакции растений на уничтожение животных клеток на расстоянии; причём это восприятие не зависит от человека.

Результаты опыта подтвердили, что все растения резко и одновременно реагировали на гибель рачков в кипящей воде. Автоматическая система записи реакции растений, проверенная независимыми учёными, показала, что растения реагировали на смерть рачков в пять раз чаще, чем можно было бы объяснить случайностью.

Весь опыт и его результаты были опубликованы зимой 1968 года в десятом томе Международного журнала парапсихологии в научном докладе под названием «Доказательство способности растений к глубинному восприятию». Теперь любой учёный мог попробовать повторить эксперимент Бакстера и сверить его результаты со своими.

Более семи тысяч учёных приобрели копии этого доклада. Исследователи из двадцати американских университетов заявили о своём намерении повторить опыт Бакстера, как только достанут необходимое оборудование. Благотворительные фонды проявили интерес к финансированию дальнейших исследований. Средства массовой информации, сперва проигнорировавшие доклад Бакстера, раструбили эту историю по всему миру после того, как журнал «Дикие животные Америки» (National Wildlife) набрался храбрости и опубликовал обширную статью о его экспериментах в номере за февраль 1969 года. Открытие Бакстера обрело столь большую известность, что по всему миру секретарши и домохозяйки принялись беседовать со своими растениями, a Dracaena massangeana стала темой разговоров на кухне за чашкой чая.

Читателей больше всего поразила мысль о том, что деревья способны бояться лесоруба, а морковь — зайцев. Возможности же применения эффекта Бакстера в медицинской диагностике, расследовании уголовных преступлений и шпионаже были столь многообещающи, что редакторы журнала даже не осмелились упомянуть о них в своей статье.

Автор статьи в «Международном медицинском вестнике» (Medical World News) от 21 марта 1969 года отметил, что исследования экстрасенсорного восприятия, похоже, «скоро станут достойны признания официальной науки, в котором исследователям психических явлений было отказано с момента основания в 1882 году в Кембридже Британского общества исследования психических феноменов».

Уильям Бондюран (William М. Bondurant), директор Фонда им. Мэри Рэйнольд Бэбок из Северной Каролины, объясняя своё решение выделить Бакстеру десять тысяч долларов на продолжение исследований, заявил: «Его эксперименты указывают на возможность существования глубинной связи между всеми живыми существами, связи, выходящей за пределы известных нам законов физики. Подобная проблема достойна изучения».

На выделенные средства Бакстер приобрёл более дорогое оборудование, включая электрокардиографы и электроэнцефалографы. Эти приборы, обычно использующиеся для измерения электрических сигналов сердца и мозга, имеют по сравнению с гальванометром большое преимущество: они не пропускают через растение ток, а только записывают изменения их электрического потенциала. Кардиограф оказался более чувствительным, чем гальванометр, энцефалограф — в десять раз чувствительнее кардиографа.

По счастливой случайности перед Бакстером открылась целая новая область исследований. Однажды вечером он собирался скормить сырое яйцо своему доберман-пинчеру и заметил, что одно из подключённых к полиграфу растений бурно отреагировало, когда он разбил скорлупу яйца. На следующий день произошло то же самое. Бакстеру стало интересно, что может чувствовать яйцо. Он подключил к нему гальванометр и погрузился в новые исследования.

Бакстер сделал девятичасовую запись сигналов яйца. Они соответствовали ритму сердцебиения четырехдневного зародыша курицы, 160-170 ударов в минуту. Но было здесь одно «но»: это яйцо не было оплодотворённым. Тогда Бакстер разбил его и провёл тщательное исследование. К его изумлению, в яйце отсутствовала какая бы то ни было система циркуляции жидкости, которая могла бы объяснить наблюдаемую пульсацию. Похоже, Бакстер наткнулся на какую-то полевую, а не физическую, структуру, малоизвестную современной науке.

Пожалуй, единственным до Бакстера исследователем в этой области был профессор медицинского факультета Йельского университета Гэрольд Сакстон Бурр (Harold Saxton Burr), который в 1930-1940-х годах провёл удивительные исследования энергетических полей, окружающих растения, человека и даже отдельные клетки. Исследования Бурра только сегодня получают должное признание.

Бакстер временно приостановил опыты с растениями и посвятил себя исследованию нового явления, обнаруженного в яйце. Эти исследования имеют огромное значение для понимания происхождения жизни, и о них можно было бы написать отдельную книгу[1].

Пока Бакстер проводил свои эксперименты на востоке США, одного очень занятого учёного-химика по имени Марсел Вогель (Marcel Vogel), работающего в IBM в Лос Гатос, штат Калифорния, любезно попросили прочитать курс лекций о «творчестве» для инженеров и учёных компании. Вогель всерьёз принялся за дело, и лишь тогда по настоящему понял, насколько широко это понятие. В его голове постоянно вертелись вопросы: «Что такое творчество? Кого можно назвать человеком творческим?» В поиске ответов, Вогель, многие годы учившийся на священника-францисканца, набросал основные тезисы для двенадцати двухчасовых семинаров по творчеству. Он надеялся, что его лекции произведут фурор среди слушателей.

Сам Вогель ещё в детстве познал, что такое творчество. Ему захотелось узнать, почему светятся светлячки и некоторые виды червей. Покопавшись в библиотеках, он так и не нашёл исчерпывающей информации о люминесценции. Тогда он объявил своей матери, что справится сам, да ещё напишет об этом книгу. И что же, десять лет спустя, Вогель и Питер Прингшейм (Peter Pringsheim) из Университета Чикаго опубликовали книгу «Люминесценция в твёрдых и жидких средах и её практическое применение» (Luminescence in Liquids and Solids and Solids and Their Practical Application). Ещё через два года Вогель открыл корпорацию «Люминесценция Вогеля» (Vogel Luminescence) в Сан-Франциско, которая стала лидером в этой области. За пятнадцать лет компания Вогеля внедрила ряд новшеств: красный цвет, видимый на экране черно-белого телевизора; флуоресцентные карандаши; яркие этикетки для ядохимикатов; составы, попадающие в мочу грызунов, и позволяющие отследить скрытые места их обитания в подвалах, канализациях и развалинах; психоделические краски, столь популярные среди участников движения Нью Эйдж.

В середине 1950-х годов Вогелю наскучила рутина управления своей корпорацией, и в один прекрасный день он её продал и устроился на работу в компанию IBM. Там ему предоставилась возможность полностью посвятить себя научно-прикладным исследованиям. Он с головой погрузился в изучение магнетизма, колдовал над оптико-электрическими приборами и жидкими кристаллами; патентовал важные изобретения, связанные с хранением компьютерной информации. Вскоре стены его дома были увешаны дипломами и наградами.

Кульминацией курса лекций, который Вогель читал для сотрудников IBM, стала принесённая одним из слушателей статья Бакстера «Есть ли эмоции у растений?» (Do Plants Have Emotions?), опубликованная в журнале «Арго» (Argosy). Эта статья перевернула представления Вогеля о творчестве. Правда, вначале он чуть было не выбросил журнал в мусорное ведро, посчитав Бакстера очередным шарлатаном, на которого не стоит даже обращать внимания. Но мысль о том, что растения способны чувствовать, крепко засела в его голове. Через пару дней Вогель внимательно перечитал статью и остался о Бакстере весьма хорошего мнения.

Статья, прочитанная вслух слушателям семинара, вызвала не только насмешки, но и любопытство. Пока студенты шумно обменивались впечатлениями от услышанного, Вогель уже твёрдо решил начать эксперименты с растениями. В тот же вечер один из слушателей рассказал Вогелю о том, что в последнем номере журнала «Популярная электроника» (Popular Electronics) упоминаются опыты Бакстера и приведена электрическая схема некоего прибора под названием «психоанализатор», улавливающего и усиливающего реакции растений. Собрать такой прибор стоило всего 25 долларов.

Вогель разделил своих студентов на три группы и дал им задание повторить опыты Бакстера, но ни одна группа не добилась положительного результата. Сам же Вогель оказался более удачливым, и он смог повторить некоторые результаты экспериментов Бакстера. Он продемонстрировал слушателям, как растения предчувствуют, что им оторвут листья и тревожатся при одной только угрозе сожжения или выдёргивания с корнем. Эта угроза вызывает у них даже больше беспокойства, чем реальное вырывание, сожжение или повреждение. Но странно: почему же никто, кроме него, не смог повторить этот эксперимент? В детстве Вогель интересовался всем, что связано с работой человеческого сознания. Он проштудировал немало литературы о магии, спиритизме и гипнозе, и ещё подростком давал публичные сеансы гипноза.

Особенно его поразили: теория Месмера (Mesmer) о вселенском эфире, равновесие которого обеспечивает здоровье, а нарушение равновесия вызывает болезнь; идеи Куе (Coue) о самовнушении, при помощи которого можно устранить боль при родах и улучшить самочувствие; упоминания различных авторов о «психической энергии», о которой одним из первых заговорил Карл Юнг (Carl Jung), утверждавший, что она не только отличается от физической энергии, но даже имеет другую природу.

Если «психическая энергия» существует, рассуждал Вогель, то её, как и другие виды энергии, можно накапливать и хранить. Но как и в чем? Вогель разглядывал химические реактивы на полках своей лаборатории в IBM и прикидывал, какой из них подойдёт для хранения этого вида энергии.

Он решил обратиться за помощью к своей знакомой, экстрасенсу Вивьен Вилей (Vivian Wiley). Она внимательно рассмотрела расставленные перед ней химикаты и объявила, что, по её мнению, в качестве накопителя психической энергии ни один из них не подходит. Тогда Вогель попросил её забыть обо всех этих химических веществах и попробовать найти что-то ещё, прислушавшись к голосу интуиции. Вернувшись домой, Вивьен сорвала в своём саду два листика камнеломки; один она положила на столик около кровати, а другой — в гостиную. Вогелю она объяснила: «Каждое утро, проснувшись, я буду смотреть на лист возле кровати и мысленно просить его, чтобы он не увядал; а на другой лист не стану обращать никакого внимания. Посмотрим, что будет».

Через месяц она попросила Вогеля прийти к ней домой и принести фотоаппарат, чтобы запечатлеть листики на плёнку. Вогель не поверил своим глазам. Лист, на который не обращали внимания, завял, потемнел и начал разлагаться. Лист же, на котором Вивьен ежедневно конценрировала своё внимание, был свежий и зелёный, словно его только что сорвали. Казалось, какая-то сила бросила вызов законам природы и поддержала жизнь в сорванном листе. Вогель решил повторить эксперимент своей знакомой, сорвал у росшего неподалёку от его лаборатории вяза три листа и положил их на стеклянную тарелку рядом со своей кроватью.

Каждый день перед завтраком Вогель сосредотачивался на двух листах, лежащих на краях тарелки, с любовью упрашивая их не увядать. На лист, лежащий в центре тарелки, он старался не обращать никакого внимания. За неделю лист в центре потемнел и съёжился, а другие два листа оставались свежими и зелёными. Что особенно удивительно, у здоровых листьев даже затянулись ранки на черешках, которыми они были прикреплены к дереву.

Тем временем Вивьен Вилей продолжала свой опыт и через некоторое время принесла Вогелю те самые два листа, которые он уже видел. Один лист оставался свежим уже два месяца, тогда как другой совершенно высох и почернел.

Так Вогель воочию убедился в реальном существовании «психической энергии». Если усилием разума вопреки всем известным законам можно поддерживать жизнь в оторванном листе, то не может ли мысль человека повлиять на жидкие кристаллы, которые Вогель активно изучал в IBM?

При помощи специального микроскопа Вогель сделал сотни цветных фотографий жидких кристаллов с увеличением в триста раз. Фотографии получались столь яркими и необычными, что ничуть не уступали лучшим работам художников-абстракционистов. Проводя фотосъёмку, Вогель вдруг понял, что стоило ему расслабиться и «отпустить мысли», и он начинал чувствовать процессы, невидимые в микроскоп.

Тогда Вогель пришёл к неожиданному заключению. Кристаллы появляются в своей материальной форме благодаря особым матрицам, или нефизическим образам из чистой энергии, которые предчувствуют появление физической материи. А так как растения могут предчувствовать намерения человека (к примеру, агрессию), то Вогелю стало совершенно ясно, что мысль создаёт определённое энергетическое поле.

К осени 1971 года Вогель с головой ушёл в микросъёмку кристаллов и забросил свои эксперименты с растениями. Но тут в журнале «Меркурий» (Mercury) вышла статья, посвящённая его исследованиям, с лестными отзывами доктора Джины Серминара (Gina Cerminara), известного психолога и автора популярной книги о ясновидящем Эдгаре Кайсе (Edgar Саусе). Информационное агентство Ассошиэйтед Пресс (Associated Press), распространило эту статью по всему миру. Вогель оказался в центре внимания, от него требовали дополнительной информации, и он решил продолжить свои исследования.

Прежде всего Вогель решил усовершенствовать способы крепления электродов к листьям растения, чтобы более точно отслеживать влияние мыслей и эмоций человека на растения. Он стремился устранить воздействие на самописец случайных электромагнитных колебаний вроде шума работающего поблизости пылесоса или других помех, которые являются основной причиной искажения данных. Именно по этой причине Бакстер проводил большинство своих экспериментов от полуночи до рассвета.

Вогель также обнаружил, что одни филодендроны реагировали на раздражение быстрее, чем другие, у одних реакция была резкой и отчётливой, у других — менее выраженной, и даже листья одного и того же растения обладали неповторимым характером и индивидуальностью. Самыми «трудными» в работе оказались листья с большим электрическим сопротивлением; легче всего работалось с мясистыми листьями, содержащими много воды. У растений наблюдались периоды активности и отдыха, в зависимости от времени суток и лунных циклов.

Чтобы обеспечить чистоту эксперимента и устранить внешнее воздействие на электроды, Вогель разработал клейкое вещество, состоящее из воды, агар-агара, загустителя из смолы карри и соли. Сначала он наносил этот состав на листья растения, затем поверх него осторожно прикреплял тщательно зачищенные электроды из нержавеющей стали, длиной в один сантиметр. Застывшее желе из агар-агара запечатывало электроды в полужидкой среде и таким образом практически устраняло внешнее воздействие на участки листьев, соприкасающиеся с электродами. Так воздействие посторонних факторов на показания приборов было сведено на нет, и точность измерений значительно возросла.

Весной 1971 года Вогель начал новую серию исследований с целью определить момент установления связи между филодендроном и человеком. Он подсоединял филодендрон к гальванометру, самописец которого чертил совершенно прямую горизонтальную линию. Затем учёный принимался глубоко дышать и, расслабившись, становился перед растением почти касаясь его листьев расставленными пальцами. Он посылал филодендрону эмоции симпатии и любви, подобные тем, которые он мог бы испытывать к своим лучшим друзьям. Каждый раз самописец начинал чертить волнообразные восходящие линии. В то же время Вогель явственно ощущал на ладонях рук потоки энергии, исходящей от растения.

Спустя 3-5 минут растение переставало реагировать на положительные эмоции Вогеля, словно отдав всю свою энергию в ответ на проявления добрых чувств человека.

Взаимодействие учёного с растением напомнили ему отношения между близкими друзьями или влюблёнными, которые давно не виделись и, наконец, встретились. Первая встреча вызывает наибольший всплеск эмоций, но постепенно эмоциональная энергия иссякает и нуждается в пополнении. Как и любовники, Вогель и растение чувствовали прилив радости и удовлетворения.

В питомниках, среди множества растений, Вогель мог с лёгкостью распознавать особенно чувствительные. Для этого он водил над ними ладонью до тех пор, пока не ощущал, по его словам, лёгкий холодок, а затем серию электрических импульсов — все это указывало на наличие мощного поля. Вогель стал проделывать эксперименты постепенно увеличивая расстояние между собой и растением. Как и Бакстер, в своих опытах с растением он добился тех же ощущений сначала за пределами помещения, затем за квартал от помещения, и даже находясь в своей лаборатории, в 13 километрах от растения.

Затем Вогель устроил такой эксперимент: подключил два растения к одному и тому же прибору, а затем отщипнул лист у одного из них. Второе растение реагировало на боль своего соседа, но лишь в том случае, если Вогель обращал на него своё внимание. Если же учёный отрывал лист у одного растения не обращая на другое внимания, то последнее никак не реагировало. Вогель и первое растение — словно влюблённые, уединившиеся на лавочке в парке и совершенно не замечающие прохожих. Но вдруг молодой человек отвлекается на проходящую мимо девушку и на миг забывает о своей подруге.

Из собственного опыта Вогель знал, что учителя йоги и других методов глубокой медитации, вроде Дзен, находясь в медитативном состоянии, совершенно не реагируют на внешние раздражители. Энцефалограф показывает, что волны, исходящие от мозга человека в медитации, совершенно отличаются от мозговых волн того же человека в обычном состоянии. Постепенно Вогель стал понимать, что его особое сосредоточенное состояние является основой для взаимодействия с растением. Он переключался со своего обычного состояния сознания, концентрируясь на мысли о том, что растению хорошо и радостно, его любят и искренне желают, чтобы оно росло здоровым и сильным. Растение чувствовало этот настрой и выходило из состояния дрёмы.

Похоже, взаимодействие растения и человека происходило именно на этом уровне; человек, таким образом, мог бы считывать информацию о событиях или живых объектах через растение, фиксируя его реакцию с помощью приборов. Обычно на налаживание контакта с растением Вогелю хватало от нескольких минут до получаса.

Когда учёного просили подробно описать этот процесс, он отвечал, что сначала успокаивает все свои чувства, дабы ощутить энергетическую связь с растением. Как только достигнуто равновесие между биоэлектрическими потенциалами растения и человека, растение перестаёт реагировать на шумы, температуру, окружающие электрические поля и другие растения. Оно реагирует только на Вогеля, который смог хорошо настроиться или просто загипнотизировать растение.

Когда учёный почувствовал уверенность в себе, ему захотелось провести эксперименты с растениями на публике. В одной из передач местного телевидения в Сан-Франциско растение, подсоединённое к самописцу, наглядно отражало различные эмоции Вогеля: от раздражения от вопросов журналиста до состояния гармонии при общении с растением. По просьбе режиссёра одной из передач телекомпании ABC учёный показывал реакцию растения на его мысли или мысли другого человека: приборы чётко регистрировали бурную реакцию растения на всплеск человеческих эмоций и его возврат к нормальному состоянию.

На своих лекциях Вогель уверенно заявил: «Факт остаётся фактом, человек может общаться и общается с растениями. Растения — живые, чувствующие существа. Они создают вокруг себя особое пространство. Пусть они кажутся нам глухими, слепыми и немыми, но для меня совершенно очевидно то, что растения являются прекрасным индикатором человеческих эмоций. Растения излучают полезные человеку энергии. И мы все способны их чувствовать! Они заряжают человека энергией, а человек, в свою очередь, заряжает их». Индейцы Северной Америки прекрасно знали об этих свойствах растений. При необходимости индейцы уходили в лес, находили подходящую сосну и, разведя руки в стороны, прислонялись к ней спиной, чтобы подзарядиться её энергией.

Когда Вогель начал демонстрировать публике чувствительность растений на изменённое состояние сознания человека, он заметил, что скептицизм и враждебность некоторых зрителей производят на него очень странное воздействие. Он стал обращать внимание на негативное отношение, исходящее от зрителей, и обнаружил, что методом глубокого дыхания (которому он научился на занятиях по йоге) может изолировать тех, кто источает эти эмоции. Затем он создавал положительный мыслеобраз и переключался на него, точно так же, как мы крутим ручку радио, настраиваясь на другую волну.

«Враждебность и негативные эмоции, исходящие от зрителей, — отметил Вогель, — являются основным препятствием для налаживания хорошего контакта с растением. Самой трудной задачей в публичных экспериментах с растениями является нейтрализация этих эмоций. Если мне не удаётся это сделать, растение и, конечно же, прибор, замирают до тех пор, пока я не разберусь с отрицательными эмоциями и не установлю новую позитивную связь с растением».

«Мне кажется, — говорил он, — что я — посредник, фильтрующий реакцию растения на окружающие воздействия. Я могу снять этот фильтр, чтобы связать напрямую растение и зрителей. При этом, заряжая растение своей энергией, я могу повысить его чувствительность. Здесь очень важно понять, что, по-моему, при контакте с растением вы не общаетесь с разумом в обличье растения. Скорее растение становится инструментом, продолжением чувствительности человека. В этом случае человек может взаимодействовать с биоэнергетическим полем растения или через него с мыслями и эмоциями других людей».

Вогель сделал вывод, что Энергия Жизни, или Космическая Энергия, которая окружает всё живое, является основой жизни и растений, и животных, и человека. Таким образом, человек и растение — единое целое. «Это единство делает возможным не только общение человека и растения, но и запись этого общения через растение на ленту самописца».

Из своих наблюдений Вогелю стало ясно, что при общении человека и растения происходит обмен и даже смешение их энергий. Тогда он задался вопросом, может ли человек с экстрасенсорными способностями войти в растение. История упоминает о немецком мистике Якобе Беме (Jakob Boehme), жившем в шестнадцатом веке, который уже в молодом возрасте просветлел и мог видеть другие измерения.

По словам самого Бема, он смотрел на растение и усилием воли сливался с ним, становился его частью, ощущал, что «все его существо стремится к свету». Он мог разделить простые радости растения и «наслаждаться жизнью вместе с беззаботно растущим листом».

Однажды к Вогелю приехала Дебби Сапп (Debbie Sapp), тихая, застенчивая девушка, поразившая учёного тем, что, по показаниям приборов, она могла входить в мгновенный контакт с его филодендроном.

Когда растение безмятежно дремало, учёный вдруг спросил девушку: «Можешь войти в этот цветок?» Дебби кивнула, и её лицо приняло спокойное и отрешённое выражение, словно она витала где-то в другой вселенной. И тут же самописец стал рисовать зигзагообразную кривую, означавшую, что цветок получает огромный прилив энергии. Позже Дебби описала это событие так:

Вогель, наблюдавший за кривой самописца, обратил внимание на внезапную остановку в тот самый момент, когда девушка «вышла» из цветка. В дальнейшем, когда Дебби снова «входила» в растение, она могла в мельчайших подробностях описать строение и форму его клеток. Она отметила, что один из листьев цветка сильно обожжён электродом. Тогда Вогель снял электрод и обнаружил, что этот лист действительно был почти что прожжён насквозь.

С тех пор Вогель пытался повторить тот же эксперимент с десятками других людей. Он просил их войти в отдельный лист и просмотреть форму и структуру его клеток. Все до единого давали схожее описание клеток вплоть до строения молекул ДНК. Тогда Вогель сделал вывод: «Человек способен входить в клетки собственного организма и влиять на них в зависимости от состояния своего сознания. Однажды таким образом мы сможем выяснить причину всех наших болезней».

В Страстную пятницу 1973 года по телевидению показали документальный фильм о способностях человека входить в растение и находить в нем повреждения. Команда телекомпании CBS сняла эксперимент с растениями, в котором участвовали Вогель и д-р Том Монтелбоно (Tom Montelbono), работающий с Вогелем более года. К замешательству обоих учёных, растение не реагировало обычным образом, и съёмки были на грани срыва. Тогда Вогель попросил Монтелбоно проверить, все ли в порядке с электродами. К удивлению съёмочной группы, Монтелбоно, вместо того, чтобы ковыряться с электродами, присел на стул и, на минуту сосредоточившись, объявил, что из-за повреждённых клеток в правом верхнем углу листа (как раз то место, где был подсоединён электрод) произошло короткое замыкание электрической цепи. В присутствии съёмочной группы электрод сняли, а под ним на листе нашли повреждение, в точности описанное Монтелбоно.

Дети всегда открыты ко всему новому. Зная это, Вогель стал обучать их общению с растениями. Сначала он просил их прочувствовать лист, описать в подробностях его температуру, текстуру, консистенцию. Затем он давал им согнуть лист и ощутить его упругость, затем ощупать, тихонько похлопывая лист с обеих сторон. Если ученики описывали свои ощущения с удовольствием и радостью, Вогель просил отпустить листья и почувствовать исходящую от них силу или энергию. Многие дети сразу сообщали об ощущениях покалывания и пульсации.

Вогель заметил, что наиболее сильные и яркие ощущения были у детей, которые отдавались своему занятию целиком. Как только кто-нибудь чувствовал покалывание, он говорил: «А теперь полностью расслабься и почувствуй, как вы с растением обмениваетесь своими энергиями. Как только придёт ощущение пульсации, осторожно поводи рукой над листом вверх-вниз». Дети выполняли его просьбы и ясно видели, что когда рука опускается, листья отклоняются в сторону. Повторяя движение вверх-вниз снова и снова, дети добивались того, что листья начинали колебаться. С помощью обеих рук дети заставляли растения раскачиваться из стороны в сторону. При уверенном выполнении этого упражнения, дети начинали тренироваться на всё большем расстоянии от растения.

По словам Вогеля, взрослые добиваются в этом гораздо меньших успехов, чем дети. Он предположил, что далеко не все учёные смогут воспроизвести в своих лабораториях его личные опыты и эксперименты Бакстера. «Если подходить к таким экспериментам формально и механистично, — подчёркивал Вогель, — не пытаться наладить взаимный контакт с растением и не воспринимать его как лучшего друга, то результат будет нулевым». И действительно, один учёный из Калифорнийского общества психологов (California Psychical Society) сообщил Вогелю, что не смог повторить ни одного опыта, хотя работал над ними не один месяц. Та же участь постигла и одного известного психоаналитика из Денвера.

Здесь можно заметить различия в подходах Вогеля и Бакстера: Вогель, похоже, контролирует растение с помощью гипноза; Бакстер же утверждает, что растения чётко реагируют на окружающую их среду даже без всякого вмешательства человека.

Вогель отметил, что люди, умеющие устанавливать контакт с растениями, далеко не всегда оказывают на них благоприятное воздействие. Однажды к нему приехал друг-психотерапевт, чтобы своими глазами убедиться в возможности общения с растениями. Вогель попросил его отойти от филодендрона на пять метров и направить на него сильную эмоцию. Растение мгновенно отреагировало на эмоцию человека: перо самописца заметалось и вдруг замерло. Тогда Вогель спросил своего друга, о чем он подумал. Тот ответил, что мысленно сравнивал растение Вогеля со своим филодендроном, который растёт у него дома, и отметил, что цветок Вогеля гораздо хуже его собственного. Растение Вогеля так «обиделось», что остаток дня замкнулось в себе и отказывалось реагировать на что бы то ни было. На самом деле оно продолжало «сердиться» целых две недели. Без сомнения, растения чувствовали антипатию к некоторым людям, вернее не к самим людям, а к их мыслям.

У Вогеля не осталось никаких сомнений: при помощи растения можно научиться читать человеческие мысли. В некоторой степени это ему уже удалось. Вогель попросил одного физика-ядерщика обдумать какую-нибудь техническую проблему. Пока физик размышлял над задачей, самописец регистрировал ряд колебаний в течение 118 секунд. Когда колебания угасли, Вогель сказал физику, что тот, видимо, закончил мыслительный процесс. И получил положительный ответ.

Похоже, Вогелю удалось зарегистрировать с помощью растения мыслительный процесс человека. Через несколько минут он попросил физика подумать о своей жене. И снова на ленте самописца появились колебания уже в течение 105 секунд. Вогель понял, что прямо на его глазах, в гостиной его дома растение почувствовало и передало на ленте самописца человеческие мысли и чувства. Осталось только научиться расшифровывать эти кривые, и тогда можно читать человеческие мысли!

После перерыва на чашечку кофе, Вогель ненавязчиво попросил друга подумать о жене ещё раз, так же, как он это делал в прошлый раз. Самописец зарегистрировал очень похожие на прошлые колебания в течение 105 секунд. В практике Вогеля это был первый случай, когда растение зарегистрировало и воспроизвело на ленте идентичные мысли.

С помощью таких экспериментов можно распознать различные виды энергий, исходящих от человека, интерпретировать их и ввести в память специального компьютера. И тогда можно будет точно знать, о чем думает человек.

Однажды Вогель принимал у себя группу скептично настроенных психологов, врачей и программистов. Учёный предложил гостям осмотреть своё оборудование на предмет скрытых устройств и «жучков», которыми, по их мнению, были напичканы приборы Вогеля. Затем он попросил их сесть в крут, начать беседу и посмотреть, какие мысли и чувства присутствующих людей затронут растение? Целый час группа болтала о том, о сём, а растение же почти не обращало на людей внимания. Присутствовавшие уже заподозрили, что эксперименты Вогеля с растениями не что иное, как мошенничество. Но тут один из гостей сказал: «А давайте поговорим о сексе!» Каково же было всеобщее удивление, когда растение вдруг оживилось, а самописец стал отчаянно вычерчивать на ленте зигзаги. Это навело на мысль, что во время разговоров о сексе люди излучают в атмосферу особую сексуальную энергию, «оргон», обнаруженную и изученную д-ром Вильгельмом Рейхом (Wilhelm Reich), а древние ритуалы повышения плодородия (где люди совершали половой акт на только что засеянном поле) могли действительно стимулировать рост растений.

Растение также реагировало на страшные истории, рассказываемые в тёмной комнате, освещаемой лишь одной свечой с красным абажуром. В критические моменты, вроде: «и тут дверь в чёрной избушке в чёрном лесу стала медленно открываться...» или «вдруг из-за угла выскочил чёрный человек с ножом в руке...» или «Чарли нагнулся и поднял крышку гроба.», растение просыпалось и начинало «прислушиваться». По-видимому, мыслеобразы людей сливались в единое энергетическое поле и оказывали воздействие на растение.

Д-р Хал Пусофф (Hal Puthoff), работающий психологом в НИИ Стенфорда (Stanford Research Institute) в Пало Алто, пригласил Вогеля и пятерых других учёных поучаствовать в эксперименте с куриным яйцом, к которому подключён электропсихометр, или «Е-метр», разработанный основателем сайентологии А. Роном Хаббардом (L. Ron Hubbard). Действие «Е-метра» было примерно аналогично действию психоанализатора, которым пользовался Вогель на своих семинарах по творчеству. Пусофф попытался продемонстрировать реакцию подключённого к «Е-метру» яйца, когда в его присутствии разбивают другое яйцо. Он разбил одно за другим три яйца, но ничего не происходило. Вогель с разрешения Пусоффа, положил руку на яйцо и вступил с ним в контакт, как он это делал ранее со своими растениями. Через минуту стрелка гальванометра на шкале начала двигаться и в конце концов замерла на месте. Вогель отошёл на три метра и стал разводить и сводить руки — стрелка заколебалась. Затем Пусофф и другие присутствующие попытались повторить то же самое, но у них ничего не вышло.

Ранее колебания стрелки объясняли изменением сопротивления кожи человека, к которому подключены электроды. Этому явлению дали название «гальваническая реакция кожи», или ГРК. Но так как у растения нет кожи, это явление у растений назвали «психо-гальванической реакцией», или ПГР.

Экстрасенс из России Нина Кулагина обладает способностью отклонять стрелку компаса, проводя над ним рукой. Но это ещё что! В Университете Стенфорда (Stanford University) особо одарённый экстрасенс Инго Сван (Ingo Swann) (утверждающий, что получил эти способности благодаря особой технике из сайентологии) одним лишь усилием воли смог воздействовать на прибор, помещённый в надёжно изолированном помещении для экспериментов с кварками. Это помещение находилось глубоко под землёй в бункере, заполненном гелием, совершенно не пропускающим электромагнитные волны, известные науке. Вообразите шок учёных-физиков, которые стали свидетелями этого эксперимента. Ведь на их глазах происходило невозможное!

Вогель подчёркивает, что эксперименты с растениями далеко небезопасны для тех, кто не в состоянии хорошо контролировать своё сознание. «Сконцентрированная мысль может оказать огромное воздействие на тело человека в изменённом состоянии сознания, если он допускает вмешательство своих эмоций».

Такая работа с растениями или любые другие психические эксперименты противопоказаны людям с плохим здоровьем. У Вогеля сложилось впечатление (хотя у него нет доказательств), что для такого рода работы телу необходимо произвести особую энергию. Для этого нужно придерживаться определённой диеты: есть больше овощей, фруктов, орехов, богатых белками и минеральными веществами. «Экспериментатору нужна энергия высоких уровней, а это требует правильного питания».

На вопрос, как высшие формы энергии (такие как энергия мысли) могут влиять на физическое тело живых существ, Вогель рассказал о странных свойствах воды. Как профессиональный кристаллограф он всегда удивлялся тому, что большинство видов солей имеют одну единственную кристаллическую решётку, тогда как у молекул ледниковой воды их более тридцати. «Взглянув на них, человек непосвящённый подумает, что видит тридцать различных веществ. И он будет по-своему прав, потому как вода — это настоящая загадка природы».

Все живые существа в основном состоят из воды, и, по мнению Вогеля (хотя он подчёркивает, что это ещё далеко не доказано), уровень жизненной энергии человека находится в определённой зависимости от частоты дыхания. Движение воды по телу и через его поры создаёт электрический заряд. Вогель обратил внимание на то, что некоторые экстрасенсы теряют несколько килограммов веса во время сеансов, на которых они расходуют много жизненной, или психической, энергии. «Если взвесить на чувствительных весах человека, ведущего психическую работу, — рассказывает Вогель, — то можно будет пронаблюдать, как уменьшается его вес. Это расходуется вода. Вряд ли можно найти другое объяснение, так как эти люди сидят на строгих диетах, и у них нет достаточных запасов жира, которые можно было бы так быстро сжечь».

Хотя эксперименты с растениями ещё далеко не завершены, Вогель уверен, что результаты его опытов помогут людям вспомнить давно забытые истины. Он собирается с помощью разрабатываемых им простых методов тренировки обучать детей высвобождать свои эмоции и при помощи приборов наблюдать их влияние на растения.

Таким образом, дети смогут научиться искусству любить и по-настоящему поймут, что нет ничего сильнее энергии человеческой мысли. Человек — это мысль. Поняв это, они смогут направлять энергию мысли на духовное, эмоциональное и интеллектуальное развитие.

Когда Вогеля спросили, что он считает самым главным в своих опытах с растениями, он ответил так: «Причина большинства наших болезней и страданий в том, что мы не способны освободиться от стрессов внутри нас, раскрепоститься, дать раскрыться скрытым в нас способностям. Стоит кому-то нас обидеть, мы злимся и копим в себе эту злобу. В результате наше внутреннее напряжение нарастает (д-р Вильгельм Рейх давным-давно описал этот процесс) и переходит в мышечное напряжение. Если не дать ему выход, то в дальнейшем накопленный стресс истощает энергетику и сбивает все химические процессы организма. В своих исследованиях я нашёл путь к освобождению от зажатых в нас эмоций».

Растения заставили Марселя Вогеля по-новому взглянуть на мир. Они способны улавливать внутренние намерения, добрые и не очень, которые по своей сути более искренни, чем намерения, облечённые в слова. Человек также обладает этим даром, но он постоянно забывает о своих огромных способностях.

Два молодых студента из Калифорнии Рэндал Фонте (Randall Fontes) и Роберт Свансон (Robert Swanson), изучающие психологию и индийскую философию, решили продолжить исследования Вогеля. С помощью сложного оборудования, предоставленного Вогелем, студенты сделали немало потрясающих воображение открытий. Несмотря на молодые годы, они получили гранты и оборудование от серьёзных учебных заведений на дальнейшие исследования тайн общения с растениями.

Первое их открытие было сделано совершенно случайно. Один из них заметил, что когда другой зевает, растение реагирует на это в виде прилива энергии. Вместо того, чтобы отбросить это явление, как что-то невозможное, студенты продолжали наблюдение. Роберт Свансон знал, что в древнеиндийских текстах упоминалось, что, зевая, уставший человек мог подзаряжаться шакти, жизненной энергией, заполняющей всю вселенную.

С помощью д-ра Нормана Голдштайна (Norman Goldstein), профессора биологии в Университете Хайварда (State University in Hayward), штат Калифорния, Фонте продолжал свои исследования и открыл в филодендроне электрический потенциал, циркулирующий от клетки к клетке. Это даёт веские основания полагать, что у растений имеется простая нервная система, о которой раньше и не подозревали. В результате, Фонтса пригласили возглавить проект в научно-исследовательском центре в Сан — Антонио, штат Техас, о влиянии сознания человека на живые организмы. Тем временем, Свансон участвует в создании консультационного центра с парапсихологическим уклоном при Университете Джона Кеннеди в Калифорнии. Свансон ставит перед собой цель, в частности, определить, какие люди телепатически влияют на растения, а какие нет.

На восточном побережье Индии, в старинном штате Бенгал, на полутора гектарах земли неподалёку от Университета Калькутты расположился комплекс зданий из серо-лилового песчаника в классическом домусульманском индийском стиле. На главном здании, известном как Индийский храм науки, начертана надпись: «Этот храм посвящается Богу, принёсшему славу Индии и счастье нашему миру».

Если посетитель войдёт через главный вход, то увидит стеклянные витрины с загадочными инструментами и приборами, сделанными ещё 50 лет назад для точного измерения роста и поведения растений при увеличении в 100 миллионов раз. Они стоят в своих витринах как молчаливые свидетели гения своего изобретателя, великого бенгальского учёного, чьи работы сплотили воедино физику, физиологию и психологию. Вряд ли кто-нибудь из его предшественников и, пожалуй, последователей узнал о растениях больше, чем он. Но имя его было забыто и почти не упоминалось в классических учебниках по истории науки.

Все здания и цветущие вокруг сады принадлежат исследовательскому институту, возведённому сэром Джагадисом Чандрой Боше (Jagadis Chandra Bose). В Британской энциклопедии, изданной спустя 50 лет после его смерти, есть лишь краткая статья о том, что его работы по физиологии растений настолько опережают время, что оценить их значение невозможно.

Отец Боше разочаровался в британском образовании в Индии уже в 1852 г., когда Боше был ещё ребёнком. По мнению Боше-старшего, такое образование представляло собой лишь раболепное и монотонное копирование всего западного и было основано на глупой зубрёжке. Поэтому отец отправил сына не в британскую начальную школу, а в обычную деревенскую паташала.

В школу четырехлетнего мальчика носил на руках бандит, отсидевший в тюрьме долгий срок. После освобождения из тюрьмы у него не было никаких шансов найти хоть какую-нибудь работу, и только отец Боше нанял его к себе. Этот человек рассказывал мальчику захватывающие дух истории о жестоких драках и авантюрных похождениях. Но кроме этого, Боше всегда окружала доброта и забота отвергнутого обществом человека с ярлыком уголовника. Много позже Боше писал: «Ни одна нянька не могла быть со мной такой же дружелюбной, как этот бандитский главарь. С презрением относясь к устоям нашего общества, он в то же время свято чтил высшие законы духовного бытия».

С ранних лет Боше общался с крестьянами, что также оказало огромное влияние на его восприятие мира. Через много лет на одном учёном собрании он сказал: «У людей, что ухаживают за землёй и делают её щедрой и цветущей, у рыбаков, что поведали мне о диковинных существах, населяющих глубины могучих рек и стоялых озёр, я впервые почерпнул понимание того, что значит быть Человеком. Благодаря им я проникся любовью к природе».

Когда Боше закончил колледж св. Ксавье (St. Xavier's College), его талантливый учитель отец Лафонт был настолько поражён успехами юноши в физике и математике, что предложил ему отправиться в Англию и сдать экзамены для послупления на государственную службу. Но отец Боше испытал на своей шкуре все «прелести» этой скучной профессии и посоветовал сыну избегать чиновничьей карьеры, а идти по стезе науки. Там он будет сам себе голова.

Боше последовал совету отца и поступил в колледж Христа (Christ College), где изучил физику, химию, ботанику. Его преподавателями были такие выдающие личности, как лорд Райлег (Lord Rayleigh), открывший аргон в воздухе, и Франсис Дарвин (Francis Darwin), сын основоположника теории эволюции. Сдав все необходимые экзамены, Боше отправился в Лондонский университет, где и получил степень бакалавра наук. Вскоре Боше предложили место преподавателя физики в лучшем в Индии Президентском колледже Калькутты, что вызвало яростные протесты со стороны директора колледжа и главы системы образования Бенгалии. Они разделяли общепринятое мнение, что индийцы недостаточно компетентны для преподавания наук.

Тогда Боше добился этой должности через более влиятельных лиц, и завистливые чиновники ему этого не забыли. Боше получил-таки место преподавателя, но зарплата его была в два раза меньше, чем у преподавателя-англичанина. Мало того, ему отказали в помещении и оборудовании для проведения исследований. В знак протеста Боше отказывался принимать свою жалкую зарплату целых три года. Ему приходилось влачить нищенское существование, да и отец не мог ему помочь, потому как и сам увяз в долгах.

Боше был прекрасным учителем. Ему не нужно было проверять посещаемость на своих занятиях, так как желающие послушать его лекции набивались в аудиторию так, что яблоку было негде упасть. Мстительные чиновники, и те отдали должное выдающимся талантам Боше, и в конце концов назначили ему полный оклад.

В распоряжении Боше была лишь собственная зарплата и крошечная каморка под лабораторию. Он взял к себе неграмотного лудильщика, и обучил его в качестве своего механика, и в 1894 г. принялся за научные исследования. Он задумал усовершенствовать приборы, сконструированные недавно Генрихом Рудольфом Герцем (Heinrich Rudolph Hertz), для передачи радиоволн по воздуху. Герц скоропостижно скончался в 1894 г. в возрасте 37 лет, но уже успел внести огромный вклад в физику. Он претворил в жизнь идеи шотландского физика Джеймса Клерка Максвелла (James Clerk Maxwell), который ещё двадцать лет назад предсказал, что волны «электрического колебания эфира», природа и свойства которых были тогда ещё неизвестны науке, можно будет отражать, преломлять и разлагать на составляющие, точно так же, как и видимый свет.

Пока физик Маркони (Marconi) в Болонье все ещё безуспешно бился над беспроводной передачей электрических сигналов по воздуху, пытаясь опередить Муирхеда (Muirhead) в США и Попова в России, Боше уже добился успеха. В 1895 г., ещё за год до того, как Маркони получил официальный патент, на собрании в муниципалитете Калькутты во главе с губернатором Бенгалии сэром Александром Макензи (Alexander Mackenzie), Боше демонстрировал всем беспроводную передачу электрических сигналов. Он транслировал электросигналы из лекционного зала сквозь три стены и дородное тело Макензи в комнату на расстоянии 25 метров, где они замкнули электрическую цепь, которая подкинула тяжёлый железный шарик, выстрелила в пистолет и запустила небольшой фейерверк.

Достижения Боше привлекли внимание Британского Королевского общества (аналога Академии наук в других странах). По просьбе лорда Райлега Королевское общество предложило учёному опубликовать в своём сборнике научных трудов работу «Определение длины электрических волн» (Determination of the Wave Length of Electric Radiation) и выделило финансирование из правительственного гранта на развитие науки. Затем Боше пожаловали степенью доктора наук в Лондонском университете.

Один из ведущих журналов по физике «'E7c//w/w/»(Electrician) выступил с предложением применить открытие Боше и установить на маяки электромагнитные передатчики, а на корабли — приёмники, чтобы помочь морякам ориентироваться в густых туманах.

В Ливерпуле, перед собранием Британской ассоциации развития науки Боше прочитал лекцию о своём приборе по изучению электромагнитных волн. Лорд Келвин был настолько поражён этим аппаратом, что подскочил к женской половине зала и восторженно поздравил красавицу-жену Боше с блестящей работой мужа. За этим триумфом последовал следующий: в январе 1897 г. Боше пригласили выступить в Королевском институте на одном из традиционных вечерних чтений по пятницам, которые со времени образования института стали главной ареной для обсуждения самых значимых научных открытий и достижений.

Имя Боше и отчёт о его выступлении появились на страницах английской газеты «Таймс» (Times): «Достижения доктора Боше тем более удивительны, что он ставил свои опыты несмотря на огромную преподавательскую нагрузку и на таком оборудовании, которое здесь, в Англии, посчитали бы совершенно неадекватным». В своих похвалах не уступал и «Очевидец» (Spectator): «Удивительное зрелище: бенгалец чистых кровей читает в Лондоне лекцию перед аудиторией благодарных слушателей — европейских знатоков одного из самых прогрессивных направлений современной физики».

Вернувшись в Индию, Боше с радостью обнаружил, что на имя министра иностранных дел Индии пришло письмо за подписью президента Королевского общества лорда Листера и других выдающихся учёных с рекомендацией основать при Президентском колледже современный и хорошо оборудованный центр исследований и профессионального обучения в области физики под руководством Боше.

Несмотря на это письмо и правительственный грант в 40 000 фунтов стерлингов на основание центра, завистливые и враждебные чиновники бенгальского комитета образования решили не давать этому ход, и идея с центром погрязла в бюрократической волоките. Единственным, кто поддержал Боше в эти дни, был его земляк-бенгалец, поэт Рабиндранат Тагор (Rabindranat Tagor), получивший впоследствии Нобелевскую премию по литературе. Тагор пришёл навестить Боше, но не застал его дома. Тогда поэт в знак преклонения перед талантом учёного оставил у дверей ветку цветущей магнолии.

Но невзирая на большую преподавательскую нагрузку и враждебное отношение, Боше упорно продолжал свои исследования. В 1898 г. в «Докладах Королевского общества» и в самом популярном в Британии научном журнале «Природа» (Nature) Боше опубликовал четыре работы о поведении электромагнитных волн.

В 1899 г. Боше обнаружил странное явление: чувствительность когерера с металлическими опилками для приёма радиоволн снижалась при длительном использовании, но восстанавливалась после «отдыха». Это навело его на мысль, что как бы фантастично это не звучало, металлы устают и восстанавливаются после отдыха, совсем как человек и животные. Дальнейшие исследования все больше убеждали учёного, что граница между, так называемыми, «неживыми» металлами и «живыми» организмами на самом деле довольно призрачна. Так Боше в своих исследованиях плавно перешёл от физики к физиологии. Он занялся сравнительным анализом реакции молекул неорганических веществ и молекул в тканях живых организмов.

К его огромному удивлению реакция чуть подогретого магнитного оксида железа была поразительно похожа на реакцию мышц. В обоих случаях при длительном напряжении реакция и способность к восстановлению снижались, но усталость после напряжения можно было снять мягким массажем или тёплой ванной. Реакция других металлов также походила на реакцию животных. Если часть поверхности металлического предмета протравить кислотой, а потом кислоту убрать и отполировать вей) поверхность до блеска, то реакция на протравленных и непротравленных участках будет различной. Боше считал, что обработанные кислотой участки хранили память о протравке. Работая с калием, учёный обнаружил, что при контакте с различными чужеродными веществами, калий почти полностью терял способность к восстановлению. Это было похоже на реакцию мышечной ткани на различные яды.

В 1900 г. на Международном конгрессе по физике в Париже в своём докладе «Сходство реакций живой и неживой материи на электричество» Боше подчеркнул, что «даже совершенно разные на вид явления имеют единую природу». В заключение он добавил, что «чётко разграничить физические и физиологические явления довольно сложно». Конгресс был просто ошеломлён таким потрясающим заявлением Боше: граница между живой и неживой природой, возможно, не такая уж чёткая и непреодолимая, как мы все привыкли думать. Секретарь конгресса объявил, что он «ошеломлён» таким открытием.

В сентябре того же года в Бредфорде (Bradford) состоялось заседание отделения физики Британской ассоциации развития науки, куда съехались физиологи. Вот им-то, в отличие от физиков со всего мира очень не понравилось, что Боше посмел вторгнуться в сферу их интересов, а доклад индийца о том, что волны Герца можно использовать в качестве стимула и что реакция металлов аналогична реакции мышц, был выслушан с враждебным молчанием. Чтобы найти с физиологами общий язык, Боше скрупулёзно адаптировал свои эксперименты к привычным для них понятиям. В результате он ещё раз подтвердил свои наблюдения и экспериментально доказал, что реакция мышц и металлов на усталость и стимуляцию, подавление и отравление ядами, практически идентична.

Вскоре Боше осенило, что если даже такие разные металлы и животные имеют настолько поразительные сходства, то что уж говорить о растениях. Никто не сомневается в том, что у растения нет нервной системы, а значит, оно ничего, не чувствует и ни на что не реагирует. Боше сорвал рядом с лабораторией несколько листьев каштана. И что же? Во время экспериментов листья выдавали на раздражения ту же реакцию, что и металлы и мышцы. Вдохновлённый Боше в магазине купил пакет моркови и репы. Эти, с виду самые «невозмутимые флегматики» из всех овощей на проверку оказались чрезвычайно чувствительными созданиями. Боше обработал их и обнаружил, что хлороформ действует на овощи в качестве наркоза, как и в случае с животными. Когда же сквозняк унёс с собою наркотические пары, овощи, как и животные, ожили.

Тогда Боше обработал хлороформом высокую сосну, затем выкопал и пересадил её в другое место. Сосна даже ничего не почувствовала и благополучно прижилась на новом месте, хотя обычно взрослые сосны гибнут при пересадке.

Однажды в лабораторию к Боше приехал секретарь Королевского общества сэр Майкл Фостер (Michael Foster). Учёный показал кембриджскому ветерану результаты некоторых своих опытов. Тогда Фостер шутливо спросил: «Ну и что же нового в этой кривой? Это мы уже видели по крайней мере полвека назад!»

«И все же, как по-вашему, что это?» — тихо спросил Боше.

«Что, что, конечно, кривая реакции мышц» — ответил Фостер уже раздражённо.

Проницательные и глубокие темно-карие глаза Боше сверлили Фостера: «Прошу прощения, но это реакция олова!»

Фостер был поражён. «Что? — закричал он, вскакивая со своего стула. — Олова? Вы сказали олова?»

Когда Боше показал ему результаты всех своих опытов, Фостер был восхищён и изумлён одновременно. Он тут же пригласил Боше рассказать о своих открытиях на ещё одном вечернем чтении в Королевском институте и даже обещал собственноручно передать его доклад в Королевское общество, чтобы обеспечить ему благосклонный приём. На вечернем чтении 10 мая 1901 г. Боше представил результаты всех своих исследований за четыре года, подкреплённые данными многочисленных экспериментов. В заключение своего выслупления он сказал:

На этот раз лекцию Боше приняли доброжелательно и, к его удивлению, никто не произнёс ни слова критики, даже несмотря на его философское заключение. Сэр Вильям Крукс (William Crookes) даже настаивал, чтобы последнюю фразу обязательно включили в публикацию его доклада. А сэр Роберт Остен (Robert Austen), учёный с мировым именем в области изучения металлов, похвалил Боше за его безупречные доводы: «Всю жизнь я изучал свойства металлов и я рад, что металлы, оказывается, живые». По секрету он сказал Боше, что сам пришёл к тому же мнению, но в своё время его закритиковали, лишь только он заикнулся об этом в Королевском институте.

Через месяц Боше делал повторный доклад перед Королевским обществом, и вдруг получил неожиданный удар со стороны «корифея английской физиологии» сэра Джона Бурдон-Сандерсона (John Burdon-Sanderson). В основном он занимался изучением реакций мышечной ткани и поведения растения Венерин башмачок, на которое впервые обратил его внимание ещё Чарльз Дарвин. Бурдон-Сандерсон был главным авторитетом в области электрофизиологии, и все ждали, что после доклада Боше именно он выскажется первым.

Бурдон-Сандерсон поздравил Боше с его достижениями в области физики, но затем заметил: «Очень жаль, что Вы вышли за рамки своей дисциплины и вторглись в область, исконно принадлежащую физиологам». Публикация доклада Боше была все ещё под вопросом, поэтому Сандерсон предложил сменить название доклада с «Ответная реакция на электростимуляцию...» на «Некоторые физические процессы...» и таким образом избежать употребления физиологических терминов в работе по физике. А что до реакции растений на электростимуляцию, о чем Боше говорил в конце доклада, так это, по его мнению, было совершенно невозможно. Он «многие годы и сам добивался таких реакций от растений, но все впустую».

Боше откровенно ответил что, насколько он понял, Сандерсон не подвергает критике факты, подкреплённые наглядными экспериментами. А раз так, то он не станет соглашаться на поправки, которые изменяют и цель и смысл его работ, только лишь потому, что этого хочет авторитет. Боше говорил, что для него остаётся загадкой, почему Королевское общество поддерживало доктрины, не позволяющие научным знаниям развиваться за рамки уже известного. Пока ему не покажут на ошибки в экспериментах, он будет настаивать на том, чтобы его работа была напечатана в её первоначальном виде. Когда Боше произнёс эту тираду в свою защиту, в зале воцарилось ледяное безмолвие, и собрание было распущено.

Из-за того, что такой именитый учёный, как Бурдон-Сандерсон, выразил сомнение в работе Боше, да и чтобы проучить молодого выскочку, бросившего откровенный вызов старшему коллеге, Общество проголосовало за то, чтобы повременить с публикацией «предварительных результатов» работ Боше в своём «Сборнике докладов». Его доклад постигла печальная участь: он был погребён в архивах Общества, что нередко случалось с выдающимися работами. За свою жизнь Боше выслушал немало нотаций англичан об ужасах кастовой системы в Индии. Но после такого решения Королевского общества Боше понял, что та же система существует и в британской науке. Лорд Райлег постарался утешить Боше: в своё время он, как физик, также подвергся бесконечным нападкам химиков за то, что посмел предсказать открытие нового элемента в воздухе. Вскоре он с помощью сэра Вильяма Рамсея действительно открыл аргон.

Противостояние с физиологами вызвало интерес бывшего учителя Боше профессора Сидни Ховарда Вайнса (Sidney Howard Vines), известного ботаника и физиолога растений из Оксфорда. Он связался с Боше и попросил разрешения поприсутствовать на его экспериментах. Вайнс привёл с собой Т. К. Хоуса (Т. К. Howes), преемника Т. X. Хаксли (Т. Н. Huxley), из отделения ботаники Британского музея. Когда двое посетителей увидели своими глазами реакции растений на стимулы, Хоус воскликнул: «Да Хаксли отдал бы полжизни, чтобы увидеть то, что я вижу сейчас!» Хоус был секретарём Линнейского общества, и он сказал Боше, что раз Королевское общество не хочет печатать его работы, то Линнейское общество не только напечатает их, но и пригласит Боше повторить свои эксперименты перед физиологами, и особенно перед оппонентами1.

После нового выступления в Линнейском обществе 21 февраля 1902 г. Боше писал своему другу Тагору: «Победа! Я стоял перед ними, готовый отразить тучи стрел критики в свой адрес, но через пятнадцать минут зал взорвался аплодисментами. Позже профессор Хоус сказал мне, что, наблюдая за моими экспериментами, он все пытался найти какую-нибудь ошибку в моих объяснениях. Но каждый последующий эксперимент расставлял все на свои места — ошибок не было». Через несколько дней президент Линнейского общества писал Боше: «По-моему, Ваши эксперименты ясно продемонстрировали всем, что все части растения обладают чувствительностью. И наглядным доказательством тому стала реакция растений на электрические стимулы. Это важный шаг вперёд, который, надеюсь, станет отправной точкой для дальнейших исследований, проливающих свет на природу чувствительности и вызванных электростимуляцией изменений в молекулах растений. В дальнейшем мы сможем сделать важные обобщения касательно свойств не только живой, но и неживой материи».

Итак, было доказано, что обычные растения и их органы демонстрируют электрическую реакцию на механические и другие стимулы. Но Боше был удивлён, что реакция растений не выражалась через видимое глазу движение. Кроме листьев мимозы, резко сжимающихся при всяком раздражении благодаря сокращению черешка, другие растения, на первый взгляд, совершенно безучастно переносили царапины, ожоги и другие издевательства. Уже в Калькутте Боше осенила идея, что мы видим сокращения листьев у мимозы благодаря длинным листовым черешкам. Чтобы увидеть сокращения в других растениях, он смастерил специальный оптический рычаг, с помощью которого наглядно продемонстировал, что все реакции животной ткани присутствуют также и у ткани растений.

В декабре 1903 г. Боше передал в Королевское общество результаты этих новых продолжительных экспериментов в виде семи статей. Общество незамедлительно запланировало их публикацию в следующем году в своих «Философских докладах», где печатались лишь самые значительные научные открытия. Однако пока статьи готовились к печати, закулисные интриги и всяческие внутренние пересуды, чуть было не отменившие предложение Линнейского общества, начались снова. Боше был в далёкой Индии и не мог дать отпор своим критикам, и его недоброжелатели всё-таки победили.

Противники Боше убедили Общество не печатать его работы, и не дожидаясь подробных отчётов об экспериментах, оно сменило своё августейшее мнение и снова отправило работы Боше в архив. Для Боше эти шараханья Общества из стороны в сторону лишь подтвердили принятое два года назад решение. Ему надоело всецело полагаться на чужую благосклонность в деле донесения своих потрясающих открытий всему миру. Он говорил: «Я всегда считал себя слишком ленивым, чтобы писать книги, но теперь я просто вынужден взяться за перо». Чтобы обеспечить наибольшую огласку своих лондонских, парижских и берлинских лекций, Боше обобщил все свои эксперименты, проведённые вплоть до середины 1902 г., в книге, опубликованной в том же году под названием «Ответная реакция в живой и неживой материи» (Response in the Living and Non­Living).

Великий британский философ Герберт Спенсер (Herbert Spencer) всегда живо интересовался новейшими научными достижениями своего времени. Несмотря на свои 83 года, прочитав книгу Боше на последнем году жизни, он лично выразил сожаление, что не сможет включить материал книги в свой массивный труд «Принципы биологии» (Principles of Biology). Через два года самый непримиримый противник Боше профессор Валер (Waller), без всяких ссылок потихоньку вставил в свою книгу утверждение бенгальца о том, что «любая растительная протоплазма демонстрирует электромагнитную реакцию».

Вскоре Боше занялся изучением механических движений растений, желая установить, не окажутся ли они похожими на движения животных и человека. У растений нет жабр и лёгких, но они дышат; нет желудка, но они переваривают пишу; нет мышц, но они двигаются. Тогда логично предположить, что без сложной нервной системы они испытывают те же чувства и реагируют так же, как и животные.

Боше сделал вывод, что единственным способом распознавания «невидимых изменений в растениях» и их настроения является измерение физических параметров их реакции на так называемые «контрольные стрессы», или шок. Он писал: «Во-первых, мы должны выявить движущую силу, заставляющую растения выдавать ответный сигнал. Во-вторых, нам необходима аппаратура для автоматического превращения этих сигналов в зашифрованный код. И в заключение нужно научиться расшифровывать эти иероглифы». В одной этой фразе Боше набросал для себя примерный план исследований на последующие двадцать лет.

Сначала он занялся превращением своего оптического рычага в оптическое устройство для записи импульсов. Этот прибор состоял из пары роликов, приводимых в движение часовым механизмом. Рулон бумажной ленты, надетый на один ролик, медленно непрерывно разматываясь, наматывался на другой ролик. Устройство улавливало движения растения и с помощью оптического рычага, присоединённого к группе зеркал, отражающих луч света на бумагу, преобразовывало их в кривую. Траектория движения пятна света на бумаге дублировалась самописецем с выступающим из него чернильным стержнем. Таким образом, Боше впервые получил кривую, отражавшую на бумаге доселе невидимые глазам учёных движения органов растения.

С помощью этого инструмента Боше смог продемонстрировать сходство поведения кожи ящерицы, черепахи или лягушки и кожицы винограда, томата и других овощей и фруктов. Он обнаружил, что пищеварительные органы насекомоядных растений от щупалец росянки до ворсистого клапана растения-кувшинчика аналогичны желудку животных. Он открыл близкое сходство между реакцией на свет растения и роговицы глаза у животных. Он смог доказать, что растения, будь то сверхчувствительная мимоза или невозмутимая редиска, устают от избытка стимуляции так же, как и мышцы животных.

Работая с десмодиумом крутящимся (Desmodium gyrarts) — чьи постоянно движущиеся листья чем-то напоминают флажки семафора, за что оно и получило прозвище «телеграфное растение» — Боше установил, что яд, способный остановить непрерывную пульсацию листьев, также останавливает и сердце животного, а его противоядие может привести в чувство того и другого.

Боше продемонстрировал свойства нервной системы мимозы с симметричным расположением на черешке листа мелких листочков (являющиеся на самом деле составной частью сложного листа). На ветке листья растут группами, исходящими из одной точки. Вся листва расположена на маленьких веточках, отходящих от главного ствола дерева.

Когда Боше пропускал через ствол мимозы электрический ток или дотрагивался до него горячей проволокой, то сначала через несколько секунд поникало основание веточки, затем закрывались все листочки. Боше подключил к веточке гальванометр и зафиксировал изменение электрического потенциала между этими двумя событиями. Если же он касался горячим предметом кончика листа, то вначале на нем закрывались все маленькие листочки, а затем поникала и веточка.

Боше приписывал это явление электрическому возбуждению, которое в свою очередь вызывало механическую ответную реакцию. То же самое происходит в нервных и мышечных тканях животного: нервы посылают электрический импульс, а мышцы сокращаются в ответ. В дальнейшем Боше доказал, что растительные и животные организмы одинаково реагируют на холод, анестезию и слабый электрический ток.

Учёный смог увидеть в поведении мимозы тот же рефлекс, что заставляет нас моментально отдёрнуть руку от горячей плиты ещё до того, как мы ощутим боль от ожога. Когда Боше притрагивался к кончику листа с двумя соседями на веточке, то сначала сверху вниз закрывались листочки на потревоженном листе, затем поникала веточка, после снизу вверх закрывались листочки на двух соседних листьях.

В случае с телеграфным растением Desmodium gyrans учёный обнаружил, что если опустить черешок оторванного листа в воду, то оно оправляется от шока и возобновляет свою пульсацию. Разве это не похоже на поведение удалённого из тела животного сердца, биение которого можно поддерживать в растворе Рингера? При падении кровяного давления биение сердца прекращается и возобновляется при повышении давления. Боше обнаружил аналогичное явление и у телеграфного растения: пульсация листьев прекращалась с понижением и возобновлялась с повышением давления сока в растении.

Индиец проводил эксперименты с теплом и холодом, чтобы найти оптимальные условия для обеспечения наилучшей двигательной реакции растений. Когда все двигательные процессы в растении затухали, оно внезапно содрогалось в резких конвульсиях, очень напоминающих предсмертные судороги у животных. Чтобы точно определить критическую температуру, при которой наступает смерть растения, он изобрёл морограф_у или устройство, фиксирующее смерть. Большинство растений погибало при 60 градусах Цельсия с вариациями в зависимости от возраста и индивидуальных особенностей каждого растения. Если способность растения к сопротивлению неблагоприятным условиям была подорвана усталостью или ядом, то предсмертные конвульсии могли наступить даже при 23 градусах Цельсия. В момент смерти растение выбрасывало огромное количество электрической энергии. Пятьсот горошин свежего зелёного горошка могли бы сгенерировать напряжение в пятьсот вольт — вполне достаточно, чтобы убить повара; но его спасает только то, что горошины не так часто соединяются в последовательную цепь.

Все думают, что растения обожают углекислый газ, и чем больше, тем лучше. Но Боше доказал, что чрезмерное количество углекислоты приводит к удушению растений, но их, как и животных, можно оживить с помощью кислорода. Растения, как и человек, испытывают опьянение, если им ввести джин или виски, они качаются, теряют сознание, затем постепенно приходят в себя с явными признаками похмелья. Эти и сотни других наблюдений были включены в два массивных тома, опубликованные в 1906 и 1907 годах.

Книга «Реакция растений как средство для физиологических исследований» (Plant Response as Means of Physiological Investigation) была толщиной в 781 страницу и содержала описание 315 отдельных экспериментов. Их результаты шли вразрез с одним укоренившимся стереотипом, который Боше описывал так: «По вполне правдоподобной аналогии с процессом выстрела из ружья и принципом работы двигателя внутреннего сгорания, все привыкли думать, что реакция на стимулы должна непременно иметь природу взрыва с неизбежным падением уровня энергии». Из экспериментов Боше явствовало прямо противоположное: движение и реакция, восходящий ток сока и процесс роста в растениях происходят благодаря поглощению энергии из окружающей среды. Растения способны накапливать и хранить в себе эту энергию для будущего использования.

Эта революционная идея и особенно открытие нервной системы у растений была принята ботаниками с хорошо замаскированной враждебностью. «Ботаническая газета» (Botanical Gazette) похвалила Боше за его революционные открытия, но заметила, что эта книга «не без ошибок, из-за недостаточной осведомлённости автора об объектах своих исследований».

Несмотря на ворчание ботаников, Боше отправил в печать свою следующую не менее массивную книгу «Сравнительная электрофизиология» (Comparative Electro­Physiology) с описанием 321 эксперимента. И конечно же, материал книги противоречил принятой в то время научной доктрине. Вместо того, чтобы твердить о многочисленных различиях между реакцией в растительных и животных тканях, Боше неустанно упоминал об их замечательном сходстве. По всеобщему убеждению нерв двигаться не может, однако учёный бесспорно доказал обратное. Движение нерва можно вызвать не только электричеством, но и более щадящими механическими способами. Считалось, что растения не способны к возбуждению, но Боше продемонстрировал, что у них такая способность есть.

Индиец выдвинул даже более еретичные идеи. Он утверждал, что нерв растения вообще ничем не отличается от нерва животного: «И действительно, сходство между реакцией растений и животных настолько поразительно, что результаты наблюдения реакции растения можно успешно использовать в изучении соответствующей реакции животного. Также объяснения феноменов в более простом растительном мире полностью подходят для разъяснения феноменов в более сложном мире животных».

Боше идёт ещё дальше в своих выводах: если интенсивность электродвигательной деятельности становится выше или ниже определённого уровня, то нарушается закон Флюгера о полярности тока. Более того, якобы невидимые глазу нервные импульсы, если соотнести их с изменением формы и движением организма, вполне поддаются визуальному изучению.

У редакторов авторитетного научного журнала «Природа» (Nature) спёрло дыхание от таких смелых выводов. Про первую книгу Боше они высказались так: «Эта книга действительно изобилует интересной и виртуозно скомпонованной информацией. Можно сказать, что эта книга имеет огромную ценность и следует рекомендовать её всякому. Да только трудно поверить во все, что в ней написано». Не менее противоречивой была и рецензия на вторую книгу: «Всякий исследователь физиологии растений, мало-мальски знакомый с основополагающими классическим идеями в этой области, поначалу будет немало озадачен материалами этой книги. Её объяснения логичны и последовательны, однако она не имеет ничего общего с существующими знаниями в физиологии растений и не пользуется какими-либо общепринятыми принципами. Это усугубляется полным отсутствием ссылок на работы других исследователей». Ну какие тут могут быть «другие исследователи»? Автор рецензии, привыкший к строгому разграничению наук, ещё не понимал, что имеет дело с гением, вырвавшимся на полвека вперёд тогдашней науки.

Боше подытожил своё мировоззрение таким образом: «Огромный храм природы состоит из различных зданий и пристроек, в каждое из которых есть отдельный вход. Физик, химик, ботаник входят в этот храм через разные двери, каждый работает со своей областью знаний и думает, будто она совершенно не связана с другими. Отсюда мы имеем разделение природных феноменов на неорганический, растительный и животный миры. Такой подход несостоятелен. Мы должны всегда помнить, что целью всех исследований является достижение знания в его абсолютной целостности».

Есть ещё одна причина, по которой физиологи не могли принять революционные открытия Боше. Просто они не могли в точности воспроизвести изобретённые учёным деликатные приборы. Тем временем набирала обороты критика в адрес основной идеи о том, что реакции растений аналогичны реакции обладающих нервной системой животных. Это заставило Боше принять новое решение: разработать и сконструировать усовершенствованные инструменты для автоматической стимуляции и записи реакции. Для выявления быстрых движений растения Боше изобрёл резонансное записывающее устройство, способное измерять время с точностью до тысячной доли секунды. Также он сконструировал специальный осциллограф для обнаружения медленных, сильно растянутых во времени движений.

С помощью своих новых инструментов Боше получил совершенно неопровержимые результаты фиксации нервных импульсов, и даже Королевское общество на этот раз напечатало его статью в своих «Философских докладах». В этом же году учёный опубликовал третью объёмистую книгу своих работ «Исследования чувствительности растений» (Researches in Irritability of Plants) в 376 страниц, включающую описание 180 экспериментов.

В 1914 Боше отправился в Европу в очередную научную командировку, прихватив для демонстрации опытов не только свои инструменты, но и растения Mimosa pudica и Desmodium gyrans. В Англии он показывал оксфордской и кембриджской аудиториям, как прикосновение к растению, с одной стороны, заставляет его встрепенуться и реагировать — с другой стороны. Он провёл вечерние лекции в Королевском институте и Королевском медицинском обществе. Сэр Лаудер Брунтон (Lauder Brunton), проводивший в 1875 г. опыты с насекомоядными растениями для Чарльза Дарвина, заметил, что он видел немало экспериментов по физиологии, но все они «просто рядом не стояли с вашими. Вы убедили нас в наличии удивительного сходства реакций растений и животных».

Вегетарианец и противник вивисекции Джордж Бернард Шоу (George Bernard Show) также стал свидетелем экспериментов Боше в его лаборатории. Он наблюдал в изобретённый учёным микроскоп, как обречённый на смерть капустный лист содрогался в судорогах агонии. После этого Шоу подарил Боше полное собрание своих сочинений с надписью: «От самого незначимого — самому великому биологу в мире». После лекций к Боше подошёл физиолог, в своё время проголосовавший против публикации исследований Боше о растениях в Королевском обществе. Именно его голос оказался решающим. Теперь он раскаялся в своём поступке и признался: «Я просто не мог поверить, что такое возможно, я думал, что все это выдумки индийца с богатым воображением. Теперь я полностью признаю, что Вы всегда были правы». Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон, и Боше никогда никому не открыл имени этого человека.

Впервые исследования Боше были ярко описаны и доведены до внимания широкой публики в британской газете «Нация» (Nation):

Тот же шумный успех ждал Боше и в Вене, где именитые немецкие и австрийские учёные признались: «Калькутта в этой сфере исследований идёт далеко впереди нас».

Дома, в Индии, Боше ждал пышный приём, устроенный в его честь губернатором Бенгалии и проведённый под председательством шерифа Калькутты. Выступая на этом приёме, Боше рассказал о своих дальнейших планах и необыкновенных трудностях, связанных с изучением чрезвычайно медленного процесса — роста растений. Достаточно сказать, что если дерево вырастает на один метр в год, то получается, что скорость его роста составляет один километр в... тысячу лет!

В 1917 г. Боше был пожалован званием рыцаря. На посвящённом этому событию многолюдном собрании учёных и студентов председатель назвал Боше не просто открывающим научные истины исследователем, а провозвестником эпохи синтеза знаний в современной науке. Но эти комплименты быстро померкли на фоне открытия 30 ноября собственного Исследовательского института по случаю 59­летнего юбилея Боше.

Боше так и не захотел запатентовать прибор, которой бы сделал его официальным изобретателем беспроводного телеграфа вместо итальянца Маркони. Также он ни в какую не поддавался на уговоры представителей промышленности превратить свои идеи в звонкую монету. На церемонии открытия своего института Боше заявил, что все изобретения, сделанные в стенах этого института, не будут запатентованы и станут народным достоянием. «Не в материальных благах, а в мысли, не в обладании, а в идее находится исток бессмертия», — сказал Боше собравшимся. «Великое и славное царство человека зиждется не на накоплении материального богатства, а на щедром распространении идей и образов. Дух нашей национальной культуры требует полной свободы от соблазнов превращения знаний в собственную выгоду».

Через год после открытия Института Боше провёл собрание при финансовой поддержке губернатора Бенгалии. Он объявил, что после 8 лет упорных трудов он наконец смог сконструировать новый инструмент, «ростометр». Этот феноменальный инструмент включал в себя два оптических рычага с приближающей способностью в 10 000 раз (что находится далеко за пределами возможностей самых мощных микроскопов) и мог к тому же автоматически фиксировать скорость роста растений и изменения в скорости роста каждую минуту.

Этот инструмент помог Боше продемонстрировать замечательное явление: процесс роста у бесчисленного количества растений напоминает ритмическую пульсацию. Сначала растение быстро вытягивается вверх и затем медленно опускается вниз. На этой фазе растение теряет примерно четверть набранной в первой фазе высоты. В Калькутте на каждую минуту приходилось три таких пульсации. Наблюдая данные, полученные с помощью нового прибора, Боше обнаружил, что у некоторых растений даже простое прикосновение может затормозить и даже остановить их рост. У других же, особенно вялых и угрюмых растений, рост можно было ускорить резким потряхиванием или похлопыванием.

Для того, чтобы немедленно передавать ускорение и замедление роста растения в ответ на раздражители, Боше изобрёл очередной прибор, «отбалансированный ростометр», при помощи которого горшок с растением опускался с той же скоростью, с которой оно росло. Таким образом, график роста превратился в горизонтальную линию, а отклонения от неё являли собой изменения скорости роста. Этот метод был настолько точным, что учёному удавалось зафиксировать изменение скорости роста растения в какие-то 1/3.800.000.000 сантиметра в секунду.

В США «Научная AMepuka»(Scientific American), подчёркивая значение открытия Боше для сельского хозяйства, писала: «Что Алладин со своей волшебной лампой по сравнению с возможностями нового ростометра Боше? С его помощью всего лишь за четверть часа можно точно определить воздействие на растение удобрений, подкормок, электрического тока и различных раздражителей».

Боше также раскрыл тайну тропизмов растений — их движения в ответ на определённые внешние раздражители. В то время ботаники объясняли тропизм наподобие студента из комедии Мольера, который на вопрос «почему от опиума засыпают?» ответил: «потому что он обладает снотворным действием».

Корни растения называют «геотропными», так как они растут в землю. А побеги растений избегают земли и растут вверх, поэтому говорят, что они обладают «отрицательным геотропизмом». Мало того, ветки растут от ствола в стороны благодаря «диагеотропизму». И для окончательной путаницы листья поворачиваются к солнцу, так как они «гелиотропные» или «фототропные». Если они вопреки правилам отворачиваются от солнца, то, значит, они обладают «отрицательным фототропизмом». Корни, растущие в направлении воды, принято называть «гидротропными», а те, что отклоняются по направлению течения реки — «реотропными». Прикосновение же усика вьющегося растения назвали «фигмотропизмом».

Как писал ботаник сэр Патрик Геддес (Patrick Geddes), «интеллектуальные занятия имеют свои недостатки: пустое фразёрство, заблуждения и недопонимание, все это в чрезмерных объёмах может перерасти в самую настоящую болезнь. Несомненно, любой науке необходима специальная терминология, но все они страдают от многословия, засилья терминов, особенно в этом преуспела ботаника. Так, помимо необходимых таксономических названий для каждого вида растения и рода, в ботанических словарях насчитывается около пятнадцати-двадцати тысяч технических терминов, многие из которых давно устарели, но по-прежнему встречаются в современных учебниках и лишь сбивают с толку студентов» В одном из своих эссе, комментируя необъяснимую силу заумных слов, типа «гелиотропизм», Боше сравнивал их с чёрной магией, подсекающей на корню всякую любознательность.

Наконец-то все потихоньку стали признавать, что у растений есть проводящие импульсы ткани, наподобие нервов животного. Пусть так, думали исследователи растений, но все равно чувствительность у растений очень низкая. Боше смог доказать обратное.

Он нашёл две основные составляющие тропизма усиков растений: прямые стимулы, вызывающие реакцию сокращения, и косвенные стимулы, вызывающие реакцию расширения. Если посмотреть на изгиб усика, то выпуклая сторона имеет положительный электрический заряд, а вогнутая — отрицательный. У человека самым чувствительным к электрическому току и доступным для работы органом является кончик языка. Боше решил сравнить чувствительность человеческого языка и листа растения Biophitum. Он пропустил через язык и лист электрический ток, постепенно увеличивая его силу. Когда сила тока достигла 1,5 микроампера (то есть 1,5 миллионной части стандартной единицы силы тока), лист задрожал в ответ, но язык ничего не чувствовал до тех пор, пока сила тока не увеличилась втрое.

С помощью того же оборудования Боше выявил чувствительность всех видов растений. Он обнаружил, что «реакция толстого плотного дерева нарастает медленно и неторопливо, тогда как реакция тонкого дерева моментально достигает своей высшей точки».

Во время поездки Боше в Лондон и Европу в 1919 и 1920 гг. выдающийся учёный профессор Джон Артур Томпсон (John Arthur Thompson) написал в журнале «Новый политик» (New Statesman): «неудивительно, что именно исследователь-индиец, вдохновлённый духом древней индийской культуры, достиг большего понимания общности природных явлений, чем любой из нас. Боше сумел соотнести поведение и память животных с соответствующими реакциями растений, и предвосхитил сближение и объединение физики, физиологии и психологии. Он — истинный корифей науки, и мы рады приветствовать его в нашей стране».

Обычно сдержанная в оценках «Таймс» писала: «Пока английские учёные ковыряются в примитивных эмпирических наблюдениях, утончённый индиец синтезировал знания различных наук, охватил взглядом всю Вселенную, и увидел единство во всем её многообразии». Но даже эти щедрые положительные отзывы и весть о том, что в мае 1920 г. Боше должен стать членом Королевского общества, не остановили сплетни и интриги всевозможных критиков и педантов. Давнишний противник Боше профессор Валер, отравляя всеобщую атмосферу доброжелательности и искреннего признания заслуг учёного, посоветовал «Таймс» не питать особых иллюзий насчёт нового ростометра, а лучше проверить его надёжность в специальных лабораториях в присутствии компетентных экспертов-физиологов. Успешная проверка прибора прошла в стенах Лондонского университета 23 апреля 1920 г. Лорд Райлег вместе со своими коллегами послал в «Таймс» коллективное письмо, где говорилось: «Мы подтверждаем, что этот инструмент адекватно зафиксировал рост растительных тканей с увеличением от одного до десяти миллионов раз.

5 мая Боше писал в «Таймс»:

В 1923 г. вышла в свет очередная книга Боше «Физиология восходящего тока сока растений» (The Physiology of the Ascent of Sap) объёмом в 227 страниц. Во время его следующей поездки в Европу в том же 1923 г., французский философ Генри Бергсон (Henry Bergson), прослушав лекцию Боше в Сорбонне, сказал: «Благодаря замечательным изобретениям Боше немые растения смогли поведать нам свою историю жизни. Наконец-то природа открыла нам самые сокровенные тайны». Газета «Утро» (Le Matin) с присущим французам юмором писала: «Теперь, после знакомства с изобретениями Боше, меня терзают сомнения. Теперь, стоит мне шлёпнуть женщину цветком, как меня мучает совесть: а вдруг цветку больно?»

В 1924 и 1926 гг. вышли из печати два новых сборника экспериментов «Физиология фотосинтеза» (the Physiology of Photosynthesis) и «Нервный механизм растений» (The Nervous Mechanism of Plants), насчитывающие в общей сложности более 500 страниц. В 1926 г. Боше стал членом Комитета по межкультурному сотрудничеству при Лиге Наций вместе с физиком Альбертом Эйнштейном, математиком X. А. Лоренцом (Н.А. Lorentz) и греческим литературоведом Гилбертом Мюрреем (Gilbert Murray). Будучи членом Комитета Боше мог ездить в Европу ежегодно. Несмотря на это, индийское правительство постоянно забывало о важности работ Боше. В 1926 г. президент Королевского общества сэр Чарльз Шеррингтон (Charles Sherrington), лорд Райлег, сэр Оливер Лодж (Oliver Lodge) и Джулиан Хаксли (Julian Huxley) послали генерал-губернатору Индии меморандум с ходатайством о расширении института Боше.

В 1927 году появляется следующая книга «Почерк растений и что он значит» (Plant Autographs and Their Revelations). В том же году во время визита Боше в Европу Ромен Роллан (Romain Rollan) подарил ему экземпляр своего нового романа «Жан Кристоф» с подписью автора «Первооткрывателю нового мира». Позже, сравнивая Боше с Сигфридом (Siegfried), научившимся понимать язык птиц, Роллан добавил: «Европейский учёный привык беспристрастно наблюдать за природными феноменами, и его чувство прекрасного постепенно угасает. Чарльз Дарвин с горечью жаловался на то, что его исследования в биологии совершенно убили в нем любовь к поэзии. Но в случае с Боше все наоборот».

В 1928 г. вышла последняя книга учёного «Двигательные механизмы растений» (Motor Mechanisms in Plants) в 429 страниц. После лекции Боше в австрийской столице великий физиолог растений профессор Ганс Молих (Hans Molisch) из Вены решил отправиться в Индию и поработать вместе с бенгальцем. Перед возвращением в Европу он написал в журнале «ПрироДа»(Ыа\пге): «Я собственными глазами видел, как растение выдаёт свои показатели усвоения газообразной пищи, скорости импульса при возбуждении. Это просто сказочно!»

Всю жизнь Боше пытался донести научному сообществу, ограниченному механистичным и материалистичным взглядом на мир и раздроблённому на все более специализированные отрасли науки, идею о том, что природа кипит энергией жизни. Все представители мира природы тесно связаны друг с другом, и каждый из них мог бы поведать сокровенные тайны, если бы человек научился их слушать. Уже отошедший от дел Боше стоял в лекционном зале своего института, под барельефом из бронзы, серебра и золота, изображающим индийского бога солнца, восходящим в колеснице на свою ежедневную битву с силами тьмы. Там он подытожил всю свою научную философию:

Ботаника могла бы быть увлекательнейшей наукой о существующих и вымерших растениях, об их свойствах, классификации, строении, физиологии, местах обитания. Так почему же она с самого начала выродилась в скучную таксономию, бесконечную череду латинских терминов, где успехом считается не количество цветов на любимом растении, а количество новых видов препарированных растений в каталогах? Пожалуй, это остаётся величайшей загадкой на поприще изучения растительной жизни.

Сегодня молодые учёные-ботаники все ещё продираются сквозь джунгли Центральной Азии и Амазонии в поисках новых жертв, чтобы придумать им замысловатое имя и добавить в каталоги к 350 000 таких же бедолаг. Но какая сила поддерживает жизнь в растениях, и почему? Эти вопросы, похоже, не входят в компетенцию науки, да и не входили с самого начала, ещё со времён четвёртого века до нашей эры, когда ученик Аристотеля Теофраст впервые описал пару сотен видов растений в своём девятитомнике «Об истории растений» и в шеститомнике «О происхождении растений». Затем врач-грек Диоскорид, служивший в римской армии вскоре после распятия Христа, описал четыреста видов лекарственных растений в книге «De Materia Medica». После этого в ботанике наступило затишье ещё на тысячу лет. В средние века книги Теофраста и Диоскорида стали стандартными учебниками по ботанике. В эпоху Возрождения вдруг вспомнили, что растения ещё удивительно красивы, и художники стали отображать их красоту в своих работах. И несмотря на все это, ботаника так и не смогла выбраться из-под каблука таксономистов.

К 1583 г. флорентиец Андреас Кесальпинес (Andreas Caesalpinus) описал 1520 растений и разделил их на пятнадцать классов в зависимости от плода и семени. По его стопам пошёл француз Джозеф Питон де Турнефорт (Joseph Pitton de Tournefort). Он описал около 8000 растений и распределил их на двадцать два класса в зависимости от формы лепестков цветка. На повестку дня встал вопрос пола растений. Геродот ещё за 500 лет до рождения Христа сообщал, что вавилоняне различали два типа пальм. Они переносили пыльцу с одного типа цветков на другой и тем самым обеспечивали себе урожай плодов. Однако, несмотря на это, только в конце семнадцатого века учёные обнаружили, что у растений, оказывается, есть пол и насыщенная сексуальная жизнь.

Первым ботаником, который показал миру, что цветущие растения имеют пол и что пыльца необходима для оплодотворения и образования семян, стал немецкий профессор медицины и директор ботанического сада в Тюбингене Рудольф Якоб Камерариус (Rudolf Jakob Camerarius), опубликовавший в 1694 г. свою «De Sexu Plantorum Epistula». Идея о том, что растения отличаются по половому признаку, наделала много шума и подверглась жёсткой критике со стороны тогдашней системы. Её назвали «самым экзотичным плодом сумасбродной фантазии поэта». Это противостояние продолжалось почти целое поколение, пока окончательно не выяснилось, что у растений-таки есть половые органы. Значит, растения стоят на более высокой ступени бытия, чем считалось ранее.

У женских растений есть женские половые органы в виде больших и малых половых губ, влагалища, матки и яичников, имеющих абсолютно то же назначение, что и половые органы женщины. Мужские органы растений представляют собой пенис с головкой и яички, выбрасывающие в воздух миллиарды сперматозоидов. Однако в восемнадцатом веке система поспешила немедленно прикрыть это «безобразие» с помощью непробиваемой брони латинской терминологии. Так, наружные половые губы обозвали «рыльцем», а влагалище — «пестиком». Пенис и его головка также были переименованы в «тычинку» и «пыльник».

Многие тысячи лет растения совершенствовали свои половые органы, часто в условиях постоянных изменений климата, они изобрели гениальные способы оплодотворения и распространения семени. Студенты, изучающие ботанику, наверняка пришли бы в восторг от такой изобретательности растений, но вместо этого им приходится зубрить непонятные «пестики» и «тычинки». Школьники заворожённо слушали бы рассказ о том, что каждое кукурузное зёрнышко на початке есть отдельное яйцо, а каждая нить волокон, обвивающих кукурузный початок, есть не что иное, как отдельное влагалище, готовое принять в себя летающую в воздухе пыльцу-сперму. Сперматозоиды проходят через это длинное влагалище, чтобы оплодотворить каждое зёрнышко-яйцо на початке. И каждое семечко есть результат оплодотворения. Вместо того, чтобы забивать подросткам голову архаичной терминологией, лучше бы им рассказали о том, что зёрнышко пыльцы может оплодотворить только одну матку, содержащую лишь одно яйцо. В одной капсуле табака содержится в среднем 2500 яиц, для которых нужно 2500 оплодотворений. Все эти 2500 оплодотворений должны произойти в течение 24 часов на поверхности с диаметром всего лишь 3 миллиметра. Вместо того, чтобы развивать мышление своих учеников на замечательных примерах изобретательной природы, учителя викторианской эпохи выдумали истории с аистами и капустой даже для объяснения сексуальной функции человека.

В каком университете услышишь о параллелях между растениями-гермафродитами, имеющими пенис и влагалище одновременно, и «древними легендами» о том, что человек произошёл от предков-андрогинов? Как же растения избегают самооплодотворения? В этом их изобретательность поистине неисчерпаема. Некоторые виды пальм, к примеру, ежегодно чередуют женские и мужские соцветия. У трав и злаков перекрёстное опыление происходит с помощью ветра, а у большинства остальных растений — с помощью птиц и насекомых. Как женщины и самки животных, готовые к оплодотворению цветы источают сильный соблазнительный аромат. На него слетается множество пчёл, птиц и бабочек — и вот обряд оплодотворения начался. Неоплодотворенные цветы продолжают благоухать до 8 дней или до тех пор, пока не завянут. Однако оплодотворённые цветы перестают испускать сильный запах уже через полчаса. Как и у человека, сексуальное неудовлетворение у растений приводит к смене благоухающего аромата на зловоние. А вот ещё одна параллель с человеком: в готовом к оплодотворению женском органе повышается температура, что было впервые замечено выдающимся французским ботаником Адольфом Теодором Броняром (Adolphe Theodore Brongniart) при изучении цветка Colocasia odorata. Colocasia odorata — тропическое растение с красивой листвой, часто выращиваемое в теплицах. Во время цветения температура в цветке начинает повышаться, напоминая приступы лихорадки, с 15 до 18 часов в течение шести дней. Когда цветы растения были готовы к оплодотворению, Броняр заметил, что привязанный к женскому органу термометр показывал температуру на 11°С выше, чем температура остальных частей растения.

У большинства растений пыльца чрезвычайно огнеопасна. Если бросить пыльцу на раскалённую докрасна поверхность, она впыхнет, словно порох. Раньше на сценах театров для имитации вспышки молнии бросали пыльцу плауна (Lycopodium) на раскалённые лопаты. У многих растений запах пыльцы имеет замечательное сходство с семенной жидкостью животных и человека. Пыльца, имеющая абсолютно те же функции и назначение, что и сперма человека и животных, входит в складки наружных половых органов и затем путешествует по всей длине влагалища до тех пор, пока не достигнет яичников и не войдёт в контакт с яйцеклеткой. А тычинки набухают и удлиняются точно так же, как половой член мужчины. Как и в случае с человеком и животными, сексуальные предпочтения некоторых растений определяются вкусовыми ощущениями. Сперматозоиды некоторых мхов, плавая в утренней росе в поисках женского органа, ищут вкус яблочной кислоты, приводящий их к маленьким чашечкам с ожидающим оплодотворения яйцом. Сперматозоиды некоторых папоротников любят сладенькое и находят своих подруг по вкусу подслащённой воды.

Открытие Камерариуса о наличие у растений пола подготовило поле деятельности для основателя систематической ботаники Карла Линнея, который прозвал лепестки цветка «занавесом брачного ложа». Шведский ботаник классифицировал растения по различиям в мужских органах, или тычинках, цветка. Наблюдательный Линней распознал около шести тысяч различных видов растений. Его система, которую ещё прозвали «половая система», считалась «огромным подспорьем для изучающих ботанику». Но его монументальный метод латинизированной классификации оказался безжизненным и бесплодным. Он описывал лишь внешние проявления, не вдаваясь в суть. Так ботаники стали похожи на маньяков, подглядывающих за обнажёнными телами, но не интересующихся чувствами. В настоящее время его система под громоздким названием «биномиальная номенклатура» активно используется ботаниками: каждому растению присваивается латинское имя вида и рода, к которому добавляется имя впервые назвавшего растение человека. Тот зелёный горошек, который так замечательно сочетается с отбивными, оказывается, вовсе не горошек, a Pisum sativum Linnaeum.

Эта мания классификации была всего лишь схоластическим похмельем. Настоящий ценитель растений Рауль Франсе (Raoul France) дал такую оценку деятельности Линнея: «Вот он входит — и замолкает весёлый ручей, увядает красота цветов, а полные жизни и радости луговые травы превращаются в крошащиеся бесцветные трупы под громоздкими терминами на мёртвом латинском языке. На занятиях по ботанике исчезают цветущие поля и величавые леса, остаются лишь пыльные гербарии и скучные каталоги с унылой чередой греческих и латинских ярлыков. Уроки ботаники теперь представляют собой лишь утомительные упражнения в диалекте и бесполезные лекции о количестве тычинок, форме лепестков и прочей ерунде, которая с трудом усваивается студентами. Но вот занятия окончены — и мы встаём, разочарованные и полные чувства отчуждения от природы».

Один великий гениальный поэт решил покончить с этой таксономанией и вернуть растениям жизнь, любовь и секс. Это был красивый, статный мужчина, любимец женщин, часто проводивший время на водах в Карлсбаде, прогуливаясь с дамами по лесным просторам и рассматривая растения. И вдруг, в сентябре 1786 г., через восемь лет после смерти Линнея, он вдруг восстал против всей системы. Бросив свою любовницу и друзей, он тихо и скрытно отправился на юг, в сторону Альп. В свете он имел чин тайного советника и был директором шахт Веймара, а теперь путешествовал инкогнито, с одним слугой, который единственный знал о том, что они следуют в «страну, где цветёт лимон». Он был просто очарован красотой и разнообразием южной природы за перевалом Бреннер. Эта тайная поездка в Италию стала кульминацией долгих исканий, апогеем жизни величайшего немецкого поэта Иоганна Вольфганга фон Гёте.

По пути в Венецию он заехал в ботанические сады Университета Падуи. Прогуливаясь среди роскошной растительности, которую в родной Германии можно было встретить лишь в теплицах, к Гёте внезапно пришло поэтическое видение, которое в будущем помогло ему понять самую суть растений. Также благодаря этому видению Гёте стал известен в истории науки как предшественник теории органического развития Дарвина. Правда, современники не придали этому достижению Гёте никакого значения, и лишь следующее поколение смогло оценить его по достоинству. Выдающийся биолог Эрнст Хайкель (Ernst Haeckel) ставил Гёте наравне с Жаном Ламарком «во главе всех великих философов природы, которые впервые разработали теорию органического развития и стали знаменитыми предшественниками Чарльза Дарвина». Гёте всегда угнетала ограниченность чисто аналитического и интеллектуального подхода к изучению природы, выработанного одержимыми катало го мани ей учёными восемнадцатого века. А чего стоила тогдашняя физика, сводившая все явления к скучным законам механики, а многообразный мир к «безжизненному механизму, напичканному винтиками и пружинками».

Ещё будучи студентом Университета Лейпцига, Гёте был возмущён призвольным разделением знаний на мелкие области враждующих друг с другом научных дисциплин. Гёте академическая наука напоминала разлагающийся труп с отвалившимися конечностями. Постоянная распря университетских учёных была просто отвратительна поэту, чьи ранние стихи были полны пылкого восхищения природой. Тогда он стал черпать знания из других источников, жадно впитывая информацию по гальванизму и месмеризму и пытаясь повторить электрические эксперименты Винклера. Ещё ребёнком его приводили в восторг явления электричества, магнетизма и необычный феномен полярностей. Когда Гёте было около двадцати, его вылечил от опасной формы простуды врач-розенкрейцер Йоганн Фридрих Метц (Johann Friedrich Metz), и тогда он вдруг почувствовал непреодолимое желание постигнуть, разгадать огромную непостижимую тайну, выражающуюся в постоянном процессе сотворения и разрушения. В своих поисках познания природных сил и законов он углубился в мистицизм и алхимию. Так Гёте познакомился с трудами Парацельса, Якоба Беме (Jakob Boehme), Джордано Бруно, Спинозы и Готфрида Арнольда (Gottfried Arnold).

К своей огромной радости Гёте обнаружил, что магия и алхимия «вовсе не суеверие, не шарлатанство и не пособие по чёрной магии». По словам автора книги «Гёте и оккультизм» (Goethe et l'occultisme) Кристиана Лепанта (Christian Lepinte), именно тогда Гёте в поисках разгадки великого чуда природы решил обратиться от образа вселенной механистической к образу вселенной одушевлённой. Из работ Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста фон Гогенгейма, или Парацельса, Гёте узнал, что эзотерика имеет дело с живой реальностью, а не с пыльными мёртвыми каталогами, и поэтому ближе к истине, чем наука. Разгадка тайн живой природы приближает человека к Богу и делает его сведущим в тайнах человеческой души и сил космоса.

Более того, Гёте понял, что природа не раскрывает своих секретов равнодушным к ней людям. Для ботаники растение — что угодно, только не живой организм, имеющий циклы роста и развития. Чтобы понять растение как живое существо, необходимы совершенно другие методы изучения. Для этого перед сном Гёте представлял себе полный цикл развития растения от семечка до семечка. Сам герцог Веймара отдал в распоряжение поэта теплицу в своих роскошных садах, и Гёте погрузился в изучение растений. Его интерес к миру растений подкрепился дружбой с единственным местным аптекарем Вильгельмом Генрихом Себастьяном Букхольцем, у которого был целый сад лекарственных и других интересных и редких растений. Совместно они разбили собственный ботанический сад.

В великолепных ботанических садах Падуи, где в своё время прогуливался сам Парацельс, Гёте был восхищён высокой, широкой стеной, увитой лианой с ярко красными цветами — Bignonia radicans. Его внимание также привлекла пальма, чьи веерообразные листья демонстрировали полный цикл развития листа: молодой лист представлял собой простенькую стрелку, но постепенно разделяясь, он превращался в веер, и среди этого вороха вееров совершенно неожиданно появлялась веточка с цветами. Наблюдение этого сложного процесса преображения листьев пальмы натолкнуло Гёте на новую мысль, которая потом стала его доктриной о метаморфозе растений. В одно мгновение он осознал то, что копилось в нем долгие годы изучения растений. Пальмовый веер дал ему ясное и чёткое понимание того, что простая стрелка и сложный лист с множеством боковых отростков есть лишь разновидности единой первичной структуры — листа[2]. Гёте заметил, что изменение и размножение органа растения есть не что иное как процесс метаморфоза. Изначально похожие органы растений, изменяясь, могут стать совершенно разными, но все же на виртуальном уровне они сохраняют своё сходство.

Гёте попросил садовника срезать с пальмы листья во всех стадиях развития. Он положил их в картонные коробки и увёз с собой в Германию. А сама пальма по-прежнему растёт в ботаническом саду в Падуе, несмотря на все войны и революции, прошедшие с тех пор, как рядом с ней стоял Гёте.

В свете своего понимания метаморфоза Гёте пришёл к выводу, что природа достигает такого разнообразия в растительном мире путём видоизменения единственного органа-прототипа. «Я долго изучал разнообразие растительных форм, и теперь все больше склоняюсь к мысли, что ни одно растение не имеет предопределённой формы. Напротив, растения легко адаптируются к местным условиям и трансформируются под воздействием различных условий окружающей среды».

Гёте обнаружил, что процесс развития и совершенствования формы растения проходит через три фазы расширения и сжатия. Рост и развитие листвы сменяется сжатием — развитием чашечки и прицветника. Затем из этого бутончика развиваются лепестки цветов, которые мы все так любим. Но за этим снова приходит сжатие: встреча тычинок и пестиков. И наконец, из цветка развивается плод, после чего опять следует сжатие до семени. После завершения процесса из этих шести этапов растение готово повторить цикл снова.

Эрнст Лер (Ernst Lehr) в своей книге «Человек или материя» (Man or Matter) писал, что за описанным Гёте процессом явно скрывается ещё один природный принцип, который Гёте никак не выделил. Однако «судя по всему, Гёте прекрасно понимал его суть и его огромное значение для всего живого». Лер назвал этот принцип «самопожертвованием».

Наиболее ярко этот принцип выражен в растении во время превращения зелёного листа в цветок. Развитие цветков сопряжено с ощутимым упадком жизненных сил растения. По сравнению с листом цветок — просто нежизнеспособный, умирающий орган. «Умирающий, чтобы жить» — так можно назвать этот процесс. Жизненные силы покидают этот орган растения, уступая место высшим духовным началам. Тот же принцип работает и в царстве насекомых, когда чрезвычайно выносливая и жизнеспособная гусеница превращается в недолговечную красавицу-бабочку. У человека этот принцип проявляется как направление энергии, полученной благодаря обмену веществ, на работу нервной системы. Без такого перераспределения энергии сознание не могло бы работать в физическом теле.

Дер с восхищением наблюдал работу природных сил в растении при превращении зелёных органов (листьев) в разноцветные (цветы). Эти силы перекрывают доступ живительных соков к чашечке цветка. Энергия сока уже не может влиять на развитие цветка, и происходит стремительная и полная трансмутация.

После появления чудесного цветка — этого шедевра растительного мира — растение снова сжимается, направляет все свои силы на крохотные органы воспроизводства. После оплодотворения начинается созревание плода: растение вновь развивает более-менее крупный орган. Затем следует последнее сильнейшее сжатие в виде формирования семени в плоде. В семени растение полностью теряет свой первоначальный вид: ничто в этом крошечном кусочке упорядоченной материи не напоминает былое великолепие листьев, цветов и плодов. Но в этом маленьком невзрачном зёрнышке заложены огромные силы, способные превратить его в новое растение.

Лер подчёркивал, что в трехфазовом ритме роста и сжатия проявляется основной принцип существования растения.

В период роста жизненная сила растения проявляет себя в развитии его видимой части. В период сжатия жизненная сила покидает свои материальные покровы и устремляется в те сферы, которые можно назвать бесформенным чистым состоянием бытия. Так мы наблюдаем, как духовное начало растения работает по принципу ритма дыхания: вдох — и оно появляется, выдох — исчезает; вдох — оно принимает материальную форму, выдох — снова покидает материю.

Все внешние изменения, происходящие с растением, были для Гёте лишь видимостью. Он пришёл к выводу, что природа растения заключается не в этих внешних качествах, но лежит гораздо глубже. Вполне возможно, все многообразие растительного мира можно свести всего лишь к одному растению. Эта причудливая идея со временем полностью переменила ботанику как науку, да что ботанику — всю концепцию мироздания. Эта мысль Гёте дала начало идее эволюции. Метаморфоз стал ключом для понимания всего природного разнообразия. Правда, Дарвин думал, что движущая сила, изменяющая формы живых существ, заключена лишь во внешних факторах, вроде механического воздействия. Для Гёте же причина разнообразия природных форм скрывалась в различных выражениях архетипического организма (Urorganismus), способного принимать любые формы, лучше всего подходящие для текущих внешних условий. Urorganismus Гёте чем-то напоминает идеи Платона.

Согласно философии Аристотеля, каждая частица имеет триединую природу, и, помимо материи, включает в себя и другой принцип: невидимое, но все же в онтологическом смысле реальное существо, отличное от грубой материи. Аристотель называл этот принцип формой. Теософ Елена Блаватская, интерпретируя слова Аристотеля, утверждает, что в животном, кроме костей, плоти, нервов и мозга, и в растении, кроме целлюлозы, тканей, волокон и сока, есть реально существующий формообразующий принцип, который Аристотель назвал душой. Прокл назвал её демоном всех минералов, растений и животных; а философы позднего средневековья дали ей название элементарных духов четырёх царств.

По мнению Тревельяна, суть философии Гёте заложена в метафизической концепции природы.

Мысль Бога заключена в живом, а не в мёртвом, она присутствует там, где идёт процесс развития и трансформации. Но как только этот процесс останавливается и все застывает — работа Творца окончена. Поэтому разум в своём стремлении к божественному использует то, что полностью развилось и застыло.

По мнению Гёте, всякая часть растения есть проявление архетипа «листа». Развивая эту мысль, он вскоре пришёл к концепции архетипа «растения» — энергетического образа, способного принимать бесчисленные формы. Тревельян подчеркнул, что архетип «растения» — это не какое-то определённое растение, а энергия, содержащая в себе информацию и способная принимать форму любого растения.

Таким образом, все растения — это множество проявлений одного архетипа растения, который контролирует все царство растений и реализует природное разнообразие различных форм. Эта энергия творит бесконечный танец в растительном мире — движется вперёд и назад, поднимается и опускается, приходит и уходит — тем самым изменяя формы.

Подводя итоги своим наблюдениям, Гёте задал вопрос: «Если бы растения не были созданы по единому образцу, тогда как бы я смог узнать в этих существах растения?» Вдохновлённый таким открытием Гёте объявил, что теперь он может сам создавать различные, даже не существующие на земле формы растений.

Из Неаполя Гёте писал в Веймар своему другу-поэту Йоганну Готфриду фон Хердеру (Johann Gottfried von Herder): «Скажу тебе по секрету, что я почти раскрыл тайну творения растений. Ты не представляешь, как это просто. Архетип растения будет самым удивительным существом на земле, сама природа мне позавидует. Тот, кто знает принципы этой модели, может создавать бесконечное множество форм самых настоящих новых, невиданных до сих пор растений. Эти новые растения будут не какими-нибудь смутными фантазиями художника или поэта, а реальными внутренне целостными существами. Если мы захотим и придумаем их, то они обязательно воплотятся. Тот же закон применим ко всему живому на земле». Теперь Гёте разрабатывал свою идею «с радостью и упоением, восторженно погружаясь в её глубины в Неаполе и Сицилии». Он применял её к каждому встреченному растению и писал Хердеру в отчётах о своих свершениях: «я радуюсь, словно женщина из евангельской притчи, нашедшая потерянную драхму».

На протяжении двух лет Гёте наблюдал, собирал, изучал в подробностях мир растений; он сделал много зарисовок и точных рисунков. «Я занимался своими ботаническими исследованиями. Я почувствовал в этом занятии своё призвание, и по сей день мне это чрезвычайно интересно». После двух лет, проведённых в Италии, Гёте вернулся в Германию и обнаружил, что соотечественникам до его новой философии нет никакого дела:

Гёте изложил свои мысли в первом эссе «О метаморфозе растений», где свёл «многоликие явления в волшебном саду вселенной к одному простому изначальному принципу» и описал, что природа «творит по определённым законам, которые являются шаблоном для всего многообразия природных форм». В дальнейшем это эссе переросло в новую отрасль науки — морфологию растений. Стиль эссе был совсем не похож на привычные научные труды; оно не давало подробных объяснений и выводов, но оставляло читателю возможность интерпретировать идеи по своему усмотрению. «Я остался доволен своей работой, и наивно считал, что вот началась моя успешная научная карьера. Но её постигла участь моей литературной карьеры: с самого начала я столкнулся с непониманием и отторжением».

Давнишний издатель работ Гёте отказался печатать эссе, отговариваясь тем, что он литератор, а не учёный. Гёте недоумевал, почему издатель не хочет печатать брошюру: «Чем он рискует, парой десятков листов бумаги? Зато он получает взамен плодотворного, надёжного, нетребовательного автора, у которого только что открылось «второе дыхание». Когда Гёте всё-таки напечатал брошюру у другого издателя, его ждал новый сюрприз: ни у ботаников, ни у публики она не вызвала никакого интереса.

Гёте пришлось раздарить свою брошюру не самым близким ему приятелям и знакомым. А зря. По словам Гёте, они щедро облили её грязью.

Однажды Гёте изложил своему новому другу поэту Иоганну Кристофу Фридриху фон Шиллеру теорию метаморфоз растений и сделал наглядные графические наброски архетипа растения. «Он слушал с огромным интересом и пониманием, но когда я закончил, он покачал головой и сказал: «Это всё идеи, но не Ваш личный опыт». Гёте был чрезвычайно удивлён и немного раздосадован. Он сказал, сдерживаясь: «Но это же замечательно, что помимо моей воли у меня появляются идеи, которые я вижу собственными глазами». Во время спора Гёте понял принципиальное различие между идеей и опытом. Идеи, очевидно, существуют вне зависимости от времени и пространства, тогда как опыт — заключён во временные и пространственные рамки. «Таким образом, вечное и настоящее неразрывно связаны в идее, а в опыте они разделены».

Лишь через восемнадцать лет после Венского конгресса в работах по ботанике и других научных трудах стали появляться ссылки на теорию метаморфоз растений. А через тридцать лет эта теория была полностью принята учёными-ботаниками. Наконец об этом эссе с удивлением заговорили в Швейцарии и Франции: подумать только, поэт, «обычно занимается вопросами морали, связанными с чувствами и воображением, и вдруг делает такое важное научное открытие».

На закате жизни Гёте подарил ботанике ещё одно важное открытие. Своим острым глазом ещё за одно поколение до Дарвина Гёте подметил два типа роста растений: вертикальный и спиральный. С присущей поэтам интуицией Гёте назвал вертикальный тип роста и стоящий за ним принцип мужским. Спиральный рост он назвал женским. Во время роста и развития растения спиральный тип не так заметён, но проявляется во время цветения и плодоношения. По словам Гёте, «стоит понять, что вертикальный рост — проявление мужского начала, а спиральный — женского, и становится очевидно, что все растения — гермафродиты от вершины до кончиков корней. В процессе роста два начала разделяются, чтобы потом соединиться на более высоком уровне».

Гёте чётко понимал значение мужского и женского начала как двух духовных противоположностей Вселенной. Лер продолжил его мысль: «Чтобы обеспечить духовную преемственность между рождающимися и умирающими творениями природы, физический континуум в какой-то момент должен быть нарушен. В случае с растением он нарушается за счёт разъединения мужского и женского принципов роста. После их соединения архетип покидает все растение или его часть — в зависимости от того, является растение однолетним или многолетним — и переходит в крохотное семя, вдыхая в него жизнь».

Корни растения стремятся вглубь земли, к влаге и тьме, а стебель или ствол тянется к небесам, к свету и воздуху, в противоположном от корней направлении. Для Гёте это было просто магическим явлением. Для его объяснения он ввёл новый термин «левитация» для обозначения силы, противоположной ньютоновской гравитации. «Ньютон, — пишет Лер, — объяснил, или, по крайней мере, считается, что объяснил, почему падает яблоко. Но ему никогда не приходило в голову ответить на связанный с этим, но гораздо более сложный, вопрос: как яблоку удалось забраться на ветку?» Земля, по мнению Гёте, окружена и пронизана полями энергии, прямо противоположной силе земной гравитации.

Лер пишет: «Сила гравитации ослабевает по мере удаления от центра гравитационного поля, то есть при движении от Земли. А сила левитации ослабевает по мере удаления от её периферии, то есть при движении к Земле. Этим объясняется "падение" под действием гравитации и "взлёт" под действием левитации». Если бы не было силы, стремящейся к своей космической периферии, то сила гравитации Земли сплющила бы весь материальный мир в бесконечно малую точку, так же как одна сила левитации раздвинула бы наш мир до размеров вселенной. «При извержении вулкана даже тяжёлая материя устремляется вверх под действием левитации. Точно так же даже самая лёгкая материя во время грозы стремится к земле под действием гравитации».

Вдохновлённый розенкрейцерским трактатом Aurea Catena 1781 г., который приписывают Герверду фон Форхенбруну (Herwerd von Forchenbrun), Гёте считал, что противоположные начала являются движущей силой вселенной. Эти начала находят выражение в свете и тьме, в положительном и отрицательном заряде электричества, в процессе окисления и восстановления в химии.

В преклонном возрасте Гёте пришёл к пониманию, что Земля — живой организм, имеющий те же ритмы дыхания и испарения, что животные и растения. Он сравнивал Землю, окружённую гидросферой, куда он включал воздух и облака, с огромным дышащим живым существом. Он говорил:

Феномен света оставался для Гёте необъяснимой загадкой, но и с Ньютоном согласиться он тоже не мог. По мнению Ньютона, световые волны и есть свет, а свет состоит из различных цветов. Гёте считал, что световые волны есть физическое воплощение божественного света. Для него свет и тьма были противоположными началами, цвета же были результатом их взаимодействия. Тьма — это не просто пассивное отсутствие света, а активное, противоположное и взаимодействующее со светом начало. Гёте сравнивал свет и тьму с северным и южным полюсами магнита. Если бы тьма была ничем, то мы не могли бы воспринимать её органами зрения. Гёте высоко ценил свою теорию цвета, что можно заметить из следующего его высказывания: «Я не претендую на звание великого поэта, но утверждаю, что на сегодняшний день я единственный, кто понял истинную природу цвета».

Гёте умер 22 марта 1832 г., за двадцать восемь лет до разработки Дарвином своей теории органической эволюции. Тогда Гёте был признан великим немецким поэтом с огромной широтой мысли, способной охватить все сферы знаний и деятельности человека. Но в учёном мире он считался дилетантом, и его научные труды не получили никакого признания.

В его честь был назван один из родов растений — гетея (Goethea), а также минерал гётит. Но это была лишь дань уважения великому человеку, а не великому учёному. Со временем за Гёте признали авторство термина «морфология», а его понятие морфологии растений используется в том же виде и по сей день. Также за Гёте признали открытие вулканического происхождения гор, создание первой сети станций наблюдения за погодой; вспомнили о его предложении прорыть канал между Мексиканским заливом и Тихим океаном, построить пароход и летательный аппарат. Но значимость его понятия метаморфоз растений недооценивали вплоть до Чарльза Дарвина, и даже тогда истолковали неправильно.

Спустя почти сто лет Рудольф Штайнер писал:

Поэтичную идею Гёте о том, что духовная суть растений лежит за пределами их материальной формы, подкрепил своими исследованиями врач и профессор физики Аейпцигского Университета Густав Теодор Фехнер (Gustav Theodor Fechner). На счёту этого учёного более 40 работ в таких областях, как измерение электрических токов и восприятие цвета, однако к глубокому пониманию растений он пришёл совершенно неожиданно. В 1839 г. Фехнер попробовал подолгу смотреть на солнце в надежде обнаружить природу остаточного изображения — странных образов, остающихся на роговице глаза даже после того, как человек прекращает смотреть на предмет.

Через несколько дней Фехнер с ужасом понял, что начинает слепнуть. Работа подорвала его силы, а из-за новой болезни он уже не мог, как обычно, общаться с друзьями и коллегами. Тогда он надел на лицо маску и уединился в тёмной комнате, чтобы молить Бога о выздоровлении.

В одно весеннее утро, три года спустя, он почувствовал, что снова обрёл зрение, и вышел на дневной свет. В великой радости он прогуливался вдоль реки и, глядя на деревья и цветы, моментально почувствовал их одушевлённость. «Я стоял у воды и наблюдал за цветком, я видел, как его душа поднялась над лепестками и стала проявляться все отчётливей, пока не приняла ясную форму. Может быть душа хотела забраться на крышу своего цветочного дома, чтобы насладиться солнышком? Она, должно быть, считала себя невидимой для человека и очень удивилась, когда проходящий мимо ребёнок направился прямиком к ней».

Фехнер не торопился выйти на люди и продолжал свои замечательные наблюдения, в результате которых в 1848 г. в Лейпциге появилась книга «Наина, или духовная жизнь растений». Коллеги Фехнера приняли её с едким сарказмом, однако книга стала настолько популярной, что переиздавалась в Германии на протяжении восьмидесяти лет.

Во введении Фехнер пояснил выбор заглавия к книге. По его словам, это произошло совершенно случайно. Сначала он думал назвать её Флора в честь римской богини цветов, или Гамадрии в честь лесных нимф, которые, по мнению древних эллинов, являются духами деревьев и живут ровно столько, сколько и их подопечные. Но первое название показалось Фехнеру чересчур наукообразным, а второе — слишком антикварным и заезженным классицизмом. Однажды, читая тевтонские мифы, Фехнер наткнулся на историю, похожую на миф о подглядывающим за Дианой Актеоне. Миф был о том, как бог света Балдур подглядывал за обнажённой принцессой цветов Наиной, купающейся в ручье. Свет, которым управлял Балдур, озарял Наину и делал её ещё красивей. Легенда рассказывает, что Балдур был ранен любовью в самое сердце, и свадьба Света и Цветов была предрешена.

Прозрение об одушевлённости растений превратило Фехнера из профессионального физика в профессионального философа: вскоре после появления «Наины» ему предложили возглавить кафедру философии в Университете Лейпцига. Но Фехнер интересовался проблемами космического масштаба даже до того, как осознал невиданную чувствительность растений. В 1936 г. в Дрездене, уже после смерти Фехнера, была издана его «Книжечка о жизни после смерти», а свою «Сравнительную анатомию ангелов» он считал настолько скандальной, что скрыл своё имя под псевдонимом Доктора Мизеса.

В своей «Книжечке» Фехнер подразделил жизнь человека на три стадии: первая, от зачатия до рождения, — непрерывный сон; вторая, которую мы называем земной жизнью, — полусонное существование, и лишь на третьей стадии, после смерти, жизнь человека наиболее осознана. В «Сравнительной анатомии» он прослеживает путь эволюции от одноклеточного организма к человеку и затем до высшего существа, ангела. Ангел имеет форму сферы и может видеть всеобщую гравитацию также просто, как человек воспринимает свет; в качестве языка общения эти высшие сущности пользуются не словами, а световыми символами.

«Наина» начинается с идеи о том, что вера в существование души у растений заставляет взглянуть на природу другими глазами. Если человек примет идею о вездесущем, всеведающем и всемогущем Творце, наделившем душой все сущее, получается: никто и ничто в мире — ни растение, ни камень, ни кристалл, ни волна, не остались обделёнными щедростью Бога-Творца. Фехнер спрашивал: почему человек так уверен, что вселенской душой наделён только он, а не вся природа?

Предвосхищая работы Боше, Фехнер рассуждал: если у растений есть душа, то у них должно быть что-то подобное нервной системе, возможно, заключённой в их странных спиралевидных волокнах. Он вышел за рамки современной механистической физиологии и упоминал о «духовной нервной системе» вселенной, которая, в частности, выражается во взаимодействии небесных тел, но не через «длинные верёвки-нервы», а через единую сеть света, гравитации и других неизвестных сил. Душа получает стимулы, подобно пауку, который чувствует внешние воздействия через колебания своей паутины. Идея наличия у растений души казалась Фехнеру вполне правдоподобной, и лишь человек в своём невежестве твердит о том, что растения, якобы, существа неодушевлённые.

По словам Фехнера, душа и нервная система растения связаны не более, чем душа и тело человека. Душа пронизывает все тело, но в то же время отделена от всех органов, находящихся под её контролем. «Моё тело не может чувствовать само по себе, — писал Фехнер, — Только Я, моя душа, может ощущать все, что со мной происходит».

Фехнер стал основателем новой области знаний под названием психофизика, отбросившей надуманные границы между душой и телом и рассматривавшей их как две сторо_ны одной реальности. Мы воспринимаем ум субъективно, внутри самого ума, а тело объективно, как находящееся «снаружи», вне ума. Точно так же человеку, стоящему внутри круга, линия круга кажется вогнутой, а человеку за крутом — выпуклой, хотя они смотрят на один и тот же круг. По его мнению, вся эта путаница произошла из-за того, что человеку трудно рассматривать явление с обеих сторон одновременно. Все вокруг есть различные выражения единой anima mundi, или космической души, которая начала своё существование с рождения Вселенной и служит космической совестью, смерть же души наступит лишь со смертью Вселенной. В соответствии с этой анимистичной философией, все живое — единое целое, и многообразие животных форм — проявление единства Жизни. Блаженство и радость, но не отдельного индивида, а всего сущего, есть высшее благо и лучший исход любого действия. Вся мораль Фехнера была построена именно на этой основе.

Так как дух для Фехнера был божественным и всеобъемлющим, он не считал души растений или человека полностью индивидуальными. Тем не менее только с помощью своей «индивидуальной» души существа способны отличать себя от других существ и становиться видимыми для них, воплощаясь в физическом теле. К досаде психологов-бихевиористов, со своим методом «кнута и пряника», Фехнер утверждал, что каждое существо может обрести истинную свободу только в своей душе.

Растение имеет корни, поэтому возможности его передвижения, по сравнению с животным, ограничены. Однако растение может двигать ветками, листьями и усиками по своему желанию. Поведение растений очень напоминает поведение животных, которые выпускают когти перед тем, как вонзить их в жертву, или, испуганные, убегают прочь.

Ещё за сто лет до того, как русские исследователи обнаружили, что растения могут удовлетворять свои потребности с помощью изобретённых человеком приборов, Фехнер писал: «С чего мы взяли, что растение меньше страдает от голода и жажды, чем животное? В поисках пищи животное пользуется всем телом, растение же — лишь его частью, а вместо ушей, глаз и носа пускает в ход другие органы чувств». Фехнеру казалось, что «зелёные человечки», мирно проводящие всю свою жизнь в том месте, где они однажды укоренились, возможно, тоже удивлённо наблюдают за вечно суетящимися двуногими людьми. «Представим, что кроме суетящихся, орущих и жрущих, существуют ещё и другие одушевлённые существа, цветущие в спокойствии, выдыхающие благоухание, утоляющие жажду росой, и выражающие свою любовь завязыванием плодов». Представим, что язык общения растений — это источаемый ими аромат. Не правда ли, этот способ гораздо приятнее, чем болтовня вперемежку с человеческим дыханием, которое вряд ли можно назвать тонким и благоуханным, разве что у влюблённых?

«Так же, как и голос, — писал Фехнер, — аромат идёт изнутри. Человека в тёмной комнате можно узнать по тону его голоса; так же и растение можно распознать по его запаху. Аромат каждого цветка отражает душу его создателя». Фехнер сравнивал цветок без запаха с диким животным-одиночкой, а растение с ароматом — со стадным животным. «Откуда мы знаем, — говорил немецкий учёный, может быть одно из основных назначений человеческого тела — служить растениям, снабжать их углекислым газом для дыхания и удобрять их собой после смерти? Разве цветы и деревья, в конечном итоге, не потребляют человеческую плоть, смешивая его останки с землёй, водой, воздухом, солнечным светом, превращая тело человека в удивительные цвета и формы?»

За свой «анимизм» Фехнер подвергся яростным нападкам и критике со стороны современников. Однако через два года после «Наины» Фехнер опубликовал книгу о теории атома, где задолго до появления атомной физики утверждал, что атом есть центр чистой энергии и низший элемент в духовной иерархии. В следующем году он выпустил книгу «Зендавеста», назвав её в честь священных зороастрийских писаний. Древние зороастрийцы утверждали, что их великий религиозный наставник Заратустра научил их культивировать растения для употребления в пишу. Эти растения до сих пор являются основным источником нашего питания. «Зендавесту» можно назвать первым учебником по сельскому хозяйству. В дальнейшем американский философ Вильям Джеймс (William James) охарактеризовал эту работу Фехнера как «удивительную книгу потрясающего философа». Необычная и сложная философия этой книги содержит такое понятие, как «ментальная энергия», которое сильно заинтересовало Зигмунда Фрейда и стало неотъемлемой частью психоанализа.

Современники Фехнера и многие сегодняшние учёные считают его философию «идеалистичным взглядом на реальность», однако Фехнер неустанно пытался примирить свои идеи с методологией современной науки.

Этот врач и физик из Лейпцига, считающийся одним из самых разносторонних мыслителей девятнадцатого века, замечал мельчайшие детали окружавшего его мира растений. В «Наине» он описывал половые органы растений (которые апостол Павел считал у человека непристойными) как верх красоты. Он поэтизировал способы привлечения насекомых, которые в поисках спрятанного сладкого нектара протискиваются в гениталии цветка и таким образом стряхивают пыльцу от другого цветка на пестик. Фехнер не переставал удивляться тем сложнейшим системам, которые создали растения для распространения своего вида. Гриб-дождевик терпеливо ждёт, чтобы случайный прохожий наступил на круглый шарик и выпустил облако мельчайших спор. Их подхватит ветер и разнесёт на огромные расстояния. Клён роняет свои семена-вертолёты, разлетающиеся с ветерком в разные стороны. Фруктовые деревья своими сладкими плодами соблазняют птиц, зверей и человека. Съев сладкую мякоть, они разносят их семена, аккуратно упакованные в питательные фекалии, по всей округе. А живородящие водяные лилии и папоротники воспроизводят крошечные, но точные свои копии на поверхности листьев.

Фехнер не забыл и корни, чьи чувствительные кончики служат для растения компасом; и вьющиеся усики, которые в поисках надёжной опоры вращаются в воздухе, описывая идеальные крути.

Мало кто принимал это всерьёз. Один англичанин, современник Фехнера, все же набрался смелости и признал, что в растениях есть какие-то загадочные силы, обладающие чувствительностью и разумом. После публикации в 1859 г. своей интереснейшей книги «Происхождение видов» Чарльз Роберт Дарвин посвятил следующие 23 года жизни не только усовершенствованию теории эволюции, но и детальному изучению поведения растений.

В своей 575-страничной книге «Движение растений» (The Power of Movement in Plants), опубликованной перед смертью, Дарвин объяснил научным языком идею Фехнера о том, что привычка к движению в определённое время дня является общей для животных и для растений. По словам Дарвина, самым необычайным в этом сходстве была способность растений и животных «улавливать внешние раздражители органами чувств и передавать возбуждение от них к другим частям тела, которые приходят в движение».

Судя по этой фразе, Дарвин не отрицал идею Фехнера о том, что нервная система у растений всё-таки есть. Однако Дарвин не признавал это напрямую, так как нервной системы у растений не нашёл. Тем не менее, его не покидала мысль, что растения способны чувствовать. В самом последнем предложении своей объёмной книги, описывая свойства зародышевого корня (той части семени растения, которая впоследствии развивается в основной корень), Дарвин ясно заявил: «не будет преувеличением сказать, что функции кончика зародышевого корня можно сравнить с работой мозга у низших животных: он находится в верхней части тела, получает впечатления от органов чувств и контролирует несколько видов движений».

В своей более ранней книге «Оплодотворение орхидей», опубликованной в 1862 г. и ставшей блестящим и наиболее полным исследованием отдельного вида растений, Дарвин понятным языком описал процесс опыления насекомыми этих необычных цветов. Эта книга стала плодом продолжительных наблюдений: учёный часами сидел на траве и терпеливо наблюдал этот процесс от начала до конца.

За десять лет экспериментов над 57 видами растений Дарвин обнаружил, что в результате перекрёстного опыления получается более многочисленное, жизнеспособное и плодовитое, большее по размерам и весу, потомство даже у самоопыляемых видов растений. Тут он попал в точку и разгадал секрет производства растениями такого огромного количества пыльцы. Конечно, шансы, что пыльца с неподвижного цветка попадёт на цветок его удалённого соседа того же вида, невелики, всего один к миллиону. Но если это происходит, то их потомство скорей всего приобретает «гибридную мощность». Дарвин писал, что «преимущество перекрёстного опыления заключено не в какой-то загадочной силе, таящейся в соединении двух отдельных индивидов, а в том, что эти индивиды в прошлых поколениях подвергались различным воздействиям и жили в различных условиях, или же изменялись случайным образом. В любом случае их половые клетки несут разную информацию».

При всей своей академической точности, дарвиновская теория эволюции и выживания сильнейшего подразумевает, что кроме случая в игре задействованы и другие силы. Ещё одно необычное открытие Дарвина заключалось в том, что эти силы могут приспосабливаться к желаниям человека.

Прошло десять лет после смерти Дарвина и пять лет после смерти Фехнера. В 1892 г. вышел в свет, опубликованный в Санта-Розе, штат Калифорния, каталог одного из деревопитомников «Новинки фруктовых деревьев и цветов», которой всколыхнул все США. В отличие от подобных буклетов, где среди сотен хорошо известных сортов едва ли можно было найти 5-6 новых, этот каталог предлагал на продажу только новые сорта без исключения.

Среди них был удивительный сорт гигантского и быстрорастущего грецкого ореха. Из небольшого деревца за несколько лет он вырастал до огромного, способного затенить дом, великана. А чего стоит гигантская ромашка с огромными белоснежными лепестками; яблоки, кислые с одной стороны и сладкие с другой стороны; гибрид земляники и малины, который хотя и не плодоносил, но для сторонников теории естественного отбора выглядел чем-то вроде диковинной смеси курицы и совы.

Когда этот каталог дошёл до Голландии, он привлёк внимание амстердамского профессора Хьюго де Вриса (Hugo De Vries), который как раз занимался возрождением генетики. Генетика, как наука, возникла в середине XIX века, основателем её считается австрийский монах Грегор Иоанн Мендель, чьи работы не получили признания при его жизни и пылились на полках монастырской библиотеки. Этот каталог и бесспорные способности его автора выводить невиданные ботанические диковинки просто ошарашили де Вриса, который позднее дополнил работы Дарвина своей теорией мутации. Заинтригованный профессор отправился через океан навестить издателя этого каталога. Им оказался выходец из Новой Англии по имени Лютер Бурбанк (Luther Burbank). В результате его трюков с растениями появился новый термин «Бурбанк»[3]. Бурбанк приобрёл славу «волшебника садов», которая приводила в ярость ботаников, ломавших головы над секретом его методов выведения новых сортов.

Когда Хьюго де Врис приехал в Санта-Розу, то увидел во дворе дома «волшебника» огромный четырнадцатилетний грецкий орех «Парадокс», который по высоте превосходил персидский вид ореха возрастом в пятьдесят пять лет. А выведенный Бурбанком сорт араукарии чилийской[4] удивлял прохожих тем, что сбрасывал им на голову десятикилограммовые орехи. Но не это больше всего озадачило профессора. Удивительно, но в маленьком домике, где работал Бурбанк, не оказалось ни библиотеки, ни лаборатории, а сам волшебник делал свои рабочие записи на обрывках обёрточной бумаги или на обратной стороне конвертов и писем.

Де Врис ожидал увидеть стеллажи аккуратно организованных папок с информацией и данными, скрывающими секрет мастерства Бурбанка. Озадаченный голландец донимал селекционера вопросами весь вечер, но узнал лишь то, что его мастерство заключается «в сосредоточении и быстром устранении несущественного». Де Врис спросил Бурбанка, где же его лаборатория, и услышал ответ: «Вся работа происходит в голове».

Американские коллеги Бурбанка были удивлены не меньше голландца. У них тоже не было никаких рациональных объяснений его методологии, поэтому они частенько называли волшебника «шарлатаном». Объяснения самого Бурбанка только подливали масла в огонь. В 1901 году на Конгрессе цветоводов в Сан-Франциско Бурбанк заявил:

Эти простые и искренние слова Бурбанка приводили в бешенство людей недалёких и ограниченных. Однако голландский профессор увидел в Бурбанке гения-самородка, признал ценность его работ для учения об эволюции, и говорил, что «работа Бурбанка достойна восхищения».

Бурбанк был и остаётся загадкой даже для своих биографов. Он родился в 1849 г. в деревеньке Луненбург в штате Массачусетс. В школьные годы интересовался работами Генри Дэвида Торо (Henry David Thoreau) и других великих натуралистов: Александра фон Гумбольдта (Alexander von Humboldt) и Луиса Агассиса (Louis Agassiz). Но все они померкли по сравнению с массивным двухтомником Чарльза Дарвина «Изменение форм животных и растений при одомашнивании»(^е Variation of Animals and Plants Under Dxomestication), который Бурбанк прочёл взахлёб вскоре после его публикации в 1868 г. Он был поражён дарвиновским наблюдением: взятые из природных условий живые организмы видоизменяются!

Однажды на своей картофельной грядке в Массачусетсе Бурбанк наткнулся на растение с семенами, хотя известно, что картофель почти никогда не даёт семян, и поэтому его размножают вегетативно с помощью глазков от клубня. Он знал, что картошка, выращенная из семян, даёт не сортовые, а причудливые клубни-полукровки. Тогда Бурбанка осенило, а вдруг один из этих полукровок станет новым чудесным сортом картофеля? Он посадил 23 картофельных семечка, и одно из них превратилось в удивительный куст, который дал урожай в два раза превышавший среднюю урожайность картофеля. Новые клубни были гладкие, крупные, прекрасно запекались, и в отличие от его краснокожего родителя, были кремово-белого цвета.

За свою находку Бурбанк получил от торговца семенами из Марблхеда (Marblehead) 150 долларов. Торговец признался, что лучшего картофеля он в жизни не пробовал. Новый сорт окрестили «бурбанк»; позднее он стал популярен у фермеров в дельте реки Сан-Хуахин в Калифорнии, которые с благодарностью подарили Бурбанку миниатюрную копию выведенного им сорта из чистого золота. Сегодня этот сорт пользуется на американском рынке наибольшей популярностью. Получив свои 150 долларов от торговца семенами, Бурбанк собрал чемоданы и через три дня уехал в Калифорнию. Позднее, когда один фермер с северо-востока США спросил у Бурбанка совета, что ему посадить на своём поле, селекционер ответил: «Да что хочешь, лишь бы заработать достаточно денег, чтобы переехать в Калифорнию».

Вскоре после переезда Бурбанка в Санта-Розу вышла в свет работа Чарльза Дарвина «Последствия перекрёстного и самоопыления у растений». Бурбанка особенно поразило самое начало книги: «Растения изобрели разнообразные и эффективные способы перекрёстного опыления; поэтому можно предположить, что от перекрёстного опыления они получают огромную выгоду». Для него эта фраза стала планом и командой к действию. Дарвин выдвинул гипотезу, а Бурбанк проверил её на практике.

Весной 1882 г. к Бурбанку пришёл первый крупный успех. Тогда среди садоводов Калифорнии стал очень популярен один из сортов сливы, известный под названием «чернослив». Он легко подвергался сушке, транспортировке, имел долгий срок хранения, и на нем можно было сделать хорошие деньги — одним словом, мечта садовода. В марте один ловкий банкир из соседнего городка Петалума, обеспокоенный, как бы не пропустить огромные прибыли, попросил Бурбанка доставить к декабрю двадцать тысяч саженцев чернослива для его участка в шестьдесят пять гектаров. Все остальные твердили встревоженному банкиру, что он хочет невозможного. Если бы банкир дал Бурбанку два года, то ему бы ничего не стоило прорастить деревца сливы из косточек, затем в конце лета привить на них почки чернослива, после срезать верхушку сливы-хозяина и на следующий год пересадить в грунт готовые саженцы чернослива. Но как же провернуть все это за восемь месяцев?

И вдруг Бурбанка осенила мысль: миндаль принадлежит к тому же роду, что и чернослив, а прорастает он гораздо быстрее сливы. Тогда он купил мешок миндальных орехов, замочил их и прорастил в воде. Это был его излюбленный способ быстрого проращивания кукурузы, которым он пользовался ещё в Массачусетсе. Благодаря этому способу, его кукуруза созревала на неделю раньше, чем у других фермеров, и он легко сбывал её на рынке по самым высоким ценам. Маленькие саженцы миндаля можно было привить уже в июне, но времени оставалось в обрез. Получив аванс от банкира, Бурбанк нанял всех рабочих из соседних дерево-питомников. Они работали круглосуточно не покладая рук, а когда все было сделано, Бурбанк молил бога, чтобы его крохотные саженцы выросли высотой в человеческий рост за четыре месяца, оставшиеся до окончания контракта с банкиром. И ему повезло! К рождеству счастливый банкир получил от Бурбанка свои 19 500 деревьев. Так Бурбанк получил 6000 долларов. Тогда он понял, что все так тщательно скрываемые природой секреты, можно открыть, если поставить выращивание новых сортов на поток.

С этого момента началась «фруктовая революция» Бурбанка: появились новые сорта чернослива и сливы, включая сорт «климакс» со вкусом ананаса, а другой — со вкусом груши, которые сегодня составляют более половины огромного урожая чернослива в Калифорнии. Тогда же увидели свет популярный сорт персика «июльская Элберта Бурбанка», ароматный нектарин «Горящее золото Бурбанка», кустовой сорт каштана, который начинает плодоносить уже через шесть месяцев после посадки; белая ежевика цвета сосульки; два сорта айвы, которые до сих пор предпочитают закупать многие деревопитомники.

Воистину Бурбанк был непревзойдённым мастером выведения новых сортов фруктов: пока традиционные селекционеры в поте лица трудились в своих лабораториях над созданием пары десятков сортов, Бурбанк успевал провести тысячи перекрёстных опылений. Неудивительно, что учёные все больше обвиняли его в мошенничестве, утверждая, что он покупает свои «новинки» за границей. Бурбанк был убеждён, что поведение растений, как собственно и человека, вдали от дома отличается от поведения растений в привычных для них условиях. Поэтому он заказывал растения даже из Японии и Новой Зеландии, чтобы провести экспериментальное скрещивание с местными видами. Бурбанк вывел более тысячи новых растений; если равномерно распределить это количество на все время его работы, то получается невиданная доселе производительность: один новый сорт каждые три недели. Несмотря на придирки завистливых и ограниченных учёных, крупные профессионалы признали удивительные заслуги этого гения, хотя они и выходили за рамки их понимания.

Было время, когда уважаемый всеми корифей американской ботаники Либерти Гайд Бэйли (Liberty Hyde Bailey) из Корнельского университета убеждал аудиторию на мировом конгрессе садоводов, что «человеку не под силу выводить новые растения». Но прослышав о чудесах Бурбанка, он решил посмотреть на его работу своими глазами. Из Санта-Розы он уезжал в состоянии близком к потрясению, и в том же году в журнале World's Work писал:

Для Бурбанка, о котором в академической среде ходили ужасные слухи, эти слова стали бальзамом для души. На лекции в переполненном зале Стенфордского университета он говорил: «Ортодоксальный взгляд на мир убивает науку, и такие научные исследования не приносят никакой пользы». По утверждению профессора X. Дж. Вебера (H.J. Webber), генетика, заведующего селекцией растений в Министерстве сельского хозяйства США, один Бурбанк сэкономил мировой селекции четверть века времени. Дэвид Феарчайлд (David Fairchild), проехавший весь мир в поисках коммерчески значимых для США новых растений, также не мог похвастаться тем, что разобрался в методах Бурбанка. В письме другу он описывал свои впечатления от поездки в Санта-Розу: «Некоторые обвиняют Бурбанка в том, что тот пользуется ненаучными методами. Это справедливо лишь в одном: он делает такою огромную работу и так погружён в своё дело, что не всегда успевает записывать свои действия на бумаге».

Те, кому посчастливилось увидеть Бурбанка за работой, наблюдали за ним затаив дыхание. На экспериментальной ферме в соседнем городе Севастополе росло сорок тысяч японских слив и четверть миллиона цветущих цветов. Бурбанк прохаживался вдоль рядов с тысячами растений, будь то только что проклюнувшиеся из земли крошечные ростки или цветы высотой по грудь, и, не останавливаясь ни на секунду, пропалывал грядки, оставляя наиболее удачные по его мнению экземпляры. Один районный агроном, описывал это так: «Он, к примеру, идёт между грядок с гладиолусами и вырывает все, что ему не нравится так быстро, как только позволяют ему руки. Похоже, интуиция подсказывает ему, какое из этих крохотных растений принесёт желаемые плоды или цветы. Для меня все эти растения были с виду совершенно одинаковые, даже если разглядывать их в лупу, а Бурбанку хватало лишь мимолётного взгляда».

Если просмотреть каталоги Бурбанка, то может сложиться впечатление, что на него работали тысячи рабочих, да ещё пара гениев на подхвате: «Шесть новых сортов гладиолусов, лучшие из миллиона саженцев; для получения шести удачных сортов клематиса пришлось за несколько лет произвести отбор среди 10 000 гибридных растений; забраковали 18 000 лилий, чтобы выбрать одну; мой сорт грецкого ореха «Королевский» растёт в восемь раз быстрее, чем обычный, и произведёт революцию в мебельной и даже в дровяной промышленности».

Землетрясение 18 апреля 1906 г. почти полностью разрушило Сан-Франциско, а от Санта-Розы оставалась лишь груда горящих обломков и каменных глыб. Представьте удивление перепуганных жителей Санта-Розы, когда они узнали, что в огромной теплице Бурбанка недалёко от центра не треснуло ни одно стёклышко.

Бурбанк не видел здесь ничего удивительного, хотя предпочитал не распространяться об этом на публике. По его мнению, силы природы и космоса, помогавшие ему в работе с растениями, могли также защитить и его теплицу.

В его статье, напечатанной в 1906 г. в журнале «Century Magazine» можно найти косвенные намёки на одушевлённость растений:

Манли П. Холл (Manly P. Hall), основатель и президент Философского исследовательского общества в Лос-Анжелесе, изучающий сравнительную религию, мифологию и эзотерику, узнал от Бурбанка интересные подробности его методики. Когда Бурбанк хотел, чтобы растения развили в себе какие-то необычные качества, он вставал на колени и заводил с ними беседу. Также Бурбанк упоминал, что у растений есть более двадцати органов чувств, но человеку сложно их определить, ведь они совершенно не похожи на человеческие. «Он не знал, — писал Холл, — понимают ли кусты и цветы его слова, но был уверен, что каким-то телепатическим образом они понимают их смысл».

Позже Холл подтвердил, что Бурбанк рассказывал известному йогу Парамахансе Йогананде о своём новом кактусе без колючек. Целый год Бурбанк вытаскивал плоскогубцами из пальцев тысячи колючек, но в конце концов кактус их сбросил. «Во время моих экспериментов с кактусами, — говорил Бурбанк, — я часто разговаривал с ними и создавал для них атмосферу любви. Я говорил, что им нечего бояться, что им больше не нужны защитные колючки, что теперь я буду их защищать». «Сила любви Бурбанка, — писал Холл, — подпитывала его растения, и они росли лучше и приносили больше плодов. Бурбанк объяснял мне, что во время своих экспериментов он старался завоевать доверие растений, просил их о помощи и уверял их, что будет относиться к ним с глубочайшим уважением и любовью».

Глухая и слепая Хелен Келлер (Helen Keller) после визита к Бурбанку писала в «Обозрении для слепых» (Outlook for the blind): «Он обладает редчайшим даром — чувствительной душой ребёнка. Когда растение говорит с ним — он слушает. Только мудрый ребёнок может понимать язык цветов и деревьев». И она была права: Бурбанк очень любил детей. В своём эссе «Воспитание человека-растения» (Training of the Human Plant), позже опубликованном в виде книги, он предсказывал, что в будущем к детям будут относиться гуманнее и шокировал авторитарных родителей: «Лучше пусть у ребёнка будет здоровая нервная система, чем навязывать ему какие-то книжные теории в ущерб его спонтанности и непосредственности. Ребёнок должен учиться через радость, а не через боль. Все, что пригодится ему в дальнейшей жизни, ребёнок получает через игру и общение с природой».

Как и другие гениальные личности, Бурбанк понимал: своим успехом он обязан тому, что в душе ему удалось остаться маленьким мальчиком. Маленьким мальчиком, который смотрит на мир широко открытыми от восхищения глазами. Он говорил одному из своих биографов: «Мне почти семьдесят семь, а я могу перелезть через забор, побежать наперегонки с мальчишками или разбить люстру. Просто я чувствую себя не старше своей души, своей юной души. Она не постарела, и, надеюсь, не постареет никогда».

Эта спонтанность и творческие способности всегда вызывали неодобрение суровых учёных и заинтригованной публики, которая требовала от Бурбанка подробного отчёта о своих чудесах. Но, послушав его объяснения, публика разочарованно расходилась. То же разочарование ожидало и членов Американского общества садоводов, собравшихся послушать лекцию Бурбанка «Как вывести новые фрукты и цветы». Они ожидали, что, он наконец-то выложит «всё». С разинутыми ртами они слушали его слова:

Если бы Бурбанк знал Фехнера, то наверняка согласился бы с его словами: «Как холоден и мрачен этот мир, пока взор нашей души не видит внутренний огонь природы».

Представьте себе Чарльза Дарвина, который сидит перед своей мимозой стыдливой, Mimosa pudica, и играет ей на кларнете. Зачем? Ему просто захотелось узнать, смогут ли звуки инструмента заставить двигаться деликатные листья мимозы. Это был самый причудливый эксперимент Чарльза Дарвина с растениями. Правда, в конечном итоге эксперимент провалился. Но этим необычным опытом заинтересовался Вильгельм Пфеффер (Wilhelm Pfeffer), известный немецкий ботаник и исследователь физиологии растений, автор классического «Пособия по физиологии растений». Он попробовал, но также неудачно, привести при помощи звука в движение тычинки высокой травы из немногочисленного рода Cynararea.

В 1950 году биолог Джулиан Хаксли (Huxley), внук Томаса Генри Хаксли и брат знаменитого писателя Алдо Хаксли, навестил д-ра Т.С. Синкха (Singh), декана факультета ботаники в Университете Аннамалаи, что к югу от Мадраса (Индия). Хаксли застал хозяина разглядывающим в микроскоп движение протоплазмы в клетках Hydrilla verticillata, морского растения родом из Азии с длинными прозрачными листьями. Хаксли был наслышан об опытах Дарвина и Пфеффера, и его вдруг осенила идея, что в микроскоп Синкх, пожалуй, сможет разглядеть воздействие звука на движение протоплазмы.

После восхода солнца движение протоплазмы в клетках растений обычно ускоряется, поэтому Синкх проводил свои опыты до 6 часов утра. Он поместил электрический камертон в двух метрах от Hydrilla и оставил его издавать звук в течение тридцати минут. Тем временем, он наблюдал за происходящим в микроскоп и обнаружил, что движение протоплазмы достигло необыкновенно высокой скорости. Обычно такая скорость протоплазмы в клетках растений наблюдается в более позднее время суток.

Тогда Синкх попросил свою помощницу Стеллу Понья, талантливую танцовщицу и скрипачку, поиграть на своём инструменте рядом с Hydrilla. Стоило девушке извлечь звуки определённой высоты, и движение протоплазмы ускорилось.

Синкх знал, что традиционные индийские обрядовые песни раги построены с учётом тональности звуков и вызывают у слушателя определённые эмоции и глубокое религиозное чувство. Тогда он решил испробовать раги на Hydrilla.

По преданию Кришна, восьмой и основной аватар и инкарнация индуистского бога Вишну, с помощью волшебной музыки вызвал буйный рост и цветение растений в городе Вриндаване на реке Джамуна (город на севере Центральной Индии, славящийся духовными музыкантами). Много позже Акбар, придворный императора Могула, творил своей песней настоящие чудеса: вызывал дождь, зажигал масляные горелки, пробуждал растения от зимнего сна и заставлял их цвести. Как? Он пел им раги. Нечто подобное можно найти и в тамильской литературе: почки или глазки сахарного тростника начинают буйно расти в ответ на непрерывное жужжание жуков, а золотисто-жёлтые цветы Cassia Fistula активно выделяют благоухающий сладкий нектар в ответ на сладкозвучные мелодии.

Синкх был знаком с древнеиндийской литературой и поэтому попросил свою помощницу исполнить мимозам южноиндийскую мелодию Майа-малава-гаула-рага. На две недели Синкх полностью погрузился в свои опыты и в конце концов обнаружил, что по сравнению с контрольной группой у экспериментальных растений количество пор на единицу площади было на 66% больше, эпидермис толще, а клетки, содержащие хлорофилл, длиннее и шире иногда на 50%.

Вдохновлённый Синкх попросил Гури Кумари, преподавателя музыкального колледжа Аннамалаи, сыграть бальзамическим растениям рагу под названием Кара-хара-прийя. Слывший виртуозом Кумари играл по 25 минут в день на богато украшенной семиструнной вине (инструменте подобном лютне) мелодии, которые традиционно посвящались богине мудрости Сарасвати. На пятой неделе стало очевидно, что экспериментальная группа стала заметно обгонять в росте контрольную группу, а к концу декабря первые выросли на 20% выше, а листьев у них было на 72% больше.

В последствии в экспериментах Синкха участвовало огромное количество видов растений: астры, петунии, космос, белые лилии, а также привычные лук, кунжут, редис, батат, тапиока.

Синкх составил репертуар из десятка различных раг, и по несколько недель перед рассветом исполнял каждому растению одну из раг на флейте, скрипке или фисгармонии. Кроме раг, растениям в течение 30 минут играли на вине музыку на высоких тонах с частотой 100-600 герц. Итоги своих экспериментов Синкх опубликовал в журнале, издаваемом сельскохозяйственным колледжем в Сабуре: «вне всякого сомнения благозвучные мелодии стимулируют рост, цветение и плодоношение растений».

Вдохновлённый своими успехами, Синкх предположил, что правильно подобранные звуки способны увеличивать урожайность сельскохозяйственных культур. С 1960 по 1963 гг. он проигрывал через динамики Чарукеши рага шести разновидностям раннего, среднего и позднего сортов риса, который рос на полях деревень штата Мадрас и у Бенгальского залива. И получил потрясающий результат: урожай его риса всегда был на 25-60% больше среднестатистического! Также с помощью музыки он на 50% повысил урожай арахиса и жевательного табака. В дальнейшем Синкх сообщил ещё об одном своём наблюдении: маргаритки, ноготки и петунии значительно ускоряли рост и цвели на две недели раньше срока, если девушки исполняли перед ними древнеиндийский танец Бхарата-Натьяж даже без музыкального сопровождения и без звенящих браслетов на лодыжках. Предположительно, причиной тому был особый ритм танца, который передавался через почву растениям.

У читателя сразу же возникает вопрос: а что конкретно оказывает такое влияние на растения? Синкх говорил, что в лабораторных условиях можно наглядно проследить следующее явление. Под воздействием музыки или ритма скорость обмена веществ по отношению к объёму испарения и ассимиляции углекислоты повышается более чем на 200 % по сравнению с контрольной группой. Растения в этом случае получают дополнительную энергию, а следовательно, производят больше питательных веществ. В результате урожайность резко повышается. Синкх даже заметил увеличение количества хромосом у некоторых видов водных растений и повышение содержания никотина в табачных листьях.

Похоже, индийцы первыми успешно воспользовались музыкой для стимуляции растений. Но, безусловно, они не единственные, кто достиг в этом больших успехов. В конце 1950-х годов в городе Миллуоки, штат Висконсин, США (Milwaukee, Wisconsin), профессиональный цветовод Артур Локер решил развлечь музыкой свои тепличные растения. Разница в растениях «до и после» была весьма заметной, и Локер сделал вывод, что музыка может оказаться чрезвычайно полезной в садоводстве. По его словам, «семена прорастали быстрее, растения выпрямились, стебли их были усыпаны цветами. Цветы стали ярче и радовали глаз гораздо дольше обычного».

Примерно в то же время канадский инженер и фермер-любитель Юджин Кенби (Eugene Canby) из Онтарио засадил экспериментальное поле пшеницей и проигрывал ей скрипичные сонаты Иоганна Себастьяна Баха. В результате он получил урожай на 66% больше среднего. Но и это ещё не все: зёрна его пшеницы были крупнее и тяжелее обычных, хотя почва, где росла эта пшеница, была бедной и истощённой. И все же растения на такой почве не уступали пшенице, выращенной на самых богатых землях. Очевидно, музыкальный гений Баха оказался для пшеницы не менее, а, возможно, и более важным, чем питательные вещества.

В 1960 г. ботаник Джордж Е. Смит (George Е. Smith) из Иллинойса узнал об экспериментах Синкха из разговора с редактором сельскохозяйственного раздела местной газеты. Смит не очень-то верил во все эти штучки, но все же решил проверить новомодную теорию следующей весной. Он посадил в плоских кадках кукурузу и сою и расставил растения по двум совершенно одинаковым теплицам. В них Смит поддерживал одинаковую температуру и влажность. В одну из теплиц он установил небольшой магнитофон, направил динамики на растения и играл им 24 часа в сутки «Голубую рапсодию» Джорджа Гершвина. В итоге вдохновлённые рапсодией семена растений проросли быстрее, стебли были толще, твёрже, а цвет ярче. Об этом Смит доложил своему работодателю, фирме «Mangeldorf and Bros., Inc.», торгующей оптом семенами сельхозкультур в Сент-Луисе, штат Миссури.

Но Смит не остановился на достигнутом. Он достал из каждой теплицы по десять растений кукурузы и сои, аккуратно срезал их на уровне земли и тут же взвесил на аптекарских весах. К его удивлению десять «музыкальных» растений кукурузы весили 40 грамм, обычная кукуруза — всего лишь 28 грамм. С соей ситуация та же: 31 грамм и 25 грамм соответственно.

В следующем году Смит играл музыку с момента посадки до уборки урожая на небольшом участке с гибридной кукурузой Embro 44ХЕ. Урожай с этого участка оказался 85 центнеров с гектара, по сравнению с 72 центнерами с га кукурузы того же сорта, выращенной в сходных условиях. Смит заметил, что «музыкальная» кукуруза дала дружные всходы, росла быстрее и созрела раньше обычного. Она дала больший урожай не за счёт увеличения размеров початков, а за счёт лучшей выживаемости растений. Но может быть, это было просто совпадением? Тогда, в 1962 году, Смит разбил уже четыре участка с кукурузой и засадил их не только прежним гибридным сортом Embro 44ХЕ> но и другим очень живучим гибридом Embro Departure. На первом участке он играл прежнюю музыку, другой оставался в тишине, на третьем и четвёртом участке — длинные пронзительные звуки, одни на высокой частоте в 1800 герц, другие — на низкой в 450 герц. Осенью с первого участка, обработанного музыкой, было собрано 115 центнеров с гектара кукурузы сорта Departure, а со второго, остававшегося в тишине, 106 центнеров с гектара. На третьем участке («обработанном» высокочастотным звуком) растения превзошли себя и дали 122 центнера с гектара, а на четвёртом (с низким звуком) и того больше — 124 центнера. Первый же сорт кукурузы — Embro 44ХЕ — не дал такой большой разницы в урожае, что для Смита осталось загадкой.

Фермеры из соседних районов приставали к Смиту, требуя объяснить результаты своих опытов. Смит предположил, что энергия звука может повышать активность молекул в растении. Более того, по показаниям термометров, отслеживавших температуру почвы на участках, непосредственно перед динамиками температура почвы была стабильно на 2° выше. Смит был озадачен тем, что края листьев растений, росших в подогретой почве, выглядели немного обожжёнными, но списал это на чрезмерную нагрузку от звуковых вибраций. «Здесь ещё много непонятного, — говорил Смит. — Друзья из Канзаса рассказали мне, что волны высоких частот успешно использовались для контроля размножения насекомых в зернохранилищах. Затем эти семена пшеницы прорастали быстрее необработанного зёрна».

В отличие от электромагнитных, волны звукового спектра распространяются только через материальную среду. Звуковые волны и их свойства зависят от степени сжатия и расширения материи. Так звуковая волна может проходить сквозь воздух, воду и другие жидкости, металл, поверхность стола, человека или растение. Человеческое ухо улавливает только волны определённого диапазона: от 16 до 20 000 герц. Поэтому эти волны ещё называют «аудио» или «звуковыми» волнами. Все, что находится ниже 16 герц, называется волнами сверхнизкого диапазона, и они уже не воспринимаются человеком как звук. Эти волны возникают также от сжатия и расширения материи, но чрезвычайно медленного. Такие волны, к примеру, производит гидравлический домкрат. Они настолько медленные, что частота их колебания измеряется не в циклах в секунду, а в секундах на цикл. Человек также не может слышать ультразвуковые волны выше 20 000 герц, но, тем не менее, они оказывают на человека влияние, которое ещё до конца не изучено. Волны с очень высокими частотами, измеряемыми сотнями и тысячами миллионов герц, воспринимаются кожей человека как тепло разной температуры. Поэтому им дали название «тепловые» волны. Но они одновременно являются ультразвуковыми, так как человек не воспринимает их на слух.

После того, как исследования Смита получили огласку по всей Северной Америке, ему пришло письмо от Питера Белтона (Peter Belton), сотрудника Министерства сельского хозяйства Канады. В своём письме он сообщил, что применял ультразвук для отпугивания бабочек-вредителей, чьи гусеницы начисто съедали кукурузу. Белтон писал: «Сначала мы изучили, какие волны может слышать эта бабочка. Очевидно, она воспринимала волны в районе 50 000 герц. Ультразвук примерно такой частоты издаёт летучая мышь, которая питается этими бабочками. Мы засадили два участка 3x6 метров кукурузой и разделили их заграждениями из пластика высотой в 2,5 метра, не пропускавшими волны этой частоты. На двух половинках обоих участков мы транслировали ультразвук этой частоты от сумерек до рассвета на протяжении всего периода, когда бабочка откладывает яйца». На участках без ультразвукового сопровождения личинки бабочки повредили 50% зрелых початков кукурузы, а на участках, где бабочка слышала звуки своего злейшего врага — летучей мыши — было повреждено лишь 5% початков. Также на последних участках обнаружили на 60% меньше личинок, а сама кукуруза была на 10 см выше, чем на соседних участках.

В середине 1960-х годов опытами Синкха и Смита заинтересовались Мери Межерс и Перл Вайнбергер (Mary Measures, Pearl Weinberger), два исследователя из Университета Оттавы в Канаде. Как и Джордж Л. Лоуренс (L. George Lawrence), они были хорошо знакомы с советскими, канадскими и американскими исследованиями влияния ультразвука на прорастание и рост ячменя, подсолнечника, ели, сосны, сибирского кедра и других растений. Необъяснимо, но факт: при стимуляции ультразвуком у растений повышается дыхательная деятельность и активность ферментов. Правда, ультразвук определённой частоты может стимулировать одни виды растений и угнетать другие. Межерс и Вайнбергер задались вопросом: будут ли отдельные звуки звукового (то есть слышимого человеком) диапазона влиять на рост пшеницы так же эффективно, как и музыка?

Чтобы ответить на этот вопрос, двум учёным понадобилось четыре года исследований. Они обрабатывали сорта озимой и яровой пшеницы звуковыми волнами высоких частот. Обнаружилось, что в зависимости от длительности стимуляции, лучше всего растения реагировали на звук частотой в 5 000 герц.

Учёные не могли понять, как же всё-таки звук влияет на растение? Ведь обработанная звуком пшеница давала урожаи чуть ли не вдовое больше обычного! Это явление не было связано с нарушением химических связей в семенах, писали они в «КанаДском ботаническом журнaле»(Canadian Journal of Botany). На это нужно в миллион раз больше энергии, чем энергия звуковых волн, которыми обрабатывали растения. Поэтому учёные предположили, что, возможно, звуковые волны входят в резонанс с клетками растений. Энергия накапливается в клетках и меняет их метаболизм. По мнению д-ра Вайнбергера, в будущем сельхозтехника будет непременно включать генератор звуковых волн и динамик.

Об этом писал Дж. И. Родейл (J.I. Rodale) в июльском номере журнала «Предупреждение» (Prevention) за 1968 г.

К 1973 году, по словам д-ра Вайнбергера, в США, Канаде и Европе уже проводились широкомасштабные опыты по практическому применению звуковых волн в сельском хозяйстве.

Схожие эксперименты поставила группа четырёх учёных Университета Северной Каролины. Они установили, что «розовый шум» частотой от 20 до 20 000 герц и громкостью в 100 децибелл (воспринимаемый человеком примерно как шум при взлёте огромного реактивного «Боинга 727» на расстоянии 35 метров) заставлял семена репы прорастать гораздо раньше, чем в обычных условиях. По словам руководителя научно-исследовательской группы профессора физики Гэйлорда Т. Хагесета (Gaylord Т. Hageseth), их исследования привлекли внимание Министерства сельского хозяйства США, которое рассматривает предложения по внедрению звуковой стимуляции в сельскохозяйственную практику. Так, с помощью звука можно заставить семена прорастать в очень жарких регионах США, например в некоторых районах Калифорнии, где температура воздуха достигает 38 градусов. В таких условиях семена салата, к примеру, засыпают и вовсе перестают прорастать. Если их обрабатывать звуком, то салат вместо одного урожая за сезон может давать два. Кроме того, звуком можно стимулировать прорастание семян сорняков на ещё незасеянном поле. Затем ростки сорняков запахиваются в землю, а семена культурных растений засеваются на свободное от сорняков поле.

Но вряд ли кому-нибудь захочется обрабатывать свои поля оглушительным грохотом. Поэтому команда из Северной Каролины попыталась получить тот же эффект, но на других частотах и при меньшем уровне громкости. К началу 1973 г. они обнаружили, что семена репы прорастают быстрее при снижении частоты до 4 000 герц.

В 1968 году профессиональный органист и меццо-сопрано Дороти Реталлак провела несколько интересных и довольно противоречивых опытов о влиянии музыки на растения. С 1947 по 1952 годы она выступала с клубными концертами в Денвере. Но когда все её восемь детей поступили в колледжи и разъехались, кто куда, она почувствовала себя совсем не у дел, к тому же у неё не было высшего образования. Её муж, занятой врач-терапевт, был немало удивлён, когда узнал, что его жена поступила на музыкальное отделение колледжа Темпл Бюель (Temple Buell College). На занятии по биологии студенты получили домашнее задание провести лабораторный опыт. Миссис Реталлак смутно помнила статью о Джордже Смите, который развлекал музыкой свою кукурузу.

Миссис Реталлак нашла себе напарницу, родители которой отдали им в своём доме отдельную комнату для экспериментов. Они собрали группу растений: филодендрон, кукурузу, редис, герань и африканские фиалки. Начинающие экспериментаторы записали на плёнку ежесекундно повторяющиеся ноты «си» и «ре», исполняемые на фортепиано. Пять минут этих изматывающих монотонных звуков перемежались пятью минутами тишины. Растения прослушивали эту какофонию двенадцать часов в сутки кряду. В течение первой недели поникшие было фиалки оживились и зацвели. Десять дней растения в «звуковой» группе жили и процветали, но к концу второй недели листья герани пожелтели. Некоторые растения стали отклоняться от динамиков, как будто их снесло сильным ветром. К концу третьей недели все растения погибли. Все, за непонятным исключением фиалок, которые, казалось, совершенно не пострадали от этого бедствия. Контрольная группа, которую оставили в тишине и покое, цвела и благоухала.

Дороти Реталлак сдала отчёт о результатах своему преподавателю биологии профессору Броману и попросила разрешение сделать более подробные эксперименты. Он нехотя согласился. «Все эти опыты меня немного покоробили, — говорил он впоследствии. — Но что-то в этом всё-таки было, и я решил попробовать, хотя остальные студенты просто умирали со смеху». Преподаватель отдал в распоряжение Дороти три специальные камеры 1 9м х 9 мх 6 м, купленные недавно факультетом биологии. Камеры напоминали огромные аквариумы и позволяли поддерживать и контролировать заданные температуру, освещение и влажность.

В одну камеру Дороти поместила контрольную группу растений, а в две другие — экспериментальные. Состав растений для опытов не поменялся, за исключением фиалок. Она посадила их в одинаковую почву и поливала равным количеством воды по расписанию. Дороти пыталась понять, какой ноте растение отдадут своё предпочтение. Она проигрывала непрерывно звучащую ноту «фа» в одной из камер на протяжении восьми часов, другим же растениям повезло больше: их потчевали отрывистыми «фа» всего три часа в сутки. В первой камере все растения погибли в течение двух недель, во второй же камере растения выглядели гораздо лучше, чем контрольная группа, жившая в тишине и покое.

Миссис Реталлак и её преподаватель были совершенно сбиты с толку. Они не могли объяснить, почему в сходных экспериментах были получены различные результаты. Может быть, растения погибли от утомления и скуки, или они просто «сошли с ума»? Эти опыты вызвали на факультете биологии шквал откликов среди студентов и преподавателей. Одни пожимали плечами, считая эту затею полным бредом, другие же были заинтригованы необъяснимыми результатами. Два других студента пошли по стопам Дороти Реталлак и провели двухмесячный опыт на летней тыкве. Они поместили растения тыквы в две камеры и играли им музыку местных радиостанций. В одной камере растения были вынуждены слушать тяжёлый рок, в другой — классическую музыку.

И тыква оказалась довольно разборчивой. Растения, что слушали Гайдна, Бетховена, Брамса, Шуберта и других европейских классиков XVIII и XIX вв., росли по направлению к радиоприёмнику. Одна тыква даже нежно обвила собою динамик. Тыквы, вынужденные слушать рок, отклонялись прочь от динамиков и даже пытались вскарабкаться по скользкой стеклянной стене камеры.

Под впечатлением опытов своих коллег, Дороти Реталлак в начале 1969 г. провела серию подобных экспериментов с кукурузой, тыквой, петунией, цинией и ноготками. Эффект был тот же. В «роковой» среде растения вырастали очень высокими с маленькими листьями или оставались карликами. За две недели прослушивания рока все ноготки погибли, в «классической» камере ноготки процветали, как ни в чем не бывало. Что интересно, в течение первой недели растения, которых «постиг тяжёлый рок», потребляли гораздо больше воды, чем «классики». Но, похоже, вода не шла им на пользу: при осмотре корней выяснилось, что в первой группе корневая система была слабой, длиной в среднем 2-3 см. Во второй группе — мощной, с многочисленными корнями и в четыре раза длиннее.

Тогда вечно недовольные критики заговорили о том, что в экспериментах не учитывалось влияние «белого шума» (шума в 60 герц, слышимого, когда радио не настроено на волну радиостанции) и голоса дикторов. Чтобы успокоить их, Дороти Реталлак стала записывать музыку на кассеты. Она выбрала рок-композиции из репертуара Лёд Зеппелин, Ванилла Фадж и Джимми Хендрикса, которые отличались грохотом ударных инструментов. Прослушав эту жуткую какофонию, растения стали расти в противоположную сторону. Когда Дороти повернула все горшки на 180 градусов, растения снова отклонились назад. Это убедило большинство критиков в том, что растения определённо реагируют на звуки рок-музыки.

Почему же рок так «подействовал на нервы» растений? Дороти предположила, что причиной всему звук ударных инструментов, и начала новую серию опытов. Она выбрала известную испанскую мелодию «Ла Палома» и записала две её версии на плёнку. Одна версия была исполнена на металлических ударных, другая — на струнных инструментах. Растения, слушавшие первую версию, отклонились всего на 10 градусов от динамика. Растения, слушавшие «Ла Палому» в струнном исполнении, наклонились на 15 градусов к динамикам. Опыт длился 18 дней, в нем участвовало по 25 растений в каждой камере, включая тыквы, выращенные из семян, цветы, листовые растения из теплиц. И результат был тот же.

Тогда Дороти, которая к тому же была одним из директоров Американской гильдии органистов, захотелось выяснить, как понравится растениям изысканная, построенная на математических принципах, музыка востока и запада. Основываясь на своём опыте, она выбрала хоральные прелюдии Иоганна Себастьяна Баха и классические мелодии на ситаре (упрощённый вариант южноиндийского инструмента вина), в исполнении бенгальского брамина Рави Шанкара.

Бах пришёлся растениям явно «по вкусу»: они наклонились на 35 градусов в сторону динамиков. Но это несравнимо с реакцией на Рави Шанкара! Чтобы дотянуться до динамиков, цветы наклонились вперёд более чем на 60 градусов! Растения, оказавшиеся рядом с магнитофоном, увили собою весь динамик.

Под натиском заинтересованной молодёжи Дороти сменила классику на фолк и кантри. Но её растения реагировали на эту музыку не больше, чем контрольная группа, которая росла в тишине. Озадаченная Дороти никак не могла понять, то ли растения были в полной гармонии с этой музыкой, то ли им было попросту все равно?

Но самый большой сюрприз преподнёс джаз. Когда растениям предложили репертуар, начиная от Дюка Элингтона «Зов Души» и двух дисков Луиса Армстронга, 55% растений наклонилось на 15-20 градусов вперёд к динамикам. Также отмечался более быстрый рост по сравнению с контрольной группой. Дороти обнаружила, что различные музыкальные стили заметно влияли на скорость испарения дистиллированной воды в камерах. Так, за одно и то же время в тишине из мензурки испарялось 14-17 мл воды, при звучании музыки Баха, Шанкара и джаза испарение уже составляло 20-25 мл, а при грохотании рока — 55-59 мл.

Однажды в колледже, где училась Дороти, кто-то заметил, что она стала единственной бабушкой-выпускницей в истории колледжа. По этому случаю колледж позвонил журналистке из газеты «Денвер Пост»Ольге Куртис и рассказал про необычные эксперименты Дороти с растениями. Миссис Реталлак провела для Ольги показательный эксперимент, где она сравнивала воздействие на растения рока и струнных квартетов современных авангардных композиторов Шоенберга, Веберна и Берга. Музыка этих неоклассиков построена на двенадцатитональной системе. Может быть эта немелодичная и диссонансная музыка имеет тот же эффект, что и рок? Но оказалось,что хуже рока быть ничего не может. У «обработанных» роком растений корневая система оказалась хилой и слаборазвитой, у «авангардистов» корни выглядели, по крайней мере, не хуже, чем у контрольной группы.

21 июля 1970 года в воскресном приложении к «Денвер Пост» вышла статья под заголовком «Музыка, убивающая растения», которая занимала целых четыре газетных листа. За этот материал Ольга Куртис стала лауреатом ежегодной премии Национальной федерации журналистов. Статья была перепечатана множеством газет США и вызвала новую лавину статей под заголовками: «Бах или рок — спроси у своих цветов», «Затычки в уши нашим петуниям» и даже тревожно взывающих: «Спасите от этого наших подростков!» По мнению одного из журналистов известного радикального христианского журнала «Еженедельный христианский крестовый поход», рок музыка и наркомания среди подростков — родные сестры. «Библия учит, что ленивому следует понаблюдать за действиями трудолюбивого муравья, а значит наркоманам следует поучиться у растений», — писал автор статьи.

Работы миссис Реталлак вызвали огромный резонанс среди сотен читателей, в том числе и в академической среде. Преподаватели вузов просили прислать им опубликованные научные работы. По их просьбам Реталлак и профессор Броман подготовили девятистраничный научный доклад «Реакция растений на звуковое раздражение» и отослали его в журнал «Биологическая наука» (Bio-Science Magazine), издаваемый Американским институтом биологических наук. Но там эту статью не приняли, отговариваясь тем, что к таким же «предварительным заключениям» до них пришли Вайнберг и Межерс из Оттавы.

Тем временем с Дороти Реталлак связалась телекомпания CBS и предложила снять ускоренной съёмкой эксперимент «Шанкар против рока». Дороти страшно переживала, что её подопечные станут реагировать как-нибудь не так, и вся затея с треском провалится. Но, к её огромному облегчению, растения словно почувствовали всю ответственность момента и «вели» себя примерно. 16 октября 1970 г. сюжет был показан в одной из популярных телепрограмм и вызвал очередной шквал писем и отчётов об аналогичных опытах, проведённых по всей стране.

Из этого потока выбрали информацию о том, что два преподавателя Университета Северной Каролины (North Carolina State University) — Л.Х. Ройстер и Б.Х. Хуанг (L.H. Royster, В.Н. Huang) — совместно с С.Б. Вудлифом (С.В. Woodlief), исследователем в области текстильных волокон, провели эксперимент «Влияние случайного шума на рост растений». Результаты опыта были опубликованы в научном журнале Американского акустического общества (Journal of the Acoustical Society of America). Эти учёные обратили внимание на то, что влияние шумового загрязнения на растения все ещё не было изучено, хотя до этого уже проводились исследования о влиянии шума, на животных и человека. Они решили восполнить этот пробел. Для этого учёные поместили 12 мужских растений табака в камеры с одинаковой почвой и температурой. С помощью генератора случайного шума они транслировали случайные звуки на частоте от 31,5 до 20 000 гц. В результате рост всех растений замедлился на 40%.

Другое письмо было от д-ра Джорджа Милштейна (George Milstein), преподавателя садоводства из Нью-Йорка, бывшего зубного хирурга. В своё время пациенты подарили ему какие-то экзотические растения, но ни один цветовод так и не смог определить их происхождение и название. Тогда Милштейн сам углубился в дебри ботаники, полюбив мир растений. Он завёл у себя много экзотических, ярких и разнообразных представителей семейства Bromelaids, куда среди прочих входят ананас и испанский мох.

Основываясь на экспериментах канадцев с пшеницей, он решил испытать другие растения. Милштейн отобрал множество различных видов домашних растений и две банановые пальмы. Он постарался, чтобы звуки доносилось отовсюду: и с воздуха, и через почву и даже через стебли. При поддержке специалистов по звуку, Милштейн выяснил, что постоянный низкочастотный шум в 3 000 герц ускоряет рост растений и даже заставляет некоторые цвести на целых 6 месяцев раньше срока.

Отделение компании звукозаписи «Пиквик Интернешнл» попросила Милштейна записать на плёнку звук, ускоряющий рост растений. При этом они настаивали, чтобы запись содержала музыку. Тогда Милштейн наложил стимулирующий шум на музыкальные композиции, предложенные компанией. На вкладыше диска под названием «Успешное выращивание домашних растений» Милштейн давал рекомендации по освещению, влажности, вентиляции, температуре, поливу, удобрениям и горшкам. После этого он, упоминал, что если вибрации света стимулируют рост растений, то логично предположить, что и звуковые вибрации также оказывают положительное влияние на растения. Для достижения наилучшего результата Милштейн рекомендовал проигрывать пластинку ежедневно.

Вскоре слава о чудо-музыке Милштейна разнеслась по всем США и другим странам мира. Ему приходили горы писем, телефон разрывался на части, сотни неизвестных ему людей хотели узнать, какую музыку предпочитают растения, связаны ли его опыты с экспериментами Реталлак и Бакстера. В конце концов Милштейн взорвался: опыты Реталлак — фантастический бред, потому как у растений нет ушей! Он был абсолютно против сравнения растения с человеком, да и распространители записей с музыкой поступали по его мнению «неэтично». Он всегда повторял, что никогда не использовал музыку для стимуляции роста растений.

Опыты Бакстера Милштейн комментировал так: «В лучшем случае, Бакстер заблуждался. Ткани растения кардинально отличаются от тканей человека и животного. Ни один человек, мало-мальски знакомый с ботаникой и физиологией, не станет утверждать, что у растений есть сознание и эмоции, и их можно испугать мысленной угрозой».

Милштейн был секретарём Общества американских фокусников, и в студенческие годы фокусами зарабатывал себе на хлеб. По его словам, он изучил сотни так называемых «психических феноменов», и что же? В условиях эксперимента ни один маг-волшебник не мог продемонстрировать свои необычные способности: «Ну что ж, по крайней мере, Бакстер не уподобляется некоторым шарлатанам и не пытается на этом подзаработать. Однако я не верю ни одному его слову, так как любое его якобы открытие можно легко опровергнуть».

Не отставали от Милштейна и преподаватели колледжа, где училась Дороти Реталлак. «Нью-Йорк Таймс», где 21 февраля 1971 г. была напечатана статья о её работе, иронично сообщала: «скажи учёному, что Бакстер прав, и он "съёживается и падает в обморок", совсем как растения Дороти Реталлак под звуки тяжёлого рока. Учёным даже неловко говорить на эту тему». Затем «Таймс» процитировала одного из биологов колледжа: «Нас мастерски обвели вокруг пальца». Газета взяла интервью у исследователя физиологии растений в Университете Колорадо. Он, правда, очень неохотно согласился говорить на эту тему. Его попросили прокомментировать открытие Бакстера, что растения реагируют на мысль человека. «Полный бред», — только и сказал он.

Исследователь из Университета штата Юты был немного сдержаннее в своих отзывах. «Не знаю, как это все понимать, — отвечал он на вопрос о влиянии музыки на растения. — Эта история с музыкой и растениями тянется ещё с 1950 г. На Международном ботаническом конгрессе в 1954 г. я слышал доклад какого-то индийца о том, что он играет своим растениям на скрипке. Мне не хочется голословно утверждать, что все это чепуха, но в этой области было чрезвычайно много псевдонаучных исследований, в которых не была выдержана научная методология. Пока я не увижу результатов правильно проведённых экспериментов, я в это не поверю».

Опираясь на результаты своих экспериментов, Дороти Реталлак задумалась над тем, насколько разрушительно влияние тяжёлого рока на новое поколение подростков и их развитие. К тому же она прочитала статью в журнале «Register» об исследовании влияния рок-музыки на самих исполнителей. Двое врачей, проведших это исследование, сообщили Медицинской ассоциации Калифорнии следующий факт: из 43 обследованных музыкантов, исполняющих усиленный динамиками тяжёлый рок, у 41 обнаружилась постоянная потеря слуха.

Похоже, эксперименты Реталлак не оставили равнодушными и некоторых денверских фанатов тяжёлого рока. Один рок-музыкант заглянул в камеру с «роковыми» растениями и произнёс: «Господи, если рок так влияет на растения, то что же он творит со мной?» Чтобы дать ему вразумительный ответ, Дороти хотела продолжить свои эксперименты в этой области и собрать больше научных данных. В одном из задуманных ею опытов она планировала сравнить эффект проигрывания музыкальных записей в нормальном и в обратном режиме.

Когда она начала писать небольшую книгу о своей работе «Музыка и растения» (впоследствии опубликованную в 1973 г.), она вспомнила вдохновляющую фразу из оперы Оскара Хаммерштейна «Звуки музыки»: «Холмы преисполнены музыки звуками, и песням холмов не одна сотня лет». Когда-то давно, ещё будучи оперной певицей, она годами пела её в денверском летнем оперном театре.

Копаясь в библиотеках в поисках философского обоснования своих экспериментов, в «Книге секретов Эноха» Дороти прочла, что у всего во Вселенной — от полевых цветов до небесных светил — есть душа, или ангел. Также она узнала, что Гермес Трисмегист утверждал, что растения не просто живые существа, у них ещё есть разум и душа, так же как у животных, человека и высших существ. В Древней Греции Гермеса называли «трижды великим». Считалось также, что он стоял у истоков египетского искусства, науки, магии, алхимии и религии.

А для профессора Дональда Хетча Эндрюса (Donald Hatch Andrews), бывшего преподавателя химии в Университете Джона Хопкинса, излюбленной темой стала «песня атома». В своей книге «Симфония жизни» он приглашает читателя отправиться в воображаемое путешествие по увеличенному атому кальция, взятого из кости его указательного пальца. Внутри атома можно услышать пронзительные звуки на десятки октав выше самого высокого звука, который может взять скрипка. Так звучит музыка ядра атома. При внимательном прослушивании музыки сердца атома можно заметить, что она намного сложнее привычной церковной музыки. В этой песне много диссонансных аккордов, которые так любят современные композиторы.

По мнению английского композитора и теософа Кирилла Мейра Скотта (Cyril Mair Scott), весь смысл диссонансной музыки в её способности разрушать затвердевшие мыслеформы и устаревшие образы. Когда такие образы становятся в основе системы ценностей целых стран и континентов, люди умирают заживо или сходят с ума. В музыке есть такое эзотерическое правило: беспорядок в обществе уничтожается диссонансом в музыке. Вибрации красивой гармоничной музыки настолько утончённы и эфемерны, что практически никогда не доходят до более низких планов с грубой вибрацией.

Ещё одна интересная тема связи между вибрацией звуков музыкальной гаммы с формой листьев пока не заинтересовала никого из учёных, кроме Ганса Кайзера (Hans Kayser) из Германии, автора «Harmonia Plantarum» и других книг, где с математической точки зрения изучается влияние звуковых интервалов на рост растений.

Кайзер обратил внимание на то, что если графически изобразить все тона, входящие в октаву, и нарисовать их под особым утлом — как астроном и астролог Йоганн Кеплер сделал в своей Harmonice Mundi для планет солнечной системы, — то получится фигура, напоминающая лист. Таким образом, октава — основа музыки и любого чувственного восприятия — содержит в себе форму листа.

Это наблюдение созвучно идее Гёте о метаморфозе растений, развивающихся из формы листа. Тем самым Кайзер подводит под идею Гёте «психологическую основу». Кроме того, его работа проливает новый свет на замысловатую систему классификации растений, разработанную Линнеем. Если посмотреть на страстоцвет, говорит Кайзер, то мы видим два соотношения: пять лепестков и тычинок и трехдольный пестик. И даже если отбросить мысль о том, что у растения есть разум, способный логически мыслить, нельзя не признать, что в душе растений содержатся особые прототипы формы — в случае с страстоцветом это музыкальные трети и пятые — которые, так же как и в музыке, придают цветку интервальную форму. Так Кайзер выявил «психологический» аспект системы Линнея: взяв за основу половую классификацию, известный шведский ботаник попал в точку — психическую суть растений.

Органы чувств человека воспринимают большой объём информации, но это лишь мизерная часть огромного потока окружающих человека вибраций. Попробуйте понюхать маргаритку, похоже, у неё совсем нет запаха? Но дело не в маргаритке, а в нас самих. Обоняние человека не способно улавливать частицы, которые источает маргаритка в атмосферу. Иначе мы смогли бы оценить её прекрасный, не уступающий розе, аромат. Попытки человека доказать воздействие звуковых вибраций на растения, конечно, не смогут раскрыть все тайны взаимодействия музыки и живого. Однако они хотя бы помогут ухватиться за кончик нити и начать разматывать сложный клубок удивительного мира живых звуков.

Растения реагируют не только на звуковые волны музыки, но и на электромагнитные волны от земли, Луны, планет, космоса и множества искусственных приборов. Остаётся лишь точно определить, какие волны полезные, а какие вредные.

Однажды вечером в конце 1720-х годов французский писатель и астроном Жан-Жак Дертус де Меран (Jean-Jacques Dertous de Mairan) в своей парижской студии поливал комнатные мимозы Mimosa pudica. Вдруг он с удивлением обнаружил, что после заката солнца чувствительное растение складывает свои листочки совсем так же, как если бы до них дотронулись рукой. Меран отличался пытливым умом и снискал уважение таких видных современников, как Вольтер. Он не стал делать скоропалительных выводов, что его растения просто «засыпают» с наступлением темноты. Вместо этого, дождавшись восхода солнца, Меран поставил две мимозы в совершенно тёмную кладовку. В полдень учёный увидел, что листья мимоз в кладовке полностью раскрылись, но после заката они сложились так же быстро, как и у мимозы в его студии. Тогда он сделал вывод, что растения, должно быть, «чувствуют» солнце даже в полной темноте.

Меран интересовался всем — от движения луны по орбите и физических свойств северного сияния до причин свечения фосфора и особенностей числа 9, но феномен с мимозой он объяснить так и не смог. В своём докладе для Французской академии наук он робко предположил, что на его растения, наверное, воздействует какая-то неведомая сила. Меран здесь провёл параллели с лежащими в больнице пациентами, которые испытывают чрезвычайный упадок сил в определённое время суток: может, и они чувствуют эту силу?

Два с половиной века спустя д-р Джон Отт (John Ott), директор научно­исследовательского института изучения воздействия окружающей среды и светового излучения на здоровье человека в Сарасоте, штат Флорида, был ошеломлён наблюдениями Мерана. Отт повторил его эксперименты и задался вопросом: может ли эта «неизвестная энергия» проникать через огромную толщу земли — единственный известный барьер, способный блокировать так называемую «космическую радиацию».

В полдень Отт опустил шесть растений мимозы в шахту на глубину 220 метров. Но в отличие от мимоз Мерана, помещённых в тёмную кладовую, мимозы Отта тут же закрыли листья не дожидаясь заката солнца. Более того, они закрывали листья, даже когда шахта была освещена ярким светом электрических ламп. Отт связал это явление с электромагнетизмом, о котором во времена Мерана мало что было известно. Однако в остальном Отт терялся в догадках так же, как и его французский предшественник, живший в XVII веке.

Современники Мерана знали об электричестве лишь то, что досталось им в наследство от древних эллинов. Древние греки знали необычные свойства янтаря (или как они его называли, электрона) который, если его хорошенько потереть, притягивал к себе пёрышко или соломинку. Ещё до Аристотеля было известно, что магнит, чёрный оксид железа, также обладает необъяснимой способностью притягивать железные опилки. В одном из регионов Малой Азии, под названием Магнезия, были обнаружены богатые месторождения этого минерала, поэтому его окрестили magnes lithos, или камень магнезиан. Затем в латинском языке это название сократили до magnes, а в английском и других языках до магнита.

Учёный Вильям Гилберт (William Gilbert), живший в XVI веке, первым связал явления электричества и магнетизма. Благодаря своим глубоким знаниям в медицине и философии Гилберт стал личным врачом королёвы Елизаветы I. Он утверждал, что планета есть не что иное, как сферический магнит, а поэтому магнитный камень, являющийся частью одушевлённой Матушки-Земли, также обладает «душой». Также Гилберт обнаружил, что помимо янтаря существуют и другие материалы, которые, если их потереть, способны притягивать к себе лёгкие предметы. Он назвал их «электрики», а также ввёл в обиход термин «электрическая сила».

Веками люди считали, что причиной, притягивающей способности янтаря и магнита, являются «всепроникающие эфирные флюиды», испускаемые этими материалами. Правда, мало кто мог объяснить, что это такое. Даже 50 лет спустя после экспериментов Мерана, Джозеф Пристли (Joseph Priestley), в основном известный как первооткрыватель кислорода, в своём популярном учебнике об электричестве писал:

Прошло ещё сто лет, но природа магнетизма так и оставалась тайной. Как говорил профессор Сильванус Томпсон незадолго до начала Первой мировой войны, «загадочные свойства магнетизма, которые веками приводили в восхищение все человечество, так и остались необъяснёнными. Необходимо на экспериментальной основе изучить это явление, происхождение которого пока так и неизвестно». В работе, опубликованной вскоре после окончания Второй мировой войны чикагским Музеем науки и промышленности, говорилось, что человек до сих пор не знает, почему Земля есть магнит; как материал, обладающий притягивающими свойствами, реагирует на воздействие других магнитов на расстоянии; почему электрические токи имеют вокруг себя магнитное поле; почему мельчайшие атомы материи занимают огромные объёмы пустого, заполненного энергией, пространства.

За триста пятьдесят лет, прошедших после выхода в свет известной работы Гилберта «MarHum»(De Magnete), было создано множество теорий, объясняющих природу геомагнетизма, но ни одна из них не является исчерпывающей.

То же относится и к современным физикам, которые попросту заменили теорию «эфирных флюидов» на волновую «электромагнитную радиацию». Её спектр варьируется от громадных макропульсаций, тянущихся несколько сотен тысяч лет с длиной волн в миллионы километров до сверхкоротких пульсаций энергии с частотой в 10 000 000 000 000 000 000 циклов в секунду и с бесконечно малой длиной в одну десятимиллиардную сантиметра. Первый тип пульсации наблюдается при таких явлениях, как смена магнитного поля Земли, а второй — при столкновении атомов, обычно гелия и водорода, движущихся с огромной скоростью. При этом выделяется излучение, которому дали название «космические лучи». Между этими двумя крайностями находится бесконечное множество других волн, включая гамма-лучи, берущие начало в ядре атома; рентгеновские лучи, исходящие от оболочек атомов; ряд видимых глазу лучей, называемых светом; волн, используемых в радио, телевидении, радарах и других областях — от исследований космоса до СВЧ-кулинарии.

Электромагнитные волны отличаются от звуковых тем, что могут проходить не только сквозь материю, но и сквозь ничто. Они движутся с огромной скоростью в 300 миллионов километров в секунду сквозь необъятные просторы космоса, заполненные, как считалось раньше, эфиром, а теперь — почти абсолютным вакуумом. Но ещё никто толком не объяснил, как эти волны распространяются. Один выдающийся физик жаловался, что «мы просто не можем объяснить механизм этого проклятого магнетизма».

В 1747 г. немецкий физик из Виттенберга рассказал французскому аббату и учителю физики дофина Жану Антуану Нолле (Jean Antoine Nollet) об интересном явлении: если закачать воду в тончайшую трубку и дать ей свободно течь, то она будет вытекать из трубки медленно, по капле. Но если же трубка наэлектризована, то вода вытечет сразу, непрерывной струёй. Повторив опыты немца и поставив ряд собственных, Нолле «начал верить, что свойства электричества, если их правильно использовать, могут оказывать замечательное воздействие на структурированные тела, которые в некотором смысле можно рассматривать как гидравлические машины, созданные самой природой». Нолле поставил несколько растений в металлических горшках рядом с проводником и с волнением заметил, что растения стали быстрее испарять влагу. Затем Нолле провёл множество экспериментов, в которых скрупулёзно взвешивал не только нарциссы, но и воробьёв, голубей и кошек. В результате он обнаружил, что наэлектризованные растения и животные быстрее теряют в весе.

Нолле решил проверить, как феномен электричества влияет на семена. Он посадил несколько десятков горчичных семян в два ящика из жести и наэлектризовывал один из них с 7 до 10 утра и с 3 до 8 вечера семь дней подряд. К концу недели все семена в наэлектризованном контейнере проросли и достигли в среднем высоты в 3,5 см. В ненаэлектризованном контейнере проклюнулись всего три семечка, выросшие лишь до 0,5 см. Хотя Нолле так и не смог объяснить причин наблюдаемого явления, в своём объёмистом докладе для Французской академии наук он отметил, что электричество имеет огромное влияние на рост живых существ.

Нолле сделал своё заключение за несколько лет до новой сенсации, прокатившейся по Европе. Бенжамин Франклин смог поймать заряд электричества от удара молнии с помощью воздушного змея, которого он запустил во время грозы. Когда молния стукнула в металлический кончик каркаса воздушного змея, заряд прошёл вниз по влажной струне и попал в лейденскую банку — накопитель электричества. Этот прибор был разработан в Университете Лейдена и использовался для хранения электрического заряда в водной среде; разрядка же происходила в виде одиночной электрической искры. До сих пор считалось, что в лейденской банке можно хранить лишь статическое электричество, произведённое генератором статического электричества.

Пока Франклин собирал электричество с облаков, блестящий астроном Пьер Шарль Лемонье (Pierre Charles Lemonnier), принятый во Французскую академию наук в возрасте 21 года и позднее сделавший сенсационное открытие о наклонении эклиптики, определил, что в атмосфере Земли идёт постоянная электрическая активность даже в солнечную безоблачную погоду. Но как в точности это вездесущее электричество взаимодействует с растениями, так и осталось загадкой.

Следующая попытка применить атмосферное электричество для увеличения плодоношения растений была предпринята в Италии. В 1770 г. профессор Гардини натянул несколько проводов над огородом одного монастыря в Турине. Вскоре многие растения стали чахнуть и умирать. Но как только монахи сняли провода над своим огородом, растения тут же оживились. Гардини предположил, что, либо растения перестали получать нужную для роста дозу электричества, либо доза полученного электричества была чрезмерной. Однажды Гардини узнал, что во Франции братья Жозеф-Мишель и Жак-Этьенн Монгольфье (Joseph-Michel, Jacques-Etienne Montgolfier) соорудили огромный шар, заполненный тёплым воздухом, и отправили его в воздушное путешествие над Парижем с двумя пассажирами на борту. Тогда шар пролетел расстояние в 10 км за 25 минут. Гардини предложил применить это новое изобретение в садоводстве. Для этого к шару нужно присоединить длинный провод, по которому электричество с высоты пойдёт вниз на землю, к садовым растениям.

Учёные того времени не обратили на события в Италии и Франции никакого внимания: уже тогда они скорее интересовались влиянием электричества на неживые предметы, чем на живые организмы. Учёных также не заинтересовала работа аббата Бертолона (Bertholon) который в 1783 г. написал объёмистый трактат «Электричество растений» (De l'Electricite des Vegetaux). Бертолон был профессором экспериментальной физики во французских и испанских университетах и полностью поддерживал идею Нолле о том, что, изменяя вязкость, или гидравлическое сопротивление, жидкостной среды в живом организме, электричество тем самым влияет на процесс его роста. Он ссылался и на доклад итальянского физика Джузеппе Тоальдо (Guiseppe Toaldo), который описал влияние электричества на растения. Тоальдо обратил внимание, что в посаженном ряде кустов жасмина два из них оказались рядом с громоотводом. Именно эти два куста выросли на 10 метров в высоту, тогда как остальные кусты были всего лишь 1,5 метра.

Бертолон, слывший чуть ли не колдуном, попросил садовника перед поливом растений из наэлектризованной лейки вставать на что-нибудь, непроводящее электричество. Он сообщил, что его салаты выросли до невероятных размеров. Он также изобрёл, так называемый, «электровегетометр», чтобы собирать атмосферное электричество с помощью антенны и пропускать его через растущие на полях растения. «Этот инструмент, — писал он, — влияет на процесс роста и развития растений, его можно применять в любых условиях, при любой погоде. В его эффективности и пользе могут сомневаться лишь люди малодушные и трусливые, которые, прикрываясь маской благоразумия, панически боятся всего нового». В заключении аббат прямо заявил, что в будущем лучшие удобрения в виде электричества будут бесплатно доставляться растениям «прямо с небес».

Замечательная идея о том, что электричество взаимодействует со всеми живыми существами и даже пронизывает их насквозь, получило своё развитие в ноябре 1780 г. Жена учёного из Болоньи Луиджи Гальвани случайно заметила, что генератор статического электричества вызывает конвульсивные сокращения в отрезанной лапке лягушки. Когда она рассказала об этом мужу, он был очень удивлён и тут же предположил, что электричество имеет животное происхождение. В канун Рождества он решил, что это именно так, и записал в свой рабочий дневник: «Скорее всего электричество является возбудителем нервно-мышечной активности».

В течение последующих шести лет Гальвани изучал влияние электричества на работу мышц, и однажды случайно открыл, что лягушачьи лапки дёргаются с тем же успехом и без применения электричества, когда медная проволока с подвешенными лапками прикасается к железному стержню при дуновении ветра. Для Гальвани стало очевидно, что в этой замкнутой электрической цепи источником электричества могли быть либо металлы, либо лягушки. Считая, что электричество имеет животную природу, он заключил, что наблюдаемое явление связано с животной тканью и такая реакция является следствием циркуляции витального флюида (энергии) тел лягушек. Гальвани окрестил этот флюид «животным электричеством».

Вначале открытие Гальвани поддержал его соотечественник Алессандро Вольта (Alessandro Volta), физик в Университете Павии Миланского герцогства. Но при повторении экспериментов Гальвани, Вольта смог вызвать эффект электричества с помощью лишь двух видов металлов. Он писал аббату Томмаселли, что, очевидно, электричество исходило не от лапок лягушки, а просто стало «результатом использования двух металлов с различными свойствами». Углубившись в изучение электрических свойств металлов, в 1800 г. Вольта создал первую электрическую батарею. Она представляла собой стопку чередующихся цинковых и медных дисков с кусочками влажной бумаги между ними. Она моментально заряжалась и могла использоваться как источник тока бессчётное количество раз, а не только единожды, как лейденская банка. Так исследователи впервые перестали зависеть от статического и природного электричества. Вследствие изобретения этой прародительницы современной батарейки было обнаружено искусственное динамическое, или кинетическое, электричество. Идею же Гальвани о существовании особой жизненной энергии в тканях живых организмов почти забыли.

Сначала Вольта поддержал открытия Гальвани, но позже он писал: «Эксперименты Гальвани, безусловно, эффектны. Но если отбросить его красивые идеи и предположить, что органы животных лишены собственной электрической активности, то их можно рассматривать как всего лишь новейшие суперчувствительные электрометры». Незадолго перед смертью Гальвани сделал пророческое заявление о том, что однажды анализ всех необходимых физиологических аспектов его экспериментов «поможет лучше понять природу жизненных сил и их различия в зависимости от пола, возраста, темперамента, заболеваний и даже состава атмосфер». Но учёные отнеслись к нему с недоверием и считали его идеи несостоятельными.

За несколько лет до этого, незнакомый с Гальвани венгерский иезуит Максимилиан Хелл (Maximilian Hell) подхватил идеи Гилберта об одушевлённости магнита, передающего это качество другим металлосодержащим материалам. Вооружившись этой идеей, он смастерил из намагниченных стальных пластин необычное приспособление, при помощи которого излечился от застарелого ревматизма. Успехи Хелла в исцелении больных людей произвели большое впечатление на его друга, венского врача Франца Антона Месмера (Franz Anton Mesmer), который заинтересовался магнетизмом после прочтения работ Парацельса. Тогда Месмер занялся экспериментальной проверкой работы Хелла и убедился в том, что на живую материю действительно влияют «земные и небесные магнитные силы». В 1779 г. он назвал эти силы «животным магнетизмом» и посвятил им докторскую диссертацию «Влияние планет на тело человека». Однажды Месмер узнал о швейцарском священнике Дж. Гасснере, исцеляющем своих пациентов возложением рук. Месмер успешно перенял технику Гасснера и объяснял действенность этого способа врачевания тем, что некоторые люди, и он в том числе, наделены большей «магнетической» силой, чем другие.

Казалось бы, такие поразительные открытия биоэлектрической и биомагнитной энергии могли бы ознаменовать новую эпоху исследований, объединяющих физику, медицину и физиологию. Но с новой эпохой пришлось подождать ещё по крайней мере сто лет. Успехи Месмера в исцелении на фоне неудачи всех остальных вызвали чёрную зависть у его венских коллег. Они назвали Месмера колдуном, одержимым дьяволом, и организовали комиссию по расследованию его заявлений. Заключение комиссии было не в его пользу, и тогда Месмера исключили из преподавательского состава медицинского факультета и запретили лечить людей.

В 1778 г. он переехал в Париж, где, по его словам, встретил «людей более просвещённых и не столь равнодушных к новым открытиям». Там Месмер нашёл могущественного сторонника своих новых методов, Шарля д'Эслона, первого врача при дворе брата Людовика XVI, который ввёл Месмера во влиятельные круги. Но вскоре все повторилось вновь: теперь зависть обуяла французских врачей, как и в своё время австрийских коллег Месмера. Они подняли такую шумиху, что король был вынужден назначить королевскую комиссию по расследованию заявлений Месмера, и это несмотря на то, что д'Эслон на собрании медицинского факультета Парижского университета назвал работу Месмера «одним из величайших научных достижений современности». В состав королевской комиссии входил директор Французской академии наук, который в 1772 г. торжественно провозгласил, что метеориты не существуют; председателем комиссии был американский посол Бенжамин Франклин. Комиссия сделала заключение, что «животный магнетизм не существует и не имеет целительного воздействия». Месмера выставили на всеобщее посмешище, и его огромная популярность стала меркнуть. Он уехал в Швейцарию ив 1815 г., за год до смерти, завершил свой важнейший труд: «Месмеризм или система взаимовлияний или теория и практика животного магнетизма».

В 1820 г. датский учёный Ганс Христиан Орстед (Hans Christian Oersted) обнаружил, что если поместить компас рядом с проводом под напряжением, то стрелка всегда занимает перпендикулярное к проводу положение. При смене направления тока стрелка поворачивается на 180°. Из этого следовало, что вокруг провода под напряжением существует магнитное поле. Это привело к самому прибыльному изобретению в истории науки. Майкл Фарадей (Michael Faraday) в Англии и Джозеф Генри (Joseph Henry) в США независимо друг от друга пришли к выводу, что должен существовать и противоположный феномен: при движении провода через магнитное поле в проводе возникает электрический ток. Таким образом, был изобретён «генератор», а с ним — вся армия электрических приборов.

На сегодня существует огромное множество книг о том, что человек может сделать при помощи электричества. В Библиотеке Конгресса США книги на эту тему занимают семнадцать тридцатиметровых полок. Но суть электричества и принципы его работы остаются такой же загадкой, как и во времена Пристли. Современные учёные, до сих пор не имеющие ни малейшего представления о составе электромагнитных волн, ловко приспособили их к использованию в радио, радарах, телевидении и тостерах.

При таком одностороннем интересе лишь к механическим свойствам электромагнетизма, очень немногие уделяли внимание его воздействию на живые существа. Барон Карл фон Рейхенбах (Karl von Reichenbach) из немецкого города Тубингена был одним из немногих альтернативно мыслящих учёных. В 1845 г. он изобрёл различные вещества на основе древесного дёгтя, включая креозот, используемый для защиты от гниения надземные ограждения и подводные сооружения из дерева. По наблюдениям Рейхенбаха особо одарённые люди, которых он назвал «экстрасенсами», могли воочию видеть странную энергию, исходящую от всех живых организмов и даже от концов магнита. Эту энергию он назвал одиль или од. Работы Рейхенбаха — «Исследования сил магнетизма, электричества, тепла и света в отношении к силам жизни» (Researches into the Forces of Magnetism, Electricity, Heat and Light in Relation to the Force of Life) — были переведены на английский язык выдающимся врачом Вильямом Грегори, назначенным в 1844 г. профессором химии в Университете Эдинбурга. Несмотря на это все попытки Рейхенбаха доказать существование од своим современникам-физиологам в Англии и Европе — с самого начала потерпели фиаско.

Рейхенбах назвал причину такого презрительного отношения к его «одической силе»: «Как только я касаюсь этого предмета, то сразу ощущаю, что задеваю учёных за живое. Они приравнивают од и экстрасенсорные способности к так называемому, "животному магнетизму" и "месмеризму". Как только это происходит, вся симпатия тут же испаряется». По словам Рейхенбаха, отождествление од с животным магнетизмом совершенно необоснованно, и хотя загадочная одическая сила чем-то напоминает животный магнетизм, она существует совершенно независимо от последнего.

Позже Вильгельм Рейх (Wilhelm Reich) доказывал, что «древние греки и современники, начиная с Гилберта, имели дело совсем не с тем видом энергии, что изучали со времён Вольта и Фарадея. Второй тип энергии получали путём движения проводов через магнитные поля, эта энергия отличается от первого типа не только способом получения, но и своей природой».

Рейх полагал, что древние греки, используя принцип трения, открыли загадочную энергию, которой он дал название «оргон». Очень похоже на од Рейхенбаха и эфир древних. Рейх утверждал, что оргон заполняет все пространство и является средой, в которой распространяется свет, электромагнитные волны и сила гравитации. Оргон заполняет весь космос, правда не везде равномерно, и присутствует даже в вакууме. Рейх рассматривал оргон как основное звено, связующее неорганическую и органическую материи. К 1960-м годам, вскоре после смерти Рейха, накопилось слишком много доводов в пользу того, что живые организмы имеют электрическую природу. Д. С. Халаси в своей книге про ортодоксальную науку выразился очень просто: «Поток электронов является основой практически всех жизненных процессов».

В период между Рейхенбахом и Рейхом учёные, вместо того, чтобы изучать природные явления во всей их целостности, начали разбирать их на мелкие составляющие — и это, отчасти, стало причиной всех трудностей в науке. Одновременно увеличилась пропасть между так называемыми науками о жизни и физикой, которая верила лишь в существование того, что можно непосредственно увидеть глазами или измерить приборами. Где-то посередине оказалась химия, стремившаяся раздробить материю на молекулы. Искусственно соединяя и группируя молекулы, химики синтезировали бессчётное множество новых веществ.

В 1828 г. впервые в лабораторных условиях было получено органическое вещество — мочевина. Искусственный синтез органических веществ, казалось, уничтожил идею о существовании какого-либо особого «жизненного» аспекта в живой материи. С открытием клеток — биологических аналогов атомов классической греческой философии, учёные стали смотреть на растения, животных и человека как всего лишь на различные комбинации этих клеток. Иными словами, живой организм — просто химический агрегат. В свете таких представлений мало у кого осталось желание разобраться в электромагнетизме и его влиянии на живую материю. Тем не менее, отдельные «отщепенцы» от науки время от времени привлекали всеобщее внимание к вопросам о влиянии космоса на растения, и таким образом не давали открытиям Нолле и Бертолона кануть в Лету.

За океаном, в Северной Америке, Вильям Росс (William Ross), проверяя утверждения о том, что наэлектризованные семена прорастают быстрее, посадил огурцы в смесь из чёрного оксида марганца, столовой соли и чистого песка и поливал разбавленной серной кислотой. Когда он пропускал через смесь электрический ток, семена прорастали гораздо быстрее, чем ненаэлектризованные, посаженные в аналогичной смеси. Через год, в 1845 г., в первом выпуске лондонского «Журнала общества садоводов» (Journal of the Horticultural society) был опубликован длинный доклад «Влияние электричества на растения». Автором доклада был агроном Эдвард Солли (Edward Solly), который, как и Гардини, подвесил провода над огородом и, как Росс, пытался поместить их под землю. Солли провёл семьдесят экспериментов с различными злаками, овощами и цветами. Из семидесяти исследованных случаев лишь в девятнадцати наблюдалось положительное влияние электричества на растения, и примерно такое же количество случаев — отрицательное.

Столь противоречивые результаты указывали на то, что для каждого вида растений огромное значение имеет количество, качество и продолжительность электрической стимуляции. Но у физиков не было необходимой аппаратуры для измерения воздействия электричества на разные виды, и они ещё не знали, как искусственное и атмосферное электричество влияет на растения. Поэтому эта область исследований была отдана на откуп настойчивым и любопытным садоводам или «чудакам». Однако появлялись все новые наблюдения о том, что растения обладают электрическими свойствами.

В 1859 г. в одном из выпусков лондонского «Вестника садовода» (Gardeners' Chronicle) было опубликовано сообщение о световых вспышках от одной алой вербены к другой. В сообщении упоминалось, что особенно отчётливо этот феномен заметён в сумерках перед грозой после долгого периода сухой погоды. Это подтвердило наблюдения Гёте о том, что цветки восточного мака светятся в темноте.

Лишь в конце девятнадцатого века в Германии появились новые данные, проливающие свет на природу атмосферного электричества, открытого Лемонье. Юлиус Элстер и Ганс Гейтель (Julius Elster, Hans Geitel), интересовавшиеся «радиоактивностью» — спонтанным излучением неорганических веществ — начали масштабное изучение атмосферного электричества. В ходе этого исследования выяснилось, что почва земли постоянно излучает в воздух электрические заряжённые частицы. Им дали название ионы (от греческого причастия настоящего времени ienai, что значит «идущий»), это были атомы, группы атомов или молекулы, имеющие после потери или присоединения к ним электронов положительный или отрицательный заряд. Наблюдение Лемонье о том, что атмосфера постоянно наполнена электричеством, наконец, получило хоть какое-то материальное объяснение.

В ясную, безоблачную погоду Земля имеет отрицательный заряд, а атмосфера — положительный, тогда электроны от почвы и растений стремятся ввысь, в небо. Во время грозы полярность меняется на противоположную: Земля обретает положительный, а нижние слои облаков — отрицательный заряд. В любой момент над поверхностью земного шара бушуют 3-4 тысячи «электрических» гроз, поэтому за счёт них восстанавливается потерянный в солнечных районах заряд, и, таким образом, поддерживается общее электрическое равновесие Земли.

В результате постоянного потока электричества электрическое напряжение увеличивается по мере удаления от поверхности Земли. Между головой человека ростом в 180 см и землёй напряжение составляет 200 вольт; от вершины небоскрёба в 100 этажей до тротуара напряжение увеличивается до 40 000 вольт, а между нижними слоями ионосферы и поверхностью Земли напряжение составляет 360 000 вольт. Звучит устрашающе, но на самом деле из-за отсутствия сильного тока частиц эти вольты не превращаются в убийственную энергию. Человек мог бы научиться пользоваться этой колоссальной энергией, однако основная трудность здесь в том, что он так и не понял, как и по каким законам эта энергия функционирует.

Новые попытки исследовать влияние атмосферного электричества на растения были предприняты Селимом Лемстремом (Selim Lemstrom), финским учёным с разнообразными интересами. Лемстрем считался экспертом в области полярного сияния и земного магнетизма, и с 1868 по 1884 гг. совершил четыре экспедиции в заполярные области Шпицбергена и Лапландии. Он предполагал, что роскошная растительность этих широт, приписываемая длительным летним дням, на самом деле объясняется, по его словам, «этим интенсивным проявлением электричества, северным сиянием».

Со времён Франклина было известно, что атмосферное электричество лучше всего притягивается острыми предметами, и именно это наблюдение привело к созданию громоотвода. Лемстрем рассуждал, что «острые верхушки растений выступают в роли громоотводов для сбора атмосферного электричества и облегчают обмен зарядами между воздухом и землёй». Он изучил годовые кольца на спилах елей и обнаружил, что величина годового прироста чётко соотносится с периодами повышенной активности солнца и северного сияния.

Вернувшись домой, учёный решил подкрепить свои наблюдения экспериментами. Он подсоединил ряд растений в металлических горшках к генератору статического электричества. Для этого он протянул на высоте 40 см над растениями провода, от которых к земле в горшках спускались металлические стержни. Другие растения были оставлены в покое. Через восемь недель наэлектризованные растения прибавили в весе на 50% больше, чем ненаэлектризованные. Когда Лемстрем перенёс свою конструкцию в огород, урожай ячменя вырос на треть, а урожай клубники — вдвое. Мало того, она ещё оказалась гораздо слаще обычного.

Лендстрем провёл длинную серию экспериментов в разных частях Европы, на разных широтах вплоть до юга Бургундии; результаты зависели не только от конкретного вида овоща, фрукта или злака, но и от температуры, влажности, естественного плодородия и внесения удобрений в почву. В 1902 г. Лендстрем описал свои успехи в книге «Electro Cultun, опубликованной в Берлине. Этот термин был включён в «Стандартную энциклопедию садоводства» Либерти Хайда Бэйли (Liberty Hyde Bailey).

Английский перевод книги Лендстрема под названием «Электричество в сельском хозяйстве и садоводстве» (Electricity in Agriculture and Horticulture) вышел из печати в Лондоне спустя два года после выхода в свет немецкого оригинала. Введение к книге содержало довольно резкое, но как позже выяснилось, правдивое предупреждение. Тема книги касается трёх отдельных дисциплин: физики, ботаники и агрономии, — и она вряд ли окажется «особо привлекательной» для учёных. Однако это предостережение не отпугнуло одного из читателей — сэра Оливера Лоджа (Oliver Lodge). Он добился выдающихся успехов в физике, а затем стал членом Лондонского общества психических исследований. Написал дюжину книг, подтверждающих его убеждение в том, что за пределами материального мира есть ещё множество миров.

Чтобы избежать долгих и сложных манипуляций с передвижением проводов вверх по мере роста растений, Лодж поместил сеть проводов на изоляторах, подвешенных на высоких столбах, давая таким образом людям, животным и технике свободно двигаться по наэлектризованным полям. За один сезон Лоджу удалось повысить урожайность одного из сортов пшеницы на 40%. Причём пекари отметили, что хлеб из муки Лоджа получался гораздо вкуснее, чем из муки, которую они обычно закупали.

Соратник Лоджа Джон Ньюман (John Newman) перенял его систему и добился двадцатипроцентного увеличения урожая пшеницы в Англии и картофеля в Шотландии. Клубника Ньюмана отличалась не только большей плодовитостью, она, как и клубника Лендстрема, была сочнее и слаще обычной. В результате проведённых тестов содержание сахара в сахарной свёкле Ньюмана превышало среднюю норму. Кстати, Ньюман опубликовал отчёт о результатах своих исследований не в ботаническом журнале, а в пятом выпуске «Стандартного пособия для электротехников» (Standard Book for Electrical Engineers), изданного в Нью-Йорке крупным и авторитетным издательством «МакГроу-Хилл» (McGraw-Hill). С тех пор влиянием электричества на растения стали интересоваться все больше инженеры, чем растениеводы.

Проницательный Карвер нашёл способ восстановить истощённые хлопком почвы Алабамы путём чередования культур и внесения натуральных органических удобрений. Однако после его смерти химические корпорации начали массированную обработку фермеров этого штата и всех других штатов США, суля баснословные барыши. Чтобы разбогатеть, фермерам якобы нужно было лишь отказаться от натуральных удобрений и переключиться на химические, чтобы выжать из земли все возможное в виде урожая. Фермеры поддались на эти ухищрения и вместо того, чтобы терпеливо и заботливо поддерживать естественное плодородие почвы, решили отказаться от сотрудничества с природой и покорить её силой. Но мы видим вокруг себя немало примеров того, как природа протестует против насилия. Если же насилие продолжается, жертва может погибнуть от горя и негодования, но вместе с ней погибнет и все живое, питающееся за её счёт.

Вот один из сотен примеров — г. Декатор, штат Иллинойс, фермерский городок в сердце кукурузного пояса США. Лето 1966 г. выдалось знойным и было жарким, а кукуруза на полях достигала высоты человеческого роста и обещала огромный урожай — от 50 до 65 центнеров с гектара. За двадцать лет, минувших со времён Второй мировой войны, фермеры умудрились вдвое повысить урожай кукурузы при помощи азотных удобрений. Но они даже не подозревали, какое несчастье навлекают на себя своим невежеством.

Следующей весной один из 78 000 жителей г. Декатора, чьё благополучие так или иначе зависело от урожаев кукурузы, заметил странный вкус питьевой воды из под крана. Город забирал питьевую воду напрямую из озера Декатор — водохранилища реки Сангамон — и внимательный горожанин отнёс пробу воды с озера на анализ в санэпидемстанцию. Результаты анализа очень встревожили д-ра Лео Мичля, сотрудника отдела здравоохранения местного муниципалитета: концентрация нитратов в водах озера Декатор и реки Сангамон была не просто повышенной, но потенциально смертельной.

Сами по себе нитраты безвредны для организма человека, однако кишечные бактерии перерабатывают нитраты в смертельный яд — нитриты. Нитриты, соединяясь с гемоглобином крови, превращаются в метгемоглобин, который препятствует нормальной транспортировке кислорода в крови. Эта болезнь известна под названием метгемоглобинемия и чревата смертью от удушья. Грудные дети особенно подвержены этому заболеванию. Сейчас многие случаи загадочной эпидемии «внезапной смерти младенцев» приписывают именно ему.

Местные газеты Декатора оповестили население города о загрязнении городского источника воды нитратами из-за использования удобрений на прилегающих к озеру кукурузных полях. Эта статья вызвала у населения кукурузного пояса просто взрывную реакцию. К тому времени фермеры целиком и полностью полагались на азотные удобрения как самый дешёвый и на самом деле единственный способ производства кукурузы 80 центнеров с гектара. По утверждению экономистов, только при такой урожайности фермер может окупить затраты и получить хоть какую-то прибыль. Как известно, кукуруза является активным потребителем азота, который в природе сохраняется в гумусном слое почвы — коричнево-чёрном веществе, состоящем в основном из перепревших растительных остатков.

С незапамятных времён, ещё задолго до того, как человек занялся обработкой почвы, накопление гумуса происходило за счёт умерших и сгнивших растений. Когда человек начал выращивать культурные растения, он заметил, что гумус можно восполнить животным навозом и соломой со скотных дворов. Во многих странах Дальнего Востока человеческие фекалии также вносят в почву, а не сбрасывают через канализацию в соседние речки.

Практически неистощимый запас органического навоза находится в соседнем от Декатора Сиу Сити (Sioux City), штат Айова, на берегу реки Миссури. В этом городе откармливают и забивают миллионы животных, чьё мясо уже пол столетия закупают крупные американские розничные сети. За это время в городе образовалась куча коровьего навоза размером с футбольное поле. Для местной администрации эта гора органических отходов — постоянная головная боль. А ведь её можно было бы с лёгкостью переработать в естественные удобрения для почвы. Если бы, конечно, кто-нибудь был в этом заинтересован. И эта куча навоза в Сиу Сити далеко не единственная в стране. По словам доктора Т. С. Бирли, координатора программы утилизации отходов при Министерстве сельского хозяйства, объём навоза от животноводства в США примерно равен объёму фекалий от всего населения страны, а к 1980 г. он ещё удвоился.

Но вместо того, чтобы возвратить почве этот богатый азотом перегной, фермеры всё-таки предпочли искусственные азотные удобрения. Только в одном Иллинойсе потребление таких удобрений увеличилось с 10 000 тонн в 1945 г. до 500 000 тонн в 1966 г. и продолжает расти. Обычно в почву вносят гораздо больше азота, чем нужно кукурузе, и тогда излишки азота смываются в соседние реки: а в случае Декатора — прямо в стакан с питьевой водой местных горожан.

Терапевт и хирург Джо Никольс, основатель компании «Естественное питание» в Атланте, штат Техас, сообщал, что согласно исследованиям ферм Среднего Запада США, производители кукурузы вносят настолько много синтетического азота, что кукуруза не может переработать каротин в витамин А. Кроме того, откормленные такой кукурузой животные страдают от недостатка витаминов D и Е. Животные перестают набирать вес и даже размножаться. В результате фермеры теряют свой доход. А если такую кукурузу пускали на силос, то от чрезмерного содержания азота силос просто взрывался, а вытекающие соки убивали всех коров, уток, кур, которые по несчастью его отведали. И даже если силос не взрывался, напичканная азотом кукуруза отравляла все живое азотными парами, которые могли бы убить даже человека.

Учёные также не остались равнодушными к вихрю противоречий, захлестнувшему иллинойский кукурузный пояс после обнародования сложившейся ситуации. Д-р Барри Коммонер (Валу Commoner), директор Центра изучения биологии экосистем при Университете Вашингтона в Сент-Луисе, штат Миссури, представил на собрании Американской ассоциации развития науки пророческую работу о связи между использованием азотных удобрений и уровнем нитратов в реках Среднего Запада. Через две недели президент Национального института минеральных удобрений — лоббистской группы, призванной защищать интересы многомиллиардной американской индустрии синтетических удобрений, послал копии отчёта Барри Коммонера на опровержение экспертам-почвоведам из девяти крупнейших университетов. Эти эксперты построили свою карьеру на том, что советовали фермерам вносить в почву для получения изобильных урожаев побольше искусственных удобрений. Неудивительно, что многие учёные-почвоведы, а также многие чиновники, лоббирующие интересы химической промышленности, пришли от работы Коммонера в ярость и поспешили занять оборону для защиты собственных интересов.

Единственным исключением стал эксперт по фотосинтезу д-р Дэниел Кол (Daniel Н. Kohl) из Университета Вашингтона. Он подтвердил актуальность этой проблемы, угрожающей всему живому на Земле. Совместно с д-ром Коммонером они провели изотопный анализ, чтобы выявить, что конкретно происходит в иллинойских почвах при избытке азота. Однако усилия Кола подверглись немедленной беспощадной критике со стороны его же коллег, обвинивших его в том, что такие действия противоречат университетским принципам проведения чисто научных исследований.

В своей книге «Порочный круг» О д-р Коммонер бросил новый вызов своим учёным коллегам. Он подчёркивал, что новые технологии, позволяющие производить больше кукурузы на меньшей площади, с экономической точки зрения могут казаться большим прогрессом, но с точки зрения экологии это полная катастрофа. Коммонер назвал корыстных производителей азотных удобрений одними из «самых ловких дельцов всех времён и народов». В присутствии искусственного азота в земле почвенные бактерии прекращают природный процесс поглощения азота из воздуха, в результате фермерам не так-то просто отказаться от использования химии. Азотные удобрения, словно наркотик, автоматически создают потребность со стороны «подсевших на азотную иглу» потребителей.

Д-р Вильям Альбрехт (William Albrecht), профессор почвоведения Университета Миссури, более двадцати пяти лет почти в одиночку доказывал исключительную важность здоровых почв для растений, животных и человека. Он утверждал, что даже коровы более разборчивы в своей пище, чем человек. Как бы привлекательно и аппетитно не выглядел корм, выращенный на чрезмерных дозах азота, коровы к нему не притронутся, а будут пастись на растущей рядом траве. «Корова не имеет понятия о названиях кормовых культур и их урожайности с гектара, однако она лучше любого биохимика справится с оценкой их питательной ценности».

Д-р Андре Вуазан (Andre Voisin), директор по учебной части Французской национальной ветеринарной школы в Альфорте близ Парижа, всегда восхищался исследованиями Альбрехта. В 1959 г. д-р Вуазан издал книгу «Почва, травы и рак» (Soil, Grass and Cancer), которая была переведена на английский язык секретарём Ирландского общества организации сельского хозяйства и издана нью-йоркской Философской библиотекой. В своей важной работе Вуазан делает упор на то, что человек в потугах обеспечить пищей растущее население мира забыл о своей связи с почвой и что тело его, как выразилась Библия, есть «прах земной».

Вуазан был убеждён, что растения и животные тесно связаны с землёй в том месте, где они родились. Он ещё более утвердился в этом мнении после посещения Украины. Там он увидел, как одна из пород лошадей-тяжеловозов, выведенная во Франции и отличающаяся гигантскими размерами, через несколько поколений выродилась до размеров казацкой лошади. И это при том, что украинцы старательно блюли чистоту крови, да и сходство с оригинальной породой было очевидно. Нельзя забывать, что все живые существа являются как бы биохимическим оттиском своей среды обитания. Наши предки были хорошо осведомлены о том, что именно состояние почвы в конечном итоге определяет жизнеспособность и здоровье.

Развивая тему о формировании почвой растений, животных и человека, Вуазан выложил читателю целый ворох информации, подтверждающей то, что именно животные и растения на земле, а не химики в лабораториях, являются лучшими экспертами в методах агрономии. Книга Вуазана изобилует яркими примерами того, что сам по себе химический анализ пищи, растений и почв совершенно не отражает их сути. По его словам, химики погрязли в лабораторной науке, которая не имеет ничего общего с процессами, происходящими в природе. Долгое время фермерам давали рекомендации по выбору кормов для скота лишь на основе тестов на содержание азота. Вуазан процитировал нобелевского лауреата по химии от 1952 г. P. Л. М. Синга (R. L. М. Synge), который утверждал, что судить о реальной питательной ценности кормов для скота или пищи для человека лишь на основе этих данных было бы легкомысленно и самонадеянно.

Декан факультета сельского хозяйства в Университете Дюрама, Англия, остался под большим впечатлением от лекции Вуазана, прочитанной в Британском обществе животноводства в 1957 г. В конце лекции декан подвёл итоги услышанного для собравшейся аудитории: «Месье Вуазан привёл впечатляющие доказательства того, что зелёный корм, идеальный по составу с точки зрения химика, не обязательно идеален с точки зрения коровы».

Во время визита в Англию Вуазан посетил одну ферму, где среди поголовья скота в 150 голов свирепствовал столбняк. От владельца фермы Вуазан узнал, что скот пасся не на отдохнувших от выпаса лугах, а на молодых всходах травы, обильно удобренных химическими удобрениями, в особенности поташем (углекислым калием). Вуазан рассказал фермеру, что при внесении поташа на посадки травы и других кормовых культур, растения немедленно «наедаются» до отвала перепавшими на их долю «деликатесами». В результате через короткое время содержание поташа в растениях резко увеличивается за счёт сокращения потребления других элементов, вроде магния, что и является прямой причиной столбняка.

Когда для осмотра больных животных на ферму приехал местный ветеринар, Вуазан спросил, знает ли он о тех количествах поташа, которые хозяин внёс на свои пастбища? Ветеринар, не подозревая, что говорит с лучшим ветеринаром Франции, грубо ответил: «Меня это не касается, об этом должен думать фермер. Моё дело ухаживать и лечить больных животных». Вуазан был просто ошеломлён таким недальновидным ответом. «Я думаю, — писал он, — наше дело не только лечить больных животных и человека. Если исцелить почву, необходимость лечить больных людей и животных исчезнет сама собой».

По мнению Вуазана, человечество сильно увлеклось производством искусственных удобрений. Совершенно не думая о последствиях, оно впало в полную зависимость от химии и уже забыло о своей крепкой связи с почвой в её природном виде. Изменяя по собственному хотению состав «праха земного», из которого он вышел, человек, возможно, подписывает себе смертный приговор. Хотя эта проблема существует лет сто, заболеваемость человека и животных дегенеративными болезнями, связанными с избыточным использованием химических удобрений, растёт в геометрической прогрессии.

Все началось с известного немецкого химика барона Юстуса фон Либига (Justus von Liebig), опубликовавшего в 1840 г. своё эссе под интересным названием «Химия в сельском хозяйстве и физиологии». В этом эссе он утверждает, что все необходимое для живого растения можно найти в минеральных солях, которые содержатся в пепле растений, сожжённых дотла для устранения всех органических веществ. Эта теория противоречила многовековым традициям сельского хозяйства и даже здравому смыслу. Однако внешние результаты применения химических удобрений из азота, фосфатов и поташа вместе с известью, похоже, подтверждали теорию Либига, и привели к невиданному росту производства химических удобрений, злоупотребление которыми в Иллинойсе является лишь частным случаем.

Д-р Альбрехт из Университета Миссури назвал эту внезапную слепую зависимость от азота, фосфора и калия (основных составляющих синтетических удобрений, известных в химии как АФК — NPK) «пепельным мышлением», так как пепел подразумевает скорее смерть, чем жизнь. Пепельное мышление правит балом в сельскохозяйственном королевстве, несмотря на атаки со стороны дальновидных людей, сторонников экологического земледелия. По их мнению, с Юстуса фон Либига началось движение к мировой катастрофе.

Уже в начале 20 века, когда производство химических удобрений набирало все большие обороты, британский врач и исследователь Роберт МакКаррисон (Robert McCarrison) (позже пожалованный рыцарским титулом за свою тридцатилетнюю службу главой Службы продовольственных исследований имперского правительства Индии и директором Института Пастора в Кунуре) пришёл к выводам, прямо противоположным утверждениям Либига. МакКаррисон провёл некоторое время среди людей округа Гилгит, сурового горного района к югу от долины Вакленд на границе с Афганистаном.

МакКаррисон был поражён тем, что хунзакуты (древняя народность, представители которой утверждают, что являются прямыми потомками воинов Александра Македонского) проходили 200 км без отдыха по самым сложным горным тропам, или, проделав в замёрзшем озере две проруби, ныряли забавы ради под лёд из одной проруби в другую. За исключением редких воспалений глаз из-за плохой вытяжки в домашних печках, хунзакуты совершенно ничем не болели и доживали до глубокой старости. МакКаррисон также отметил, что наравне с отменным здоровьем хунзакуты обладали замечательным интеллектом, острой смекалкой и изысканными манерами. Несмотря на малочисленность этой народности, мало кто из воинственных соседей пытался их завоевать, так как победа всегда была на стороне хунзакутов.

Соседние же народности, жившие в тех же климатических и географических условиях, страдали множеством недугов, невиданных среди хунзакутов. МакКарисон сделал сравнительный анализ диеты жителей округа Гилгит и других народов по всей Индии. Он стал кормить крыс рационами различных племён и народностей Индии. Учёный обнаружил, что по динамике роста, физическим данным и состоянию здоровья подопытные крысы полностью отражали людей с аналогичным пищевым рационом. Крысы на диете народов вроде патанов и сикхов набирали вес быстрее и отличались лучшим здоровьем, чем те, что кормились повседневной пищей таких народов, как канары и бенгальцы. Крысы, сидевшие на диете хунзакутов, которая включала лишь злаки, овощи, фрукты, некипячёное козье молоко и масло из козьего молока, оказались самыми здоровыми среди всех когда-либо выращенных в его лаборатории крыс. Они быстро росли, никогда не болели, энергично спаривались и имели здоровое потомство. Когда их умерщвляли в возрасте двадцати семи месяцев, что в человеческом эквиваленте равно примерно 55 годам, и проводили исследование внутренних органов, то все они были в полном порядке. Но самым удивительным МакКаррисону показался тот факт, что в течение всей жизни они были спокойными, заботливыми и весёлыми.

В отличие от этих «крыс-хунзакутов», крысы на других диетах приобретали в точности те же болезни, что и люди на подобных рационах. Похоже, крысы даже приобретали схожие с ними особенности поведения. Исследования внутренних органов выявили столько различных болезней, что их названия занимали много страниц. Болезнями были поражены все части тела от матки и яичников до кожи, шерсти, крови, дыхательной, мочевыводящей, пищеварительной, нервной и сердечно-сосудистой системы. Более того, многих животных, сердитых и злобных, приходилось рассаживать в разные клетки, чтобы они не убили друг друга.

В 1921 г. были открыты новые составляющие пищи, которые американский биохимик польского происхождения Казимир Функ (Casimir Funk) окрестил витаминами. МакКаррисон провёл лабораторные исследования с учётом новых факторов и выявил, что если голубям давать пишу, вызывающую у человека базедову болезнь (в народе называемую «зоб»), то у птиц такое питание приводит к заболеванию полиневритом. Что удивительно, у других здоровых птиц на нормальном рационе питания были обнаружены аналогичные патогены, которые, однако, не приводили к заболеванию. МакКаррисон полагал, что причиной заболевания являются не наличие самих по себе микробов, а плохое питание.

Выступая с лекцией в Британском хирургическом колледже, МакКаррисон описал свои опыты с крысами, которых он на протяжении двух лет кормил пищей более развитых и жизнеспособных индийских народностей. В результате ни одно животное никогда не болело. В «Британском медицинском журнале» была опубликована статья об исследованиях МакКаррисона, однако в ней был сделан акцент на заболевания, которые можно предотвратить с помощью диеты. Но статья совершенно упустила из виду тот удивительный факт, что отменное здоровье группы людей передалось крысам лишь при помощи диеты. Медицинские учебники вдолбили в головы врачей, что причиной воспаления лёгких может быть сильное переутомление, переохлаждение, ушиб груди, наличие пневмококковых патогенов, старческая немощь, и другие заболевания. Поэтому их совершенно не впечатлили опыты МакКарисона с лабораторными крысами, которые подхватывали воспаление лёгких лишь из-за плохого питания. То же плохое питание стало причиной заболеваний среднего уха, язв пищеварительного тракта и других недугов.

Американские медики остались так же глухи к открытым МакКаррисоном простым истинам, как и их британские коллеги. Он прочитал лекцию перед Обществом биологических исследований при Университете Питтсбурга на тему «Роль плохого питания в развитии желудочно-кишечных заболеваний». Аудитория равнодушно воспринимала рассказ МакКаррисона о хунзакутах: «С тех пор как я вернулся на Запад, отменное здоровье их пищеварительного тракта представляет разительный контраст с поражённым всевозможными желудочными и кишечными недугами высокоцивилизованным обществом». За десятилетия, прошедшие с момента опубликования результатов исследований МакКаррисона о высокой продолжительности жизни и отсутствия болезней у хунзакутов, не было проведено ни одной научной экспедиции в их земли. Его поразительные данные не пошли далее публикации в Индийском журнале медицинских исследований.

Исследования МакКаррисона получили широкую огласку лишь после публикации в 1938 г. книги британского врача Г.Т. Вренча (G.T. Wrench) «Колесо здоровья» (The Wheel of Health). Во введении к книге Вренч задаёт провокационный вопрос: почему молодых врачей-аспирантов обучают на примере больных или выздоравливающих от болезни людей, но никогда не на примере людей с отличным здоровьем? Отвратительно, что в медицинских учреждениях считают, что человек рождается здоровым, поэтому изучать здоровье нет смысла. «Более того, — писал Вренч, — основным предметом при изучении болезней считается патология, то есть изучение того, что умерло от болезни». Так, на сегодняшний день основной упор делается скорее на патологию, чем на естественное здоровье, и ни предостережения Вренча, ни поразительные данные МакКаррисона (ставшего после отставки в чине генерал-майора личным врачом короля Георгия V), похоже, не возымели должного эффекта на чиновников здравоохранения США и других стран. В 1949 г. газета «Вашингтон пост» (Washington Post) опубликовала слова доктора Элмера Нельсона, заведующего отделом питания Службы продовольствия и лекарств США: «Совершенно ненаучно утверждать, что здоровье организма зависит от качества питания. По-моему, для доказательства того, что плохое питание приводит к болезням, нужны дополнительные эксперименты».

Ещё до того, как МакКаррисон приехал в округ Гилгит, Альберт Ховард (Albert Howard), молодой миколог и лектор по сельскому хозяйству Имперского министерства сельского хозяйства на Барбадосе в Вест-Индии, изучая грибковые заболевания сахарного тростника, пришёл к такому заключению: настоящую причину болезней растений невозможно узнать, уединившись в лабораториях или теплицах, уставленных цветочными горшками. Он писал: «На Барбадосе я проводил в лабораториях дни и ночи, я стал отличным специалистом, и стремился узнать все больше и больше про все меньшее и меньшее». В обязанности Ховарда также входило объезжать острова и консультировать местных жителей о способах выращивания какао, маранты (из которой добывали крахмал), арахиса, бананов, цитрусовых, мускатного ореха и множества других растений. По мнению Ховарда, от местных людей в непосредственном контакте с щедрой землёй он почерпнул гораздо больше знаний о растениях, чем из всех учебников и лекций по ботанике вместе взятых.

Постепенно он начал осознавать всю ущербность организации исследований на основе патологии растений. «Я изучал болезни растений, — писал он, — но сам никогда не мог проверить на практике, на собственных растениях, те методы лечения, которые предлагал людям. Однажды я ясно увидел огромную пропасть между лабораторной наукой и реалиями на полях».

Возможность соединить теорию с практикой предоставилась ему в 1905 г., после назначения на пост имперского ботаника при правительстве Индии. В бенгальском городе Пуза, где планировалось создание сельскохозяйственной опытной станции, Ховард решил попробовать свои силы и на участке в 25 га вырастить здоровые растения, не требующие никаких обработок ядохимикатами для защиты от болезней. Ховард взял себе в учителя не продвинутых патологов, а местных жителей. Он решил, что раз все выращиваемые вокруг Пузы культурные растения отличаются замечательным здоровьем и отсутствием вредителей, то глубокое изучение индийских способов сельского хозяйства ему совсем не помешает. Вскоре его усилия увенчались успехом.

Следуя примеру местных жителей, культивировавших растения без пестицидов и синтетических удобрений, и возвращавших в почву тщательно собранные растительные остатки и навоз животных, уже к 1919 г. Ховард научился «выращивать здоровый урожай без помощи микологов, энтомологов, бактериологов, химиков, статистиков, баз данных, искусственных удобрений, машин-распылителей, инсектицидов, фунгицидов, бактерицидов и всех других дорогостоящих снадобий и ненужных принадлежностей современной экспериментальной станции».

Ещё больше Ховарда удивило то, что его рабочие волы (обычная тягловая сила в сельском хозяйстве Индии), питавшиеся только травой с его плодородных земель, никогда не болели ящуром, чумой, заражением крови и другими заболеваниями скота, которыми часто страдали животные на современных экспериментальных станциях. «Я никогда не изолировал своих животных, — писал он, — и не делал им профилактических прививок; они часто контактировали с больными животными. Мой маленький участок в Пузе был отделён лишь низеньким забором от крупной животноводческой базы, где часто наблюдались вспышки ящура. Я часто видел, как мои волы трутся носами с заболевшими животными. И ничего не случалось. Здоровые животные на хорошем питании просто не реагировали на эти болезни так же, как и соответствующие виды культурных растений при правильном выращивании не страдали от насекомых и грибков-вредителей — заражения не происходило».

Ховард понял, что поддержание плодородия почвы является залогом успеха борьбы с болезнями животных и растений, а для дальнейшей работы на опытной станции в Пузе необходимо обеспечить высочайшее плодородие почв. Для этого он решил перенять многовековую китайскую практику и разработать систему полной утилизации всех отходов сельского хозяйства для превращения их в гумус.

К сожалению, пока эта идея зрела у него в голове, организация сельскохозяйственных исследований в Пузе приняла следующий вид.

Был создан ряд совершенно изолированных отделов — селекции растений, микологии, энтомологии, бактериологии, химии и практического сельского хозяйства. У всех появились свои интересы, каждый начал стремиться к процветанию своего отдела, забыв о его предназначении. При такой жёсткой организационной структуре учёным не позволялось вести всесторонние исследования плодородия почвы в одиночку и иметь полную свободу действий. Все предложения Ховарда подразумевали «вторжение» в чужие владения — что вызывало отторжение как у чиновников, контролировавших потоки финансирования, так и у коллег-специалистов, которые никогда не отличались особой доброжелательностью.

Тогда Ховард собрал необходимые средства, чтобы начать работу в новом месте. Этим местом стал Институт растениеводства в Индоре, в 450 км на северо-восток от Бомбея, где Ховард получил полную свободу действий. Основной культурой в окрестностях Индора был хлопок, выращивание которого требовало поддержания высокого плодородия почв. Поэтому исследования Ховарда снова стали востребованными. Он разработал технологию производства гумуса, впоследствии названную «методом Индора». Через некоторое время урожайность его хлопка уже в три раза превышала урожайность у соседних фермеров, к тому же его хлопок был практически неуязвим для болезней. «Эти результаты, — писал Ховард позже, — ещё раз подтверждают справедливость выработанного мной принципа: на здоровой почве растут здоровые растения; как только состояние земли ухудшается, тут же появляются болезни». Ховард был твёрдо убеждён, что в его деле главное поддерживать правильную структуру почвы и никогда не истощать землю чрезмерными запросами.

На основе своих наблюдений и находок Ховард написал книгу «Отходы сельского хозяйства: превращение в гумус» (The Waste Products of Agriculture: Their Utilization as Humus), которую публика встретила довольно дружелюбно и даже с энтузиазмом. Чего не скажешь об учёных, работающих с проблемами хлопка в исследовательских центрах по всей Британской империи. Они приняли книгу Ховарда крайне враждебно. Успехи метода Ховарда шли вразрез с общепринятым постулатом, что повысить урожайность и качество волокон хлопка способна только селекция, а болезни можно устранить лишь непосредственным использованием пестицидов.

К тому же остро встал вопрос времени. Кто может позволить себе терять несколько лет и восстанавливать плодородие земли? Ведь для этого вместо химических удобрений нужно пользоваться долгосрочным «методом Индора» для получения компоста, смеси перепревших животных и растительных остатков в пропорции 3:1. Ховард прекрасно понимал всю угрозу для общепринятой системы: «Широкомасштабное производство компоста может стать революционным методом и представлять серьёзную угрозу системе, и даже существованию исследовательских организаций, пытающихся решить сложные и многогранные биологические проблемы вроде выращивания хлопка своим разрозненным и фрагментарным методом».

Специалисты по другим видам сельскохозяйственных культур по всей империи были так же непреклонны, как и «хлопковые» учёные, тем более что их щедро финансировали воротилы нарождающейся индустрии пестицидов и искусственных удобрений.

После возвращения Ховарда в родную Англию в 1935 г., студенты Кембриджской школы сельского хозяйства пригласили его выступить с лекцией о «Производстве гумуса методом Индора». Он заранее раздал распечатки своих комментариев, чтобы организовать после лекции обсуждение этой темы, и поэтому, когда он взошёл на сцену, в зале присутствовал весь преподавательский состав школы. Ховард привык к постоянным нападкам со стороны специалистов по растениям из Англии, Индии и других частей света, и поэтому не удивился, что практически все преподаватели школы от химиков и селекционеров до патологов — приняли его слова в штыки. Правда, присутствовавшие на лекции студенты проявили энтузиазм и дружелюбие. По воспоминаниям Ховарда, студентам было очень забавно наблюдать, как их учителя встали в оборону и тщетно пытались поддержать пошатнувшиеся столпы своей теории. «В процессе обсуждения я снова поразился ограниченности и неопытности ведущих специалистов по сельскому хозяйству. Мне казалось, я говорю с профанами, а некоторые их аргументы смахивали на слепое невежество», — писал Ховард. После этого собрания стало очевидным, что экологическому земледелию не стоит ждать помощи и поддержки от британских учёных и вузов.

Ховард был прав. Позднее, когда он зачитывал Клубу британских фермеров работу «Восстановление и поддержание плодородия», представители опытных станций и промышленности химических удобрений вступили в бой и вылили на его идеи ушат грязи. На что Ховард спокойно ответил, что скоро ответ на их нападки будет «написан на самой земле». Через два года сэр Бернард Гринвелл, который строго следовал всем рекомендациям Ховарда в своих двух имениях, отчитался перед Клубом о результатах, полностью подкреплявших работы Ховарда. Поскольку учёные и торговые представители производителей удобрений вряд ли могли оспорить очевидный успех Гринвелла, на лекцию они просто не пришли.

Но несмотря на враждебность корыстных учёных и промышленников, Ховард, как и МакКаррисон, был пожалован за свои достижения рыцарским званием. Тем не менее лишь немногие растениеводы прислушались к голосу разума и решили следовать советам Ховарда. Одной из них была леди Ева Балфур (Eve Balfour), которая с раннего детства с ноября по апрель страдала жестокими приступами ревматизма и продолжительными насморками. Она узнала об исследованиях Ховарда незадолго до Второй мировой войны и перевела свою ферму в графстве Саффолк на производство компоста по методу Индора. Вместо покупных батонов она питалась хлебом, сделанным из муки грубого помола. Муку же она получала из собственной выращенной на компосте пшеницы. В следующую зиму она впервые в жизни забыла о насморках и ревматических болях даже несмотря на холодную и сырую погоду.

Во время войны в страдавшей от нехватки продовольствия Англии появилась книга леди Евы «Живая земля» (The Living Soil). Эта книга стала результатом долгих исследований в библиотеках и многочисленных интервью с врачами и другими специалистами, убеждёнными в разумности взглядов Ховарда и МакКаррисона. Леди Ева обобщила массу разрозненной информации о связи между удобряемыми компостом растениями и здоровьем питающихся ими животных и человека. Леди Ева сравнивала «покорение природы» объятым гордыней человеком с завоеванием Европы фашистами. «Так же как Европа восстала против тирана, — писала она, — так и природа протестует против эксплуатации человеком».

Вскоре было обнаружено, что одномесячные поросята на её ферме заболели белым поносом. Полистав учебники, она нашла причину этого заболевания — недостаток железа, и рекомендации по лечению — введение в корм алзины и других богатых железом растений. Но Ева Балфур решила, что с тем же успехом можно давать животным обычную землю с полей, богатую гумусом и не обработанную искусственными удобрениями. Однако земля с истощённых химией полей не имела никакого лечебного эффекта.

Примерно в то же время Френд Сайке (Friend Sykes), британский фермер, владевший заводом чистопородных лошадей, заинтересовался идеями Ховарда и купил заброшенную ферму в 300 га на высоте примерно 330 м над уровнем моря. Ферма выходила на равнину Салисбури, почвы которой было полностью разрушены сельским хозяйством. Сайке имел кое-какой опыт консультирования фермеров и знал, что на фермах, где выращивают только определённые культуры растений или один вид животных, неизбежно происходило вырождение скота и заболевание растений. Он понял, что бережное отношение к земле и внедрение смешанного сельского хозяйства может предотвратить вспышки болезней.

Сайке изучал экологию ещё задолго до того, как о ней заговорили обыватели. Он выступал против ДДТ ещё за десять лет до выхода в свет потрясающей книги Рэйчел Карсон (Rachel Carson) «Беззвучная весна» (Silent Spring). В своей книге «Пища, земледелие и будущее» (Food, Farming and the Future), опубликованной в 1951 г. Он писал: «Когда Природу травят ядом, она первым делом пытается защититься от него. В результате появляются более устойчивые к ядам формы жизни. Если химики упрямо стоят на позициях применения ядов, для подавления сопротивления Природы им приходится изобретать все более сильные ядохимикаты. Порочный круг замыкается. В результате этого противостояния появляются более устойчивые и приспособленные вредители, за ними следуют все более ядовитые химикаты. В эту войну может оказаться втянутым и сам человек. И выиграть её нет никаких шансов».

Сайке интуитивно чувствовал, что земля обладает так называемым «спящим» плодородием, которое можно «разбудить» простым уходом без применения каких-либо удобрений. Его успехи в выращивании культурных растений были на грани фантастики. Он сделал лабораторный анализ почвы на одном из полей в 8 га. Анализ показал огромный недостаток извести, фосфора и поташа, и для исправления ситуации ему порекомендовали внесение целого списка химических удобрений.

Не обращая внимания на рекомендации, Сайке просто распахал плутом и проборонил поле и без всяких удобрений посеял на нем овёс. К удивлению соседей он получил с этого поля 57 центнеров овса с гектара, а на следующий год такой же огромный урожай пшеницы. Все лето он обрабатывал своё поле, а затем снова послал на анализ пробу почвы. По результатам анализа остался дефицит фосфора, но содержание извести и поташа в почве восстановилось до нормального без всяких усилий со стороны Сайкса. Все учёные единодушно сходятся в том, что нормальные урожаи злаковых культур недостижимы без обильного внесения фосфатных удобрений. Но Сайке просто распахал нижние слои почвы и на этот раз получил урожай пшеницы даже больше предыдущего. Распашка нижних горизонтов почвы обеспечивает разрыхление и вентиляцию уплотнённых и бесполезных нижних слоёв почвы. Когда Сайке заказывал плут для глубокой вспашки почвы в фирме Чантри, принимавший заказ агент сказал: «Господи, да зачем вам такой инструмент, неужели он нужен в этой забытой богом стране? Моя фирма работает уже более сотни лет и никогда раньше мы не получали заказы на такую технику». На следующий год Сайке посеял пшеницу в поросль ржи и клевера и получил 7,5 тонн сена с гектара. Затем Сайке перепахал землю и посадил в неё овёс, урожай которого превышал 62 центнера с гектара. Третий лабораторный анализ уже не выявил никакого дефицита в почве.

Сайке описал этот опыт в брошюре «Товарное сельское хозяйство с использованием органических удобрений как единственный способ восстановления плодородия почв». Он рассказал, что смог вырастить здоровых животных и растения без ядохимикатов, хотя в течение шести лет подряд сажал одни и те же виды пшеницы, ячменя и овса (используя свои семена от предыдущих урожаев), в то время как другие фермеры были вынуждены менять культуры.

Помимо этих достижений Сайке смог предотвратить вырождение семенного фонда своих культур. Вырождение семенного фонда вынуждало многих фермеров закупать семена гибридных видов растений, чья питательная ценность была под большим вопросом. Сайке вместе с Евой Балфур и другими единомышленниками организовали Ассоциацию почв, основной целью которой стало объединение людей всех стран, изучающих жизненно важную связь между почвой, растениями, животными и человеком. Философия Ассоциации базируется на следующей идее: когда количество достигается за счёт качества, совокупный запас пищи сокращается.

Ассоциация почв начала исследовательскую деятельность на подаренной для этой цели земле в Саффолке. Руководители Ассоциации писали:

Как-то раз, незадолго до создания в Великобритании Ассоциации почв, редактор журнала о здоровье Дж. Родейл (J. I. Rodale) из Пенсильвании наткнулся на работы сэра Альберта Ховарда. «Сказать, что я был потрясён, — писал потом Родейл, — это не сказать ничего. Конечно же методы земледелия оказывают воздействие на питательные свойства продуктов. Однако об этом не говорилось на страницах журналов о здоровье, которые мне приходилось читать. Для терапевтов и диетологов морковка была, есть и будет морковкой, и ничем больше». В 1942 г. Родейл купил ферму в Пенсильвании и решил опубликовать книгу сэра Альберта Ховарда «Наказ земледельцу» (An Agricultural Testament). Затем он начал издание журнала «Экологически чистое земледелие и садоводство» (Organic Gardening and Farming), который сегодня, через 30 лет с момента своего основания, приобрёл 850 000 подписчиков. В 1950 г. Родейл начал издание дополняющего журнала «Предупреждение» (Prevention) для продвижения в массы идеи связи между здоровьем и экологически чистой пищей. Сегодня у журнала более миллиона читателей, обеспокоенных качеством американских продуктов питания.

За свои попытки отстоять чистоту и целостность потребляемой человеком пищи Родейл подвергся нападкам Федеральной торговой комиссии США, которая пыталась запретить выпуск его книги «Путь к здоровью» (The Health Finder). Аргументом для запрета послужила, якобы, содержащаяся в книге реклама, утверждающая, что книга может «помочь обычному человеку поддерживать сравнительно крепкое здоровье и уберечься от многих ужасных болезней». Родейл отстаивал свои права в суде, что стоило ему около четверти миллиона долларов. В итоге он выиграл дело, но уже не смог подать в суд на правительство, чтобы компенсировать свои расходы.

Развёрнутая Родейлом пропаганда шла вразрез с общепринятым взглядом американских горожан — а это большая часть населения страны — для которых почва была инертным и статичным «нечто». Он был против использования слова грязь (dirt) в качестве синонима английского слова почва, земля. Первое слово означает что-то неприятное, презренное, мерзкое, тогда как почва — живая и чистая.

Под поверхностью земли полным ходом идёт тесное сотрудничество между почвой и её обитателями. Земляные черви (названные Annelida от латинского слова «кольцо», так как тело этих кольчатых червей состоит из 100-200 кольцевидных сегментов, каждый из которых представляет собой отдельное миниатюрное тело) прорывают под землёй ходы на глубину, превышающую рост человека. Они работают как природные плуги: поедают почву по мере прокладывания ходов, после чего уже обогащённая почва выходит из червя в виде помёта и образует плодородный гумус. Аристотель называл земляных червей «кишечником земли»; их также можно назвать её сосудистой системой, так как при их недостатке почва затвердевает, словно забитые артерии.

В 1881 г. за год до своей смерти, Чарльз Дарвин написал книгу «Образование растительного перегноя под воздействием червей» (The Formation of Vegetable Mould through the Action of Worms), где утверждал, что если бы не черви, то растения бы уже выродились и погибли. По его оценкам, за один год через пищеварительную систему червей проходит более тридцати тонн сухой земли на гектар, а на хорошо обжитом червями поле толщина гумуса будет увеличиваться на 1 см каждые два года. Пятьдесят лет книга о червях Чарльза Дарвина пылилась на полке и ждала своего читателя; и даже по сей день она не вошла в учебную программу сельскохозяйственных вузов. Никто не понял, что с обильным внесением химических удобрений и пестицидов поле может полностью лишиться своих червей, поддерживающих здоровье почвы, необходимое для полноценного урожая.

Часто к роли червей в поддержании плодородия почв относятся с пренебрежением и насмешкой, хотя проведённый в 1950 г. эксперимент подтвердил способность червей обогащать истощённые почвы. Двадцать бочек наполнили бедной почвой и засеяли травой. В половину бочек поместили живых червей, в землю второй половины — мёртвых (чтобы во всех бочках было равное количество органического материала). В каждую бочку внесли одинаковое количество органических удобрений. В бочках с живыми червями выросло в четыре раза больше травы, чем в бочках с мёртвыми.

Сразу после Первой мировой войны д-р Вильям Биб (William Beebe), первый исследователь океанских глубин в батисфере, возвращаясь из орнитологической экспедиции в Бразилии, решил изучить почву джунглей, чтобы как-то развлечься во время длительного плавания в Нью-Йорк. На борту корабля, вооружившись лупой и старым мешком с образцом почвы и преющих листьев, Биб погрузился в странный мир чудес. За время плавания он обнаружил в почве более пятисот различных живых существ, и по его предположению, ещё более тысячи остались незамеченными.

Будь у Биба микроскоп, он смог бы увидеть бактерий и сбился бы со счёту. Сэр Е. Джон Рассел (Е. John Russell) в своей книге «Состояние почвы и рост растений» (Soil Conditions and Plant Growth) писал, что всего лишь один грамм обработанной органическими удобрениями почвы содержит около 29 миллионов бактерий. Однако при использовании химических удобрений их число сокращается почти вдвое. По оценкам, на 1 га богатой почвы вес одних бактерий составляет более 3/4 тонны. После смерти тела бактерий перерабатываются в гумус, естественным образом обогащая землю.

Кроме бактерий в почве живут миллиарды других микроскопических организмов: лучистые грибки, волокончатые формы, одновременно похожие на бактерии и грибки; крошечные водоросли; простейшие одноклеточные животные; а также странные лишённые хлорофилла грибки от одноклеточных до ветвящихся, включая дрожжевые грибки, плесени и грибы.

Остаётся загадкой, каким образом происходит взаимовыгодный симбиоз вегетативных частей одного из грибков и корней многих растений. Многие специалисты по сельскому хозяйству, похоже, не придавали особого значения этому грибку под названием «микориза». Его обнаружил д-р М. С. Райнер (М. С. Rayner) в Англии, наблюдая, как корни дерева питались нитями микоризы. Путешествуя по Франции, сэр Альберт Ховард заметил, что корни самых здоровых виноградных лоз изобиловали микоризами. В этих виноградниках никогда не использовали искусственные удобрения, однако вино из этого винограда отличалось неизменно высоким качеством.

Другое огромное преимущество натурального земледелия, хорошо известное земледельцам прошлого, но совершенно забытое в современном монокультурном сельском хозяйстве — это симбиоз растений. Как выразился в своей книге «Трава» русский эссеист Владимир Солоухин, современная советская агрономия растеряла знания о выгодах содружества растений. Специалисты посмеиваются над идеей о том, что васильки в поле с рожью оказывают оздоровительное воздействие на эту злаковую культуру, и рассматривают этот синий цветок лишь как вредный сорняк. Но Солоухин отмечает: «Если бы василёк был таким уж вредным сорняком, во всем мире крестьяне возненавидели бы его до появления учёных агрономов».

Солоухин спрашивает, сколько ботаников знает, что первый сноп ржи всегда любовно украшали венком из васильков и клали перед иконой, и что крестьяне ценили васильки как изобильные медоносы, снабжающие пчёл нектаром даже в самую засушливую погоду. Понимая, что эта народная мудрость имеет крепкие основы, Солоухин изучил научную литературу и нашёл данные, полностью подтверждающие интуитивные находки крестьян. Из книг он узнал, что если к сотне пшеничных зёрен подмешать двадцать семян поповника, то последний быстро забьёт пшеничную поросль. Но если вместо двадцати добавить одно семя поповника, то пшеница будет расти лучше, чем без него. То же справедливо и для ржи с васильком.

Взгляды Солоухина на симбиоз растений совпадают с точкой зрения американского профессора ботаники и охраны природы д-ра Джозефа А. Коканнера (Joseph A. Cocannouer), который более 10 лет возглавлял факультет почвоведения и земледелия в Филиппинском университете и организовал крупную исследовательскую станцию в провинции Кавите как раз тогда, когда сэр Альберт Ховард работал в Индии. В своей книге «Сорняки: хранители почвы» (Weeds: guardians of the soil), опубликованной в середине XX в., Коканнер пишет, что чрезвычайно полезные растения, вроде амброзии высокой, мари, портулака и крапивы, считают вредными и ненужными. Своими корнями они добывают минералы из нижних слоёв почвы, особенно те, которых не хватает в верхних слоях, а также являются отличными индикаторами состояния почвы. Они помогают культурным растениям доставать своими корнями пишу из нижних слоёв почв, что было бы не под силу для корней культурных растений.

Коканнер предупреждал, что по всему миру сельское хозяйство перестаёт учитывать «закон всеобщего единства». «В Америке, — писал он, — в бешеной погоне за прибылями мы уже не возделываем почву, а насилуем её». То же потихоньку начинает происходит и в Европе, где после Второй мировой войны осталось немного фермеров, помнящих закон возвращения.

Мышление фермеров становится все более механистичным; один из лучших друзей Коканнера как-то сказал: «Как ты мне надоел со своей природой! Все это хорошо в теории... но голодающие всего мира просят у Америки пищи. Нам нужно их накормить. Нужно механизировать сельское хозяйство и выжать из своей земли все, на что она способна!»

На сегодняшний день производство продовольствия в США считается наиболее эффективным во всем мире. Но цены на продукты продолжают расти. Нам постоянно напоминают, что в 1900 г. фермер помимо себя мог обеспечить продовольствием ещё пять человек, а сегодня он уже может накормить тридцать. Но учёный по проблемам продовольствия Георг Боргстром (Georg Borgstrom) из Университета Мичигана опроверг эту иллюзорную арифметику. В начале 20-го века помимо обработки своей земли и выращивания скота, фермеры получали своё молоко, забивали свою скотину, взбивали свежее сливочное масло, заготавливали солонину, пекли хлеб и управлялись по хозяйству с помощью тягловых животных, которых фермеры сами обеспечивали кормом. Теперь на смену тягловым животным пришла дорогая техника, работающая на дорогостоящем топливе из невозобновимых ресурсов земли, а хороших и искусных земледельцев, молочников и хлебопёков заменили фабрики. За какие-то двадцать пять лет исчезло несколько миллионов мелких производителей куриного мяса, чьи куры свободно ходили по земле, поедая всякую растительность, минералы и насекомых, и их место заняли около 6 000 полуавтоматических птицефабрик, где томящихся в тесных клетках бройлеров откармливают кормом, изобилующим искусственными добавками.

Все это ведёт к высокой стоимости и сомнительному качеству продуктов питания. На самом деле, если учесть двадцать два миллиона рабочих, занятых на заводах по производству сельскохозяйственной техники, прокладывающих дороги от ферм к точкам сбыта, доставляющих и перерабатывающих доставленные с ферм продукты и занятых в других связанных с производством продовольствия операциях, то станет ясно, что сегодня на обеспечении продовольствием американцев занято столько же людей, что и в 1900 г.

Видя, что человечество по-прежнему стремится к покорению природы, Коканнер вспоминал забытые слова Лютера Бурбанка: «Всякое обучение сельскому хозяйству должно начинаться с изучения природы».

Сейчас, похоже, положение дел начинает меняться к лучшему. Университетские учёные стали прислушиваться к идеям, изложенным давным-давно МакКаррисоном, Ховардом и Родейлом. 4 марта 1973 г. сельскохозяйственные исследователи д-р Роберт Кифер и д-р Рабиндар Сингх из Университета Западной Вирджинии выпустили якобы сенсационный пресс-релиз, где говорится, что «качество пищи человека отчасти зависит от тех удобрений, которыми фермер посыпал свои поля». Двое профессоров установили опытным путём, что содержание микроэлементов в кукурузе резко сокращается из-за внесения в почву химических удобрений.

Это запоздалое открытие старых простых истин также подтвердилось обследованием одиннадцати штатов Среднего запада США, показавшим резкое сокращение содержания железа, меди, цинка и магния в кукурузе за последние 4 года. Внесение непомерных доз азотных удобрений, вроде тех, что так встревожили жителей Иллинойса, по словам Синкха, может «иметь серьёзные последствия для здоровья животных и человека». По его словам, его коллеги из Западной Вирджинии установили, что обработка пастбищ чрезмерными дозами азотных удобрений может вызвать изменения в молоке пасущихся на них животных, что подтверждается опытами на крысах.

В свете открытий таких пионеров, как МакКаррисон, Ховард, Альбрехт, Вуазан, Сайке и леди Ева Балфур, исследования профессоров из Западной Вирджинии можно назвать запоздалыми, а их осторожничание на фоне растущей в США заболеваемости дегенеративными болезнями выглядит довольно нелепо.

Странно, но факт: в учебной программе медицинских вузов США, занимающихся в основном больными тканями, органами и системами, а не здоровыми людьми, до сих пор не преподают основ здорового питания.

Среди независимых американских фермеров всё-таки нашлись смелые люди, которые, наконец, осознали, что стоит за льстивыми посулами торговых представителей индустрии химических пестицидов и удобрений. Они приняли решение, пока не поздно, отказаться от вредоносных химикатов.

В верховьях реки Пало Дуро есть маленький городок Херефорд (херефорд это также название популярной мясной породы коров, выведенной в одном из английских графств на границе с Уэльсом). Река течёт через техасский регион Панхэндл. Около сотни лет назад 400 кв. км этой провинции были покрыты прериями, где паслись тысячи бизонов. Тысячелетиями на этих плоских равнинах росли густые и сочные травы, чьи корни пробирались на один-два метра через верхний слой суглинка к нижним слоям почвы, богатым кальцием и магнием. Своими корнями травы поднимали эти элементы наверх, а когда растения умирали, кальций и магний оседали в верхних слоях почвы и поддерживали богатые белком травные пастбища для диких бизонов. Соотношение минералов в почве поддерживалось в тонком равновесии, а гумусный слой пополнялся за счёт отмерших растений и навоза животных. Этого было достаточно, чтобы выживать в суровом климате с жарким засушливым летом и холодной бесснежной зимой. Земледелие в этом регионе началось лишь пятьдесят лет назад; металлические плуги прочертили первые борозды, а повсюду, куда хватало взгляда, засеяли золотистые зёрна. Незасеянные земли были отданы под пастбища скоту, вытеснившему диких бизонов.

Шли годы, и фермеры поняли, что глубокая вспашка приносит земле скорее вред, чем пользу. Поэтому переключились на вспашку плодородного суглинка на глубину лишь в 15-20 см при помощи плугов и маломощных тракторов. Тогда же к своей радости они обнаружили, что грунтовые воды можно выкачивать наверх и использовать для орошения полей в засушливые периоды. Кроме того, грозовые ливни периодически одевали небеса в тёмную броню пронизанных молниями кучевых облаков и превращали ручейки в «реки в километр шириной и в два сантиметра глубиной».

Но вот дети первого поколения фермеров стали взрослыми, и дела в графстве Диф Смит со столицей в Херефорде пошли наперекосяк. Недовольные скудным урожаем, который приносила истощённая почва, фермеры стали вносить в землю ^лискусственные удобрения, следуя рекомендациям сельскохозяйственных научно­исследовательских станций и научных консультантов. Но уже через десяток лет ситуация приблизилась к критической. Химикаты сжигали органические вещества и нарушали тонкий баланс минералов в почве. В результате почва начала разрушаться. При ирригации она сбивалась в огромные комья весом в 25 кг. Чтобы их разбить, фермерам приходилось прибегать к помощи тяжёлых тракторов в 135 лошадиных сил. Эти мощные машины тащили гигантские плуги, разбивающие твёрдую, как гранит, почву. Некоторые фермеры, предвидя ужасный конец ирригационному земледелию в Панхэнде из-за бездумного использования химикатов на когда-то богатых почвах, решили действовать.

Одним из них был Фрэнк Форд (Frank Ford). После окончания Техасского университета сельского хозяйства и механики он купил в Херефорде ферму в 600 га. Почвы на этой ферме были поражены сильной эрозией вследствие преобладающих методов земледелия. «Здесь были такие глубокие овраги, что в них можно было спрятать трактор, — вспоминал Форд, — но теперь я их засыпал и выровнял».

Форд решил придерживаться экологически чистого земледелия и использовать лишь натуральные удобрения. Он полностью прекратил обработку пестицидами, а вместо них для борьбы с клеверным клещиком и другими вредителями пользовался услугами божьих коровок. Форд также отказался от гербицидов. Он не поддался на уговоры, как другие фермеры, подвергнуть свои семена химической обработке от проволочника и ржавчины. Фермер решил, что будет сажать только те семена, которые мог бы съесть сам.

Помимо земледелия, Форд вложил свой капитал в «Мельницы Арроухед» (Arrowhead Mills), компанию, специализирующуюся на производстве высококачественной муки, смолотой каменными жерновами, без добавления консервантов, а также в производство других экологически чистых продуктов. Чтобы бесперебойно снабжать своё предприятие экологически чистым сырьём, Форду пришлось уговаривать других фермеров перейти на экологическое (органическое) земледелие. Некоторым из них понравились приемлемые условия и закупочные цены Форда, и они организовали Ассоциацию органических фермеров графства Диф Смит. Целью Ассоциации было не только выращивание здоровой пищи, но и сохранение и улучшение почв западного Техаса.

В этой группе работал Флетчер Симе (Fletcher Sims), приехавший в техасский Панхэндл в 1949 г. Его внимание привлекли огромные горы навоза, которые накопились после открытия в 1965 г. в Панхэндле первых животноводческих фабрик. И никто не знал, что делать с этими многотонными кучами. На животноводческой фабрике в 4 км от его родного города Каньене, штат Техас, за несколько лет образовалась куча навоза более 15 м высотой и площадью в 13 га (около 30 футбольных полей!). Этот «Эверест» обслуживал многочисленный парк бульдозеров и другой техники стоимостью в четверть миллиона долларов. Симе прикинул, что по всей стране животноводческие фабрики накопили миллионы кубометров навоза, который вскоре станет бесполезным по мере его разложения грибками на минералы.

В то же время у Симса сложилось впечатление, что сельскохозяйственнее вузы не имеют никакого понятия, как правильно использовать навоз для удобрения почв. В ведущем Техасском университете сельского хозяйства и механики практиковали запашку навоза на метровую глубину из расчёта три тысячи тонн на гектар. Симе знал, что от этого не будет проку ни почве, ни навозу, так как при вспашке верхние плодородные слои почвы оказываются под землёй, а нижние — на поверхности, а навоз на метровой глубине остаётся без доступа кислорода, без которого невозможна нормальная ферментация. Другой техасский колледж поливал поля жидкими органическими отходами в огромных концентрациях, губительных для растений. Экспериментальная станция неподалёку от Каньена вносила в почву свежий навоз в количестве 900 тонн на гектар, оправдываясь тем, что навоз — это отходы, нужно же их куда-нибудь девать. Некоторые учёные предлагали делать из навоза строительные материалы, а одна группа учёных в штате Вашингтон даже разрабатывала корм для скота на основе навоза.

Симе понимал, что вместо этих печальных и глупых попыток избавиться от навоза, его можно превращать в ценный компост. Д-р Джо Никольс познакомил Симса с работой по компосту, которую годами выполняет исследовательская лаборатория Пфайффера в Спринг Вэллей, штат Нью-Йорк.

Во время своих посещений Спринг Вэллей, Симе узнал, что процесс производства компоста состоит из нескольких этапов. В первой бактерии, грибки и прочие организмы расщепляют изначальные крахмалы, сахара и другие компоненты. Во второй получившиеся новые вещества поглощаются микроорганизмами для построения своих тел. Симсу рассказали, что здесь чрезвычайно важно присутствие правильной микрофлоры и микрофауны, а также важно не затягивать со второй фазой, чтобы не потерять слишком много органических веществ.

«Если процесс приготовления компоста пошёл наперекосяк, — рассказывала Сабарт Симсу, — первоначальные протеины и аминокислоты распадаются на простые химические компоненты. Другими словами, происходит потеря органических веществ с выделением двуокиси углерода или азота в виде аммиака и нитратов. Многие земледельцы рассматривают свой компост как 100% органическое удобрение, так как все его первоначальные компоненты были органическими. Но природа не так примитивна, как кажется. Живые клетки на 70­90% состоят из воды и только на 15-20% из белков, аминокислот, углеводов и других углеродных компонентов. Из них лишь 2-10% составляют минералы: поташ, кальций, магний и другие неорганические микроэлементы. Органические компоненты сохраняются в телах микроорганизмов и высвобождаются в какой-то стадии распада. Компост можно рассматривать как смесь азота, фосфора и калия только когда произошла полная его минерализация, но если это произошло, его биологическая ценность полностью утеряна. В процессе приготовления компоста необходим быстрый способ определения чрезмерно быстрого расщепления бактериями азотных компонентов; об этом свидетельствует запах аммиака. Если нагрев компостной кучи происходит слишком быстро, её необходимо перевернуть и прервать производство аммиака. Тогда бактерии смогут более стабильно перерабатывать азотные компоненты в бактериальный белок».

Сабарт рассказала Симсу, что стандартные тесты Американской организации сельскохозяйственных химиков не могут выявить, в каком состоянии находятся органические вещества. Причина в том, что для проведения своих анализов они сжигают или окисляют анализируемые компоненты. Пепел показывает лишь совокупный объём имеющихся питательных веществ, но не даёт никакого представления о том, произошли они от минералов или живых клеток и тканей. Цветная хроматограмма Пфайффера очень чётко демонстрирует различные стадии ферментации, будь то расщепление, формирование гумуса или минерализация. На её основе после долгих лет работы лаборатория смогла разработать закваску для биодинамического компоста, заселённую нужными микроорганизмами. Ею могут пользоваться все желающие.

Сабарт показала Симсу хроматограмму материала с клюквенного болота. Несмотря на высокое содержание органики (18%), это вещество было совершенно безжизненным и инертным. Стандартный химический анализ не покажет его биологическую бесполезность. Хроматограмма глинистой почвы из Калифорнии показала, что анализ минералов ничего не значит, ведь в почве отсутсвовала развитая микрофлора. А раз так, то почва совершенно неплодородна. По словам Сабарт если в почве есть только минералы, но нет органики, растения на такой почве похожи на людей, вынужденных есть солёную пишу. Им постоянно хочется пить. Растения, поглощающие излишки минеральных солей, также потребляют чрезмерное количество воды. На первый взгляд они выглядят здоровыми, но их водно-солевой баланс нарушен, и в результате такие растения становятся мишенью для болезней и вредителей.

Симе с огромным интересом и удивлением узнал и о других возможностях хромотограммы Пфайффера. С её помощью Сабарт нашла научные доказательства того, что определённые растения, к примеру бобы и огурцы, при совместных посадках растут лучше; а другие растения, вроде бобов и фенхеля, совсем «не ладят» друг с другом. Более того, совместное хранение к например, яблок и картофеля удивительным образом снижает биологическую жизненную ценность и того, и другого.

Пфайффер пришёл к пониманию того, что мы называем растение сорняком лишь из-за нашего эгоизма. Если все растения рассматривать как неотъемлемую часть природного организма, то каждый сорняк преподнесёт нам свои уроки. Пфайффер доказал, что целый ряд растений, включая различные виды щавеля и хвощей, являются верными индикаторами того, что почва чересчур закислилась. Одуванчик, который так рьяно изводят владельцы лужаек, на самом деле лечит почву, поднимая с глубоких и твёрдых слоёв почв через корни минералы, особенно кальций. Таким образом, одуванчик предупреждает владельцев лужаек о негативных процессах, происходящих в почве.

Пфайффер доказал, что поповники и нивяники играют ту же роль, а анализ пепла сожжённых растений показал высокое содержание кальция, основного компонента извести. Однако Пфайффер не разделял общепринятое мнение, что поповники «специализируются» на извести и поглощают из неё кальций, ведь они хорошо растут и на лишённой извести почве при условии наличия кремния и микроорганизмов. Пфайффер пришёл к заключению, что на почвах, страдающих недостатком извести, поселяются кремнелюбивые растения, вроде поповника и нивяника. После отмирания они приносят в почву недостающий кальций, что подтверждается данными анализов, выявивших его высокое содержание в этих растениях. Но Пфайффер никак не мог понять, «как этот кальций попадает в поповники?»

Проведя эксперименты по симбиозу растений, Пфайффер выявил, что ромашки стимулируют рост пшеницы и наливаемость колосьев, но только при условии, что пропорции ромашки и пшеницы не превышают одно растение на сто колосьев. Так его последние исследования подтвердили старинную мудрость русских крестьян о симбиозе васильков и ржи.

Симе пришёл к пониманию бесконечных возможностей применения уникальных тестов Пфайффера. Его поразило различие двух хроматограмм пшеничных растений, одно из которых было выращено на инертных химических, а другое — на биологически активных удобрениях.

Симе привёз с собой в Техас биодинамическую закваску для компоста, состоящую из пятидесяти видов различных микроорганизмов, многие из которых были взяты из лучших почв мира. Каждый микроорганизм выполнял свою миссию как в процессе приготовления компоста, так и в почве, в которую они будут внесены. Ещё эта закваска отличалась одной особенностью, совершенно непостижимой для среднего учёного. Дело в том, что она содержала жизненно важные элементы, энзимы и другие стимуляторы роста, которые влияли на рост растений в гомеопатически малых дозах, растворённые в воде в пропорции 1 000 000 000 : 1.

Симе начал, возможно, первое коммерческое производство биодинамического компоста с применением биодинамической закваски Пфайффера. С животноводческих фабрик Симе бесплатно брал свежий навоз и обрабатывал его таким образом, что микроорганизмы расщепляли компоненты никому не нужных отходов и собирали их в новый ценный продукт. В то же время в процессе приготовления компоста патогены и семена сорняков автоматически уничтожаются, а вредные химикаты подвергаются биологическому разложению, когда температура в компостной куче достигает 60 °С. Он сделал компостные кучи в виде длинных гряд и время от времени переворачивал их с помощью специальной разработанной собственноручно техники с производительностью 600 тонн в час.

За один месяц компост, который никогда не подвергался измельчению или просеиванию, превращался в мелкозернистое, рыхлое землистое вещество темнокоричневого цвета без всякого запаха навоза. Коровий навоз подвергался чудесному превращению с помощью биологических сил. Когда фермеры начали покупать компост Симса и вносить его в землю, положительные результаты не заставили ждать себя долго. Два года Джон Вик (John Wieck) из соседнего Умбаргера обрабатывал землю лишь этим компостом из расчёта полторы тонны на гектар и не пользовался никакими другими удобрениями или пестицидами. Фермер также производил лишь два полива в год, в дополнение к скудным осадкам (где-то 75 мм). Урожаи кукурузы были просто фантастическими: 106 центнеров с гектара, это в два раза больше максимальных урожаев, снимаемых с удобряемых синтетическим азотом полей Иллинойса.

В северной части Панхэндла другой техасец Дон Харт (Don Hart), чья поливная земля стала уплотняться от использования коммерческих удобрений, вдруг понял, что он и его соседи скоро будут обрабатывать безжизненную пустыню. Услышав об успехах Симса, он не только начал вносить компост на свои поля, но и организовал собственный компостный бизнес для снабжения компостом других фермеров. Вскоре Харт обнаружил, что его земля напоминала мягкий влажный ковёр под ногами. В конце 1971 г. его владения посетил журналист, желавший убедиться в преимуществах биодинамического компоста. Журналисту не пришлось долго искать доказательства: достаточно было проехать мимо фермы Харта на машине. С одной стороны дороги он увидел здоровые дружные кукурузные посевы на полях, а с другой — настоящий кошмар: засеянные двумя неделями раньше редкие болезненные растения, пробивающиеся из плотной растрескавшейся земли.

На юго-востоке обширного Техаса Варрен Винсент (Warren Vincent) уговаривал фермеров выращивать органический рис, чтобы избавиться от главной напасти рисоводов — куриного проса. Для борьбы с этим сорняком фермеры повсеместно пользовались смертоносными гербицидами, которые во время войны во Вьетнаме применялись для истребления джунглей и обнаружения военных сил противника. Винсент убеждал своих соседей чередовать посевы риса с травой Paspalum notatum, которая восстанавливает слой дёрна, сдерживает рост сорняков и является прекрасным кормом для скота. Теперь, когда покупатели начали понимать, что органический коричневый рис по питательным свойствам гораздо лучше, чем выращенный на синтетических удобрениях, другие рисоводы-первопроходцы также решились перейти на органическое земледелие.

В северной Калифорнии, в 200 км на юг от горы Шаста, чем-то напоминающей японскую Фуджи, четыре брата Ландберг (Lundberg), владельцы фермы Вева, решили попробовать органическое рисоводство. Конечно, переход на органическое земледелие требовал дополнительных расходов, но братья помнили слова отца: каждый стоящий фермер должен улучшать свою землю и по возможности передавать её детям в лучшем состоянии. Если бы такой философии следовали растениеводы всего мира, наша планета превратилась бы в райский сад.

Несмотря на советы соседей-фермеров не прекращать использование огромного количества химикатов, братья Ландберг стали использовать навоз для приготовления компоста чтобы удобрить пробный участок в 30 га. Первый урожай риса составил 4,2 тонн с гектара — меньше, чем урожай с «химических» полей. Но с экономической точки зрения этот урожай был вполне достаточным, если принимать во внимание высокие цены на органический рис. Первый эксперимент удался и братья перешли на органическое земледелие на остальных 1200 гектарах своей фермы. Затем они закупили в Японии специальное мукомольное оборудование и организовали собственную органическую мельницу. В процессе помола с рисовых зёрен не удалялась защитная внешняя оболочка — самая питательная часть риса, а для некоторых — и самая вкусная.

Теперь не только простые граждане, но высокопоставленные чиновники Калифорнии и даже учёные начинают признавать, что братья Ландберг пошли по правильному пути, Флойд Аллен, журналист из «Экологически чистого садоводства и земледелия», во время визита в законодательное собрание Калифорнии в г. Сакраменто, слышал, как один из членов собрания назвал органический подход к земледелию «философией заботливой матери». А от известного специалиста по пестицидам из Университета Калифорнии в Риверсайд, Аллен, к своему удивлению, услышал такие слова: «Нужно, чтобы кто-нибудь занялся улучшением качества и вкуса пищи. Как мне хочется, чтобы помидоры были такие же вкусные, как когда-то».

Органический подход подхватили и молочные фермеры Среднего запада, которые хотели поставлять своё молоко таким заказчикам, как Элдор Ханни (Eldore Hanni), президенту компании, производящей органический сыр с 1962 г. Когда сырое молоко поступает на завод, оно, минуя процесс пастеризации, попадает прямиком в сыродельный резервуар. В него не добавляется никаких консервантов, красителей и ингредиентов, «идентичных натуральным». Для сохранения естественных энзимов сырого молока, его никогда не нагревают выше 38,8 °С. По словам партнёра Ханни, у этого сыра вкус «точь-в-точь как у сыра, что готовил мой отец много лет назад». Поставщики молока для этой сыродельни должны пройти сертификацию и получить статус «органических фермеров». Для этого требуется около пяти лет, чтобы из почв исчезли остатки синтетических химикатов.

Среди прогрессивных садоводов можно упомянуть Эрнста Халблейба (Ernest Halbleib), владельца органической фермы и сада в Иллинойсе. Он смог опровергнуть распространённое мнение, что производителям яблок невозможно обойтись без химикатов. Халблейб утверждает, что появление насекомых-вредителей в садах указывает на ошибки, допущенные самим человеком. Производители фруктов, опрыскивающие свои сады смертоносными химикатами, замечают, что раньше одного опрыскивания хватало для отпугивания вредителей. Теперь же им приходится повторять обработку много раз в течение одного сезона, так как вредители становятся устойчивыми к химикатам.

Более двадцати лет назад Халблейб ездил в Вашингтон, где давал показания в Администрации по контролю за продовольствием и лекарствами США против ядовитых опрыскиваний, ядовитых удобрений и обработки семян ядохимикатами. За прошедшие годы он только убедился в своей правоте, наблюдая, как его коллеги пытались обрабатывать свои фруктовые деревья целым арсеналом новых химикатов. Сегодня, по словам Халблейба, все производители яблок в этом районе испытывают серьёзные проблемы. Они напичкали свою почву немыслимым количеством ядов. По словам директора химического завода при Министерстве сельского хозяйства в Иллинойсе, только в районе завода 40 000 га земли были настолько отравлены ядохимикатами, что на ней не растёт трава и даже сорняки. То же самое происходит и с когда-то плодородной почвой, отданной под возделывание картофеля в штате Мэн.

«Чего мы добиваемся? — спрашивает Халблейб. — Чтобы в жилах наших детей текла ядовитая кровь? Вы никогда не задумывались, почему наши психушки и больницы набиты до предела? Вместо того, чтобы вкладывать деньги в строительство новых больниц и психушек, почему никто не задумался о причине болезней?»

Ли Фрайер, консультант по сельскому хозяйству и питанию и управляющий компанией «Дары земли» (Earth Foods) в г. Вашингтон, отмечает, что в 1968 г. объёмы продаж коммерческих удобрений в США превышали 2 млрд. долларов. На эти деньги можно было бы купить более 100 млн тонн биодинамического компоста Флетчера Симса. Если вносить его в количестве 3 тонны на гектар, то им можно покрыть всю Калифорнию и ещё шесть штатов северо-востока США. На деньги, потраченные всего за несколько дней войны во Вьетнаме, можно было бы удобрять органическими удобрениями всю почву США в течение года.

Фрайер упоминает об успешном применении водорослей в качестве природного удобрения, разработанного в Великобритании бывшим профессиональным бухгалтером В. А. Стефенсоном (W. A. Stephenson), автором книги «Водоросли в земледелии и cadoBodcTBe»(Seaweed in Agriculture and Horticulture). В сорок лет он бросил свою работу в Бирмингеме и переехал в деревню. По совету своего друга-биохимика он решил организовать дело по распространению жидкого удобрения из водорослей по всему миру.

Одним из пионеров использования удобрений из водорослей в коммерческом сельском хозяйстве США стал Гленн Грабер (Glenn Graber) из Огайо. Он обрабатывал 160 га плодородной, чёрной, богатой торфяной почвы и выращивал огромные урожаи редиски, всевозможных салатов и 50 видов других овощей. Шесть дней в неделю в течение 6-ти месяцев в году с фермы Грабера ежедневно отправлялось на продажу в среднем четыре вагона свежих овощей.

В 1955 г. Грабер заметил, что на земле появились вредители — нематоды или «круглые черви», а от голубой плесени увядали овощи и на его ферме и на полях соседей. Эти напасти поражали растения лишь в определённое время года, поэтому во всем обвиняли погоду. Грабер сделал анализ почвы и обнаружил дефицит микроэлементов. До этого он скрупулёзно следовал советам агрономов и вносил азотные, фосфатные и калийные химические удобрения; теперь же он задался вопросом, как помочь своей земле. Грабер узнал об удивительно успешном применении удобрений из водорослей на землях одного из сельскохозяйственных вузов в Южной Каролине. Там исследователи пользовались мукой и жидким экстрактом из водорослей, изготовленными в Норвегии, и в результате получали прирост урожая сладкого перца, помидоров, сои, бобов и гороха.

Грабер решил действовать на основе этих малоизвестных исследований. Он начал ежегодно вносить в почвы гранулированную морскую капусту из Норвегии в количестве 230 кг на гектар. К концу первого сезона заметил, что на следах от его техники начала расти здоровая зелёная плесень, заражение нематодами резко сократилось, а синяя плесень совершенно исчезла. С тех пор он больше не вносил в землю ни грамма химических удобрений, полностью полагаясь на водоросли, натуральные фосфаты из Флориды и измельчённый гранит из Джорджии, а также на работу бактерий и сидератов, производящих азот.

По мере улучшения почв Грабер понял, что пестициды — напрасная трата денег. Он прекратил их использование и вместо них стал в течение сезона опрыскивать деревья жидким экстрактом морской капусты в количестве 28 л на гектар. Грабер в точности не знает, как работает жидкий экстракт водорослей в качестве пестицида, и, насколько ему известно, никто не изучал механизма его действия. Хотя он не смог полностью избавиться от заражения вредителями с соседних полей, но если, к примеру, вредители уничтожали 10% урожая его лука, то соседи теряли более половины урожая, несмотря на использование самых разных инсектицидов. Он уверился в том, что здоровые растения, растущие на здоровой почве, имеют естественный иммунитет к вредителям. В качестве доказательства он провёл одного посетителя по полю с петрушкой, кишащему цикадками-кобылками. Между тем, насекомые не объедали великолепную и вкусную петрушку, по словам посетителя, лучшую, которую ему доводилось пробовать.

Прекратив пользоваться коммерческими удобрениями, Грабер смог отказаться и от вспашки своей земли с помощью плуга и двух тракторов. Он просто засеивал свои поля сидератами (в виде ячменя и ржи), которые не только формировали гумус и вносили в почву питательные вещества, но и вентилировали почву своими сильными корнями, которыми затем питались земляные черви и микроорганизмы. Беспокоившая его проблема уплотнения почвы исчезла, как по волшебству.

Грабер получил ещё одно преимущество — морозоустойчивость. Во время чрезвычайно холодного, нетипичного для того времени года, заморозка, когда ртутный столбик опустился до — 6 °С, все его недавно посаженные саженцы помидоров и сладких перцев без проблем перенесли холод. Он вспомнил, что во время использования химических удобрений в тех же условиях все его растения погибали.

По мнению Грабера, одной из проблем продвижения органических продуктов потребителю являются недостаточные объёмы продаж в специализированных магазинах экологически чистой продукции, и, следовательно, высокие цены. Он считает, что единственный выход — это продвижение органической пищи через существующие крупные сети продуктовых супермаркетов, которые должны выделять для органической пищи отдельные полки и витрины.

Таким путём недавно пошла «Латша Филиалбетрибе» (Latscha Filialbetriebe) из Франкфурта, быстрорастущая сеть из 123 супермаркетов в Западной Германии, поддерживающая различные нововведения. «Латша» ввела в свой ассортимент куриное мясо, яйца, фруктовые соки, яблоки и мороженые зелёные овощи с гарантированно минимальным содержанием антибиотиков, гормонов, свинца и всевозможных пестицидов. Все растительные пищевые продукты поставляются с ферм, следующих стандартам органического земледелия, разработанным Немецким государственным институтом защиты растений в Штудгарте.

Представители «Латши» утверждают, что цены на продающиеся у них органические продукты не более, чем на 15% выше обычных. А цены на соки и замороженные продукты даже ниже цен на аналогичную неорганическую пишу. Несмотря на более высокие цены на молоко, не содержащее гидрокарбонатов хлора и ДДТ, объём продаж такого молока достиг 10% от общих продаж молока; растёт и совокупный доход компании, несмотря на общую тенденцию снижения спроса на рынке.

Продуктовые магазины «Стар Маркетс» (Star Markets) в штате Массачусеттс последовали примеру «Латши». Каждую неделю они закупают у Гленна Грабера различные овощи и продают их с отдельной витрины.

Оливер Попеной (Oliver Рорепое), основатель «Йес! Инк.» (Yes! Inc.), одной из дюжины сбытовых точек экологически чистых продуктов в г. Вашингтон, всецело поддерживал действия «Стар Маркетс». Но он очень точно подметил причины медленного роста сбыта органической продукции. «Основная проблема большинства сетей гастрономов в том, что их управляющие и работники не являются приверженцами органических принципов, — говорил Попеной. — Им чрезвычайно тяжело продавать по более высоким ценам органические продукты, которые на первый взгляд выглядят практически так же, или даже хуже, чем напичканная химией пища. У них развивается кризис доверия. Доверие покупателя имеет огромное значение при приобретении органических продуктов. Я не могу знать органический продукт или нет, пока не подвергну его газовому хроматограммному тесту на наличие пестицидов. Такие тесты стоят 25-30 долларов за каждый проверяемый продукт, поэтому даже самые добронамеренные владельцы магазинов не станут тестировать все подряд. Я считаю, это основная причина неразвитости рынка органических продуктов. Покупатель должен лично знать фермера, чьи продукты он приобретает, или быть совершенно уверенным в чистоплотности владельцев магазинов, где он обычно отоваривается. Иначе он не станет платить больше за сомнительные выгоды».

Когда Грабера попросили сравнить свои поля с полями своих соседей, он откровенно ответил: «При идеальных погодных условиях они могут побить меня в урожайности и во времени, но при неблагоприятных условиях все наоборот». Но важнее для Грабера тот факт, что он своей практикой земледелия улучшает почвы. Недавно Грабер стал подумывать об использовании биодинамического компоста. В начале сезона 1973 г. он закупил у компании «Зук и Ранк» (Zook and Ranck) биодинамический компост, чтобы внести под овощные культуры из расчёта 1,7 тонны на гектар. В последующие два года собирается провести сравнительные анализы, чтобы выявить, какую дополнительную пользу приносит компост почве и растениям. Решил использовать компост после посещения сельскохозяйственной ярмарки в Пенсильвании. Все фермеры, толпившиеся вокруг выставочных стендов компании «Зук и Ранк», отзывались о биодинамическом компосте только положительно. Все получили положительные результаты и очень хвалили этот метод. «Если бы фермеры потратили свои деньги впустую, — заметил Грабер, — они бы разгромили стенд этой компании!»

Один швейцарский фермер, обрабатывая один гектар земли, за восьмимесячный сезон с помощью биодинамического метода и одного помощника выращивает такое количество овощей, что их хватает 200 студентам теологии, живущим в общежитиях Университета Фрибурга. Кроме того, у него остаются большие излишки для продажи на местном рынке. «Я мог бы обучить этому методу любого желающего, — говорил фермер, — если у него есть естественный или искусственный источник воды. Только представьте себе, сколько пользы мог бы принести этот метод странам третьего мира с растущим населением и дефицитом продовольствия».

Несмотря на успехи в органическом земледелии, некоторые фермеры, вроде Гленна Грабера, считают, что многие сторонники органического метода чересчур категоричны. Тем самым они упускают возможность заинтересовать органическим земледелием химическую промышленность. «Пришла пора двум враждующим лагерям собраться вместе и определиться с преимуществами и недостатками как органического, так и химического земледелия», — говорил Грабер. Того же мнения придерживался и д-р Джон Виттейкер, ветеринар из Спрингфилда, штат Миссури, и редактор рубрики о здоровье животных в замечательном новом ежемесячнике «Поля США» (Acres USA). Этот журнал, издаваемый в Канзас Сити, называет себя не только сторонником органического земледелия, но и — как говорит его редактор Чарльз Уолтере — «экологического сельского хозяйства».

Тем не менее, Виттейкер совсем не хочет ссориться с химиками. По его мнению, и органические фермеры и приверженцы химических удобрений должны найти общий язык. «С одной стороны, химики должны прекратить рассматривать экологическое движение как горстку пожилых дам, ковыряющихся на грядках с геранью. Нужно понять, что технологии не могут отмереть вдруг, за одно мгновение. Это процесс постепенный, здесь нужен переходный период, единение. Мы должны учиться друг у друга».

Когда у Виттейкера спросили, каким образом технология может гармонично уживаться с природой, он привёл в качестве примера процесс производства протеинатов или хелатов металлов. Этот процесс позволяет «прицепить» минералы к органическим молекулам, например, к белкам. Ветеринар Филип Хайнц, коллега Виттейкера, более или менее понятно объяснил, что такое протеинаты. По его словам, чтобы это понять, на физическое тело нужно смотреть не только как на совокупность химических элементов, но и как на электрическую систему.

«Живое тело, — говорил Хайнц, — можно рассматривать как очень сложную батарею, которая не только принимает, хранит и использует электричество для химических процессов, но поддерживает себя, усваивая витамины, минералы, аминокислоты и другие продукты. Тело распознает их по мере поступления. Усваивание вещества организмом определяется электродвигательными свойствами этого вещества. Когда животное нуждается в каком-либо питательном веществе, высылается сигнал «выловить» это вещество из поглощаемой пищи. Если тело здорово и необходимый элемент присутствует в пище, то он будет усвоен организмом. К сожалению, необходимые элементы не всегда есть в наличии в том, что считается пищей. К примеру, потребности животных в металлах часто пытаются удовлетворить кормами, содержащими неорганические формы этих металлов. При этом неорганические формы жизненно необходимых металлов имеют иные электродвигательные свойства, чем те же металлы в связке с органическими веществами, вроде аминокислот. Свинья не может есть гвозди. Ей нужно органическое железо».

То же относится к почве: истощённая чрезмерными посевами, выпасом скота и поливом, она уже не содержит необходимые органические металлы и выращенные на ней растения не являются полезной пищей.

Эти истины признал для себя д-р Масон Роуз (Mason Rose), директор Тихоокеанского института передовых исследований, одного из первых вузов в Лос-Анжелесе, который отказался от традиционного университетского дробления знаний на дисциплины и стал преподавать изготовление гумуса и разведение бактерий.

Насорил в своём доме — убери! Осознав это нехитрое правило, другие коллективы также начали эксперименты с экологическим земледелием. Яркий тому пример — Институт новой алхимии, поддерживающий множество проектов, включая маломасштабное разведение рыбы в различных климатических условиях от холодной Канады до Нью-Мексико, Калифорнии и Коста-Рики. Новые алхимики поставили себе три цели: «Восстановить земли, защитить моря и обучить хранителей Земли». Эту функцию на terra firma задолго до появления хозяина-человека выполнял растительный покров. В этом смысле растения — древнейшие алхимики.

Веками люди смеялись над заветной мечтой средневекового алхимика — научиться превращать одни элементы в другие. Но теперь благодаря живым растениям превращение элементов не выглядит таким уж невероятным.

В начале двадцатого века один французский школьник, мечтавщий о карьере учёного, стал замечать странности у кур в отцовском курятнике. Разгребая лапами землю, они постоянно клевали крупинки слюды, кремнистого вещества, присутствующего в почве. Никто не мог объяснить ему, Луи Керврану (Lois Kervran), почему куры предпочитают именно слюду и почему каждый раз, когда птицу забивали на суп, в её желудке не было никаких следов слюды; или почему куры ежедневно несли яйца в кальциевой скорлупе, хотя они очевидно не потребляли никакого кальция из почвы, в которой постоянно не хватало извести. Прошло много лет, пока Кервран понял, что куры могли превращать один элемент в другой.

Читая роман Густава Флобера «Бувар и Пекюше» (Bouvard et Pecuchet), молодой Кервран наткнулся на упоминание о выдающемся французском химике Луи Никола Воклане (Louis Nicolas Vauquelin), который «подсчитав массу извести, съедаемой курами с овсом, обнаружил ещё больше извести в скорлупе их яиц. Получается, куры могут синтезировать материю. Как, никто не знает».

Кервран задумался: если организм курицы каким-то образом способен производить кальций, тогда необходимо пересмотреть все знания, полученные на уроках химии. Ещё в конце восемнадцатого века современник Воклана Антуан Лоран Лавуазье (Antoine Laurent Lavoisier), названный «отцом современной химии», сформулировал принцип, что во Вселенной «ничто не исчезает, ничто не создаётся, а все лишь меняет форму». Считалось, что элементы могут создавать друг с другом различные соединения, но превращаться один в другой они никак не могут; да и миллионы экспериментов только подтвердили слова Лавуазье.

Первая трещина в этой, казалось бы, незыблемой теории образовалась в начале двадцатого века с открытием радиоактивности. Оказалось, что около 20 элементов на самом деле могут превращаться в что-то совсем иное и, очевидно, больше не подчиняются закону сохранения материи. К примеру, радий, распадаясь, превращается в электричество, тепло, свет и различные вещества, например, свинец, гелий и другие элементы. С развитием ядерной физики человек даже научился создавать некоторые элементы, недостающие в знаменитой таблице русского гения Дмитрия Менделеева. Сначала думали, что эти элементы давным-давно исчезли из-за радиоактивного распада или же и вовсе не существовали в естественном виде.

Британский физик Эрнест Рутерфорд (Ernest Rutherford), впервые выдвинувший теорию о существовании ядра атома, в 1919 г. доказал, что трансмутацию элементов можно вызвать бомбардировкой альфа-частицами (идентичными атомам гелия, но без электронов). Этим методом физика частиц пользуется до сих пор, применяя все более «тяжёлую артиллерию». Но даже после этих открытий никто не подумал, что великий Лавуазье мог ошибаться в отношении более восьмидесяти нерадиактивных элементов. Химики до сих пор уверены в том, что создавать новые элементы с помощью химической реакции невозможно. Более того, они утверждают, что все происходящие в живой материи реакции являются сугубо химическими. По их мнению, химия в силах объяснить феномен жизни.

Молодой Кервран получил специальность инженера и биолога и все ещё помнил об эксперименте Воклана. И тогда он решил повторить его. Своих кур он кормил только овсом, предварительно измерив точное содержание в нем кальция. Затем Кервран проверил содержание кальция в яйцах и помёте своих кур и обнаружил, что птицы вырабатывали в четыре раза больше кальция, чем съели вместе с пищей. Кервран поинтересовался у своих коллег-биохимиков о происхождении этого дополнительного кальция. И получил ответ: из скелета птицы. Кервран понимал, что это может иметь место только в исключительных случаях, но если бы курица постоянно брала кальций для яичной скорлупы из своего скелета, то скоро от него осталась бы одна труха. На самом деле, куры, в чьём питании не хватает кальция, несут яйца с мягкой скорлупой уже на четвёртые-пятые сутки. Но если курицу начать кормить калием, уже следующее отложенное ею яйцо будет с твёрдой скорлупой, состоящей из кальция. Очевидно, куры способны превращать калий, которым богат овёс, в кальций.

Также Кервран узнал, что когда Воклан отошёл от дел, англичанин Вильям Праут (William Prout) скрупулёзно изучил и измерил содержание кальция в куриных яйцах. После вылупления цыплёнка его тело содержало в четыре раза больше извести, чем первоначально присутствовало в яйцах, хотя содержание кальция в скорлупе осталось неизменным. Праут сделал вывод, что образование кальция имело место внутри яйца. Он сделал это открытие в то время, когда учёные ещё и не подозревали о существовании атома, говорил Кервран, поэтому тогда говорить о каких-то атомарных превращениях было преждевременно.

Один приятель рассказал Керврану, что ещё в 1600 г. фламандский химик Жан Баптиста Хельмонт (Jan Baptista Helmont) посадил саженец ивы в глиняный горшок, содержащий сто килограммов высушенной в печи почвы. Пять лет деревце не получало ничего, кроме дождевой или дистиллированной воды. Когда Хельмонт вытащил дерево из горшка и взвесил его, оказалось,что оно набрало в весе около 85 кг, тогда как вес почвы остался примерно тем же. Может, дерево превращает в древесину, кору и корни обычную воду?

Tillandsia, или испанский лишайник, стал для Керврана ещё одной интересной аномалией в растительном царстве. Этот вид мха мог расти на медных проводах без всякого контакта с почвой. После сожжения в нем не обнаруживалось и следа меди, а лишь окислы железа и другие элементы, очевидно, полученные лишайником из атмосферы.

Другой французский учёный Генри Спиндлер (Henri Spindler) заинтересовался тем, как Laminaria (разновидность морских водорослей) вырабатывает йод. В поисках ответов Спиндлер перелопатил полузабытую литературу на пыльных библиотечных полках и обнаружил, что немецкий исследователь Вогель сажал семена кресс-салата в покрытые стеклянными колпаками горшки и не давал им ничего, кроме дистиллированной воды. Через несколько месяцев Вогель сжёг взрослые растения — они содержали вдвое больше серы, чем присутствовало в первоначальных семенах. Спиндлер также раскопал тот факт, что вскоре после Вогеля два англичанина Лоус и Гилберт (Lawes, Gilbert) из Института сельскохозяйственных исследований в Ротамстеде, Англия, открыли, что растения, похоже, могут вытягивать из почвы больше элементов, чем она содержит.

Семнадцать лет Лоус и Гилберт засеивали поле клевером, скашивали его три-четыре раза в год, и засевали новый клевер лишь раз в четыре года, при этом не пользуясь никакими удобрениями. Это поле давало большие урожаи сена. По подсчётам учёных, чтобы компенсировать питательные вещества, которые они отобрали у почвы за семнадцать лет, нужно внести 2,6 тонн извести, 1,2 тонны окиси магния, 2,1 тонны поташа, 1,2 тонны фосфорной кислоты и 2,6 тонн азота, то есть около 10 тонн удобрений. Откуда взялись все эти минералы?

В поисках разгадки этой тайны Спиндлер наткнулся на работу ганноверского барона Альбрехта фон Херзеля (Albrecht von Herzeele), который в 1873 г. опубликовал революционную книгу «Происхождение неорганических веществ» (The Origin of Inorganic Substances). Эта книга представляла доказательства, что растения не настолько примитивны, как кажется: они не только всасывают вещества из почвы, а постоянно производят новые. Всю жизнь фон Херзель проводил сотни и сотни анализов, и все они показывали одно: первоначальное содержание поташа, фосфора, магния, кальция и серы в прорастающих в дистиллированной воде семенах резко возрастает самым непостижимым образом. Если верить закону сохранения материи, то содержание минералов в выросших в дистиллированной воде растениях должно равняться содержанию минералов в семенах, из которых они проросли. Но анализы Херзеля подтверждали не только увеличение содержания минералов в пепле сожжённого растения, но и увеличение содержания других веществ, например, азота, который сгорает в процессе сжигания семян.

Фон Херзель также открыл, что растения, похоже, могут алхимически превращать фосфор в серу, кальций в фосфор, магний в кальций, углекислоту в магний и азот в калий.

История науки изобилует странными фактами, один из них заключается в том, что работы фон Херзеля, опубликованные между 1876 и 1883 гг. были встречены официальной наукой молчанием. Что удивительного, ведь с точки зрения науки, биологические феномены можно объяснять с помощью законов химии. Поэтому большинство работ Херзеля так и не дошли до библиотечных полок.

Спиндлер попытался заинтересовать экспериментами Херзеля своих учёных коллег. Одним из них был Пьер Барангер (Pierre Baranger), профессор и директор лаборатории органической химии в знаменитой парижской Политехнической Школе, которая с момента своего основания в 1794 г. готовила лучших учёных и инженеров во Франции. Для проверки работ Херзеля Барангер начал серию экспериментов, которые длились около 10 лет.

Эти эксперименты полностью подтвердили открытия Херзеля и поставили науку об атоме перед лицом подлинной революции.

В январе 1958 г. Барангер объявил учёному миру о своих открытиях. В Женевском институте в Швейцарии перед собранием именитых химиков, биологов, физиков и математиков он заметил, что в случае продолжения его исследований, возможно, придётся пересмотреть некоторые теории, не имевшие достаточной экспериментальной базы.

В 1959 г. в своём интервью «Науке и жизни» (Science et Vie) Барангер рассказал, что методы его исследований полностью удовлетворяют самым строгим требованиям беспристрастной современной науки: «Мои результаты кажутся просто невероятными. Но от них никуда не денешься. Я принял все меры предосторожности. Я повторял свои эксперименты снова и снова. Я делал тысячи анализов на протяжении многих лет. Мои результаты подтверждены независимыми экспертами, которые даже не знали, чем я занимаюсь. Я пользовался разными методами. Я менял условия экспериментов. Но хотим мы того или нет, факт остаётся фактом: растения знают древнюю тайну алхимиков. Ежедневно на наших глазах они превращают одни элементы в другие».

К 1963 г. Барангер привёл неоспоримые доказательства того, что во время прорастания семян бобовых в растворе солей марганца, марганец исчезает, а на его месте появляется железо. Пытаясь пролить свет на механизм действия этого явления, он обнаружил целый ряд взаимосвязанных факторов, связанных с превращением элементов в семенах, включая время прорастания, тип освещения, и даже точную фазу луны.

Для понимания грандиозной значимости работы Барангера нужно вспомнить о принципах атомной физики. Последняя утверждает, что для закрепления элементов в своём состоянии требуется огромное количество «стабилизирующей энергии». Алхимики не могли генерировать такие мощные энергии и управлять ими. Таким образом, их претензии на то, что они способны превращать один элемент в другой, по всей видимости, ложны. Однако растения постоянно превращают элементы, причём совершенно неизвестными науке способами, которая не может обходиться без своих чудовищных современных атомных ускорителей. Крошечная травинка, хрупкие крокусы и петунии умеют то, что современные алхимики в лице ядерных физиков считают совершенно невозможным.

Спокойный и учтивый Барангер говорил про свои исследования так: «Я преподаю химию в Политехнической школе двадцать лет. И поверьте мне, лаборатория, которой я заведую — вовсе не притон лженауки. Но я никогда не смешивал уважение к науке со стремлением соответствовать существующей доктрине. Для меня любой тщательно проведённый эксперимент вносит вклад в развитие науки, даже если он идёт вразрез с нашими устоявшимися убеждениями. Фон Херзель провёл слишком мало экспериментов, чтобы убедить всех скептиков. Но его результаты вдохновили меня воспроизвести эти эксперименты в современной лаборатории со всей возможной точностью и повторить их столько раз, чтобы со статистической точки зрения они были безупречными. Что я и сделал».

Барангер определил, что содержание фосфора и калия в семенах горошка, растущих в дистиллированной воде, никак не изменяется, но если семена растут в растворе солей кальция, то содержание в них фосфора и калия подскакивает на 10%, при этом содержание кальция увеличивается в обеих группах. «Я прекрасно понимаю, — говорил Барангер в своих интервью журналистам, которые засыпали его всеми мыслимыми и немыслимыми возражениями, — что эти результаты поражают ваше воображение. И действительно, все это поразительно. Я прекрасно понимаю, что вам хочется найти ошибку, которая поставила бы под вопрос достоверность моих экспериментов. Но пока этих ошибок никто не нашёл. Факт остаётся фактом: растения могут превращать одни элементы в другие».

«Если уж говорить насчёт противоречивости экспериментов Барангера, писала "Наука и жизнь", — то и сами ядерные физики дошли до того, что для объяснения ядра атома выдвинули четыре взаимоисключающие теории. Более того, тайна жизни до сих пор не раскрыта, может быть, потому, что никто не искал разгадки в ядре атома. Пока жизнь расценивается как химическое и молекулярное явление, но, возможно, ключ к тайне находится в самых отдалённых и неизученных уголках атомной физики».

Находки Барангера имеют далеко идущие практические последствия. К примеру, некоторые растения могут привносить в почву элементы, полезные для роста других растений. Это открытие может кардинально изменить существующие доктрины о севообороте, чередовании и совмещении культур, удобрении или внесении органики в бедные почвы (как подтвердил на своём опыте Френд Сайке). Более того, Барангер предполагает, что определённые растения могут синтезировать редкие элементы промышленного значения. Растения уже показали нам, что способны производить субатомарные превращения, которые человек не может воспроизвести в своих лабораториях без использования огромной силы удара частиц. Также человек не способен при обычных температурных условиях синтезировать огромное количество веществ, к примеру алкалоиды, которые растения производят при обычных температурах.

Кервран постоянно чувствовал свою неразрывную связь с землёй, несмотря на работу в городе. Его воображение поразило ещё одно явление глобального масштаба, о котором уже давным-давно знали специалисты по сельскому хозяйству. В книге Дидье Бертрана (Didier Bertrand) «Магний и жизнь» (Magnesium and Life), опубликованной на французском языке в 1960 г., Кервран узнал, что после уборки с полей урожая пшеницы, кукурузы, картофеля или любой другой культуры, из земли изымаются элементы, которые извлекли растения для своего роста. Целинные почвы содержат от 30 до 120 кг магния на гектар. «Тогда должно выходить, — подчёркивал Бертран, — что в большинстве пахотных земель в мире магний давным-давно исчез вместе с бесчисленными снятыми урожаями. Но этого не происходит. Более того, во многих уголках земли, вроде Египта, Китая или долины реки По в Италии, земля остаётся чрезвычайно плодородной несмотря на тысячелетнюю историю земледелия и огромное количество изъятого из почвы магния». Тогда Кервран задумался: а может быть растительная жизнь не подчиняется таблице Менделеева и превращает, к примеру, кальций в магний или азот в углерод? Тогда понятно, почему почвы способны восстанавливать содержание необходимых элементов.

С присущей предкам Керврана кельтской прямотой, он опубликовал в 1962 г. «Биологические превращения» (Biological Transmutations), первую книгу из серии, посвящённой новому взгляду на все живое. Великие потрясения ожидают земледельцев, которые полагаются на одну лишь химию. Кроме того, Кервран предупреждал, что питание, составленное химиками, не может обеспечить продолжительное существование ни животным, ни человеку. Кервран охотно признает правоту Лавуазье, но лишь в том, что касается химических реакций. Ошибка науки, по мнению Керврана, заключается в её упрямой уверенности в том, что все реакции в живом организме имеют химическую природу и что, следовательно, жизнь можно рассматривать как химический феномен. Кервран же утверждал, что химический анализ не может адекватно определить биологические свойства вещества.

В своей книге он «хотел продемонстрировать всем, что материя обладает одним невидимым взгляду свойством, о котором не догадываются ни современная физика, ни химия. Другими словами, я не подвергаю сомнению законы химии. Ошибка многих химиков и биохимиков в том, что они пытаются применить законы химии любой ценой даже в тех областях, где они не всегда применимы. Биологические процессы могут получать химическое выражение, но это является лишь следствием неизведанного феномена трансмутации».

В своей блестящей книге «Природа вещества» (The Nature of Substance) Рудольф Хаушка (Rudolf Hauschka) развивает идеи Керврана и Херзеля ещё дальше. По его словам, жизнь невозможно объяснить в терминах химии, ведь основой жизни является не определённая комбинация элементов, а что-то, предшествующее элементам. Хаушка назвал материю «осадком жизни». «Не разумнее ли предполагать, — спрашивал он, — что жизнь существовала задолго до материи и стала результатом предшествующего ей духовного начала?»

Хаушка был горячим сторонником «духовной науки» Рудольфа Штайнера и придерживался довольно твёрдой позиции: знакомые всем элементы — это уже трупы, останки форм жизни. И хотя химики способны получать кислород, водород и углерод из растений, однако, они не могут получить живое растение из комбинации этих или любых других элементов. Хаушка говорил: «Живое может стать мёртвым; но изначально все сотворилось только живым и никогда уже мёртвым».

Хаушка также воспроизвёл многие эксперименты Херзеля и обнаружил, что растения способны не только творить материю из нематериальной сферы, они также могут снова превращать материю в «эфир». Он также отметил, что такое появление и исчезновение материи происходит в ритмичной последовательности, часто в соответствии с фазами луны.

В Париже Кервран, приятный и всегда готовый к сотрудничеству человек лет семидесяти с отличной памятью и наблюдательностью, рассказал авторам этой книги, что во время прорастания семян начинают работать мощные энергии, синтезирующие энзимы, возможно, путём превращения одних элементов в другие. Эксперименты убедили его в том, что фазы луны играют особо важную роль в процессе прорастания, хотя ботаники твердят, что для этого нужны лишь тепло и влага.

«Мы не можем действовать по принципу: если я об этом не знаю, значит этого не существует, — говорил Кервран. — В существовании энергии, которую великий австрийский учёный и ясновидящий Рудольф Штайнер назвал космическими эфирными силами, можно убедиться хотя бы из одного факта, что некоторые растения прорастают только весной даже при наличии тепла и влаги в другие времена года. Говорят, что некоторые виды пшеницы прорастают только при увеличении долготы дня, но если это сделать искусственно, то прорастание не гарантировано».

По словам Керврана, мы на самом деле толком не знаем, что такое материя. Мы не знаем, из чего сделан протон или электрон; слова лишь прикрывают наше невежество. Он полагает, что внутри ядра атома могут скрываться силы и энергии совершенно неожиданной природы. А искать объяснения превращений низких энергий нужно не в классической атомной физике, построенной на высоких энергиях, а в сфере суперслабых связей, где не гарантировано действие общепринятых законов сохранения материи и даже существование массового эквивалента энергии (то есть Е=тс², формулы Эйнштейна).

Физики ошибочно думают, что одни и те же физические законы одинаково применимы к живой и неживой материи. К примеру, многие из них уверены, что существование негативной энтропии, силы, с помощью которой в биологии создаётся живая упорядоченная материя, невозможно. Невозможно, потому что при этом не выполняется второй закон термодинамики Карнот-Клаусиуса, который в отношении распада энергии гласит: существует только положительная энтропия, то есть естественное состояние материи — хаос, и все предметы распадаются и становятся хаотичными, при этом отдавая тепло без его последующего набора.

Наперекор всем законам физики Вильгельм Рейх сконструировал аккумуляторы для накопления энергии, названной им «оргон», в верхней части которых идёт постоянное нарастание температуры. А раз так, то второй закон термодинамики — полная ерунда. Рейх продемонстрировал это явление Альберту Эйнштейну у него дома в Принстоне, и Эйнштейн, хотя и не мог объяснить механизм этого феномена, все же подтвердил его существование. И даже несмотря на это стали поговаривать, что Рейх просто сумасшедший.

Рейх стоял на том, что материя строится из оргона. При подходящих условиях материя появляется из невесомого оргона, причём эти «подходящие условия» возникают довольно часто. Все это указывает на то, что за классической молекулярной химией Лавуазье в живой природе существует более глубокий уровень ядерной химии, на котором соединяются и разъединяются нуклеоны, компоненты ядра атома. При соединении молекул выделяется тепловая энергия. На уровне ядра работают более мощные энергии ядерного распада и ядерного синтеза, напоминающие процессы в атомных или водородных бомбах. Но остаётся загадкой, почему при биологическиех трансмутациях не происходит высвобождения такого огромного количества энергии.

«Наука и жизнь» утверждает, что если в бомбах, ядерных реакторах и на звёздах имеет место ядерная реакция плазменного типа, то должен существовать и другой тип реакции, присущий живым существам, при котором ядерный синтез протекает непривычно «тихо». Журнал приводит аналогию с сейфом, который можно либо взорвать динамитом, либо бесшумно открыть с помощью правильной комбинации цифр на кодовом замке. Ядро ведёт себя как кодовый замок: он может сопротивляться применению грубой силы, но окажется податливым при умелой манипуляции. Секрет жизни, который так давно нащупали виталисты, — это как раз цифровая комбинация, выставленная мастером-изготовителем сейфа на кодовом замке. Разгадайте код на «ядерном замке» и поймёте, где кончается неживое и начинается живое. Похоже, там, где человек полагается на «динамит», растения и другие живые организмы пользуются известным им кодом.

Кервран также предполагает, что микроорганизмы могут превратить бесплодный песок в плодородную землю. В конце концов, если сегодня гумус образуется из органики, то ведь были времена, когда на земле ещё не было никакой органической материи.

Получается, что, быть может, д-р Вильгельм Рейх чуть не сделал величайшее открытие, описав свои наблюдения за микроскопическими энергетическими пузырьками или «бионами», ещё не живыми, но уже «носителями биологической энергии». По словам Рейха, при достаточно высокой температуре любая материя, даже песок, набухают и разлагаются на пузырьки-бионы, которые затем могут развиться в бактерии.

Сейчас Кервран решил оставить свою преподавательскую деятельность во Франции, чтобы полностью посвятить себя алхимии. Он задумался над тем, почему простые химические реакции, например, соединение одного атома азота с одним атомом кислорода, в лаборатории можно осуществить лишь при очень высоких температурах и давлении, в то время как живые организмы производят этот синтез при комнатной температуре. Похоже, не последнюю роль здесь играют биологические катализаторы, известные под названием «энзимы».

В ежегоднике «Алхимия: вымысел или реальность?», опубликованном в 1973 г. в Руане студентами престижного Национального института промышленной химии, Кервран писал, что микроорганизмы являются сосредоточением энзимов. Их способности к превращению элементов идут гораздо дальше, чем просто присоединение периферийных электронов для образования связей (как в классической химии). Микроорганизмы могут осуществлять изменение атомарных ядер элементов.

По наблюдениям, большая часть превращений происходит в пределах первых двадцати элементов таблицы Менделеева. Превращения с этими элементами, похоже, в основном проходят при участии водорода и кислорода. Так, превращение калия в кальций происходит путём присоединения протона водорода.

Кервран подозревал, что описанный им феномен превращения и данные его исследований придутся химикам совсем не по вкусу. Ведь речь идёт не о привычных для химии перемещениях электронов на периферии атома и химических связях между молекулами, а об изменении структуры самого атома, вызванном деятельностью энзимов в живой материи. Так как эти процессы происходят в ядре атома, то химия здесь бессильна, в силу вступает другая наука. На первый взгляд язык новой науки кажется странным, но на самом деле он настолько прост, что будет понятным любому старшекласснику. Так, если у нас есть натрий с атомарным весом 11, то есть с 11 протонами в ядре (nNa) и кислород с 8 протонами (₈0), то нужно лишь соединить все протоны и получить 19 протонов, что соответствует атомарному весу калия ₁₉к.

Аналогично, кальций (Са) можно получить из калия (К) с участием водорода (Н) по формуле: ₁H + ₁₉К = ₂₀Са; или же из магния с участием кислорода: ₁₂Mg + ₈O = ₂₀Са; или же из кремния с участия углерода: ₁₄Si + ₆С = ₂₀Са.

Кервран утверждает, что природа осуществляет дробление атома с помощью биологической жизни. Таким образом, микроорганизмы являются главными хранителями плодородия почв.

По мнению Керврана, некоторые превращения биологически полезны, другие — вредны. Так как с последними можно бороться, то необходимо полностью пересмотреть проблему дефицита элементов в почве и методы её решения. Произвольное использование азотных, фосфатных и калийных удобрений может привести к снижению в растениях как раз тех элементов, которые так необходимы для здорового питания. В этой связи Кервран сослался на работу американского исследователя, который, совершенно не подозревая о теории биологического превращения Керврана, обнаружил, что при чрезмерно высоком содержании в гибридной кукурузе калия, уровень молибдена снижается. «Каким же должно быть оптимальное содержание в растении этих двух элементов?» — спрашивает Кервран, и затем так отвечает на свой вопрос: «Похоже, об этом никто не задумывался; но однозначного ответа на этот вопрос нет и быть не может, ведь содержание элементов отличается не только от вида к виду, но и между подвидами».

По словам Керврана, не случится ничего страшного, даже если калийные удобрения вдруг исчезнут из продажи, ведь микроорганизмы могут получать калий из кальция. Если человек смог наладить промышленное производство дрожжей и плесени для изготовления пенициллина, то почему бы не организовать широкомасштабное выращивание бактерий для превращения элементов? Уже в конце 1960-х гг. в штате Нью-Джерси д-р Ховард Ворн (Howard Worne) открыл компанию «Энзимы» (Enzymes, Inc.), которая, бомбардируя микроорганизмы стронцием-90, создавала из них мутантов с желаемыми свойствами. В результате они выделяли энзимы, которые помогали превращать бесполезный углерод в полезный. Все очень просто: микроорганизмы поглощали одно вещество, а выделяли другое. Теперь Ховард уже в Нью-Мексико использует микроорганизмы для превращения твёрдых отходов от домашних хозяйств и скотных дворов в гумус для западных штатов, испытывающих недостаток компоста, и в газ метан для восточных штатов, нуждающихся в электроэнергии.

Феномен биологического превращения элементов так и остался непризнанным большинством специалистов по сельскому хозяйству. Но сторонники биологического земледелия уже предвосхитили открытие этого явления. Помимо всего прочего они осознали, что за использование химии в биологических системах придётся платить высокую цену. «Земледелие на основе голой химии со своими агрессивными и интенсивными методами, — подчёркивает Кервран, — всегда оканчивается провалом. Значительный рост урожайности, как в случае с иллинойсской кукурузой — явление лишь временное».

Европа не настолько злоупотребляла искусственными удобрениями, как США, где из-за этого были потеряны огромные площади пахотных земель, но даже в Европе, по словам Керврана, устойчивость растений к вредителям постоянно снижалась. Поражение растений вредителями и болезнями является всего лишь следствием биологического дисбаланса.

«Традиционные учёные-почвоведы и агрономы, приравнивающие биологию к химии, — писал Кервран, — все никак не поймут, что растения вовсе не обязательно берут все необходимые элементы из почвы. Они не могут давать советов фермерам; земледельцам должны помогать просвещённые и понимающие специалисты, которые осознали разницу между чисто химическим и биологическим земледелием. Конечно, традиционные учёные тоже могут пересмотреть свои взгляды и сами воспроизвести некоторые, описанные в этой книге эксперименты. Если они честные люди, то смогут признать прошлые ошибки. Им даже не требуется заявлять об этом публично; достаточно, чтобы они действовали исходя из своего нового осознания».

К примеру, великий английский астрофизик Фред Хойль (Fred Hoyle) в своё время признал ошибочность теории постоянного состояния Вселенной, которой он пользовался в течении почти четверти века и которая принесла ему известность. По словам Керврана, Хойль сам не отрицал, что будущие наблюдения могут открыть ошибочность постулатов современной физики и тогда «придётся полностью пересмотреть свойства материи и законы химии».

В бюллетенях, выпускаемых, к примеру, британской Ассоциацией почв, попадаются статьи, подтверждающие идеи Керврана о биологической трансмутации элементов в почве. Во французском аналоге этого бюллетеня «Природа и прогресс» (Nature et Progres) один исследователь сообщал, что месяц за месяцем в течение года он анализировал содержание фосфора в идентичных почвах. Первый участок исследователь обрабатывал правильно приготовленным компостом, не содержащим фосфора. На второй участок он вносил богатый фосфором животный навоз. В результате к концу года содержание фосфора в пробе почвы с первого участка составило 314 мг, а со второго — лишь 205 мг. Исследователь сделал вывод: «Получается, что участок с большим содержанием фосфора не получал никаких добавок этого минерала. Волшебство живой почвы».

Д-р Барри Коммонер наблюдал, как покупатели искусственных удобрений впадают от них в полную зависимость; Кервран говорил, что то же самое происходит и с растениями. Мы подсаживаем растения на легкоусвояемые химикаты и стимулируем их рост — но лишь до поры до времени. Это все равно, что стимулировать свой аппетит апперитивами, а потом так ничего и не съесть.

Луи-Виктор де Брогли (Louis-Victor de Broglie), получивший Нобелевскую премию за открытие волновых свойств электрона, говорил: «Учёным ещё рано пытаться объяснять жизненные процессы из-за несостоятельности концепций физики и химии девятнадцатого и даже двадцатого века». Кервран, поместивший эту цитату в начале британского издания своей книги, добавил: «Кто подскажет, к какому разделу современной физики следует отнести "энергию мысли" или силу воли и характера? Можно провести аналогию памяти с информацией, а негативной энтропии с кибернетикой (или, может, с химией?), но где гарантия, что, изучая разум и интеллект, мы не откроем новые законы физики и химии?»

В предисловии ко второй книге Керврана «Природные превращения» (Natural Transmutations), опубликованной в 1963 г., геолог Джин Ломбард (Jean Lombard) утверждал, что Кервран открыл широкую сферу знаний, которая сможет прояснить путаницу в геологии. Ломбард также писал: «Настоящие научные деятели, которые всегда открыты новому, иногда задаются вопросом: а может быть главным препятствием на пути развития науки является плохая память учёных? Они хотели бы напомнить последним об их предшественниках, сожжённых на костре за свои "произвольные трактовки", которые теперь стали непреложными истинами. Если бы учёных все ещё сжигали на кострах за своё "инакомыслие", я бы не дал за жизнь Луи Керврана и ломаного гроша».

В своём отзыве о третьей книге Керврана «Низкоэнергетические превращения»(^о™ Energy Transmutations), опубликованной в 1964 г., профессор Рене Фурон (Rene Furon) из Парижского университета писал: «Эта книга завершает две предыдущие. Сколько можно отрицать, что природа производит магний из кальция (а в некоторых случаях и наоборот); что натрий превращается в калий, а отравление угарным газом может произойти и без его вдыхания».

Похоже, японские учёные стали первыми, кто принял работу Керврана всерьёз за пределами Франции. Когда профессор Хисатоки Комаки (Hisatoki Komaki) прочитал японский перевод «Биологических превращений» Керврана, он провёл параллели между находками Керврана и древней восточной космологией. Он написал Керврану, что превращение янского элемента натрия в иньский элемент калий представляет тем больший интерес, что в Японии наблюдается дефицит месторождений поташа, но имеются огромные ресурсы морской соли.

Комаки оставил преподавание и стал главой биологической исследовательской лаборатории в компании «Мацушита». Он сообщил Керврану, что попробует подтвердить превращение натрия в калий, а также с его помощью применить этот принцип в промышленных масштабах. Исследования Комаки подтвердили, что различные микроорганизмы, включая определённые бактерии и четыре вида плесени и грибков, ^Лспособны превращать натрий в калий, а размножение колонии бактерий невероятно возросло после добавки в колонию мизерного количества калия. Комаки создал новый продукт из пивных дрожжей, который при внесении в компост повышает в нем содержание калия. Как это соотносится с действием биодинамических препаратов, придуманных Рудольфом Штайнером и разработанных Эренфредом Пфайффером, пока остаётся загадкой.

Работы Керврана также привлекли внимание советских учёных. Профессор А. П. Дубров из Института физики Земли при Академии наук СССР, изучавший связь между радиочувствительностью животных и геомагнитным полем Земли, писал Керврану в конце 1971 г. о том, что само магнитное поле Земли может играть важную роль в биологических превращениях. Изменения в элементах могут происходить в зависимости от ориентации биологических объектов на север-юг.

В 1971 г. в столице Армении Ереване была напечатана небольшим тиражом книга на русском языке «Проблемы превращений в природе». Редактор книги В. Б. Нейман в своей статье «Превращения в природе: текущее состояние проблемы и предмет дальнейших исследований» писал, что необходим пересмотр фундаментальных вопросов энтропии и негативной энтропии; многообразие элементов на Земле объясняется рядом ядерных превращений, происходящих также и в биологических объектах.

Нейман нашёл потрясающую цитату из «Материализма и эмпириокритицизма» Ленина, подтверждающую, что основатель СССР пытался внедрить в свою материалистическую философию идею, которая скорей придётся по вкусу виталистам и мистикам, чем убеждённым коммунистическим прагматикам. «С точки зрения здравого смысла идея о превращении неосязаемого эфира в осязаемую материю звучит довольно фантастично, — писал Ленин, — но это является ещё одним подтверждением диалектического материализма».

В этом же сборнике было опубликовано эссе П. А. Королькова «Спонтанный метаморфизм минералов и камней», где описал процесс превращения кремния в алюминий. В своём отчёте о конференции в 1972 г., посвящённой хромовым месторождениям на Урале, в Сибири, Казахстане и Дальнем Востоке, Корольков пришёл к выводу, что традиционные взгляды геологии на происхождение хромита и сопутствующих руд не соответствуют новым данным, представленным на конференции.

«Мы являемся, — писал Корольков — свидетелями и участниками научно­технической революции, мы живём во время радикального пересмотра самых основ естественных наук. Пришло время признать, что любой химический элемент в природных условиях может превратиться в другой. И я не единственный, кто разделяет эту точку зрения. Я знаю десяток людей в СССР, придерживающихся тех же взглядов».

Если советские учёные подошли к совершенно новому взгляду на материю — и даже цитируют Ленина о возможности появления элементов из самого эфира — то есть шанс, что такая необходимая для будущего человечества экологическая революция, назревающая также и в США со времени написания Феарфильдом Осборном (Fairfield Osborn) вскоре после Второй мировой войны книги «Наша разорённая планета» (Our Plundered Planet), осуществится несмотря на множество противников, видящих в ней угрозу своим личным корыстным интересам.

В отзыве об американском издании книги Керврана, написанном для Международного колледжа прикладной диетологии, врач из Калифорнии В. Майкл Вальцак (V. Michael Walczak) писал следующее: «Книга предлагает совершенно новый подход к традиционной теории минеральных пищевых добавок и физиологическому и биохимическому механизму их превращений в теле человека. Автор пытается доказать, что наша концепция простого введения в пишу недостающих элементов не только сомнительна, но и совершенно ошибочна».

Многие диетологи, не обладающие знаниями даже в обычной химии, прописывают людям неоправданно огромные дозы кальция как основного минерала в нашем теле. Вальцак же, специалист по внутреннему метаболизму и питанию, заявляет, что по данным его собственных исследований, у 80% пациентов, принимающих и не принимающих кальциевые добавки, наблюдается избыток кальция в теле, вызванный недостатком других микроэлементов. Дефицит микроэлементов в почве и пище, по утверждениям Вальцака, ведёт к нарушению функционирования энзимов.

Профилактика болезней по Вальцаку — это приём правильного набора энзимов, гормонов, витаминов и минералов, совокупность которых он назвал «ключом к жизни», позволяющим ему лечить множество дегенеративных заболеваний. Он сделал вывод, что «золото», которое веками пытались получить из свинца средневековые алхимики, возможно, есть секрет обретения крепкого здоровья и долголетия.

Взгляды Вальцака поддержал другой диетолог из Калифорнии Ричард Бармакиан (Richard Barmakian). В своём письме к американским издателям Керврана он назвал «Биологическую трансмутацию» «самой значительной работой столетия, с научной и не только точек зрения». Лишь после прочтения этой книги, Бармакиан, наконец, подошёл к пониманию проблем обмена веществ и причин недостатка кальция, который «сегодня встречается повсеместно в псевдоцивилизованных странах мира и особенно в США».

Положительно отозвался о Кервране и журнал «Экологически чистое земледелие и садоводство», который теперь выпускаются сыном Дж. Родейла, Робертом. В опубликованной в этом журнале статье говорится, что Кервран показал насколько ошибочна традиционная обработка почв химикатами и как быстро они уничтожают плодородие почв во всем мире: «Мы уверены, что по мере обретения более глубокого понимания жизненных процессов, связанных с органическом земледелием, учёных ожидает немало сюрпризов». С ним соглашается экономист и издатель «Полей США» (Acres USA) Чарльз Вальтере (Charles Walters): «Луи Кервран открыл дверь. Его работы нашли признание в России, Японии, Франции и Китае, где учёным не нужно давать отчёт Министерству сельского хозяйства США и нефтехимическим компаниям о своём образе мысли. К сожалению, здесь, в США, этим грешат многие агрономы-консультанты, сельскохозяйственные вузы и фермеры, попавшие в кабалу банков-кредиторов».

Если врачи, диетологи, редакторы и экономисты США, как и учёные других стран, начали видеть в Кервране провозвестника новой эпохи, быть может, революция не за горами. Возможно, грядёт время, когда безапелляционные разработчики политики в области сельского хозяйства и питания (утопившие все живое от крошечных микроорганизмов до человека в океане ядохимикатов и доведшие дело до того, что единственным спасением от отравленных продуктов стало выращивание пищи на собственных участках в естественных условиях), будут вынуждены выслушать пророков, предостерегавших от химизации почв ещё в начале столетия.

Современная наука, включая биологию, чрезвычайно раздроблена, и наше технократическое общество штампует армии «глупых учёных», разбирающихся исключительно в своей узкой специальности. В такой ситуации широкие взгляды Гёте, Пфайффера, Ховарда, Коммонера и Вуазана, а также новые открытия Луи Керврана могут стать настоящим спасением от катастрофы.

Но не все так плохо, как может показаться после рассказа о вредоносной химии. Французский инженер Андре Симонтон (Andre Simoneton) нашёл способ уберечь человечество от полного вымирания. Его приспособлением могут пользоваться все: мужчины, женщины и дети; а сконструировано это для того, чтобы различать качественную и некачественную пишу. Оно представляет собой обычный маятник на короткой нити, которым пользовались искатели воды, утерянных вещей или предсказатели будущего.

На протяжении тысячелетий китайцы, индусы, египтяне, персы, мидийцы, этруски, греки и римляне пользовались искусством, или наукой, биолокации с помощью раздвоённой лозы и маятника. В эпоху Возрождения это искусство получило второе дыхание благодаря таким выдающимся личностям, как предшественник Гёте, директор саксонских рудников Кристофер фон Шёнберг (Christopher von Schenberg). На портрете он держит в руках лозу; позднее Ллойд Джордж, отдавая дань моде, сфотографировался также.

Хотя официальная наука США так и не признала биолокацию, во Франции её больше не считают уделом ведьм и колдунов, несмотря на то, что на протяжении веков в той же Франции за своё «колдовство» многие лозоходцы поплатились жизнью. Среди наиболее известных жертв были Жан дю Шатле (Jean du Chatelet), барон де Восолей (Baron de Beausoleil) и его жена Марин де Бертеро (Marine de Bertereau), которые работали под протекцией Марешаля Д'Эффиата (Marechal d'Effiat), смотрителя королевских шахт при Людовике XIV. Они открыли во Франции несколько сотен доходных месторождений, и что же? После ареста за колдовство они погибли в тюремных казематах, она — в Висенне, а он — в Бастилии. В основном во Франции гонениям и судам подвергались врачи, лечившие биолокацией безнадёжных с точки зрения официальной медицины больных.

Теперь биолокация больше не вызывает отторжения Церкви, в основном благодаря усилиям многих французских священников, таких как Мерме (Mermet), Були (Bouly), Бальмонт (Vallemont), Ришар (Richard), Карри (Carrie), Декоссе (Descosse) и Ферран (Ferran), а также заступничеству в Риме выдающегося священника кардинала Тиссерана (Cardinal Tisserant).

В научных кругах это искусство находится на грани официального признания благодаря профессору Иву Рокару (Yves Rocard) из Колледжа Франции, декану физического факультета престижной Высшей политехнической школы. Рокар был признан не только выдающимся физиком, но и блестящим лозоходцем. Его книга об искусстве биолокации «Знак лозоходца» (Le Signal du Sourcier), пока не опубликованная на английском языке, была переведена в Советском Союзе, где геологи при помощи биолокации ведут поиски с самолётов и вертолётов месторождений полезных ископаемых, а также археологических ценностей.

Европейской Меккой лозоходцев считается маленькая парижская улица, затерянная среди шикарного Фабург Сент Оноре и популярных среди туристов торговых пассажей улицы де Риволи. Улица названа в честь св. Роша, причисленного к лику святых за спасение людей от смерти во время эпидемий чумы. Сама Кааба — это старинный диковинный магазин под названием «Дом Радиоэстезии», (радиоэстезия объединяет биолокацию и поиск излучения за пределами электромагнитного спектра; этот термин, объединяющий греческое слово, «чувствительность» и латинское слово «излучение», был придуман аббатом Були).

Полки этого, теперь уважаемого заведения, которым в последние 50 лет управляют Альфред Ламберт и его жена, уставлены множеством книг о биолокации воды, вещей и здоровья. Вдобавок к произведениям католических священников здесь можно найти книги, принадлежащие перу аристократов, вроде графа Анри де Франса (Henry de France) и графа Андре де Белизаля (Andre de Belizal), а также некоторых выдающихся французских врачей.

Также на витринах из латуни и красного дерева можно увидеть экзотические приспособления, незамысловатые и сложные, созданные для настройки, усиления и отражения благоприятного и вредоносного излучения.

В основном эти машины нашли применение у врачей всего мира для диагностических и лечебных целей, но все они действуют по принципу обычного маятника. Маятники разложены в многочисленных ящиках стеллажей на бархатных подушечках и отличаются формой, размером и материалом, включая слоновую кость, нефрит, шестигранный горный хрусталь.

В США профессиональный физик д-р Забож В. Харвалик (Zaboj V. Harvalik), недавно покинувший пост научного советника в Агентстве по новейшим материалам при армии США, посвятил себя частным исследованиям, увлёкся феноменом биолокации и попытался объяснить его терминами физики. Будучи председателем комитета по исследованиям при Американском обществе лозоходцев, Харвалик старается разрушить сложившийся у традиционных учёных стереотип о биолокации, как об «искусстве обмана».

У себя дома на берегах реки Потомак в Лортоне, штат Вирджиния, Харвалик провёл серию тщательных экспериментов и подтвердил, что лозоходцы реагируют с разной степенью чувствительности на поляризированное электромагнитное излучение, искусственное переменное магнитное поле в частотном спектре от одного до миллиона циклов в секунду, а также на магнитные поля постоянного тока. Харвалик убедился, что лозоходцы улавливают изменения магнитного поля во время поиска воды, подземных труб, проводов, тоннелей и геологических аномалий.

Однако биолокация выходит далеко за рамки поиска текущей воды и связанных с ней перепадов магнитных полей. В более широком понимании биолокация — это просто поиск, неважно чего. Бывший президент Американского общества лозоходцев Джон Шелли (John Shelley), незадолго до своей скоропостижной кончины в 1972 г., поверг в изумление своих коллег — офицеров запаса ВМФ США, когда в конце сборов на авиабазе ВМФ во Флориде он смог при помощи маленькой расщеплённой лозы найти свой чек с зарплатой, который его коллеги тайно спрятали в огромном двухэтажном здании с многочисленными коридорами и комнатами.

Учёный-химик из Портленда, штат Мэн, Гордон МакЛин (Gordon MacLean), который, несмотря на свои восемьдесят с лишним лет все ещё работает полный рабочий день, с удовольствием отведёт любого желающего к маяку на берегу океана и с помощью своей «пророческой» лозы точно предскажет, когда и где на горизонте появится очередной нефтяной танкер, направляющийся в порт Портленда.

Но, пожалуй, наиболее выдающимся лозоходцем США можно считать Генри Гросса (Henry Gross), из Мэна, необыкновенным способностям которого американский исторический романист Кеннет Роберте (Kenneth Roberts) в 1950-е годы посвятил три книги. Как и французские аббаты, Гросс является специалистом биолокации по карте. Сидя за своим столом на кухне, он указал на карте британского острова Бермуда, страдавшего от полного отсутствия пресной воды, те места, где, пробурив скважину, можно найти воду. И ко всеобщему изумлению Гросс оказался прав.

Силы, вовлечённые в процесс биолокации по карте, которые, очевидно, никак не связаны с магнитными градиентами во время полевой биолокации, остаются совершенно непонятными для физиков вроде Харвалика. Очевидно, лозоходец имеет доступ к источнику информации о довольно удалённых от его физического местонахождения районах или частях пространства. По убеждению Рексфорда Дэниелса (Rexford Daniels) (чья компания в штате Массачусеттс уже 25 лет исследует взаимодействие друг с другом постоянно растущего количества источников электромагнитного излучения и их возможное негативное влияние на человека), во Вселенной существует некая изначальная сила, разумная и способная давать ответы. Дэниеле предполагает, что эта сила может работать на любой частоте, и необязательно электромагнитного спектра, а человек способен общаться с ней мысленно. Для Дэниелса биолокация — пока не совсем чётко определённая, но чрезвычайно полезная система коммуникации. По его мнению, теперь главная задача человека — изучение этой системы во всех её проявлениях.

Инженер Симонтон (Simoneton), которому также восемьдесят, хотя он и смахивает на преуспевающего французского бизнесмена лет шестидесяти, перенял своеобразную технику определения качества и свежести пищи у другого незаурядного француза, жестянщика Андре Бови (Andre Bovis), умершего в своей родной Ницце во время Второй мировой войны. Больше всего Бови известен своими экспериментами с пирамидами, сооружёнными в пропорциях Большой пирамиды Хеопса. Он обнаружил, что в такой пирамиде тела умерших животных почему-то усыхают и мумифицируются, а не разлагаются, особенно, если их поместить на относительную высоту усыпальницы фараона (то есть на одну треть высоты пирамиды от основания).

Бови исходил из того, что земля обладает положительно заряжёнными магнитными потоками, проходящими с севера на юг, и негативно заряжёнными потоками, проходящими с востока на запад. Эти потоки влияют на любое тело, находящееся на поверхности земли, и любое тело, ориентированное на север-юг, приобретёт более-менее сильный заряд, в зависимости от формы и консистенции тела. В человеческом теле эти положительные и отрицательные потоки земли входят через одну ногу и выходят через противоположную руку. В то же время космические потоки входят через голову и выходят через другую руку и ногу. Потоки также выходят через открытые глаза.

По утверждению Бови, все содержащие воду тела, накапливают эти потоки и могут потихоньку их излучать. По мере излучения потоков наружу, они взаимодействуют с другими магнитными силами в объекте и влияют на маятник в руках лозоходца. Таким образом, человеческое тело, словно конденсатор с переменной ёмкостью, позволяет обнаружить, отобрать и усилить короткие и ультракороткие волны и является посредником между животным электричеством Гальвани и неодушевлённым электричеством Вольта.

Кроме того, маятник может служить идеальным детектором лжи: если высказывания человека на какую-либо тему правдивы, то это не будет влиять на излучение и на маятник; но если слова расходятся с мыслями, длина волн изменяется: они становятся более короткими и негативными.

Бови разработал маятник на основе аналогичного прибора, которым, по его словам, пользовались древние египтяне. Этот маятник представлял собой кристалл горного хрусталя с металлическим наконечником, подвешенный на двойную нить из красного и фиолетового шелка. Бови назвал свой маятник «парадиамагнетиком», так как он чувствителен к объектам, которые как притягиваются, так и отталкиваются магнитом. Те, что притягиваются магнитом, например, железо, кобальт, никель, магний, хром и титан, он назвал парамагнитными, а те, что отталкиваются от магнита, например, медь, цинк, олово, свинец, сера и висмут, — диамагнитными. Если поместить между лозоходцем и маятником малое магнитное поле в виде соленоида, то лозоходец сможет улавливать чрезвычайно тонкие вибрации, например, исходящие от не оплодотворённого яйца. Использование красной и фиолетовой нити Бови объяснял тем, что они усиливают чувствительность маятника. Вибрации красного цвета совпадают с атомарными вибрациями парамагнитного железа, а фиолетовый — с диамагнитной медью.

Бови обнаружил, что своим маятником он мог различать по силе излучения относительную свежесть различных продуктов даже в их защитной оболочке или кожуре. Чтобы измерить различные частоты излучения, исходящие от продуктов питания, Бови разработал «биометр» — простую линейку, разделённую на отрезки в 1 см, обозначающие микроны (1 тысячную долю миллиметра) и ангстромы (в 100 раз меньше микрона), таким образом покрывая отрезок между нулём и 10 000 ангстромов.

Он помещал кусочек фрукта или овоща, или любой другой пищи на один конец линейки и наблюдал, как его маятник раскачивался до определённой отметки на линейке. Эта отметка давала ему представление о свежести пищи. По словам Бови, излучение любого объекта в какой-то момент перекрывается окружающим его общим земным полем. Лозоходцы утверждают, что любые два объекта одинакового размера, сделанные из одного и того же материала, помещённые на расстоянии метра, будут создавать два поля, отталкивающих друг друга где-то посередине, что можно с лёгкостью зафиксировать с помощью маятника. Если увеличивать размер одного из объектов, то его поле будет подходить все ближе к более мелкому объекту.

Симонтон обнаружил, что пища с излучением в диапазоне от 8000 до 10 000 ангстромов по биометру Бови заставляет маятник вращаться с удивительной скоростью в 400 — 500 оборотов в минуту в радиусе 80 мм. Пища с излучением между 6000 и 8000 ангстромов вращает маятник со скоростью 300 — 400 оборотов в радиусе 60 мм. Мясо, пастеризованное молоко и овощи, подвергшиеся чрезмерной кулинарной обработке, излучают менее 2000 ангстромов и не имеют достаточно энергии, чтобы заставить вращаться маятник.

Предупреждая возможную критику произвольного выбора ангстромов в качестве единицы излучения жизненной силы объектов, Луи Кервран в предисловии к книге Симонтона «Излучение от продуктов питания» (Radiations des Aliments) подчеркнул, что выбор ангстромов не более произволен, чем использование калорий в диетологии (калория — количество тепла, необходимого для повышения температуры 1 грамма воды на 1°С). По словам Керврана, любая система измерения условна, ангстром Бови лишь облегчает сравнение излучения ферментированного сыра в 1500 ангстром и свежего оливкового масла в 8500 ангстром. В любом случае, природа волн, излучаемых фруктами, овощами и любыми другими органическими продуктами питания, на которые реагирует маятник, совершенно неизвестна и, очевидно, их частоты не принадлежат электромагнитному спектру. Здесь большое практическое значение имеет факт, что эти волны поддаются измерению при помощи биолокации.

По словам Бови, исходящие от объекта волны воспринимаются нервами в руке человека и усиливаются с помощью качающегося на нити маятника. Впечатляющие тому подтверждения были найдены в Монреале Яном Мерта (Jan Merta). Его лабораторные эксперименты ясно показали, что в районе запястья происходят мельчайшие мышечные сокращения через доли секунды после изменения показаний энцефалографа. Мерта также сконструировал биолокационный прибор, который работал не только в руках, но и на плечах, голове, на ногах, ступнях и любой другой части тела.

Следуя теориям Бови и Лаховского, Симонтон также полагал, что если человеческие нервные клетки способны принимать волны, тогда, возможно, они могут их передавать; чтобы принять сигнал, источник и приёмник должны быть настроены друг на друга. Лаховский сравнил эту систему с двумя настроенными в унисон пианино: нажатие на клавиши одного пианино заставит звучать ту же ноту на другом.

Некоторые лозоходцы утверждают, что основной сенсор человеческого тела находится в районе солнечного сплетения. Похоже, это подтверждается самыми последними исследованиями Харвалика. Чтобы изолировать части тела человека от воздействия целого моря окружающих его магнитных полей, Харвалик взял ленту высокоэффективного изоляционного материала размером 2,5 х 25 см и скрутил её в двухслойный цилиндр. Его можно было надевать на голову, плечи, торс или таз.

Надев защитный цилиндр на голову и завязав глаза, Харвалик ходил по ровному участку, испускавшему биолокационное излучение, и получил отчётливые сигналы в каждом из трёх активных районов. Надев цилиндр на плечи, он получил те же отчётливые сигналы. Постепенно спуская цилиндр вниз по телу, Харвалик во всех случаях мог принимать сигналы, пока не дошёл до участка тела между 7 и 12-м ребром, то есть между грудиной и пупком.

«Похоже, из этого следует, — говорит Харвалик, — что биолокационные сенсоры должны располагаться в районе солнечного сплетения, и возможно, дополнительные сенсоры находятся в голове или мозге».

Д-р Дж. А. Копп (J. А. Корр) из Швейцарии, который годами использовал биолокационные методы для определения геопатогенных зон (по некоторым данным связанных с высокой заболеваемостью раком), сообщал об одном немецком инженере, проведшем в 1972 г. эксперименты, аналогичные опытам Харвалика. Его носили в горизонтальном положении на носилках над участком излучения. Когда над участком проходила его голова — лоза не реагировала, но как только над ним оказалось солнечное сплетение — лоза немедленно начинала движение.

Использование маятника для определения относительной энергетической ценности продуктов было для Симонтона вопросом жизни и смерти. Во время Первой мировой войны он перенёс пять операций. Однажды тёмной ночью Симонтон лежал на носилках и услышал шёпот двух медиков, стоящих в свете керосиновой лампы. Они говорили, что тот был болен туберкулёзом, и надежды на выздоровление нет. Его насильно посадили на высококалорийную диету, которая испортила ему печень и дала другие побочные эффекты. От этой медицинской «помощи» он был на краю могилы, когда нечаянно наткнулся на систему Бови, позволяющую отличать ядовитую негодную провизию от свежей здоровой пищи. Через короткое время он избавился не только от туберкулёза, но и его осложнений. Он приобрёл такое здоровье, что годы спустя, в 66 и 68 лет, он стал отцом двух детей, а в семьдесят — играл в теннис.

Когда Симонтон ещё был молодым инженером, его призвали во французскую армию служить радистом. В те времена наука о радиоволнах была относительно новой и находилась на уровне теперешней биолокации. Во время Первой мировой войны Симонтон работал бок о бок с такими яркими личностями, как физик Луи де Брогли (Louis de Broglie), который определил, что любая частица вплоть до фотона света имеет определённую частоту волнового излучения.

С таким прошлым Симонтон набрался достаточно знаний и опыта в инженерном деле, электрике и радио, чтобы не отбросить работы Бови как шарлатанство. При помощи системы Бови Симонтон научился определять свежесть и силу жизненной энергии пищи по её излучению. Излучение свежего молока составляло 6500 ангстромов, через 12 часов оно теряло 40%, а через 24 часа — 90% своего излучения. А пастеризация полностью уничтожала какое-либо излучение, и молоко превращалось в мёртвый продукт. То же справедливо и для пастеризованных фруктовых и овощных соков. Сок чеснока при пастеризации сворачивался наподобие человеческой крови, и его вибрации падали примерно с 8000 ангстромов до 0.

С другой стороны, заморозка свежих фруктов и овощей продлевает их жизнь и свежесть; после разморозки они восстанавливают своё излучение практически до уровня свежих. Помещённая в холодильник пища начинает портиться, но довольно медленно. Недозрелые фрукты и овощи в холодильнике могут даже увеличить своё излучение по мере медленного дозревания.

По результатам экспериментов сушёные фрукты сохраняют свою жизненную энергию, и если замочить их в «заряжённой» воде на 24 часа, они будут излучать почти тот же уровень энергии, что и после непосредственного сбора, даже если прошло несколько месяцев после сушки. В консервированных фруктах нет абсолютно ничего живого. Вода оказалась довольно странным веществом: обычно она не испускает никакого излучения, но её можно «оживить» с помощью взаимодействия с минералами, человеком или растениями. В некоторых местах, вроде Лурдеса (Франция), в 1926 г. Бови обнаружил, что вода излучает 156 000 ангстромов. Даже через восемь лет набранная оттуда вода все ещё давала 78 000 ангстромов. Экстрасенс чешского происхождения Ян Мерта утверждает, что кожица от яблок, груш и других фруктов и овощей, если замочить её в стакане воды на ночь, выделяют в воду здоровые вибрации. Заряжённая таким образом вода несёт больше энергии, чем сама кожица, которая никак или почти никак не влияет на маятник Симонтона.

Для удобства читателей своей книги Симонтон подразделил пишу на четыре основные категории. В первую он поместил пишу, испускающую излучение, превосходящее излучение человеческого тела в 6500 ангстромов и доходящее до 10 000 ангстромов и выше. Сюда входят большинство спелых фруктов с излучением в 8000-10 000 ангстромов и овощей, съеденных прямо с грядки. Симонтон заметил, что к тому времени, когда большинство овощей попадает на прилавки магазинов в городе, они теряют одну треть своей жизненной энергии, а после кулинарной обработки — ещё одну треть.

Симонтон говорит, что фрукты наполнены солнечным излучением полезного для человека цветового спектра между инфракрасным и ультрафиолетовым, их излучение медленно растёт до момента полного созревания, а затем постепенно снижается до нуля по мере разложения. С момента сбора банана и началом его разложения проходит 24 дня. Банан наиболее полезен для человека в течение первых 8 дней. Он излучает оптимальную вибрацию, когда он жёлтый, не такую оптимальную — когда зелёный, и очень низкую — когда чёрный.

Каждый, кто жил в местах, где выращивают ананасы, например, на Гавайских островах, знает, что ананас, сорванный и съеденный точно в момент его созревания (этот момент длится всего лишь несколько часов) имеет восхитительный вкус, поражающий тех, кто привык к магазинным ананасам, собранным задолго до их созревания.

Наибольшее излучение имеют сырые овощи: две сырые морковки гораздо полезней тарелки варёной. Сырой картофель имеет излучение лишь 2000 ангстромов (наверное, потому, что постоянно растёт под землёй без солнца), после варки излучение загадочным образом повышается до 7000 ангстромов, а после запекания — до 9000 ангстромов. То же справедливо и для других несъедобных в сыром виде корнеплодов.

Бобовые, вроде гороха, бобов, фасоли, чечевицы излучают в сыром виде от 7000 до 8000 ангстромов. После сушки они теряют основную часть излучения. По словам Симонтона, они становятся плохоусвояемой, тяжёлой для печени пищей. Чтобы получить пользу от бобовых, их также нужно есть сырыми прямо с грядки. Оптимальные результаты достигаются и с помощью их соков, особенно, если их принимать в 10 и 17 часов, когда они легко перевариваются и не перегружают организм.

По шкале Симонтона пшеница имеет излучение в 8500 ангстромов, после кулинарной обработки оно возрастает до 9000. Он советует употреблять пшеницу в разных видах, а не только в виде хлеба. Муку из цельной пшеницы нужно использовать для приготовления пирогов, пирожков с фруктовой начинкой и другой выпечки, смешивая муку с маслом, яйцами, молоком, фруктами и овощами. Хлеб, испечённый в дровяной печи имеет лучшее излучение, чем хлеб из газовой или угольной печи.

Оливковое масло даёт высокое и очень долговечное излучение в 8500 ангстромов. Даже через шесть лет после выжимки оно даёт в районе 7500 ангстромов. Сливочное масло излучает около 8000 и сохраняет его 10 дней, после этого оно начинает окисляться, а излучение достигает минимума где-то через 20 дней.

Океанская рыба и морепродукты — это хорошая пища с сильным излучением в 8500 — 9000 ангстромов, особенно свежепойманная и съеденная в сыром виде. Сюда входят крабы, устрицы и другие морепродукты, имеющие раковину. Лобстеров лучше всего живьём разрезать напополам и поджаривать на открытом огне. Излучение пресноводной рыбы гораздо ниже.

Во второю категорию Симонтон поместил пишу с излучением от 6500 до 3000 ангстромов. Сюда входят яйца, арахисовая паста, вино, варёные овощи, тростниковый сахар и приготовленная рыба. Хорошее красное вино излучает в районе 4000-5000 ангстромов. Оно даже полезнее, чем мёртвая вода из городского водопровода, и конечно же лучше, чем кофе, какао, ликёр или пастеризованный фруктовый сок, излучение от которых практически отсутствует.

В один голос с Никольсом Симонтон говорит, что если сок свежей сахарной свёклы даёт 8500 ангстромов, то излучение рафинированного сахара из этой же свёклы падает до 1000, а белого кускового сахара в бумажной обёртке — до нуля.

Симонтон причисляет к съедобным единственный вид мяса — свежекопченую свинину. Свежезабитая свинина излучает 6500 ангстромов, как и любое другое мясо животных. Но когда свежую свинину замачивают в солёной воде и вешают над костром, её излучение поднимается до 9500 до 10 000 ангстромов. Другие виды мяса кушать бесполезно; это лишь нагрузка на пищеварительный тракт. Такая пища скорее истощает, чем питает тело человека, которому, чтобы не уснуть после такого обеда, нужно выпить кофе.

Приготовленное мясо, сосиски, колбасы и животные потроха входят в третью категорию по классификации Симонтона. Сюда же относятся кофе, чай, шоколад, джемы, ферментированные сыры и белый хлеб. Из-за своего низкого излучения, они приносят мало, а то и вовсе не приносят никакой пользы.

В четвёртую категорию вошли маргарины, консервы, алкоголь, ликёры, рафинированный белый сахар и отбеленная мука — что касается излучения, то эти продукты совершенно мёртвые.

Симонтон также применил свой метод для измерения излучения самого человека. Он обнаружил, что здоровый человек даёт излучение около 6500 ангстромов или немного больше. Излучение от курильщиков табака, любителей алкоголя и потребителей мертвечины — неизменно ниже. Бови утверждал, что больные раком излучали около 4875 ангстромов, примерно столько же, сколько белый хлеб из отбеленной рафинированной муки до Второй мировой войны.

Кроме того, будущая жертва рака издаёт такое низкое излучение задолго до появления внешних симптомов болезни. Бови подчёркивал, что на этом этапе профилактические меры позволят предотвратить развитие болезни и серьёзное поражение тела на клеточном уровне.

Бови и Симонтон утверждали, что для пополнения жизненной энергией и хорошего самочувствия человек должен есть фрукты, овощи, орехи и свежую рыбу, дающие излучение большее, чем излучение человеческого тела в 6500 ангстром. Пища с низкими вибрациями, вроде мяса и нездорового хлеба, вместо пополнения тела жизненной силой лишь обкрадывает его. Поэтому после такой пищи человек чувствует тяжесть и истощение, тогда как ожидал пополнить запасы энергии.

Излучение большинства микробов гораздо ниже 6500 ангстромов, из чего Симонтон вслед за Лаховским сделал вывод, что они поражают только тех, чьи жизненные силы снизились до такого уровня, что клетки тела начинают излучать ту же частоту, что и микробы. В то же время тело с нормальным уровнем излучения обладает естественным иммунитетом к атакам микробов. Это объясняет предназначение смертельных патогенов во вселенском порядке. Без сомнения, это позволяет также объяснить, почему растения со сниженным химическими удобрениями излучением являются желанной целью для всевозможных вредителей.

Симонтона осенило, что мощные целебные свойства, приписываемые с незапамятных времён травам, цветам, корням, коре, могут объясняться не просто их химическим составом, а испускаемым ими здоровым излучением. И хотя аптекарские полки до сих пор забиты химическими веществами, имеющими растительное происхождение, однако их лечебные свойства уже нельзя назвать чудесными. Похоже, что секрет силы растений утерян.

Старушки и отшельники, по слухам, понимают загадочные целительные свойства растений, но они, должно быть, приобрели эти знания экстрасенсорным путём, иначе леса были бы усеяны трупами святых и отшельников, случайно отравившихся белладонной, смертельно ядовитым паслёном или множеством других не безобидных растений.

Симонтон верит, что недалёк тот день, когда вакцины для прививок будут делать не из трупов животных, а из лучащегося сока растений. В этом идеальном мире Симонтон представлял врачей с наушниками, как у радистов, которые будут диагностировать болезни по излучению своих пациентов и транслировать им излучения, возвращающие здоровье.

Пожалуй, Парацельс лучше всего разбирался в целебных свойствах растений. Он почерпнул эти знания от древних европейских травоведов, от мудрецов Востока, но в основном из непосредственного изучения природы. Согласно его «учению взаимного подобия», все растущие существа своим строением, формой, цветом или запахом намекают на свою пользу для человека. Парацельс рекомендовал врачу тихо сесть на лужок и расслабиться. Тогда можно заметить, «как цветы следуют за движением планет, открывают свои лепестки в зависимости от фазы луны, солнечных циклов или под воздействием далёких звёзд».

Современным последователем Парацельса, несравненным знатоком трав и растений, стал молодой лондонский врач Эдвард Бах (Edward Bach). В 1930-е годы он отказался от доходной врачебной практики в Лондоне и уединился в леса и поля в поисках эффективных способов лечения своих собратьев. Парацельс всегда стремился возвращать здоровье естественными способами, чтобы больному не нужно было восстанавливаться после болезни, а потом ещё и после лечения. Бах также был против болезненного и неприятного лечения. В большинстве английских больниц так называемое лечение причиняло больным невероятные страдания и часто приносило скорее вред, чем пользу. Тогда он решил найти более безвредные и приятные способы лечения в природе. Бах искал мягкие, но верные методы, которые бы излечивали не только тело, но и душу.

Как Парацельс и Гёте, Бах был уверен в том, что истинное знание можно приобрести не через интеллект, но через способность видеть и воспринимать естественные простые истины жизни. Парацельс утверждал, что чем больше вы ищете, тем лучше вы будете осознавать простоту всего творения. Он советовал врачам искать внутри себя духовные прозрения, которые помогут почувствовать и узнать энергии растений.

Летом 1930 г. Бах поставил крест на своей доходной медицинской практике и отправился в путь; преодолев английские земли, он углубился в горы Уэльса. Он искал дикие цветы, которые, по его мнению, должны скрывать секрет исцеления душевных и телесных болезней сбившегося с пути человечества. Как и Парацельс, Бах считал, что причины болезней скрываются не в теле, а в неправильном настрое и состоянии ума, которые уводят человека от естественного для него состояния счастья. Если дать им волю, неправильные настрои ведут к расстройству деятельности органов и тканей физического тела, в результате чего наступает болезнь.

Бах соглашался с Парацельсом в том, что все живое имеет излучение, и с Симонтоном в том, что растения с более высоким излучением могут поднять снизившееся излучение человека. По его словам, «растительные лекарства способны поднимать наши вибрации и, таким образом, привлекать высшие духовные силы, очищающие и исцеляющие душу и тело». Бах сравнивал свои лекарства с красивой музыкой или сочетанием цветов или любым другим дарящим вдохновение средством; его лечение не атакует болезнь, а наполняет тело красивым излучением диких трав и цветов, в присутствии которого «болезнь тает, словно снег под солнечными лучами».

Мирна И. Льюис (Myrna I. Lewis) и врач Роберт Н. Батлер (Robert N. Butler), написавшие новую книгу «Старение и зДоровый разум»(Адтд and Mental Health) были немало удивлены, когда во время визита в СССР их повезли в несколько санаториев в Сочи на берегу Чёрного моря. Престарелых людей, поражённых различными болезнями тела и разума, лечили не химическими лекарствами, а вибрациями растений в теплицах. Больных подводили к определённым цветам для вдыхания аромата определённое количество раз в день. В палатах пациентов также лечили музыкой и записями шума моря.

По словам Баха, больной сам может изменить состояние своего ума, которое вызвало болезнь, но здоровые красивые вибрации могут также помочь ему настроиться на мысли о здоровье и благополучии. Продолжительный страх или беспокойство настолько сильно подрывают жизненные силы человека, что он теряет естественное сопротивление к болезням, и в таком состоянии становится жертвой любой инфекции или болезни. «Не болезнь лечить нужно, — сказал Бах. — Болезней не существует, существуют только ослабленные люди».

Хотя Бах был уверен, что растения с нужными медицинскими свойствами нужно искать среди простых полевых цветов и растений, он все же стремился найти растения с наибольшей силой, которые бы не просто смягчали течение болезни, но и восстанавливали здоровье тела и духа.

Первым растением, прошедшим проверку Баха на целебные свойства, стал жёлтый репейник (Agrimonia eupatoria), распространённое полевое растение, в изобилии встречающееся на травянистых окраинах деревенских дорог и полей по всей Англии. Его маленькие цветки имеют золотисто-жёлтый цвет с множеством тычинок того же оттенка. Бах обнаружил, что настой этого растения является отличным средством от беспокойства, от навязчиво-тревожного состояния ума, часто скрывающегося за напускной весёлостью. Затем он начал эксперименты с замечательным голубым цветком цикория, который оказался хорошим лекарством от чрезмерного беспокойства, особенно о других, и приносил покой и умиротворение. Средством от чрезмерного страха стал эликсир из солнцецвета. По мере открытия все новых средств лечения, Бах почувствовал, что находится на грани открытия совершенно новой системы медицины. По какому-то наитию он отправился в горы Уэльса, где нашёл два красивых растения: бледно-лиловый бальзамин и золотистый губастик, росшие в изобилии вдоль горных ручьёв. Оказалось, что оба растения обладают мощными целебными свойствами.

За месяцы своего пребывания в Уэльсе Бах почувствовал обострение и углубление своих ощущений и восприятия. С помощью обострённого осязания он мог чувствовать вибрацию и силу от любого растения. Как и Парацельс, Бах брал лепесток или цветок в ладонь или клал его на язык и ощущал своим телом свойства растения и влияние их на человека. Некоторые укрепляли и ободряли его дух и тело, другие же причиняли боль, вызывали тошноту, лихорадку, сыпь и т. д. Бах инстинктивно почувствовал, что наиболее полезные для человека растения цветут в середине года, когда дни длиннее, а солнце находится в пике своей силы. Он отбирал лучшие здоровые растения каждого вида с красивыми цветом и формой цветка.

Возможно, Бах читал, что Парацельс в своём имении в Гогенхейме собирал росу в стеклянные тарелки. Он делал это при разном расположении небесных тел, полагая, что вода несёт в себе энергию этих планетарных сочетаний. Но, быть может, это была лишь интуитивная догадка. В любом случае, однажды рано утром он шёл по покрытому росой полю, и его посетила мысль, что каждая капелька росы, должно быть, содержит какие-то свойства растения, на котором она имела случай выпасть. Солнечный свет, проходя сквозь капельку росы, «вытягивает» из растения его свойства, и, таким образом, каждая капля оказывается заряжённой энергией. Он понял, что если получать целебные свойства желаемых растений таким образом, то лекарства будут содержать полную, идеальную чистую силу растений. Такое лекарство будет иметь огромный лечебный эффект, как никакое другое снадобье. Собирая росу с определённых растений до того, как она высыхала на солнце, Бах испытывал её действие на себе, стряхивая капли с цветущих растений в маленькие бутылочки. В одних была роса с цветов, находящихся в полном солнечном свете, в других — с растений в тени. Оказалось, что роса с последних никогда не имела такой силы, как с растений на солнце.

Хотя многие цветы не имели желаемых целебных свойств, Бах обнаружил, что роса с любого растения явно заключала какую-то силу. Тогда он сделал вывод, что солнечное излучение имеет немаловажное значение в процессе извлечения силы растения. Сбор достаточного количества росы с каждого отдельного цветка — процесс довольно трудоёмкий. Тогда он сорвал несколько цветков с выбранного растения, положил их в стеклянный сосуд с водой из чистого родника и оставил его на освещённом солнцем поле на несколько часов. К своей радости он обнаружил, что вода впитала вибрации и силу растения и стала очень мощной. Для зарядки воды Бах выбирал безоблачный ясный день, когда солнечный свет и тепло беспрепятственно льются на землю. Он брал три обычных маленьких стеклянных сосуда со свежей водой и оставлял их в поле с цветущими растениями. Затем он срывал лучшие цветы и клал их на поверхность воды. Чтобы поднять цветки из воды не прикасаясь к жидкости пальцами, он использовал травинки. После этого Бах переливал воду в бутылки при помощи маленького сосуда с носиком. Он наливал бутылки до половины, а оставшуюся половину доливал специальным бренди для сохранения настоя. Для следующего эксперимента Бах брал новые сосуды.

Всего Бах изготовил тридцать восемь лекарств и написал к ним философский буклет. Тысячи пациентов по всей Англии и миру подтвердили эффективность его средств, а многие тысячи все ещё полагаются на его цветочные эликсиры для лечения бесчисленных заболеваний.

Работы француза Мориса Мессеже (Maurice Messege), родившегося в крестьянской семье в отдалённом районе Гаскони под названием Гере, схожи с работами Баха. В детстве отец Мессеже брал сына с собой в походы за травами по всей округе. Впоследствии Мессеже стал известным травником и знахарем, успешно излечившим сотни пациентов, включая такие знаменитости, как президент Французской республики Эдуард Эррио (Edouard Herriot) и артист Жан Кокто (Jean Cocteau). Среди многих болезней он вылечил казалось бы безнадёжные недуги, вроде атрофии руки у молодой красивой девушки и немоты у двенадцатилетнего ребёнка. В основном способ лечения Мессеже заключался в погружении конечностей больного в настойки диких растений. За свою целительскую практику без медицинской степени он часто попадал под суд, однако он отстаивал свои права и продолжал своё дело, потому что чувствовал, что не может бросить на произвол судьбы тысячи, искавших его помощи. Он написал три очень популярные книги о растениях и своей жизни, изобилующие анекдотичными случаями встреч с мировыми знаменитостями.

Ещё один экстрасенс, чувствовавший излучение растений, Алик МакИннес (Alick Mclnnes), даже превзошёл Баха и Мессеже, утверждая, что может передавать излучение от цветущего растения прямо в сосуд с водой без нанесения травм самому растению.

Шотландец МакИннес родился и жил на ферме, где разводили овец. Ферма располагалась неподалёку от замка тана Кавдора, в окружении невысоких холмов и торфяных болот. На добыче торфа в этом месте МакИннес мог бы сколотить целое состояние, но все болота по традиции принадлежат тану. МакИннес мог с завязанными глазами подержать руку над цветком растения и по излучению определить вид растения и его потенциальные целебные свойства. В Индии, где он провёл тридцать лет на службе у британского раджа, посетив Институт Боше возле Калькутты, МакИннес впервые понял, что растения не только испускают чувствительное для человека излучение, но и сами ощущают излучение, исходящее от человека.

У входа в институт стоит роскошная Mimosa pudica. Посетителям предлагают сорвать маленький лист с этого растения и поместить его в одну из сложных машин Боше, которая составляет на листке бумаги схематическую картину излучения растения. Затем посетителя просят положить в машину руку и понаблюдать, как она делает рисунок излучения от руки человека. Оба рисунка оказываются одинаковыми, так как мимоза настолько чувствительна, что воспринимает и отражает излучение каждого человека.

МакИннес объясняет феномен излучения от растения и человека следующим образом: представители обоих царств постоянно изменяют и подгоняют под собственную длину волны текущую через них вселенскую энергию. То же относится к любой мельчайшей частице материи: «Все излучает волны, которые могут быть восприняты как звук, цвет, форма, движение, запах, температура или разум».

МакИннес говорит о множестве траекторий излучения от различных растений: по кругу, справа налево и слева направо; вверх-вниз и вниз-вверх; диагонально справа налево и наоборот. У одних растений излучение ощущается холодным, а у других — тёплым. Но представители одного вида растений всегда испускают один и тот же вид излучения. МакИннес говорит, что он может передавать излучение цветка воде, где оно хранится неопределённо долго. У него сохранились бутылки с излучением, не утратившим своей силы даже через двадцать лет. У каждого вида растения есть особое время, наиболее подходящее для передачи его излучения на воду. Зачастую, но не всегда, это время пика зрелости цветка, что также обычно совпадает с полнолунием.

Потенцию, (так называет МакИннес переданное в воду излучение), у розы можно брать в середине лета, то есть 21 июня, а у одуванчика в районе полной луны на Пасху. При благоприятных условиях передача излучения происходит мгновенно. МакИннес, говорит, «что можно воочию наблюдать трансформацию воды, незабываемое и внушающее благоговение зрелище». Это ничем не вредит растению; по утверждению МакИннеса, в момент передачи силы в воду другие растения того же вида на многие километры вокруг озаряются и, похоже, растут лучше и энергичней, чем раньше. МакИннес называет полученную заряжённую воду «Ликованием Цветов». Она не устраняет симптомы определённого заболевания, а на тонком уровне влияет на излучение, проходящее через тело человека, животное или почву, и таким образом поднимает их жизненные силы. Когда жизненные силы поднимаются до определённого уровня, болезнь отступает.

МакИннес прописывал своё «Ликование» внутрь, определённое количество капель за один приём, в зависимости от болезни; как мазь при порезах и ожогах и других кожных проблемах и как тоник для растворения в ваннах. Часто его просили найти конкретные растения или группы, которые помогали бы лечить определённые заболевания, но он даже и не пытался этого делать. МакИннес всегда исходил из понимания того, что все болезни имеют общую причину, и поэтому стремился создать средство, которое в конечном счёте будет лечить любое заболевание вне зависимости от диагноза. Экстрасенс включает какую-либо потенцию от различных цветков в свои сорок с лишним разновидностей «Ликования» исходя из ощущения излучения от этой потенции. Он обнаружил, что не все потенции можно смешивать с одинаковым успехом. Некоторые, похоже, нейтрализуют друг друга; другие — не сочетаются, третьи портят характер излучения в смеси. МакИннес сам поразился, как много различных потенций ему удалось смешать в единое гармоничное целое.

Так как излучение в «Ликовании Цветов» невозможно определить обычным химическим анализом, а исходящие от него вибрации невозможно уловить каким-либо измерительным инструментом, известным в Великобритании, решением суда по иску шотландских органов здравоохранения МакИннеса заставили указывать на этикетках своих бутылок: «Химический состав: 100% вода, без химических или растительных ингредиентов». Подчёркивая, что намагниченная сталь и обычная сталь, имея одинаковый химический состав, все же сильно отличаются друг от друга, МакИннес все ещё надеется, что когда-нибудь изобретут новый метод для определения излучения.

По рассказу МакИннеса, его «Ликование» с одинаковым успехом помогает корове с молочной лихорадкой в Шотландии, человеку с астмой в Калифорнии или женщине, укушенной осой, в Новой Зеландии. Его можно давать младенцу с коликами, применять в пчелином улье с гнильцой пчёл, на грядке с побитой грибком клубникой или давать курам, отведавшим отравленное зерно. Если побрызгать им почву, то активность и качество почвенных бактерий увеличивается. Но МакИннес предупреждает, что садам и огородам на химических удобрениях потребуется больше времени, чтобы отреагировать на его «Ликование», ведь «полярность почвы была нарушена, из-за чего растения болеют и умирают». Он говорит, что вибрации его средства заряжает почву новой энергией, которая борется с болезнями и вредителями.

Прошло 16 лет с тех пор, как «Ликование Цветов» стало известно широкой публике. За это время МакИннес получил тысячи писем, сообщающих об успешном излечении практически любого известного заболевания. Он полагает, что все формы жизни созданы для гармоничного сосуществования, но человечество так увлеклось злоупотреблением своей властью над творением, что первоначальная гармония сменилась повсеместной дисгармонией. Это выражается в физических болезнях человека, животных и растений, а жизненная энергия, приходящая из Источника Творения, становится все более искажённой. Он верит, что в «золотом веке» лев лежал рядом с ягнёнком, и рассказывал о своих наблюдениях в Уганде, как сотни животных пробивали тропки через заросли травы к кускам соли, оставленным человеком. Хищники, вроде леопардов и пантер, трусили рядом с крошечными боязливыми оленями, которые при других обстоятельствах бросились бы наутёк.

Однажды МакИннес провёл несколько недель в Южной Индии в ашраме Рамана Мохан Махарши у подножий святого холма Аруначалам, прославленного в индуистской мифологии. Каждый вечер Махарши выходил на прогулку, и стоило ему переступить порог своей резиденции, как домашние животные, привязанные в стойлах ближайшей деревни, примерно в 800 м от ашрама, начинали вырываться из своих оков. Выпущенные на свободу хозяевами, животные неслись по дороге, чтобы сопровождать старика в его прогулке, а за ними мчались все деревенские дети и собаки.

В скором времени к процессии присоединялись дикие животные из джунглей, включая несколько видов змей. Отовсюду слетались тысячи птиц, практически затемняя собой небо. Среди них были крошечные синицы, огромные ястребы и другие птицы-хищники, тяжелокрылые грифы — и все они мирно летели вокруг Махарши во время его прогулки. «Когда он возвращался домой, — рассказывал МакИннес, — все птицы, животные и дети тихо исчезали». Создание такой атмосферы по всему миру стало бы необыкновенным свершением. Его «Ликование» помогло бы выращивать растения с улучшенными питательными свойствами, что позволило бы льву кормиться растительной пищей и не трогать ягнёнка. МакИннес не видит причин, почему бы такое пищевое растение не могло быть выведено каким-нибудь новоявленым Бурбанком и расти в изобилии по всему миру.

Также необходимо повысить чувствительность человека до такого уровня, чтобы убийство животных ради «охоты» стало совершенно неприемлемым, так же как и массовое убийство на ужасных скотобойнях. Качественная пища должна быть постоянно доступна всем, чтобы полуголодные и полуискалеченные люди перестали есть мясо и эксплуатировать полумёртвых, больных и страдающих животных. Другими словами, нам нужно прекратить постоянно воссоздавать образ планеты скованных цепью каторжников-животных под надзором тюремщика-человека.

Все в творении взаимосвязано: то, что влияет на одну форму жизни, также влияет и на другие. «С лёгкостью причиняя страдание и боль другим живым существам, мы усугубляем наше собственное страдание и боль. Все творение, — говорит МакИннес, — чувствует страдания и мучения лабораторных животных, которые причиняет им человек в тщетных попытках бороться с болезнью. Все творение страдает от жутких агоний, которым подвергают вивисекционисты беспомощных существ. За любые знания по излечению болезней, полученные ценой адских мучений и смерти, придётся заплатить гораздо большими страданиями в других частях Целого. Все творение страдает, когда химическими гербицидами сжигают миллионы растений».

Каждое живое существо вздрагивает от смерти убитого на войне человека или заключённого, замученного в концентрационном лагере. Точно так же каждое живое творение содрогается при гибели кролика, специально заражённого человеком инфекцией миксоматоза, или при смерти в агонии растения, намеренно отравленного токсичными химикатами. «Жизнь едина, — говорит МакИннес, — и все без исключения живые существа есть части одного целого».

В настоящее время в отдалённом уголке северной Шотландии идёт полным ходом, пожалуй, самый интересный эксперимент по общению с растениями, а результаты его превосходят все предыдущие. На пустынном, ветренном клочке уплотнённой земли и песка живёт община, которая превращается в великое чудо эпохи Водолея.

Это место находится в пяти километрах от стен замка Дункана в Форресе, на юг от того самого заросшего пустыря, где три колдуньи предсказали Макбету, что он станет «гламисским и кавдорским таном». Бывший командир эскадрильи ВВС Великобритании, а затем хозяин гостиницы, решил поселиться с женой и тремя маленькими детьми в заброшенном уголке посёлка из вагончиков-прицепов у залива Финдхорн. По большому счёту этот уголок был мусорной кучей из старых консервных банок, разбитых бутылок и зарослей ежевики и утесника.

Глава семейства — Питер Кэдди (Peter Caddy), высокий, румяный мужчина с хорошими манерами английского директора школы и одетый, как провинциальный помещик. В своё время он прошёл 3200 км по Гималаям через Кашмир вглубь Тибета и с юношества стал последователем духовной школы, стремящейся вернуть красоту и радость нашей планете. По подсказке интуиции, или, как он выразился, по наставлению всемогущей творящей силы, открытой его жене-ясновидящей Эйлин, в один снежный ноябрьский день 1962 г. Кэдди снялись с места и переехали в Финдхорн. Их сопровождала ещё одна женщина-экстрасенс Дороти Маклин (Dorothy Maclean), которая уволилась из Министерства иностранных дел Канады, чтобы углубиться в изучение суфизма.

Кэдди уже давно собирались радикально изменить свой образ жизни, покончить со своими рутинными делами и погоней за материальными благами, чтобы начать, как выразился Питер, длительную тренировку и подготовку. В это время они хотели отбросить все личные желания и всецело отдаться «Необъятной Силе и Любви», чья воля проявлялась им через наставления покойного мастера розенкрейцеров, которого они узнали в лице д-ра Г. А. Салливана (G. А. Sullivan) и через духа Аурелиуса, он же Сент-Жермен, или мастер Седьмого Луча.

По правде говоря, место, где семейство Кэдди ожидало поселиться меньше всего, представляло собой неприглядный, уставленный вагончиками-прицепами, посёлок. Многие годы они торопливо проезжали мимо него, возвращаясь из Форреса. Теперь какая-то неведомая сила преодолела их отвращение. Следуя указаниям кристалла, они пригнали свой старенький вагончик-прицеп на новое место жительства — полгектара земли в низине неподалёку от основного скопления вагончиков. Почва там состояла в основном из песка и гравия, постоянно сметаемых штормовыми ветрами. Частично песок удерживали от сдувания кустики ракитника и вероники, а среди них попадались немногочисленные колючие ёлки.

Зимовка в таких условиях — не самая радужная перспектива. Кэдди решили следовать примеру монахов, которые строили монастыри своими руками, вкладывая любовь и свет в каждый камень. Вычистили свой обшарпанный вагончик сверху донизу и отполировали всю мебель, вкладывая в свои действия вибрации любви. Они стремились устранить негативные излучения, которые всегда присутствуют в жилищах, построенных людьми только ради денег. Уборка и покраска вагончика стали первым шагом в сотворении их собственного места света.

Никто из первопроходцев Финдхорна не имел постоянной работы, а их скудных средств хватило бы лишь на одну сырую шотландскую зиму. Они мечтали о весне и разбивке сада, чтобы увеличить вокруг себя защитную полосу света и для обеспечения себя здоровым питанием.

Все короткие дни и длинные ночи Кэдди старательно изучал книги по садоводству, которые часто давали противоречивые рекомендации. Эти книги были написаны для садоводов, живущих на южном побережье Англии с мягким климатом, и совершенно не подходили для их условий. К приходу Пасхи и пробуждению земли окружающая вагончик почва оставалась сухой и почти мёртвой. Казалось, что выращивать на ней что-либо съедобное было делом совершенно безнадёжным. За свою жизнь Кэдди не посадил ни единого семечка и чувствовал себя Ноем, которому указали построить ковчег вдалеке от моря. Но он упорно делал своё. Перед семьёй стоял выбор: либо точно следовать наставлениям, либо вернуться в бизнес. Учителя-розенкрейцеры научили Питера основному закону жизни: «Люби, где бы ты ни находился, люби того, с кем ты рядом, и люби своё дело».

Чтобы получать духовные наставления, с которыми новоиспечённая община сверяла каждый свой шаг, Эйлин постоянно вставала в полночь и несколько часов медитировала, кутаясь в пальто из-за холода шотландских ночей. Она уединялась в единственном месте, где можно было побыть в полном уединении — в неотапливаемом туалете посёлка. Эйлин читала в книге, что в какой-то момент своей жизни нужно получить духовное имя, и только после этого возможна серьёзная духовная работа. В 1953 г. она почувствовала, что слово «эликсир» словно отпечаталось у неё на лбу. Она взяла это имя, и с тех пор постоянно получала наставления и помощь.

В своих видениях Эликсир видела семь стоящих рядом домиков из можжевёлового дерева в окружении ухоженного и аккуратного сада. Каким образом это видение воплотится на маленьком убогом клочке посёлка вагончиков, оставалось загадкой. Но вся семья верила в её ясновидение.

Перспектива сотворения сада казалась задачей сверхчеловеческой. Земля состояла из мелкого порошкообразного песка и гравия, на которых не росло ничего, кроме жёсткой колючей травы. Эликсир получила указание, что каждый раз, втыкая лопату в землю, нужно вкладывать свои вибрации. Правильные вибрации служили магнитом, притягивающим подобные излучения. Питер Кэдди радостно выкопал полосу дёрна в метр шириной и три метра длиной и отложил его в сторону. Затем выкопал в песке и гравии траншею глубиной 40 см и сложил в неё полосу дёрна корнями вверх, разбив его лопатой. Это было сделано для того, чтобы дёрн не прорастал на поверхность, но по мере перегнивания поставлял питательные вещества.

Повторив действия с двумя другими траншеями, Кэдди разбил огород 3 x 3 метра. Теперь встала проблема полива почвы. Эта задача оказалась не такой уж простой. Песок был такой мелкий, что вылитая на него вода сворачивалась шариками, как ртуть. Запасшись неистощимым терпением, они поливали почву, долго распыляя на неё очень мелкие брызги воды. Также нужно было вынуть из почвы побольше камней и гравия; и вот в конце концов участок был готов к посадке семян. По словам местных экспертов по сельскому хозяйству и учебников по садоводству, на почве Финдхорна не могло расти ничего кроме, пожалуй, некоторых видов салата и редиски — скудная пища для семьи, привыкшей к ежедневному ужину из отбивной или утки с хорошим красным вином.

К счастью, Эликсир наставили на путь истинный: человек ест не ту пишу, пьёт не те напитки, неправильно мыслит, в результате вместо лучащегося светом тела, он получает нечто похожее на грузный бесформенный мешок. Кэдди же должны были вкушать более лёгкую пишу и концентрировать свою мысль на сотворении замечательного сада. Фрукты и овощи из этого сада вместе с мёдом и проросшей пшеницей будут составлять пишу для тела света в новой эпохе.

Кэдди добросовестно проделал ручкой лопаты борозду глубиной 2,5 см, посадил в неё семена салата, располагая их в 30 см друг от друга, и засыпал их землёй. Чтобы греться на солнышке и наблюдать, как расцветает их сад, им был нужен забор, чтобы оградиться от постоянно дующих ветров, и ровный, залитый бетоном дворик. Песка у Кэдди было предостаточно, но совсем не было цемента для замеса бетона. Но самое печальное, что купить этот цемент было не на что.

Доски для забора появились, как по волшебству: кто-то поблизости разобрал свой гараж. Как только забор был установлен, прибежал сосед и рассказал Кэдди, что с какого-то грузовика свалились несколько мешков с цементом. Мешки были почти не повреждены и валялись на дороге. Вскоре у них появился окружённый забором внутренний дворик. Теперь с него можно было наблюдать и восхищаться... дружными всходами молодого салата? Нет, унылыми призраками, побитыми проволочником.

Что же делать? Через Эликсир Кэдди предупредили не пользоваться химическими инсектицидами. Как-то раз мимо них проезжал сосед и рассказал им о старой куче золы у входа в посёлок. А зола как раз является отличным средством от проволочника.

Кэдди заботливо разнёс золу по участку, но в тот же вечер её раздуло ветром по всему вагончику, на волосы, книги и одежду. К счастью, прошёл дождь и смыл золу в почву. К концу мая они ели прекрасный салат и редиску.

Через полученные указания Эликсир узнала, что химические удобрения ядовиты для тела человека. Если они хотят выращивать разнообразные овощи, они просто обязаны обзавестись компостной кучей. Только где же найти для неё органику? Сосед пожертвовал кучу гниющей травы. Фермер неподалёку отдал Кэдди много коровьего навоза в благодарность за спасённую овцу. Друг, который держал завод скаковых лошадей, разрешил ходить за его лошадьми с ведром и лопатой. Близлежащая винокурня поставила им бесплатно остатки торфа и природное удобрение из пророщенного ячменя. Водоросли им доставались бесплатно с пляжа. Посланный небесами тюк сена, который на самом деле упал рядом со входом в посёлок с проезжавшего грузовика, послужил укрытием для компостных куч.

Такая «помощь свыше» обеспечивала финдхорнцев всем необходимым. Один из них писал: «Можно было впасть в отчаяние и жаловаться, что почвы бедные и бесплодные — что и было на самом деле. Вместо этого мы трудились не покладая рук и вкладывали позитивные мысли во все, что делали». Кэдди работал с утра до ночи, поливая землю потом и озаряя её светлыми мыслями. Он хотел вырастить достаточно овощей и салатов, чтобы обеспечить семью пищей в холодные месяцы. Чистым воздухом, солнечным светом, купанием в море и изобилием холодной чистой воды они надеялись постепенно очистить тело и напитать его энергией. Они помнили теорию о том, что чистое тело способно поглощать больше энергии космоса, и ему требуется меньше твёрдой пищи.

Финдхорнцы посадили кресс-салат, помидоры, огурцы, шпинат, петрушку, тыквы и спаржу. Чтобы защитить свой садик от неуправляемого далматинского дога, они окружили его живой изгородью — рядами ежевики и малины. Их сад уже разросся до 70 соток. Каждый грамм почвы нужно было сделать из старого дёрна и нового компоста, и каждый квадратный сантиметр почвы не один раз побывал в их руках.

Через два месяца соседи были поражены сногсшибательными результатами Кэдди. Не подозревая о том, с какими мыслями Кэдди возделывали свой сад, соседи не могли понять происходящее. Особенно, когда кочанная и брюссельская капуста Кэдди пережила нашествие подъедавших корни капустных личинок, уничтоживших всю капусту в районе; и когда Кэдди собрали щедрый урожай чёрной смородины, тогда как у других садоводов графства ничего не вызрело.

Обеденные салаты финдхорнцев уже состояли из более, чем двадцати ингредиентов. Лишние салаты, редиску, шпинат и петрушку доедало все страдающее от неурожаев графство. На ужин готовили 2-3 вида свежесорванных и свежеприготовленных овощей из сада, выращенных без удобрений или инсектицидов. Тушёные овощные блюда состояли из лука, лука-порея, чеснока, моркови, пастернака, брюквы, репы, артишоков, кольраби, сельдерея, тыквы, картошки, с добавлением различных трав и специй.

Эликсир получила наставление сосредотачиваться мыслью на каждом ингредиенте во время приготовления салата или тушёных овощей. Её мысли и чувства очень важны в продолжении жизненного цикла. Она должна ценить все, что делает, даже если она чистит морковь от кожицы или горошек от стручков. Каждую горошинку или боб, побывавшие в её руках, она должна расценивать как живое существо. Очистки и мусор не должны пропадать впустую. Все должно идти в компост, а затем и в почву, постоянно увеличивая вибрации жизни. Но когда семья была вынуждена выезжать в город, или на короткие праздники, выполнение этих советов и обеспечение себя нормальной пищей стало очень проблематичным. У Эликсир развилась чрезвычайная чувствительность, и нахождение рядом с пагубными вибрациями так называемой цивилизации причиняло ей сильную боль.

К середине лета они начали заготовку малины, ежевики и клубники, сварив в общей сложности сотни литров варенья. Они засолили 8 кг красной капусты и большое количество огурцов. В новом гараже хранили картошку и свёклу, а полки были забиты шалотом, чесноком и луком. Зимой подготовили почву для следующего сезона и посадили фруктовые деревья и кустарники, всего около двадцати видов, включая яблони, груши, сливы, вишни, абрикосы, гибриды малины с ежевикой. В мае 1964 г. фруктовые деревья и кустарники налились почками.

Когда Кэдди задумался о том, сколько им нужно посадить красной капусты на следующий сезон, он рассчитывал, что при весе кочана в среднем 1,5-2 кг им нужно посадить не более восьми растений. Когда капуста созрела, изумлению финдхорнцев не было предела! Одна из них весила 17 кг, а другая 20 кг! Прорастающая брюссельская капуста, которую по ошибке высадили вместо цветной, выросла до таких громадных размеров, что кормила их неделями. Когда её выдернули из земли, она была почти неподъёмной.

До Кэдди начало доходить, что, возможно, за всем происходящим в Финдхорне стоят большие силы. Должно быть, они участвуют в каком-то загадочном новом проекте, некоем большом опыте общинной жизни. Их сад может стать ядром какого-то огромного эксперимента жизни в Новой эпохе, вроде подготовительного курса в осознании Жизни как единого Целого.

В июне 1964 г. к ним приехал консультант по сельскому хозяйству графства, чтобы взять образец почвы для анализа. Первым делом он посоветовал внести в почву по крайней мере 56 г сульфата поташа на квадратный метр. Кэдди ответил, что он не верит в искусственные удобрения и вполне доволен компостом и древесной золой. Консультанту это показалось совершенно недостаточным.

Через шесть недель консультант привёз сделанные в Абердине (Aberdeen) результаты анализов, и с изумлением признал, что в их почве все в норме: в ней присутствовали все необходимые, включая редкие, элементы. Консультант был настолько ошарашен, что попросил Кэдди принять участие в передаче по садоводству с участием опытного садовода, пользующегося химическими удобрениями. Кэдди будет вести с ним дебаты и отстаивать свою точку зрения. В то время Кэдди ещё избегал распространяться на публике про духовную составляющую их стремлений и приписывал свой успех только органическому навозу и компосту.

На сегодняшний день они выращивают 65 видов овощей, 21 вид фруктов и более 40 кулинарных и лечебных трав. Какое-то время Дороти Маклин также получала необычные духовные наставления и приняла духовное имя Дивина (Divina). От эфирных растений в саду она узнала о том, что их уникальные излучения могут сослужить особую службу для человека, влияя на разные участки тела, а также на психику. Некоторые растения помогают залечить раны, другие улучшают зрение, третьи — повышают настроение. Она поняла, что с повышением качества её вибраций ей постепенно откроется вся духовная сфера жизни растений. Ей стало ясно, что человеческие мысли, страсти, злость, доброта и симпатии имеют сильное влияние на мир растений, что растения чрезвычайно восприимчивы к мыслям и эмоциям человека, которые влияют на их энергетику. Ядовитое плохое настроение подавляет развитие растений, а счастливое и приподнятое имеет благоприятный эффект. Ей также пришло на ум, что негативные вибрации могут вернуться к человеку, если он съедает продукты, заражённые своими же низкими излучениями. Так весь цикл может устремиться по спирали вниз, к деградации, страданиям, боли, болезням. Но, к счастью, он может пойти по спирали вверх, к радости и свету.

Дивина поняла, что человек может дать своему саду что-то гораздо более важное, чем вода или компост, он может подарить растениям свои светлые излучения любви во время возделывания почвы. Каждый член общины может вложить свой особый положительный вид излучения: силу, счастье и т.д. Все, что приходит к человеку через вдохновение, излучается в видоизменённом виде волн, звука и определённых качеств воли человека. Человек может улучшить качество и блеск своего излучения.

В то же время, по мнению Дивины, почва и растения постоянно испытывают воздействие излучений от самой Земли и космоса. Эти излучения влияют на плодородие почвы, без них земля и растения были бы стерильными. Она поняла, что вибрации Земли и космоса имеют большее значение, чем химические элементы или микроорганизмы, излучения которых сильно подвержены влиянию разума человека. Похоже, человек играет роль полубога; стоит ему подружиться с природой, и его достижения на этой планете могли бы быть безграничными.

Эликсир продолжала получать общие наставления насчёт своего сада, весной 1967 г. ей сказали, что сад должен быть расширен и украшен множеством разнообразных цветов. Кроме того, нужно построить новые домики. Её видение по приезду в Финдхорн теперь начало материализовываться. Деньги на аккуратные домики из можжевельника появились, как по волшебству, и возле новых домиков вскоре появились роскошные цветочные клумбы.

В 1968 г. в Финдхорн приехали опытные садоводы и специалисты по сельскому хозяйству. Поражённые посетители отметили, что в первый раз видят, чтобы все растения в саду были столь сильными и здоровыми. Цветы на новых цветочных бордюрах были настолько яркими и сочными, что посетители были в растерянности: для них все это выглядело чудом, если брать в расчёт бедную почву и суровый северный климат. Когда сэр Джордж Тревейан (George Treveyan), 24 года возглавлявший Фонд образования для взрослых в Аттигеме, заехал в Финдхорн на Пасху, то был потрясён качеством нарциссов и других цветов на клумбах: все они были красивее, крупнее и пышнее, чем все, что он когда-либо видел. Их яркие цвета просто сияли. По его мнению, корнеплоды в Финдхорне были самыми вкусными, чем те, что он когда-либо пробовал. Он с удивлением разглядывал цветущие фруктовые деревья всех мастей, а также бодрые молодые каштаны 3 метра высотой среди широколиственных деревьев и кустов, процветающих на прибрежном склоне песчаных, обдуваемых всеми ветрами, дюн.

Сэр Джордж был членом Ассоциации почв и интересовался органическими методами земледелия. Он сказал, что немало повидал на своём веку и знает, что компоста и соломы, смешанных с бедной песчаной почвой, недостаточно для такого роскошного сада. Здесь должен быть принят во внимание ещё какой-то фактор X. Если за короткое время финдхорнцы достигли таких сногсшибательных успехов, то почему бы не заставить зацвести и Сахару?

В июне 1968 г. мисс Армин Водхаус (Armine Wodehouse) из Ассоциации радионики, которая уже 20 лет возделывает свой сад в Уэльсе, навестила Финдхорн и была просто ошеломлена роскошными растениями. Они выглядели особенно поразительно на фоне чистого песка, покрытого тонким слоем компоста, и сильных ветров, непрерывно дувших на сад. По её мнению, клубника финдхорнцев вызовет восхищение любого садовника. Она с удивлением увидела процветающие на такой почве влаголюбивые астры и примулы, которые обычно не переносят недостатка влаги.

Мисс Элизабет Мюррей (Elizabeth Murray), независимый органический садовод и член Ассоциации почв, посетила Финдхорн в июле 1968 г. По её словам, пышущие здоровьем деревья, цветы, фрукты и овощи на порядок превосходили обычные. Качество компоста, тем более смешанного с песком, по её мнению, оставляло желать лучшего. И уж конечно, его применение никак не могло объяснить те суперпродукты, которые по размеру, качеству и вкусу были лучше, чем все, что ей когда-либо и где-либо доводилось видеть. Она также прониклась уверенностью, что просто хорошим уходом и компостом на бесплодной почве таких результатов достичь совершенно невозможно.

Леди Мэри Балфур (Mery Balfour), сестра леди Евы, считает себя «обычным садовником органической школы». В сентябре 1968 г. она провела в Финдхорне 24 часа и записала: «Погода была пасмурной, а иногда дождливой. Но я всегда вспоминаю этот сад в ярком солнечном свете без туч на небе. Это можно объяснить необычайной яркостью цветов, которые я там видела. Цветочные клумбы представляли собой сверкающую массу различных цветов и оттенков».

Леди Синтия Ченс (Cynthia Chance), применяющая биодинамический метод земледелия Рудольфа Штайнера, потрясённо выслушала слова Питера Кэдди о том, что ему методы Штайнера совершенно ни к чему, у него есть прямой, духовный путь, ведущий к тем же результатам. Сельскохозяйственный эксперт ООН и профессор сельского хозяйства различных университетов Р. Линдсей Робб (R. Lindsay Robb) посетил Финдхорн накануне Рождества. Он заявил журналистам, что «вряд ли сила, здоровье и цветение растений в саду в середине зимы на почти бесплодном порошкообразном песке объясняется умеренным применением компоста и любых других известных методов органического земледелия. Здесь определённо есть и другие факторы, и они играют жизненно важную роль».

И тогда Питер Кэдди «раскололся» и рассказал сэру Джорджу Тревейану про секрет своих успехов в Финдхорне. Он сказал, что Дороти Маклин, или Дивина, смогла войти в прямой контакт с дэвами и ангелическими сущностями. Они управляют духами природы, которые, по словам ясновидящих, обитают повсеместно и ухаживают за растениями. Сэр Джордж, который был не понаслышке знаком с эзотерикой, астрологией и науками герметиков, упомянул, что некоторым экстрасенсам также удавалось наладить контакт с миром дэвов и заручиться их поддержкой. А Рудольф Штайнер разработал свой биодинамический метод на информации, полученной от дэвов. Сэр Джордж даже и не думал подвергать насмешкам слова Кэдди; напротив, он был готов всецело поверить и подтвердить объяснения Питера. Более того, сэр Джордж полагал, что сознательное изучение этих миров имеет огромную важность в понимании жизни и особенно в понимании жизни растений.

Вскоре Питер Кэдди выпустил серию брошюр, раскрывающих подлинную природу экспериментов в Финдхорне.

Дивина подробно передала сообщения, полученные напрямую от дэвов. Она описала полную иерархию, ответственную за каждый фрукт и овощ, каждый цветок и травинку. Это был «ящик Пандоры» похлеще того, что открыл Бакстер в Нью-Йорке.

Финдхорн быстро разросся в общину в более, чем 100 учеников. Появились молодые духовные лидеры, проповедующие Нью Эйдж, и открылся общинный колледж для обучения основам Нью Эйдж. В прошлом маленький садик постепенно превращается в настоящее место света эпохи Водолея, который каждый год посещают люди со всего мира.

Разгадка тайн других миров и вибраций, выходящих за пределы электромагнитного спектра, может пролить новый свет на загадочные явления, которые не могут объяснить физики, ограничивающиеся изучением физической реальности, доступной нашим обычным органам чувств или наблюдению при помощи приборов. В тонком мире ясновидящий, обладающий искусством эфирного и астрального видения, обретает новые прозрения касательно растений и их отношений с человеком, землёй и космосом. По словам Парацельса, фазы Луны, расположение планет и их отношение к Солнцу и другим звёздам небосвода действительно оказывают огромное влияние на рост семян и растений. Анимистические взгляды Фехнера на растения (а он считал, что у растений есть душа) уже не выглядят плодом богатого воображения, так же как и концепция Гёте о растении-прототипе. Слова Бурбанка о том, что человек с помощью природы может воплощать любые свои желания, или утверждения Карвера о том, что обитающие в лесах духи природы участвуют в росте растений, приобретают новое звучание в свете открытий теософов и таких необыкновенных экстрасенсов, видящих природных духов, как Жоффрей Ходсон (Geoffrey Hodson). Древняя мудрость, детализированная ясновидящими Еленой Блаватской и Алисой Бейли (Alice А. Bailey), проливает свет на энергетику тел человека и растений, а также на взаимоотношения отдельных клеток и всего космоса.

Биодинамический компост Пфайффера оказался чрезвычайно эффективным (что подтверждено научно) и стал настоящим чудом гомеопатии. Для производства компоста Пфайффер пользовался знаниями об изготовлении органических биоактивных препаратов, полученными Рудольфом Штайнером от духов природы. Это включает в себя зарывание в землю рога коровы, набитого коровьим навозом, мочевого пузыря оленя, заполненного крапивой и листьями ромашки. Антропософия Штайнера, или Духовная Наука, открывает столь поразительные новые горизонты в изучении жизни растений и в сельском хозяйстве, что заставляет учёных по-новому взглянуть на все живое.

Цвета, звуки и ароматы мира дэвов и духов оказались богаче и насыщеннее, чем цвета и звуки творений Скрябина и Вагнера; гномы, нимфы и ундины, огненные, водные, земные и воздушные духи оказались ближе к реальности, чем вечный поиск Чаши Грааля. Д-р Обри Вестлейк (Aubrey Westlake), автор книги «Ключ к здоровью» (Pattern of Health) описывает наше ограниченное состояние так: мы заперты в «рамки материалистических концепций и никак не хотим поверить, что есть что-то большее физико-материального мира, доступного пяти органам чувств. Мы словно живём в стране слепых, которым нет дела до тех, кто духовным зрением "видел" большие тонкие миры, в которых живём и мы с вами. Мы отбрасываем слова этих людей, как "праздные выдумки", и все трудимся над разработкой гораздо более "здравых" научных объяснений».

Мы не должны отказываться от изучения тонких миров, о которых говорят ясновидящие. Ведь ставки могут оказаться слишком высоки, вплоть до выживания планеты. Современные учёные не могут раскрыть секреты жизни растений, но ясновидящие предлагают свои, на первый взгляд невероятные, объяснения. И на поверку они оказываются более понятными, чем неубедительная болтовня учёных. Более того, эти объяснения раскрывают и значение человеческой жизни. О тонком мире растений и человека, к которому мы прикоснулись лишь поверхностно в этой книге, мне хочется рассказать в другой книге «Космическая жизнь растений» (Cosmic Life of Plants)[5].