Здесь не было даже плохонького зеленца. Деревянному городку досталась лишь оттепельная поляна у края болот. Если смотреть из-под облаков, крепостца была тёмным пятнышком на краю бедовника, у подножия бесконечных дымов. Западный ветер приглаживал летящие кудлы пара, не давал сразу взмыть вверх. Па́облако пучилось, рвалось, закручивалось исполинской волной – и в отдалении всё равно достигало туч, колыхаясь одной сплошной занавесью от небес до земли. Край света, предел, отведённый смертному человеку!

Люди помнили: на самом деле мир здесь не кончался. По ту сторону болот до сих пор стояли леса. Ещё дальше высилось кольцо острых гор, именуемое Венцом. Во времена, когда строилась крепостца, горы ещё бывало видно в вёдреную погоду. Однако те дни давно стали баснословными, сблизившись в понимании молодых со днями Йелегеновых войн. А Дымная Стена – вот она. Близкая, вещественная. Не рукой тронуть, так стрелой дострелить.

Если спуститься, встать перед воротами – крепостца даже обретала величие. Не утопленная в снежную глубь, как иные северные зеленцы. С крепкими бревенчатыми пряслами, с высоким кровом, уберегающим двор. Углом против тока обычных ветров, ухиченная льдом и снегом, чтобы сохранялось тепло. С воротами за выступом стены, чтобы не закидывало в буран…

И даже сизые хвосты из дровяных печей, грязноватые и ничтожные против туманной Стены, вблизи глядели столпами незыблемого уюта.

…Створки ворот дрогнули, завизжали промороженным деревом, отделились одна от другой. Роняя иней, начали раскрываться.

Первыми, живо вздевая на ноги лапки, выскочили скороходы. Иные, белобородые, помнили, как некогда поспешали стогнами Фойрега: дорогу красному боярину Кайдену! Теперь кричать «поди-примись» было без толку. Подлый народишко весь остался в дому, а позёмка, влекущая в горнило Стены бесконечное дымное покрывало, не оробеет, на стороны не раздастся.

Ворота разъехались чуть шире, выпустили ещё лыжников. Эти были суровые мужи, поджарые, седоусые. В одинаковых кафтанах, нелепых поверх толстых кожухов. По алому сукну на каждой груди золотым шнуром – о́знак: лось, припавший на колено, стрелы веером.

Всё вместе гляделось охотничьим выездом андархского волостеля. Только заблудившимся во времени на пятнадцать годков. У иных лыжников были на руках сокольничьи рукавицы. Бархатные, с шитьём и кистями. Все – пустые. Нескончаемая зима угомонила боярскую кречатню, прежде шумную, изобильную. Не стало ни ловчих птиц, ни подсокольных собак. Лишь кафтаны да порожние рукавицы как знамёна проигранных битв.

Наконец с громкой жалобой отвыкших вере́й ворота разошлись настежь. Внешние, за ними внутренние, открывая зеленоватые огоньки в потёмках под кровом двора. Такое в последние времена бывало нечасто. Дрова добывались всё тяжелей, люди отчаянно сберегали тепло. Вот только ныне бережливость помалкивала.

Двое молодчиков, юноша и подросток, вывели осёдланного оботура со всадником. Владыка Уркараха сидел прямой, гордый. Глаза, подёрнутые как будто ледком с кровавыми жилками, смотрели за небоскат. У правого бедра узорный кожаный тул, у левого – снаряжённый лук в налучи. Сильная рука легко несла сокола. Последнего на кречатне.

Это была царская птица. Белого, бесскверного, чуть крапчатого пера. Не самец-челиг какой, лёгкий, маленький, для женской руки. Боярское запястье попирала истая соколица. Которую, уважая величие и мощь, охотники собственно соколом и зовут.

На клобучке птицы лежал венец маленьких самоцветов, зелёных, голубых. В прежней Андархайне с белыми кречетами охотились лишь праведные. Остальным было заповедано. Даже красным боярам вроде Гволкхмэ́я Кайде́на. Некогда могучий, непобедимый пернатый ловец, как и люди, оставил славные времена прошлому. Сколько лет его, сбивавшего головы лебедям, напускали на жалких уток, пытавшихся удрать в знакомый хлевок? Последние несколько дней сокольники трепетали. Хозяйский любимец вовсе померк, не радовался свежему мясу, полётам на должике. Взъерошились потускневшие перья, одна ёмь превратилась в сомкнутый кулачок… Гордый сокол, краса и роскошь царских охот, изготовился воспарить на ту сторону неба.

Птице, привыкшей дремать в тихом полумраке кречатни, не нравился ледяной ветер. Она хрипло вскрикивала, пригибалась на рукавице.

Выпустив боярина, ворота спешно замкнулись. Скутали двор, не потратив лишней крохи тепла.

Странный задался выезд… Ни шума, ни лая, ни весёлого клича. Люди переговаривались шёпотом, боясь потревожить хозяина.

Потоптавшись, шествие потянулось на бедовник.

Пустошь раскинулась сколько достигал глаз, окоём прятала морозная мгла. Раньше здесь были каменные холмы, поросшие лесом. Беда их освежевала, содрав зелёную шкуру. Постепенно в распадках скопился снег… Теперь впереди лежала равнина, гладкая, как новенький холст. Только этот холст всё время двигался, струился навстречу охотникам, с шорохом и тихим посвистом обтекал ноги…

Боярин закрыл сокола полой мехового плаща, птица успокоилась, благодарно притихла.

Отдалившись от крепости на версту, люди остановились. Вот здесь уже воцарилась мёртвая тишина, смолкли все шёпоты. Сокольники тоскливо топтались, один за другим стаскивали ушанки. Старший сын боярина стоял крепко, развернув плечи. Привык уже быть меньшедо́мком, вторым хозяином. Младший, прижитый от чернавки, прятал хлюпающий нос в высоком меховом воротнике.

Гволкхмэй Кайден высвободил сокола из-под полы. Птица приподняла крылья, ища опоры в ветровых струях. Она знала, что будет дальше. Сейчас рука сдёрнет наглазник, возвращая миру краски и свет. Резко бросит в воздух, указуя добычу…

Вместо привычного движения боярин вдруг заговорил.

– Сиживал ты на руке царевича, славного Гайдияра, – тяжело и скрипуче прозвучал его голос. – После мне вверился. Душу над землёй возносил, красной дичи избивая без счёта… Нажился ли на белом свете, красавец мой несказанный?

Сыновья смотрели во все глаза. Младший щурился на ветру, смаргивал слёзы, но взгляда не отводил.

Сокол неловко переступал, ждал на́пуска. В хвостовых перьях звякали бубенцы.

– Желал я, чтя заповедь царскую, тебя праведному вернуть, да людское зло помешало. Ответь, в довольстве ли весёлом у меня гостевал? Знал ли вы́бережку, знал ли холю и волю?

– Кхеек, – хрипло ответил сокол. – Кхеек, кхеек…

– Кивнул, батюшка, – встрепенулся младший.

Охотники переглядывались, творили священные знаки.

– Кивнул, да не на то, – недовольно буркнул первак. – Изволишь ли дале вопрошать, батюшка?

Птица подпрыгивала, кричала. Просила укрытия либо полёта.

Гволкхмэй Кайден медленно произнёс:

– Сокол мой красный да ясный, нажился ли, говорю, на белом свете сполна?

– Кивнул! – подтвердил теперь уже меньшедомок.

– Кивнул, – шмыгнул носом пригульной.

– Кивнул, – эхом отозвались сокольники.

Боярин медленно наклонил голову. Вот теперь всё было решено.

– Лети же, царский ловец, – проговорил он, как прежде, размеренно. – Лети на руку доброму царю Аодху. Поведай сгинувшему государю о непреклонной верности нашей. Как я ему служил, так, милостью святого Огня, мои дети молодому Эрелису служить станут…

Опытным движением сорвал с птичьей головы клобучок. И огромным размахом, каким-то неистовым, бешеным против обычного, устремил сокола в небеса.

Во всю ширь пахнули могучие кречетиные крылья, плеснули выпущенные опутенки. Птица пошла вверх отвесно, прямо дерясь в высоту, не кружа, как иные. Сокольничие тихо молились. Боярин Гволкхмэй бросил в снег бархатную рукавицу. Не спеша достал из налучи лук. Тщательно устроил на тетиве стрелу, вынутую из колчана. Не охотничью томарку, какой бьют пернатую дичь, – почётную боевую. С красным оперением, с гранёным железком, способным раздвинуть звенья кольчуги, найти щёлочку в дощатой броне.

Ушко стрелы мерцало, как живой уголёк, наконечник был вызолочен.

Старший боярич вскинул пятерню, снова прекратив все голоса.

Хозяин крепости, запрокинув голову, смотрел вверх. Ветер сдувал слёзы с тусклых глаз, низал бисером на седых волосах.

Звон бубенчика всё слабей доносился сверху, но слух Гволкхмэя Кайдена был отточен годами лазоревой слепоты. Левая рука неспешно воздела лук. Правая в двупалой перчатке натянула тетиву… и спустила её, как только кречет, ища добычи, ненадолго замер под облаками.

Тетива прогудела погребальной струной. Все глаза метнулись за красными перьями, но куда! Лук боярина обладал недюжинной мощью. Стрела ушла и пропала, как вовсе не бывало её.

На громадном бедовнике стало тихо и бесприютно. Лишь текли, шуршали, чуть слышно беседовали нескончаемые белые струи.

Потом вверху явилась тёмная точка.

Она близилась, росла, кувыркалась, ветер перебирал обмякшие крылья, силился опустить наземь бережно, воздать последнюю почесть. Не получилось. Гулкий удар отдался по крепкому насту. Старейший из сокольников дрогнул, прикрыл глаза рукавицей. Мрачно заревел оботур.

Боярин никогда не промахивался.

Сыновья нога в ногу рванулись к павшему кречету. Закутали птицу в богато расшитое полотенце. На белой груди почти не было крови. Гволкхмэй Кайден молча принял свёрток, покинутый биением жизни. Спрятал под плащом, придерживая рукой.

Меньшедомок извлёк плоскую сулею, наполнил серебряную чару. Подал отцу. Боярин омочил палец, стряхнул первую каплю вверх, вторую на снег, третью через плечо. Сделал щедрый глоток. Вернул чарку сыну. Тот испил, передал брату…

Охота надевала шапки, оттирала носы и уши, заворачивала домой. Старший с младшим вновь повели оботура.

Боевая стрела, окончившая соколиный лёт, была драгоценной старой работы. Отроки погодя искали её, не нашли и не удивились тому. Должно быть, она так и мчалась сквозь тучи, ведя гордую кречатью душу на ту сторону неба.

Под толстым серым куполом шегардайского зеленца утро с вечером не всегда различимы. Поди разбери, откуда сочится чуть розовеющий свет. С Воркуна восстаёт? Клонится к Последним воротам?..

Верешко, зевая, привычно затворил калитку, свернул за угол… Тут же пришлось плотней стягивать у горла ворот заплатника. По улице Третьих Кнутов всегда несло стылым ветром, но сегодня холод не просто лез под одежду – пронизывал ледяными ножами. Верешко даже застонал про себя. Вот на что было подряжаться ночевщиком именно в «Барана», когда три из четырёх городских кружал находились куда ближе к дому? «Пыж» – примерно на полдороге. «Ружа» – всего-то Лобок-остров перебежать…

Сейчас уже отдыхал бы в тепле, под журчание пустых разговоров черёдниц. Не бежал бы в рань-перерань безлюдными стогнами, оскальзываясь на заледенелых торцах.

Ох! Даже Малюта, нерадивый отец Верешка, вечерами напивался не у себя в куту, а на другом конце города, в «Зелёном пыже».

Дыхание рвалось густым паром.

Срезая путь, у Кошачьего моста Верешко свернул на тропинку, спускавшуюся к самой воде. По венцу берега часто выпадал иней, но внизу, где дышала вода, под ногами всегда хлюпало… сегодня жухлые стебельки щетинились белым, поршеньки оставляли чёрные следы.

Кошачий мост едва не прозвали Злым. За то, что упрямо проседал при постройке. Наконец строители якобы принесли в жертву кошку, драгоценную в городе, одержимом крысами и мышами… и тогда под первыми гружёными телегами ряжи лишь скрипнули. Знатоки шегардайских старин дорожили этой басней, но Верешку была по сердцу другая. О молодом мостнике, что нырнул за котёнком, барахтавшимся в холодной воде.

С берега, поросшего чахлым кустарником, был хорошо виден испод моста. Там вечно устраивали ночлег городские непутки, и что за кошачьи драки приходилось раскидывать страже!.. Сейчас у береговых устоев было тихо и пусто. Ни дрянных кущей, ни вяло бранящихся, по-утреннему неприбранных женщин. Черёдники строгости набрались? Радибор в съезжую приплатил, чтоб согнали шумных жиличек?

Всего один рогожный полог перекрывал жилую пещерку. Вот внутри завозились, показалась рука…

Справа, где берег венчал добротный купеческий тын, послышался глухой рык. Верешко вскинул голову. Дворовый кобель, знавший его шаги, давно уже не гневался на раннего пешехода, так с чего бы?..

У забора стояла незнакомая уличная сука. Вздыбленная серая грива, взгляд лютый: не подходи!

Во дворе шаркнули тупые когти, звякнула по камням цепь. Кобель что-то пробурчал, но не грозно – умильно. Сука фыркнула, облизнулась, отвела взгляд. Верешко всё же не посмел её миновать. Осторожно попятился, взбежал на мост, пустился длинной дорогой.

Разбойники, выжившие в бою, утекли вперёд без оглядки: тем, кто сражается за добычу, не любезна смерть ради чести. Ялмаковичи остановились через полверсты. Отдышались, переглянулись, сочлись. Долго не раздавалось ни слова. Гибель отца-воеводы видели все. Наглую, горестную и постыдную. Лёгшую срамной тенью на всех сирот Лишень-Раза.

Их не преследовали. Победителей снедали заботы куда важнее погони. Да и было бы кого добирать! Воин, бросивший врагу тёплые порты и припас, недолго простоит против воеводы Мороза с государыней Стужей.

– Пало наше знамя, – вымолвил наконец общую боль Лягай Мятая Рожа. Голос хрипел непривычным бессилием, яростью, отгоревшей впустую. Три слова сказал, по три пуда взвалил: – Как жить, братья?

Девятеро уцелевших и сами всё понимали, но слово есть слово. Произнесённое, опустило головы ниже могучих плеч, неподъёмным гнётом отяготило каждое сердце. И правда, как жить?

Не вынеся тяжести сказанного, один из девятерых начал медленно никнуть. Колени подогнулись, витязь неловко завалился, остался лежать, разбросав руки.

– Есенюшка?.. – Мятая Рожа первым устремился к товарищу.

Некогда чёрно-белый, рваный налатник упавшего был красен от крови. Лохмотья скрывали обломок древка. Стрела, брошенная с погибельной силой, пробила и нагрудник, и тело под ним.

Это была понятная, земная забота, уводившая от бесплодных раздумий. Первая лазейка вжиль из мёртвого горя. Сироты зашевелились, Мятой Роже передали длинный трубчатый зажим, сыскавшийся в кошеле. Стрела сидела прочно и глубоко. Такие проталкивают вперёд, чтобы не потерять наконечник, но с Есеней не получалось: стрела ткнулась бы в кость. Нагрудник живо убрали, Мятая Рожа надел зажим на древко. Покачивая, стал вдвигать в рану. Есеня открыл глаза, кашлянул, судорожно задышал. Его сразу схватили за руки, за плечи, прижали. Он посмотрел на товарищей, улыбнулся, сжал зубы. Наверно, это смерть, но с тем его и запомнят.

Наконец зажим стукнул в железко. Втульчатые наконечники раньше сажали на воск, теперь примораживали. От телесной гревы лёд тает. Ошибёшься, упустишь головку – жди потом, чтоб с гноем исторглась. Если исторгнется. Напряжённо сопя, Мятая Рожа развёл половинки зажима, стал искать лопасти наконечника. Повернул винт, намертво смыкая длинные челюсти. Упёрся ладонью раненому в грудь, изготовился тянуть и крутить.

Есеня шепнул чужими губами:

– Пердунец с натуги не нападёт?

– Сам штанов не запакости, – буркнул Мятая Рожа. – А то чистых и взять негде.

Их товарищи рубили еловые лапы, вязали волокушу.

…Не угадала Ильгра. Знал Незамаюшка. Всю свою дурную и короткую жизнь – знал. Таился, дурень. От отца-воеводы, от побратимов. Глупый птенец, вздумавший собственными крыльями до солнышка долететь…

– Кончилась твоя воинская дорожка, – сказал Сеггар.

Когда Устья достиг слух, что у Сечи вот-вот схлестнутся Царская и Железная, половина купцов, ждавших кощейского поезда, подобру-поздорову кинулась запрягать оботуров. Оставшиеся смеялись: кому война, кому мать родна. Кто-то да победит. А значит, взятое мечом выложит на продажу! Смешки прятали трепет. Большинство прочило верх Ялмаку, а тот шёл подручь с разбойными телепеничами. Как не струхнуть?

Лишь Геррик из Сегды помалкивал и не двигался с места. Ждал Царскую, ждал Светела. Не сумев разузнать о старшем из братьев, хотел про младшенького в Твёржу весть отнести.

Так что раненым сеггаровичам повезло. Особенно Светелу. Правда, сам он так не считал. Упрямец едва мог лежать в санях на боку, но попробовал вскинуться:

– За что, отец-воевода?

Каменная ручища вовремя пригвоздила, не дав развередить рану.

– А сам в толк не берёшь?

Светел, не привыкший уступать силе, трепыхнулся, но с отцовской властью поди поспорь. Лишь в голосе хрипло прорвалось непокорство:

– Я плохо служил тебе, Неуступ?

Лицо Сеггара, кривое от шрамов, стало ещё страшнее и жёстче.

– Ты, дурак, намерился витяжествовать, пока не убьют?

– Я…

– «Я»! Зачем ко мне в дружину пришёл?

– Воином стать…

– А воинство, сказывал, тебе на что?

Светел уставился на свою руку, теребившую одеяло. Смолчал, только уши начали рдеть, а за ними всё лицо.

– Будет уже мальчонку корить, – подала голос Ильгра. – Все мы не с жиру железные рубашки примерили. А потом… Во что сердце вложишь, то затягивает, тебе ли не знать?

– Я брата не забыл, – пробурчал Светел.

– Значит, – сказал Сеггар, – способен постичь: дорога твоя зубцами идёт. Локтевину проскочишь, увязнешь. Вовсе с косогора покатишься!

А сам смотрел на Ильгру и видел: она тоже вспомнила, как парень дрался из осыпи. Тайменьей по́скачью, клубом ярого пламени!

Такому торный путь не указ, он свой проторит.

Такое пламя нужно уметь обуздывать, направлять. Только время на бережное пестованье кто ж даст…

– А потому внимай, неслушь сопливая, – приговорил Сеггар. – Отлежитесь с Крагуяром у доброго Геррика, ему велю в дружину идти, а тебе не велю. Тебе уготовляю путь в Шегардай, к молодому Эрелису.

Над Устьем, неподвластным морозу, над голыми мачтами кораблей с криком и дракой носились серые чайки.

– Теперь ты. – Сеггар перевёл взгляд на Крагуяра. – Дурак ещё горший. Куда на Ялмака сунулся, головотяп? – Крагуяр молчал, и воевода вновь обратил взгляд на Светела. – От одного он, как от мухи, обухом отмахнулся, второго лезом зацепил… а я теперь отроков обоим на замену бери?

– Воля твоя, отец, – безразлично, не открывая заплывших чёрной опухолью глаз, пробормотал Крагуяр.

Светел заартачился:

– На что в Шегардай? Мне в столицу, к вельможам…

«Я сын царский. А Эрелис что? Ветвь младшая…»

Неуступ грозно свёл брови:

– Поучить бы уму-разуму, ан боюсь душонку вместе с глупостью вытрясти. Пойдёшь, сказано, в Шегардай, да смотри мне, не вздумай в одиночку пуститься. Приказываю сопутного поезда ждать… Что опять рожу кривишь?

– Дикомыту на лыжнице гнездари не това…

– Прикажу, – перебил Сеггар, – с котлярами пойдёшь, не то что с левобережниками. Они вона за сиротами поезд снаряжают!

Светел вмиг ощутил себя ничтожным мальчишкой, а Неуступ продолжил:

– В Шегардае к царевичу приглядишься. Был он мой подкрылыш… да с тех пор как отпустил я орлёнка государству учиться, годы минули.

Светел на время позабыл о жгучих собственных горестях. В беспощадных глазах Неуступа ему приоткрылась тревожная, грустная глубина. Наживи-ка полную голову седины, потом оглянись – снег да ветер, и ни тебе родного угла, и приёмные сыновья – одни смертью пали, других покалечило, третьих в неведомую даль унесло. А воеводе опять вставать впереди, вести Царскую путями чести и правды.

– Там наши при нём, – неловко выговорил Светел. – Косохлёст, Нерыжень…

Сеггар вздохнул. Подпёр кулаком бороду.

– Им между царевичем и смертью стоять.

«…А не мысли его заветные сторожить». Сеггар не сказал, но Светел услышал. Сразу вспомнилось, какими потерянными заменки ждали Мадана. Он спросил:

– И… что мне?

Было больно. Едва притихшая рана выворачивалась наизнанку, защелинами, надсадинами расползалась по всей спине.

– Не знаю, – глухо проговорил Сеггар. «Что мог, сделал, а над прочим не властен». – Знаю только – отныне идти тебе путём царским, путём заповедным. Орлёнка я красному боярину Трайгтрену с рукавицы на рукавицу пересадил. Тебе – своим лётом лететь.

– А… Эрелис? С ним что мне?

– Не знаю, – повторил Сеггар. – Я воитель, не царедворец. Призовёте мечом и щитом державу оборонять, приду сразу. А меж собою сами рядитесь, вы братья.

«Погляжу ещё на этого брата…» Ума хватило смолчать. Светел смотрел на воеводу, слыша внятное: «И я обоим отец. Увидим, какова мне цена…»

Раненые лежали в открытых санях: воинам в болочке путешествовать не лицо. Крагуяр с трудом раскрывал веки, заплывшие страшной чернотой, говорил медленно и голову на меховой подкладушке едва поворачивал, какое там поднимать. Ильгра боялась повторения участи Летеня, оставшегося калекой. Светел хорохорился встать – и попробовал бы, не возбрани Сеггар. Ильгра следила за парнем с непривычно мягкой улыбкой, странной на худом хищном лице. Рука временами тянулась к упрямым жарым вихрам. Витяжница спохватывалась.

Геррик ходил вдоль поезда, делал вид, будто проверяет сани, сбрую, людей. Хотел уже трогаться, да Сеггар не из тех, кого поторопишь. Оружные герриковичи робели витязей и пыжились перед ними. Слава скорыми дорожками бегает. Посягнёт ли кто на купца, дружного с Неуступом?

Упряжные оботуры мотали рогатыми головами, пускали тёплые облачка из ноздрей. К саням со Светелом и Крагуяром были подчалены другие, с полными кузовами добычи. Дело купца – нажитое возить, воину обременять себя не рука, не то кончишь, как Лишень-Раз. Сеггаровичи почти всё взятое сбыли Геррику на продажу. Оставили при себе лишь подарки Бобрам, в особенности – славным Бобрёнушкам.

– Трогай, что ли, – наконец сказал Сеггар. И слез с облука, более ничего не добавив.

Возчик чмокнул губами, косматые быки разом влегли в упряжь… полозья стронулись, заскрипели, начали приминать снег. Ильгра проехала несколько шагов, всё-таки наклонилась, быстро чмокнула Светела в губы – и была такова. Светел отчаянно вывернул шею, силясь напоследок хоть взглядом дотянуться к невозвратному берегу. К побратимам, Ильгре, вождю…

– Харр-га! – слитно грянуло сзади. Угрюмо и грозно, как перед боем. Мечи, вынутые из ножен, троекратно ударили голоменями по щитам. – Харр-га!

Сердце рванулось назад, в прежнюю, понятную, родную и гордую, великими трудами взятую жизнь… Глаза обожгло. Светел уткнулся лицом в угол меховой полсти.

Геррик шёл рядом с санями, вполголоса приговаривал:

– …Моим-то радости будет… Жене да сыновушке, сестрице наречённой твоей… а сына тотчас в Твёржу пошлю. С доброй вестью, с подарками…

Вчера, таща домой постепенно раскисающего Малюту, Верешко всей силой сердца ненавидел купленного раба. За то, что так трудно давшиеся медяки пошли не ворожее, способной вернуть ему отика, а на покупку… вот этого. Корявого, никчёмного, глухо стучащего костылём в двадцати шагах за спиной. Когда Верешко подлез под руку Малюты, кощей, как и подобало, дёрнулся на подмогу.

«Убью», – шугнул Верешко. Раб неуклюже отпрянул, чуть не упав. Гости в кружале снова стали смеяться.

«Грозен сын хозяйский», – сказал кто-то, а другой голос добавил:

«Ужо отыграется за побои Малютины…»

Ближе к дому, когда отик совсем повис на плече, Верешко вспомнил эти слова. Оставил нового домочадца за калиткой, сам кое-как одолел последние шаги через двор. Затащил Малюту в дом, свалил на лавку. Вернулся на улицу.

Дрянной кощей, похоже, не впервые из рук в руки переходил. Сколькие прежде Малюты соблазнялись грошовой покупкой, а после искали таких же доверчивых дураков?.. Новокупленный ждал на коленях, покорно подставлял голову. Даже разгрёб нечёсаные патлы, разобрал на стороны, чтобы хозяйскому сыну не пришлось искать его ухо.

Кажется, Верешко всё же дёрнул это самое ухо гораздо больней, чем надлежало. Неистово жаль было денег, выкинутых на ветер. Подступало отчаяние: гоже ли сыну вершить то, на что вправе только отец? Что хуже – как бы подтвердить падение домовладыки или понудить калеку-раба торчать под дождём, пока проснётся Малюта?.. У Верешка чуть слёзы не брызгали, пока он якобы силой втаскивал кощея под релью ворот, как победоносные предки некогда загоняли пленных под иго. Спотыкаясь второпях, раб выронил костыль, еле подобрал, измочив слишком долгие рукава.

– Купили работничка, – вслух простонал Верешко. Открыл дверь, толкнул кощея в тёмную ремесленную. – Вот место твоё!

Рабов он прежде не покупал, но Малюта столь часто предвкушал, как всё будет, что слова затвердились. Раб безмолвно исчез внутри, дверь бухнула…

Намаявшись за день, сын валяльщика обычно засыпал как убитый и спал без сновидений, не тревожимый ни храпом, ни пьяными выкриками Малюты. Сегодня Верешко долго не мог угомониться. Без меры корил себя за скудоумие, гадал, куда впредь прятать накопленное. Стоило слипнуться векам – мерещились стуки и шорохи из ремесленной. Верешко вскидывался, но шорохи не повторялись. Он сползал в дрёму и видел, как мерзкий раб шарит по сусекам и полицам… роется в заплесневелых потёмках… а главное, что-то находит, не проданное Малютой…

Утром он слез с лавки задолго до привычного срока. Тело, не изведавшее ночного покоя, дало времени только выскочить во двор, отдать должное шмарнику. Ночные страхи не так легко истекали. Войти в ремесленную вдруг оказалось трудно и страшно. А если раб пустился в бега, осрамляя горе-хозяев?..

«То и к лучшему, если сбежал…»

Верешко засветил жирник, принял грозный вид, дёрнул дверь.

Кощей никуда не исчез. Верешко чуть не наступил на него, вновь сидевшего в чёрном углу, среди гнилых веников и ветошек. При появлении хозяйского сына раб повалился на колени, проскулил чуть слышно, невнятно. Верешко стоял над ним, не зная, как быть. Сколь же хорошо и весело жилось ему самому! Одетому, обутому… пока ещё под собственным кровом. А главное, свободному и потомку свободных. Людин, утративший достоинство человека, был жалок и мерзок.

– Встань. Покажись, – самым взрослым голосом, каким только мог, приказал Верешко.

Раб повиновался. До того медленно, словно у него половина костей недавно срослась. Тощий, жуткий, а рожа!.. Верешко пожалел, что взялся владычествовать. Рожа за серыми патлами была исковеркана струпьями. Чёрными, засохшими. И знатно расписана синяками свежих побоев. У Верешка провалилось в животе. Он спешно отвёл глаза, но куда-то же надо было смотреть – взгляд бездельно обежал ремесленную.

Дрогнул, обежал снова.

Хоромина была вычищена. Насколько вообще с этим могла управиться одна пара рук. Впотьмах, в чужом доме, где ни тряпки, ни воды на мах не найдёшь. Такой чистой Верешко ремесленную почти не помнил. Его даже осенила дикая, невозможная мысль: а ну Малюта правду сказал? Купить раба – и всё выправится…

– Как ругать буду? – спросил он. Голос вдруг стал из грозного обычным, ломким, мальчишеским.

Кощей еле слышно просипел, прошептал.

– Что?..

Раб честно силился говорить. Верешку заново взгадило от отчаяния, от мысли, что вот эта гноючка будет встречать его на пороге… копошиться в ремесленной… ещё и есть возьмётся просить…

«Ну нет бы на Угрюмовых руках помереть. За который грех караешь, Матерь Владычица?..»

Что-то помешало издать жалобу вслух. То ли выметенный пол, то ли некая внутренняя стыдливость.

– Ну тебя, – сказал он и вышел во двор.

Проводив молодого хозяина, кощей вернулся в ремесленную и стал терпеливо ждать, пока пробудится домохозяин. Вчера Малюта изрядно попировал на деньги Угрюма. Вспомнит ли, что раба приобрёл? А ну примет за вора, влезшего в дом, а ну прибьёт! Рука у Малюты тяжёлая, это он знал…

Ждать пришлось долго. Когда в передней комнате начались шорохи, неуверенное бормотание и возня, кощей подобрался к двери. Почтительный раб не лезет хозяину на глаза, но на зов является тотчас. А если добрый хозяин сам вздумает заглянуть, раб обязан встречать как положено: преклонив колени. Кощей подумал и приготовился.

Малюта в ремесленную не заглянул. Качаясь от стены к стене, миновал без задержки. Лишь в дверные щели повеяло застарелой скверной отравленного, оскорблённого тела. Вот вывалился во двор, бухнул дверью задка… Погодя вернулся в дом, в переднюю, опять надолго притих. Задремал?.. Новая возня, бормотание, ругань. Малюта что-то искал, не находил. Наверно, очередную горсть медяков, увязанную в тряпицу. Сын повинен отцу ноги мыть, руки натруженные целовать… всякий свой заработок с земными поклонами подносить. Верешко, нечестивый, выучился денежки прятать. Либо, по бездельности норова, вовсе вчера ничего домой не принёс. То и другое заслуживало праведной кары. Вот ужо лопнет долгое отеческое терпение, вот ужо чья-то морда бесстыжая будет красной юшкой умыта…

Квохча рассерженным пы́рином, бывший валяльщик заново пересёк двор…

Стукнула, затворилась калитка.

Раб подождал ещё немного и встал. Простое движение вышло медленным, больным из-за никуда не годной ноги. Да хорошо бы в ней была его самая большая печаль…

Молодой хозяин велел прибраться в передней, хмуро добавив: если понадобится. Потом, сказал, ступай, в городе осмотрись. Не то, сказал, пошлю куда-нибудь, а ты не найдёшь.

Дал ключ, чтобы на шее носить, показал, как отпиралась калитка.

Волны тихо вкатывались на берег, с шелестом разбивались у ног. Сеггар Неуступ стоял в одиночестве, сцепив за спиной руки, смотрел вдаль. Туда, где истаивали в морской дымке, утрачивали краски пёстрые паруса.

Воеводу не беспокоили. Проводы брата, скитальца морей, были его особым обрядом, в который сторонние не допускались.

Рядом, на длинных мостках, вершилась иная бы́ва, такая же строгая, молчаливая. Двух новых отроков, избравшихся среди отважных кощеев, под руки, спиной вперёд, вели с моря на сушу. Дорожка и Крайша, робкие, присмиревшие, во все глаза смотрели на далёкие корабли, как до последнего смотрели бы на родную деревню, уходя с ополчением.

Может, спустя время Царская вновь заглянет сюда. Сеггар обнимет брата Сенхана, а Дорожке и Крайше перепадёт поклон от родни. И они, к тому дню уже витязи, обменяют желанную весть на гордый рассказ о собственных подвигах… А может, вовсе и не бывать ни той встрече, ни гордым деяниям. Судьбу Хвойки и Неугаса тоже все помнили. Своими руками возлагали мёртвых на погребальный костёр, раненых Незамайку с Крагуяром – в сани доброго купца. Есть о чём призадуматься.

Когда паруса затянуло морским туманом, Сеггара окликнул почтительный голос:

– Государь Неуступ?

Молодой воевода, ходивший под родовым прозванием Окаянного, крепко напоминал сгинувшего Коготка. Поди пойми – чем. Потыка Коготок был статен, Сиге Окаянный – невелик телом, опасен, как шило. Коготок рдел безудержной удалью, Окаянный глядел строго и подозрительно. Один под рукой взрослел, другой – чуж чуженин, не сын, не брат. А всё равно… что-то сквозило. «Эх и не живётся вам, молодым. Будто на спор погибели ищете – кто первей…»

– Что невесел, государь Сеггар? – повторил Окаянный. – Славу взял, добычи – век не потратить, порубленных другу на руки передал. О чём грусть?

– Не грущу, думу думаю, – проворчал Сеггар.

Дружины сообща затевали веселье. Радовались свежим лицам, беседе. На берегу высилась роскошная ставка, взятая у Ялмака. Изнутри слышался смех, неслись голоса. Для пира всё уже приготовили, ждали только вождей. Сеггару не хотелось идти. На войлочной стене ещё мрела тень Лишень-Раза, на коврах стыла кровь Летеня и Крыла. Он сказал:

– Шатёришко вот надумал тебе подарить.

– Щедро жалуешь, – поклонился молодой воевода. – Самому разве не пригодится?

– Ввычки нет под кровом сидеть.

– Добрый обык, говорят, легко приживается…

– Поздно мне. А скоро и не занадобится.

Карие глаза Окаянного блеснули весельем.

– Нешто, батюшка, вольной жизнью наскучил, решился наземь присесть?

Так вправду делали стареющие воеводы. Садились в приглянувшемся зеленце, женили своих витязей, таких же покалеченных и усталых.

Сеггар хмыкнул, глянул из-под нависших бровей:

– Не в том дело, малец. Зова жду на служение.

Окаянный чуть заметно вскинулся на «мальца», но проглотил. От такого, как Сеггар, ещё что похлеще можно принять, не зная греха. Молодой воевода спросил вежливо, осторожно, словно на тонкий лёд ступая:

– Расскажешь ли, батюшка?

– Ты, верно, слыхал про Эдарговича, рождённого для престола…

На Окаянного словно тень набежала. Отвернулся, стал смотреть в хмурое море. Выговорил ровным голосом:

– Нету дела мне ни до праведных, ни до красных бояр. Не зови с собой, не пойду.

Сеггар пожал плечами:

– А я не зову. Ты спросил, я ответил. Просто след нам знать, что вчерашней жизни завтра не будет.

Окаянный смолчал. Стоял рядом – а будто за десять вёрст, кричи – не услышит. Сеггар заговорил о другом:

– Купчина, что ты привёл, не бранится ли?

Молодой воевода сплюнул сквозь зубы.

– Я его в пути уберёг? Уберёг. А каково расторгуется, гребта не моя.

Сеггар про себя подосадовал. Вместо шутки опять вышел щипок. Окаянный ревновал. Он всего-то сопроводил торгаша, да и тот ходил недовольный. Меж тем как Царская сокрушила непобедимого Ялмака, обогатилась баснословной добычей. Такой, что на берегу не то что ига не воздвигали – даже оботуров не резали. Храбрые кощеи уезжали в Аррантиаду деятельными, сильными. Своего вожака Непогодья величали царём. Пока ещё в шутку.

Была, правда, в поезде семья, не допущенная к делёжке, и в той семье пасынок. Мальчишка что-то подслушал возле палатки, бросился в ноги грозному Неуступу: «Господин, оборони от неволи… без разува стану служить…» Сеггар, человек нежалостливый, вспомнил царят. Ныне Котёха бежал пешком в Сегду, тропил путь саням, увозившим раненых.

Окаянный вдруг сказал:

– У тебя борода небось пошире моей, батюшка Неуступ. Дашь совета?

В сторонке прохаживался человек, чьё имя Сеггар слышал, но выговорить не мог: Угу… Югу… Люди всё про всех знают. Посланец явился издалека, ища нанять в гавани воеводу. Он уже был здесь, когда прибыл поезд, но к Сеггару не пошёл. А вот с Окаянным его видели.

Младший воевода кивнул через плечо:

– Югве́йн зовёт лихих молодчиков сокротить.

– Нешто без моего совета не справишься?

– Так наймовщик… боярин высокородный.

– Если ты о клятве своей, то не ходи.

– Боярина самого предали, а я предателей не люблю, – начал рассказывать Окаянный. – Имя обиженному – Гволкхмэй Кайден…

Воеводы редко делятся разведанным о наймовщиках. «Твоя честь бесскверна, ты мне дорогу не перебьёшь» – вот что на самом деле говорил Окаянный.

– Кайден, Кайден… – задумался Сеггар.

– Он под самую Беду выехал гусей пострелять, а как схлынул пожар…

– Погоди! Не тот ли Кайден, что у царевича Гайдияра старшим сокольничим был?

– Тот самый.

– Так он вроде погиб? Гайдияр у Пропадихи его на выручку ждал, не дождался…

– Там, дядя Неуступ, вот как случилось. Ты к Пропадихе с реки подошёл, а Кайден дал бой варнакам, которые горой отбегали. Кудаша помнишь?

– Как не помнить…

– Кайден со своей охотничьей дружиной деревню от него заслонил. Потом на Пропадиху сходил, там пусто было уже. Он и прижился в той деревне, острожок поставил, взялся землю хранить…

– Погоди, – снова придержал Сеггар. – Отчего он в Коряжин к царевичу не притёк?

– Сперва – от срама великого, ибо на выручку опоздал. Гайдияр всегда нравен был, не простил бы.

– Не простил бы, – согласился Сеггар.

– Потом слух пошёл: вот-вот постановят Гайдияра на государство. Надумал боярин ударить челом, волость сбережённую поднести… а тут наследование сменилось. Он и решил ещё обождать.

– А время идёт, – сказал Сеггар.

– А время идёт, – кивнул Окаянный. – Ныне чает Кайден дождаться объезда земель… и не себе уже – сыну родовое место вернуть.

Старший воевода нахмурился:

– Нелегко поспеть за умыслами боярскими… да и за твоими, друг Сиге. Что у Кайдена не задалось, коли стороннюю дружину зовёт?

– Предали его, говорю. – Молодой воевода стукнул кулаком о ладонь. – Постарел, глазами ослаб. Стал народишко добро забывать. Норовит былого защитника в острожке запереть, голодом-холодом извести. А дружина у него, сказано, охотничья. Все стрелки, но доспехами не богаты. Вона Югвейн у кощеев кольчугу купил, всю дырявую, кузнецу отдал латать…

Ялмаковичи в бою легко не давались. Ополчане их валили вдесятером, забивали вилами, топорами, уродуя железные рубахи.

– Да и как, – продолжал Окаянный, – боярину обратить стрелы на тех, кто за его щитом рос? Боевое знамя увидят, глядишь, со страху притихнут.

Сеггар заметил:

– Моя, значит, заступа твоему… Угу-Югу не глянулась.

– Не в том дело, дядя Неуступ, – улыбнулся Сиге. – Ты добычи в Сегду отправил – возы с натуги трещали. Соблазнишься ли за тридевять болот неторниками ради мази от глазной гнойницы?

Сеггар хмурился, крутил длинный ус.

– Ради мази?..

– Ну да. Мне задаток дорогими лекарствами посулили. Золота-серебра в той волости негусто, а вот зелейщики, говорят, знатные.

Неуступ спросил совсем прямо:

– Так на что тебе мой совет, Сиге? Чем смущаешься?

Окаянный вздохнул, помедлил.

– Места у них глушьё, торга нет, своим кру́гом живут, даже маяков не пускают. Я начертания смотрел… на Коновом Вене и то понять легче, где зеленцы, где урманы безвыходные. Решил, вдруг ты что подскажешь?

– А имя есть у той украины?

– Уркарах. Земля Вешнего Грома.

– Погоди… это не у Венца ли?

– У него. Там и прежде Беды нелюдье было: болота да горы каменные… ныне подавно.

Лыкаш бежал знакомой лыжницей.

Громко сказано – бежал. На самом деле чуть полз, ирты давно стали пудовыми, дыхание рвалось и хрипело… останавливаться было нельзя. Остановишься – тотчас настигнут.

Возьмут в кольцо.

Спросят, не теснит ли брюха державский пояс.

Велят развернуться, погонят обратно. Туда, куда он идти совсем не хотел.

Всунут в руки самострел с коротким толстым болтом, уложенным в лонце. Велят явить меткость.

И это почему-то было так страшно, этого настолько нельзя было допустить, что Лыкаш продолжал переставлять ноги. Тяжёлые, непослушные, готовые подломиться. Позывы тошноты натягивали тёплую повязку, она не давала дышать, Лыкаш почти решился сорвать промокшую тряпку… Потом обернулся.

За ним шёл Ворон.

Дикомыт улыбался и протягивал Лыкашу заряженный самострел, выговаривая разбитыми губами: «Не бойся». И вроде бы ещё что-то, похожее на просьбу, но Лыкашу скверно давалась безмолвная речь – больше ничего не мог разобрать.

Он шарахнулся от беспалой руки с самострелом, отчаянно и невнятно закричал сквозь повязку…

Проснулся.

Каждая скоморошья ватага, сущая в Левобережье, держится своих кормовищ и на чужие не лезет. Общий сбор и совет может перекроить многолетние тропки, но такое происходит нечасто. Есть ватаги сильные и зубастые, как у Шарапа. Этим бояться нечего, они сами кого хочешь и слушать заставят, и мзду соберут. А есть ватаги всего в два-три человека, да и тех – один старик, другая девчонка. Им вовсе беда у чужого зеленца, где скоморохам не рады.

До Линовища, куда Кербога был зван к празднику обетования, оставалось трое суток пути.

Дороги год от года становились всё тяжелей, но когда близок дружеский кров, где тебя ждут, где верят твоим новостям и радуются гудьбе…

Для стоянки выбрали оттепельную поляну в лесу, немного в стороне от прогалины, бывшей некогда большаком. Кербога хорошо помнил эту поляну. Когда-то она была почти вровень с подъездом, время и снегопады превратили её в глубокую чашу, полную густого тумана. Тёплый пар вставал шапкой, как опара в квашёнке, лился через края, тянул кверху щупальца, постепенно истаивал. Внизу, на едва отогретой земле, пытались расти стойкие пупыши.

Кербога с дочерью распрягли косматых быков, пустили отдыхать и пастись. Оботуры привычно ушли по скользкому спуску. Их цепкие копыта никакого льда не боялись, а впереди манила свежая пища. Следом ускакал пёс, прибившийся к скоморошне с месяц назад. Кербога проводил его взглядом. Лохматый чёрный кобель был очень смышлёный, из тех, что тянутся к людям. Бегал, поди, в упряжке рулевым, если не вожаком. Арела уже выучила его кувыркаться и вставать на задние лапы. Так дело пойдёт, скоро под дудочку запляшет на потеху народу.

Дыхание оттепели на глазах одевало инеем болочок, въехавший с мороза. Густой пух прятал птиц и цветы, нарисованные яркими красками на выпуклых боках. Хороший возок. Ходкий, тёплый, надёжный…

Во всяком случае, иного дома Кербога не знал вот уже пятнадцать лет.

Железная труба, высунутая наружу, попыхивала дымком, запахами жилья. Внутри рдела жаровенка, дед Гудим стружил рыбу, дочь Арела толкла мёрзлый приварок, чтобы развести кипятком.

Изрядный локоть дороги, благополучно оставленный позади. Жидкое грево, готовое вот-вот наполнить желудок. Чего ещё?

Кербога не спешил в тёплую тесноту. Пользуясь мимолётным досугом, неторопливо похаживал кругом скоморошни, думал, бормотал вполголоса. Обретал слово за словом, испытывая восторги старателя, нащупавшего самоцветную россыпь.

Представление для Линовища, рождённое долгими переходами, было почти готово. О чём? Тот же Шарап выводил на подвысь насущное, такое, что случилось вчера и ещё владело умами. Кербога давным-давно избрал иной путь. «Мы андархи, – говорил он даровитому ученику, – и я не хочу, чтобы это имя стало лишь словом. Сейчас люди разобщены, сидят по заглушьям, забывая, из какой славной древности вышли…»

Шарап почтительно выслушивал – и слагал новую песню о заботах живого дня.

Рядом с ним Кербога порой чувствовал себя усталым и старым и начинал думать, что ученик, возможно, был прав.

– Упёрся сын… и царь – ни с места… Невесту… несовместно…

Кербога в сотый раз повторял стихи, которые собирался облечь действом на подвыси. Спотыкался на созвучьях, внезапно казавшихся грубоватыми. В Линовище обитали не самые изощрённые ценители красного склада, однако уповать, подобно Брекале, будто «слепой курице всё пшеница», Кербоге претило. Дар вдохновения за поблажки ох мстит…

– На свадьбе той широкой, – вглядываясь в гаснущие облака, бормотал стихотворец. – Жестоко? Одиноко?.. Да кого ж я здесь уговорю ослеплённого мне сыграть?

Арела высунулась из болочка, держа рыбью голову:

– Жучок! Жучок?

Кобель, всегда охочий до угощения, не отозвался. Арела чуть обождала, бросила голову на снег и скрылась. Кербога поправил треух, вновь пошёл кругом скоморошни.

– И всё ж назло… ммм… Но вопреки… судьбе жестокой… нет, было уже…

– Здравствуй, Кербога, – сказал негромкий голос из сумерек.

«Арела», – мысленно ахнул отец. Крутанулся, озираясь, ожидая воплощения разом всех страхов. Нигде никого. Лишь долетел сдавленный смешок. Совсем мальчишеский. Так смеются, когда с той же лёгкостью и весельем готовы бросить стрелу. Незримую, неслышимую… пока к оболоку не пригвоздит…

– Покажись! – выдохнул скоморох.

Голос, легко наполнявший храмовые своды, шатры и деревенские площади, прозвучал глухо, слабо, испуганно. Дверка за спиной Кербоги начала открываться. Скоморох, не оборачиваясь, с силой прихлопнул её. Внутри что-то поняли, затаились. «А толку? – глумливо спрашивал разум. – Видали крепость неприступную…» Всё верно, да глупые руки уже раскинулись поперёк входа. Бессмысленное усилие. Но как не сделать его?

– Уймись, Шагала, – проворчал другой голос, более взрослый. – Не затем пришли, чтобы доброго моранича в трус ввергать.

Кербога понял, кого опять вынесло к его скоморошне. Язык во рту стал сухим, шершавым и косным. «Я соблюдал… Я никогда о Владычице… ни словом, ни… почему…»

В потёмках, раза в два ближе, чем он предполагал, обозначились тени. Крупная и поменьше. Меньшая играла заряженным самострелом. Кербога сказал им то, о чём думал:

– Я обещал вашему учителю чтить Царицу Морану лишь так, как велено ревнителями, и от слова не отступал. Господин Ветер…

– Да он не знает ещё! – восхитился юнец.

«Кто не знает? О чём?! Круг Мудрецов… Ветер… наветники… кто?!»

– Всё давно изменилось, скоморох, – сказал старший. – Милостивая Владычица поцеловала господина и учителя нашего Агрыма Полночного Ветра.

Кербога стянул ушастую шапку. Осенил себя святым трилистником, замечая краем глаза: младшенький орудник беззвучно поплыл кругом возка.

– Да усадит на правое колено душу лёгкую, душу верную… обласкает, обогреет, утешит…

– Мы помним, учитель Ветер почитал тебя особенным скоморохом, – продолжал тайный воин. – Оставь бояться, его рука по-прежнему над тобой. Вот только у нас к тебе взыск есть… новый учитель прислал должок доправлять.

– Какой должок?.. – прокаркал Кербога.

– Дочка у тебя, помню, красавица… – Младший вышел из-за болочка. – Что прячется от гостей? Вежеству не обучена?

…Бисерная вязь словесных созвучий, гусельные раскаты, лицедейские поверья, пугающие мирян… всё сжалось малой горошиной, покатилось во тьму.

«Арела…» Кербога поднёс руку к вороту, где висел на гайтанчике самый его могущественный оберег. Быть может, вовсе бессильный против этих людей.

– Уймись! – снова осадил старший младшего.

– Какой должок?.. – шёпотом повторил Кербога.

– А что не спросишь, кто новый учитель?

К Кербоге помалу возвращалось самообладание.

– Если Справедливая призвала лишь господина Ветра, а об ином ты не говорил, значит во главе воинского пути встал его благородный стень, зовущийся от людей Лихарем.

Младший орудник подтолкнул старшего, засмеялся:

– Ишь красно говорит.

Тот дёрнул плечом – похоже, товарища своего он едва выносил.

– Так вот, скоморох, сделалась у нас обида великая. Ты же помнишь злодея Кудашку, что по всей губе купцов разбивал?

– Как не помнить… – Однажды Кербога встретил кудашат в перепутном кружале. Повольнички, одичавшие в своём воруй-городке, слушали жадно, платили без скупости. – В чём же обида, вольный моранич?

– Смертью Кудаша мы воздали славу великим похоронам… а недавно и кудашат половину следом отправили, в Неустроевом затоне дело случилось. Тогда мы сведали, что злодеи добыли себе игреца, Галухой рекомого, и он им песню сложил. Про то, какой Кудаш был герой и слабым людям заступник.

«Галуха…»

– В том наше горе, что вот уже и учитель наш Ветер ко Владычице отошёл, а песни про него нет как нет. Про лютого разбойника по кружалам поют, а про источника великого молчат? Непорядок…

– Погоди, сын Мораны, – воздел рукавицу Кербога, успевший немного привести мысли в порядок. – На что было меня в тридесятых землях искать? Люди бают, Чёрная Пятерь сама отменные песни родит…

Орудники переглянулись, младший хихикнул:

– А вот это, скоморох, печаль не твоя. Сказано от учителя: хочешь дальше под нашей рукой по свету ходить, сложи песню, чтобы в пиру и в миру спеть было не срамно. Понял ли? Сложишь?

– Понял. Сложу, – выговорил Кербога. – Только… Известны мы не были, что Ветер… как так… что за невстреча погубила его?

Юнец исполнился подозрения, самострел глянул кверху.

– Тебе на что?

– Хлеб без притвора не выпекают, – сквозь зубы ответил Кербога. Прозвучало дерзко, но здесь он был в своём праве. – Кто похвалит песню, если я спою про отравленное вино, а на деле была стрела из засады?

– Вот мы тебя и…

– Молчи, Шагала!.. Учитель, хвала ему, так и уведомил: будет, мол, вопрошать. – И старший заговорил как по писаному: – Слушай же, скоморох, нашу притчу. Многих учеников наглядывал господин Ветер, но одного выделял. То орудьем вознаградит, то хватку покажет, которая всем прочим лишь годом позже дарилась… Унот неблагодарный стал чваниться, вздумал источника превзойти. Гнались по старой дороге… поворот скользкий… он и сбросил учителя с лыжницы в обрыв.

– А там пни. Ух, беготни было! – встрял меньшой. – Тот в утёк! Все мечутся, толку не знают! А я стрелой – р-раз! И палец…

– Уймись, сказано! В холоднице давно не модел?

– А ну тебя! Ты-то с ёлок снег обтрясал…

– В обрыв, – медленно выговорил Кербога. – Но как же… простой ученик… славнейшего воина…

– Потом лежал в расслаблении, спину сломав, – опять вставил Шагала. Кербога поклялся бы чем угодно: юнец готов был добавить «…и под себя ходил», но даже его наглости не достало. – Кого и как призывать, на всё воля Владычицы, – торжественно довершил ватажок.

Шагала протянул Кербоге ровно обрезанные берестяные листы, хорошее писало. Кербога взял безотчётно. Он пытался представить живого, деятельного, пытливого Ветра беспомощно искалеченным, умирающим… Не получалось.

– Ну? – спросил нетерпеливый Шагала. – Пиши уже, да мы и пойдём.

Кербога не сразу понял, о чём говорил моранич. Уразумев, не сдержал сухого смешка:

– Кошке и той девять седмиц нужно, чтобы родить!

– Ты дитя собрался вынашивать, скоморох?

– Или девка твоя? Это можно устроить…

– Сказано, до холодницы не доживёшь, сам прибью! А ты, дядька, говори толком!

Страх и смятение Кербоги как-то внезапно сменились вселенской усталостью.

– Я к тому, что срок потребен, – произнёс он почти безразлично. – Вам кузнец добрый нож разве за полдня сотворит? Если вправду нужна хорошая песня, возвращайтесь через седмицу. Я в Линовище буду.

Про ножи им оказалось понятней всего.

– Быть по сему, – решил старший.

Две тени растаяли в сумерках, лишь напоследок донёсся голос юнца:

– А как не совладает, чур, я… – и заглох, будто меховой рукавицей придушенный.

Ветер избегал отмерять ученикам непременные сроки орудья. Лихарь взял такой же обычай.

– Стало быть, через седмицу в Линовище, – решил Пороша. – Сбегаем-ка до тех пор в Кутовую Воргу!

Там жили верные люди, там ждал отдых в сытости и тепле. А лыжники они с Шагалой были из тех, кому сто вёрст не крюк.

– Там до Шегардая с берега дострелить можно… – затосковал гнездарёнок. Он любил начертания земель и хорошо знал их.

– Покаянную тебе, а не Шегардай! – оглянулся Пороша, тропивший путь.

Держать ответ за орудье предстояло ему, а гулянки без дела и дозволения Лихарь вряд ли простит. Шагала поскучнел и притих.

Ладно, в Кутовой Ворге тоже было на что посмотреть. У самого берега ярился, плевал свистящим паром кипун. Неосторожные льдины из белых становились сперва прозрачными, потом сквозистыми, наконец обращались в тонкое кружево, исчезали совсем. Такого кипуна в Чёрной Пятери не было, только за Дыхалицей, но тот к себе близко не подпускал. Булькал, буйствовал за широким кольцом очень ненадёжного льда. Шагала смотрел в бурую неспокойную маину, насмотреться не мог. Он никогда не видел столько открытой воды. Пороша – видел и помнил, хотя смутно. Он искал на берегу плоские камешки, бросал так, чтобы крутились, прыгая с волны на волну. Сперва получалось коряво. Пороша приноравливался, вспоминал.

Здесь была дальняя заводь большого морца, называвшегося Воркун. Где-то вон в той стороне, далеко за овидью, за туманами и каменными стенами, на семидесяти семи островах раскинулся Шегардай… недосягаемый и желанный.

Со стороны ближнего двора опасливо подходил отрок, младший сын хозяина. Шагала стоял взрослый, неприступный, медлил оборачиваться. В деревне, где он когда-то жил, его били ровесники. Просто потому, что всякому нашлась бы защита, а у него, сироты…

– Позволишь ли, милостивец, слово сказать?

Пугливая почтительность мирян радовала Шагалу. Он важно отмолвил:

– Бабки метать даже не зови. Лоб щелбанами распухнет со мной в пристенок тягаться!

Хотя, может, и стоило бы. Показать здешним, чей кон! Ладно, впереди почти седмица безделья, ещё уговорят.

– Не серчай, твоё степенство, я лишь спросить…

– И с нами уйти не порывайся. Волею Правосудной за обетованными и обидными скоро поезд пошлют.

Пороша оставил камешки, подошёл:

– О чём спросить хотел, Тремилко?

– А вот однова́ приходил к нам источник ваш, господин Ветер, – заспешил отрок. – Книжицу мне дарил… слово Правосудной. С ним ещё сын был… Ворон.

Орудники разом подобрались.

Тремилко испугался, зачастил:

– Господин Ветер ему сучонку было заручил, да не судьба вышла… Вот я и… Как он там, Ворон-то?

– Тремилко! – крикнул из ворот отец. – А ну, живо сюда!

Пороша поднял руку:

– Погоди, домовладыка… А тебе, отроча, вот что скажу. Не попала ведь твоя собачка к нему? Ну и добро. Незачем такому доброй псицей владеть.

Насмешка была в том, что кратополая одежда мораничей, скроенная для свободы движений, была во многом схожа с платьем противных им скоморохов. Только глумцы для своих представлений и плясок рядились в яркое да цветное: не хочешь, заметишь. Другое дело тайные воины, избравшие суровость портов. Пришёл из сумерек и ушёл, никем не досмотренный!

После привычных заплатников мирская одежда, заимствованная в Кутовой Ворге, была неудобна. Длинные полы хотелось воткнуть за пояс, чтобы не мешали скорому шагу. Орудники так и поступали на безлюдной дороге.

– Чур, я волю исполню! – канючил Шагала. – Ты всему умудрён, а мне проучка потребна!

Присутствие Комыни его не стесняло.

– Я болючую болесть призывал уже, отзывал… У тебя которое орудье, а у меня? Чур, я, ладно?

Хотелось щунуть его, но возле саней Кербоги Пороша уразумел – этот так и будет мозжить, доколе рукавицу в рот не вобьёшь.

– Оглядимся, видно будет, – буркнул он наконец.

Было их четверо. Слепой, хромой, да третий горбатый… да юркий, отроческих статей поводырь. Имя поводыря не всякому укладывалось на язык: Хшхерше. Он утверждал, будто происходит из морского малорослого племени, но каждому встречному поди объясни. Ни́зень, ёра, кувыка!

Нынешний торговый день их щедро вознаградил. Зря ли Хшхерше считали самым ловким на язык среди четверых! Это он придумал облекать сплетни водоносов в попевки. Хлёсткие и короткие. Такие, примером:

Кувыки были люди учёные, битые. Имён-прозваний в попевках не возглашали. Молодой Радиборович всё равно почему-то кинулся в кулаки. Спасибо людям, оттеснили. Подняли гусельки, закрутили съехавшие шпенёчки, вернули Клыпе:

– Гуди знай, хроменький.

И он стал бросать руку вверх-вниз. Горбун Бугорок стукнул в бубен, слепой Некша запел:

– Так это ж про вдову Опалёниху!

– Бегали к ней напрасных детей замертвлять, ныне стыдятся.

– А помните, желанные, как от дочери отреклась?

– Ещё бы не помнить!

– А теперь: я не я, дочка снова моя.

Люди охочи смеяться. Особенно глупости и неурядице за соседским забором.

– А дочерь что?

– А она матери: нешто Киец мой трудится, чтоб Хвалько в кружале гулял?

– Ишь твёрдости набралась. А вдова?

– А вдова: вот тебе материнское отвержение, живи киловата, не понесла да не понесёшь.

– О как! А не Вяжихвостка языком наплела?

– Правда истинная, желанные. Баба Моклочиха при том была, своими ушами слышала.

Гудела, вынося попевку, зубанка Хшхерше. Бренькали гусли, лад не в лад стучал бубен. Было весело, потешно, задорно, всё удавалось. Некша допел слова, нашарил пыжатку, повёл вместо голоса. Песня, красы ради, смело забиралась в верха, и они давались Некше через великую силу – устал. В распяленный колпачок сыпалась мзда, да не подаяние убогим, а полновесный почёт.

Теперь трое шли к себе на Отоки, где ютились приживальцами у вдовушки Карасихи. Скоро Глиняный мостик, потом Ломаный, потом Рыбный…

– Так дело пойдёт, – задумался Хшхерше, – в людях мыкаться перестанем, свой дворик выкупим.

– На Ржавой где-нибудь. У болота.

– Широк двор, два шага вдоль…

– Если млад Радиборович не отнимет да обизорники не налетят.

– Тьфу на тебя! Не поминай даже!

– Нищий забот не ведает, богатей с оглядкой живёт.

– Двор будет, жениться захочется!

Улица Клешебойка незаметно втекла на Глиняный мостик. Здесь была не самая богатая и красивая часть города, но всё-таки дома за заборами и псы во дворах. Чтобы войти в такой двор хозяином, четырёх жизней не хватит.

– Добрый господин… – вкрался в плеск ворги бесцветный шепчущий голос. Что-то коснулось подола Некшиной сорочицы. Только потому и заметил, что привык жить осязанием.

Кувыки обернулись все разом. Каждый поклялся бы: под облокотником древнего мостика только что гулял ветер. Отколь взялся оборванец, угодливо припавший на колено? А вот взялся. Щурил взгляд сквозь серые патлы, тянул руку в свисающем нарукавнике. Не то сам боялся, не то стерёгся их напугать.

Хшхерше отрезал:

– Ступай к уличанской молельне, там подадут.

– Всякому подай, сами с чем пойдём? – буркнул Клыпа.

– К нам в долю хочет!

– Да он раб, – пригляделся Бугорок.

– Рабу у чужих клянчить – хозяина бесславить.

– Иди отселича, пока в воду не свергли!

Вот это в Шегардае любили. Вреда чуть, а плеску! А сраму! Здесь даже молодецкие поединки вершились на мостиках – кто кого сшибёт ударом весла.

Раб съёжился.

– Ты мог бы… петь, – расслышал чуткий слепец. Расслышал, обиделся:

– Что болтаешь? Я полдня людям пел.

– Ну его, Некша. Дай-ка отпинаю, и пошли.

– Чище… краше… голос выпустить…

Услышат ли человека, который одно словечко еле выталкивает, пока ему – десять? Цепкие руки схватили за штаны, за драную гуньку… брызги столбом до самого облокотника!

Посмеявшись, кувыки двинулись дальше.

– Что не жить, когда в жменьке звенить.

– Будем так-то собирать, купим тебе, Клыпа, новый башмак…

– Мне?

– Тебе дёшево, потому что пары не надо.

– В крепких башмаках гулять, люди миловать перестанут.

– А мы не милости просим. Мы гудим-играем, люди нас за то награждают.

– Раньше тоже гудили…

– Раньше мы жалость людскую на себя обращали. А теперь торжане теснятся, слушать хотят.

– Никто таких песен не слагает, как Хшхерше!

Ломаный мостик прозвался так оттого, что сопряг две улицы не в створ, а с заметным изломом. Каменный перебор, годный под ряжи, нашёлся лишь далеко в стороне. Жители Лобка утверждали: Ойдриг всыпал нерадивым мостникам кнутов от души. Показывали даже место, где пороли строителей. Рыбаки из Оток грозили наветчикам кулаками. Их послушать, Ойдриг сам указал отмель: «Здесь ставить велю. Зане – лепота!»

В годовые праздники давний спор вспыхивал наново. купцы и лодочники встречались на Ломаном и махали потесями, выходя кут на кут. В вёдрые дни отсюда любовались Торжным островом, гребнистыми теремами дворца. С Ойдригова Опина вид был прямее и краше, но там всегда пронизывал ветер, а Ломаный хоронился в заветерье.

Кувыки любили останавливаться на рукотворной площадке, где смыкались локти моста. Задержались и теперь. Присели, вытащили снедный добыток, бурачок пива.

– Не пойму вот, как люди опричь Шегардая живут? – отламывая кусок расстегая, задумался Бугорок. У него, обделённого шеей, голова сидела прямо в плечах, вздёрнутых словно бы вечным недоумением. Горбун смотрел вдаль, где плясали, рвались на ветру хвосты холода, падавшего извне. Меж ними гордо высились деревянные башенки, увенчанные жестяными махавками. Лепота! – Торгованов послушать, за стенами тьмущая темень, а вздумаешь отцедить, как есть ледышки обронишь.

– Отколь же сами торгованы являются? – фыркнул рассудительный Клыпа. – И тьма им не тьма, и ледышками никого не распёрло. Товары привозят, значит живут.

– Живут, болотник жуют. – Хшхерше вытянул за хвост вяленую шемаю, зубами разорвал вдоль. – Чтоб я от батюшки седого Воркуна добра искать отбежал!

– А и незачем оно тебе, отбегать. Ввадимся собирать, как сегодня, ещё женим тебя.

– А следом Некшу. Молодые вы у нас.

– Что примолк, Некша?

– А не ешь почто?

Слепец, чья стать позволяла ему черёдничать с водоносами, сидел, обхватив руками колено. Хмурил светлые брови.

– Парнишку не утопили хоть? – спросил наконец.

– Которого?

– Ну того. Докучного.

– Парнишку?

– Такого не знаем, видали коржавище сивое…

Некша отмахнулся. Он знал лучше.

– Я не слышал, чтобы барахтался. Всплыл ли?

Хшхерше отхлебнул пива.

– Да кто его хватится, кощея заплёванного.

– Экий ты смелый! А хозяин спрашивать придёт?

Некша расцепил пальцы, собрался вставать:

– Вернуться надо бы.

– Тебе гребтится, – озлился Хшхерше, – ты и ступай, а нам незачем.

– И пойду. Послушаю, людей расспрошу.

– Да вынырнул он! Под мост уплыл!

Некоторое время трапезничали молча. С Воркуна пахло водорослями, простором, свободой. Ветер нёс пелены тумана, то пряча, то открывая заросли Дикого Кута.

– Зря тын воздвигли, – сказал Бугорок. – Кругом дворца.

– И что?

– Мстит любоваться.

– При Ойдриге не огораживались.

– При Эдарге черта была положена, докуда торг, вот и всё.

– Теперь по-новому будет.

Славный Ойдриг, объявший островные вольки каменными стенами, возведением внутренней твердыни не озаботился. Поставил на Торжном красные палаты для милой царевны, ради коей, как говорили, всё Левобережье взято было на щит… Срединного оплота в Шегардае не было до сих пор, да и не надобился. Никакие враги под стенами с оружием так и не встали.

– Державец, говорят, присоветовал.

– Он моранич ведь, с воинского пути?

– Смыслит, верно.

– Поди, наслушались про неустройства наши после Беды… – рассудил Клыпа.

– Да кто сейчас прибежит в ворота ломиться? Народишку в губе, почитай, совсем не осталось.

– Опять ты, желанный, про тьму тьмущую. А кто саночками Привоз-остров заполонил и на торгу юрит, инно мостовой не видать?

Некша в споры не лез. Тёр лоб, трудно думал о чём-то.

Два тайных воина прожили в Шегардае день, равных которому их молодые жизни ещё не знавали. Это была даже не свобода, присущая любому орудью. Сегодня они изведали волю. Самоистинную. Бесподмесную. Ничем не стеснённую.

Повторится ли?..

– А облапила! Думаю – всё, конец мне, злосчастному… – в сотый раз смаковал жадный до деяний Шагала.

Они поистине заслужили награду.

Обеспечили великое орудье, вручённое Лихарем: оставалось лишь сбегать в Линовище, где ныне корпел над песней Кербога.

И с гордостью исполнили орудье поменьше, принятое во имя Владычицы. То, что Комыня им поклонился деньгами, без сомнения, было зна́ком благоволения свыше.

– Я ребро искать, как Лихарь показывал… сам думаю, мои бы рёбра не захрустели…

Перво-наперво мораничи сходили к Последним воротам. Удача на удачу – день выдался тёплый, туман отбежал чуть не на перестрел, являя грозную красоту укреплений. Стрельные башенки, уступчатые зубцы наверху, опускные решётки с ржавыми противовесами… безжалостные бойницы длинного подстенного хода. Мало ли что в книгах написано, будто Ойдриг Воин был великий градостроитель. Вот оно, подтверждение, руками можно пощупать!

С наружной стороны ворота осенял резной лик Владычицы. Древен был Шегардай, но этих ворот не разбивали враги. Никогда, ни единого разу. Даже близко не подходили.

Тайные воины, неотличимые среди простых мимоходов, молча сотворили молитву. Молча осенили себя трёхчастными знамениями…

– …Руку под мякитишку запустил ей, а там – Матушкина хворостина! – сала как на кормлёной свинье. Едва местечко сыскал, куда жало нацелить…

…А вот святая подвысь, где был чудесно спасён первый котляр. Каменная площадка стояла в небрежении, служила игралищем детям. Крик, визг, талые снежки градом! Потеха напоминала игру в «клушу и во́рона», только здесь на младшую ребятню нападала четвёрка в одинаковых плащиках. Клуша попалась бестолковая, пойманные малыши куксились. Наконец от ворот приблизился молодой черёдник: «А ну, мелюзга, становись в стражу! Лови обизорников!» У парня были сильные руки, тёмные от въевшейся копоти, но ума – чуть поболее, чем у девки, умиравшей сейчас на Днище. Толку было ворота стеречь, когда рядом щербатилась стена, разрушенная над воргой: только ленивый не перелезет!

Шагала хотел взять от подвыси камешек, но Пороша возбранил. Подобное нещечко в крепости поди утаи… а найдут – выплывет и остальное.

– А я – р-раз!.. Сам один страх знаю: вдруг прямо тут Владычице преставится, ведь тушей задавит…

Потом гуляли по Торжному острову. Лакомились пирожками, купленными у разбитного ночевщика. Ели прямо на улице: шегардайский обык не считал это зазорным. Воля и вкусная пища пьянили, подталкивали на бредовые подвиги.

Взять стукнуть в вечное било, да так, чтоб никто за руку не схватил!

Тишком пробраться внутрь тына и во дворец!..

Орудники уже хотели конаться, кто первый войдёт в палаты и выйдет, насмехаясь над стражей, потом нечаянно вспомнили, что дворцовый державец звался Инберном Гелхой. Ноги как-то сразу понесли обоих прочь. Дома Инберн повелевал стряпками, древоделами и швеями, но…

От боязни, длившейся годы, просто так не отделаешься.

А ещё в городе имелись четыре кружала, и в каждом жарили пирожки. И пиво варили – Комыниной кислятине не чета. Когда ещё доведётся отведать? По кружечке. Всего по одной…

…И вот уже дневная стража передала копья ночной, а с башен прокричали трубы. После этого до рассвета никто в городе не смел выходить из дому с оружием. Подавно – пересекать рубеж Ойдриговой стены.

Орудники презирали запреты мирян. Они возвращались к дому Комыни, думая забрать лыжи с кузовами да и пуститься, благословясь, в Кутовую Воргу. Тайным воинам что день, что ночь. А дырявые прясла с пендерями-черёдниками – вовсе посмешище.

На узком мостике, где начиналось Днище, Шагале взгадило. Делать нечего, свесился за облокотник, отдал рыбам съеденное в «Зелёном пыже». Опять стало смешно: туда и дорога! Порошиному нутру тоже не лежалось спокойно, однако старшинская гордость велела держаться.

– Не это ли гадалка тебе предрекла? – спросил он свысока, когда товарищ утёрся. – В царском городе ершей и раков кормить?

О да! В Шегардае гулять да на Гадалкин нос не зайти!.. Конечно, тайные воины туда завернули. В будний день сыскать вещих жён надежды не много, но два упрямца были вознаграждены. Одна замшелая карга под камнями всё же нашлась. И на предсказание расщедрилась.

Шагала гордо отмолвил:

– Кому ерши да раки, а иные, сказала, царя узрят!

– Тоже мне, честь великая. Царя всякий может увидеть, кто до увенчания доживёт.

– То всякий, а меня рукой прикоснётся! Вот! Не я с его плаща пылинку поймаю! Сам руку протянет и…

– Так, что ли?

Пороша сделал вид, будто замахивается. Шагала весело отскочил. Оба движения по быстроте были недоступны мирянам, но Пороша с оторопью увидел, какими веригами обернулось краткое своеволье. Приятное всемогущество облетело, как снег с ёлки, в которую с налёту въехали лбом. «Ничего! Время есть. Отоспимся у Комыни, а завтра…»

Домовладыка отворил калитку так быстро, словно ждал прямо за нею. Вернув на место запор, он бочком обежал Порошу:

– Не вели казнить, государь вольный моранич… Когда?

– Что – когда?

– Ну… доченька моя бедная… ко благоверным родителям во ирий…

«Вот же!..» Пороша мучительно выстраивал мысли, ставшие такими же косными, как и плоть. Он ещё с мостика должен был распознать тишину возле дома Комыни. Ни печалующих уличан, ни проводных плачей о множестве голосов…

Он ответил надменно:

– Сын Владычицы, приверженный милосердию, даровал твоей дочери ещё день на земле, а ты недоволен? Ступай в дом.

Комыня охнул, прикрыл рот ладонью, побежал к двери. Следом убрался Шагала – тише воды ниже травы. Пороша остался один. Докучной тошноты как не бывало. «Тебя пощадит человек великой судьбы, – пряча сребреник, прошамкала вещая бабка. – А в последние земные мгновения твою руку будет держать брат…» Кровных братьев Пороша не знал, лишь обретённых в доме Владычицы.

«Учитель! – Он вообразил рядом Ветра, не Лихаря. – Помоги честь воинского пути обновить…»

Дурочка сыскалась на заднем дворе, среди любимых колод. Пыхтела, высунув язык. Увлечённо, кропотливо обдирала кору. Пороша мягко приблизился и одним движением сломал Комыничне шею.

Будут назавтра многоголосые плачи. И погребение, где печаль с легкотой об руку пойдут. В свой срок заневестятся разумницы-младшие, сватов дождутся…

Волнистыми бедовниками, удольями замёрзших рек бежал на север быстрый маленький поезд. Четверо саней, запряжённых неутомимыми псами, по бокам – скорые на ногу лыжники. Вторая нарта, катившая уже по торной полозновице, была накрыта лёгким кожаным ве́рхом на деревянных опругах. Седоку под войлоками и мехами не так вольготно, как в настоящих жилых санях, но тяжёлые сани закладывают оботурами, они не для гоньбы.

Перед лицом колыхалась росомашья опушка глубокого куколя. Царский гонщик Мадан, наследник благородного имени Грихов, то слушал скорбный посвист ветра, то сползал в неверную дрёму. Тогда ему светили девичьи очи, хрустальной капелицей звенел голос, Мадан жадно протягивал руки…

И видение в который раз развеивалось оттого, что сани дёргались или круто сворачивали… или останавливались, вот как теперь.

Рядом звучали голоса. Мадан проснулся окончательно, забеспокоился, приподнялся на локте. Упряжные собаки лениво рылись в снегу, впереди собрались каюрщики и охрана.

– Ишь, лапки из веток еловых, – неразборчиво донёс ветер.

– Совсем скудные.

– И волокуша жердяная. В очередь тащат.

– К востоку держат.

– Этот еле хромает. Вона падал.

– И тот мало не на плечах виснет.

– А не бросают…

Мадан был опытным путешественником. Он понял: его подначальные увидели след. Теперь гадали, кто бы мог здесь пройти. Мадан зевнул, недовольно откинулся в мякоть. Короткий и быстрый путь к Устью был берегом Кияна, но там шли поезда кощеев. Потомку красных бояр одним воздухом с ними дышать было зазорно. Подавно – ехать доро́гой, ими загаженной. Оттого держали путь горой: хлопотно, зато чисто. И вот этот след. А кто мог тянуться здешним безлюдьем прочь от Кияна? Разве что кощеи, повздорившие со своими?

Племяннику обрядоправителя не хотелось думать о вороватых подлых людишках. Закрыв глаза, он опять стал вспоминать красавицу Нерыжень, но уплыть в сладкую дрёму не удалось. По снегу проскрипели лапки Новка, опасного старшины.

– Сделай милость, твоё высокоимёнство, услышь словечко.

– Что ещё? – нехотя отозвался Мадан.

– Люди здесь прошли, боярин. Нужду терпят.

– И что нам?

– Недавно совсем прошли, след ясен. Догнать бы… выручить.

Мадан грозно спросил:

– А ты не забыл, что я с государевым поручением мчусь?

За куколем, меховой харей и повязкой Новки виднелись только глаза, да и те в снежном кружеве поди угадай.

– Государь Эрелис вырос на бедовниках, он приказал бы проверить.

В этом была великая скорбь Мадановых странствий. Когда от окоёма до окоёма колышется белое покрывало, в бездне меж красным боярином и ничтожным порядчиком как бы намечается дно. Это против естества, но чем тяжелей путь, тем сильнее опрощаются люди. В столичных подземельях Новко рта открыть не посмел бы. А здесь, поди ты, спорить дерзал.

– Кому, как не государю, чтить законы попу́тья, – величественно согласился Мадан. – А за государем – и холопам его. Ступай вдогон… Только недолго.

«Спасёшь – мне в заслугу пойдёт. Опоздаем встретить корабль, виноват будешь…»

В Устье второй день держалась оттепель. Стояло безветрие, лишь окоём исподволь наливался тяжкой чернотой. Там, на полпути до Аррантиады, собирались угрюмые полчища, затевался боевой пляс, медленно закипали котлы.

По мнению знатоков, это был очень плохой знак.

– Давненько батюшка Киян с матерью Светынью не понимались.

– Ох, сойдутся! Опять ряжи заново колотить.

– Как так, дяденька? А море приходило намедни? Тоже страху набрались…

– То не страх был. То жених к невесте в калиточку со всем вежеством постучался.

Давно отчалили корабли Сенхана, новый поезд придёт ещё через седмицы, но прибрежное купилище знай бурлило. Сеча у Сечи, уже породившая легенды, вынесла на торг неслыханную добычу, как буря выносит обломки и плавник. Всё бесполезное в пути переселенцы перед отплытием продали, и товары не спешили покидать торг – валились из одних рук в другие, из других в третьи.

Обычно исад занимал просторный луг у реки, кругом долгого ильменя, почти растерявшего береговой камыш. Сейчас палаточный городок мало-помалу переползал на более возвышенные места. Его как будто уже подняло половодьем, хотя неистовая свадьба вселенских начал была ещё далеко.

Галуха, покорный общему движению, тоже потащил саночки на угор. Полозья скрипели по кремнистой земле, сетовали, стенали, оплакивали. Галуха давно продал шубу, сменив её на потасканный заплатник. Худая, подбитая ветошью одежонка, неистребимо пахнувшая чужим телом, вбирала сырость и трудно сохла, суля стать зримым знаком падения и конца. Ни в Шегардай, ни подавно в Выскирег в такой справе уже не дойти.

Только здесь и сидеть, бездумно радуясь ещё одному оттепельному дню… ещё одному дню жизни.

Певец, некогда игравший царевичам, оканчивал свой путь среди распоследнего сброда – вороватых маяков, попрошаек, чающих найма головорезов. Иссякнет торг, и кто-нибудь из этих грубых людей – корыстно ли, спьяну, просто под горячую руку – найдёт ножом его горло. Застигнет спящего и…

…И сбудется давний страх. И рассядется гортань, способная к благогласию превыше их убогого разумения…

Галуха всхлипнул от жалости к себе. Оглянулся в сторону моря.

Поволок саночки дальше, под похоронный скрежет полозьев. Крутой угор был бесконечен, томителен и жесток.

Если так дело пойдёт, не миновать продавать вагуды из сундука.

И вот тогда – точно конец. Это как ноги себе отрезать ради сытной похлёбки. Брюхо добра не вспомнит, а другие ноги где взять?

Галуха кое-как разогнал невыносимые мысли, налёг на алык, торопясь занять местечко повыше. Впереди была ночь, и он надеялся её пережить.

Галуха хотел заснуть, как много раз засыпал прежде – в снегу, утянув руки из рукавов к телу, а голову – из куколя внутрь. Ну, там, проснуться, разогнать онемение… спать дальше, дожидаясь утра. Не получилось. Галуха мёрз. Последние дни ему совсем плохо подавали за песни. Где взять телесную греву, когда брюхо липнет к спине, а спину вместо шубы кутает ветошный зипун?.. Галуха стучал зубами, ворочался, сбивался в плотный комок, обнимал себя, совал руки под мышки. Не помогало. Он вставал и топтался, волоча за собой полог. Снова укладывался.

Когда наконец удавалось забыть жестокую явь – голоса зевак выдёргивали обратно:

– Вось сходни бросили, на берег идут…

Соседям по становищу не давал покоя корабль.

– Пойти, что ли, глянуть поближе, кого там ветром принесло.

– Куда спешить, развиднеется, тогда и посмотрим.

Галуха пытался вспоминать старые песни, благо их в его памяти было – сундуки на сундуках. Строки наплывали с готовностью, дразнили, но не давались. Уловишь одну – другие развеиваются, меркнут. Это утомляло, песни начинали странно сплетаться…

– Шатры ставят, а парус всё наготове.

– Как есть шальные люди. Неистовые.

– От таких подальше держись, голова целей будет.

– Мыслишь, лодья дальше пойдёт?

– Будто в ильмене останется? А вода схлынет?

– Вот тогда проран выкопаем.

«Самовидца рассказ и досужих людей пересуды…» В зыбком полусне проплыло лицо опасного витязя Незамайки. Обожжённое морозом, суровое, юношески улыбчивое. Дикомытские косы, неторопливый северный выговор, а глаза…

– Гляди, впрямь парус расправили!

– Вот ухо-парни, сорванцы, сломиголовы!

– Таким до Аррантиады – как нам отсель в Шегардай.

…Ручищи на струнах, яростный голос… будто отзвук слышанного когда-то… Галуха вот-вот должен был догадаться… он почти уже знал…

– Ай каков! Назад в русло выскочил!

– В Киян правит!

– Ну и люди! Морем сыты, ветром обуты.

– А те-то, при шатрах? Мстится или впрямь знамя поставили?

– Да ну. Воеводы с дружинами пеши приходят.

– А на знамени что?

– Снег застит, не видно.

– Вроде камень, дяденька. Палка при нём.

– Погодь… Самому тебе палку! Меч там!

Эти и другие слова тянулись над Галухой сквозь мутное забытьё. Снежными струями, ветровым посвистом. Потом вдруг обрели весомость и…

Галуха рывком сел.

Камень! Скала и меч!

Скала и меч!

Родовой щит красных бояр Нарагонов!

Галуха забился внутри обширного зипуна, продевая руки в залубеневшие рукава. Торопливо встал.

Над Устьем понемногу светало. Ветер ещё рвал растяжки палаток, хотя уже не грозил их повалить. Светынь по-прежнему бушевала, но ильмень снова стал озером – грива, прежде скрытая под саженным слоем воды, помалу выпячивала каменистый хребет.

– Быстро свадебка отшумела.

– То не свадебка. Так, пустосват приходил.

– Не ложе брачное – поцелуй заугольный…

У берега поймы стояли шатры смелых.

И на ветру билось гордое знамя. Такие ставят воеводы Левобережья. И бояре Андархайны, потомки древних воителей.

Галуха напряг зрение, но зоркости не хватило. Снег высек слёзы из глаз. Нарагон, Болт Нарагон!.. Тусклый уголёк надежды вспыхнул пожаром. Быть может, погибельным. Галуху затрясло. Он судорожно, руками без рукавиц, не чуя холода, выдрал из снега алык. Впрягся, стронул и поволок санки. Ах да рукой мах!.. Болт – не Югвейн. Болт вспомнит… узнает…

То есть Галуха такого даже не думал. Не прикидывал, не гадал, не взвешивал, как памятной ночью перед сражением. Разуму больше не было веры. Он просто бежал, загребая снег, пытаясь верить в спасение, и, кажется, тихо подвывал на бегу.

В ночевщики – развозчики съестного – берут неутомимых мальчишек. Под конец дня даже у них тяжелеют ноги, тускнеют глаза. Никто не жалуется. Чающих приработка за воротами без счёта, резвых и рьяных.

Ныне Верешко сверх обычного дневного урока взялся свезти ещё две корзины. Добрым людям, которым Озарка посылала угощение в красные дни.

Старик по прозвищу Пёсий Дед жил неподалёку, на Лапотной. У него было страшно. По всему двору железные загородки, в загородках – потомки страшилищ, стерёгших каторжную Пропадиху. Рёв, слюна брызгами, вздыбленные тени за тонкими прутьями, каждая тень как два Верешка! Вырвутся – косточки разнесут!

У грамотника Вараксы, напротив, тихо и чинно. Книги, свитки, чинёные гусиные перья. В корытце с водой коптит горелка, заправленная чистым маслом. Даёт сажу на тонкие чернила для краснописания. Сам Варакса бледный, тихий, вздрагивает от нежданного оклика. Будто некогда набрался превеликого страха, аж до сих пор не избыл. Верешко грамоте разумел не слишком, мать начинала учить, но когда это было! Опять же су́кна скать – не пером черка́ть, а с тележкой сновать и подавно, однако к Вараксе заходил бы по три раза на дню. Беда только, живёт Варакса далеко. От «Барана и бочки» – поперёк через город.

А ещё тележку назад катить…

А ещё в «Зелёный пыж» за Малютой…

Уложив наконец отца, Верешко сам готов был уснуть, сидя рядом с ним на полу. Тепло, струившееся от жбана, лишало деятельной воли. Верешко начал поклёвывать носом… потом всё-таки встал. Старчески медленно оживил затёкшие ноги. Пошёл в ремесленную.

Кощей встретил юного хозяина поклонами, невнятными приветствиями. Верешко поставил жирник, сел на скамейку.

– А ты окреп, погляжу. – Голос прозвучал сипло. – Я нынче на торгу тебя видел.

– Этот раб… посмотреть… цену спросить…

Хоть ты плачь, хоть ты смейся. Купленный за три чешуйки бродил по торговым рядам. Присматривался. Приценивался…

– И много высмотрел? – хмыкнул Верешко.

Ответ прозвучал неожиданно:

– Этот раб… искал… чего на торгу нет.

Богатство шегардайской торговли давно вошло в поговорки.

– Ну и чего не нашёл?

– Игрушек… забавок… загадок…

Верешко отмахнулся. Кто ходит на торг за игрушками? Их детям в каждом доме сами исто́чат. Мать кукол вяжет. Отец лошадок режет из дерева. Верешко приподнял жирник. Глина, сообща отбитая у Моклочихи, лежала скатанная колбасками толщиной с палец. Колбаски изгибались в крючки. Мгла подпёр их разновеликими камешками, чтобы, засыхая, вида не потеряли.

– Это что?

– Загадка… хозяин…

Верешко ощутил позыв раздражения. Он ноги стаптывал, добывая снедный кусок. В том числе для лишнего рта. А обладатель этого рта меледой забавлялся. И кажется, норовил посмеяться, если Верешко загадку не отгадает?

– Добрый… хозяин… – Калека стаскивал дарёные варежки. – Люди… невиданное… захотят…

– Вот эти загогулины? Невиданное?

– Части… сложить, разнять… – Уцелевшие персты вдруг сплелись хитрым и красивым узлом. – Дёрнут, сломают… новую…

Раб хотел быть полезным. Наверно, боялся, что Малюта смекнёт лукавство Угрюма и отыграется на зряшной покупке. Верешко неволей представил кощея одного под дождём, выкинутого за ворота. Вспомнил тяжёлые жбаны, гревшие дом. Тёмушкину корзину. И… отцовский кулак, разминувшийся с его, Верешка, сусалами.

– Ладно, – смилостивился сын валяльщика. – Лепи, ну тебя. Глину бери против Кошкина мостика, там не заругают.

Урок в боевом городке близился к завершению. Ребята сбили из крупных комьев подобие узкого стола, выгладили верхушку. Беримёд налепил крепких снежков в кулак толщиной, выложил длинным рядком. Парни скучились ближе.

Лихарь открыл захваченный из крепости коробок. Тускло-серое, меченное ржавчиной железо, чинёные рукояти… Боевые ножи с горбатыми клинками в полторы пяди. Эти ножи здесь многим были знакомы. Уноты, кого уже допускали к железному оружию, увечили ими снежных болванов, метали в стену городка.

Лихарь взял из короба первый попавшийся нож.

Лежевесным ударом снёс ровные маковки со всего ряда.

Снёс не примериваясь, легко, как пуговку застегнул.

– Пробуйте.

Ученики разбежались по городку, стали обрубать иссечённых на уроке болванов, лепить и ставить снежки. С первого удара не получилось ни у кого. Со второго тоже. Лихарь прохаживался, смотрел…

…В который раз возвращал неворотимое. Заново проживал прошлое, истирая оплошности и ошибки, рисуя в своих мыслях всё так, как должно было произойти. Оттепельной ночью он не уступил Ветру лыжню. Первым бросился за дикомытом в раскат… и не сорвался, в это он верил… Вот он настигает хромого… А дальше? Если себе не льстить, получался размен смертельными ранами. Ворон был моложе, но с Лихарем ходил наравне. Дай ему ещё годик…

С разных сторон зазвучали робкие жалобы:

– Тут лезо погнуто…

– Не наточено…

– Мы свои опа́сочки холить будем, а это…

Лихарь взял кем-то отвергнутый нож. Обождал, пока заново разложат снежки. И с прежней лёгкостью растя́л весь ряд, от первого комка до последнего: что в руки попало, тем воюй! Смущённый унот потянулся принять нож, но Лихарь не отдал – швырком отправил дальнему болвану в самое горло, беги доставай.

Бухарка похаживал среди старших учеников, показывал мальцам, растолковывал. «Ишь осунулся…» На вольном воздухе это было заметней, чем в крепости. «Спину гнёт…» Лихарь всё чаще взглядывал на него, затем подозвал. Спросил вполголоса:

– Что гнетёт тебя, ученик?

Бухарка приосанился:

– Воля твоя, учитель… Я в порядке.

– Лжёшь.

– Я…

– Обманывай мирян, не товарищей по орудью. А меня – даже не пробуй. Мне перед всеми заставить тебя снежки разрубать?

Бухарка молчал, опустив голову. Знаки нездоровья Лихарь отличал без труда.

– Явишься после ужина. Ступай.

Бухарка обречённо кивнул и пошёл, но судьба судила иначе. Лихарь не успел достичь края площадки, когда ребятня сзади испуганно загомонила. Источник стремительно обернулся, уже прикидывая, кого эти косорукие поранили и насколько опасно…

…Ошибся. Бухарка скорчился на убитом снегу. Кашлял, дёргался, зажав ладонями рот. Сквозь пальцы разлетались красные брызги. Двое мальчишек пытались уложить его поудобнее, третий нёс одеяло.

Лихарь про себя помянул хворостину Царицы, но удивления не было. Миг спустя он стоял на коленях, готовый очувствовать парня. Не понадобилось. Бухарку отпустило, он завозился, силясь привстать:

– Накажи, учитель…

Голос был чужой, хриплый.

– Накажу, – пообещал Лихарь. Вскинул голову, обратился сразу ко всем: – У тайного воина нет гордости, побуждающей таить немочь! Ваш брат устыдился испортить проучку, но кто вам простит загубленное орудье? Вы – персты земной руки Правосудной! Горе руке, не чующей, что ноготь отпал!

Бухарка сплюнул кровь, утёрся горстью чистого снега. Ему помогли перебраться на одеяло.

– Чем брюхо попортил? – уверенно спросил Лихарь. «Учитель, отец мой, слышишь ли?.. Ты всё умел обращать к славе Владычицы, а нам, дурням, на вразумление. Теперь вот я…» И разъяснил: – Бухарка, поди, не варнак с Пропадихи, чтоб лёгкие клочками выкашливать. Его на лыжах не угонишь… А раз так, где руда точится?

– В пупке.

– В кишках, – раздались несмелые голоса.

Лихарь вновь склонился к Бухарке:

– Ну?

– Количь колет, – с трудом выдавил тот. – Надмение…

Лихарь кивнул:

– Валенок снимите с него. Правый.

Ребята живо слупили валенок, толстую подвёртку, вязаное копытце. Стыдливо явившаяся ступня была белая, чистая. Лихарь властно взял её в руки:

– Зачем терпел?

– Ждал… пройдёт…

– Ветер вас учил, я вот пытаюсь, а толку?

– Прости, учитель… я этот урок…

– Не за то ругаю, беспрочее! Почему сам себя не исцелил, как воину подобает? Почему я тебе, точно дитю малому, ножищу обминать принуждён? И это мой подкрылыш, которого я вперёд прочих многому наторяю! Я при отце нашем Ветре не таков унот был!

Жёсткий намозоленный перст нашёл место на втором пальце, возле угла ногтя. Особенным образом придавил. Бухарка ахнул. Затем выдохнул с облегчением, глаза начали проясняться.

– Это перстное деланье, – сообщил младшим источник. – На теле множество устьиц, мы зовём их напёрстками. Кто умеет вдевать в них персты, волен повелевать иглами. – Он раздвинул Бухаркины пальцы, щепотью стиснул промежек. – Игла, ведо́мая напёрстком, хвост пришьёт любой трясовице… а может стать жалом смерти. Санки сюда! В моих санках домой поедешь, поты́чище.

Бухарка зашевелился, неловко, опасливо, прислушиваясь к угасающей боли в желудке. Попробовал улыбнуться:

– Лекари мы худые пока… только болячки с места на место гонять.

Лихарь уже стряхивал с рук толику вреда, взятого у Бухарки. Услышав, обернулся:

– Мы? Пробовал, значит? С кем?

– Я не…

Лихарь молчал. Бухарка вдруг узрел себя в холоднице, у столба, на дереве казней. Пришлось сознаваться:

– Шагала… ухо мял… от вереда.

Лихарь спросил неожиданно мягко:

– И как? Пропал чирей?

– За ночь пропал…

Бухарке помогли забраться в лёгкие саночки, помнившие Ветра. Он вытянулся, отдыхая, прикрыл глаза… Страшен вчерашний стень, но с ним и не пропадёшь. Кто-то накинул алыки, Лихарь пошёл рядом. Когда покинули городок, он возвысил голос:

– Что умом нынче объяли, бестолочи?

Поднялась разноголосица:

– Как снежки растёсывать…

– Это наименьшее. Что ещё?

– Как товарища на орудье лечить…

– Как хворобу не запускать…

– Чтобы в саночках не оказаться…

– Которые и смертными невдолге стать могут, – мрачно подытожил источник. – Недавно с орудья аж двое саночек привезли.

– Белозуба!

– И пленника!

– Это он, Бухарка, обоих вёз. Вьялец ещё…

– А теперь самого везут.

– Белозубу в угон.

– Ты, Бухарка, как Белозуба догонишь, от нас привет передай!

На глумца шикнули. Беримёд кому-то дал подзатыльник. Вся стайка боязливо притихла.

Оборачиваясь на ходу, Лихарь многое успел прикинуть, взвесить, отвергнуть. Грозно промолчать? Посоветовать не судить превыше ума? Холодницу посулить языкастым?..

Он сказал:

– Да, так всё и было. Наш брат Белозуб ошибся лишь в том, что развязал отступника сам, когда надо было поручить младшим. Пустяковая оплошка, а стоила жизни. Ведь если бы рану принял кто-то из неучей, опытный Белозуб его сберёг бы в пути. Да и пленника… – Лихарь вздохнул, – мы встретили бы униженного, но бодрого… не ту мокрую тряпку, аж руки было тошно марать.

Он замолчал.

– И учитель Ветер тогда бы не умер? – тихо спросил кто-то из младших.

Лихарь ответил:

– Этого мы не знаем. Даже Ветер не предвидел, что одному из нас братоубийца окажется милей братьев. – И набрал воздуху в грудь. – Ещё что вы должны были уразуметь?

Мальчишки шушукались, но внятного слова не последовало. Лихарь вздохнул:

– Молчите? Я подскажу. Двое, не сумевшие помочь Белозубу, изнемогли в беге, но примчали его живого домой. Он умер на руках у нашего отца, успев последние слова сказать и правду открыть… Потому что другие за него превыше сил порадели. Запомните это… А ну, подняли головы! Хвалу запевай!

Слепой Некша с поводырём шагали Вторыми Кнутами.

– Ну нету охоты, так и нейди, – в который раз повторял Некша. – Сам дорогу сыщу.

– Сказал – отведу, приведу, значит отведу, приведу, – ворчал Хшхерше. – А рот мне не затыкай!

– Так и я, сказано, без нянек управлюсь.

Заплутать впрямь было сложно. Улица повторяла изгиб стены, плавно заворачивая вправо. Оточный Кут, притон рыбаков, по-другому звали просто Островняком. Пеший ход здесь тянулся больше мостами, чем сушей. Два-три дома с причалами – и снова плеск под ногами. Па́зык каждого моста Некша знал с малолетства. И сколько шагов осталось до Щучьего, мог сказать без запинки. А там Полуденная. И нужный двор на углу.

– Сознайся, морянин: сам любопытствуешь…

– Ещё чего! Посмеяться иду. Певчий у безголосого ученья хочет просить!

На калитке висела деревянная колотушка, привязанная верёвкой. Прежде блестело витое бронзовое кольцо, но хозяин давно пропил его.

Раб подоспел на стук со всем проворством, возможным для хромоногого. Он кланялся, прятал в нарукавники измазанные глиной руки, пытался что-то сказать. Неурочные гости только поняли, что дома не было ни хозяина, ни хозяйского сына.

– А мы не до них, мы до тебя дело пытаем, – сказал Хшхерше. – Сулился ты намедни вот ему рожоное горло на соловьиное перековать?

– Добрый… господин…

– Умел сболтнуть – умей ответ держать за посул. Тебе вроде позволено улицами гулять?

– Да, доб…

– Вот и пошли. Не то к хозяину попла́чусь, чтоб выпорол!

– Грозен ты, морянин, – пожурил Некша, пока Мгла закрывал ремесленную и дом. – Это ж раб безответный. И так любого чиху боится.

– Да мне бы в толк взять, чему он, поло́хало, тебя учить хочет!

Некша пожал широкими плечами:

– А вдруг?

– Глянем, сказал слепой, послушаем, отмолвил глухой, нога здесь, нога там, сказал колченогий… Э! Раз учить не отрекается, кабы платы не запросил!

– И что? Умный невольник по медной чешуйке выкуп копит.

– Он тебе на медную чешуйку и посоветует. А сам утку захочет.

Некша рассмеялся:

– За утку я наших черёдников выучу из луков стрелять…

Когда шегардайцам было не о чем сплетничать, оглядывались на камышничков и их Дикий Кут. Там коренились причины всех бед, сберегались тёмные тайны, гнездилась угроза! В северных вольках привычно кивали на Коновой Вен, но от Шегардая дикомыты жили всё же далековато. А камышнички – вот они. Только плёс переплыть.

– За угол выманят, мешок на голову – ищи-свищи! – пугали своевольных детей.

Бойкие отроки шептались о сокровищах, погребённых в Диком Куту ещё Ойдригом:

– После сам не нашёл. Спутал Хозяинушко тропки, залил сушу ручьями, в болота островки выпустил.

– Да ну! Заклял, поди, клад от чужой руки великим заклятьем, а расколдовать не сумел.

И плелись широкие лапки для хождения по мочажинам. Готовились наговоры против синих огней, о́береги от неключимых луканек.

– Не про нашу честь Ойдригов клад, – ворчали с полатей деды, занимавшиеся тем же полвека назад. – Он удачника от знакомых кровей ждёт. Ему дастся.

Говорили, в Диком Куту до сих пор зреет клюква. И вместе с болотными гадами составляет пищу камышничков, делая их злыми и вороватыми. А у росянок зубастые листья вырастают в лапоть – за ногу цапнет, не вырвешься! И куга стеной стоит по берегам. Камышнички из неё плоты вьют и вежи на тех плотах ставят. Что ни стебель – маховая сажень, в полое нутро не палец – рука войдёт!

…Опасливый раб тащился Ржавой улицей, покидая зажиточные дворы. Ничтожный кощеишко, издали забавный, вблизи страшноватый. Редкие прохожие насмешливо косились. Раб всякому кланялся, шелестя неизменного «доброго господина» и неся свою бирку до того напоказ, будто здешнему люду только дел было – с него спрашивать.

Ржавая улица глядела бедной падчерицей Царской или той же Полуденной. Облокотники на мостах торчали пеньками, берега у воды каймились рудожёлтым налётом.

«Я только гляну, растёт ли там вправду эта куга. Вдруг всё врут люди, ну и ладно, и хорошо. А коли растёт, я рядом постою… рукой даже не трону…»

Ох, не надо было ему идти туда. Совсем не надо. Но можно ли устоять?

…Ибо руки уже вспоминали, как, бывало, резали тонкой пилой подсохшие стебли. Содрогаясь под маленькими зубцами, одревесневшие стволики начинали отдавать голос. Глухой, невнятный, чающий освобождения. Это рвались из куги наружу кугиклы.

Так гусли, сокрытые в еловых стволах, под порывами ветра чают рождения… звенят, поют созвучьями иных миров…

Дома по сторонам теряли ухоженную добротность. Деловитый, достаточный Шегардай как бы поворачивался иным ликом – горьким и грустным. Однако надежда обитала и здесь. Ворга, бежавшая из-под щербатого моста, вдруг распахивалась стальным узорочьем Воркуна. Давала узреть островной храм Морского Хозяина, а за ним, за бродячими полосами тумана, – тонкий, бесплотный окаёмок дворца.

Из святилища наплывала по воде песня.

Не человеческая.

Её считали одним из новоявленных шегардайских чудес.

Храмовый островок был благословлён кипуном. Целой вереницей трещин и жерл, метавших жгучие струи. Извергалось то одно ды́хало, то другое, то несколько сразу. С год назад кто-то надоумил жрецов приспособить к жерлам свистки. От пронзительных пищалок до ревунов. «Что скажешь, Воркун Киянович, Шегардаю?»

Сегодня чаще прочих трубил самый низкий ревун. Глухо всхлипывал, подвывал на пределе слуха, пуская кожей мурашки.

В точности как Наклонная башня перед метелью. «Думаешь, глупый, на другом конце света укрылся? А вот и нет. Я здесь, рядом…»

Хорошим знаком это быть не могло.

Мгла присел на обломок каменного стойка́, дал отдых больной ноге. Он уже научился ставить её так, что было всутерпь. Искалеченная лодыжка заживала с трудом. Просила покоя, а где его взять? Всё же телесное упорство брало своё, по двору он сновал без костыля. Скоро и в людях сможет, но…

«Костылики тебе защита, Надейка. Недобрый глаз от красы твоей отведут. А могут и оружием стать…»

Произнесённое слово бывает услышано. И претворено негаданно, странно, страшно. Советовал сестрёнке названой, а сам…

Осторожнее надо быть со словами.

Мгла слез с камня, привычно согнулся, заковылял дальше.

Лачуги вдоль Ржавой становились всё горестней. Уличная мостовая взялась дырами и вовсе пропала, сменившись убитым красноватым песком. Остатки сгнивших мостков… черновато-зелёная парша, наползающая с обочин… В воргах плавал туман, лез на берег. К вечеру затянет всю улицу. И тогда в нём действительно могут замаячить тени камышничков, так пугавшие Верешка.

Скоро улица кончится. Прямо за кружалом, чей шум уже глушит песнь Воркуна.

Дальше плавни, где растёт, по слухам, куга.

На подходах к «Зелёному пыжу» кощея словно руками стало тянуть назад, прочь. Наверно, это был страх. Туда ушли пить пиво Пороша с Шагалой. Разум твердил, что их там давным-давно уже не было, но загнанный зверь знал лучше. «Вот сейчас я мимо двери, а они оттуда вдвоём. Думал, спрятался?..»

Вчера Мгла впервые не заскрипел зубами, поднимая руки к стропилине в ремесленной. Дотянулся, обнял остатками пальцев… постоял, успокаивая дыхание… всё-таки не отважился на усилие. Опустил руки, стал ждать, чтобы вернулся ток крови.

Такой вот герой.

…Но из куги можно сделать кугиклы. И руки подрагивают от нетерпения, а губы уже ласкают горлышки цевок…

– Эй! Человече прохожий!

Перед глазами всё ринулось. «Место людное… смерть скорую отвоюю…»

– Куда мимо, желанный? Поди к нам, пиво пить будем.

Мир встал на место. Голоса исходили от шайки пьянчужек, развалившихся под стеной «Пыжа» на длинной каменной лавке. У растоптанных коверзней вертелись две уличные шавочки. Некрупные пушистые крысоловки, спасение города.

Мгла обернулся к бражникам – смешно, преувеличенно неуклюже. Замахал нарукавниками, подхватил, показывая, рабскую бирку.

– Да ладно, – снизошли мочеморды. – Жи́вучи на веку, ни от правежа, ни от ямы, ни от пробитого уха не зарекайся… Иди уж, бедолага, нальём!

К вечеру эта шаверень озлится и перессорится, а собаки с визгом удерут от пинков. Покамест выпитое добавляло говорливого великодушия.

Бессловесный кощей приседал и приплясывал, как учёный петух. Руками воздвигал что-то в пустом воздухе, хлопал себя через плечо. Хмель творил чудеса: его понимали.

– Надоел, знать, хозяину: во мхи посылает!

– Тропку примечай… заплутаешь.

– Ветки заламывай.

– И этих пасись… ну…

– Обизорников?

– С нами Батюшка Огонь!..

– Ни днём ни ночью не поминай!

– Ты, желанный, слыхал ли, как они, обизорники, Вязилу-санника изобидели?

– Кафтан на голову завернули, штаны сдёрнули! Избили, искровенили, под забор бросили.

– Не устыдились, злодеи, что большак уличанский… Стретные сани Йерелу Эдарговичу источит!

– Да где натекли! Не в наших задворках – возле «Ружи», чуть не в дверях.

– И что Вязила?

– А ничего. Смолчал.

– Дома сидит, ждёт, покуда затёки с рожи сойдут.

– Откуда же слух?

– Челядь шепталась, водоносы подслушали.

– С такого в било вечное бить, черёдников поднимать!

– Чтоб срам по всему городу разнесли? Оно ему надо?

Пьянчужка, первым взявшийся остерегать Мглу, под разговоры начал придрёмывать, но вдруг очнулся, воздел палец, обрёл искомое слово:

– Чудищ пасись – вот кого.

– Да! – подхватила хмельная сарынь, вспомнившая, о чём речь. – Чудищ!

– Наши собачки туда уж не суются, а промышляли, бывало.

– Охти! Самих трус берёт. Набегут да съедят.

– Пришли последние времена, чудища дикоземные в стольный город полезли…

Мгла потешно благодарил, кланялся, мёл улицу нарукавниками. Ему везло: Малюты-валяльщика среди пропойц не было. Незачем попадаться на глаза Малюте. Это не Верешко, готовый хотя бы дослушать смиренные объяснения. Мол, пришёл дорогу разведать, вдруг сын хозяйский однажды пошлёт отца выручать… Верешко накричит, не ударит. У Малюты даже для сына кулаки всегда наготове, а уж для раба…

Через полторы седмицы торговое становище в Устье опять всполошилось, как всегда при появлении сторонних людей. К шатрам боярина Нарагона примчался резвый мальчишка:

– Важный господин с бедовников едет! Четверы саночки гонит! Знамя подняли – рожок да перо!

Старший рында наградил вестника сухарём, прокалённым по ту сторону моря.

– Неужто молодой Грих пожаловал? – хмыкнул Болт. И спросил Галуху, единственного здесь способного судить о нравах двора: – Это так теперь принято уговорных сроков держаться? Видно, ты прав – от самого Выскирега, поди, ни подола не пропустил…

Он не был дома полных три года. Мадана, во дни его отъезда сущего сопляка, знал больше по рассказам Галухи. Игрец тихо проклял свой слишком длинный язык, а толку? Пролитого не поднимешь…

Приезжих направили мимо купилища, прямо к стоянке «аррантов». Едва остановились возбуждённо гавкающие упряжки, из вторых саней выскочил нарядный юнец – и, неловкий на отвыкших ногах, пошёл к Болту, раскрывая объятия:

– Добро и удача тебе на земле предков, щитоносный предводитель Нарагонов, доблестный брат мой Болт!

Болт сделал полшага навстречу:

– И тебе добро, государев скоротеча, наследник Грихов, неутомимый Мадан.

На царском пиру Болт сидел бы изрядно повыше Фиринова племянника, однако здесь, у края земли, не лицо степенством считаться. Двое вельмож обнялись по-братски.

– Борво! Люди притомились в гоньбе, помоги им с палатками. И пусть ставят котёл.

Болт не пенял Мадану за опоздание, тот сам повинился:

– Это я должен был встретить тебя и помочь с высадкой…

– Не оправдывайся, брат. – Болт вскинул ладонь. – Ты вправе гордиться собой. Мне ли не знать, что за притчи подстерегают в дальнем пути! Множество гонцов сгинуло, так и не добравшись до цели, а тебя дорожные невзгоды лишь чуть задержали.

Мадан снизу вверх, с зарождающимся восторгом смотрел на мужественного бывальца.

Галуха тем временем заметил, что Мадановы спутники шли как будто двумя отрядами, притом очень неравными. Сытые, крепкие порядчики, ради прибытия накинувшие полосатые плащи… и вереница каких-то ходячих глодней, иссохших от голода и мороза. Игрец пригляделся к ним со смесью любопытства и отвращения, даже вспомнил отступника, спасённого Непогодьем…

…И ниже пупа расползлись ледяные нити: он узнал этих людей.

Ялмаковичи!..

Отпущенные Сеггаром в жестокое никуда, они всё-таки выжили.

И пришли спросить с Галухи за всё, что он намолол Болту.

Руки сами поднялись заслонить горло…

– Я бы подоспел раньше, но странствующий обязан попутью, – наполовину винился, наполовину хвастался Мадан. – Я уже оставил за левым плечом взглавье здешнего берега, рекомое Сечей, когда нам перебил путь след вот этих людей. Я велел разыскать бедующих и подать им помощь, и когда это было сделано, они вложили свои руки в мои. Я счёл их достойными присяги, ведь это витязи из Железной дружины, чьё ратное счастье померкло возле той самой Сечи… Оттого вышла задержка: с ними раненый.

Рядом с Маданом почётными рындами высились порядчики Новка. Ялмаковы сироты суетились поодаль – раскидывали палатку, несли кого-то под кров.

Болт кивнул с безупречным вежеством:

– Великодушие и стремление привлекать достойных суть черты истинного вождя.

– Кому присущи эти благородные черты, как не тебе, – подхватил Мадан. – Твои окольные, я смотрю, тоже молодцы один к одному.

– Моих па́робков ковала суровая Аррантиада, где есть место лишь сильным… – Могучий Борво приосанился, и за ним подначальные, а Болт, глядя на ялмаковичей, задумчиво продолжил: – Вот бы знать, чья рука железо согнула?

Мадана удивило любопытство боярина к таким мелочам, как свара вольных дружин, но раз Болт хотел знать, ему следовало ответить.

– О том ведаю лишь понаслышке… Эй! Добрый господин слово о Сече слышать желает!

Мятая Рожа подошёл с воеводой Гориком, они держались друг дружки:

– Благополучия на четырёх ветрах твоему высокоимёнству, щитоносец древнего рода.

Болт обратился к старшему:

– Что привело вас, добрые витязи, под боярское знамя?

Паробки, любопытствуя, подступили поближе.

– У Сечи мы сошлись с дружиной Сеггара Неуступа, и счастье отвернулось от нас. – Голос Мятой Рожи скрежетал ровно, безжизненно. – Сеггар стоял крепче в тот день. Мы не удержали знамени и не уберегли воеводу.

Болт поднял брови:

– Кто сумел сразить могучего Лишень-Раза?

– Наш отец был последним, оставившим поле. Он метнул в Неуступа топор, отмщая за поражение. Тогда из облаков слетел симуран и разорвал Ялмака.

– Симуран?.. Да кто их видел после Беды?

– Мы все видели. И сеггаровичи с кощеями.

Борво сощурил голубые глаза:

– Легко кивать на тех, с кем мы в море разминулись…

– И кто новый след ушёл пролагать.

– Галуха! – вспомнил Болт. – Эй, игрец! Видел ты симуранов у Сечи?

Пришлось Галухе выбираться из-за шатра, где он надеялся пересидеть эту встречу.

– Господин… не вели казнить… – Губы были чужие, голос противно дрожал, взгляды ялмаковичей целили в горло. – Я тогда об избавлении молился… живота не чаял… ни головы поднять…

Болт отмахнулся и учтиво кивнул Мятой Роже:

– Нет причин сомневаться в слове витязя из Железной дружины.

Его подручные оказались далеки от подобного вежества. Так всегда: дворня делает то, что господину не рука, не лицо, не обычай. Борво с молодыми паробками стали посмеиваться:

– Пёсина, бает, крылатая разорвала?

– Хороши витязи, шавок забоялись.

– Так вот кем нас гудила пугал!

– Храбры только беззащитным головы сечь.

– Даже гусляра, слыхать, убили за что-то…

Болт поглядывал то на своих, то на медленно звереюших ялмаковичей. Не вмешивался.

– Изоржавела Железная! Коржавая стала.

– Дед сказывал, в нашей деревне иней называли куржавиной.

– Вот вся и потаяла от пёсьего рыка.

Эти люди родились за Кияном, чем и гордились, но корни тянулись из андархского Левобережья. Слова оставались понятны, хотя выговор постепенно чуждел.

Сейчас зарежут, понял Галуха. Объявят виновным и… «Гусляра убили, слыхать…»

– А у нас плюгавцев звали коржавыми.

– Уродов противных – коржавищами!

– Кто воняет – коржит…

Ялмаковичи угрюмо молчали. На побеждённого всяк лаять горазд. И они стояли живые, а Ялмак ушёл под киянский лёд с отъеденной головой. Что можно ответить на правду?

– Будет вам, – сказал наконец Болт.

Остановил своих, как отец – разошедшуюся ребятню. Мадан смотрел снизу вверх, завидовал. Мог он вот так придержать витязей, давших ему присягу? Нутром чувствовал – нет. Зато сам с радостью принял бы водительство Болта.

Всё же один из паробков презрительно запустил:

– А какой ещё быть дружине, когда воевода негоден.

Насмешки затеялись по новому кругу.

– Рыба с головы тухнет.

– Одна слава, что Лишень-Раз. Топор метал – прометнулся, вражишку бил, бил, не убил…

– Живот на собачьи зубы сложил! Гав, гав!

Поношений приёмному отцу Горик не стерпел:

– Слышь ты, разбаба!.. Поди, безотцовье, отика лаять!

И шагнул вперёд. Мятая Рожа вытянул руку. Горик наткнулся, остановился, трезвея. Паробки обидно засмеялись:

– От раздевули слыхали. Старшак за отца встать не даёт!

Мятая Рожа сплюнул наземь.

– Иные только способны из-за боярской спины гавкать.

Мадан в растерянности смотрел на Болта. Кажется, пора было что-то сделать или сказать, явить себя вождём, но как? Боярин Нарагон погладил усы. Он развлекался.

– А что, брат мой? Дадим нашим еро́хам молодечество испытать? Иначе ведь не уймутся.

– Ну…

– А то вишь, волю взяли языками молоть. Пенял, не послушали! – Он зыркнул на своих грозно, но и с гордостью. – Думают, спесивцы, на нашем берегу мужи не родятся. А если ответ попросят держать? Ответишь, Дотыка?

Вперёд выступил крепыш, годный Борво в младшие братья:

– И отвечу, батюшка, и сам ответа спрошу.

Мадан кивнул. Мятая Рожа убрал руку. Горик вздохнул, словно тяжесть с плеч сбросил. И улыбнулся, впервые со встречи на морозном бедовнике. Улыбка вышла волчья, беспощадная. Мадан смотрел с бьющимся сердцем. Сейчас он увидит, каков в настоящем деле его человек. Его человек!

Когда Некша пришёл снова, раб валяльщика долго не хотел открывать.

– Хозяин… накажет… – шептал он сквозь решётчатое окошко в калитке. – Дел… много…

Он боялся. Даже у решётки стоял бочком, смотрел искоса. Изведав битья, повторения не хотел.

– Да я тебя, полохало дурное, не бить пришёл, благодарить!

Хотя дурным чувствовал себя сам Некша. И Клыпа, сопровождавший слепца вместо задиры-морянина. Скажи кому, чем занимались, ведь засмеют. Благодарили, уговаривали – чужого раба!

– Добрый господин…

– У меня попевки ласточками взлетали! Где горло хрипело, ныне звенит! Дашь науки ещё?

– Этот раб… ничего… не…

Окошечко начало закрываться.

– Я даже голосом вынес, – уже понимая, что толку не будет, взмолился Некша. – Где прежде дудка подхватывала!

Клыпа живо достал гусли, носимые, по обыкновению, под плащом, на плетёной верёвке. Вложил пальцы меж струн, через две. Извлёк одно созвучие и другое, показывая: вот тут Некша о прошлом торговом дне спотыкался, зато уж теперь!..

Гусли были слажены по его собственному разумению. Пальцы вверх, пальцы вниз – ухвати только распев, любую голосницу худо-бедно сопроводишь. Клыпа даже две верхние жилки со шпеньками снял за ненадобностью. Убрал про запас.

Чуткий Некша позже клялся: при звуках струн кощей сдавленно охнул, словно у него все зубы враз заболели. Окошечко закрылось.

– Э-эх! – бросил Клыпа досадливо.

Некша привычно взял его за плечо – идти прочь. В калитке щёлкнул засов.

– Доброму господину… – кланяясь, прошептал раб, – на торгу… шпенёчки кто-то задел…

Клыпа нахмурился. Ему было гоже. Некша сказал с облегчением:

– Так пошли выправим. Мы сухариков захватили.

Когда стало ясно, что в жилом покое скоро не станет места от книг, Лихарь просто перенёс свои занятия в книжницу. Учеников с их лествичниками, судебниками, хвалебниками сперва разогнали по углам, потом выдворили в пустующие палаты, чтоб не мешали. На большом круглом столе, под немигающим взором Матери Всех Сирот, стопками громоздились книги совсем иного свойства. «Свойства морских гадов» попирали «Перечень териаков», с них грозило упасть «Слово о снадобьях отравных и противотравных»…

– Учитель, орудники вернулись! – сунулся в двери дозорный. – Пороша с Шагалой к воротам бегут!

Лихарь с видимой неохотой отложил «Роспись болотным травам северных украин Андархайны».

– Веди сюда немедля.

И они явились, покинув только лыжи, толстые кожухи да кузовки с остатком припаса. Румяные, разгорячённые быстрой гонкой вобрат. С искрами снега, тающего на волосах.

– Славься, Владычица! От воли её, по слову твоему, нашим радением!.. Вот, учитель. Исполнили.

Лихарь принял закрытый чехольчик. Удостоил орудников мимолётного взгляда.

Пороша и Шагала стояли вытянувшись, прижав к сердцу кулаки. Говорили одним голосом, таращились, кажется, на один и тот же камень в стене.

Отрада учителя, гордость воинского пути!

Приняли повеление, убежали, исполнили, возвратились. Живые, здоровые, бодрые. Хоть сейчас опять на орудье.

Откуда же ощущение ненадёжного льда под ногой?

Лихарь посмотрел на образ Владычицы. Всё-таки Аргун Ляпунок был истинный богописец. Женщина с величавым одухотворённым лицом собирала к себе детей, одетых очень по-разному, от парчи до нищенской гуньки. Открывала перед ними книгу и в ней – мир, полный чудес. Глаза, выписанные с едва ли не пугающей живостью, проницали самую душу. «Матушка, надоумь…»

– Учитель, мне уйти? – вполголоса спросил Беримёд. Он только что принёс очередную стопку книг и листал самую толстую, ища потребное Лихарю.

– Останься.

Беримёд кивнул, склонился над рисунком шипастой рыбы, а Лихарь снова повернулся к орудникам.

Он знал обоих ещё до их прихода в Чёрную Пятерь. На то был стенем Ветра, чтобы унотов наглядывать.

Чехольчик лёг на стол.

– Жду повести вашей.

Пороша начал без промедления:

– Сыскали мы, значит, песнотворца, как ты велел… Этот Кербога по-прежнему слагает только дозволенное, иного мы не слышали ни от него, ни от других. Сколько можно судить, он любим мирянами за благоверие и благонравие, но большой ватаги не держит, с ним только дочь и старик. Нас он принял, как подобает прощённику, скромно и боязливо. Потом, как ты и предвидел, стал вопрошать, и мы поведали необходимое. Кербога выговорил седмицу срока…

Образ Владычицы на стене чуть заметно покачивал головой в огнистом венце: «Не утаишь, не утаишь…» Пороша старательно обходил его взглядом.

– …И был вновь разыскан нами в Линовище, где пел на празднике отпускания обетованных. Мы забрали то, что он дал нам, и…

– Хотён был уже там? – перебил Лихарь. – С поездом?

– Нет, учитель. Он, наверно, только сейчас подходит туда. Миряне взяли обычай пировать и прощаться заблаговременно… чтобы не оскорблять бабьим рёвом уход под руку Владычицы. Вот… Приняв грамотку, мы сполна заплатили Кербоге, как ты велел, и побежали домой. На том всё.

«Не утаишь…»

Лихарь прошёлся по хоромине туда-сюда. Беримёд поднял голову от книги, ожидая чего-то. Лихарь остановился, резко бросил:

– Ты не рассказал, как дела у наших верных в Кутовой Ворге.

Орудники вздрогнули от неожиданности: как? откуда?.. Даже это у них вышло разом и так одинаково, что Лихарь усмехнулся:

– Я должен поверить, будто вы седмицу в снежной норе мурцовку сосали? Когда рядом волька с тёплыми избами?

Пороша сглотнул.

– Кутовая Ворга, где тайные воины всегда находят пищу и кров, кланяется великим поклоном дому Владычицы. Им как раз принесли письмо от среднего сына, что теперь жрецом в Шегардае, и большак дал мне читать его. Сын пишет: город бывает захвачен метелью, но по молитвам святых людей наказание вновь умягчается… Не обессудь, учитель, я просто хотел сперва рассказать, как исполнялось орудье.

Лихарь ждал, чтобы прозвучало «…и на том воистину всё», но смущённый Пороша просто умолк, а великий котляр вдруг понял, что́ было не так.

Шагала, вечно алкавший внимания и похвал, ни разу не влез с обычным «А я!..».

Лихарь вновь с головы до пят оглядел обоих орудников. Заложил руки за спину, дважды измерил промежину от стены до стены. Остановился.

– Ты, – приказал Пороше. – За дверь.

Старший орудник повиновался, успев заполошно переглянуться с Шагалой и услыхать приказ источника Беримёду:

– А ты у двери постереги.

Выпроводив Порошу, Лихарь вновь стал измерять шагами чертог. Вот что-то увидел в книге, доставленной Беримёдом. Поднял, стал читать не садясь. Была у него такая привычка. Злые языки болтали, будто от долгого сидения ныла на седалище старая рана.

Шагала молчал и не двигался, только вверх-вниз гулял по шее начавший пробиваться кадык. Лихарь внезапно поднял глаза:

– Правду говорят, будто ты под самое орудье Бухарке веред лечил?

Шагала зримо приободрился:

– Я, учитель!

– Ухо мял, значит?

Гнездарёнок заулыбался:

– Мял, учитель. Всё как ты нам показывал!

Книга резко хлопнула о столешницу.

– Так, да не так! Я учил тонким шильцем притыкать, не колуном гвоздить дровосечным! Ты веред убрал, а в брюхе закрут с надмением поселил!

– Я…

Голос Лихаря не сулил хорошего:

– Ты ухо измял и на орудье ушёл, заботы не ведая! Ищи-свищи! Я тебе дозволял перстное деланье без надзора творить?

– Там Лыкаш был! Он…

Гнездарёнок успел заметить некое предвестье удара. Уклониться не посмел бы, даже если бы смог. Перед глазами вспыхнуло белое полотнище, взорвалось звёздами.

– Не «Лыкаш», а «господин державец высокостепенный»! Значит, это он искусство костяного пальца тебе объяснял? Ты чьё благословение должен был испросить, долбня?

Шагала размазывал красную жижу, всхлипывал, булькал, страшился измарать наборный каменный пол…

Когда «Сорочье гнездо» навещали Машкара или Цепир, в обычно шумном кружале воцарялась редкая благопристойность. Прекращали галдеть заядлые игроки, метавшие бабки. Даже задорные крики, сопровождавшие победные или проигрышные броски, звучали как-то потише.

Кто решится тревожить уважаемых гостей, с которых Харлан Пакша никогда не брал платы!

– Сдаётся мне, мальчик непреклонен, – сказал Машкара.

Цепир ответил не сразу. Перед ним на столе знаками вниз рассыпалась зернь. Цепир водил над ней ладонью, угадывая костяшку, похищенную Машкарой: забава, требующая тонкого сосредоточения чувств.

– Принято считать, что среди праведных неизменно согласие, – медленно проговорил он наконец. – Дееписания Андархайны не помнят мятежных царевичей.

Машкара грустно улыбнулся:

– А песни послушать, непокорство прежде послушания родилось. Мы-то знаем, что при каждом благом и милостивом правлении хватало упрямцев.

– И что с того? – пожал плечами желчный Цепир. – Хоть один ослушник счастьем облёкся? Ты взял зубатку и сети, друг мой.

Машкара выложил на стол костяной прямоугольник. Зубатка скалила собачьи клыки, силясь обойти невод, раскинутый на другой половинке.

– Юнцы строят крепости из песка, но приходит море, и вот уже лишь чайки плачут над берегом…

Царский райца тщательно смешал зернь на столе.

– А песок вновь гладок, как дееписания, выправленные Вааном. Возьми кость, друже.

– Потом родится очередной своевольник, и уж его-то крепость прочна, как Закатные скалы…

– Ныне расплавленные Бедой…

– Вот именно, – проговорил Машкара задумчиво. – Невлин почти в открытую называет мальчика неблагодарным. Его-де холят на царство, а ему лишь бы сестру увезти с собой в Шегардай.

– Где долг перед престолом! Перед отцом, наконец! – неожиданно верно и смешно передразнил Цепир выспреннюю речь старика.

– На то, что яблочко, мол, от строптивой яблоньки, не намекал?

– Намекал… обиняками, конечно. Надо бы, мол, растить добрую славу родителя, а не худой пищу давать.

– И что?

Цепир неохотно поднял глаза:

– Я обучен проницать помыслы, таящиеся за напускными улыбками. Отрок поистине удивляет меня. Он тих и внешне сонлив, но внутри кремень. Помогай нам всем Отец Небо, если из этого кремня высекут искру.

Взгляд Машкары стал пристальным.

– А не маловат кремешок?

– Маловат, – согласился Цепир. – Всё дело в том, чего мы не видим. Если под камнем песок, его смоет первая же волна. Но вдруг это скала, чьи корни в стане земли? Под ударами волн она будет только расти…

– А море – становиться всё яростней, – вздохнул Машкара.

За кружальными столами не было порожнего места. Вот почтенные вожди рыбацких ватаг, по старой памяти рекомые кормщиками. Сегодня их счастливо миновала большая волна, зато жадно брала наживку треска, а донные ловушки принесли мякишей. Вот купцы во главе с Жалом, беседующие над теми самыми мякишами, пожаренными в птенцовом жиру. На устах торговые прото́ры, только слышно: «Шегардай» да «на Радиборе искать». Вот порядчики, полусотник Обора, спрятавший в бороде выбоину на челюсти…

Добрые, работные люди. Скольких сметёт вихрящаяся волна, если неодолимое море, выглаживая берег, упрётся в скалу?

– Решение владыки изумило и порадовало меня, – сказал Цепир. – Цари былых времён предпочитали приказывать. Владыка избрал кажущуюся уступку, давая мальчику споткнуться о собственное упрямство. Оплошает – не на кого будет пенять.

– С ним рядом маленький райца, – напомнил Машкара.

– Ставший ещё меньше на два звена пальцев, – привычно скривил губы Цепир. Однако ладонь, плывшая над рассыпанной зернью, замедлила движение, а взгляд, устремлённый в паутину тончайших ощущений, обратился к давно опостылевшей яви.

Машкара улыбнулся:

– Телесная убыль порой лишь подстёгивает проворство ума. Наши юнцы уже смекнули, как использовать увечье Мартхе к своей выгоде. Ты видел новико́в, прибывших из мирской учельни?

Сквозняк, тянувший подземной улицей Выскирега, веял запахами ску́ченного людского жилья. Из тёмных отнорков разило застарелой мочой, трудники в пропотелых зипунах катили тележки, весёлые девушки распространяли душноватые во́ни, откуда-то струился дух калёного масла… и надо всем властвовал запах рыбы. Он шёл от коптящих жирников по стенам, пронизывал наружные воздухи, тёкшие холодными нитями из ветряных дудок, сплетался в дыхании толпы, питавшейся от щедрот Кияна.

Добрые выскирегцы кланялись Ознобише. В охотку и с гордостью объясняли кто гостю, кто заезжей родне:

– То Мартхе, райца третьего сына.

– А не молод?

– Кабы ум бороды ждал…

– Он муки принял за государя Эрелиса.

– Он злодеям царских тайн не открыл.

– А рядом кто?

– Сибира не узнаёшь? А́твы, кружевницы, сыночка?

– Да не о нём пытаю! Девка, очам радость! Она чья?

Два новика пугливо жались друг к дружке. Рядом шёл Ознобиша, то есть Мартхе, но он был совсем не такой, каким они его помнили. Чужой взгляд, чужая улыбка… Правую руку облекла тонкая пятерчатка, расшитая золотой и серебряной нитью.

– Тебе хорошо… – выговорил наконец Тадга. Он был выше коренастого Ардвана на полголовы, но ёжился и сутулился так, что выглядел меньше.

Ознобиша повернулся к нему:

– Это чем же?

– Ты здесь всё знаешь, а мы… дальше Подхолмянки…

Ознобиша пожал плечами:

– Меня в мой первый день порядчики увели выяснять, с чего это я, соплёнок, царским знаком размахиваю.

Прикормленный мезонька, по обыкновению семенивший за райцей, стрельнул глазом сквозь льняные вихры:

– Для приезжих мой господин составил внятные начертания. Их на исаде…

– Цыц! – усмирила нахального служку стройная Нерыжень. Лёгкой рукой добавила подзатыльничка. – Молчи, покуда не спросят.

Тадга всё жаловался:

– Я и с начертаниями пропаду, не найдут…

– Ты, счислитель, поворотами ошибёшься? – удивился Ардван. – Бьёмся на пирог с окунем, что наума́х с любого места домой выйдешь?

Домой – это в стражницкую возле царских покоев, где покамест обитали друзья. Добившись их выезда из Невдахи, Эрелис оговорил жильё, но там пока не было даже двери.

– Беззащитный счислитель в миру обиден…

– Так если что, ты к порядчикам!

Ардван расправил грудь, приосанился: заметил впереди два полосатых плаща. Рядом орудовал тряпкой грустный бесхмелинушка. Смывал со стены рисунок: суровый воитель, преувеличенно широкий в плечах, несёт измождённого, окровавленного юнца. Уличные дозорные были простые воины, отнюдь не допущенные стеречь царские подземелья. Ардван всё равно смотрел с завистью, словно кольчугу на грудь примеряя.

– Ну тебя, – сказал Тадга. – Мартхе сам сказывал…

Порядчики с десятка шагов отдали царскому райце воинское приветствие. По-особому, чеканно шагнули, стукнули в камень ратовищами копий. Ознобиша поклонился в ответ, сказал Тадге:

– То давно было.

– Тебе хорошо говорить…

– Завёл нойку, – вздохнул Ардван.

Ознобиша остановился:

– Друг мой Тадга, не стоило ли тебе нынче дома передохнуть?

– Позволь, я его назад провожу? – лениво мурлыкнула Нерыжень. Поймала за ворот мезоньку, сунувшегося в сторону.

Тадга, всхлипывая, повернулся к Ардвану, словно тот был во всём виноват:

– Мне вовсе в Невдахе надо было остаться! Ты, краснописец, к делу будешь приставлен, а я? Ворона залетя́щая…

– Я у Горного Хозяина знатной руки́ к письму не просил, – буркнул Ардван. – Я бы лучше воином стал.

Сибир усмехнулся, глядя сверху вниз:

– Ага, тайным, в котле. Ты ж обетованный… ох, Мартхе… прости.

Ознобиша вправду слегка вздрогнул, но справился:

– Я тоже когда-то гадал, кому я, отброс воинства, пригожусь.

Тадга понял по-своему:

– Это не здесь тебя лиходеи схватили?

Правую руку Ознобиша старался книзу не опускать, вкладывал за полу шитого кафтана, где была расстёгнута пуговка.

– Нет, – ответил он ровным голосом. – Совсем не здесь.

– Пошли, – нахмурился Сибир.

Ещё сотня шагов, и Тадга вздохнул с видимым облегчением. Повеяло свежей сыростью. Впереди забрезжил синеватый дневной свет.

На исад удалось выйти через великую силу. Подвысь в середине торга заняла очередная скоморошья ватага, отчего жителям стольного Коряжина стало не до покупок. Вот призывно загудела шувыра, слаженно вызвонили андархские уды – большой, средний, малый. И наконец вздохнула глиняная дудка. Повела дивную песню, известную каждому выскирегцу. Только не каждый игрец умел так пронести голосницу. Где надо – украсить, где надо – явить простоту, в которой душа.

– Это кто так гудит, не Сойко ли наш?

– Он, он!

– Сманят за собой, кого слушать останемся?

Песня о любви и прощании звучала не зря. На подвыси, сплетя руки, закружились парень и девушка.

Красавица, ясно, была подставная. Мочальную косу, тряпичную грудь приспособили узкоплечему недорослю. Настоящие девки у скоморохов плясали и пели, но не лицедействовали. Сто лет назад женства не потерпели бы даже среди позорян, но древнее благочестие отживало.

Ватажок, обладатель красивого звучного голоса, баял нараспев за обоих. Бахарь кутался в тёмный плащ с глубоким куколем, кружил по окраине подвыси, как подстерегающая судьба:

Наверх, оживляя действо, выскочил мужик с накладным брюхом, усатый, бородатый, в опашне из пёстрых лоскутьев, изображавших парчу. Топнул ножищей, пригрозил кулаками, яростным взмахом руки указал парню – вон! И сам спрыгнул долой.

Жених наклонился к уху невесты, воздел перст, поверяя страшную тайну:

«Неминучая судьба» оскорблённо шарахнулась, взметнула широким плащом, занесла когтистые пятерни… Позоряне взволнованно возроптали. Невеста заломила руки:

На подвысь запрыгнули ещё скоморохи, ряженные бабами. Окружили невесту, увлекли прочь. Жених сдёрнул смётанный живой ниткой кафтан. Явилась лицедейская кольчуга, связанная из жёсткой верёвки, крашенной под железо.

Доброго молодца взяли в кольцо страшилы, косматые, хвостатые, чешуйчатые. Дива лесные, чуда морские! Парень всех разогнал, отмахиваясь блестящим мечом. Выволок на цепи пузатый сундук, неприметно поданный снизу. Пустился в торжествующий пляс и плясал так многовертимо и ловко, что в толпе увлеклись, затопали ногами, стали рукоплескать.

Лишь «судьба» качала высоким куколем, стоя в углу подвыси.

Под восторженный гул позорян взглядам явился замечательный конь. Два крепких парня, зашитые в чёрную мешковину, слаженно перебирали ногами, подпрыгивали, порывались встать на дыбы. Победитель вскочил верхом, сжал пятками вороные бока. Ватага подхватила сундук.

Пока весь исад любовался бе́гом и скоком, вершимым на одном месте, поперёк подвыси воздвигли забор. Даже с воротами.

Ворота заскрипели. Застонали человеческими голосами, да так страшно и жалобно, что площадь притихла, насторожилась. Как-то сразу стало понятно, что счастья жениху с невестой не будет… Вновь вышел богатый отец. Признать его можно было лишь по одёже. Горестно согнулась спина, пропало дородство, в рыжее мочало бороды впуталась белая кудель…

Парень бросился к нему, движениями рук повторяя вопрос.

Из ворот светлой тенью выплыла девушка в одеждах смертной кручины, свадебных, погребальных. Миновала жениха, не повернув головы под фатой… «Судьба» подхватила её, повлекла в неворотимую сторону. Жених шагнул было, простёр руки, но обнял лишь пустоту.

– И не боятся ведь, – сказал кто-то близ выхода с улицы. Осудил? Позавидовал?

Тадга пугливо завертел головой: чего надо было бояться?

Парень замер, потерянный. «Судьба» успела проводить девушку и вовсю торжествовала, отплясывая вприсядку. К сапогам скомороха под пятками были пришиты твёрдые плашки. С подвыси нёсся зловещий костяной стук.

Постепенно в него снова вплелась рыбацкая песня о любви и прощании. Глиняная дудка пела всё громче, пока не заглушила дробный шаг смерти.

Площадь безмолвствовала.

На долгом спуске в Книжницу было покойно и тихо. Здесь даже потолок со стенами остались светлей, чем в обычных улицах Выскирега. Сюда спускались с дозволенными светильничками, не дававшими копоти, а плесень истребляли токи свежего воздуха. Подавно не было и мазни на стенах. Озорных, шалых людишек, охочих до пачкотни, придерживали опричь.

– После Беды верхние жилища города, вырубленные в утёсах, начали замерзать, – рассказывал Ознобиша. – Там было много деревянного убранства. Его частью перенесли в подземелья, ставшие новыми домами почёта, но многое было покинуто и пошло на дрова. Жители, мучимые холодом, мало думали о ценности книг. Когда грозит гибель, старинные листы, хранящие бытословие Андархайны, делаются обычной растопкой… Я не судья тому времени, но мне милей храбрецы, обходившие брошенные дворцы ради сундуков с книгами, свитками, пачками писем… вплоть до записей торговцев… всё это наполнило подземелья, прежде видевшие только бочки с вином. Случалось, спасители знаний и охотники за растопкой рвали добытое друг у друга из рук. Достойнейший муж рассказывал мне, как в схватках тех месяцев ему приходилось обнажать меч, и дело не всегда ограничивалось угрозами. Будем же помнить: хранимое в нынешней Книжнице оплачено кровью. И я сам убеждался, что каждое зёрнышко сбережённого обретает качество золотой песчинки, лишь стоит как следует присмотреться…

Ардван кашлянул.

– Здесь по стенам письмена или свет так маячит?

В мягком камне там и сям блестели вкрапления. Додревний жар, породивший выскирегские скалы, запёк пласты песка с валунами. Строители подземелья, узревшие красоту, вылощили разрубы глыб. Ардван подошёл к стене, проследил пальцем угловатые завитки, тёмные на светло-сером и рыжеватом.

– Многие усматривают здесь чудо, – негромко пояснил Ознобиша. – Я рад, что ты его разглядел. В какую сторону ни пили этот камень, являются письмена. Их пытались разгадывать, но дастся ли смертным начертанное при рождении мира?

Ардван с восторгом представил, как срисовывает божественные завитки. Оснащает ими благородный устав для царских указов…

– Сам я склонен считать, – продолжал Ознобиша, – что по высшему замыслу эти подвалы были сразу предназначены для хранения знаний. Вы увидите: в Книжнице, как и внутри этих камней, можно двигаться вверх, вниз, в стороны, обретая сокровища, о коих даже не помышлял…

Впереди уже виднелись огоньки у ворот, изукрашенных виноградными лозами.

– Господин! – пискнул мезонька. – Пока ты будешь занят высокими делами учёности, позволишь ли верному служке полистать ту книгу из сундука?

Ознобиша ответил не спеша, с важностью:

– Какую?

– Ну ту! «Благочестивое брачение праведных дев, или Как в старые времена…» Ой!

Быстрый подзатыльник, отвешенный Нерыженью, совсем сбил драную шапчонку на нос.

– Чего должны были скоморохи бояться? – спросил Тадга.

Ознобиша ответил:

– Есть верование… Пережитое на подвыси якобы потом сбывается в жизни. Когда ты примериваешь чужой лик и судьбу, это не проходит бесследно… Потому-то жрецы недолюбливают окрутников, полагая лицедейство сродни колдовству.

– Что-то не читал я о таком, – нахмурился Ардван.

Тадга пребывал во власти уже нового страха.

– А тот… тот великий… он с тобой… он назвал тебя… а ты…

В Невдахе сын рыбака возносился мечтами не свыше казны у какого-нибудь купца. Приятие на царскую службу грозило смять его, как снежный обвал. Третий сын Андархайны!.. плёточка золочёного шёлка, лёгшая на плечо!.. а слева и справа – бояре с именами из древних лествиц! Ардар Харавон! Невлин Трайгтрен!..

И сегодняшний царевич, воевода порядчиков, своими руками поднявший Ознобишу с колен. Мыслимо ли этакое пережить?

Молодому райце было горестно и смешно.

«Видел бы ты, как Эрелис учился в высоком кресле сидеть, грозный вид принимать… чтобы всё по обряду, чтобы Невлин зрелость увидел. Слышал бы ты, как Эльбиз уговаривала почтенных бояр принять новиков сидя, но два старых воина что две скалы: обряд повелевает стоять…»

– Когда я попал в Выскирег, – начал он, – великому порядчику было угодно испытать мою верность престолу, поведав, как райцы былых времён избавлялись от ненужных страстей.

– Они… что?! – помертвел Тадга. Остановился, завертел головой, ища путь к спасению, хотя куда здесь было бежать.

– Нет, и я вскоре выяснил это, – успокоил друга Ознобиша. – После чего, глупец, вздумал отплатить за свой страх непочтительным словом. Благородный царевич тогда простил меня… а недавно спас жизнь. – Помолчал, задумчиво добавил: – А кто затеет дразнить меня евнушком…

– Того я нагну и так оставлю, – обращаясь к пустоте над головами ребят, прогудел сзади Сибир.

– Больно надо, – поспешно отрёкся Ардван.

Порядчики, скучавшие у ворот, разом вылупили глаза на прекрасную спутницу Ознобиши. Казалось, даже воинское приветствие отдали ей, а не райце третьего сына. Когда шаги стихли на спуске, один порядчик тоскливо протянул:

– Знать бы, кому радость-душеньку привезли.

– Тебе на что? Лаком кус не для наших уст.

– Райцу вознаградили небось.

– Да ну. Мартхе на неё лишку глянуть боится.

– На такую и царевичу заглядеться не грех…

– Не хватало нам о делах царских судить!

– А кто судит. Я же про что? Ей бы не в Книжнице томиться, а румяна с белилами выбирать, лавки златокузнецов обходить…

Самым первым, кого при входе в Книжницу узрели вошедшие, был роскошный мудрец. В точности как на лубках, представлявших сказочных чародеев. Длинная борода, взбитое серебро волос. Меховой опашень, крытый парчой…

– Наше почтение правдивому Мартхе, райце третьего сына державы!

– Просвещённый Ваан, – склонил голову Ознобиша.

Новики у него за спиной стукнулись плечами, отвешивая поклон. Украдкой переглянулись… Ваан! Сам Ваан? Тот, из чьих книг они постигали века Андархайны?! Сердитый Дыр называл Ваана учителем мудрецов, вдохновителем великих деяний…

И эта живая легенда говорила с Ознобишей как с равным.

Неужто не сон? Хоть щипли друг дружку украдкой!

– Правдивый Мартхе, желаешь ли взглянуть на черновик записи, касающейся твоего служения?

Ознобиша помедлил.

– А не мелковат я, почтенный, для дееписания…

Ему ни разу ещё не удавалось скоро отделаться от Ваана, не удалось и теперь. Старик лишь покачал головой:

– Скромность правдивого Мартхе достойна всяческой похвалы, но да будет мне позволено напомнить, что ради той притчи сбились с ног два высших царевича. Завтрашний царь был готов сам пуститься на поиски. Меч Державы тотчас сел в седло, чтобы… Кроме того, черновик записи составил мой внук Тейрин. Ты ведь не откажешься оценить его труд?

Тейрин безмолвно присутствовал. Длинношеий, худосочный, нескладный. Ардван и Тадга рассматривали его с неприязнью. Нерыжень чуть заметно повела носом. От юнца тянуло всем, что он ел накануне.

– Я уверен, почтенный Ваан, работа высокоучёного Тейрина, огранённая твоим надзором, в иных оценщиках не нуждается, но раз таково твоё желание… Надеюсь, ты позволишь разделить эту честь двоим новикам, присягнувшим служить государю Эрелису бок о бок со мной? Один из них приехал сюда, чтобы стать в прямом смысле моей правой рукой… – Ознобиша шевельнул пятерчаткой, прятавшей увечную кисть. – Думаю, ему будет полезно узреть запись, созданную признанными искусниками…

У Тёплых пещер, прежде называвшихся Тёмными из-за того, что смотрели на север, некогда было широкое, просторное устье. Троим в ряд пролететь – крыльями не коснуться! Теперь дыхание недр встречалось здесь с морозом. По стенам нарастал иней, подтаивал, вновь твердел прозрачными капельниками, наплывами.

Молодые симураны друг за дружкой выметнулись на волю. Два могучих кобеля, неутомимых в полёте, и лёгкая, проворная сучка.

Брат не хотел её отпускать.

«Сменится луна, и ты станешь желанна, – ворчал он, водя носом вдоль её бока. – Куда тебе в дозор! Кички́ уже сейчас не ловища дозирают, а за тобой, высунув языки…»

Смурошка, сам толком не взматеревший, впервые остался вожаком вместо отца. Оттого был суров, всё знал, всё разумел.

Но и Лапушка от матери взяла не только имя да белоснежную шёрстку. Она вжалась в пол, угнездила невинную мордочку на братниной лапище:

«И хорошо ведь? Они за мной, влево-вправо не соблазняясь, а уж я-то всё разгляжу…»

«Ещё выдумай, дурёха! Тебе за мамкой смирно сидеть!»

Пещерная темь, кромешная для человеческого зрения, им была красноватые сумерки. Мать с бабушкой Золотинкой в спор не мешались, но глаза искрились смехом. Родилась ли сука, не способная направить высокий лёт кобеля? Чем важней тот кобель, чем страшней и свирепей, тем оно проще…

…Лапушка неслась над долиной, упоённо взмывая, паря на раскинутых крыльях, кувыркаясь и падая сквозь чистейший ледяной воздух. Горы стояли в прозрачном холоде по колено, выше, пряча склоны, висели тучи, серые, неподвижные. Снег внизу улавливал каждую толику света, сочившегося с небес, улавливал и метал обратно и был светлей облаков. Послушать бабушку, внутри кольца гор когда-то была земля. Живая, изобильная травой и снежными козами. Потом – недолго – стояло озеро, натёкшее из ледников. Бабушка Золотинка любила открывать свою память, но внучку созерцать былое так и не приохотила. Лапушка жила радостно, а в прошлом что ни след, то горе, тьма, смерть!

Куда забавней гонять стремительных коз, таскать мясо младшим братишкам, мечтать о собственном потомстве. Дразнить кичко́в, готовиться стать желанной…

Кобели мчались сзади, порыкивали, отталкивали друг дружку. Ещё не в полную силу, без злобы, побуждающей рвать клочья из грив. Пронеслись над круглой плешью равнины, над осыпями дальнего берега. Сюда, на росточи, до сих пор изредка приходили люди. Искали тяжёлые блестящие зёрна, вынесенные потоком. Соседство с «поползнями» мало нравилось стае, но по молчаливому согласию людей не трогали и не гнали. К гнездовью близко не подходят – и ладно.

«Отец пугать не велит», – напутствовал Смурошка.

«Среди людей есть родня, – сказала мама. Обеспокоилась. – Ты всё равно к ним близко не подлетай!»

И так ярко вспомнила шрам Рыжика, что Лапушка испуганно взвизгнула, упала на брюхо.

А от бабушки Золотинки, напротив, повеяло далёким теплом. Баснословным, как пропавшее солнце. Малыши симуранов… человеческие щенки… Писк, гомон, веселье! Вот туда Лапушка с радостью бы нырнула, но Золотинка, поймав, прикусила растерянную внучку за шиворот:

«Мать слышала? Не по уму тебе с людьми нюхаться!»

Она никогда не называла людей ни поползнями за пешее хождение, ни о́ползнями за голую кожу. А зубы у неё были ещё о-го-го…

Сейчас на осыпях одиноко тосковал ветер. Ни коз, ни баранов. Людей – подавно. Симураны без помех облетели внутренность котловины. Вблизи пещер взмыли выше, оставили под крыльями кособокие, оплавленные с юга зубцы, нырнули за перевал…

И тотчас почувствовали людей.

Ещё взмах-другой – разглядели.

Даже Лапушка мигом смекнула: пришельцы лезли не к обрухам, таившим светлые зёрна. На той стороне склоны поднимались отлого, спопутно неуклюжим двуногим. Чего ради избрали козью тропу, выводившую к одной из немногих тёплых теснин?

Кички, рыжий с буро-подвласым, немедля спрятались в облаках. Лапушка белой тенью метнулась вдоль обросших бородой утёсов. Никто не умеет прятаться лучше симуранов. Особенно от людей. Лапушку, едва вставшую на крыло, учил Рыжик, а он-то уж знал!

Человеческие кобели её не заметили. Зато она разглядела колчаны и луки, увязанные за спиной у обоих парней.

…Рана отца!

…Мамины остерёги!

…Давняя память о жестоких охотниках, изгнавших с неба вольные стаи!

Один путник учуял опасность, вжался в скалу. Второго снежным вихрем сбило с тропы на вылизанный ветром осо́вец. Барахтаясь, человек покатился вниз, вниз… туда, где скат расторгла свежая трещина. Он изловчился выдернуть нож, вбить в снежную стлань, но долго ли провисит? Его товарищ озирался, мотал с пояса ужище. Прикидывал, как вытянуть друга да самому не свалиться.

Когда у суки близится пора, она делается то ласковой, то свирепой и вздорной. Лапушка вдруг вспомнила отцовскую заповедь. Спешно позвала кобелей, сама бросилась вниз.

Увидев её, человек понял: вот смерть. Заслонился рукой. Нож вырвало из снега, но Лапушка уже поймала зубами толстый рукав. Забила крыльями, с натугой поволокла вверх. Рыжий кичко́ явился ей на подмогу. Бурый сел возле второго находника, зашипел. Парень врос в скалу, забыл, как дышать.

Наконец все пятеро устроились на узком карнизе. Жалкие, напуганные незваные гости. И могучие летуны, ворчащие, рассерженные вторжением.

«И что поползням тут занадобилось?» – спросил бурый.

Рыжий знай ля́скал зубами под правым крылом, истреблял несуществующих блох. Ему нравилось смотреть, как вздрагивали люди.

«Если они из дома, где мёртвые звери…»

А Лапушка смотрела на пришлых и с изумлением понимала, что слышит. Слышит! Людей!

Несвязные обрывки того, что они сказали бы симуранам, если бы умели как следует говорить…

…И у обоих на уме были щенки.

Пахнущие молоком, доверчивые колобки с нежными начатками крыльев!

Лапушка хрипло взревела, вскинулась на дыбы. Совсем недавно её отец разорвал человека, который…

Сука остановилась. Успела понять: в своих мыслях пойманные не губили детей. Они их защищали.

Лапушка склонила голову на одну сторону, потом на другую. Задумалась. Взгляд стал напряжённым.

«Они не из дома набитых шкур. Они…»

Рыжий ткнулся носом в порты ближнего скалолаза. Морёнкой не пахло. Всё же кичко усомнился:

«С чего взяла?»

«Я слышу их. И они меня слышат».

«Ты? Их?..»

«Они из-за ближних болот. Из лесов, что в тени гор. Они хотят…»

Пленные ощутили прикосновение Лапушки. Один всхлипнул: голос, шелестевший в голове, пугал хуже зубов. Юнцы трепетали, безусые, темноволосые. Пытались что-то донести, путались второпях. Один облик возникал чаще прочих. Разбойник, лезущий к входу в пещеры. То с большим мешком, то с корзиной и сетью. В простом обиванце, в шубе, в красном кафтане. Неизменным оставалось одно. Алчная рука, хватающая тёплый комочек.

Кобели зарокотали глухим рыком, вздыбили гривы. Лапушка зашипела уже на них: не мешайте!

…Утлая цепочка защитников на пути супостата. Отважные парни с луками, с копьями. Каждый силён, но что они могут против грозной помощи, спешащей к злодею?..

Лапушка захлёбывалась, понимала нутром, умом объять не умела. Всё рушилось: беззаботный полёт, игры, ссоры, привычная жизнь. В дневной мир выползали тени, кравшиеся сквозь наследную память. Куда ни метнись – горе, тьма, смерть!

«Брат! Смурошка! Смурошка-а-а…»

Молодой вожак ещё не выучился слышать так ясно и далеко, как отец. Однако тревогу сестрёнки уловил задолго до отчаянного призыва. Он свалился из облаков намного быстрей, чем кто-либо ждал. Привёл старшаков – друзей Рыжика, закалённых прожитыми годами, схватками, перелётами.

«Что за притча?»

Лапушка не находила себе места. Срывалась лететь, возвращалась, кружила. Хотела мчаться к устью пещер, нести бессонную стражу. Хотела встретить злого охотника и руку по плечо ему откусить. А пуще всего – вернуться в младенчество, где существовал лишь мамин уютный бок, тёплое дыхание да ласковый язык, умывающий крылья и мордочку…

Между тем старшаки заново расспросили своих и чужих. Переглянулись. Они советовались так быстро, что Лапушка не могла уследить.

«Ррррыыыжииик…»

Совокупный зов ушёл в круги мироздания подобно давно забытому грому. Лапушку и ту уронило в воздухе. Один из «поползней» схватился за голову, сомлел, закатывая глаза. Со вторым едва не вышло того же, когда над осовцем повис призрак.

Рыжик сидел, полуразвернув громадные крылья. Великий вожак. Лучший из симуранов. Перед таким возможно только лечь, вверяя себя его справедливости. К Рыжику прижимался человеческий щенок. Впрозелень голубые глаза смотрели на стаю пристально, зряче. С детской мордочки сползала радостная улыбка. Позади виднелись ещё какие-то люди, собаки, избы незнакомой деревни…

Сквозь это всё пролетали снежинки, клочья тумана.

«Что ты опять натворил, глупый Смурошка?»

Царская дружина шла на юг. Шла не самым коротким, не самым быстрым путём. Забирала прочь от побережья, к востоку, где на путях стояли кружала, манили дорожных людей тёплые зеленцы.

Геррику, сегдинскому торговану, пришлось покупать у кощеев сани и оботуров, иначе не увезти было добычу, доставшуюся дружине. Это Лишень-Раз не вверялся купцам, возил всё нажитое с собой. Оттого своих сирот по миру и пустил. Сеггар за что-то сразу взял деньгами, что-то отложил на потом. Геррик цокал языком, перебирая старинные ткани, до которых особенно охоч был Ялмак. С таким красным товаром не по деревенским купилищам – в самый Выскирег отправиться порно! Золотую парчу боярам на охабни, нежные оксамиты царевнам на душегреи…

Сеггару было главней, что купец перво-наперво послал домой скорохода. Наказал сыну Кайтару мчать в Твёржу на самой резвой упряжке с вестями о Незамайкиной славе.

«Хлопот тебе через меня, – смутился молодой витязь. – К ним Рыжик полетел уже, донесёт…»

Не в пример Крагуяру, маявшемуся с завязанными глазами, Незамайка уже вставал. И в Сегду ехать отлёживаться не хотел ни в какую. Смирил упрямца лишь прямой приказ Неуступа. Геррик потрепал неразумного по жарым вихрам, как всегда заплетённым в дикомытские косы.

«А мамке твоей нещечко поцеловать, кое ты саморучно для неё в мешок положил? Повесть послушать, да не ту, что малец от Рыжика натолмачит, а истую, что Кайтар по писаному с твоего слова прочтёт?»

«Ты мне, – встревожился молодой витязь, – самому сперва дай прочесть! А то распишешь страстей! Мать умом тронется, а Гарко выручать меня побежит…»

«Что, грамоте разумеешь?»

Геррик звал Незамайку домашним именем: Светел. И ничего не знал о царском клейме.

Теперь сеггаровичи не торопясь шли на юг, с убылью, с прибылью, только было вновь скучновато без гусляра.

«Я гусли новые слажу», – твёрдо пообещал Незамайка.

Гуляй хмуро посоветовал:

«Лучше у делателя прикупи. Не то снова будут гнусить, шпенёчки струнами выворачивать!»

Незамайка смолчал. Не лицо молодому с первым витязем спорить. Лишь зыркнул медовыми глазищами исподлобья. В лепёшку расшибётся, а к делателю на поклон не пойдёт!

Гуляй расхохотался, чуть не огрел его по плечу, вовремя удержал руку. Незамайке больно было говорить, не то что смеяться.

Теперь Светел-Незамайка-Аодх был далеко. Отодвинулся за тридесятый закрой. Отступил в минувшее с речным устьем, кораблями, битвой у Сечи. Ещё будет встреча, но не сегодня. Не завтра.

Царская шла на юг.

Места кругом были не то чтобы знакомые, но кто умеет в земные начертания вникать – не заплутает. Одолев дикоземье, ныне к вечеру воевода рассчитывал достичь первого зеленца.

День продержался хороший, тихий, не слишком морозный. Такие теперь назывались вёдреными. Впереди горбился изволок, тучи стояли розово-жёлтые. Они медленно разверзались пещерами, являли зыбкие крепости, смыкались завесами бессчётных слоёв. Свет, разлитый в воздухе, понемногу обретал прозрачную красноту.

У начала подъёма Ильгра догнала вождя. Шли легко, на беговых лыжах. Скользили камысами по крепкому насту. Несли тёплые хари сдвинутыми на шапки.

– Дымом пахнет, – отмахивая кайком, сообщила стяговница. И вдруг спросила: – Не заскучаешь ли, Неуступ?

– О чём мне скучать? – проворчал Сеггар. На самом деле он отлично понял её. Привык за двадцать годов: она не только дым первой чуяла. Угадывала тревогу, в которой сам сознаваться не хотел.

– О вольной волюшке, говорю, сердечко не заболит? Ночёвки по-куропаточьи, па́деры на бедовниках сниться не ввадятся?

Сеггар невнятно буркнул в ответ:

– Мало ли что мне снилось, когда я море покинул.

Ильгра добавила:

– Здесь, в чистом поле, всяк сам себя хвалит. В ком угодье, тот воинам и отец. А при птенчике нашем теперь всё красные бояре с царственноравными. Пира, слыхать, не начнут, пока меж собой не сочтутся, кому выше сидеть. Кто, спросят, таков? Что на золотом пороге забыл?

Сеггар вконец помрачнел:

– Не сама ли птенчику орлиные крылья холила…

– Холить холила, а и на орла ловчая сеть выплетена.

Запах жилья сделался ощутимей. В животах забурчало: невдалеке дымила коптильня.

– Моё дело – меч ему к ногам положить, – сказал Сеггар. – Ступай, знамя выпусти. Чтобы видели: не шатуны какие пожаловали.

Ильгра, кивнув, приотстала, склонилась над санками.

На гребне взлобка дружина остановилась. Зеленец клубился внизу, суля тёплый ночлег, свежую еду, а если повезёт, то и нечаянную радость объятий. Паоблако, прятавшее избы, тоже казалось розовым, уютным, манящим.

Трубить в рог, извещая о себе, оказалось не обязательно. Внизу двигались люди. Дюжина лыжников, обращённых расстоянием в чёрных жучков, плотным роем бежала прочь от жилья. Ещё одна мошка неслась впереди, держа выпередку в сотню шагов.

За беглецом катились деревенские псы. Хватать не хватали – не было привычки, – но к штанам примеривались, отставая, только если парень сворачивал на рыхлый уброд.

Какое-то время царские следили, не вмешиваясь.

– Поймают, – приговорил Гуляй.

– Полверсты, и сомнут, – прищурился молодой Хонка.

– Не иначе, холопишко провинился, – рассудили вчерашние кощеи. – Гузно от батогов унесть норовит.

– Сдастся. О пощаде восплачет.

– Если избы не жёг, оботуров не уводил…

Между тем беглец, кажется, заметил чужих людей на холме. И в отчаянии потянул к ним, отколь силы взялись. Крапинка росла, понемногу становясь человечком.

– Ишь летит, – одобрила Ильгра. – Храбрый мальчонка.

– Храбрость чуда не сотворит, когда в брюхе седмицу пусто.

– Жаль будет, если изловят.

– Наше дело сторона, – решил Гуляй.

И первым двинулся за Сеггаром, начавшим спускаться навстречу.

Беглец терял силы, но сдаться погоне, когда уже помстилось спасение, было слишком обидно. Загнанный парнишка всё наддавал. Вычерпал себя досуха – но всё же одолел оставшийся перестрел, на исступлённом упрямстве вкатился под ноги сеггаровичам. Хонка с отроками склонился над упавшим. Беглец пытался говорить, но дыхание рвало лёгкие, кипело в гортани. А когда всё же выдавил разумное слово, говор оказался до того непривычным, что Хонка навскидку и не разобрал ничего.

Погоня, растерявшая охотничий пыл, приблизилась не без опаски. Ражие, работящие парни, сила деревни. Во главе – бородач с повадкой и статью стеношного разбивалы, суровый и злой.

– Вы, добрые люди, за делом к нам в круговеньку или без дела?

– И тебе мир по дороге, детинушка, – кивнул Сеггар. – Нетрудно ответить. Люди мы перехожие. Думали у вас задержаться, копчёного шокура купить.

– Как звать-величать вас прикажете, молодцы дорожные?

– И этого не таим. От людей прозываемся мы Царской дружиной, добрым путникам заступой, злых татей осрамителями.

Сказал и понял по лицам: этих одним именем не проймёшь. Не Марнавины повольники, сбежавшие от знакомого клича. В здешнем заглушье воителей знали понаслышке, а люди, известно, чего только не наврут.

– Тогда мы поладим с тобой, воевода, – расправил плечи вожак. – Вон он, злой тать, под твоими чуночками от правого наказания прячется. А у нас вера строгая – крадунам не спускаем!

Сеггар кивнул:

– Радостно слышать, что не перевёлся в Андархайне закон… – И глянул через плечо. – Мальчишку сюда.

Бородач шагнул вперёд с предвкушением. Беглеца, начавшего было воскресать, вновь перестали держать ноги. Ильгра поставила его перед воеводой, держа вроде ласково, но поди ворохнись.

Сеггар разглядывал мокрое, безусое, с запавшими щеками лицо. Лет четырнадцать, не больше. Добрый кожух, самострел за спиной, нож у пояса… И лыжи. Непривычного дела, но уж не хуже тех, в которые Светел всю дружину обул.

– Ныне твой ответ, отроча. Вправду винен или клеплют облыжно?

Паренёк опустил глаза, светлой зелени, как старинные камни:

– Крив, а́тто…

Говорок вправду был из тридесятого царства. На лице Сеггара, малоподвижном от шрамов, брови поползли вверх. Парень употребил древнее и страшное слово, коим некогда обрекали на смерть.

– Что же ты украсть посягал?

– Патку дымлену…

– Утку хотел стащить! – загомонила погоня. – Сам кается!

Сеггар покачал головой:

– Прежде, я слыхал, у иных лохмотья с плеч падали и брюхо к спине липло, а всё равно чужого не брали. Ты на одни свои ирты десять уток вместе с коптильней выменять мог да ещё простые голицы взять, чтоб дальше идти. Почто совесть забыл?

У юнца тёмные волосы на глазах прихватывал мороз. Он ответил с обречённым упрямством:

– На гольицы, койи овде радят… до Уста вборзе не дотечёшь… За то греху осудился.

– Обобрать норовит, да ещё наши лыжи охаивает! – возмутились местничи. – Отступись, воевода! А тебе, тать, мы жердь в рукава проденем да обратно в лес выпустим… на голицах!

Сеггар продолжал терпеливо допытываться:

– Тебе, малец, в Устье каким мёдом намазано?

– Миедом?..

– Чего, спрашиваю, у пристани искать собирался?

– Своим льудям спасенья…

Андархайна велика, по глухим украинам чуть не каждая деревня чтит себя особенным племенем. Правиться несчастьем родни – самое последнее дело, но Сеггара воинская жизнь учила слишком жестоко.

– Такое слово стоит присяги, – выговорил он тяжело, медлительно, грозно. Протянул руку: – Меч мне!

Хонка раздёрнул шнуры на санной поклаже, в ладонь воеводе легла холодная рукоять. Сеггар приказал беглецу:

– Целуй меч, что не врёшь!

Орлиный Клюв, длинный, тяжёлый, со злым зубцом на лезвии, вгонял в оторопь. Ни изящества, ни красы, ни прикрасы, лишь грубая и страшная мощь. Сейчас клинок был чист, не считая разводов застывшего сала… но кровь, испитая за годы, витала тёмным туманом. Такие мечи живут собственной жизнью, угрюмой, немногословной. Несут в себе разум и неподкупную правду.

Парнишка не усомнился ни на мгновение. Сотворил Божий знак, выплетя перед грудью звезду о шести лепестках. Пал на колени, решительно поцеловал жестокую сталь:

– Да убийе меня мач праведан, да сердце растне, десну руку, йезык, лаж родивше…

Преследователи недовольно переминались.

– Недосуг нам, дядя, ждать на морозе.

– Злого татя нам выдай – и хочешь, в гости сворачивай, хочешь, своей дорогой иди!

– А не выдадим? – Ильгра блестела глазами, чуть не облизываясь в предвкушении схватки.

– Девка, – удивились деревенские.

Сеггар ответил весомо:

– Присягу на мече видели? Этот малец мне вверил свою жизнь, смерть и честь. А я от тех, кто мне вверился, так просто не отступаю. Путь вам дорожка, добрые люди. Не вы эту заботу дальше несёте.

Бородатый вожак из румяного стал медным. Его шаечка привыкла держать в круговеньке расправу. Вот этими плечами подпирала власть большака, волю мирского веча. И себя славила, вестимо. То на кулачном Кругу, то на беседах досветных. А уж здесь, в трёх шагах от околицы, воистину была в своём праве. И вот какие-то захожни норовили пустить её право куржой по ветру! Забирали воришку, точно котёнка у неразумных детей. Мыслимо ли стерпеть?

– Весело тебе, воевода, во главе дружины да с таким-то мечом против наших топориков и дубья, – сквозь зубы проскрипел коновод. – Глянуть бы, чего сто́ишь один на один да на святых кулаках…

Сеггар ответил медлительно:

– Отчего ж. Можно и такое устроить…

– А девку в собачник сведём, в сучий кут! – не слушая, хохотнул ещё голос.

– И это можно, – улыбнулась Ильгра.

Улыбка была – бежать без оглядки, покуда живые, но местничи не увидели. Засмотрелись, как Сеггар прятал в ножны косарь. Куда делось всё благодушие! Самое простое движение вышло исполненным пугающей силы. Впору опамятоваться, с поклонами на хлеб-соль дружину позвать. Коновод оказался самолюбив и храбр превыше ума. Не дрогнул, не отступил.

– Много чести дурню от твоей десницы ум брать, – сказал суровый Гуляй. – Позволь, батюшка-воевода! – И добавил потише: – У Сечи моя стрела юнца не спасла. Пусть другого хоть кулак оградит.

Сеггар неторопливо кивнул.

– Да ты хромец, дядя! – закричали дружинному поединщику.

– В бою небось на санках посиживаешь, пока иные вна́грудь стоят?

Они-то знали совершенно точно, что витязи живут для геройства и славы, а лук, бьющий издали, – оружие не геройское.

У Гуляя после долгого перегона давала себя знать больная нога. И не было рядом Незамайки, умевшего отзывать боль. Кротости нрава Гуляю это не прибавляло. Он сказал:

– А ты мне поцелуй, где болит, глядишь, выправлюсь.

Скинул кожух, шапку, верхнюю шерстяную рубаху, оставшись в портяной тельнице. Засучил рукава. Открылись ручищи, прочные в запястьях, волосатые, играющие железными гвоздями мышц. Гуляй уступал коноводу с полголовы. И старше был, да кабы не вдвое. Но из молодых его лук влёгкую натягивал один Незамайка, остальные кряхтели.

– Вторую ногу убережёшь?

Местнич притопывал, выламывался по обычаю стеношников, смеялся. Ему ответила Ильгра:

– Ты хроменького поди сбей. Тогда я, может, выйду честь оказать.

Коновод и витязь сошлись сразу, без задоренья, ломанья, иных предисловий. Чай, не на Кругу, не Божью потеху деять собрались.

Первый кулак вожака, разогнанный всей опа́шью руки, гирей полетел Гуляю в грудь. Тот не стал даже заслоняться. Лишь чуть повернулся, принимая удар вскользь. Презрительно скривился: это так у вас бьют?.. Комарик пролетел, крылышком зацепил! И чем ждать, пока местнич наново размахнётся, – спустил с цепи боль, не выплеснутую у Сечи. Остолбушил за́вертью жестоких, непонятных ударов. Вносил кулаком, добавлял локтем, запечатывал коленом. Когда отсягнул – супротивник медленно пятился, собирая разъехавшиеся глаза.

Деревенские подголоски не успели подбодрить вожака. Молчали, пришибленные. Сомнений в том, чья взяла, ни у кого не было.

Гуляй резко выдохнул, осведомился:

– Удоволен?

– Харр-га! – отозвалась дружина.

Коновод взревел, бросился.

Гуляй его бить не стал. Взял за шиворот, принудил себя обежать, отправил к своим. Те, не снявшие лыж, стояли тесной толпой. Коновод в них влетел, как попало разя пудовыми кулаками.

– Ещё с кем, – спросил Гуляй, – ласково побеседовать?

Один заворчал, выпутываясь из кучи-малы:

– Ну тебя, дядя, дурной ты, ни за что зашибить хочешь. Ступай себе, а мы уж домой.

Дружина повернула мимо зеленца, не дожидаясь, пока прибитые уберутся. Спасённый воришка порывался подсоблять с саночками, не знал, на кого смотреть. На хромца? На воеводу? На девушку с белой косой, убиравшую знамя?.. Что взять с бедолаги. Он счёл Ильгру самой нестрашной:

– Кажите, государе войники, да после вас найчи, спасенье отрадить…

– Ишь каков, – рассмеялась Ильгра. – Когда-то потом нас искать вздумал!

Хонка притворно свёл брови:

– Не отпустим, покуда весёлой сказкой не позабавишь.

– Молимо, государе витезове… – растерялся парнишка.

– Без толку молить, сказку сказывай.

– Ври складней, чтобы нам тоску-скуку избыть.

– Не то возвернёмся, деревенским с рук на руки отдадим.

И поди разбери их, шутят или вправду грозят.

– Куда, блудный, из-под мамкина запонца устремился? – потребовал ответа Гуляй. – Небось с кощеями за море?

– Государе войники сведомые… – наконец решился бегун. – Во свех крайинах били, свех знати… Где би ми найчи Сейгара Непопуста?

Витязи переглянулись, захохотали. Ильгра мурлыкнула:

– А на что тебе, дитятко, Неуступ?

– Скоротеча есмо… от льуди моя… – сбивчиво начал паренёк.

– Имя отеческое у твоих людей есть? – спросил Сеггар. Речь парня была даже не дикомытская, а словно из тех времён, когда по двум берегам Светыни витал единый народ. – Под кем живёте?

– Чувары есме… свой закон почтуемо.

– Чувары?

«Хранители. Наследники…» В памяти, как в тёмной воде, шевелились тени. Непоимчивые, смутно тревожные.

– Какой такой край, андархской правды не знающий?

– Уркарах, господар витез.

Сеггар даже остановился. Уркарах! Что-то встало на место. Снулые тени ожили. Разинули зубастые пасти.

– Толком сказывай, детище.

Беглец вновь заметался:

– Найчи би господар Сей…

– Мы от людей зовёмся Царской дружиной, а ведёт нас Сеггар-воевода, – потёр больную ногу Гуляй. – Сказывай, блудник, пока ушей не надрали!

Парнишка дико огляделся. А потом, как был на лыжах, бухнулся перед Сеггаром земным великим поклоном:

– Скоротеча есмо… Володарь ближний, боайре Кайден, покуша́йе да нас, чувары, все убити. Наши главы царю прености… Того ради снажни войвода от него позван… Око… Ока…

– Окаянный?

– Он есме!..

Сеггар обвёл взглядом своих. Дескать, все слышали? Уразумели?

– За тебе сребро скували. Веле много! – истолковал его молчание гонец. – Эво, гледай…

Достал кожаный мешочек, сберегавшийся на груди, торопливо дёрнул завязки. На ладонь воеводе покатились тусклые окатыши. Одни с перепелиное яйцо, другие с горошину. Сеггар подержал самородные зёрна, отдал Гуляю. Воевода с первым витязем переглянулись. Уж они-то лучше всех знали не только цену серебра, но и вес его на руке.

Лесные жители, редко покидавшие свой край, звали Сеггара встать за них против Окаянного. А в плату сулили… бросовый металл серебрец. Раза в два тяжелей истого серебра, не плавкий, не ковкий, только рыбакам на грузила.

Удачный заработок не то чтобы все пазухи кувыкам прорвал, но на дюжину оладий хватило.

Хорошие были оладушки, горячие, толстые, из плотвы с ситником.

И даже остался задел Клыпе на струны.

Во двор ко вдовушке Карасихе нищие уличные гудилы ввалились знатными песнопевцами, обласканными на царском пиру.

– Хшхерше! Где ты есть, волдырь? – во всю мощь кликнул Некша. – Иди песню новую слушать!

Никто нынче пива не пробовал, но твердь под ногами жила, как зыблемый плавучий причал.

– Нет малыги, желанные, – отозвался другой вдовушкин пожилец, одноногий маяк, промотавшийся в странствиях. – К бабе Грибанихе побежал. Скучно с вами, сказал.

– Прямым словом сказал?

– Прямым. Мысли-де прокисли, песни заплеснели.

Морянин, надувшийся спесью, явился только под вечер. Глазастые соседи потом донесли – Хшхерше долго не брался за кольцо на калитке. Подходил, отходил. Три версты натоптал туда-сюда вдоль забора. Слушал весёлую перебранку бубна с гуслями, творимую во дворе. И голос, выпевающий слова потешки-задоринки.

Его, Хшхерше, слова.

Только иначе выстроенные. Обтёсанные наждаком, огранённые тонким подпилочком.

Уже не его слова.

Лучше.

Это была правда, и Хшхерше словно головой с разбегу бился в неё.

Кружало «Зелёный пыж» жило под топором. В городе всё настойчивей поговаривали о скором сносе питейного дома, застившего красносмотрительный вид с дворцового гульбища.

– Что делается, желанные! Родного дома лишают…

– Куда пойдём горе размыкивать?

– В других местах люди гордые за столами сидят.

– Там нас, сирых, взашей с порога.

– Не журись, шаверень! Не так лют луканька, как малюют его!

– Правду, что ли, Вяжихвостка врала? Черёдным старшинам подарочки поднесли, чтоб слом отложили?

– Тише! Про нас болтай, а о расправе помалкивай!

– А я что, я тихо спрашиваю, ведь врала?

– Как уж старцы приговорят, так и станется.

– Веселей, люди голые! Зря ли наш притон прозывается? В одном месте пыж затопчут, в другом каменья раздвинет!

– Вона Верешко Малютич пожаловал. У них в «Баране» преподобные плотники ушицей нёбо ласкают. Скажи нам, сынок!

– Про что сказать, дядя?..

– Про то, отколе родителя на плечах скоро будешь таскать.

И засмеялись всей лавкой. Любят мочеморды красное слово. А вот о чужой сыновней гордости могут и не подумать. Небось не своя!

Верешко аж зубы сжал от обиды. О себе от старших выслушивай да благодари за науку, но об отике? «В лета войду… всем покажу…» Верешко молча дёрнул дверь.

– Экий дулеб! – полетело в спину.

– Не выучил Малюта прутиком, вразумят кнутиком…

В тёмных сенях приходилось ступать бережно, перешагивая раскинутые тела, вонючие лужи. Избяную дверь Верешко открывал почти с облегчением. Мутный свет жирников ударил в глаза, являя за столами скопища неразличимых теней. Прежде Малюта выделялся статью, добротным кафтаном… минуло времечко.

– Слышь-ка! – Бражники взялись расталкивать своего товарища, уже грузнувшего на стол головой. – Сынок прибежал!

– Идёт срамить-ругать, домой звать…

– Тележка, чтоб везти, на улице дожидается!

Кого хотели поддеть, родителя или сына? Поди знай. Бывший валяльщик услыхал, оскорбился.

– Я вас!.. – Тяжкая ручища прошлась по столу, сметая щербатые чары, остатки убогой закуски. – А ты! Чресл моих высевок! К отцу подойди!

Куда денешься. Верешко подошёл. Которым словом теперь домой улещать, чтобы хоть при всех не побил?.. Малюта новым взмахом опрокинул кого-то со скамьи, расчистил место:

– Сядь, сын речистый!

– Зачем, отик?

– Сядь, сказано! – (Пришлось сесть.) – Налейте ему!

Под общий хохот Верешку сунули кружку. Пахнуло тиной, плесенью, ещё чем-то неподобным. В мутной жидкости отразились завтрашние сын с отцом, беспечно спускающие дом, двор, ухожи…

– Пей!

Верешко сделал глоток. Вкус был – как будто страшное завтра уже взошло на порог.

– До дна пей! – Малюта подхватил кружку под донышко, силой стал вливать сыну в рот.

Тот рыпнулся, но сзади весело схватили за локти:

– Пей, пей!

Полкружки вылилось на одежду. Другую половину Верешко, давясь, проглотил. Закашлялся. Малюта шарахнул меж лопаток ладонью:

– Вот… теперь вижу, сын у м-меня! Есть с кем р-рассуждать… – И дохнул горлодёром. – Что, сладко?

Верешко отчаянно кашлял.

– Горько, мочи нет, – выдавил он чужим голосом.

Малюта тряхнул его за плечо:

– А ты думал, я, за тебя страдая, мёд царский здесь пью?..

Кругом снова захохотали. Шуточка звучала в кружале далеко не впервые. Верешко не мог отдышаться. Пыжовское пойло было редкостной дрянью, ценимой, однако, за крепость, за свойство мгновенно разбегаться по жилам, похищать из серого мира под солнце сбывшихся грёз. У Верешка поплыло и закачалось перед глазами, как после ночи без сна.

– Ладно, – смилостивился Малюта. – П-шли… скиснешь ещё… Не своей волей вас, други в-верные, покидаю!..

Верешко вылез из-за стола, успев подивиться, что ноги ещё служили. Привычно, как водонос тяжёлый жбан, подпёр шатнувшегося отца. Нашёл взглядом дверь, она ускользала, не хотела вон выпускать…

В торговый день на площади у дворца было людно. Возле балаганов и по открытым рядам толкался народ. Торгованы и покупщики шумели, зазывно покрикивали, бранились, слушали премудрых гадалок, спорили о цене на товар, сердито уходили, возвращались, били по рукам, отсчитывали медяки, радовались потешникам, зевали по сторонам.

Кощей по имени Мгла осторожно пробирался краем толпы.

Сегодня рано утром в ремесленной он вновь потянулся к стропилине. И на сей раз решился, понёс себя вверх. Каждую жилочку прохватило огнём, но он утерпел… начал приподниматься над полом… рьяно, радостно… Всего один раз. Второй приступ оказался лишним, плечи отозвались так, что калека скорчился на полу, плавая на грани тьмы.

Много ли такому надо? Сунешься в гущу людскую, толкнут, собьют, ещё и притопчут…

Он уже побывал в щепяном ряду, где напоказ выстукивали деревянными ложками. И в гончарном, полном горлачей, мисок, корчаг. Миновал зелейщиц, издали отметив рундук бабы Грибанихи…

Впереди лежал воровской ряд.

Там перекупщицы-шибайки продают всякое разное, якобы подкинутое им, сирым вдовинушкам, тёмной ночью к порогу. У каждой бабищи наготове жальна́я песня о выводке голодных детей. Поблизости, даже не очень таясь, топчутся крадуны. Ждут выручки, чтобы пропить в ближайшем кружале.

Мгла уже некоторое время поглядывал на невысокого человека, тоже двигавшегося к воровскому ряду. Его трудно было потерять в шумливой пёстрой толпе: среди колпаков и столбунков, носимых шегардайцами, выделялась бархатная шапка с перьями цапли. Человек был скромно одет, выступал как-то робко, маленькими шажками. Тем не менее ему уважительно кланялись, подходили поздравствовать:

– На четыре ветра тебе, мирской грамотник!

Торговки воровского ряда прикрывали свои богатства рогожами, якобы стыдясь неправого промысла, – но, конечно, так, чтобы не чинить помехи любопытному взору. Мгла заметил у одной бабы хорошие снегоступы и пригляделся к плетению, но тут на другом конце ряда поднялась визгливая свара. Кощей вскинул глаза. Шибайки гнали новенькую, вздумавшую поставить рядом с ними свой короб. Крики матерные! Визг – иглами в уши!

Мгла видел, как вывернули наземь приготовленное для продажи. Дальше прочего отлетела простая кожаная зепь на узком ремешке, оборванном и связанном. Маленькая пряжка не выдержала падения, наружу посунулась книга. Нетолстая, без позолоты и цветных прикрас на обложке…

Мгла на миг перестал слышать шум торга. Всё вдруг вернулось, нахлынуло, опустилось обухом на затылок.

Вой Наклонной башни. Рука Лихаря, скорбно шарящая в опустевшей пазухе стёганки: «Книга запропала… твой подарок, учитель…» И голос Ветра: «Это лишь кожа и чернила, сын. Думаю, она упала на погребальные носилки, став для моей матери милодаром. Гордись и ни о чём не горюй…»

Мгновение минуло. Взгляд, вновь ставший пристальным, нашарил неудачливую торговку. Узнал.

Вот, значит, как…

Ветер был прав. Лихарь потерял чехольчик и книгу, где-то зацепившись, когда выносили усопшую. Только зепь угодила не на великий костёр, а в руки отпущенному кабальному. Безвестно хранилась в скрынях воруй-городка. Лежала в заплечном кузове, когда Лутошка бежал из Неустроева затона. Досталась в итоге детнице, что сидела в снегу на лыжне, беспомощная, брюхатая…

…Бабья склока длилась недолго. К новенькой поспела подмога, да какая! Вроде неприметный горожанин в простом зипуне, однако горластые шибайки сразу примолкли, отсягнули, вспомнили о своих коробах, брошенных без присмотра. Мгла уже довольно отёрся в Шегардае, чтобы узнать Чагиного заступника, посовестного человека Коверьку.

Осторожность кричала: убирайся без промедления, да подальше!

Разум твердил: Чага едва разглядела убийцу Лутошки, пронёсшегося тенью во тьме.

Глаза не могли оторваться от «Книги милостей», казавшейся из маленькой зепи. Присмиревшие бабы помогали собирать раскиданное, сейчас подберут и её…

Приблизился человек в бархатной шапке. Учтиво перемолвился с посовестным, указал на книгу. Чага с поклоном подала её:

– Изволь, почтенный Варакса.

Грамотник посмотрел, полистал, довольно кивнул, развязал мошну. «Книга милостей», за которую Лихарь без раздумий перерезал бы полгорода, обрела новый дом.

Первые земные насельники жили в счастливой простоте, довольствуясь насущным.

Начав отверзать духовные очи, иные целиком предались постижению Вышних.

Подле провидцев люди ощущали нечто из-за пределов вещного мира. Тени присутствия… отзвуки голосов…

Постепенно обители беседующих с Небом становились молельнями.

Храмами.

Ныне их почитают едва ли не жилищами Богов.

Туда идут молиться, думая, что так верней будут услышаны.

Не многие простецы помнят, что слово «храм» когда-то значило просто «дом». Дом, где в дружестве и любви собираются верные.

Хуже то, что и жрецы начали забывать.

Когда старец задумывался об этом, он со всей остротой чувствовал: его время прошло.

Купец Угрюм действительно раздобыл книгу. Ветхую, готовую развалиться, но пока ещё целую. «Наказ учёному градоделу, осрамителю градоимцев», кем-то проданный в Выскиреге, обошёлся почти вдвое дешевле, чем договаривались.

– Кто ж теперь крепости возводит? А в тех, что стоят, ворот на ночь не закрывают, чтоб не примёрзли! Оттого и книжицу сбыли с рук. Приготовили на растопку, ан дурак нашёлся купить.

Угрюм был дерзок речами и моранской веры крепко не жаловал. Отправляясь на торг, Другоня полагал себе непременно выяснить почему. И всякий раз забывал.

Забыл и теперь.

Схватил книгу.

Раскрыл жадно и бережно, спеша, вожделея, боясь искрошить хрупкие сухие листы.

– Раздеваешь, как девку, – усмехнулся купец.

Другонюшка не услышал. Он безотчётно готовился разбирать письмена чуждого языка, но увидел понятные андархские буквы. А рисунки!.. Подземные водоводы, несущие бесконечный поток! Чудесные подъёмники, чтобы вывешивать и ставить каменные кабаны!..

Угрюм кивнул молодому работнику. Парень подставил раскладную скамеечку, потянул жреца за рукав. Другоня сел, неразборчиво поблагодарив.

Кругом шумел торг. Продавцы и покупщики бросались в яростный спор, бились за поломанную чешуйку, чуть не в бороды один другому плевали, клялись святыми могилами, уходили, вылаивая злые слова… возвращались, находили согласие, натягивали для рукобитья большие рогожные рукавицы.

Меняли хозяев рабы, упряжные псы и могучие оботуры, с телеги на телегу несли короба и тюки.

Помалкивало лишь обидное било. Гуляло на ветру, качалось в кружевной звоннице, присматривало за людьми.

Угрюм неволей прислушался. Это пели кувыки. Ишь каковы стали! Они, бывало, тянули одно заунывно-просящее наголосье. С чего взялись выводить ладно, весело, этак вприпляс?.. Хвалились удалью гусли, обманчиво-медлительно кружил по низам бубен. Увлекал, подхватывал, разгонял! Голосница была проста и непроста. Без броских затей, но стоило вслушаться – затягивала да больше не отпускала. Угрюм начал согласно притопывать, нахмурился, перестал. Чуть отвлёкся – нога опять взяла волю.

Странно было и то, что кувыки, обычно бродившие с протянутым колпачком по всему торговому полю, сегодня держались зелейного ряда. Угрюм ощутил укол любопытства. Какие такие глиняные узлы?

Угрюм заметил Люторада. Завтрашний предводитель шегардайских мораничей шёл с торга прочь, высоко и гневно неся красивую голову. У него не было власти запретить мирскую гудьбу… пока ещё не было. Вот Люторад приметил Другоню, застывшего над рисунком зубчатых колёс, канатов и рычагов. Тёмные глаза вспыхнули негодованием.

– И ты здесь, лыняло?

Другоня вскинул глаза, не вдруг проморгался:

– Батюшка наставник позволил…

– Я тоже рос подле святого, – сказал сын Краснопева. – В твои годы я не отходил от отца, я записывал каждое слово из его уст! Разводил чернила, острил перья, сшивал листы! Пока не заболел от чрезмерных занятий…

– И потому не разделил его судьбы в Царском Волоке, – смиренно потупился Другонюшка, в сто первый раз принимавший попрёк. – Воистину, мы скорбим об этом вместе с тобой…

– Что?..

– И не устаём сокрушаться, святой старший брат… о многих грехах, что до сих пор не дают тебе попасть в те места…

Угрюм потешался почти в открытую. Люторад грозно свёл брови:

– А ты, спрашиваю, чем тешишься вместо того, чтобы подле старца с церой и писалом сидеть? Книгой, неуместной в храме Владычицы? Погудкой, противной слуху её?

Другонюшка невольно внял задорному пению, которое до этого пропускал мимо ушей. Как нарочно, оно тут же сбилось и смолкло, а у зелейного ряда поднялась ссора. Крик, ругань!

– Тут жрец был! Кто видел? Куда пошёл? – неслось через торг.

– Вот чем веселье скоморошье кончается, – с презрением бросил Люторад. Спрятал руки в широкие рукава облачения, зашагал вон.

Другонюшка встал навстречу подбежавшим парням:

– Я жрец. С кем беда?

За плёсом гудели ревуны. Слагали песнь, полную тревоги и скорби.

– Ни с кем пока, благочестный моранич. Идём, доколе впрямь худо не сбылось.

Когда шёл дождь, Верешку неизменно делалось страшно.

Дождь в Шегардае означал, что за пределами зеленца валит снег. Тяжёлый и беспредельный, точно смертное покрывало.

В такие дни большой крепкий город казался беззащитным, как птичье гнездо.

Проснувшись под плеск и журчание водостока, Верешко только вздохнул. Опять бегать в хлюпающих поршнях, греясь движением. Чувствовать, как медленно промокает зипун… У него был плащик от дождя – кусок старого паруса, сшитый углом. На Отоках шили одежду из рыбьей кожи, не боявшуюся никакой сырости, но о ней Верешко мог только мечтать.

Примерно как о песнях в возрождённой сукновальне, о трезвом Малюте…

Отвезя перехватку на Лапотный кипун, потом на Ветреный и Гремячий, Верешко решил забежать домой – сменить тельницу и сорочку.

– Слыхали, желанные? С разных концов земли красных девок призывают. Статных, румяных!

– Славы доброй, жизни бесскверной.

– Нашей Ольбице в услужение!

– Славному Йерелу на любование молодое…

– А как без того.

– И от нас, поди, изберут?

– Вяжихвостка сказывала, избрали уже.

– Это как? А людям объявить, а глядины, а…

– Так спешат они. Великие мужи городские, сказывают, подумали да решили.

– Известно, решили. Меж собой всё.

– Чью-то дочерь с мочальной косой… за подарочек многоценный…

– Кого избрали-то, желанные?

– В Коряжин отправят или прямо во дворец поведут?

Всех уличных разговоров не переслушаешь, да Верешку и дела-то не было. Подумаешь, девки сенные. О чём судить, когда самая красивая всё равно Тёмушка. Ну, Озарка ещё. Но Озарка старая, она маме ровесница, а вот Тёмушка…

Свернув к себе с Полуденной, Верешко услышал отзвуки пения.

Сердце стукнуло мимо: сбылось небываемое, зазвучала нагальная песня работников! Сквозь бесконечный дождь повеяло распаренной шерстью, горячим мылом, кипятком…

Нет. Поблазнилось, как всегда.

Тем не менее в ремесленной действительно пели. Словно ощупью пробирался неуверенный голос, находили созвучия гусли… мягко подсказывала, выводила напев какая-то незнакомая дудка.

«Это ещё что?..» Верешко забыл искать сухую одежду. Покинув тележку среди двора, рванул дверь.

В ремесленной горел маленький жирник, поэтому кувык он увидел и узнал сразу. Слепого, хромого, горбатого… Хшхерше с зубанкой. А ближе всех к двери стояла ходячая докука – кощей.

Они смолкли все разом, отчего Верешко озлился больше прежнего.

– Это ещё что? – Он хотел рявкнуть, голос глупо сорвался. – Кто дозволил?

Мгла держал в руках что-то длинное, треугольное.

– Прости, сын хозяйский, – поклонился Некша.

– Мы, бывало, у бережка сиживали, да льёт ныне, – опустил зубанку Хшхерше. – Вот, под кров постучались.

– А дозволения спросили у батюшки моего? – закричал Верешко. – Мне черёдников кликнуть?

Клыпа сунул под полу гусли, вздохнул, встал со скамьи:

– Пошли, что ли, ребята.

Прозвучало как-то так, что Верешко вспомнил торговый день, рундук Грибанихи… звонкий свёрточек, что ввечеру поднёс ему раб.

Этот раб!

Вечно сгорбленный, нелепый, чуть что – на колени…

Но не теперь.

Мгла поднёс ко рту своё длинное, треугольное, сложенное из высохших цевок…

…Заиграл…

Ничего подобного Верешко отроду не слыхал. В Шегардае ни дудок таких не водилось, ни дударей. Цевница вздыхала, гудела, вскрикивала от счастья и муки… беспокоила душу, будила что-то далёкое, невозможное… такое, чего душа сама о себе не знала.

Вслед цевнице тихо-тихо, издалека, топотком дождя по крыше – заговорил бубен.

Ветром, поселившимся в трубе, в песню вкралась зубанка. Этот ветер здесь веял от самого Рождения мира, задолго до Ойдрига, даже до Прежних… и будет, напевая, пересыпать снег, когда погаснут все очаги и от Шегардая не останется памяти…

И наконец гусли начали выстраивать ступени созвучий, прозрачную лестницу, над которой, не касаясь, летела песня цевницы. Мгла и сам земли не касался, возвышаясь над Верешком на полторы головы, цевница порхала у рта, трепетала крылом, в скудных отсветах поди разбери, лебединым или вороньим. Во имя гудьбы Мгла в кои веки откинул с рожи сивые космы, полутьма сгладила шрамы… рожа оказалась лицом, не имевшим отношения к дрянной гуньке и беспалым рукам.

Вот бы смолкли все остальные вагуды, и лишь цевница вела бы да вела дивный сказ. Перелётным кличем из облаков, воркованием у гнезда, глухим зыком зреющей бури…

Но кончилась голосница, и Мгла тут же сник, съёжился на полу – подлый раб, ждущий пинка.

– Добрый… хозяин…

Песня далась ему нелегко, губа кровоточила, в груди пищали мыши, прикажи встать – кабы не завалился.

И что делать с ним таким, Верешко понятия не имел.

Хшхерше вернул всех на землю.

– Так мы же того, – произнёс он важно, как купец на торгу. – Мы ведь не дарма тут сидим. Мы эту ремесленную выкупить пришли для взаигры, а хозяева в нетчинах, ну мы вот… того… ждём, значит… что ж попусту бавить, ну мы вот и…

– Ага, – кивнул Верешко. Сбросил наконец мокрый плащик, снял набрякший зипун, присел, вытянул ноги. Дудка Мглы была готова лишь вчерне, срезы стеблей щетинились, попятнанные кровью из губы, на верстаке лежали ещё цевки, маленькие и большие. Так вот зачем кощей острый ножик выпрашивал да зёрнышко клею… – Вы себе играйте, добрые люди, – глядя в сторону, сказал Верешко. – Я погреюсь да и пойду. Почёт какой ни есть рабу потом отдадите.

Он чаял, чтобы цевница спела ещё, но чудо не повторилось. Клыпа взял гусли и вместо хрустальных ступеней сотворил утлые мостки через топь. Некша набычился, как для драки. Напряг шею, сжал кулачища.

Какие потешки на торгу?.. Голос звучал глубже и… богаче, что ли, весомей. Слова звенели горечью, претворённой в светлый восторг, кто сложил их?..

Когда Клыпа попадал в лад, дух захватывало, но горние выси не давались на мах, кувыки сбивались. Мгла терпеливо брал дудку, тихо подсказывал. Верешко недолго следил за куриными подскоками игрецов. Заскучал, ушёл. Кувыки – люди прохожие, а раб, он двору крепкий. Не денется никуда.

Верешко никому не стал сказывать про взаигры кувык, подавно про живые песни цевницы. Утаил даже от Тёмушки. Чем меньше люди знают, тем обычно и лучше. Люди будут вслух радоваться, благожелать… загадывая про себя, чтоб собаки Пёсьего Деда вырвались со двора, сожрали гудцов, да и тебя заодно. А немного погодя всё так и сбудется. Вырвутся и сожрут. Это доброе дело поди-тко придумай, вынянчи, воплоти. Зато изурочить, озевать, сглазить – на мах. Даже знатко́м быть не надо. Хватит ревности с завистью, если волю им дать.

Отчего так, Верешко не понимал. Однако берёгся.

Мама, сестрёнкой брюхатая, не убереглась…

Теперь она была там, куда нет хода кривде. Верешко видел её, пока играла цевница. Мама и сестрёнка улыбались ему…

А ещё, предвкушая вечер и новую песню, Верешко не избег корыстной мыслишки: «Сумеет хоть вполовину так сыграть на торгу – по колено в серебре стоять будет!»

Вот тебе и безгласный кощей. Конечно, никакой он на самом деле не Мгла. Ему ухо-то пробили за полдня до продажи…

…Тележка была легка, колёса бодро стучали по мостовой, сырой ветер тщетно бился в грудь зипуна. Всё удаётся, когда не просто день избываешь, когда есть чего ждать!

Даже и первые кугиклы были ошибкой.

И с уличными кувыками знаться не следовало.

«Я плохо слушал тебя, учитель…»

Кощей по кличке Мгла шёл берегом Веретейной ворги. Протока была извилистая и длинная. Куток плескался у городской стены, росточь почти пополам делила Отоки. От Вторых Кнутов до Клешебойки вода выглаживала песочек, возле Ржавой полоскала хилый острец, дальше тыкалась в голые валуны, вереницами уходившие в глубину… растворялась в ширине плёса, как жизнь человеческая в сонмище ушедших и грядущих людей.

Вёдреными днями, когда купол зеленца просторней расправлялся над Шегардаем, здесь радовала глаз угрюмая красота. Зеленоватые волны в белых венцах, красно-серый камень-дикарь.

Сейчас над протокой смыкались ранние сумерки, тучи лежали прямо на крышах, огни Торжного острова мерцали из несусветного далёка. В тяжёлых потёмках едва угадывалась большая лодка, шедшая через плёс.

– Волна пышная, волна богатая да густая! Водоросли киянские, руно несчётное, травы на лугу заливном! Солнышко озаряет, ветры буйные развевают, живые воды силу дают! Не отменит слова моего ни глупый, ни мудрый, ни добрый, ни злой, ни старый, ни молодой…

Бабушка Орепея деревянным гребнем выглаживала льняные пряди Эльбиз. Алая с золотом лента и бисерный накосник дожидались в сторонке.

– Значит, Тадга по книгам счёл, что месяцу ныне время расти? – изогнула бровь Нерыжень. – Под землёй сидя, небом распоряжается?

– Так Мартхе говорит, – кивнула Эльбиз.

Орепея усмехнулась:

– А то я без книг не ведаю…

– Помнишь, Нерыжень, дядя Космохвост нам друг дружку охорашивать претил, подавно бабушку допускать? Всё сами!

– Как не помнить…

– Ох боялась я его, – покачала кикой Орепея. – Строг был рында ваш, не подступись! И кругом прав. Ныне сестрица рядом, завтра разлучить норовят.

Эльбиз улыбнулась воспоминанию:

– Я первое время сенных девок гоняла. Писку было!.. Потом Аро усовестил. Сказал, их сечь за нерадение собрались.

– А до чего уж хотелось мне вам обеим русые косыньки выхолить, – продолжала Орепея. – Своим-то дочкам не довелось.

Царевна похвалила:

– Сладостно чешешь. Думы думаются…

– Мечтать тянет, – насмешливо поддакнула Нерыжень.

– Ну тебя!

– Что ж маки на щеках процвели?

– Сама будто не мечтаешь?

Нерыжень легко созналась:

– Бывает.

Орепея разобрала волосы Эльбиз натрое, готовясь плести. Царевна завладела гребешком, поскребла, задумчиво повертела. Бабка всполошилась:

– Опять гадала никак!

– Гадала, и что? – пуще зарделась царевна.

– Хотя бы к Вещему колодцу не хаживала? Воду бурную не слушала? Страшное это место, говорят…

– Туда не ходила, – отреклась Эльбиз. – А что такого-то, о суженом погадать?

– А то, дитятко милое, что от лишних грёз сердечко вострепетать может. Прельститься. Добрый молодец в мечте за собою поманит, ан государь владыка совсем другого разуть велит? Каково-то смиришься?

– Ты, бабушка, – прищурилась зоркая Нерыжень, – больно складно баешь, поди, сама и ночами плакала, и смирялась?

Орепея отмахнулась, ловя упущенные пряди:

– Не обо мне, старой, речь… да сиди уже, егоза!

– Вот сколь знаем тебя, столько слышим: не обо мне да не обо мне да всё позабыла, – одним голосом приобиделись девки. – Нам-то кого прикажешь пытать про щемленье сердечное? Харавониху?..

– Матушка Алуша несудимо жизнь прожила. Рубаху материнскую всечестно сложила. А я? Стыд да срам…

У назва́ных сестричек разгорелись глаза.

– Нешто с ласковыми девушками гуляла? Утехи тайные ведала? По городу в назидание водима была?..

Бабка смахнула некстати явившуюся слезу:

– Уж и каяла себя, что лучше б с блудяжками… поди, не всё на тяжёлке брести, иногод соболями куталась бы… хороша была, говорят… девство жениху сберегла, а проку?

Сестрички переглянулись. Нерыжень высунулась наружу, послала шуструю чернавку за сбитнем и перепечей.

– Сказывай, бабушка.

Орепея вздохнула:

– Грешна я. Как вы, судьбу по юности вопрошала. Воск лила, кочета пускала из колечка клевать… Нагадала сватов от красноимённого, что вот ужо заглядится на пригожесть мою… Покуда мечтала, батюшка сговорил. В ближнюю деревню, за ро́внюшку, такое же, как мы сами, чадо мужицкое. Загоской звали его. Я реветь, по мечте своей тосковать… батюшка батогом на ум направлять… да что теперь. Расплели косу на две, повоем покрыли. Вено взяли богатое: корову с телушкой.

– И что? Нравен муж оказался?

– Охти, деточки… Зажили вроде, как люди живут… Я тестяные ушки лакомые лепила… Выбранит, бывало, Загоска, да тут же и приголубит… А вот у свёкра-батюшки, горе моё, зуб на красу женскую страсть востёр оказался. Сына женил, водимая брюхата, меньшица в молодёнках, а всё не сыт.

Девки переглянулись.

– Взялся старый со мной не в час заговаривать. Полно, мол, персты белые трудить, над корытом гнуться… да за ручку и подержит, пятернёй по спинушке проведёт… а ёмь когтистая жаром пышет, сквозь душегрею слыхать! От страха душа вон!

Нерыжень хрустнула костяшками пальцев:

– Уж я бы с ним за амбарами поумильничала.

Орепея благодарно накрыла её руку своей. Эльбиз добавила сверху свою, жестоко завидуя посестре:

– Вот почему одним – гордое витяжество, а другим – рубахи посадские, чтоб их моль побила, кроить?

Нерыжень подмигнула:

– Ты, свет, из старца негодного тоже мешок с трухой сделала бы. Дале сказывай, бабушка.

– Он, проклятый, ждал-пождал… а там сыну велел: жёнку поучи, зане родителей богоданных не чтит! Стал меня Загоска поколачивать… да всё крепче. Начал ведь по приказу отецкому, потом самому в охотку пришлось.

Душистый сбитень, доставленный расторопной чернавкой, остывал непочатый. Есть повести для сладких заедочек. Есть – под горькую полынницу с горлодёром.

– Однажды я, побо́ю не вынеся, всё как есть Загоске открыла…

– И что? – Голос царевны прозвучал хрипло.

– А как сама думаешь, дитятко? Ещё добавил Загоска. Молвил, поди куковать мне, кукушка ночная, на благодетеля! Я непраздна была… в ту же ночь скинула… снова мужу виновна была… А месяц спустя золовушку на посад сажали, мёд-пиво рекой! Не ведаю, с чего началось, о чём старый во хмелю разболтался… Только на отходе веселья Загоска мой взял употчевал батюшку кулаком, да в висок. Тот с лавки кувырнулся – и дух вон.

– Поделом, – сжала кулак царевна.

– Дурень, – сморщилась Нерыжень. – Кого покарал?

Орепея кивнула.

– Люди тогда густо жили, не как теперь. Со всякой малостью до царских судей не бегали. Мир вязал, мир решил. Уж как-нибудь и моим Загоской распорядились бы, да случился на ту пору объезд земель. Царь Эрелис, мученика Аодха благословенный родитель, в нашей круговеньке на погосте стоял. Донесли ему… У доброго царя суд короток был. Ушёл мой Загоска на Пропадиху пешком. Лишилась моя свекровушка одним днём и мужа, и сына. А кто злу причиной? Ясно дело, невестка…

Царевна слушала, опустив подбородок на кулаки. В детстве, скитаясь по зеленцам, Лебедь насмотрелась-наслушалась ещё не такого, но те скорби ей были вчуже.

– А ты нас с Аро жалеть, – сказала она. – Мы ж за каменной стеной… пальцем бы кто нас… а ты!

– А я, дитятко, отрезанной горбушкой упала. Собрала узелок да пристала к людям прохожим, что в город тянулись. Осень, помню, тёплая выдалась… как раз по первому снегу добрела я в Глызин торговый.

– Тот, который после помёрз?

– И ништо́ ему, месту злому. Я там рабой жила, головы не поднимала, поясницы не разгибала. И стирала, и мыла, и кадушки таскала, и люльки качала… и постели стелила, и… Только не понесла больше – знать, с первым изро́нышем материнство утратила. Ну вот… в годах уж была, когда наконец подле хуторянки доброй пригрелась. По Беде, спустя несколько лет, они с мужем за море собрались, мне двор отказали. Вот тогда зажила я, деточки. В своём дому госпожой! Два года с денёчками…

– А люди злые? Дверь не ломали?

– Как без них. Только я своё уже отбоялась. К любому подхожденьице умела найти. Бывало, на порог с грозой – за порог с поклонами, мотушью величают…

– И тут мы, – вздохнула Эльбиз. – И всё прахом.

Орепея вытерла глаза:

– Вы мне солнышками стали. И дядька ваш грозный, бывало, как улыбнётся… а уж Бранко молоденький…

Нерыжень склонилась к уху царевны:

– Станешь с мужем жить, свет, буде кто обидеть решит… Ты сама-то не убивай, мне лучше скажи.

Ознобиша сидел на куче стёганок у стены. Глаза временами закрывались, он уплывал в ласковое тепло, но голова неловко клонилась, и он возвращался. Было хорошо.

Здесь, в глубоких недрах, когда-то рубили красивейший камень, изобильный древними раковинами. Добытое унесли бесконечными лестницами, пустили на украшение заоблачного дворца. Там каменные улитки и леденели теперь – забытые, не нужные никому. Опустевшую выработку населяли порядчики Гайдияра, пока она не стала им тесновата. Ныне здесь властвовал Косохлёст. Учил добрых молодцев, набранных в охрану Эрелиса. А Ознобиша сидел праздно. Смотрел.

В шершавой стене было вырублено подобие печурки. Заботливая Эльбиз сама уложила мякоть, сделала ему гнездо. «Поспал бы», – сказала она, потому что райца вправду спал плохо, тревожился. Стёганки пахли человеческим трудом, печным дымом сушильни, немного – сальными вытопками для смазки доспехов. Ничего общего со смрадными войлоками передвижного узилища. Было уютно, не хуже, чем среди книг.

– Я те дам! – кричал Косохлёст. – Куда вылез геройствовать? Живо встань, где стоял! А ты, зеворотый, чаек взялся считать?

У стены горело несколько жирников. Посреди чертога, на расколотой чушке, покинутой каменотёсами, сидел царевич Эрелис. Чтобы не было скучно, толстой иглой вывязывал уже третье копытце. По сторонам бдели стражи с деревянными бердышами, остальные ребята изображали кто татей, кто рынд, кто простых мимоходов. Злодеи пытались обмануть охрану. Отвлекали кто как умел.

– А что он!.. Будто у сестры моей на мякитишках лежал! – яростно порывался виновный. – Пусти! Рыбам скормлю!..

Его бердыш лежал на полу, он горел местью обидчику, зацепившему за живое.

Обережный воевода встряхнул парня:

– Я тебя самого к рыбам отправлю! Завтра велю твою матушку поминать, да погаже! – И укорил телохранителей, рассеянных в потешной толпе: – А вы, дальний круг? Почто задорщика пропустили, беспелю́хи?.. По местам все! Ещё раз!

– Мой отец с одним дядей Космохвостом улицами ходил, – вздохнул Эрелис, меняя клубок. – Надо править так, чтобы любили…

Косохлёст зло огрызнулся:

– Правь как хочешь, моё дело – злодеев не подпускать!

За каменным выступом царевна Эльбиз увечила болвана, свитого из подвяленных водорослей. Разила его, как злобного снохача. Метала гвозди, спицы, даже толстые булавки для взбитых волос – всё, что может попасть под руку кроткой андархской царевне. Любо-дорого! Эльбиз не давала промашки ни с разворота, ни в кувырке на бегу. Вот снова вскочила, весёлая, живая, свирепая. Почти красивая.

– Лучше бы поучилась плечиком дёргать, – сказала Нерыжень.

Таково было новое поветрие при дворе владыки Хадуга. Младшие царевны, боярские дочери, комнатные девки – все утратили разум. Только и делали, что вскидывали плечико и косились, хлопая ресницами из крашеных пёрышек.

С лица Эльбиз пропала всякая радость, осталось желание убить и самой заколоться сайхьяном, кинжальчиком чести.

– Не угодишь вам! Выучила лисий ход… – Лебедь проплыла десяток шагов, да так, что парни рот разинули. – Старцы ветхие посмотрели – скромности не подобает!.. За братом просеменила – судачат, мешки травяные, будто я лисьего хода освоить не возмогла!

Терпеливая Нерыжень закатила глаза:

– Добро… Погожу, доколе уймёшься.

И прямо сквозь гущу парней пошла к Ознобише. Тегиляев-подкольчужников навалено было много, найдётся и ей местечко присесть. В отличие от Эльбиз, натянувшей любимые домашние гачи, витяжница была одета по-девичьи. Ознобиша обрадованно завозился, потянулся встречать, какой уж тут сон! Нерыжень не касалась ножками пола, подумаешь, лисий ход. Косохлёстова молодая дружина разволновалась, лакомые взгляды поплыли за ненаглядной красой. Рукам опостылело деревянное оружие, ладони мечтали изведать тепло, упрятанное под атласную душегрею…

Косохлёст даже не раскричался. Без толку.

А она ещё и выбрала одного «рынду», минуя, невесомо коснулась… крутанула подолом, повела плечиком… На что заёмные ресницы? Пушистые крылья вскинулись над зимними родниками! Парень потонул в тех родниках, даже не барахтаясь, канул на дно…

…И кончик деревянного ножа указал смертельный удар, больно ткнувшись в низ живота, где уже собралась возрадоваться становая жила. Вот оно, отрезвление.

– Голову поверни, – зло велел Косохлёст.

Двое «татей», оказавшиеся крепче на девичьи чары, благополучно подобрались к Эрелису. Одному царевич грозил вязальной иглой, но второй-то?

– Ещё так оплошаете, – зловеще посулил Косохлёст, – в шею выгоню.

– Девок призовём, – рассудила Нерыжень. – Пусть гуляют, песни поют, удальцам смущение причиняют. Может, и я кого облюбую нам с государыней в подруженьки. Не все же они у матушки Алуши дуры кромешные?

И села рядом с Ознобишей. Вытянула стройные ножки, оправила понёву, которую нигде в Левобережье не опознали бы как свою.

– Чем скуку гонишь, райца премудрый?

Ознобиша с готовностью вытянул из ворота мешочек на длинном гайтане. Вытряхнул в ладонь наконечники для пальцев. Деревянные, очень тонкого дела: подарок Эрелиса. Стащил пятерчатку, вложил обрубки пальцев в гладкие деревянные гнёзда. Нерыжени он не стыдился. Достал церу в кожаном окладе, раскрыл. Наконечники повторяли красивый изгиб пальцев, сложенных для письма. Были даже ямки под писа́ло или перо. Ознобиша сжал костяную палочку, вычертил по свежему воску: НЕРЫЖЕНЬ. Первые буквы получились правильными, изящными. Последние дались через великую силу.

– Не привык ещё. Вот намозолю… смотри пока!

И стал быстро, ровно писать левой рукой.

– Хитёр, – прищурилась Нерыжень. – На что Ардван?

Ознобиша внимательно посмотрел ей в глаза:

– Без Ардвана мне бы, пожалуй, навязали писца… коему из Чёрной Пятери поклоны передают.

Она сразу спросила:

– На Ваана думаешь?

В тёплом гнезде стало холодно. Ознобиша поёжился.

– Трепещу несудимого осудить…

– И что? Лучше десять несудимых казнить, чем одного вора к государю приблизить.

Ознобиша опустил церу и писало. Руки дрожали.

– На нас Владычица смотрит… праведно царствовать… всё на весах… если будет неправда…

Нерыжень взяла его десницу в ладони. Осторожно, не причинив боли, сняла наконечники, стала гладить и греть увечную кисть.

– Разной правде нас учили, Мартхе.

Ознобиша перевёл дух, с трудом разгоняя придвинувшиеся тени.

– Вы с Косохлёстом, мы трое… Новко, Сибир… Чтобы государю оглядываться поменьше…

– А там Шегардай. Дядя Сеггар подойдёт, – сказала Нерыжень. – Кто на нас!

Ознобиша улыбнулся:

– Я в скорописи за Ардваном никогда угнаться не мог.

Царевна Эльбиз прогуливалась перед болваном. Вскидывала плечико. Правое, левое. Училась жеманству. Получалось грозно, сурово. Болван благоразумно помалкивал.

Ознобиша закрыл глаза. Писать левой рукой он выучился в подражание Скваре.

Который позже стал Вороном.

Который…

Всякий спляшет, да не как скоморох. Всякий сам себе правит нож и топор, но вряд ли кто наточит лезо нежней, чем дед Щепка, знатый источник. Бы́вый холоп, служивший ещё родителю Геррика. Ныне – доверенный купецкий приказчик.

Светел знал толк в добром сручье, сам холил его в домашней ремесленной, но работа старика завораживала. Точильные камни у деда Щепки хранились в особом ларце, разложенные по зерну – от грубых до бархатных. Каждый ополаскивался в двух водах. Не по-старчески сильные руки безошибочно наклоняли клинок, не нуждаясь в уголке для опоры. Легко, просто. Цену этой лёгкости Светел очень хорошо знал.

– Они, плотники, по малым весям ходят, по большим деревням, – рассуждал Щепка. – Свои умения кому-то несут на порог, сами по заболотьям премудрости набираются…

Светел слушал с любопытством. Дома, на Коновом Вене, плотники ватагами не ходили. Обычай беззаконного Левобережья был непонятен и чужд, но царю заповедано отмахиваться от того, чем люди живут. Светел из Твёржи мог в охотку позубоскалить о гнездарях. Аодх Пятый – не мог.

Правая рука ещё полёживала в повязке: Ишутка боялась, не лопнул бы шов. Там при каждом движении всё морщилось и болело. Ишутка клялась, будто струпья скоро спадут, она вытащит нитки, останется надёжный рубец. «Вот тогда и будешь хоть топором махать, хоть мечами страшными». Светел знал: утешает. Не будет этого никогда. Он сказал:

– У нас всяк сам строится. А у кого сил не хватает, тот мир зовёт на братские помочи. Так всегда было.

– Эх, дикомытушко! – вздохнул мудрый Щепка. – Благо, кто праотеческим уставом живёт. Здесь, говорят, прежде Ойдрига тоже наёмными топорами изб не рубили. Потом задичала губа, обезлюдела, андархи стали селиться. Ехали, как ныне в Аррантиаду, а на новом месте ведь что? Скорей да скорей, чтобы по теплу справиться… С того и пошло.

Зеленец в Сегде был сильный. Светел привёз хорошие сапоги, снятые с боярина Оскремёта, но случая покрасоваться всё не было. Светел с удовольствием ходил босиком. После долгой отвычки в охотку мял пятками землю.

– Так подумать, – продолжал дед, – туда-сюда оглянулся, и вот она, избушка, чем плохо?

– Тем, что руки чужие.

– А я про что! Чужой совести вверяясь, того гляди наплачешься. Не стало, парень, в людях порядка.

– Вот увенчают царя… – начал Светел, но старик перебил:

– Ты, витязь… ты славу стяжал и раны благословенные, а глуп ещё, толку не разумеешь. Людям не от царя совесть вручается. Так тебе скажу: бойся, дикомыт, нанятого работника. Это не деревенский братейка, чтоб строить, как для себя. Наймит обиду возьмёт, что подарочком обнесли, да и заговорит угол на хозяйскую голову. Чтобы дом, стало быть, три века отмерил, да жизнь в нём не задалась.

Светел подумал про сегдинскую плотницкую ватагу, чьи тесла и топоры любовно правил дед Щепка. Вспомнил ватажка, кудрявого, улыбчивого красавца.

– А я думал, Павагу за умение жалуют. Выходит, просто боятся!

– Тебе, может, про Борканиху из Линовища напомнить? Отплатила, стало быть, нашему Паваге за дочкины слёзки… а через полгода мужу поминальное полотенечко выткала.

– Далеко отсюда Линовище… – пробормотал Светел. – Могли люди приврать. Кто-то мимо сболтнул, другие без дела уши развесили.

Сам подумал про боевые песни над Торожихой. Тоже слух долетел, изготовились прямо назавтра чужому войску честь оказывать… а Ойдригович и сейчас ещё даже из Выскирега на север не тронулся, какое там Коновой Вен воевать.

Дед Щепка глянул из-под белых бровей. Выцветшие глаза смотрели пронзительно.

– И не верь, парнишка, не верь. Что слушать старого болтуна? Все вы молодые, бесстрашные, пока добрые люди слегу на темечко не обронят.

«Что ж ваш большак такому Паваге избу для сына строить доверил? На то надея, что Павага сам здешний? У гнезда не бьёт?..»

Топор почти беззвучно кружил по оксамитному камню, принимая должную, точно отмеренную остроту. Опять вспомнилась Торожиха. Руки соотчичей, искусные лозой, умудрённые кочедыком. Запах калачей. Свои пальцы на струнах, которыми он тогда думал, будто владеет…

– Жаль, гуслей нет, – вслух вырвалось у него. – Я б тебя, дедушка, при добром деле повеселил.

Щепка вскинул глаза, но тут же нахмурился:

– Ты свой дикомытский обык-то брось! Мы тут добрую Моранушку хвалим, её заповеди чтим.

– Царь Аодх в гусли играл, – не остался в долгу Светел. – Мы с тобой царя судить будем?

Старик отвёл глаза, что-то буркнул насчёт «не смыслючи, Беды доискался».

«Это кто доискался? Отец?.. Ну Щепка занозистая! Каб не белая твоя борода!.. Я-то, дурак, своё сручье думал тебе показать, попросить науки… Даже, может, мечи с боевым ножом принести, прихвастнуть старинным укладом… Нет уж! Для боя остры, а без моранских советов, поди, обойдусь!»

Он ещё посидел в маленькой ремесленной, потому что не дело юнцу, едва взлелеявшему на щеках колючую поросль, седобородого лаять. Потом прибежал Котёха. Пугливый малец мигом ощутил витавшее напряжение, отпрянул с порога, позвал издали:

– Дедушка Щепка, господин витязь, вечерять пожалуйте…

И убежал, покуда не наругали, будто не по чину окликнул.

В повалуше уже пели хвалу.

За столом Светел впервые выпростал из повязки десницу. Взял ложку, как все добрые люди, правой рукой. Хватит уже кому попадя глаза лупить на ловкое леворучье!

В этом доме он был то ли родственник, то ли гость, поди угадай. Оттого сидел рядом с таким же родным, хотя и не кровным, – дедом Игоркой. Одна Ишутка не торопилась на лавку. Кормила Крагуяра, лежавшего здесь же, в повалуше, в тихом углу. Матёрая купчиха, возглавлявшая длинный стол, не начинала трапезу. Следила взглядом за усердной снохой, улыбалась, явно довольная.

Когда-то в Шегардайской губе бытовала та же речь, что на Коновом Вене. После Ойдрига гнездари, угождая новым хозяевам, нахватали коверканых слов из андархского языка. Они полагали, будто украсили и облагородили свою молвь. Светел находил её рабской. Он нипочём не сознался бы, что иные местные слова ему нравились. Примером, «сыноха», «сыновушка», означавшее невестку.

Дедушка Игорка безбедно поживал за названой внучкой. Почивал в уютной горенке, дружил с ровесником Щепкой, плёл крепкие лапотки всей челяди. Одна беда: старые люди тяжело привыкают к новому месту. Отходят от людей и от жизни, до срока усаживаются на сани. За то время, что Светел не видел былого соседа, тот отчётливо подался, обветшал.

– Можешь ли гораздо, дединька милый, – поклонился Светел. Привет вышел угловатый, неправильный.

– Дитятко, спинку бы поберёг, – испугался старик. Пальцы в пятнах давних ожогов оставили кочедык.

– Её беречь, ни силы, ни размаха после не спрашивай, – проворчал Светел. – Ты, дединька, гусельки, что из Твёржи увёз, хранишь ли ещё?

«Не выкинул же ради страха моранского! Или как?»

Увидел сразу – не выкинул. Старик Игорка оглянулся на дверь, спросил почти шёпотом:

– Тебе на что?

«Ну дожили. Спрашивать, на что гусли…»

– Крагуяра бы полечить. Да и… песню одну охота сыграть.

Дед усомнился, качнул головой, глянул пристально:

– Не любят они тут наших песен, внученько…

– А это не наша. В поезде слышал, что Левобережьем из коренных земель шёл. – Светел радостно втянул воздуху в грудь, вздрогнул, справился: – Го-о-род мой, город ласковый…

– Ну тебя! Они мирского пения отвергаются…

– Так это, люди бают, про Фойрег. Грешно ли царскую столицу воспеть?

Чуть не ляпнул – «отцовскую». Удержал на языке, но Игорка с самого начала всё знал.

– Беда нам за грехи тяжкие…

– Я шёпотом, дединька. Потихонечку.

Старик махнул рукой: что с отбоишем делать! Добавил вполголоса, сокрушённо:

– А я уж и скучать перестал…

Перешёл к сундуку, поднял крышку. Из-под узелка, собранного на смерть, явились гусельки. Памятные Светелу. Совсем просто сделанные, как он теперь видел. Буро-чёрные от времени, очажного дыма и ласки людских пальцев. С окошком для пальцев и девятью струнами из козьих кишок.

Светел жадно схватил их, маленькие и невзрачные против Пернатых. Сколько лет!.. А ведь когда-то казались непостижимыми, и пальцы хва́ток не знали, и дед Игорка брезговал наставлять. «Беги, дитятко, учись лапки гнуть, там ухо без надобности…»

Левая рука поставила ковчежец пяточкой на бедро. Правая погладила струны, перевернула вагуду, взялась за шпенёчки. Тянуло поменять руки местами, воздать память левшачьим гуслям Крыла.

Шпеньки не хотели крепко сидеть в рассохшихся гнёздах. Светел бросил пятерню в ворот, где через плечо тянулась повязка. Выдернул толстую портяную нитку, намотал на непослушный шпенёчек. Ещё бы толчёной смолы, но это потом, потом… Струны, забывшие о гулах и звонах, медленно восставали из спячки. Светел ворчал от нетерпения, спеша испытать роящиеся созвучья. Певчей дружине в девять голосков далеко до пятнадцати, кишочные тетивки никогда не метнут звуков так, как стальные, но воин, утративший оружие в битве, подхватывает что есть.

«Ох… Прости дурня неблагодарного, гуселёчек. Ты меня мальцом наторял, давай вместе новое постигать…»

Присев для верности на сундук, он пробежал знакомые голосницы, проверяя лад, вгоняя попевки с былого простора в узкую щелью. И наконец взялся за то, чего ради всё затевалось.

– Город мой… ага… славный город мой… нет… ну-ка… нет…

Песня, как он её запомнил, шествовала этак враскачку, вроде неспешно. А на поверку – ломала весёлого, поди ухвати. Голосница с наскоку не бралась, знакомыми переходами не слагалась. Светел увяз, огорчился.

«Бездарь кичливая. Мнил, кое-что про гусли знаю уже…»

Город над розовым морем качался, плыл в памяти. Вот кружево пены подкатывает к босым ногам… шурша отбегает… Дворцы, башни, зубчатые стены, одетые прозрачной утренней дымкой… Всё невозвратно ушедшее, неуловимое, точно созвучье, верно звенящее внутри, но никак не дающееся под пальцы.

– Поездной-то игрец на чём бряцал? – видя мучения Светела, спросил дед Игорка.

– На уде андархском.

– Эка! На гуслях такого не обретёшь.

– Почему?

– Говорят – что́ на уде сыграно, только другой уд повторит.

Светел свёл брови:

– Кто говорит?

Получилось неожиданно грозно. Слишком привык осаживать гнездарей, чтоб не пыжились супротив Конового Вена.

– Люди здешние. Они андархские вагуды, поди, лучше нашего знают.

– И чем те обильнее?

Старик задумался. Расчесал пальцами бороду, собрал в горсть.

– Бают, гусли умеют голосу помогать. А уд сам голос ведёт, сам подголашивает, сам созвучьями красит.

– Дединька! – озарился Светел. – Ишуткин, к свадьбе дарёный, где? Помнишь, в Затресье достался, я ещё чинил его? Тоже в скрыне пылится?

– Ну…

Светел скорчил рожу:

– Сами бахвалятся, сами играть не велят! – И оскалил все зубы. – А вот на гуслях обрету, чтоб не задавались! Славный го-о-ород мой…

Пальцы шагнули, забыв про хватку и лад, просто следуя голоснице. Шажок неожиданно удался. Светел вспыхнул, рванул вперёд, чтобы тут же споткнуться:

– На ладо-о-онях… тьфу ты…

Дед Игорка опасливо оглянулся на дверь. Светел кивнул и дальше играл шёпотом, едва трогая струны, припевая под нос. Созвучья укладывались в память одно за другим. «Вот добуду опять широкие гусли, стану одной рукой подголосья по низам выбирать, другой голосницу верхами поведу. Начните ещё мне андархский уд выше гуслей хвалить…»

– Пусть твердят, что оста-а-ался лишь прах…

Сквозь память катилась огненная волна. Солнечный свет меркнул в чёрном дыму, Фойрег накрывало испепеляющим жаром, город на Закатных скалах переставал быть. Рвались сожжённые крылья, сам Киян пятился перед вселенским огнём, превращался в облака кипящего пара…

Теперь там давным-давно всё остыло.

Переломы земных судеб сметают стены и башни, но родятся новые люди и строят новые города. Краше и величественней прежних.

На тех же местах или где-то за дальними окоёмами…

Пальцы летали по струнам, сочетая их в непривычных, небывалых попевках:

– Возведём! И вернём! Не на словах…

Геррик с Кайтаром ныне были в нетчинах. Геррик уехал куда-то аж за Пролётище – менять Ялмаковы паволоки на земляной дёготь. Молодой Кайтар погонял собак, летя за Светынь. Вёз в Твёржу добрые вести и подарки от Светела. Перед отбытием он сам щедро одарил побратима. Станешь, сказал, силу пробовать, вот тебе ремесленная, володей. Всякую теснину бери, какая полюбится… Прямо не помянул, но дедовские гусли Опёнка слыхал ещё в Твёрже. А про Обидные и Пернатые был премного наслышан.

После раздора со Щепкой Светел крепко задумался, брать ли на гусли дерево из моранского дома. Каждодневно слушая хвалы – будут ли ладить? «Лихо в Торожихе» вызванивать? Песни воинские греметь?..

Не говоря уж о песнях царских. Отцовских…

Светел даже походил в раздумье вокруг заветной плахи, устроенной в уголке и в знак владения повязанной его стареньким кушачком. Прикладывал ладони, ждал, слушал, не прогудит ли чего. Вещее древо, павшее в последней грозе, хранило молчание. Недостоин был Светел покуда с ним разговаривать. Вот лыжи он выгнул бы какие угодно. Гусли – не сумеет пока.

Хмурясь, Светел выбрал широкий сосновый горбыль. Нагнулся, потянул из-под спуда. Вздрогнул, перестав дышать от боли в спине. Отнял правую руку, взялся шуйцей. Вытащил, унёс на верстак. Задумался, ногой подтянул скамеечку. Взял доску на колени, присмотрелся к слоям. Повернул так и этак…

Вагуда сперва рисовалась ему близняшкой Пернатых, но в память вплыли Золотые. Если долбить снизу, то-то хорош будет вот этот сучок на месте голосничка…

«А вот тут будет открылок. Или, может, второе корытце устроить?»

Гусли о двух корытцах были против твёржинского обычая.

«И что с того?»

Дело выглядело тонким и кропотливым, но уже затягивало, манило. Чем невозможней, тем лакомей!

Постепенно Светел увидел разлёт струн, голосовой горб ковчежца. Взял топор – свой, ещё твёржинский, а́тин. Первые стружки, сжав зубы, стесал правой рукой. Взмок от боли, перенял топор левой.

Положил себе начерно вырубить окаёмок корытца – и хватит, чтобы вправду шов не расселся. В ударах не было ни привычной силы, ни ловкости. Накатило отчаяние. «Ладно… Если что, растопки для печи нащепаю…»

– А ещё у нас в Уркарахе чудо живёт, – измеряя предгорную дорогу, рассказывал посланник Югвейн. – Крепость моего господина стоит у края бедовников, безжизненных и суровых, но рядом болота, не пожелавшие замерзать. Ветры подхватывают их дыхание и несут к облакам. У нас нет зеленца, пар взвивается кипящей стеной, мы зовём её Дымной.

– В чём же чудо? – спросил Сиге Окаянный. – Я подобное и в других местах видел.

Дорога лезла вверх, из морозной мглы впереди всё отчётливей проступал островерхий хребет. Стены широкого ущелья медленно сдвигались. Завтра путь крутыми локтями устремится вверх, к единственному перевалу.

– В том удивление, – сказал Югвейн, – что болота питаются от горячих ручьёв, рождённых под снеговой тощей. Как возможен такой исток, не ведомо никому. Русла, проточенные во льду, тесны и извилисты, человеку не пробраться туда. Самый сильный поток греет дом господина. Его верховья сокрыты, но людям кажется, что там прекраснейшая пещера, обитель духов земли.

– Хорошая баснь, – похвалил Сиге, однако больше из вежливости.

Утром на дружинной стоянке звенели по снегу походные топорики и железные оковки лопат. Замирение враждебного племени – дело не на один день, окаяничи устраивались основательно. В подветренном склоне холма почти уже вырубили полукруглую ленивицу. Как следует подровнять – и можно перетаскивать ставку.

Воевода с могучими витязями крушили смёрзшийся снег. Два отрока помогали выламывать глыбы, оттаскивали в сторонку, разделывали. Обтёсками погодя ухитят шатёр.

Лишь одного человека не допустили к братским трудам.

– А я что за ино́чим какой? – разворчался Облак.

– Кому – вага, кому – вагу́да! – сказали ему. – У тебя труд, что нам скопом не совладать!

Теперь сквозь шатёрные войлоки доносились перекаты струн, бормочущий голос, временами ругань. Гусляр подбирал слово к слову, созвучье к созвучью. Дело шло тяжко. С вечера Облак так и не лёг спать, играл «шёпотом», едва трогая струны. Ему никто не пенял. Если рядом гусли играют, значит всё хорошо.

– Ишь ерыка́ется, – заслушался Смешко. – Аж ухо ласкает.

Близость Дымной Стены позволяла обходиться без меховых харь. Воевода примерился вагой к упрямому кабану.

– Он слов обретатель. Кому красно браниться, как не ему!

Смешко тоже взялся за шест. Кабан не подался ни с первого приступа, ни со второго. Витязи остановились передохнуть. Воевода сжал-разжал ноющую руку в варежке внутри рукавицы. Хотел незаметно, однако Смешко нахмурился. Окаянный опередил его, спросив:

– Думаешь, не получится с чуварами напужкой разведаться?

На открытую схватку с дружиной лесовики не пойдут. И витязям не рука по лесам за ними гоняться. Значит, следует явить силу и ждать, чтобы с повинной пришли. Когда не придут – выискивать зеленцы. Оставлять дымовища вместо огнищ. Горелые добровища вместо добра. Смешко неохотно ответил:

– Я повольничков стрельным посвистом отгонял и в схватках рубился. А бабьих кутов ещё не разорял.

– А мужья тех баб о чём думали, когда племя на боярина возмущали?

– А мы с тобой то возмущение видели?

– Мы с тобой, Смешко, не райцы с разыскателями и не судьи, чтобы все правды выслушивать.

Из шатра долетел едва ли не плач:

– Белые крылья… Синее небо… ох… где бы… слепо…

– Хлеба, – подсказал Окаянный.

– Скрепа, – заулыбался Смешко.

– Злодеи! – простонал изнутри Облак. – Вам хаханьки, мне ахаханьки. Изловчись ни словом боярина не помянуть, про сокола да про сокола, но чтоб все сразу к боярину повернулись! Синее небо, белые крылья…

– Пылью.

– Кобылье.

– Сухожилье.

– Эту песню, если совладаю, при великом дворе петь будут! По весям и городам разбежится! Сухожилье кобылье!.. Тьфу на вас!

Два великих воина переглянулись, как напрокудившие мальчишки. Облак управился бы вместо них рубить снег, а вот им его ноша была неподъёмна. Воевода с первым витязем заново ухватили жердь. Глыба наконец подалась, грузно рухнула. Ленивицу ощутимо тряхнуло. Отроки сразу подбежали, взялись рубить.

– Друже, правда одна на всех не родится. Андархи имени Ойдрига кланяются, дикомыты плюются.

Смешко согласился:

– И Ялмак небось нам про Сеггара семь коробов наболтал бы.

Скоро у дружинной стоянки явили себя следопыты, отряжённые боярином на совместный развед. Их пришло больше, чем ожидалось. Двое дюжих рынд сопровождали младшего боярича, Вогана.

– Бубенчиком звенеть станет, а мы стрелять, – обрадовался один из отроков. Тут же получил от Смешки заушину: придержи язык.

– Повеселу ли добрался, славный Кайден, – подошёл Окаянный. – Своё похотение привело или наказ батюшкин?

Из шатра выбрался Облак: красные глаза на сером лице. Посмотрел сквозь родовитого гостя, бросил шапку, молча принялся тереть голову снегом.

– Я лук принёс, – сказал Воган. – Вели поставить болвана, я покажу, что тоже в цель метко бью. – Хлюпнул носом, помялся. – Лук у меня не великой силы, потому что я сам не силён. Но если око цель видит, я попадаю.

Вблизи да на вольном свету парнишка был жалок. Худенький, голос однозвучный, гнусавый, по щекам чирышки. У Окаянного распоследний отрок был вдвое шире в плечах. Рынды стояли с деревянными лицами.

– Пожалуй в шатёр, сын царского сокольника, – сказал воевода. – Не побрезгуешь нашим хлебом да солью?

Воган благодарно нырнул под войлочный кров, суливший какое-никакое тепло. Смешко оживил костерок на железном поддоне. Воган тихо проговорил:

– Я правда в цель бить умею.

– Позволишь ли, боярич, лук посмотреть? – спросил Смешко. – Занятным изразцом у вас луки здесь ладят, нигде таких не видал.

Юнец доверчиво протянул налуч. В руках витязя оружие показалось игрушечным, но Смешко осматривал и испытывал его с подобающим уважением.

– Из такого ли, – спросил воевода, – твой пращур на охоте лося вдоль хребта прострелил, спасая царя?

– Из того самого, что батюшка белыми руками натягивает, – гордо подтвердил Воган. – Однажды его Вейлин натянет.

«А я издали на то посмотрю». Вслух жаловаться сторонним людям пригульной, понятно, не стал, но витязи услыхали.

Отрок с поклонами подал рыбу, лепёшки.

– Непосильный лук напрягать – только калечиться, – кивнул Смешко. – У вас, я смотрю, с перчатки стреляют?

Воган удивился:

– А как ещё?

Смешко снял через голову кольцо на тонком шнурке. Тяжёлое, с широким боковым лепестком и гладким зацепом. Воган повертел его так и этак, недоумённо поднял глаза.

– Смотри. – Смешко продел в кольцо большой палец, захватил тетиву. – Шишом запираешь, средним придерживаешь. Можно руку вот так поставить, а можно вот так…

С луком он управлялся, как Облак с гуслями. И умением делился без скупости.

Воган потупился. Он-то шёл показать, что гож и досуж.

– Я своим умишком стрельбе лучной учился, – проговорил он тихо. – Батюшка ждал, чтоб я здоровьем исправился, теперь уж не ждёт.

«А всё оттого, что я отродье чернавкино…»

Воевода молчал, слушал.

Смешко вернул бояричу лук:

– Всяк может выправиться, пока жив. Слыхано, Ойдриг Воин тоже по молодости осилком не звался. Лекарь толковый в крепости есть?

– Прежде измены чувары зелейщиков присылали. Батюшке с глазной мазью. Мне…

И вновь хлюпнул носом, гоняя непотребную зелень. Смешко улыбнулся:

– Истый воин сам себе лекарь. Себе и товарищам своим. Позволишь, боярич, к белому личику прикоснуться?

Воган заморгал, испугался, но трусости не явил. Подался вперёд, вытянул шею.

Пальцы Смешки приняли его голову, надавили на темя, примяли тонкую плоть над бровями, у переносья, затем на щеках и по сторонам подбородка. Воган распахнул глаза, удивился:

– Печёт…

– Запоминай, сын Кайдена, сам припекать станешь. И в себя не тяни, на снег бросай за порогом.

– И… вправду поможет? Ночами вольно дышать буду?..

– Делу время, потехе час, – сказал Окаянный. – Пора на развед идти, волю боярскую исполнять. Другой раз благословлю болвана воздвигнуть.

Покидая шатёр, Смешко слышал, как Воган спрашивал воеводу:

– А правду бают, что Ойдриг был совсем простого рождения? Одной смелостью в царственноравные поднялся?

– Правда.

– А правда, что при нём полонян под деревьями ставили и из луков мишенили?..

Развед был задуман самый первоначальный. Не под дверьми чуварскими слушать, всего лишь оглядывать подходы к двум тропкам через неусыпучие топи. Смешко с боярскими ловцами двигались открыто и гордо. Пусть видят! Пусть устрашатся! Грядёт рать, от коей нет обороны. Готовьтесь шеи клонить или с отчего места в крепь лесную бежать!

Следопыты оказались весьма справными лыжниками. Любо с такими бежать краем бедовника, подбираясь к горбатым гривам, уходящим в сумрак болот.

– Ты, господин храбрый витязь, того царского сына видал?

– Которого? Гайдияра?

– Ну… который, сказывают, государем будет над нами.

– Сам не видал.

– Семя Эдаргово прежде на седьмой ступени трона стояло.

– Прямого вотчича нет, дальняя кровь на выморочное сесть хочет.

Витязь рассмеялся:

– Гайдияр, боярину любезный, вовсе одиннадцатым был.

– То Гайдияр!..

– А есть царевны у праведных?

– Чтобы наш господин, ко двору во славе придя, для сына присватался?

– Царевнам я не знаток. Бают, у восемнадцатого сына две дочки-красавицы.

– И что, ещё не просватаны?

С каждой сотней шагов отлогий горб бедовника, Дымная Стена, кряж дальних гор и прикрытые им леса как бы чуть поворачивались. Ни крепости, ни слободки уже нельзя было разглядеть, зато гривы росли длинными выпуклыми отрогами, простёртыми в мглистое море. Клубы тумана вскипали с наветренной стороны, росли, переваливали ребро, косматыми призраками неслись прочь.

На первую гриву разведчики ступили без лыж. Смешко нёс у тетивы стрелу, потом бросил её в колчан, а лук спрятал в налуч. Врагов нигде не видать, зато камни под ногами склизкие, ненадёжные, хоть каёк пешим посохом обращай.

– Отсюда они с поклажей приходят, – рассказывали боярские домочадцы. – Зеленец жилой, знать, недалеко.

По сторонам когда-то лежало прозрачное островистое озеро. Теперь меж камней волновалась мутная жижа. В полуверсте от матёрого берега грива, разбитая трещинами, помалу пряталась в воду. С груды на груду тянулись переправы из плах, не новые, но с виду надёжные. Трое шли с мостков на мостки, не встречая подвоха, пока не достигли основательной суши по ту сторону.

– Ты что это на носу зарубаешь? – спросил витязя один следопыт.

Смешко держал длинную палочку, ножом делал пометки.

– А знаменую, какие лавы с собой нести и сколько, если эти вдруг уберут.

Ловцы посмотрели друг на друга, оглянулись на дальний лес. Представили, каково-то здесь будет в ратном походе, когда стрелы из темноты запоют…

Обратно боярские охотники шли очень быстро. Ловко переступали по осклизлым камням, оглядывались. Вернувшись на снег, с видимым облегчением завязали юксы. Дальше бежали деловито и споро, уже не расспрашивая о царевнах.

Вторая грива была выше, грозней, скалы возле берега стояли в бородах капельников, дальше кое-где зеленел мох, впереди волнами катился туман. Здесь у одного ловца на валенках словно гири повисли.

– Ты не серчай, господин храбрый витязь, как есть живот подвело… Догоню вборзе!

Смешко не поверил, но что делать с таким? Следопыт скрылся за валуном, окаянич со вторым ловцом понемногу двинулись дальше. Достигнув места, куда прихотью ветра закидывало туман, Смешко оглянулся. Никого. Спина передового таяла в серой мгле, отдалялся скрип каменного хряща. Смешко пожал плечами, пошёл следом.

Три шага спустя туман отнесло, гриву стало видно на добрый перестрел, и вот тут Смешко вздрогнул.

Впереди было так же пусто, как за спиной.

А ни вскрика, ни стрепета!

Тетива коснулась щеки чуть не прежде, чем он всё как следует понял. Уловил краем глаза движение, крутанулся…

На камне сидела старая старуха в сером шушпане наподобие дикомытского. Кивала каким-то своим старушечьим думам. Белые пряди вдовства вились по плечам и груди. Витязь потупил стрелу, успевшую глянуть бабке в лицо.

– Можешь ли гораздо, матушка честна́я.

Привет, водившийся в далёком Правобережье, выговорился почти спокойно. Окаянич ждал: старуха смолчит, или отзовётся на неведомом языке, или вовсе развеется, унесённая случайным порывом… Она произнесла внятно, разумно:

– И тебе на белую дороженьку, молодец мимохожий.

После этого на тропу, более не таясь, начали полукругом выходить парни. Суровые, настороженные, оружные. Не меньше десятка. Почти все, как и Смешко, со стрелами наготове. Старуха вдруг заулыбалась, погрозила вожаку корявым длинным перстом, сказала с чуждым выговором, но понятно:

– А я рекла: не ме убийе!

«Что за речь? Дикомытская? Не совсем…» Смешко ослабил тетиву, спросил хмуро:

– Отроки, что со мной шли, где? Живы хоть?

Бабка хитро сощурилась:

– Малость полежат, тебя подождут.

– Живимо, – подтвердил старший.

Окаянич смерил его взглядом, не удержал презрения:

– Что за племя! Десятеро под бабьим запонцем спрятались…

Острые железца снова взметнулись, парни зло заворчали. Смешко, не обращая внимания, убрал и лук, и стрелу:

– Дело рядить будем или без дела скучать?

Шегардайские наследники обитали всё в тех же палатах, куда их поселили детьми. Эрелис упорно отказывался покидать отнорок, трудно вмещавший ближников, стражу, комнатных девок.

– В отеческом городе новый дворец на старом подклете воздвигли, – откладывала «Взятие Левобережья» царевна Эльбиз. – Найдём ли камору, где подземный ход наружу прорыт?

Молчаливый Эрелис поднимал глаза от дуплины, всё более походившей на родовую божницу:

– Найдём.

– А каменьем заложен…

– Там я хозяин буду. Пробьём.

– Там котляр державствует, Инберн Гелха. Всю челядь, поди, привёл под себя. И не прогонишь, чтоб не обидеть.

– Зато стража наша будет. Придумаем, как холопей Инберна обойти.

Творилось дело неслыханное. Окаянный предупредил Гволкхмэя Кайдена, что рвёт найм, и готовился уходить.

Ленивицу витязи всё-таки дорубили. И ставку перетащили в заветерье. Только ухичивать снежными отёсками, как собирались, не стали. Уже была собрана в дорогу почти вся поклажа. Ещё день-другой, и снимут с растяжек братский шатёр. А там – скорей прочь из обманного Уркараха! Подальше от праведных и вельмож!

Окаянный думал тяжкие думы, ждал ответа из крепости, каялся:

– Грешен я дедам усопшим. Даден зарок почёту не верить, а я подвоха не распознал! Отдадите ли вину, братья?

Круглая сума с родовым щитом мозолила глаз. Две бурые пятерни, два срамных пятна по сторонам белой длани! Вот, стало быть, к чему так болела рука…

Облак, обретатель слов, смиренно отвечал за товарищей:

– Не нам тебя винить, воевода. Лишь за то слегка попеняем, что храбр ты без меры, один к чуварам ходил! Вдруг и они предали бы?

Облак сам был невесел, гусли молчали, убранные в чехол. Душу отдал, песню сложил, а куда с ней теперь? И сетовать, жалеть себя, как любят певцы, никак не лицо. Рядом с превеликим уроном, постигшим честь воеводы, выходила его скорбь даже не полугорем. Так, сущий вздор, мелкая невстреча, срам поминать.

– Невелика убыль стряслась бы! – рычал воевода. – Меня сбили – Смешко ведёт! По уряду дедовскому, отцовскому! А Смешку собьют…

– Так, глядишь, Облаку черёд настанет, – подхватил первый витязь. – Нет уж, Сиге, лучше ты душу в теле крепче держи.

Окаянный огрызнулся:

– А ты другой раз советом крепче радей!

Смешко виновато умолк. «В бороду мне плюнь, если к праведным или слугам их ещё хоть на перестрел подойду!» Это Сиге ему наедине сказал. При людях такого не говорят. Себе не соврёшь! Знал воевода, что позавидовал Сеггару. Устремился славу наискивать, а доискался бесславья. «Слыхали? Окаянный в пиру веселится, а после наймовщика оставляет!» И такое скажут про него, и ещё не такое.

Воевода, смягчаясь, проворчал Облаку:

– Надо было с тобой к чуварам идти. Вагуду заметил у них – те же гусли твои, дыбом поднятые, и короба нет.

Облак только рукой отмахнулся. Кому счастье, кому ненастье! Такое, что со всех сторон обложило!

– Жаль младшего боярича покидать, – сказал Смешко.

Это он, первый витязь, относил Гволкхмэю Кайдену вспятное слово. «Вот задаток, принятый у доброго Югвейна. Назови, сколько за обиду желаешь, и распростимся». Полной мерой выслушал попрёков и срамословий. Странное дело, смущался не насупленных хозяйских бровей, а погасших глаз пригульного.

Смешку будто услышали. Сверху, из дозорного гнезда, ссыпался отрок:

– Батюшка воевода! Сын боярский с рындами к нам идёт!

Двоих отроков воевода всё же оставил сани стеречь. Сам понёс кожаную суму с родовым щитом предков. В крепости они с боярином отворят себе кровь, чтобы свежей рудой смыть старые отпечатки. Расторгнуть ряд, содеянный в устье Светыни.

– Больно кроткое да ласковое слово боярин прислал, – хмурился Смешко. – Про того ли Кайдена чувары нам баяли?

Он нёс лук без тетивы. Хотел напоследок Вогану преподать, как снасть тугую наля́чивают.

– Мыслишь, иное над щитом запоёт? – спросил воевода.

– Совсем иное навряд ли, сила не та. Вот поторговаться – пожалуй. Будь я Кайден, убедил бы тебя о злосчастном походе вовсе забыть.

– Ишь как. А взамен?

– А сам взамен забыл бы про то, что мы ряд рядим, потом пятим.

Облак шёл рядом, слушал вполуха. Душа болела о гуслях. «Тонок чехолок, застынут в пути, верные голоса растеряют!» И о песне, что в себе нёс, болела душа. «Буду про сокола думать. Птицу безгрешную воспевать. А чьи-то наветки – не моего ума дело…»

– Югвейн назад с нами пойдёт, – продолжал Смешко.

– Глядишь, вправду пойдёт. Что с того?

– Вдруг совета испросит, кому бы из воевод поклониться?

– Ну тебя, Смешко. Я тенётам разрешения чаю, а ты узлы новые вяжешь!

– Боярину спою ныне, – бормотал Облак, – а там как повезёт. Нешто последний раз слово к слову прилаживал? О вагудах диковинных спрошу, не забуду. Белые крылья…

– Он к другим пойдёт. Мы же, слово дав, промолчим.

– Либо сами найма потом не доищемся. Отступщиками прослывём.

– Поделом прослывём. А Югвейн… Ялмака второго найдёт. Которому всё равно, кого за грош изрубить.

– И толку от теперешних уговоров…

– Я красную песню сложу и всюду петь буду! Про последний побег великого корня. Про то, как рвала его буря! А после накатился валун, совсем придавить мог… ан заслонил!

– Вона что. И уразумеет народишко?

– А смотря как спеть!

– Возложишь ли, Сиге, на песню живот наш, славу и честь?

– Возложу. Будто не снесёт на крыле!

Тяжек воеводский шелом. Тяжко за всех решения принимать.

Парнишка-чувар показывал путь. Понукать витязей не смел, вёл неторниками, опричь зеленцов. Начертания земель у него с собой не было. Сеггар разворачивал берёсты. Юный гонец смотрел, едва разумея. Однако по тем же начертаниям получалось – шли они почти прямолётом, словно птицы к гнездовью. Чудеса, да и только. Отрок смущался удивлением воеводы, беспомощно разводил руками:

– На что берёсты? И так ясно всё…

Сеггар уже наловчился понимать его речь.

– Да ведь ты здешними круговинами прежде не хаживал!

– Вот ты, господар, когда новый меч в руку берёшь…

– То меч! Рука сама понимает.

– А мне земля в ухо шепчет, облака крылом указуют…

Сеггар хмурился, ворчал, вспоминал брата Сенхана, читавшего море.

Весёлая Ильгра смеялась, пыхала паром из-под меховой рожи:

– Недолго мы в спокойствии жирком зарастали, тоской по вольности маялись…

Ей что! Вострыми топориками махать, резвиться белой волчицей, влезшей в овчарню. До тла, до пепла выгорать в битве – и жадно пить свежую силу, седлая братьев-победителей после боя.

У Сеггара в памяти робко скреблась мысль о битве у Сечи… о какой-то неправильности… пряталась, теснимая более важными.

– Думу вот думаю, – бурчал воевода. – Не много ли на плечо взваливаю? И вас всех в пасть самоглотную… задарма гоню.

Ильгра выбежала вперёд, напоказ оглядела воеводские плечи. Те самые, широченные. Дотянулась, по извечному женскому праву обмела иней с нечёсаной бороды, торчавшей из-под хари. Задумалась, перестала улыбаться.

– По нашим делам об Эрелисе будут судить. Если Царская дружина беззаконие стерпит, значит и от царя суда правого народ не увидит.

Сеггар хмыкнул. Помолчал. Окликнул:

– Невяник!

Мальчишка подлетел, по-дикомытски невесомый на лыжах. Великий воин даже имя запомнил! Радостно говорить с ним, про всё рассказывать, что тот ни спроси.

– Серебро это ваше… – начал Сеггар. – Куёте ли из него?

Невяничек врать не стал.

– Сре́бро наше упрямой породы. Прадеды умели с ним говорить, сильные обереги творили, венцы дивной работы. Мы оскудели. Только иглы для глазного лечения да тонкие ножики, чтоб раны легче срастались.

Сеггар кивнул. Другое назвище никчёмному серебришку было «кузнецовы слёзы». Не плавится, не куётся… ржи и черноты, правда, тоже не приемлет, да кому оно надо.

– Ещё про боярина поведай. Про сынов его.

– Старший – обидчик. Дворня как помыслит его с перстнем родовым, так горевать. Младень… летами не совершенен ещё. Возрастёт ли, всё без толку. Кровь тухлая.

– Так… А теперь про то, как боярин соседом вашим заделался.

Невяничек плохо понимал, на что воевода в семьдесят седьмой раз пытает об одном и том же. Однако великому воину не ответишь: я-де тебе баял уже! И парень послушно вспоминал всё новые мелочи, украшая рассказ.

– Отец сказывал. Сам я тогда рождения не изведал.

…Спустя месяц после Беды, когда в небе только-только унялась огненная кровотечь, у Громового Седла объявился отряд. Кто пеш, кто на измордованном, отощалом коне. Алого сукна не поймёшь за грязью и копотью. На плечах у беглецов висела погоня. Косматые варнаки с каторги, рекомой страшно-осмысленно: Пропадиха. Кайден отвоёвывал каждый новый день, не чая спасения.

Чуварам андархов любить было не за что. Однако зря ли в Беду и волки зайцев не трогали! Царскую охоту в Уркарах пропустили. Погоню встретили на перевале. Вынудили уйти.

– И что боярин? Пытался вернуться к своим?

– Нет, господар.

– Ясно…

Сперва Гволкхмэй трепетал отмщения каторжан. Потом – Гайдияровой опалы. Тех, кто бросает вождей, праведные по головкам не гладят.

– А после к нему, на край болот, стал народишко собираться.

Да кабы не те самые варнаки, малость присмиревшие с голодухи. Начал боярин гордо похаживать, властно поглядывать. Забыв жену, второго сына прижил с чернавкой.

Вести из внешнего мира Уркараха достигали неспешно… Наконец доползло, пережёванное десятком чужих уст: объявился молодой царевич Эрелис. Да не один, а с сестрой.

– Вот тут боярин сказал: у Эрелиса товар есть, у меня – купец. Пора жениховские дары припасать.

– Ишь голову задрал, – фыркнула Ильгра. – Шапка не свалится ли?

Гуляй возразил:

– Так и Андархайне украинами не разбрасываться. Радуйся, если могущественный жених удел принесёт.

– Могущественный!

– А то получше для нашей девочки не найдут!

– Боярыня сынку небось уже рубашек нашила?

Скоротеча запнулся:

– Нету доброй боярыни…

– Умерла? Родами небось?

Невяничек зримо поскучнел. Посмотрел на север. Уставился на свою правую лыжу.

– Ушла боярыня. Изобидел муж, не снесла. В топях след оборвался.

Сеггар смотрел очень внимательно.

– Что задумался, чуваринко?

– Вопрошаниям твоим дивлюсь, господар.

– Я должен всё знать о недруге, на которого людей поведу.

– Страшно, – сказал вдруг Невяничек.

– Чего страшно? Стрельцов боярских?

– Когда братья на братьев…

Сеггар помолчал немного, потом сказал:

– Если, говоришь, в вашем заглушье про меня слышали… небось знаете: я всегда стараюсь миром дело решить.

Ильгра покосилась на Гуляя, поймала ответный взгляд.

«Особенно как с Окаянным тогда, на берегу…»

«До крови, чай, не дошло. На любки побаловались».

«Ну да. А кто рёбра до сих пор бережёт?»

– Мы и надеялись, вдруг да твоего имени хватит. Только боярин раньше успел. Того воеводу позвал.

Гуляй засопел, свалился в хвост вереницы. Там грустно тянулись отроки, впряжённые в сани. Гуляй зарычал на них:

– Мы витяжеству смену искали! А тут что? Девки визгопряхи, ленивицы, белоручки!

Вчерашние кощеи ещё не проросли в дружине узами духа и крови. Поношений боялись хуже, чем грядущего боя. Из-под кайков злее полетел снег.

– Вот был Незамайка, вам не чета, – без снисхождения корил обоих Гуляй. – Отроком ходил, из кожи лез! Потому героем поднялся!

Ребята помалкивали. Витязь наверняка привирал. Незамайка! Грозный, неприступный! Отроком ходил, как они?.. Быть не может. Такие не приходят из деревень. Таких рожают под воеводским щитом, пуповину режут на самой меткой стреле…

– В гусли играл – душа обмирала! – продолжал Гуляй. – Зверь и птица заслушивались! Люди словечка произнести не могли!

А вот это была правда сущая, бесподмесная. Незамайкины песни Дорожка и Крайша слышали сами. Видели, как стоял у костра, обласканный отсветами, а по струнам, по живой поличке разбегались огненные ручьи. Под те-то песни друзья и дали обет: живы останемся – воеводе большим поклоном ударим!

– Зрят Боги на лучших, – переговаривались витязи.

– Буря идёт…

– Зрят Боги. Ведут путями земными.

– Мы притчу видим, встречу, невстречу. А на деле – всё замысел!

– Вот и Космохвост случаю не верил.

– Отколь буря, чуваринко?

– С ло́шей страны. Сиверит. Облаки темны. Берды пушатся…

Горы с северной стороны действительно как будто курились. Позади громоздилась синяя тьма.

– У Богов без нас забот полон рот. Небушко латать, звёзды частые на места приколачивать.

– Стену крепить меж Исподним миром и здешним.

– А наши дела Космохвост незримою рукой направляет.

– Харлан сказывал, орлёнок для домашней божницы образ источит.

– Чтоб стоял одесную Бога Грозы.

– Вчетвером вспоминают…

– Вели, господар, шагу додати. Постичь безбедности!

Многолетний снег почти сгладил отлогие холмы и распадки. По бедовнику было видно далеко во все стороны, до сумрачного небоската. Пустую равнину нарушали горелые костяки разрозненных гор, островерхие, как шишаки великанов. Огненный вал, катившийся с юга, содрал земляную плоть, но расшибся о каменное упорство. Позади останцов тянулись островки спасённого леса.

Разговоры между витязями помалу затихли. Походники бежали за Невяничком, спеша к обещанному укрытию. Бури, что приходят с Кияна, понятны, как дружеский хлопок по спине. А вот если принимается дуть с севера и востока, держи ухо востро. Сметённые зеленцы, погубленные деревни, замёрзшие поезда…

Скоротеча остановился перед нагромождением скал. Сбросил ирты, обнажил голову. Разметал руки по камню, будто обнял. Принялся счищать покров белой кухты, бормоча на своём языке:

– Храбар прадеда… Не одустай, помогни.

Под рукавицами проявилось выбитое в четверть плоти: воин, победно вскинувший два меча. Сеггар первым снял тёплый куколь, сдвинул повязку. Дружина кланялась незнакомой святыне, следуя примеру вождя.

Невяничек выпростал десницу, отдал каменному предку толику живой гревы. Шагнул вправо… и вдруг саданул в скалу плечом. Да так, что Ильгра поморщилась, дёрнула головой. Однако парень хорошо знал, что творил. Рыхлая куржевень разлетелась, открывая проход.

– Ту ся сокрийем, господар…

Воины один за другим проникали в щель между скалами, затаскивали санки. Отрок Дорожка помедлил, любопытно разглядывая изваянного воина. Шёпотом спросил:

– Это что?..

– Крайпуташ, – ответила Ильгра. – Мнимая гробница возле дороги. Почесть герою, павшему далеко.

Дорожка по примеру старших тронул камень ладонью. Присмотрелся. Тёплые касания оплавили снег. Сделалось видно: воитель стоял вроде бы на мосту. Подробней разглядывать было недосуг. Крайша втолкнул друга в щель, влез сам. Гуляй поднял торчком разгруженные сани, перекрыл вход.

Югвейн плотней завернулся в плащ.

Кто мог ждать, что лютая стужа, давненько не позволявшая обходиться без тёплых рож, вдруг распотеет? Да мимо времени, да против всяких примет! И откуда же нанесло волну нечаянного тепла? Добро бы с Кияна, из мокрого угла… а то ж с севера. Оттуда, где, как все хорошо знают, последнее тепло перевелось ещё при Первоцаре.

Знамение предивное.

Шепоток свыше.

Ещё понять бы – о чём.

По мере того как редела тьма, серые зубцы ледников наливались светящейся бирюзой. Половину ночи за долиной гремела битва. Сырой ветер ломился в ледяные бойницы, падал, отброшенный, вновь бросался на приступ. Земная тяга рушила подточенные башни, безжалостно свергала в расселину. Пар из глубины валил вдвое гуще обыкновенного.

Воевода Вейлин ещё не решил, хорошо это или плохо.

– Близко не подпускать! – в который раз повторял он охотникам. – Дружина рукопашной искать будет, а нам незачем!

Голос молодого боярина Кайдена сипел, потеряв звучность, воспалённые глаза блестели, как у больного. Он их с вечера не смыкал. И никому сомкнуть не позволил. Расставлял стрельцов то так, то иначе. Каждый лук саморучно по три раза проверил. В каждом колчане стрелы счёл…

– Идут!.. – заполошно крикнул кайденич, сидевший меж капельников.

Все бросились смотреть, Вейлин с Югвейном вперёд всех. Далеко внизу, где ещё мрели сумерки, ползла тёмная муравьиная вереница. Дружина Сеггара Неуступа одолевала первый локоть дороги, начиная путь к перевалу.

В узкой трубе подскального хода стало людно и шумно. Стрельцы кинулись по заранее определённым местам, многие налячивали тетивы. Хотя они-то уж знали, насколько долог подъём.

– Где поморник ни летал, а ястребиных когтей не минует, – пробормотал Вейлин. Зубы судорожно стукнули от волнения. Он крикнул: – Засадчики! Пошли живо на место!

В сотне шагов над дорогой ещё вчера подсекли огромные глыбы. Выбить клинья – и гремящий обвал запрёт сеггаровичам отступление. А спереди полетят злые, частые, меткие стрелы. Всё выйдет даже лучше, чем тогда во дворе. Нет здесь кречатни с её отшибливой стенкой. Справа скалы, слева обрыв!

Двое, назначенные в засаду, отозвались неохотно. Мало ли что глыбам после бури взбредёт. Тронутся, поползут – косточек для погребения не найдёшь.

– Живо мне, говорю!

С руки Вейлина метал искры родовой перстень. Самогранничек пламень-камня на пальце вчерашнего меньшедомка смотрелся ещё непривычно. Однако люди уже заметили – ладно сел перстень, не свалится, не померкнет. Полыхнёт, опалит!

Парни надвинули шапки, без слова потянулись узкой тропкой наверх. Зацокали, отдаляясь, подвязанные к валенкам шипы-ледоступы.

Вейлин дёрнулся вслед. Уже беспокоился, крепко ли двое запомнили, по которому зыку выбивать клинья.

Югвейн только вздыхал про себя, глядя на молодого вождя. Вейлин порывался быть в трёх местах одновременно. Грозно повторял каждый приказ, а то вдруг не послушают. Трудно это – на ходу привыкать к доставшейся власти. Ничего. Привыкнет. Если время у него будет.

Когда Вейлин остановился передохнуть, испить горячего взвару, Югвейн сказал ему:

– Может, всё же позволишь, боярин, мне мирное слово с воеводою молвить?

Тихо сказал, чтобы не слыхал никто из стрельцов. Вейлин вспыхнул:

– О чём? Кайден за Кайдена мстить убоялся, замирения просит?

– Неуступ твоей крови не проливал…

– Неуступ сюда борзым ходом спешит, и чуваришко с ним. О чём ещё рассуждать?

Никто не величал Югвейна райцей, потому что боярам Кайденам до праведных было как до небес, однако служба у начального сокольника была сходная. Давать тяжкие советы, высказывать неуютную правду. Он понял, что хлопочет вотще, и всё же не сдался:

– Пока тетивы молчат, слову место найдётся…

– Какому слову? Мне его с поклонами пропустить, чтоб лесной не́люд возглавил?

За долиной начал медленно падать громадный ледяной столп. До него было не меньше версты, треск и гром ещё не достигли слуха, отчего падение казалось стократ величественней и страшней. Мгновение назад башня высилась неколебимо, но вот основание чуть просело, посунулось – и всё, и пошла, и нет силы, чтоб удержала. Югвейн не сподобился видеть, как рушились каменные замки в Беду, но, наверно, было похоже. Кренясь, башня увлекла сопредельные прясла – и вот уже голубой столп, разбитый трещинами, утерял самость, взорвался глыбами величиной с избу, те хлынули вниз, невесомо отскакивая, крошась…

Грохот ударил осязаемо плотной волной, ввергая в ничтожество. Исчезли все мысли, кроме одной: вот он, последний конец! Горы толкаются, над долиной плечи смыкают…

Когда Боги шепчут, люди падают ниц.

…Отличив наконец утихающие громы от боя крови в ушах, Югвейн кое-как поднялся с колен. И увидел: молодой Кайден пусть с трудом, но устоял. Вот что значит добрая старинная кровь.

Вдруг да и выдюжит чадо Гволкхмэево противу Неуступа?

– Это мне знак! – громким голосом проговорил Вейлин. – Не умел поморник ястреба щипать!

Югвейн всё же заметил:

– Неуступова дружина Царской у людей прозвалась. Я сам слышал, он от праведного Эрелиса зова ждёт на служение. Славный батюшка твой к тем же ступеням желал подходы разведать. Лепо ли станется…

Вейлин сказал, как отсёк:

– Пока шегардайского наследника увенчают, горы с долинами снегом заровняет.

И так блеснул глазами в красных прожилках, что начальному сокольнику расхотелось рот открывать. Однако пришлось. Лучше кулаком получить за то, что советовал, нежели за то, что смолчал.

– Твой батюшка мечтал дары поднести…

– И я поднесу. Оружие к ногам метну, то самое, что ещё на Ойдрига дерзали поднять. А сверху – головы окаяничей, презревших царскую службу. А певец песню нам сложит, как Царская за честь праведных встала! Окаяничей в прах изрубила да сама полегла!

Югвейн вспомнил гусляра окаяничей. Глаза, белые от изумления, обиды, боли, неверия. В руках разбитые гусли… Песня, что Облак боярину нёс, в тех гуслях умерла нерождённая. И белый сокол второй раз погиб. Растоптали гогону, по пёрышку разнесли. Кто теперь для Вейлина прекрасные слова обретёт? Ничего… сыщется…

Может, тот игрец, как его? – Галуха – ещё перемогается у причалов. Послать за ним, пока он с голоду вагуды не продал?

– Посматривай!

– Посматриваю, господин…

Дозорный, выставленный следить за дорогой, то и дело совался меж капельниками, держась за верёвочную петлю. Внизу было смутно. Щелья дышала густым паром, пеленавшим то один, то другой локоть подъёма. Тяжёлые клубы мешкали подниматься, сползаясь в настоящую тучу. Сеггаровичей нигде не было. Нешто примерещились?

Воинское шествие видело полсотни глаз.

– Идут ли?

– Нейдут, господин…

Было тревожно.

Страшен сильный враг. Враг невидимый страшнее стократ.

Югвейн пытался прикинуть ход времени, соображая, где и когда появится Царская. Начальный сокольник шёл с окаяничами от самого устья. Какова Царская, если сравнивать? Быстрей? Медлительней?..

За долиной низверглась одинокая глыба, сбитая с равновесия предыдущим обвалом. Эхо падения раскатилось громыхающим хохотом.

Югвейн осенил себя знаком Огня:

– Молюсь, боярин, да сбудется по твоему замышлению…

…А ведь может получиться. Взабыль. Ход под нависшими скалами вчера ещё разгородила стена, похожая на торос. Толстая, белая, ухи́ченная крепким льдом. С уклоном наружу. С приступками и зубцами, удобными для стрельцов. С узким прораном, чтобы сеггаровичи нарушили строй.

Всё ровно так, как советовал Сиге Окаянный, испустивший дух за болотом, в грязной лачуге.

Вейлин отмолвил примирительно:

– С окаяничами батюшка справился. И я не удам! Плох ястреб, которого поморник с места собьёт! А после, без помехи, чуваров…

Югвейн не отважился усомниться. Хотя стоило бы. Над воротами крепости, на остром колу, торчала русоволосая голова. Единственная. Прочие сберегла на плечах удивительная смекалка вождя. Девки доныне шарахались от потёков в чёрных воротах: дружина уходила, точно стадо лосей, коим ловкие волки порвали на ногах жилы. Полумёртвые, истёкшие кровью, но… вырвались же. А на что эти люди способны, даже умирая, показал тот же Смешко. Думай крепче, молодой боярин. Надейся…

– Посматривай там!

– Посматриваю, господин…

– Только до ближнего боя не допускать, – повторял Вейлин как заклинание. – Не дело ястребам с медведями обниматься! – И возвысил голос: – Все слышали?

Слышали все. И понимали, хотя живых медведей мало кто видел. Грудь на грудь против витязей – сразу смерть. Из всей рати боярской у одного Вейлина был кое-какой железный доспех. Отцовский. Едва ли не впервые надетый. Вейлину было в нём непривычно и неудобно. Но лучше тяготиться кованым нагрудником и шлемом, не желавшим поворачиваться с головой, чем довольствоваться, как остальные, бляхами, нашитыми на кафтаны. У Югвейна и старшин бляхи были железные, у младших сокольников – кожаные.

Югвейн прислушался к весомому объятию кольчуги, купленной в Устье. Что довелось унаследовать с нею от ялмаковича, павшего возле Сечи? Удачу или невстречу?..

Пар, извергаемый щельей, временами вторгался в подскальный ход, потом отползал. Где-то наверху тосковали в сыром тумане засадчики. Ждали рожка. Кайденичи шушукались, подходили за сбитнем. Вейлин присел заново перебрать стрелы в колчане. Сплошь бронебойки с железками, как гранёные шилья. Искать плоть в щёлках броней, заглядывать под кованые дуги наглазий… Меткостью Вейлин не уступал почившему батюшке. Только старый Гволкхмэй когда-то глотнул зелёной извини и с того ослеп, а Вейлин был зорок и бодр. Все его стрельные перья были на́свеже поваплены красным. Белый лепесток сохранила лишь та, что вырезали из мёртвого Смешки. И ещё другая стрела лежала отдельно. Смешкина, испоровшая батюшку. Вейлин держал под рукой обе. Для Сеггара. На случай, если воевода не свалится от одной.

…Может, дружина успела незримо миновать засадчиков? Может, давно пора трубить в рог?..

– Бодрился поморник, а всё до ястреба далеко, – бормотал Вейлин.

По склону гуляли вихри, каких Югвейн доселе не видел. Они разрывали и сплачивали серо-белые клубы, воздвигали и рушили образы, полные смысла. Начальный сокольник засмотрелся на крутящиеся столбы. К небу шествовали тени давно сгинувших великанов. Югвейн не сразу повернул голову на чей-то сдавленный то ли вздох, то ли всхлип.

…А когда посмотрел…

С дороги перед началом подскального хода сползал клок густой тучи, потерянный унёсшейся бурей. Оттуда, из редеющей пелены, на кайденичей в невозможном беззвучии наступала дружина. Боевым клином, при полном доспехе, с оружием наголо. Вилось над шлемами знамя, вынутое из чехла. Осеняло витязей серыми крыльями морской птицы, а может, царского симурана. А в самом челе клина шагал воевода. С длинным косарём, изготовленным к замаху. В неуязвимой броне. Железное изваяние, ожившее для битвы.

Никто не кликнул, не свистнул…

Вейлин, собиравшийся вдругорядь ну́кнуть дозорного, будто обмер. Медленно-медленно тянул одну руку к споло́шному рогу, другую за луком и стрелами. Не мог внятно мыслить, не умел решить, что первей надобно. Заворожённо смотрел на Сеггаров меч…

Югвейн увидел, как едет по верёвке дозорный… скользит и соскальзывает…

Страшный вопль из-за края плеснул холодной водой.

Очнувшийся Вейлин подхватил стрелы, обнаружил, что лук не налячен, судорожно перегнул тугую кибить…

Югвейн бросился мимо боярина. Прижал к губам рог. Позыв раздался не пойми какой, вовсе не тот, о коем сговаривались. Вняли засадчики? Радеют?.. Глубоко внутри Югвейн понимал: нет разницы.

Уже нет.

Всё катилось не так, как замышляли.

Пока метались стрельцы, пока толкали друг дружку, сеггаровичи продолжали идти. Клином, сдвинув щиты. Югвейну безумно подумалось: а если выбежать перед ними… попытаться слово сказать…

Вейлин выстрелил.

В Сеггара, как мечтал.

Шагов с двадцати.

Совсем не той стрелой, но уж какую нашарил.

Движение косаря увело визжащее железко вверх, в каменный свод.

– Хар-р-га!

Это, поди, не окаяничей, пришедших с гуслями и беседой, в пустом дворе на выбор стрелять… За щитами ответным созвучием пропели струны-тетивы. Начали погребальную песнь. Рядом запрокинулся алый кафтан. Югвейн уставился, не узнавая лица. Видел лишь пернатое древко, выросшее посреди лба. Ещё два алых клочка, пригибаясь, порскнули мимо, взадь.

– Стой!.. – крикнул Югвейн и сам себя не услышал.

Знамя, которым Вейлин хотел кутать ноги батюшке на погребальном костре, неотвратимо плыло вперёд.

– Хар-р-га!

Латный клин ткнулся в узкий проход, где по мысли молодого боярина был обязан сломаться. Царская даже не сбавила шага. Взмах!.. Страшный косарь просвистел, как колун. Разом снёс полсажени льда. Несколько секир довершили пролом, алкая настоящего дела. Мозжить плоть! Не ледяные белые брызги метать – кропить горячим багрянцем!

Кругом Вейлина всё же сплотился десяток соратников. Самых верных, а может, не гораздых понять, что едва начавшийся бой был проигран. Руки заученно хватали из колчанов стрелу за стрелой, но железки ломались на кованой чешуе Сеггара, вязли в щитах. Не могли ничего найти под кожаными налатниками, крашенными червецом.

Пройдя защитный торос, клин распахнул крылья от капельников до стены. Оскалился лезвиями рогатин. Голос Сеггара породил хрипатое эхо:

– За кровь окаяничей, за раны брата нашего Сиге!

Туча позади дружины вдруг пошла волнами, взвыла на два нелюдских голоса. Так кричат, когда под ногами рушится твердь. Перевал качнуло, пошёл рокочущий гул, надолго похоронивший все возгласы. Это засадчики услыхали рожок и сбили подпоры, но перестарались. Или просто кон пришёл неминучий. Разбуженная гора заворочалась под многолетним ледяным спудом. Вправду повела плечиком, избавляясь от лишнего.

Сбросила какое там вежу крепостную – целый город с теремами, слободками и кремлём…

С двумя жителями.

Сеггаровичи ухом не повели. Однажды к ним пришло на выручку море. Теперь, по подсказке небес, замолвила словечко земля.

Из-под щитной стены вытекла струйка серебристой позёмки. С неистовым смехом прянула к Вейлину. Оборотилась то ли волчицей, то ли бешеной девкой при долгой белой косе, при двух кулачных топориках.

Увидеть её Вейлин увидел. Осмыслить – времени не хватило. Ни удивиться, ни стрелой взять, ни кибитью с горя огреть. Хлестнула тетива, рассечённая пронёсшимся срезнем. Плечи мощного лука вымахнули вперёд, хрустнули, изломились с разгона. Пала наземь бесполезная рукоять. На ней медленно ослабила хватку пясть, разлучённая с локотницей. Мёртвый Вейлин ещё стоял, в десять ран брызжа кровью и не понимая, что умер, а два проворных топорика в тонких руках уже мчались дальше, полосуя весёлой чертой, одним вьющимся резом смертных письмён.

Как свалился Гволкхмэев сын, Югвейн не видел. Узрев самое начало расправы, он испытал даже не страх, тут было иное. Его просто смело, подняло и помчало. Ноги обрели собственный разум, взялись спасать глупую голову. Щербатая тропа пролегла скатертью. Кайденич бежал, не чуя веса кольчуги. Обгонял тех, кого недавно тщился остановить.

Вослед тягунам летели стрелы и поношения. Югвейн мог поклясться: ему вспоминали Пропадиху и то, как ловецкая рать не пошла на выручку Гайдияру. Лёгкие рвались в груди, сердце выпрыгивало из горла. Царские стреляли не часто, но беспощадно. Алые кафтаны один за другим посовывались наземь, пока уцелевшие не вбежали за поворот.

Тут начальный сокольник рухнул врастяжку, хоть ярость сеггаровичей и миновала его. Грудь стонала надсадой, в глаза текло, одежда липла к телу, как в мыльне. Полверсты с перевала вычерпали больше иного дня на охоте. Всё же страх подгонял. До крепости с её надёжными стенами ещё бежать и бежать, а лютые царские – вот они. Высунься посмотреть, больше ничего не увидишь.

Где-то высоко, там, где на Громовом Седле ворочалась туча, Югвейна решили поторопить. В поворот, казавшийся безопасным, влетела стрела. Не чудом влетела, не прихотью ветровых струй. Кто-то, владевший луком на посрамление Кайденам, уметил в нависшую скалу. Так, чтобы стрела, вильнув, пошла за по́гиб дороги. Лишний раз пугнула бегущих, а повезёт – кого-нибудь пригвоздила.

Это почти удалось. Стрела звякнула в шаге от головы Югвейна. Лицо больно посекло осколками льда. Древко лопнуло от силы удара. Кайденич узнал красные перья, взятые из боярского колчана.

Тело, мгновение назад ни на что не способное, вновь собственной волей вскочило, ринулось дальше. Крепость! Там Царская остановится. Там незлобивый Воган станет боярином. Он с окаяничами дружил. За что мальчонку карать? Сеггар не больно падок на золото, но почётный выкуп вряд ли отвергнет. А там Вогану и родовой перстень отдаст…

Гволкхмэй Кайден любил слушать сказ, где с Пропадихи он уходил торжествуя. Кажется, он и сам в это верил. Глядишь, через годик появится новая песня. О смелой гибели Вейлина в победном бою. О мирном возвышении третьего сына. О славе Кайденов…

Тепло – главнейшая роскошь на свете. Оценишь, второй десяток лет по снегу топчась…

Глупое тело радуется греву, даже если сердце заходится от бессилия и бесчестья.

– Матушка, дай ручку белую поцелую…

– Братцы…

– Воевода как? Дышит ещё?

– Что за Опасный сюда идёт?

– Опять дикомыты?

– Мама…

В общинном доме рдели глиняные жаровни. Облак сидел под стеной, положив у ноги разбитые гусли. Срезень кайденича смертельно ранил вагуду. Разорвал буковый лежень, покинул шпеньки болтаться на струнах. Вершок бы туда или сюда, в окрылок, в тонкую поличку – и голова Облака торчала бы подле Смешкиной. А так остался живой и ходячий, как имя велело. Только шкуру на брюхе распахало, и та подсохла сама.

Незаслуженное везение жгло горечью.

– Ко има шаргарепа? – слышалась рядом чуждая речь.

– Поново крвина! Додай пепео.

– Ако га не затворим…

Речи лекарок были малопонятными, но тревожными. С жаровен восходили сизые струйки, обтекали рыбацкие сети, развешанные наверху. Смрадец горелой плоти почти рассеялся, побеждённый запахами сухих трав, мороженых ягод, растёртой в кашицу хвои, ещё чего-то едкого, земляного. Женщины тенями скользили вдоль длинных лавок, склонялись то к одному витязю, то к другому.

– Овай се да искрвави, ако не затворим.

– Нече умрети, не дозволимо…

Дети носили светильники, налитые зелёной извинью. Утаскивали стирать кровавые тряпки. Подавали туески и горшочки, ныряли в погреб за маленькими склянками, тусклыми от пыли. «Золота-серебра там негусто, – вспомнил Облак, – а вот зелейщики знатные…»

В углу шамкали, препирались два белых деда:

– Заборавали име его, говнари. А снажного роду быо…

– Да ли си ти, годинаричек, при памети чистой? Обычен човьек быо. Духом ратницким се узвысил! Сам же име одбио, в ознак храбрости пречашнего льуду!

Это они спорили о ком-то полузабытом, то ли знатном, то ли незнатном.

Мужи, парни, отчаянные девки – все торчали снаружи. По засадам, по разведам, ближним и дальним. Осталась мелюзга, помогавшая лекаркам, да совсем бессильные «годинары». И даже те сидели при деле. Теребили ветошь на жгутики, на закладки для ран.

Облака, не спавшего вторые сутки, утешала, баюкала старческая воркотня. Всё хорошо в доме, где ворчат старики…

…Сглазил!!!

Тревожно скрипнула дверь… Из сеней явилась спина в заиндевелом кожухе. Резкие голоса с той стороны… Облак мгновенно вскочил, выхватывая клинок. «Кайденичи! Беспомощных пришли добирать!»

Он увидел почти наяву, как врываются боярские люди, но вдруг в сенях засмеялись. Двое парней, сплетя руки накрест, внесли третьего. С шутками-прибаутками усадили на лавку. Покрыли одеялом лишённые хождения ноги. Поставили берестяной короб, непривычно зау́женный книзу.

Облак спрятал меч, сел на прежнее место. Какие кайденичи?.. В деревне стояла дружина молодых дикомытов. Суровые, сплошь безусые парни звались по-северному – калашниками. Эти витяжествовали без шуток. Прямо с похода кинулись воевать – и ведь поспели выдернуть окаяничей из-под стрел и ножей. Живо урядили оборону всей круговеньки. Возглавили небогатую деревенскую рать… Они ещё и говорили на языке, хорошо понятном чуварам. Влюблённая ребятня ходила хвостом, девки глаз не сводили.

…Облак ждал насмешек, но никто смеяться не стал. Сами ещё вчера на каждый шорох кидались.

Безногий снял с короба крышку. Извлёк, поставил меж коленей вагуду, каких Облак прежде не видел.

Словно бы толстый маленький лук, согнутый в предельном усилии, унизанный дюжиной блестящих тетивок…

Гусляр сглотнул, отвернулся. «Это я во всём виноват. Изругал правду певческого наития. Сочинял для Кайдена, а чуял ведь, что гогона с душком…»

Молодой чувар не торопился играть. Придирчиво перебирал струны. А ну как голоса растеряли, мчавшись в саночках из соседней деревни?

«Я же слова плести умел. К звукам вещим подхождение знал… Что ослепило? К почести потянулся? Боярину петь – это не на грельнике у саней. А милостью Кайдена, глядишь, довелось бы и у престола погудить-позвенеть…»

Стало тошно.

Калека обнял крутую спинку вагуды. Решительней тронул пальцами струны, закрыл глаза.

Он не красовался голосом, просто вплетал его в общий тихий гул.

Ещё один звук, говоривший о мире под крышей, о том, что всё хорошо…

Снова бухнула дверь – гулко, торопливо, заставив всех оглянуться. Растрёпанный отрок вылетел на середину, воздел руки, заскакал с криком:

– Кайденичи с превоя беже! Неки крвави!..

Он прыгал и плясал от восторга. Кажется, это был Раченя, тот, что бегал на восток и привёл дикомытов. Стало тихо, потом загомонили все разом, вагуда отозвалась радостным перебором. Прорезался женский голос, он звенел скорбью:

– Вейлин… видео сам?

– Ние, майка.

Облак опустил веки, накрытый внезапным изнеможением. Причина бегству кайденичей с перевала могла быть только одна. У Громового Седла объявилась дружина. И задала сокольникам лютую трёпку. Чувары, умевшие говорить с симуранами, называли воеводу-победоносца Опасным. Никто из окаяничей такого не знал.

– Веселей, братья! Найм идём расторгать, – хрипло, слабо раздалось рядом. Облак вскинулся, вздрогнув от боли под натянувшимся струпом. – Отеческий щит свежей кровью умоем, рукобитье сотрём…

Сиге Окаянный возился на лавке, сбрасывал одеяло. Гусляра легко уклюнула единственная стрела, воевода принял их несколько. Самой скверной была рана в живот. Лекарки только головой качали. Опоив Сиге до беспамятства маковым молоком, не без труда нашли наконечник. Потом долго резали, промывали, сшивали что-то внутри…

Облак поменялся бы с ним местами, если бы мог.

– В поле чистом гулять… Ломай кречатню! Смешко, зачем отстал?!

Воевода мотал головой, тёр кулаком глаз. На впалом брюхе печатью ястребиной ёми выделялись едва подсохшие швы. Бугрились стежки́, выложенные волоконцами от козьих кишок. Из сплетения швов торчала нитяная виту́шка, стекавшая кровяной пасокой. Облак поспешно схватил друга за плечи, прижал к лавке, возбраняя движение. За такое самоуправство Окаянный совсем недавно любого до земли бы нагнул. Теперь – дрожал, не мог толком руку поднять.

«Что ж ты, Сиге? Ведь клялся отцу, меч принимая: никаких дел с почётом! Старца пожалел? Или доказать решил, с кем честь рода, а с кем лишь имя пустое…»

– Смешко! Смешко где?.. Не бросим его!

К ним уже шла лекарка, чище других говорившая по-андархски.

Облаку взга́дило. Тетивы, смирившие тугую кибить, дрожали чем-то огромным, звёздным, невыразимым. Такие струны не вынесешь на бранное поле, а если уж вынесешь, то на последний бой, смертный. И голос парнишки был похож на голос Крыла. Нет. Не так. Крыло девкам уши румянил, великой славы искал.

«А я? Чем лучше?»

Ещё вспомнились ручные лебеди чуваров. Кайденичи ввадились их подманивать хлебом… На пирах подавать…

– Смешку… Смешку не бросим…

Под женскими ладонями воевода притих, застучал зубами. Взгляд стал проясняться.

Лекарка ощупала воздух над его швами.

– Как ты?

Мягкий голос, лицо красивое, моложавое, с горькими складочками у рта. Воевода вздохнул, помолчал, тихо ответил:

– Рука болит.

Облак знал про десницу воеводы. Вот, значит, о чём предупреждала вещая кровь. Послушать бы её, пока время было.

Лекарка нахмурилась, ближе поднесла зелёный огонёк:

– Дай глаз посмотрю.

У него блестела щека от липких слёз из-под века. Он отмахнулся:

– Соринка малая… проморгаюсь… других лечи.

– Ну тебя, Сиге, – повернул голову витязь неподалёку. – Взялся с бабами спорить! У них языки – веники, куда ни завались, повсюду достанут!

Женщина улыбнулась.

– Не слушай болтунов, величавушка, – прошептал Окаянный. Попытался отвести её руку с чашкой. – Моим отдай… Стерплю…

Гусляр нашарил у пояса оберег, с облегчением сжал, творя хвалу Небесам. Воеводе исправно давали пить. Добрый знак. Тем, у кого порваны кишки, позволяют лишь сосать влажную ткань. А потом, всего чаще, уносят на погребальный костёр.

– Стерпишь, – кивнула женщина. – Мне видеть надо, каково швы стоят.

Облак сунул ладонь под затылок воеводы, приподнял мокрую тяжёлую голову. Сиге жадно опорожнил чашку, хотел что-то сказать, но внятного сло́ва не выговорил. Обмяк, задышал ровно и глубоко.

– Ие́лушка, дитятко, – тихо позвала лекарка. Пояснила Облаку: – То дочерь моя. Дар у ней глаза врачевать, рука лёгкая.

Подбежала отроковица, по виду – полугодьё, кукол нянчить. Склонилась над Сиге, оттянула веко… Облак заново померк. Стрельное древко, пойманное мечом, не соринку покинуло у воеводы в глазу, само яблоко пропороло.

Тут же явился ларчик с узкими блестящими ножичками, с крохотными загнутыми иголками…

Старцы, давно пережившие суетное, непонятно спорили о делах минувших веков:

– Прадедови решили да овде останем… не одлазимо!

– Решили? Останем? На прелаз заказнили!

«Кто опоздал? На какую переправу?..» Облак очень боялся задремать и, проснувшись, не застать побратима живым. Он пересел, чтобы не мешать лекаркам. Бедром зацепил разбитые гусли. Ни гула, ни вздоха… щепа для печки. «Может, мне вместе с гуслями имя певческое сложить? Облак, тьфу! Возревновал Крылу уподобиться…»

Раненый витязь, неловко приподнявшись на локте, смотрел, как корпела юная лекарка над распяленным глазом воеводы.

– У тебя, красёнушка, персточки тонюсеньки, по ним и вся снасть…

Девка отозвалась, не отрываясь от работы:

– То древнее сребро… Пречашние ковали.

Подошёл молодой дикомыт, стал с любопытством смотреть. Он сам был кривой, его звали Мозолик.

– А ныне что? – спросил окаянич.

– Не умеем…

– У нас кузнец есть, – похвастался дикомыт. – Дядя Синява Комар. Баба Корениха куклы воинские шьёт, он тем куклам справу исто́чит. Мечи с мизинец, а режут! Совладает, поди, с серебром вашим.

– Тебя тоже так сшивали, Мозолик?

– Не… Мазью мазали, песни пели целебные.

«Песни целебные…» Облак взял беспомощную руку Сиге, приник лицом, чтобы чувствовать трепет боевой жилки. Прикрыл веки. Совсем ненадолго… просто передохнуть…

Ему бесконечно снился последний стон гуслей, рассевшихся под стрелой. Калёная полоса, обжёгшая бок. Перья над плечом упавшего Смешки, его немой зов: «Кречатня, Сиге, кречатня…» Голоса то ли струн, то ли тетив, мечущиеся пятна лиц… Гора, утыканная скорбными пнями… переправа, к которой вот-вот не станет пути… белые тени, соткавшиеся из метели…

…Прошло всего лишь мгновение. Облак подхватился, как от толчка. В ужасе повернулся к Окаянному. Измученный Сиге тихонько лежал под меховым одеялом, половину лица скрывала повязка, которой не было раньше. Облак выдохнул, потёр ладонями лицо. Поднял взгляд…

Увидел Сеггара Неуступа.

Сеггар стоял в домашней стёганой безрукавке, мял в кулаке бороду и тоже смотрел на Окаянного, молча, горестно. Он был не один, а с дикомытским вождём, Гаркой. Северянин держался очень почтительно. Сеггар с ним – как с равным. Воеводы заметили взгляд гусляра, разом кивнули ему.

Облак вдруг судорожно вздохнул… уткнулся в колени лицом. Коленям стало мокро и горячо. Седая вершина могучей горы. Лебединые крылья над молодым лесом. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо…

…Это был его любимый сон. Тот самый, что с возрастом навещает всё реже. Ты каждый раз вспоминаешь, что уже видел его, и с ликованием восклицаешь: «Сколько снилось – а вот теперь наяву!»

Потом обидно просыпаешься, и гаснет, и затягивается привычной вещественностью отблеск какой-то другой, несбывшейся жизни… какого-то иного тебя…

Он всё-таки прошёл по руслу ручья, вытекавшего из-под снежной громады. Как прошёл – не помнил, но это было не важно. Ему удалось, он стоял в ледяной пещере, среди переливчатых граней и скачущих изломанных бликов. Откуда брался свет, дробившийся в гладком льду? Югвейн не задумывался. Дальняя стена была каменной, там истекала, сочилась, прозрачным полотном дрожала вода. Собиралась в глубокое озерцо на полу, убегала ледяным жерлом.

«Сколько снилось – и вот!..»

Ибо это была сущая, несомненная явь. В миг победного любования сон всегда обрывался. Но не теперь.

Игрой ледяных радуг хотелось бесконечно лакомить взгляд, вот только холод, застоявшийся в недрах, напоминал: эта краса не для человеческих глаз. Посчастливилось, посмотрел немного – и будет.

Югвейн вздрогнул, запоздало вспомнив, что не поднёс уважительного куска хозяину недр.

«Прости, батюшка… попотчую вдругорядь…»

Вслух сказал или подумал? Эхо шёпотами разбежалось по закоулкам. Югвейн зябко поёжился и зашагал вон руслом ручья.

Струи под ногами переговаривались, звенели, в их болтовне была голосница, были слова.

«Белые крылья… синее небо…»

И что-то ещё, но Югвейн не мог разобрать. Вода обнимала сапоги, поднимаясь всё выше. Понемногу это начало тревожить, кайденич припустился бегом.

Ледяное жерло не знало конца, на ногах висели вериги, но бешеное усилие всё одолело. Впереди разрастался пасмурный, спасительный свет. Югвейн, задыхаясь, выскочил на заснеженный берег. Увидел крепость и поспешил к ней.

С полпути оглянулся. Ручей бурлил, пробивая новое русло по его следу.

Догонит и…

Любимый сон выворачивался страшной изнанкой.

Югвейн вбежал в крепость, не заметив двойных ворот. По круглому двору, свистя белыми крыльями, метались соколы-чегели.

«Боярич!»

Он сунулся в молодечную, где по приказу отца – пусть хоть чуть мужества наберётся! – обитал Воган, но младшего Кайдена там не было; ну конечно, по смерти боярина сын чернавки перебрался наверх, в покои около братниных…

«Боярич!»

Югвейн бросился к лестнице. Навстречу ему бежали сокольники. Вот тени стрелков, следом Вейлин, оставшийся на Громовом Седле… непогребённый Гволкхмэй, заждавшийся отмщения и почётной добычи…

Живые силились перескочить воду, лившуюся в ворота, мёртвые – одолеть вброд. Удачи не было никому. Тихий с виду поток прибрал всех. Один Смешко стоял во дворе, видевшем его славу. Улыбался, гладил слетевшихся, льнущих к нему чегелей, и мёртвая вода не касалась его.

«Боярич!»

Взлетев по всходу, Югвейн замолотил кулаками в двери покоев, а поток, посрамляя естество, тёк вверх, топил ступень за ступенью…

– Ну что, брат Смешко? – сказал суровый Гуляй. – Покажем говнарям, кто тут стрельцы?

За спиной витязя возносилась, текла к тучам Дымная Стена, впереди притаилась крепость. Запертая и тёмная. После разгрома на перевале кайденичи не показывались наружу. Калашники с отчаянными чуварами подползали под стены, но ничего не разведали.

Только приметили, что позорный кол с башенки над воротами успели убрать.

Ещё бы!

Против крепости стояли аж четыре знамени. Могучий поморник, вольнолюбивый чегель, отважный снегирь. И лебедь, простёрший белые крылья.

– Помогай, что ли, брат Смешко. Малость притомился я, по горам лазивши.

Страшный лук витязя, обманчиво лёгкий в руке, мало кому покорялся, кроме хозяина. Зато у Гуляя был – продолжением воли, овеществлённым выражением взгляда. Первый витязь держал две стрелы. Красную с белым пером, что Смешку убила. И простую серую, коей Смешко ответил. На обеих запеклась кровь.

Облак стоял с отроками, держал древко. Стыдливая троица, оставшаяся от гордой дружины. Младшие чада окаянские не смели глаз поднять от земли. Облак хоть кровь за вождя пролил, а они? У братского шатра прохлаждались, пока ловкие калашники обоих не сгребли. Со всем скарбом дружинным. Со знаменем.

Воевода их не срамил. Толку-то мальцов опалять, когда сам виновен горше других. «Наука впредь вам, – сказал тихо. – И мне…»

Гуляй смотрел на крепость, взгляд был очень спокойный. Ни гнева, ни жалости, ни возможности промаха. Царские вновь стояли клином, в полной броне. Пусть кайденичи, если смотрят, видят их точно такими, как на Громовом Седле. Ильгра куталась в плащ за спинами побратимов, тонкими пальцами ласкала топорики. Никто взабыль не ждал, чтобы осаждённые решились на рукопашную, но вдруг повезёт?

Гуляй насадил пяточки обеих стрел, Смешкину сверху. Зацепил тетиву колечным хватом, только ему кольцо было без надобности. Плечи лука пошли назад, воздух тонко заныл, не вынося напряжения. Ещё миг, и Гуляй разжал пальцы, сложенные затвором. Тетива взрезала ветер. Стрелы ушли бок о бок, очень отлого. Сила выстрела позволяла бить почти по прямой.

Канули в снежную пелену, волнами катившуюся с бедовника, пропали безвестно… Гуляй опустил лук. Удара не было слышно, но он знал: послание достигло Кайденовых домочадцев. И будет истолковано верно.

Хорошо слаженный деревянный дом стоит звонкий и голосистый. Приложи к стене звучащие гусли – и он запоёт весь, отзовётся каждым своим бревном, стропилиной, половицей…

Оттого резкий двойной удар в стену смотровой башенки раздался гулко и слышно. Так, что на пороге боярской ложницы вздрогнул нечаянный наследник Кайденов, и с ним первый сокольник.

– Что там, Югвейн?..

– Не знаю. Так стрела бьёт… стрелы.

Воган судорожно вцепился в волчий ковёр, глаза стали большими и круглыми:

– На приступ идут?..

Югвейн поспешил его успокоить:

– Мыслю, грамотку перекинули. Вставай, сын Кайдена, вздевай красный кафтан. Пора ответ отвечать, ряд рядить с Неуступом, уговор уговаривать.

Старого боярина всегда одевали двое уборных слуг. Молодой, нравный Вейлин холопами гнушался, а Вогана комнатная челядь признавать не спешила. Безлюдно стало в покоях, дурной знак. Так разбегаются от обречённых. «Вернётесь ещё. Ужо вам…» Югвейн бодро поднялся, поставил на ноги обмякшего хозяина. У самого вздрагивали поджилки, но отроку он этого не покажет. Воган схватил его за руку:

– Ты куда? Не ходи…

– Надо, боярин. Грамотку приму и вернусь.

Если слух не обманывал, мизинные сокольники уже вышли на боевой ход, поднялись к башне. Колупали дерево тесаком, глухо бранили крепко всевшие железки. Боялись новых стрел, трепетали изломать долетевшие, всматривались в пелену снега. Голоса звучали испуганно.

Когда Югвейн вышел на пятерь, ловцы толпились во дворике. Они что-то рассматривали. Заслышав шаги первого сокольника – подняли головы. Югвейн увидел пятна лиц, неживые и бескровные в зелёном свечении. Снедаемый тревогой, он испытал чувство падения. Невесомой и погибельной лёгкости, как на тропе с перевала, когда стрелы били о камни.

Люди, стоявшие внизу, все были чужими.

Те, кому он мог доверять, на кого мог опереться, остались с молодым Вейлином под Громовым Седлом. На него смотрели дети предавших царевича Гайдияра. Младшая родня варнаков Пропадихи, прибившихся к былым врагам. Хищная стая, чуткая на добычу и на опасность.

В голове тоненько зазвенело, под ногой дрогнула утлая жёрдочка сквозь пустоту. Югвейн придал голосу спокойную властность:

– Грамотку мне сюда.

– Нету грамотки, – ответил медленный голос. – Только стрелы нагие.

Югвейн увидел два древка. Одно простое, другое с боярским красным пером. Два железка в чёрной ржавчине крови. Воган зря возится с пуговками, застёгивая парчовый кафтан. Не будет важных поклонов, не будет ряда и уговора. Только сдача на милость. И помилует Сеггар не всех.

Седмицу назад молодые кайденичи едва не дрались за право пойти с Вейлином на перевал. Ныне везение показывало изнанку. Искавшие добычи и славы затравленно озирались, щерили зубы. Сидевшие дома смотрели повеселей, на что-то надеялись.

Югвейн спросил:

– Что за воротами?

– Стоят, – сказали ему. – Ждут.

– Кто, много ли?

– Неуступ в силах. Чувары с теми… недобитками. Дикомыты ещё.

По двору залетал ветерок. Правобережники были худшей из казней. С Сеггаром хоть говорить можно, а эти ж дикари. Людской речи не разумеют, обхождением воинским не горазды. Всех доберут, кто избегнет Неуступова косаря. И будут плясать, размахивая чёрными ножами, узоры на рожах тёплой кровью малюя…

– Чего ждут-то?

– Голов наших повинных.

– Ещё постоят да к стенам приступят.

– А у нас про них луки снаряжены! – кукарекнул молодой, храбрый не по уму.

Его нагнули подзатыльником, озлобленно сбили наземь. Югвейн понял: надо что-то быстро сказать, сделать, осёдлывая бурун, крутившийся во дворе.

Не успел.

Сзади, дёргая последнюю пуговку, явил себя Воган. Ох как не вовремя! Старый Гволкхмэй одним словом взнуздал бы лихих молодцов. Вейлин сорвал бы голос, навязывая свою волю. Воган был научен только просить. Не веяло от него ни властью, ни силой. Ему досталось лишь имя. Да и то…

Могло выручить.

Могло сгубить.

Гадать некогда, мгновение требовало дел.

– Справу убитого витязя мне сюда, – начал распоряжаться Югвейн. – Ты! Голову в платы узорочные закутаешь, на щит боярский возложишь. Ты! Отворяй сундуки, неси знамя, чтобы…

Сокольники не сдвинулись с места. Когда стоишь пятками на углях, ничто не указ. Ни привычка повиноваться, ни честь господина.

– Неуступ месть мстить припожаловал.

– Златом-серебром кланяться без толку, не возьмёт.

Югвейн едва узнавал знакомые голоса, вместо людей говорили гогоны, смотревшие из дверных щелей по кругу. Мёртвые лошади, волки и росомахи. Набитые кречеты в великих уборах.

– Зачинщиков головами выдать.

– Э! Перстом-то не тычь!

– Кайдены нами владели.

– Их вина вольная, наша невольная.

– Повинных голов хотят? Будут им повинные головы…

– Кайдена выдадим! За него нам простится!

– Имай сына чернавкина, проклятого семени отпрыска!

– Умел за высоким столом без правды сидеть, умей и за всех по правде ответить!

– Не сидел я за высоким столом, – попятился Воган. – Не сидел!

При поясе болтался кинжальчик, руки что-то искали у парчового ворота. Югвейн шагнул на ступеньку, плечом прикрывая юнца. Не присоветовал убежать, затвориться в опочивальне… без толку, только муки продлять. Улыбнулся через плечо:

– Твой род хорошо кормил моих предков, славный Кайден.

Всё однажды случается в последний раз. Последний скрип двери, последняя боль, последний взгляд. Одна жизнь кончается нагло, врасплох, от шальной стрелы, от припадка, от лютой невстречи. Другая – с оттягом и переплясами, глаза в глаза со смерётушкой. Югвейн жил последние мгновения и отчётливо понимал это.

Бегство с Громового Седла, приправленное давним соромом Пропадихи, наконец-то перестало жечь душу.

Югвейн вручил себя Владычице и подумал, что одного-двух из этих чужих он точно положит прежде, чем положат его.

– Смешко сына растил, – сказал Окаянный. – В Игрень-хуторе.

«А я сына не родил». Эти слова Сиге оставил при себе. Молодой воевода лежал слабый, ненадёжный. То чуть оживал, то вновь дрожал в лихорадке.

– Жаль боярича меньшого… – Голос Окаянного звучал тихо, но внятно. – Смешко лук нёс в подарок ему… по руке, слабенький… привечал…

– Всё от страха, – вздохнул Сеггар. – Хозяйскими головами вздумали каяться. А то вдруг усомнюсь, об кого косарь затуплять.

– На костёр… погребальный… пусть об руку через мостик уйдут…

Сеггар помолчал, подумал, спросил:

– Как советуешь с палатами поступить? Сжечь бы, да труд людской неохота в дым обращать. Был бы хоть мальчонка хозяин…

Единственный глаз Окаянного заслезился на свет, стал закрываться.

– Матушка! – встревожился Облак.

Кузнечиха откинула одеяло, глянула швы. Положила обе ладони Окаянному на грудь, шепотком усмиряя неровное, судорожное биение.

– Вот слово первое: есть камень белый, на том камени столец золотой, на стольце том воссела дева премудрая… а прядёт она перстами белыми да золотую кудель, нитки продевает в серебряные уши игольные…

Сеггар прислушался. Заговор был андархский.

– Вот слово второе: шьются у молодого Сиге жилки и жилочки, с жилками кровь, с кровию раны, часть с частью, кость с костью… и в день, и в ночь, и по утренней заре, и по вечерней заре… Вот слово третье: а другим ранам здесь век не бывать…

Сиге вдруг трепыхнулся, прошептал:

– Отдашь ли за меня доченьку, матерь? Пусть у моего костра невестой стоит… принесёт от доброго мужа, моим назовёт… роду продление…

– Видали мы таких скорых на свадьбу и смерть, – усмехнулась лекарка. – Имечка не разузнал, орешка медового не поднёс, а туда же?

Сеггар ушёл от них на другой конец дома. Туда, где позванивала чуварская вагуда.

– Гибнуть бесславно не захотим… В битве неравной наши плечи мы сплотим…

Гуляй показывал игрецу песню сеггаровичей, но толку с Гуляя! Струны вели голосницу неуверенно, наугад.

– Облак вживую слыхал, – наконец вспомнила Ильгра. – Иди сюда, Облак!

Увидела Неуступа, улыбнулась ему. У него почему-то сердце ёкнуло от этой улыбки. Глядя на воевницу, Сеггар опять почти вспомнил… тут пришёл Облак, послушал, кивнул, негромко напел.

Вот же чудно́! При совершенно той же попевке его призыв к последнему бою очень мало напоминал Незамайкин.

У того пылала ярая гордость: да, падём! – но враг и через нас мёртвых убоится ступить!

А у Облака: да, чести не отдадим, но погибнем, погибнем…

Пока воевода пытался понять, как так получается, певцы согласились о голоснице, стали искать созвучья. Сеггар выждал ещё, поскольку игрецов прерывать не рука даже вождю, и спросил наконец:

– У тебя, сыне, гусельки точь-в-точь как мой парнишка хотел… Кто тут сосуды гудебные уставляет? Я бы взял для него.

И понял, ещё не договорив: зря ляпнул. Калека стал бледен, начал искать глазами своих, словно его тати жестокие обступили. Тренькнув задетой струной, прижал вагуду к груди. Дескать, отобрать отберёте, а волей не выдам!

– Неможно… свято… от пречашних заповедь…

И кто поймёт игрецов! Славные девки витязями не брезговали, мужатые бабоньки до своей красы допускали… а о гуселишках, значит, словечком не заикнись. Выйдешь насильник хуже Кайдена.

Большак подоспел с того конца дома, строго напустился на паренька. Сеггар поднял руку:

– Добро вам, чувары. Полно сына петеряжить, старейшина. На то заповедь, чтоб отцы с небес земных детей видели.

Старейшина поклонился, унял руганицу. Сеггар кивнул:

– Играй, сын, беспечально. Некого бояться. Мой оторвяжник сам вагуду сладит, какую захочет.

На этом охота к песням у воеводы пропала. Он вновь двинулся на половину дома, отведённую раненым. «Где косарём махну, станет улица. Где отмахнусь, переулочек. А потом у спасённых даже гуслей выговорить не могу. Как я у Эрелиса в красных палатах на своём буду стоять? Если позовёт…»

Дружина, было обступившая гудца, потянулась вослед. Где один из нас, там и знамя! Вождю наскучило, не любо и нам. У плеча возникла белая головушка Ильгры.

– Брат великий, выслушаешь ли сестру неразумную?

Сеггар ушёл с нею во двор и сказал:

– Если чуваров щипнуть решила для Незамайки, то не велю.

Хотя понимал – речь о другом. Ильгра лукаво сощурилась:

– Ты, Сеггар, гадалку помнишь ли?

– Ну…

– Дочери моих дочерей, брат. Дочери!

И улыбнулась до того радостно и широко, что онемевший Сеггар вдруг увидел всё сразу. Задёрнутый полог ставки около Сечи. Равнодушие Ильгры, не взалкавшей после сражения. И – уже как бы из будущего – её же, мнившую себя бесплодной, с сокровищем-девочкой на руках.

И плескал у той девочки в глазах старинный плавленый мёд, а волос рдел царским золотым жаром…

Воевода Неуступ, давно забывший дом и семью, врасплох почувствовал себя дедом. Руки, как водилось за ним, оказались умней и речистее языка. Простёрлись, обняли витяжницу. Неуклюже, бережно, непривычно притянули к груди.

– Ильгрушка…

И голос дрогнул, и защипало глаза.

Она благодарно и тоже непривычно уткнулась лбом ему в бороду. Попросила, смущаясь:

– Ты меня к Сенхану пошли, будто с поручением… Хочу дома косу надвое расплести. На острове, откуда мы, заяровые воины, в белый свет вышли. Если старуха не соврала… державами править… Великое начало надо на родине полагать…

– А… Светелко-то? – Сеггар, кажется, впервые вслух назвал царского витязя домашним именем, не дружинным. И впервые же Ильгра, тонкая, сильная, живой клинок, помстилась ему уязвимой и беззащитной.

Она хмыкнула совершенно по-прежнему:

– У Светелка нашего нос в молоке. Потащит к себе в Твёржу, свадьбу затеет… будто дел иных нету. А ему брата искать… царём быть.

Неуступ легонько встряхнул посестру:

– Так вот тебе всё враз – и доченька, и держава.

– А это мы поглядим, – задорно отмолвила Ильгра. – Нам не мужьями владения добывать стать. Мы державы топорами возводим!

И вот как хочешь, так понимай её. Сеггар хотел было спросить, брёвна она тесать собралась или по вражьим шеломам постукивать, но тут из дому явила себя лекарка. Жена кузнеца. Та, что ходила за Окаянным и складно баяла по-андархски. При виде Ильгры и Сеггара, стоявших в обнимку, женщина запнулась через порог. Ильгра звонко расхохоталась, показала язык.

Лекарка спрятала руки в нарукавник, чинно приблизилась:

– Перемолвиться бы, государь воевода.

Сеггар ответил невозмутимо:

– О чём желаешь, всё при витяжнице моей говори.

Женщина помедлила, что-то взвешивая напоследок.

– Друг твой, молодой Окаянный… моей дочери в мужья посягает.

Обжёгшись на молоке! После дурной стычки над гуслями Сеггар не хотел новых обид. Он сказал примирительно:

– Ты, сестра, небось его сердце в рученьке подержала, пока нутро выправляла. Значит, ведаешь: не водится в нём мыслей негожих.

Морщинки у рта на миг стали заметнее.

– Чистое сердце его и довело до беды, – сказала кузнечиха. – А про сватовство… я было решила – бредит, головушка победная. Все вы, как покалечитесь, в хожалках суженых видите. А он, со смертных саней чуть привстав, опять о женитьбе. Сказал, будто роду боярского. Имя красное помянул… Ослышалась ли я, воевода?

Окаянный своё настоящее имя на торгу не кричал. Но и за семью печатями не таил. Сеггар ответил спокойно, правдиво:

– К твоей дочери сватается Сиге, сын Сиге, сына Сиге, красный боярин Трайгтрен старшей ветви, и нету ей с того сватовства никакого бесчестья.

Женщина кивнула. Не оробела, лишь слегка удивилась.

– Странно мне, воевода. Я была юна, но помню благородных братьев Трайгтренов, Сиге и Невлина. И то помню, что в год Беды ни у старшего, ни у младшего не было сыновей.

Сеггар, ещё не привыкший к предыдущей новости, только моргнул. Ильгра сообразила первая:

– А твой сынок, Невяничек, сказывал, будто боярыня Брейда Ардаровна, по мужу Кайдениха, в болоте погибла.

Лекарка смотрела в сторону.

– Верно сказывал. Я за смертью шла. Кузнец, искавший земную кровь, меня вытащил… а боярство моё в трясине осталось.

– Я мало известен о том, что делается во дворцах, – медленно проговорил Сеггар. – Одно знай: когда я последний раз подходил к Выскирегу, красный боярин Ардар Харавон с супругой Алушей были в добром здравии и радовались расположению владыки.

Кузнечиха прикрыла глаза ладонью. Помолчала.

– Странное полотно соткала Хозяйка Судеб… Я оставила Гволкхмэя вдовцом, хотя выжила. А ныне сама овдовела, хотя счастлива замужем. Один мой сын привёл тебя, воевода, на перевал. А на перевале стоял заслоном другой…

Ильгра выбралась из тёплого плаща Неуступа, подошла к лекарке, преклонила колено.

– Так вышло, что в бою мне досталось забрать его жизнь, госпожа Брейда. Молодой Кайден не бросил оружия и не бежал.

У боярыни вырвался прерывистый вздох:

– Я знала, что буду горевать… не знала только по ком…

Сеггар комкал бороду, и без того стоявшую дыбом. «Твой Вейлин Смешку убил. И едва не убил Сиге, за которого ты, может быть, выдашь дочь. А матушка твоя со старым Трайгтреном в Выскиреге холит царят… И у царского сокольника тоже, глядь, сыщутся в столице покровители и родня… и как-то они, гадючье кубло, Аодха Светела примут… Во имя всех мечей и щитов, Боги! Отчего так запутанны и непонятны земные пути?»

Ильгра легко поднялась, сказала негромко:

– Пошли в дом, матушка боярыня. Зябко тут.

– Третий наследник Огненного Трона и Справедливого Венца! Эрелис, потомок славного Ойдрига, щитоносец северной ветви, сын Эдарга, Огнём Венчанного! Добродетельная сестра его Эльбиз, сокровище Андархайны!

Отзвуки голоса Фирина, звон колокольцев на посохе ещё витали меж стен, уносились в гулкие воздушные дудки. Войдя за царятами и Невлином в переднюю комнату владычных палат, Ознобиша поклонился божнице, потом великим царедворцам, Цепиру, Ваану. Опять же с поклоном проводил Эрелиса и Эльбиз до двери трапезной. Стал озираться.

Он довольно обжился в подземельях стольного Выскирега. Перед дверью очередного праведного уже не сохло во рту. Правда, оставалась вечно замкнутая дверь первого царевича… щупальца в камне, дремлющие заклятья…

Стоило подумать, и спину продёрнуло ледяной паутиной. «Нет уж! Хватит мне всяких рук из стены!»

…Передняя в жилище владыки Хадуга обставлена с роскошью, достойной предводителя Андархайны. Высокие гладкие своды крашены кумахо́й, по алому пущено золотое письмо. Свет жирников колеблется, пляшет, – над головой будто рдеют, переливаются угли. Чаша свода собирает все звуки, угли разговаривают, звенят, как в горниле хорошо протопленной печи. От них в передней тепло. Будь узор синим, хотелось бы застегнуть ворот…

Серебряное перо на посохе Фирина, как всегда начищенное до светлого блеска, дрогнуло язычком пламени.

– Слышал ли ты, высокоимённый Трайгтрен, о беспредельных морозах, властвующих в северных землях? Говорят, люди там день за днём живут в снежных норах, не зная вольного воздуха, ибо малейший глоток его вымораживает нутро…

Старый боярин задумчиво погладил бороду:

– Я ездил на север. Там вправду много холоднее, чем здесь, но я не встретил невыносимых морозов. Правда, это было давно.

«Где ваши раки зимуют, мы весь год живём!»

Голос из глубин памяти прозвучал въяве, прямо над ухом. Ознобиша вздрогнул. Затравленно огляделся.

Нигде никаких лишних теней.

Цепир спокойно читает что-то вроде шнуровой книги, устроившись в углу возле жирника. Больная нога покоится на низкой скамеечке. Глядя, как великий райца перебрасывает берестяные листы, Ознобиша пожалел, что не взял с собой судебник Гедаха Шестого. Вникал бы сейчас в записи о тяжбах, решённых при объезде земель… суетных разговоров не слушал…

– О чём мы гадаем, замшелые домоседы? – плеснул меховыми рукавами Ваан. – Среди нас северянин, опытный в странствиях! Поведай, правдивый Мартхе! Воздух твоей родины в самом деле стал смертоносен? Или купцы, по обыкновению, врут, дабы втридорога продать щепяной товар и рогожи?

…Девы-снегурки, мчащиеся хороводами по необъятным бедовникам. Тёплая пёсья морда возле щеки, чужой просторный кожух…

Правая рука затяжелела, налилась болью. Ознобиша поднял её к груди.

– Люди шепчутся о долине, достойной зваться родиной стужи, – выговорил он наконец. – Если дать веру слухам, там вправду не обошлось без смертей…

Посох обрядоправителя жалобно задребезжал колокольцами. Мадан, дитя несчастной младшей сестры! Утлые саночки… обессилевшая упряжка… мертвящие ветра над снежной пустыней!

Ознобиша торопливо поправился:

– Опасный проход разведан и вполне избегаем. Следопыты, ведущие торговые поезда, загодя сворачивают мимо.

Цепир опустил на колени пачку берёсты.

– Почтенный Фирин… – сказал он. – Гиблая долина лежит далеко на востоке, близ Пропадихи. Твой племянник измеряет пустоши Левобережья совсем в другой стороне.

Фирин невнятно застонал, плохо веря словам утешения.

– Пропадиха! – фыркнул Ардар Харавон. – В моё время никаких родин стужи там не было. Ни близко, ни далеко!

Ознобиша вновь поднял глаза к расписному своду. В одном месте тонкую вязь попортила сырость. Пятнышку не дадут разрастись. Смешают нужные краски, поновят золото. Ознобиша присмотрелся, нашёл прежние латки.

«Как на самом деле хрупок и мал уютный мирок просторных с виду палат! Сколь беспредельная тьма его окружает! Равнодушная, полная снега… падающих капельников… смерти…»

– Не скучно ли тебе, правдивый Мартхе? Должно быть, ты высматриваешь книги, любезные оку учёности? – снова раздался голос Ваана. – Не ищи втуне. Все книги, потребные владыке, пребывают в покоях великого райцы. У государя Эрелиса, полагаю, сходное обыкновение?

Совсем недавно Ознобиша ответил бы просто: «Нет, государь держит книги при верстаке. Он любит глаголы чтения. Сестра читает ему, когда он берёт в руки резец…»

Теперь всё изменилось. «Я стал подозрителен. Ваан долго меня теснил… внука на моё место хотел… ныне расположения ищет…»

Он ответил ровным голосом:

– Обычай, заведённый владыкой, поистине мудр.

– Книги любят строгий присмотр. – Ваан воздел палец, украшенный чернильными пятнами. – Помни, правдивый Мартхе, ты в ответе не только за обучение государя, но и за невинный досуг нашей голубки.

«Знал бы ты, старый сморчок, какие мы с ней дивные дива из Книжницы доставляем…»

Ваан продолжал:

– Подобает ли кроткой царевне читать о завоеваниях древности и прочем, что украшает познания государя?.. Не подобает, конечно! Вот скрытая опасность общего жития брата и сестры, чьей родственной дружбой мы не устаём любоваться. То, что выгранивает смарагд, губительно для нежного перла. Царевне Андархайны довлеет читать послания мужа… милой рукою писать ему о здоровье детей… отнюдь не смущая покой ума страстями и горестями, восходящими с ветхих страниц… – И Ваан спохватился: – Правдивый Мартхе, не гневайся на старика, я опять поучаю.

«Да чтоб тебя, пень трухлявый. Наобум сказал, догадался? Сведал? Как?..» Ознобиша медленно кивнул:

– Благодарствую на совете, премудрый Ваан.

Понизу стены передней были обтянуты парчой, какую больше не делали. Вот откуда перетекли на свод алые и золотые узоры! Границу камня и ткани прятали деревянные полицы. К этим полицам хотелось подойти и стоять, восторгаясь, благоговея. В жилище Эрелиса дядька Серьга едва успевал мести стружки, но Ознобиша даже не представлял, что по дереву можно работать ещё и так. У стены раскинула ветви почти живая сосна. С трещиноватой корой, густой хвоей и шишками. На одном суку отражали свет жирников тонкие чаши, зелёные, голубые. На другом красовалось хасинское седло в резном серебре. На третьем Ознобиша увидел вагуды, подношение Левобережья. Вот шувыра, залубеневшая в столетнем молчании. Рядом гусли со спущенными струнами. К ним скорбно притулились рассохшиеся, покоробленные…

…Кугиклы…

Спёртый воздух перестал насыщать лёгкие. Ознобиша отвернулся, слепо шагнул к двери. Там свои. Сибир, Косохлёст, Нерыжень…

В молодечной раздались голоса.

Фирин тотчас выступил на середину передней, под певчую чашу свода. Грохнул посохом, возвестил так, что на полицах звякнуло, а Ознобиша вернулся в себя:

– Её царское преподобство! Праведная дщерь восьмого сына державы! Честнейшая Змеда!

Вплыла Змеда. В неизменно чёрном сарафане, своеручно расшитом изысканными блаватками. Со свитой, надлежащей кровной царевне. Змеда приветливо кивнула красным боярам, движением руки запретила вставать Цепиру. Потрепала по плечу Ознобишу, коему благоволила. Исчезла в трапезной.

Ознобиша только успел поклониться Харавонихе, сопровождавшей царевну, когда дверь трапезной извергла сына владыки.

– Твоё высокостепенство, господин великий жезленик! Батюшка просит… Невмочь ему благим зы́кам внимать.

Государь Хадуг никогда не женился. Во дни его юности праведные стояли крепко, плодились исправно. Над пятым царевичем высились братья с племянниками, лествица наследования простиралась незыблемо, как ступени фойрегского дворца. Хадугу, едва пробудившемуся для влечений, доставили на ложе молоденькую пригожую стряпку… кто ж знал, что он её потом так и не отошлёт. Сыновья, носившие скромный почёт кровнорождённых, удались в мать – добрые, основательные, разумные простым ясным умом. Настоящие выскирегцы. Старший выкупил дело, покинутое лакомщиком Кокурой. Младший заново прокалил пекарную печь на исаде. Если не соврали мезоньки, прямо сейчас в горнило с молитвой сажали «девственные» калачи.

Дверь в трапезную затворилась.

Фирин стоял потерянный. Кочета, гулявшего с гордым хвостом, облили водой. Как петь? А не споёшь – настанет ли утро?

Ознобиша пожалел старца, отдавшего жизнь дворцовым обрядам:

– Не огорчайся малостью, высокоимённый господин мой.

Фирин страдальчески отмахнулся:

– Всё начинается с малости, а там и устоев как не бывало! Скажи, правдивый Мартхе… верить ли, будто на севере тропы ведут, не кончаясь, до пределов земли? Заплутаешь в метели да ненароком с края шагнёшь?

Ознобиша промешкал ответить. В молодечной снова послышались голоса. Фирин привычно напрягся… открыл рот, вобрал воздух… Спохватился, тряхнул жезлом, произведя вместо грома и звона всего лишь трель бубенцов. Кукарекнул осторожно, толикой голоса:

– Его царское кровноимёнство праведный Хид, восемнадцатый в лествице! С ним же честнейшие дщери его, праведные Моэн и Моэл!

Через переднюю проплыли три бледные тени. Тощий отец, бескостные дочери. Прежде Беды, обломавшей царское древо, их ступень была двадцать девятой. Дальняя родня, краесветники. Среди мизинных царевичей Хид был деятельным. Перебрался в стольный Коряжин. Добился вхождения в теснейший круг, ввёл дочек-близняшек… Не хотел, чтобы засиделись в девках, как Змеда.

– Смутные времена настают, – почти прошептал Фирин. – Младшие вперёд старших спешат…

В самом деле, к владыке ещё не прошёл Меч Державы, и великий обрядчик озирался, будто за несоблюдение чина ему была обещана казнь.

– Да успокоится твоё сердце, щитоносный вождь Грихов, – сказал Невлин. – Здесь не царский выход, лишь преломление хлеба за семейным столом.

Фирин потерянно пробормотал:

– Когда речь о праведных, ничто не пустяк…

Словно подслушав, из молодечной через переднюю стремительно прошагал Гайдияр. Ошарашенный Фирин запоздало воздел посох… дверь трапезной хлопнула, закрываясь.

– Вот мужество андархов, – шёпотом восхитился Невлин. – Жив дух Первоцаря, не остыла кровь Йелегенов!

Ознобиша вдруг задумался, видел ли кто детей Гайдияра. Хотя бы побочных, как у Хадуга?.. Отвлёк назойливый Ваан. Коснулся рукава:

– Правдивый Мартхе… вижу, тебя увлекает почётная добыча, доставленная с твоей родины. Не подскажешь ли, какими ещё диковинами нам украсить собранье?

И Ознобиша вновь оказался перед раскинутым древом. Теперь он видел: на самом деле сосна полумёртвая и кривая, в кору впилась натянутая верёвка. Ствол кровоточит смолой из раны от самострельного болта, простёртые нижние ветви несут на плечах согбенные пленники. Полуголый хасин, коренастый морянин и…

«Нет! Нет!»

Этого имени Ознобиша даже мысленно произносить не желал. Проще язык себе откусить. Имя стучалось. Ознобиша отгораживался. Пламена жирников колебались, изваянный приподнимал деревянную голову, вот-вот покажет лицо.

Хищное, горбоносое, улыбающееся той страшной улыбкой…

Ваан говорил ещё, но Ознобиша не слышал. Медленно и трудно он повернулся к древу спиной. Далеко впереди была дверь в молодечную и половица как тропа до порога. За дверью ждало спасение. Он сделал шаг и другой. На третьем шаге в глаза полетели чёрные клочья.

Молодой райца всё же избег прилюдного срама. Обняли чьи-то руки, по-воински сильные.

– Сядь, сядь, разумный советник, – прогудел Ардар Харавон. – Ты у нас к воле привычен, а тут, слышь, натоплено, да ещё надышали. Голову опусти…

Четвёртый царевич пришёл за Эрелисом с дюжиной подначальных. Ребята были на подбор, плечистые, ясноглазые. Кольчуги блестели, как чешуя. Чистые плащи, налатники с иголочки. Добрые молодцы выстроились снаружи, в переднюю к Эрелису Гайдияр вошёл один:

– Славься, великий брат, любимый Богами!

– И ты славься во все дни, осрамитель нечестия, опора царства, мощь трона.

Эрелис встречал воеводу порядчиков как подобало. Сидел в важном кресле, облачённый в кафтан чёрного сукна, вышивка на груди повторяла лествичное клеймо. По сторонам замерли Косохлёст и Сибир, сзади – Ознобиша, за ним взволнованный Ардван с церой и писалом в руках. Невлин, одетый для похода и воинства, опирался рукой о громоздкую кожаную кису.

Гайдияр поднял бровь:

– Ты так боишься за нашего брата, добрый Трайгтрен? Неужто в моём городе наследнику царства что-то может грозить?

Красный боярин почтительно склонил голову. Приговор владыки обязывал его наставнически указывать Эрелису, но в присутствии Площадника он был ничтожен.

– Я тоже сомневаюсь, что тебе стоит так уж пристально опекать меня, сын Сиге, – сказал Эрелис. И улыбнулся Гайдияру. – Надеюсь, доблестный брат, ты не оскорбишься присутствием моего рынды? Он со мной по завету славнейшего мужа, чья память священна.

Гайдияр отмахнулся:

– Не объясняй ничего, великий брат. Тебе достаточно пожелать.

Из спаленки Эльбиз не доносилось ни шепотка. Царевны Андархайны, полные кротости, чуждаются забот воинства и правления. Лишь у ковровой полсти, отгородившей вход, сидела бдительная Орепея. Училась плести знаменитое выскирегское кружево. Перемежала остроносые челноки, как показал Сибир.

Эрелис прихлопнул ладонями по золочёным ручкам и встал. Качнулась шёлковая плеть, расторопный Серьга подоспел с парчовой шубкой, принялся одевать «зе́ночка».

Это Невлин ждал Гайдияра в полном облачении для выхода. Это Гайдияр явился к высшему брату во всей воинской справе. Рождённые для трона не ждут никого. Учтивость будущего царя в том, чтоб слуг зря не томить.

Пока Серьга суетливо застёгивал пуговки, Гайдияр прошёлся по палате туда и сюда.

– Я не искусен дееписаниями, как твой райца, – сказал он Эрелису. – Но и я вздыхаю по старине, когда цари прогуливались в одиночку, ограждаемые лишь скромностью подданных…

Эрелис отмолвил:

– Андархи ещё помнят, как младенец Аодх играл с детьми рыбаков. Ваан полагает, из этого и родилась басня о его чудесном спасении.

Четвёртый царевич даже остановился:

– Неужели ты веришь в подобную чушь, брат?

– Люди верят, – пожал плечами Эрелис. – Но я всего лишь к тому, что благословенный обычай ещё не погребён глубоко. Он как семя: может и прорасти.

Гайдияр преувеличенно испугался:

– Только, прошу, не начинай взращивать его прямо сегодня!.. Вот сядешь в Шегардае, тогда и делай что пожелаешь. Там уже моего ответа не будет…

Ознобиша почтительно кашлянул. Эрелис, оправлявший пояс с ножнами, оглянулся через плечо:

– Да, Мартхе?

– Если мне будет позволено краткое слово в присутствии государей…

– Сказывай, райца.

– Только от сотворения мира не начинай, – хмыкнул великий порядчик.

Ознобиша улыбнулся в ответ:

– Я отважусь помянуть лишь Гедаха Третьего, побеждавшего на западе и востоке. Мы, примером, читаем: когда этот царь выехал из Лапоша, его сопровождало четыре красных боярина и ещё десять бояр. Иногда полагают, что с Гедахом отправилось всего четырнадцать мужей, но это неверно. Каждый боярин возглавлял собственную дружину и домашнее войско: ратников, телохранителей, оруженосцев…

Гайдияр замотал головой:

– Воистину, брат, Ваан зря усердствует, подбирая книги для твоей шегардайской судебни. Мартхе наверняка уже все их выучил наизусть и готов носить за тобой меч законности. А вот эту броню кто потащит?

И указал на кису, вместившую потешное оружие и доспех.

Обнадёженный Невлин шагнул вперёд:

– Почту за высшую честь…

Следом, чуть отстав, высунулся Серьга. Косохлёст и Сибир не сдвинулись с места. Плох рында, занявший руки поклажей!

Эрелис нахмурился, потянулся к кожаной лямке:

– Моя броня, мне нести. Так Неуступ нас учил.

Гайдияр терпеливо кивнул:

– Сеггар Неуступ воистину достоин всех похвал, что расточает молва, но здесь не дружина. Зачем людям витязь, навьюченный орудиями странствия и войны? Они хотят видеть правителя. Отсягни, боярин, не выставляй нас дикарями, лишёнными почтения к седине. И ты поди прочь, ретивый слуга, здесь воинские дела, не тебе по уму. А ты, брат, возьми на заметку: пора приблизить оруженосца. Вот рынды у тебя выучены толково, хвалю… – И не удержался, ввернул: – Хотя мне почём знать, я-то никогда телохранителей не водил.

Заботливый Серьга подал горячего взвара и сразу побежал за новым кувшином.

– Ты грустишь, государь, – сказал Ознобиша.

Эрелис выглядел страшно измотанным.

– Меня так охраняли от горожан, словно каждый здесь нож на меня наточил и Гайдияр про то сведал.

– Гайдияра сосулькой зашибло, – проворчала Эльбиз. – Он думает, ты Первоцарь среди вчерашних врагов!

– А ты как мыслишь, райца?

Делать нечего, Ознобиша произнёс крамольную правду:

– Меч Державы знает стогны Выскирега до последнего закоулка, знает столь хорошо, что я порой удивляюсь, как здесь ещё прячутся какие-то воры. Он мог провести тебя в бутырку такими ходами, что никто бы не заприметил. Думается, государь, тебе показали, сколь связан правитель опасностями своего сана.

Эльбиз кивнула и высказала то, на что у Ознобиши не повернулся язык:

– А ещё показали, как ты не способен и мал без копий Гайдияра, без верховной власти Хадуга. Мы с тобой в семье приёмышки, Аро. Они даже не знали о тебе, пока дядя Сеггар не объявил.

– Коршак знал, – резко бросил Косохлёст. – Котляров подослал.

– Хороши приёмышки, – хмыкнула Нерыжень. – Все кланяются.

– А до конца не верят, – буркнула Эльбиз. – Без меры испытывают.

Эрелис устало вздохнул:

– Нет правды в том, чтобы войском от людей заслоняться. Так ли в Шегардае из дворца выйду? Отец наш с дядей Космохвостом… память гордая им обоим… а то без него…

– В одиночку со двора не пойдёшь, – мрачно пообещал Косохлёст. – Даже не жди.

Ознобиша тихо вымолвил:

– Твоя берёга, друг мой, от пьяного невежи. Если котляры…

– Тот раз отбились! – не уступил Косохлёст.

Ознобиша прошептал:

– Котёл служит царю. Когда восьмой сын замыслил против родни, великий котляр принял мзду… но дал орудье беспрочим, избегая опалы, кто бы ни победил. Если бы он лучших послал… – Ознобиша сглотнул. – Если сам Лихарь… или…

Он не назвал имени. По лицу Эрелиса проползла горестная усмешка.

– Праведной рукой, – сказал он. – Сразит царь. Все видели сегодня, какова цена моей оружной руке?

– Я ждал боя, а увидел битьё. Что на тебя нашло? – требовательно спросил Косохлёст. – Тебя лучше учили!

Эрелис некоторое время молчал. Хмурился. Думал.

– Как туча затмила, – неуверенно проговорил он затем. – Тошно, тяжко… вериги… всё тщетно, всё зря…

– Гайдияр безмерно искусен, но твоя ветвь выше на четыре ступени, – сказала царевна. – Как так?

Эрелис слабо отмахнулся:

– Может, кто-то с лествицей просчитался?

Ознобиша тревожно задумался, вороша в памяти родословные книги.

– Сейчас болезновать будем, – фыркнул Косохлёст. – Как тому сиротке из песни.

– Не ошиблись, – уверенно объявил Ознобиша.

– И сразишь! – В голосе Эльбиз пело торжество. – Если мы в праведную руку праведное оружие вложим!

На стене спаленки висел подарок Неуступа – меч раза в два моложе Орлиного Клюва. Эрелис называл его косарёнком.

– Лихарю неоткуда знать о пророчестве, – вдохновенно продолжала Эльбиз. – Довести нужно. Но так, чтобы нам встало к выгоде, а ему на погибель!

Эрелис смотрел во все глаза:

– Как, примером?

– А хоть вот так. Пусть ему донесут: предрекла, мол, гадалка – будет у тебя, Лихарь, с царём противоборение, и склонишься. Он знает, что давней крови ты ему не забыл, и подумает: вот, уже исполняется!

– А дальше?

– Мартхе сказывает, Лихарь старые дееписания всё почитывал…

– Это так, – подтвердил Ознобиша.

– Ведает, стало быть, как решения царские испокон веков принимаются. На какие лютые грехи глаза закрывают.

Взор Нерыжени опасно блеснул из темноты.

– Бывало, царевичи исчезали безвестно… А тут котляры всего лишь худородного телохранителя загубили. Дом сожгли, девку вымучили, бабушку покалечили…

– В чём выгода-то? – нахмурился Косохлёст.

Эльбиз ответила, пристально глядя на брата:

– Пусть Лихарь думает, будто постиг твою волю… и просчитается. Пусть не к схватке готовится, а замирения ищет. Тогда ты увидишь, с какой стороны у него панцирь плохо застёгнут.

– Чтобы праведную руку наверняка занести, – добавила Нерыжень.

Косохлёст хмыкнул:

– А Мартхе тем временем великого котляра взрастит на замену.

– И взращу. – Ознобиша глядел строго. – Государю известно: сирот на улице без счёта. Детям праведных будут нужны райцы, не обязанные ни одному великому роду.

– И тайные воины для неявных дел, – добавила Нерыжень.

– И чтобы самые лучшие опять в рынды пошли!

Ознобиша вдруг вспомнил, как два глупых юнца разок уже возомнили себя вершителями судеб. Жизнь царства легко расписывать наперёд. Это за одной своей судьбой поди уследи!

Царевна подслушала его мысли, на чистом лбу залегла отвесная складочка.

– Думаю вот… Какой такой чуженин с Лихарем должен был пасть?

Эрелис крепко взял сестру за руку:

– Наизнанку вывернусь, а здесь тебя не покину.

Славься и здравствуй во имя Владычицы, прегрозный господин и добрый друг мой!

Я уверен, твой великий предшественник незримо ликует, видя, как ты повторяешь его многие совершенства и готовишься превзойти их.

Воистину, пусть эта мысль станет исцелением твоей скорби…

Я не сдерживал слёз, читая, как славнейший из котляров, ехав лыжницей, низвергся в обвал, сломал становьё и ждал на ложе страданий, чтобы Правосудная разрешила его от бремени плоти…

Ещё грустней, что в чертогах праведных не все опечалились, подобно мне или тебе.

Благородный юноша, о коем столь неустанно пёкся почивший, принял страшную весть с редкостным безразличием. Увы мне, по мере взросления царственный отрок делается всё менее доступен нашему водительству. Он предпочитает делиться заботами своего ума с наглецами, чьё место в стражницкой и людской. Худородные взяли при нём немалую вольность, оттесняя воистину думающих мужей, украшенных знаниями и умом.

В первую голову это относится к дерзкому Мартхе. По возвращении он сделался ещё несносней, чем был. Его в открытую называют мучеником за государя. Представь, людское восхищение достигает болтовни о малом венце!

Тебе ли не знать, господин, как награждают выскочек, а вернейших сподвижников отодвигают – снова и снова…

Поскольку Мартхе ещё не вполне вернул способность писать, снисхождением владыки ему доставлены двое помощников из числа былых соучеников. Теперь он всюду разгуливает с искусным писцом, но я не об этом. Я уже довольно знаком с вольнодумием Мартхе и не особенно удивился, когда он отверг почти все книги, любовно и тщательно избранные мной, дабы положить начало книжнице Шегардая. Труд множества бессонных ночей вернулся на полки, взамен же походные короба наполняются писаниями крайне разноречивого свойства, годными не упорядочивать умы, а скорее смущать их… Но я снова отвлёкся.

Второй дружок несносного Мартхе оказался даровитым счислителем, поднявшимся в своём навыке к искусству деления, что по праву считается достоянием высших умов. Ему нет соперников в читимач, он легко обыгрывает даже Мартхе, когда-то принёсшего в Невдавень эту игру… Так вот, замечательного числолюбца, поистине способного прославить мысль Андархайны, Мартхе засадил за книги о звездословии и росписи дней. Ты, господин мой, знаешь лучше других, сколь опасны и малопочтенны сии науки, наследие племён, дерзновенно пытавшихся постигать пути звёзд. Когда Владычица замкнула от нас небо, мы сочли верным запереть и книги о нём. Открывать их – это ли не попрание её воли? Я-то надеялся, что при нашей жизни крамола так и пролежит под замком: пусть бы внуки задумались, на что употребить добротные кожаные страницы… Увы, я надеялся зря. Числолюбец Тадга посвящает им всё своё время, весь блеск ума! Не довольствуясь простым чтением, он сделал расчёты и громким голосом требует исправления порядка дней, утверждая, будто в Беду мы упустили несколько суток. К какому ещё богохульству могут привести изыски деятельного рассудка, впавшего в соблазн, я боюсь даже представить!

Накажи меня за мягкость, мой господин. Воистину, отреченные книги следовало давным-давно истребить… Моё упущение!

Ещё из малозначительного. По своём возвращении Мартхе стал избегать холода, замечательно соответствуя придворному имени, означающему «гусиная кожа», а также с трудом выносит упоминания о дикомытах…

И последнее, господин мой. Вот подмётный листок, изъятый у сказителей на исаде. Порядчики хорошо помнят, как среди черни возымела хождение преглупая песенка, порочившая их венценосного воеводу. С тех пор любые писания, забавляющие народ, доставляются наиболее грамотным людям вроде твоего почтительного слуги. Здесь упомянуто о котле и о тебе, вот почему я прилагаю бренный листок. Написанное не показалось мне напрямую враждебным, тебя скорее желают видеть преданным слугой нового правления, коим ты, без сомнения, и являешься. Говорят, будто пророчество о несогласии и замирении было действительно произнесено, я слышал тому подтверждения из нескольких уст.

Ты также найдёшь здесь указание на будущую свадьбу царевича, но нам не открыто ни сроков, ни имени обетованной невесты.

Не так давно Меч Державы наполовину шутя предложил великому брату жениться, однако тот не выказал радостного волнения, свойственного молодости. Насколько я знаю от нашего верного радетеля, шегардайский царевич ещё девствен, и даже охранница при царевне, истая красавица, ему скорей как сестра. Нам позволительно было бы вспомнить Хадуга Жестокого, избравшего красоту юношей, но на осторожные расспросы следует неизменный ответ: мол, древнее благочестие велит хранить плотский пыл для невесты. Значит, мысль о женитьбе не вполне противна наследнику. Следует лишь гадать, на которую из знатнейших дев Андархайны падёт его выбор, поддержанный волей правящего владыки. Женский рассудок не сравнится с мужским, юные девы легко внушаемы… Впрочем, мне не следует писать этих слов, ибо в том, как привлекать людей и обращать к пользе их дружбу, ты разбираешься гораздо лучше меня.

Прости, господин, мою любовь к ничтожным подробностям, происходящую от чрезмерной учёности. Опять-таки твой учитель, бывало, расспрашивал даже о юношеских прыщах престолонаследника, а что может быть менее значительным? Надеюсь, нынешние известия, при всей их скудости, окажутся полезны для нашего великого дела.

В краю, где пытаются соблюдать благочиние, не любят чужих.

Человек сторонний, он ведь неведомо откуда приходит. Приносит на себе неведомо что.

Правоверному люду без надобности обычаи дальних краёв. Там, где мало слушают Мать, почитая её всего лишь одной из Богинь, доброе родиться не может. Зато с лёгкостью цепляется скверна, торящая путь лихоманкам, невстречам, тёмным поветриям!

Чужаку, вынырнувшему из метели, отворили ворота лишь за то, что псы в его нарту были впряжены веером, по-левобережному. Не парами, как прягли дикомыты.

Один дикомыт в Сегде уже имелся. Хватало с лихвою, больше не надобно!

Человек назвал себя Ажноком из Долгопрях. Когда стали снимать алыки с собак, он не смог встать. Сломав ногу у Ледового Схода, двое суток лежал, примерзая шубой к лубью. Псам спасибо: унюхали старый след, домчали к жилью…

Спасительную полозновицу проложили несколько больших дровней, державшие путь на бедовник. Сегжане на всякий случай не стали про то болтать с чужаком. Сглазить – дело недолгое. Брёвна пойдут на дома, а в домах до старости жить!

Гость же нечаянный, едва в себя воротясь, давай спрашивать, где да у кого есть сирые отрочата. В доме приёмыши.

Спрашивал жадно, нетерпеливо. Сегда насторожилась. Начала перешёптываться.

Дикомыту с дружком большак в своё время позволил остаться, потому что их Геррик привёз. Опять же люди в здравом уме не отказывают витязям в тепле и приюте. Иначе доищешься кары. Да не от Матери, а поближе. Насядут разбойнички, к кому за выручкой побежишь? К ближайшей дружине. А там все знают друг дружку, и у всех память отменная…

Сегда гудела пересудами:

– Геррик наш муж отбойный, всё по чужбинам шарахается.

– Зато дом полная чаша, как такого не уважать!

– А этот Ажнок долгопряжский, кто знает его? Чьё слово за него молвлено?

– И на расспросы поди смолчи. Мало ли, вдруг от котляров прислан! Зане их поезд скоро появится…

– Сирых, скажут, всюду хватает, лишь в Сегде ни одного, это как? Правду бают или здесь от Матери отбежали?

Вот и вышло, что для начала поведали вопрошателю только про одну молодёнку. Сноху того самого Геррика. Привезённую, ну надо же, с правого берега. О ней было точно известно, что сирота.

А что молодой муж и батюшка богоданный оба в разъездах, так оно даже к лучшему. Кто с гостем беседы разумные поведёт, кто плечом бабоньку заслонит? Не постояльцы же?

Поглядим, решила благочинная Сегда. Посмеёмся…

В первые дни, когда Светел барахтался на краю смерти, его неотвязно преследовал морок.

Взлобки Левобережья, откуда ещё виднелась Светынь. Знакомые ёлки, возросшие то ли из разных корней, то ли из одного. Ёлки гнулись под страшным приступом ветра. Особенно та, что была потоньше, помладше. Она всё трудней распрямлялась, готовая надломиться… И вот снова покатились снежные клубы, но тут старшая качнулась вперёд, заслонила… И рухнула, приняв крушащий удар.

Светелу мерещились даже слова, произносимые звонким, восторженным мальчишеским голосом. В бреду Светел ясно слышал эти слова. Ужасался, запоздало постигал смысл. Приходя в себя – не мог вспомнить.

Минули дни и ночи, бред оставил его.

Теперь он был здоров. Ну почти.

Всё же мало гоняли и колотили его в дружине, пока отроком был. Ещё три тысячи синяков – глядишь, насторожился бы посередине деревни. У белых резных ворот, когда здоровался с плотниками.

– Спорина вам, делатели! Лесные добытчики на возах едут, к вечеру будут.

Сверху еле ответили. Торчали какие-то встрёпанные, недобрые. Ну да Светел ни с кем тут брататься не собирался. Мало ли, перелаялись, один другому плаху на ногу обронил? Во все свары вникать – нос вырастет, как у Розщепихи.

Минуя ворота, он разглядел на уличной земле кровяные пятна – неровной вереницей за угол. Светел и сам туда направлялся, но скверное это дело – идти по следу несчастья. Уж лучше берегом озерка, хотя той улицей было дальше.

На его пути царило странноватое безлюдье. Двое парней, попавшихся навстречу, как-то спешно скрылись из виду. Даже не поздоровались.

К просторному купцову двору Светел подошёл бодрый, нетерпеливый. «Крагуяра усердней стану лечить. Пусть скорее глаза на место поставит. И живой ногой летит к Сеггару, а я – про обоз попутный разузнавать…»

Ворота стояли не то что замкнутые – кажется, заложенные изнутри. А прямо перед ними чернело рудяное пятно. Последнее в горестной веренице.

Веселья как не бывало. «Да что тут стряслось?..»

– Эй! Ночевать пустите али снаружи оставите?

Светелу отворили калитку. Герриковы домочадцы смотрели с видимым облегчением.

– Не вели казнить, твоя почесть, добрый господин витязь… – стянул колпак дединька Щепка. Он зачем-то держал в руках вилы. – Мы товарища твоего как есть домой привели… а совсем отстоять не поспели, ты уж не обессудь…

Внутри съёжился ледяной ком.

«Крагуяр!.. Привели?! Это ж… ох… привели…»

Стало ясно, отчего у сегжан нынче обнаружилось столько дел по домам, по дворам.

«Где один из нас, там и знамя!»

На пороге мыльни возилась чернавка. Отскребала крылечко, ибо не дело человеческой крови дворовые ухожи марать.

Светел вышел наружу как был. В одной серой тельнице, просолённой за три дня на бедовнике. Рубаха спереди была сплошь мокра да в расплывшихся кровяных пятнах. В доме Светел задумчиво сменил валенки на богатые сапоги. Кивая чему-то неслышному, зашагал через двор… Старый Щепка позже рассказывал: хотел-де придержать, но встретил пустой взгляд, присмотрелся к походке… без слова отпёр калитку.

– А не то прям сквозь и прошёл бы.

Что-то чуя, за витязем побежали дети чернавок и дворовые псы. Из-за плетня высунулись соседи. Светел воспринял их неким внутренним зрением, головой по сторонам не вертел, было некогда. На уличной убитой земле чернели неотомщённые пятна.

«Кто это сделал с моим братом, сделал со мной!»

Пальцы тянули с кос ремённые репейки, высвобождали жарые пряди.

– Дикомыт за своего исполчается!

– На каждый подарок три отдарка несёт!

– Бабоньки! Люди добрые!

– Плотников упредить надобно…

Шустрые ребята, знавшие все кошачьи лазки́, бросились коротким путём. Павагу в Сегде не жаловали, но он был свой. Светел о том подумал мельком. Забыл сразу: пустое.

Резные ворота затворились, когда Светел выходил из-за угла. Было слышно, как внутри давились предвкушением и насмешками, со стуком закладывая длинный лежак.

– Что делать будет?

– Известно что. Постоит, покричит…

– Ногами потопочет да восвояси уйдёт.

– Петушок молодой. Вона бородка первая распушилась.

– А не скажи. Хитры дикомыты.

– Ойдрига на них нет!

Потом голоса прекратились. А может, Светел слушать их перестал. Последние полсотни шагов он двигался очень неторопливо, легонько наклонившись вперёд, словно грудью раздвигая трясину. В Сегде долго потом эту выступку вспоминали, но пока ещё никто не знал, чем кончится дело.

– Высоки ворота.

– Полезет, как есть обломится.

– Низом шмыгнёт?

– Больно слякотно, телеги разбороздили.

– Аль стучать примется?

Светел остановился перед воротами. Оглядел, не вникая, диковинных птиц, хвостатые завитки о́бережной вязи. Люди подались прочь. На полшага, на шажок. Ещё б не попятиться, это веет, когда человек – что лук напряжённый. Тронешь, громко окликнешь – успей отскочить.

Кольцо-колотушка, висевшее на воротах по андархскому обыку, Светелу не занадобилось.

Он топнул в землю ногой, и земля загудела.

Зря ли в Твёрже кулачный Круг столько лет вёл.

Встречайте, вот он я! К вам пришёл! И здесь стоять буду, и поди сбей!

С той стороны подкатили чурбак. Павага вспрыгнул, высунулся над обвершкой. Светел на плотника смотреть не стал. На каждую дурную рожу глядючи, глаза утомишь. Он и так знал: внутри было семеро.

Семь огоньков, шающих угарной мужской удалью в предчувствии ещё одной драки.

– Милости просим мимо нашего двора щей хлебать!

– Беги себе, касте́нюшка.

– Не то запотчуем до улёгу, как дружка твоего.

– Уж не серчай!

И хохот с угрозами пополам.

…А собрать бы в горстку те огоньки… примять-притушить…

…легонько так, для напужки…

Светел шарахнулся от страшного искушения.

«Нет!»

…А ворота здесь ладили своим уставом. Не так, как на Коновом Вене. Твёржа вешала на верейный столб единственное полотно. Сегда смыкала-размыкала две створки…

Дальше Светел не думал. Ворота были помехой. На том всё.

Как вспоминалось позже, он вроде взял в руки левую створку, на удивление хлипкую. Дёрнул к себе. Отбросил на правую, просто чтоб не мешала. Не хотелось нырять, сгибаясь крючком, под оскалившийся лежак.

Самовидцы клялись, будто Светел для начала пробил доски ладонью.

Ухватил створку за эту дыру и за кольцо.

С треском, с мясом выдрал из столба петли. А из створки – проушины, оставшиеся болтаться на лежаке.

…И с такой силой шарахнул выломанной створкой по уцелевшей, что обе разлетелись в тонкие щепы. Бери, печку растапливай.

Так и не удалось никому доконно понять, был в резной надписи изъян или нет.

О загубленном узорочье начнут жалеть завтра.

Покамест Светел шагнул во двор. А все остальные, равно плотники и позоряне, отпрыгнули прочь.

Светел вновь топнул оземь.

Гулко.

И как бы сломался всем телом, кренясь, отвалился на три шага вправо, хлопнул руками по груди, по брюху, по бёдрам…

Улыбнулся во все зубы. Лишь глаза не смеялись.

Притопнул ещё.

Павага сообразил: ему ломают весёлого. Зовут помериться в кулаки.

Он встал было, развернул плечища, метнул оземь колпак. Что ворота? О них ли вспоминать?

Тут под руку Светелу угодила лопата. Крепкая, старая, перекидавшая бессчётные пуды печной глины… ныне осквернённая кровью.

Братской кровью.

И хрустнула в руках, искрошилась лопата.

А Светел, приплясывая, играя всем телом, валился уже на другую сторону. Здесь его нанесло на одноколёсную тачку. Увесистую, грязную. И на боку её тоже была кровь Крагуяра. По двору брызнуло золотыми искрами. Тачка свистящим чижом порхнула наверх и накрепко всела, обняв рукоятями переводину.

– Ах ты, щеня дикое! – возмутился Павага.

И на закуску попотчевал Светела незримой рукой. Так, как девок лапал, как в стеношном бою противников разбивал, пока моранское благочиние забав кулачных не воспретило…

…Удар, должный свергнуть с ног, пришёлся в скалу. Светел не прикрылся, не уклонился – как шёл, так и продолжил идти. Мог в оборот прислать, но раздумал. Кулак на кулак – так будет понятней!

Павага прекратил улыбаться. Резко нагнулся.

Он ещё выпрямиться не успел, а Светел уже знал, куда прилетит ушат, схваченный из-под ног.

И где разлетится вдребезги, встретившись с его рукой.

Водяной хвост опал наземь лужицами.

– Хар-р-га!

Иные потом утверждали: кличем взъерошило крыши, качнуло заборы, подвинуло самоё землю… Врали, конечно. Кто ж сознается, что бородатых плотников один юнец напугал?

Светел тоже больше не улыбался, его несли вперёд крылья. Кто-то сдуру пустил в него топором. Светел, головы не повернув, вынул его из воздуха левой рукой. Обух и лезо были чисты. Посему ломать сручье Светел не стал, вмахнул в подвернувшееся бревно.

– Хар-р-га!

Двое ватажников бросились спасаться через забор, один шмыгнул мимо, в разинутые ворота. Светел мало внимания обратил на их огоньки, тусклые, коптящие от испуга. Но когда сунулся Павага, то сел подбородком на кулак, возникший перед лицом. Отлетел, съехал наземь в углу забора. Остался сидеть, не смея подняться.

Добить, чтоб впредь неповадно?..

Светел шагнул…

На левом плече сжалась незримая пятерня. Крепко, до синяков, тотчас выступивших сквозь белую плоть.

«Ну его, братище. Оставь. Он Крагуяра ведь не убил…»

Голос возмужавшего Сквары прозвучал так ясно, что Светел стремительно обернулся, задохнувшись от ожидания чуда…

Конечно, брата за спиной не было, он увидел другое. Через двор, опираясь на палку, спешил сухонький старичок, Павагин отец. Приблизившись, попытался упасть перед Светелом на колени:

– Смилуйся, добрый молодец… во имя Моранушки Милосердой… отдай уж растопчу́ моего…

Позволить унизиться старцу – совсем стыда не иметь. Светел подхватил дедушку, сам ему поклонился:

– Твоё детище, отик. И воля над ним твоя, не моя.

Отвернулся, легко пошёл прочь, вон со двора, мимо людей. Когда перешагивал щепань, оставшуюся от новеньких створок, настигло горе старинушки:

– Басалаище, утерёбок, сняголов…

Светел едва не оглянулся. Успел решить: дед бранит его за побои, вчинённые сыну. Тут следом долетели хлопки ударов. Хлёстких, неожиданно сильных. Палкой поперёк сыновней спины сквозь утлый заплатник.

– По грехам моим лютым, Владычица, неудачей-сыном караешь! Скапыга, хабазина, пятигуз…

Слава о подвигах дикомыта обрастала немыслимыми прикрасами. Дескать, дунул-плюнул, топнул-свистнул!

– Ты правда ворота сломал? – жалобно спросила Ишутка.

– Ну… сломал.

Она ладошками закрыла лицо:

– Там же… работа многоценная… слова святые…

Истого горя Светел не расслышал, голосок звенел потаённым весельем.

– Придут пенять, сестрёнка, отмолвишь: было б сделано не с корыстью, а с верой истинной, разве я бы сломал?

Крагуяр ушёл из Сегды седмицу спустя.

Уходил гордо, белым днём, не пряча лица, ещё обезображенного синяками. И вся деревня могла видеть, насколько заразительна оказалась выходка Светела. Тихая Ишутка, никогда не дразнившая сплетников, расшила Крагуяру сорочку!

Как говорили, изумилась даже свекровь, незыблемо верившая невестке:

– Сыновушка, что творишь?

На что молодёнка, по слухам, отвечала бестрепетно:

– Светелко мне братец, значит и вся дружина его.

И раскидала по вороту и плечам сине-зелёные шелка андархских узоров. Пополам с красно-бело-чёрными оберегами Конового Вена.

В этой-то сорочке, всем на погляд, Крагуяр вышел с Геррикова двора. Большим воинским обычаем поклонился государыне хозяйке, гостеприимной избе, а перед Ишуткой встал на оба колена:

– Прощай поздорову… сестрица… милая. – Хотел сказать «любимая», выговорить не смог. – Если мною сталась тебе какая обида… не держи зла.

Светел нёс его саночки. Совсем лёгкие. Побратим взял только оружие да кошель серебра. Всё прочее оставил Ишутке. Не Кайтару на продажу. Не в рост. Насовсем. «Я тебе, сестрица, к свадьбе приданого не собирал. Прими хотя бы теперь!»

Ишутка его погладила по волосам, коснулась губами макушки:

– И ты прощай, братец назва́ный.

«В другой судьбе… в другой жизни…»

Напоследок побратимы заглянули даже во двор, где Крагуяр так отчаянно бился за честь Кайтарова дома. Там длилась работа. Плотники корили добытые стволы, вырубали мерные брёвна, выкладывали полуденными сторонами наверх – под тесло, готовить венцы.

Витязи постояли, разглядывая половинки ворот, сколоченные из горбыля. Наспех, просто затем, что похабно двору стоять разинутым настежь. Пока Светел немного смущённо вспоминал погубленную резьбу, Крагуяр с усмешкой промолвил:

– А я как в воду глядел: бренны были ворота.

Павага не задержался с ответом, лишь убрал на всякий случай руку подале от топорища, а то вдруг подумают лишнее:

– Всяк из-за широкой спины горазд кулаками махать…

Прозвучало невнятно. Ватажок булькал и шамкал. Носил опухшую челюсть в полотенце, а видимую часть рожи – в такой росписи, что Крагуяр словно в зеркало погляделся.

Витязь пожал плечами:

– Чем зазорна братская спина? У нас, дружинных, вера есть: палец тронул, весь кулак в ответ принимай.

Его, мало годного к настоящему бою, едва сшибли всемером. Пришёл Светел, чуть раньше снявший повязки, и показал семерым. Думай, сегжанин, прежде чем рядить с Царской, с самим Неуступом.

Сумел же слова правильные найти.

Светел вновь ощутил себя тупым обломом. Разнести полдеревни – это мы мигом, а договориться – ни очей, ни речей. Павага хрюкнул смехом. Охнул, взявшись за челюсть. Повёл дело к мировой:

– Ладно, витязь… Ступай дорожками гладкими, а нас худым словечком не поминай.

Светел вышел провожать друга далеко за околицу. Тащил саночки, никак не мог отстать, покинуть Крагуяра одного среди бескрайних бедовников. Воин шёл очень уверенно, будто дружина стояла вон за тем горбом, товарища дожидаясь… Светелу его уверенность отдавала скверным предчувствием. Почему – смекнуть ума не хватало.

Остановившись наконец, Крагуяр потянулся за алыком:

– Бывай, что ли, царевич. Тебе обоза сказано ждать, а ты со мной увязаться норовишь.

Светел обиженно отшатнулся. «Я тебе рождением не прав? Тем, что знаки открыли? Или тем, что Сеггар мне особый путь заповедал?..»

Всё же проглотил. Вспомнил собственный уход из дому. «В его-то шкуре я, может, ещё не такого наговорил бы…»

Спросил вполголоса, будто кто мог подслушать:

– Что глаза? Выправляются?

Крагуяр отмахнулся, надолго умолк. За тёплой харей Светел не видел лица, только взгляд, тлевший болью.

– Видел ты, Незамайка, как у человека голова с плеч летит? Я видел… Отроком был. За Сеггаром в бою шёл… тот махнул – тулово мимо пробежало, голова к ногам подкатилась. Зенками туда-сюда… рот кричит, а воздуху для голоса нету…

Светел представил.

– Поди, скоро затихла?

– Мне в бою недосуг было… Я к чему, парень… я весь что та голова.

– Это как?..

Крагуяр, негибкий в полуторном кожухе, одёрнул алык, сложил на кайке овчинные рукавицы.

– Жил-был невеликий народишко, звался крагуями, – глухо прозвучал его голос. – Летом кочевал, зимой в лесу по му́рьям сидел. Вышел к Прежним: будем вам зоркие ястребы в пограничье! А подвалили андархи, тут же перелетели, от Прежних изобиженными сказались. А подвалили хасины… и под хасинов легли с жалобами: примучили, мол, андархи. Прогнали хасинов… сидят ждут, чтоб забылось… Тут Беда, и ей не споёшь, кто чашку разбил. Меня Сеггар в сгоревшем кочевье нашёл. Я теперь, может, один за всех крагуев срам вечный несу. Подвигом избыть хотел… Без доспехов в бой порывался, пока Сеггар ума не добавил. У Сечи на Ялмака полез… хожу теперь косой, себе не радый… а воеводу спас ты. Скажи вот, где правда Божья, царевич?

«Мне дядя Сеггар тоже напрягай отвесил. У него броню поди прошиби, а я прикрывать…» Светел хотел возразить, но пока думал ответ, Крагуяр безнадёжно махнул рукой:

– К бабьему теплу потянулся… опять неспорина. Её целовать – честь забыть. Так-то, брат. Верно, деды знатно корешки унавозили, чтоб меня вершки удавили… Обнимемся, Незамайка. Не поминай лихом.

– Погоди! – встревожился Светел. – Ты куда с такими думами? Останься, вместе купца подождём! В Шегардай побежим… ты за мной присмотришь, я за тобой! Как Сеггар велел!

– Не могу. – Крагуяр мотнул головой. – В доме с ней… как помыслю…

Коротко, с бешеной силой сжал плечи Светела. Отвернулся, пошёл против ветра, крепко упираясь кайком.