Однажды летом - это было задолго до знакомства с доктором Ватсоном - совсем юный Шерлок Холмс прогуливался в восточных предместьях Лондона, и его внимание привлекли слова, донесшиеся из густого кустарника.

"Ветер - слишком банальная причина, джентльмены. Я готов утверждать, что молодая особа, которой принадлежала эта шляпка, была злодейски утоплена", - удивительно веселым тоном произнес мужской голос. "Сильное заявление, Джером, - откликнулся другой. - Требуются не менее сильные аргументы".

Холмс, сойдя с дорожки, осторожно раздвинул ветви кустов и увидел трех мужчин, устроивших пикник на берегу Темзы. Дамскую шляпку, судя по всему выловленную из воды, небрежно вертел в руках худощавый тип, раскинувший ноги в стороны, как прибитый комар. По виду типичный газетчик. Компанию ему составляли: толстяк с трубкой, мнивший из себя пэра Англии (типичный банковский клерк), лощеный дэнди (вероятно, наследник каких-то торговых капиталов) и бойкий фокстерьер, явно без определенных занятий.

"У меня нюх не хуже, чем у Монморанси, - заявил "газетчик". - Сквозь аромат довольно дешевых духов проступает запах слишком хорошего чая. По моему мнению, это - "даржилинг-принс". Такое впечатление, будто шляпка плавала не в Темзе, а в чаю. А не далее, как вчера, в доках Вест-Индской компании шла разгрузка именно этого сорта. Вы можете представить себе юную леди, гуляющей в такой кокетливой шляпке по докам?.. То-то и оно. Но заманить ее туда... скажем так, щепоткой чая... ароматом странствий..."

"Гипотеза принята, Джерри, - важно кивнул толстяк, вынув трубку изо рта. - Речь идет о маньяке, обожающем чай даржилинг-принс и невинных девушек. Дай-ка мне..." Он близоруко повертел мокрую шляпку перед глазами, попыхтел трубкой и с не менее важным видом изрек: "Должен заметить, джентльмены, что бедняжка была не только утоплена, но и задушена... Как полагаю, предварительно. И не чем иным, как красной шелковой ленточкой от шляпки. Здесь осталась разорванная петелька... Сами посудите, не мог же он ее бросить в Темзу просто так. Вдруг она умеет плавать? А уж громко визжать они все умеют. Шелковые ленточки, доложу я вам, очень прочны. У моей тетушки в Суссексе свинья удушилась насмерть, зацепившись ею за ограду. Вот к чему приводит любовь".

"То есть?" - содрогнулись другие оба. "Моя тетушка Флоренс повязывала любимой свинье алую ленточку там, где, по ее мнению, была шея. А что касается этой бедной девушки..." "Стоп, Джордж! По девушкам у нас главный эксперт - Гаррис", - перебил толстяка "газетчик". Третий джентльмен принял шляпку, обнюхал ее и сунул в нос фокстерьеру. Тот отворотил морду и чихнул.

"Вот наш аргумент! - сказал Гаррис. - Мы с Мономоранси терпеть не можем аромата резеды. Духи производства Смит-энд-Смит. В моде у девиц квартала Свисс Коттедж. Она не старше восемнадцати. Блондинка - тут остался волосок... А судя по размеру головки и широким отвислым полям шляпки... в общем, скорее всего эдакая сладкая пышечка".

"Осталось опознать убийцу", - хмыкнул Джордж. "Пышечек из Свисс Коттедж предпочитают поджарые юнцы из Сити, - твердо заявил Гаррис. - Лет двадцать - двадцать пять. Рост не менее пяти с половиной футов..." "Рыжий!" - добавил газетчик. "С чего ты взял, Джерри?!" - удивились его друзья. Тот пожал плечами: "Черт его знает... Просто взбрело в голову".

В этот миг на полянку выехал велосипедист, поразительно совпадавший по всем приметам с маньяком-убийцей. "Джентльмены, тут не проплывала шляпка моей невесты? - вежливо спросил он, переводя дух и вытирая пот со лба. И вдруг радостно воскликнул: - Да вот же она и есть!"

Все трое оцепенели. Да и Холмс затаил дыхание. "А где вы уто... оставили свою невесту?" - с хрипотцой спросил "газетчик". "Она здесь! Мэри!" - позвал он, обернувшись. И на полянку выехала... полненькая сочная блондинка лет девятнадцати.

"Вот ваша шляпка, мисс Мэри", - смущенно пробормотал "газетчик". Ее жених рассыпался в благодарностях: "Я показывал Мэри свое дело... Я принимаю груз лучшего чая во втором доке... И тут ветер вдруг уносит шляпку. Прямо в реку. А это ведь мой подарок..." Оба покраснели и поспешили удалиться. "Слава Богу, Джерри, реальность оказалась лучше наших фантазий", - пробормотал Джордж, качая головой. "Редкий случай", - усмехнулся в ответ "газетчик".

Троицу тут же увлекла другая тема - план путешествия по Темзе, - а Холмс, выбираясь из кустов, подумал: "Древние греки создали паровой двигатель, но не нашли ему применения. Так и эта троица. Походя, изобрели метод, который можно развить и успешно использовать в криминалистике. Назову-ка я его дедуктивным..."

"Нет повести печальнее на свете, чем..."

- Враньё! - со всей мощью итальянского темперамента заявил мой знакомый, Мауро Петти, веронский реставратор, когда мы подошли к знаменитому балкончику. - Шекспир все выдумал! Специально для своих смурных англичанок, которые любят пустить слезу. На самом деле все было наоборот. Только Ромео и Джульета тогда и выжили.

Я, конечно, слегка опешил. Довольный произведенным эффектом, Мауро ухмыльнулся и жестом фокусника показал мне фотографию, видно, припасенную в кармане как раз для этой минуты. На ней я увидел разворот рукописного фолианта, по всей видимости, средневекового.

- Вот где правда! Эта книга написана во времена Бокаччо основателем монастыря Благовещения. Монастыря давно нет, а книгу я видел в библиотеке Ватикана. Текст в наше время не переиздавали. Там не хотят. В книге много всякого правдивого... веселого. И там есть истинная история про Ромео и Джульетту.

Видя, что не надо спрашивать, хочу я знать ее или нет, Мауро повел меня к ближайшему кафе, и мы взяли по бокальчику кьянти. Он отхлебнул из бокала, наклонился ко мне через стол и продолжил вполголоса, но столь же темпераментно, будто решился открыть чужаку самую ба-альшую-преба-альшую итальянскую тайну.

- Во-первых, Серджо, отцы обоих семейств были не какие-нибудь там родовитые дворяне, а просто... торговцы. Негоцианты. Но очень-очень богатые. Отец Ромео торговал вином, а отец Джульетты - восточными тканями. И они никогда между собой не враждовали, потому как не были конкурентами. Даже в гости друг к другу ходили. Детишки их с малолетства вместе играли, и дело у них давным-давно было слажено. Вот уже помолвка на носу, и тут черт приносит в Верону какого-то римского маркиза. Шепелявый, как все романцы, за душой ни гроша, но очень-очень родовитый. Все у него как полагается: на лбу герб, из задницы перья торчат. Прямой потомок Ромула и Рема, а заодно и Александра Великого.

Положил он глаз на дом Джульетты: там и денег гора, и девочка-ягодка. Потерся он около папаши, того и повело. Старик твердо решил отдать дочь за этого маркизишку и отрекся от давнего договора с соседом. Тут распря и началась. Но сначала драки не предполагалось. Старики просто надулись друг на друга - и все.

Джульетта отказала жениху-выскочке, однако отец поклялся, что добьется своего. Тогда Ромео решил с ней бежать: хотя бы на время скрыться куда-нибудь, чтобы подмочить гордость маркизу. Ночью он проник в дом возлюбленной, но наткнулся на ее брата. Тот, надо сказать, был хорошим малым и держал сторону сестренки. Но на беду, она не поверила его в свою тайну. В темноте брат принял Ромео за маркиза, задумавшего снять пробу до свадьбы, и, не разобравшись, кинулся на него с клинком. Ромео хотел отбить удар, и брат Джульетты, вообрази беду, угодил кадыком прямо на острие его оружия... Согласись, Серджо, это похоже на правду. Так в жизни и случается - глупо и по-идиотски нелепо.

Отец, конечно, не поверил Джульетте. Он нанял этих... "киллеров". У нас их тогда "тарантулами" называли. По счастью, пожадничал, взял "тарантула"-дилетанта. В итоге Ромео спасся. Отец велел ему убраться из города, а сам уж не поскупился на полсотни саксонских наемников. Услышав об этом, папаша Джульетты набрал какой-то турецкий сброд. Тут-то резня и началась по полной программе. Саксонцы затеяли схватку с турками прямо на главной площади. Глядя на них, весь город разбился на две партии, кто за винаря, кто за шелконоса - и пошли друг другу кишки на мостовую пускать.

А надо сказать, в тот год по всей Европе гуляла великая Чума. И в Верону она завернула чуть ли не на другой день после битвы саксонцев с турками. Прямо Божья кара!

Так в Вероне началось не лучшее времечко. Горожане резали друг друга, а Чума торопилась косить тех, кто успевал уцелеть до ночи. Маркиз то ли смылся, то ли помер. Благоразумные люди стали убеждать отца Джульетты по-христиански простить Ромео. Мол, тогда и Чуму Господь прогонит, но старика совсем заклинило.

Тогда один находчивый священник убедил его, что на всякий случай Джульетту надо исповедать, а то не ровен час... Он-то и научил Джульетту, как с помощью лукового отвара и вишневого дегтя навести на теле бубонные знаки. И дал ей особое сонное зелье.

На другой день бедный папаша уже оплакивал свою дочку. Тот же падре внушил ему якобы последнюю волю Джульетты: не предавать тело огню, как положено для умерших от Чумы, а оставить в новом склепе, за пределами города, ровно на сорок дней, пока душа полностью не потеряет связь с телом. Джульетта, видите ли, с детства очень страшилась огня... В тот же день падре послал своего человека к Ромео, скрывавшемуся в Неаполе. Но Чума догнала гонца в дороге, а вскоре прихватила и самого священника.

Узнав о смерти возлюбленной, Ромео купил яд у какого-то аптекаря и поспешил на родину. Он забрался в склеп, увидел свою бедную Джульетту, всплакнул и опрокинул склянку в горло. Желудок ему скрутило, и он упал без чувств. Тут как раз Джульетта и очнулась. Глядь - а рядом Ромео не в лучшей, можно сказать, форме. Первая мысль у бедняжки: ее суженый умер от Чумы. Только по-настоящему. Она увидела у него на поясе кинжал, вынула его из ножен, ударила себя под левую грудь... ну, и свалилась тут же, рядышком.

В общем, Серджо, на этом весь Шекспир кончается. А начинается все самое веселое и хорошее, как и полагается у нас, в Италии. Яд оказался фальшивым, как и все, что продают эти неаполитанишки, только желудок бедному Ромео вспучил. Парень просто переволновался и упал в обморок. А что, спросишь, Джульетта? Ты думаешь у такой неженки лет четырнадцати от роду хватило бы сил сделать себе харакири? Только, кожу себе проколола - и тоже бух от страха и боли в обморок.

Короче говоря, к вечеру, по холодку, они очнулись. Сначала подумали, что оба - на том свете. Но потом сильно засомневались, сообразив, что бесплотные тени заниматься любовью не спешат. А тут почему-то очень хочется. Ромео натаскал в склеп сена, продал где-то свой дорогой кинжал, и этих денег хватило покупать провизию и свечи целый месяц.

Тем временем, Чума помирила их отцов, положив стариков в обнимку в одной чумной яме, и прибрала в городе оба семейства до единой души. Немногим позже последний живой священник Вероны, исполняя предсмертную волю отца Джульетты, пошел к склепу отслужить молебен. Подходит - а оттуда доносятся всякие-такие охи и ахи. Падре дал деру, подумав про чертей. В ближайшей таверне он перевел дух, ну и с граппой заодно набрался-таки храбрости. Вернулся к склепу, заглянул в щелку - да так и загремел со ступенек крыльца.

Влюбленные смекнули, что их застукали, наскоро оделись, и, выскочив наружу, бросились в ноги святому отцу. Мол, не выдавайте нас, падре. А тот прослезился - наполовину от горя, наполовину от радости - и ответил им, что выдавать их осталось только праотцам, а в те края ему еще не охота.

Спустя несколько дней Чума оставила город, пощадив немногих, в том числе и святого отца. Он-то, будущий основатель монастыря Благовещенья, и обвенчал двух чудом уцелевших голубков. Вот как было в действительности...

- Значит, "нет повести счастливее на свете..."? - подытожил я. - Не удивлюсь, если узнаю, что пил вино с прямым потомком Ромео и Джульетты.

- Кто знает... Кто знает... - таинственно улыбнулся Мауро, и мы подняли бокалы за всех наших предков.

Необыкновенную историю рассказал мне один дальнобойщик, когда я путешествовал автостопом по американской глубинке. Это был седовласый "рыцарь дороги" с ирландским черепом и длинными, свисающими подковой усами. Подсев к нему, я долго пялился на соломенную куклу, приклеенную скотчем прямо к приборной доске. Странный талисман: натуральный всадник без головы!

- Не все сразу, сынок, - таинственным голосом проговорил Уэйн, так звали водителя, и раскололся, только когда мы основательно сошлись во взглядах на жизнь. На это потребовалось миль эдак триста.

Под вечер мы перекусили в придорожной забегаловке. Выйдя из нее Уэйн двинулся не к своему фургону, а куда-то в сторону и поманил меня за собой.

- Здесь неподалеку была ферма моего деда, - сказал он проникновенно, но без грусти. - Ее давно продали. А вон там, - он вытянул руку в сторону холмов, освещенных предзакатным солнцем. - как раз на закате, всегда появлялся он. Безголовый. На пегом мерине...

С тел пор больше ста лет прошло. А началось с того, что он - я о Безголовом говорю - спас мою бабку от смерти и бесчестья. Она возвращалась из поселка, и в роще на нее напали два мерзавца. Сволокли с телеги - и в кусты. Там бы ее и нашли потом, сам знаешь в каком виде. Но только они пуговицы на ней пообрывали, как откуда ни возьмись ОН. Безголовый. Парни наложили в штаны - и деру. А он за ними. Куда их загнал, к какому дьяволу, никто не знает. Только их уже не видели.

Бабка вернулась домой ни жива, ни мертва. Так, мол, и так, говорит. Дед слетал к шерифу, а когда воротился, бабка уже оклемалась и кое-что что вспомнила. "А жеребец-то у этого мертвяка больно на нашего Чакки смахивает. Такой же пегий" . Бабку я помню. Она рассказывала, что дед с лица спал, когда услышал про Чакки. Ни слова не ответив, он выскочил из дома и появился через час-полтора бледнее прежнего. "Чакки не Чакки, а только ты про это дело молчи, - наказал он жене.- А то накличешь... Тут что-то не чисто." А потом что ни день такие вести стали приходить, одна чуднее другой.

Какой-то испуганный коммивояжер наведался к шерифу. Его пытались ограбить в дороге. И тут опять в самую нужную минуту объявился Безголовый. Бандиты не то, чтобы чужое прихватить, свое барахло побросали - и наутек.

А еще через несколько дней он Митчумов с Руозами помирил на веки вечные. Жило тут два семейства, и спор у них давно шел из-за одного небольшого участка. Однажды они все крепко заложили и схватились в салуне. Там их, понятное дело, растащили. Но этим не кончилось. Они распозлись по домам, зарядили все свои стволы - и двинули туда, к спорному месту. Все - заказывай гробы. Но не тут-то было. Сходятся они и видят: прямо на том горячем пятачке знай себе пасется Безголовый. Слава Богу, народ дурной, но суеверный попался. Протрезвели они разом, и так им мозги свернуло, что договорились на этом месте церковь поставить. Правда, больше одного каменного креста не осилили.

В общем, было в этих местах не слишком спокойно, а стало - тишь и благодать. Ни грабежей, ни разборок. И начал Безголовый по вечерам появляться вон там, на холме, как знак Божий. Мол, трепещите, грешники, всех вас вижу, и глаза мне для этого не нужны... Ну, а зрячим то видно, что конь под ним пегий. На деда стали с опаской посматривать: не у него ли с высшими силами договор.

Шериф все приглядывался издалека к мерину - и как-то приходит к деду: "Билл, скажи-ка мне, что тут за фокус." Дед не прост. "А тебе-то, маршал, какая забота, пегий он или соловый? Главное, все за тебя делает. Такой порядок, что скоро тебя губернатором посадят". Маршал закипятился: "Хватит мне мозги лудить, Билл! Показывай мне своего Чакки, а то велю всю блудную тварь отстреливать. У меня жалобы на потраву есть." Делать нечего. "Ладно, маршал, - сказал дед, - поехали со мной, только ружья не бери."

Вернулись часа через два. Шериф - такой задумчивый. Опрокинул стаканчик, пожал деду руку и ушел. И больше насчет Чакки не приставал. А Безголовый появлялся еще месяц или полтора, а потом исчез. Правда, иные говорили, что видели его то там, то здесь... В общем, молва пошла далёко, и в места эти всякий сброд еще долго не заглядывал.

Уэйн помолчал немного, потом посмотрел на меня и хитро прищурился.

- Дед только на смертном одре бабке и открылся. А то все ее расспросы сразу обрезал: "Благодари, Мэгги, Господа Бога за то, что спас тебя. А как, про то лучше не спрашивай. Это в Библии чудеса, а теперь вышняя воля по-простому вершится".

А фокус вот в чем был. У деда за горой было поле, и он засеял его овсом. А когда оно взошло, нагрянула напасть: стали налетать какие-то птицы и склевывать овес. Громадная стая. Пугала не помогали. Дед по несколько раз на дню проезжался вокруг поля на Чакки и постреливал из ружья. А потом заметил, что птицы уже не дожидаются стрельбы, а сразу, как только хозяина на мерине увидят, так - фрр-р! - и нету их. И тут деда осенило.

Он сделал добротное чучело и напялил на него свою старую одежонку. А шляпу не пожалел хорошую - ту, в которой приезжал на поле. Посадил он чучело вместо себя в седло, приторочил как следует, воткнул шест в землю и привязал к нему Чакки. И оставил их охранять поле. Смекаешь?.. То-то и оно. Видать, Чакки оборвал веревку или узел был плоховат... А голову у чучела, видно, в роще веткой смахнуло - дед потом там свою шляпу нашел, полную соломы.

Самого Чакки дед выследил. И шерифу показал. Только странное дело: Чакки деда к себе уже не подпускал. Через год после того, как Безголовый перестал появляться, дед наткнулся на лошадиный череп. Вроде Чакки, а вроде и не похож... Может, тогда он не сам отвязался, а какого-нибудь ангела послали отпустить его на добрые дела. Ведь не могли же все эти подвиги произойти просто так, нечаянно. Как думаешь?

- Не могли, - только и оставалось мне согласиться. - Истина где-то рядом. В общем, X-files.

- Чего-чего, сынок? - нахмурился Уэйн. Видно, телесериалы пролетали мимо него, как придорожные сорняки.

О том, существовал ли в действительности Соловей-Разбойник, коего окоротил муромский богатырь Илья, споры в науке не утихают. Одни ученые уверены, что прообразом Соловья был некий половецкий хан, иные грешат на ватагу новгородских свистунов-ушкуйников, а третьи и вовсе отмахиваются, мол, не было никакого Соловья, сказки все это...

Между тем, во многих деревнях по дороге из столицы в Муром еще в недавнюю пору старики подняли бы на смех этих ученых мужей и живо бы им растолковали, что Соловей никакой не хан, а их земляк, в миру Прошка сын Федоров, бочар. "Он у самого батюшки-царя в золотой клетке выступал!", - утверждали знающие люди, из которых ныне вряд ли кто еще жив. У какого, спросите, царя? Тут единого мнения не было. Старики с крепкой памятью, те дотягивались до Ивана Грозного, а кто на нее уже не сильно надеялся, те не ходили дальше Александра Миротворца. Однако все поминали царей невыдуманных, настоящих, так что людям верить можно было.

История же такова. Как-то завелся на муромском тракте чудный соловей. Прямо не птаха, а сирена какая-то! Проезжий народ заслушивался им, бывало, сутками, напрочь забывая об опасностях дороги, о муромских разбойничках. Да те, видать, тоже развешивали уши, сидя в лесу, и забывали про все свои злые дела. Такие коленца выделывал соловух и столько зараз, что даже у дьяка Ферапонта, как услыхал он то пение, голова кругом пошла и сбился он со счета, хотя перед всякой Пасхальной заутреней мог в любой миг сказать, сколько раз во всем городе звонари ударили в колокола.

На другой год соловей снова стал ублажать проезжих, и тогда кто-то пустил слух - впоследствии грешили на самого Прошку - будто бы, как услышишь соловья, так надо бросить ему в кусты денежку. Тогда удача на весь год пойдет тебе в услужение. Понятное дело, чем больше плата, тем и удача будет щедрее... Купцы в это дело вникли серьезно: не жалели серебряных рублей. А одно "степенство" даже крупную ассигнацию применило. Приходила после удача наниматься к нему или нет, осталось неизвестным, но никто не жаловался.

И вот на второй или третий год дошла весть о чудном соловье до самого царя. Муромские купцы вроде как и проговорились-похвастались на аудиенции у батюшки-самодержца. И захотелось государю послушать мастера. Приехал он в муромские края и, по совету купцов, разбил при дороге шатер у того места, где соловья слышали накануне.

Вот завечерело... а в кустах все тихо. Молчок. Всю ночь простоял царский шатер без пользы. Соловей как в рот воды набрал. И нигде его никто не слышал. Мудрый царь, конечно, понимал, что соловей, он не дьяк и даже не фельдмаршал - ему не прикажешь. "Подождем денёк-другой, - решил царь, - Может, смутили мы птаху эдакой помпой." Купцы тоже не дураки, смекнули, что им самим "денёк-другой" и остался. А вдруг не запоет? Что тогда? Царь их за врунов сочтет! Кабы эта история при Александре Александровиче, так еще ничего, а ежели при Иване Васильевиче? Тогда, считай, всему муромскому купечеству - секим-башка...

И вдруг объявляется перед степенными Прошка-бочар и обещает им славу и спасение. "Врешь, разбойник!" - не верят купцы. "А закройте глаза," - говорит он им. Те зажмурились... да так и обмерли, услышав знакомые коленца. "Я перенял у соловья, а теперь могу вас выручить", - предложил Прохор. "А, может, ты его и убил, соловья-то?" - выставил подозрение один купец. "А, может, и не было никакого соловья, а это он сам всем нам третий год головы морочит и деньги гребёт?" - копнул глубже другой. "Ваши гаданья делу не помогут, - смело отвечал им Прошка. - Кладите на бочку сто рублёв - будете у царя в фаворе." "Ах, разбойник!" - всплеснули руками купцы, но делать нечего. Добились только, что начнут с задатка в 50 рублей, а остальное отдадут, если "соловей" царя ублажит.

И вот спрятался Прошка в кустах, неподалеку от шатра и, как только надвинулись сумерки, начал выдавать самые мудреные коленца. Покачал царь головой и сказал в сердцах громко, на весь окружающий лес: "Эх, мне бы такого певца во дворец! Царским словом клянусь, не пожалел бы на его содержание и трехсот целковых в год!"

Ёкнуло сердце у Прошки. Отчаянный он малый был, вот и думает: "Ну, или пан, или пропал!" И выступает из кустов прямо к шатру. Так мол и так, батюшка-царь, был я соловьем, а теперь обернулся Прошкой-бочаром, чтобы человеческим языком говорить и о слове царском сразу же вашему царскому величеству и напомнить.

Государь только бровь одну приподнял. "Слыхал я о чудном соловье, а о том, что он, такой-сякой разбойник, еще и чужие карманы выворачивать умеет, о таком чуде меня купцы не предупредили, - проговорил он без гнева. - Ну да ладно, не беда. Что обещал, то обещал. Только даю тебе условие: будешь петь по моему заказу в золотой клетке, а иноземных послов станешь, как и муромских купцов, дурачить из кустов, когда велю. И жениться запрещаю, а то голос потеряешь, как всякая семейная птаха." Дрогнул Прошка, но отступать уже нельзя было. "Как велишь, государь!" - поклонился он.

Так и увезли Соловья-Разбойника в столицу... Жил он, говорят, при дворце, ел-пил на серебре, все у него было в достатке. Царь сдержал обещание о трехстах целковых в год. Только не разрешали Прошке ничем другим заниматься - пой только знай, когда позовут и все тут. Исход делу был обыкновенный: тоска взяла Прошку, запил он с горя да и утонул в речке-Яузе в своем богатом кафтане, в котором он напоминал собой уже не муромского соловья, а какого-нибудь индийского павлина.

Заканчивая историю, старики всегда шепотом предупреждали: поздней весной, ночами, неприкаянная Прошкина душа бродит и поныне по муромскому тракту. И поет соловьем, когда встречает кого из проезжих. И чтобы отделаться от нее, надо бросить в кусты... не рубль и не ассигнацию, а простое птичье перышко, произнося при этом довольно странный заговор: "Всяк соловьёк, знай свой шесток..."

(Предупреждение автора: эта историйка будет понятна только читателям, хорошо знакомым с романов Ярослава Гашека о солдате Швейке)

...

Как-то раз, то есть как всегда, Йозеф Швейк сидел в трактире "У чаши". Место у него было хорошее - у окна. Погода тоже наладилась. И вот между двумя глотками доброго "праздроя" он увидел, как на другой стороне улицы остановился роскошный автомобиль. Швейк сощурился, а то глаза лопнули бы, так он весь сверкал собою.

Трактирщик Паливец, известный грубиян, только глянул в окно и сказал:

- Экая блескучая хреновина!

- И вовсе никакая не хреновина, ответил знавший дело Швейк, - а самый наилучший австрийский автомобиль "Граф и Штифт". В нем сил на тридцать жеребцов с лишком, и породой он ничуть ничем британскому "Роллс-Ройсу" не уступит. К нам в полк на таком приезжал генерал с женой и тремя сучками. То есть не с дочерьми, конечно, а с сучками как есть. С легавыми. На всех места хватило.

- Мне бы такой, - вздохнул Паливец. - Со всей Праги сучки ко мне бы лезли. Места бы на всех хватило, уж точно говорю.

- Это себе дороже, - твердо сказал Швейк.- То есть подороже, чем любую свору держать каких вам заблагорассудится. Видите, что за шофер у этого барина: франт, каких поискать. Он от руля может прямо под венец идти или на именины к любимой тетушке. Думаете, на свои одевается, из жалованья выкраивает? Как бы не так! На это у барина - отдельная статья расхода. В такой автомобиль нельзя какого-нибудь болвана посадить. Я скажу, что и мойщик к такой машине иначе как во фраке не подходит, в перчатках и все такое... Кто ж его подпустит? А механик, думаете, прост? Чумазый из паровозного депо? Нет уж, этот барин, как пить дать, сам проверяет, какими духами механик надушился, чтобы в мотор лезть. Такое благородное авто, ничего не поделаешь...

В эту самую минуту на кожаную спинку заднего сиденья сел голубь, которых в Праге, как известно, не устами трактирщика Паливца будет сказано, сколько. Ясное дело, что пернатый сделал там свое голубиное дело, и пятно весело засверкало на солнце не хуже фирменной эмблемы.

- Вот дерьмо! - усмехнулся Паливец, и то был редкий случай, когда его обычное восклицание имело прямой смысл. - Тебя, Йозеф, послушать, так и охотника надо держать, чтобы птах в округе отстреливать, пока они нагадить на эту красоту не успели.

- Так оно и есть! - оживился Швейк. - А на хорошего стрелка какой расход! Вот у нас в Будеёвицах мельник был. Так он на стрелка поскупился и сам из ружья палил, когда вороны у него на телеге мешки с пшеницей расклевывали. А в итоге что? И мешки изрешетил, и, наконец, саму кобылу повалил в одну кучу с воронами. Это как нас в армии учили: стреляй кучнее. Так то ж в армии - там в чужое метишь, а здесь свое. Нет, тут стрелок опытный нужен, у него один выстрел дороже бочки пива выйдет. Вот и смекай, что дешевле держать - кобылу, жену или такое авто.

На другое утро Швейк узнал от служанки, что в Сараево были убиты эрц-герцог Франц Фердинанд и его супруга, герцогиня София Гогенберг, и что сидели они во время этого досадного происшествия в своем автомобиле именно той самой марки - "Граф и Штифт".

"Вот бедолага! - с грустью подумал Швейк об убитом эрц-герцоге. - Говорил я, раз уж приобрел такую дорогую машину, не экономь на стрелках. А то себе дороже выйдет."*

*Примечание. За невысказанностью данных соображений, в историю о похождениях бравого солдата Швейка таковые не вошли.