Во второй половине дня, четырнадцатого августа 1727 года, по дороге к городу Лунду на юге Швеции быстро шел одинокий путник. Это был молодой человек лет двадцати. Узелок за спиной порядочно натрудил ему плечи, и он то и дело поправлял лямки мешка.

— Еще небольшое усилие — и я у цели! Город отлично виден, рукой подать… А пожалуй, первокурсники уже съехались. Студенты! Какое слово! Оно прибавляет силы, как хорошее вино, ласкает ум и веселит душу. О, да это собор, там, в центре города? Ну, конечно, собор, напротив парк и университет.

Однако нельзя войти в город в таком виде, — спохватился юноша, оглядывая свою запыленную обувь и кафтан.

Он остановился, положил мешок на землю и принялся стряхивать с себя дорожную пыль. Потом чистым платком тщательно вытер шею, уши, лицо.

— Университет… я буду там учиться. О мечта моя с детских лет! Ты окрыляла меня все эти годы, звала настойчиво и властно. И вот я у порога твоего прекрасного храма, наука. Иду служить тебе!

Пожалуй, я сегодня же пойду к университету, только взгляну на здание, что станет для меня счастливой колыбелью на многие годы. А потом представлюсь почтенному декану. Милая матушка, хорошо, что она дала мне письмо к нему. «Сам знаешь, отец не может снабдить тебя нужной суммой денег. Но в Лунде живет наш дальний родственник, профессор, он поможет тебе. Я написала ему. Возьми, не потеряй доро́гой». Письмо Но… где же? Куда я положил его в последний раз?

В смятении молодой человек ощупывал и выворачивал все свои карманы. Нет, нигде нет! Лоб его мгновенно покрылся испариной, в груди закололо. Потерял, потерял… Он смотрел позади себя на дорогу, будто надеялся увидеть там оброненный конверт. Даже сделал несколько шагов назад, потом снова искал в карманах, в сотый раз шарил во всех их уголках.

Ба, он же спрятал его за подкладку кафтана сегодня утром. Положил туда, чтобы понадежнее сохранить.

Что стал бы он делать в чужом городе без этого письма… Никого не знает, денег мало. И есть еще одна неприятная вещь: аттестат из гимназии у него совсем неважный. Только при помощи декана, уважаемого всеми в университете профессора, можно надеяться, что на аттестат не очень обратят внимание.

Лишь бы приняли в университет, там он себя покажет. Будет работать день и ночь, учиться, учиться. Что может быть прекраснее ученья! Все увидят, что правильно сделали, приняв в число студентов Лундского университета его, Карла Линнеуса, сына пастора Нильса Линнеуса из Стенброхульта в провинции Смоландии. Увидят!!

Молодой человек пригладил свои темно-белокурые волосы, еще раз вытер лицо, вскинул узелок за спину и, насвистывая веселую песенку, двинулся в путь.

Острым взглядом живых карих глаз он отмечал самые яркие лужайки, пригорки, пленявшие сочной зеленью, озерки и озерца. Сюда он придет, и не раз, когда устроится в Лунде. Все тут еще будет цвести и благоухать. Как ни говори, а цветок — самое прекрасное из всех божьих созданий, самое таинственное явление в жизни растения. Цветок интересует Линнеуса больше всего на свете.

Невысокий, скорее плотный, чем худощавый, он бодро шел, слегка размахивая правой рукой с зажатым в ней букетом полевых растений. За несколько дней пути сколько он видел по дороге самых разных растений! Всех бы их, кажется, нарвал, расцеловал, да только надо спешить, спешить!

Иногда молодому человеку удавалось нанимать карриоль — легкую двухколесную тележку, запряженную в одну лошадь, и проехать часть пути. Это было замечательно: спина и ноги отдыхали, а глаз наслаждался окружающим.

Август на крайнем юге Швеции — чудесная пора. Теплым летом здесь вызревают даже персики и абрикосы. Спелые каштаны и грецкие орехи в изобилии покрывают деревья. Роскошные буковые леса обещают путнику прохладу. Бесчисленные маленькие озерки, словно серебряные чаши, выдолбленные в каменных породах, придают всей местности волшебный вид.

Леса перемежаются с аккуратно обработанными полями. Сеют рожь, овес, ячмень, пшеницу, много полей занято подо льном. Эта часть Швеции была заселена еще в древности. Хороший климат, плодородные почвы и, главное, относительно ровная поверхность издавна привлекали людей. Здесь и селились предки современных шведов, постепенно накопляя силы к борьбе со скалами в более северных районах.

На пути от Стенброхульта попадались богатые поместья, окруженные парками и нивами. Высились суровые башни старинных за́мков, остатки церквей и монастырей, основанных когда-то католическими орденами. Так соблазнительно было сделать остановку и осмотреть памятники седой старины. Но Линнеус оставался в пределах благоразумия: только издали провожал взглядом тяжелые мрачные строения, из разбитых окон которых давно торчали ветки деревьев и с шумом вылетали гнездившиеся там птицы…

Смеркалось, когда будущий студент вошел в город, с любопытством рассматривая улицы и здания. Он знал историю этого города, одного из самых древних и до половины XV века самого большого во всей Скандинавии. До 1658 года он принадлежал датчанам, а потом перешел к шведам.

Какая старина! Где-то тут поблизости знаменитый холм, на котором в древности народ собирался, чтобы избрать себе короля. Сам архиепископ когда-то имел здесь резиденцию.

Правда, теперь все было в прошлом: войны разорили город, разрушены богатые церкви и монастыри, пришли в упадок ремесла. Один за другим покидали город богатые купцы; упала знаменитая когда-то торговля сукнами и кожей…

И все-таки деревенскому юноше Лунд казался большим, богатым. Смущенный и оробевший, он решил, не теряя времени, поскорее разыскать профессора, к которому у него было письмо из дома.

Издалека доносился печальный звон колокола. Навстречу юноше двигалась большая погребальная процессия. Он решил подождать, пока она минует его. Множество людей, следовавших за гробом, зажиточная и даже богатая одежда многих из них возбудили любопытство прибывшего.

— Не откажите в любезности сообщить, кого так торжественно хоронят? — обратился он с вопросом к одному из горожан.

— Достопочтенного декана Гумеруса, — ответил тот, продолжая свой путь.

Дрожащей рукой Карл вытащил заветное письмо: оно было адресовано декану, профессору Гумерусу…

Светлые планы, честолюбивые мечты о том, как он покорит университет, Лунд, — все рухнуло разом.

Колокола звонят, гудят все громче и громче.

А может быть, это кровь стучит в его голове?

Почему стало так черно кругом, разве наступила ночь? И он идет один в этой страшной темноте позади всех, идет за гробом своих надежд.

Каждый, побывав в Стенброхульте, сказал бы: «Вот действительно на редкость живописная местность!» Стенброхульт расположен на берегу озера Моклен. На противоположной стороне озера — сосновый бор. По берегам — тенистые рощи и пышные луга. На холме у залива — церковь, а поблизости от нее — скромный дом отца Карла Линнеуса, Нильса Линнеуса.

Отправив сына в Лунд, пастор Нильс и его супруга Христина не особенно верили, что он там останется. В глубине души они были совсем не против того, чтобы его постигла неудача и он возвратился домой, хотя, конечно, в то же время мысль о возможной ученой карьере сына ласкала их самолюбие.

Но ведь совсем не известно еще, к чему может привести университет. Лекарь? Садовник? Хорошо ли эти люди обеспечены в жизни? То ли дело положение священника! Это привычное, понятное занятие в их роду.

— Подумать только, лекарь… Да заработает ли он себе на жизнь? Конечно, в нашем приходе особого достатка нельзя иметь, но по милости бога и мы не бедствуем. Сколько священников уже дал наш род! Не так ли? — обратился пастор Нильс к жене, раскуривая трубку.

Христина, женщина добрая, любящая, во всем была согласна с мужем.

— Но Карла так влечет наука, с этим нельзя не считаться. Пусть младший сын останется дома и пойдет по стопам отца и дедов. А Карла ждет иная жизнь. Не надо ему препятствовать, — задумчиво говорил отец.

После таких разговоров они обычно шли по своим делам. Пастор Нильс навещал кого-нибудь из прихожан, а его жена принималась за работу по дому или в саду.

По натуре очень деятельная, она отлично управлялась со своим скромным хозяйством. Их небольшой дом, обставленный почти скудно, поражал чистотой. Медная и оловянная посуда блестела и сверкала на полках лучше, чем у других хозяек в приходе.

Христина вышла замуж семнадцати лет и сразу удивила соседей своим умением вести дом, готовить кушанья, ухаживать за птицей.

Сам пастор Нильс отличался дружелюбием и умеренностью во всем. Бедные прихожане особенно ценили его за последнее качество. В других приходах, они знали это хорошо, содержание священников ложилось большим гнетом на народ.

По закону одну десятую часть всех доходов каждый должен был отдавать духовенству. Уборку полей и заготовку сена для домашнего скота, принадлежавшего священникам, производило население.

Но многие из них и этим не довольствовались. Они обратили в статью дохода давний обычай — выдачу за своей подписью аттестатов прислуге и батракам. Без хорошего аттестата от пастора никто не возьмет работника или работницу на ферму. За хороший аттестат духовенство брало деньги, и немалые.

Пастор Нильс всей душой осуждал священников за корыстолюбие. Он сам и его семья стремились помочь прихожанам, если с кем из них случалась беда. К пастору и его жене шли за советом в семейных делах, за лекарством, за семенами. Шли просто поговорить, вместе выкурить трубку. Соберутся к дому пастора, сядут полукругом и разговаривают не спеша, с достоинством. Потом посмотрят сад и, также не спеша, разойдутся.

А сад у пастора редкостный во всей провинции Смоландии. Небольшой, но в нем собраны растения из ближних мест и выписанные издалека. Все свободные часы пастор Нильс работал у себя в саду. Сорок лет прожил он в Стенброхульте, и никогда не остывала его любовь к саду. Он приходил сюда утром, до службы в церкви, здесь обдумывал свои воскресные проповеди, заглядывал и поздно вечером, перед сном.

Жена пастора полюбила сад еще больше с того времени, как заметила, что ее первенец Карл — маленький Калле — страстно стремится к растениям. Ничто не могло так занять мальчика — ни игрушки, ни лакомство, — как новый цветок. С удивительной серьезностью малютка устремлял на него глаза, а потом переводил взгляд на мать, словно спрашивая: «Как его зовут?»

Теперь, когда Карла уже не было в Стенброхульте, его мать с особой нежностью приходила в сад и среди растений вспоминала о сыне. Вот здесь он шел по дорожке, ступая еще неверными шагами. Этот кустик Калле принес из рощи и сам посадил. Пастор Нильс задумчиво смотрел, как она молча переходит от растения к растению. Он великолепно знал, о чем она думает, о ком грустит.

— Помнишь его прогулку с тобой — первый урок ботаники? — однажды сказала Христина, подойдя к мужу.

— Как же не помнить. Он и тогда был решительным. Что, лет четырех был Калле?

— Исполнилось четыре года. Как он смотрел на тебя! Прямо в рот, когда ты называл растения. Тогда-то мы и дали ему место для отдельного садика…

Пастор Нильс выбил трубку и медленно заложил новую порцию табака, но не стал закуривать, смотря куда-то вдаль, поверх головы жены, кустарников и трав.

Он все очень хорошо помнит. Это было в воскресенье. К ним пришли соседи, и все решили отправиться на ту сторону озера. День был теплый, солнечный. Христина взяла с собой Калле.

Дорогой разговорились о растениях. Пастор Нильс срывал некоторые из них, называл и объяснял свойства. Друзья, сельские жители, с большим вниманием слушали, спрашивали: ядовиты эти растения или полезны, можно ли ввести их в культуру? Живая, веселая беседа о растениях заняла внимание всех.

Маленький Калле с таким жаром смотрел на отца, так проникновенно слушал, как будто желал запомнить его слова на всю жизнь. Ему хотелось узнать названия всех растений, и он все переспрашивал отца. Наконец тот сказал, чтобы мальчик старался запоминать названия с первого раза, потому что повторений больше не будет. И Калле сосредоточил все свои силы, напряг всю свою волю, внимание, чтобы удержать в памяти рассказы отца. Глаза у него засверкали огнем.

Мать даже испугалась за состояние здоровья мальчика и прижала его к себе. Он умоляюще посмотрел на нее: «Не мешай, прошу тебя, мама», — и движением глаз указал на отца и растение, которое тот держал в руке. Кажется, это была орхидея.

Первый урок ботаники заставил родителей заметить интерес ребенка к растениям. Ни одного дня мальчик не мог провести, не задавая отцу вопросов о них. Все дни, если только не удерживала дома непогода, он проводил в саду с доброй и умной матерью. Родители отвели ему место для нескольких грядок — садик Калле. Сюда приносил он понравившиеся растения и заботливо выхаживал их.

— С гимназией вышло не очень ладно, аттестат у Карла не радует, но будем надеяться на создателя и его милость, — заключил пастор Нильс.

— И почтенного профессора Гумеруса, — добавила Христина. — Он, разумеется, не откажется помочь нашему Карлу. А потом мы попытаемся сберечь еще немного денег для него.

У родителей Карла Линнеуса было вполне достаточно оснований тревожиться за судьбу сына: не везло ему с учением. С самых ранних лет с мальчиком происходило, на их взгляд, что-то непонятное. Все окружающие, как и отец с матерью, находили его смышленым, любознательным ребенком. Вопросами о цветке, листьях, жуках он ставил в тупик своих наставников.

В то же время, как только дело касалось учения, Калле придумывал всякие причины, чтобы хоть как-нибудь оттянуть уроки. Казалось, растения, сад так вошли в его душу, в такой степени заняли воображение, что больше не осталось места ни для чего другого, кроме этой единственной страсти.

Отец охотно поощрял любовь Карла к растениям. Он и сам их очень любил, но считал увлечение ими вторым делом. Первое же, самое главное дело сына — готовиться к духовному званию.

Первенец должен наследовать приход отца. И вот семилетний Карл начинает учиться, а вместе с этим настает пора страданий для него и для его родителей. Дня не проходило спокойно: Карл бежал от уроков, от учителя. Всем своим маленьким существом бунтовал он против формальных начал обучения.

И теперь, когда все это уже миновало и Карл стучится в дверь Лундского университета, мать все еще не может забыть огорчений и слез — своих и сына — в те годы.

Сколько настойчивости пришлось ей проявлять изо дня в день, чтобы посадить сына за уроки. Для этого надо было прежде всего вытащить его из садика, где он пропадал целыми днями, прячась в кустарнике, между грядками.

— Подальше от этого сада! Пусть едет в Векшьё, — решил отец. Векшьё — уездный городок в тридцати милях от Стенброхульта.

Здесь Карла ждали настоящие страдания. Можно без преувеличения сказать, что в низшей грамматической школе, в которой он проучился целых пять лет, начиная с 1716 года, легко было отупеть, потерять интерес к живому знанию, с головой погрузившись в зубрежку. Только ее и ее требовали, только ее и признавали педагоги этой школы. Они отравляли сердце детей своей грубостью и жестокостью.

В школе не было места улыбке ребенка, его вопросам о непонятном, радости узнавания нового, — все это исключалось бессмысленным зазубриванием начатков наук с обильной приправой тяжелых наказаний.

Тупые черствые люди, учителя грамматической школы издевались над маленьким Линнеусом и его любовью к растениям. Они находили ребенка глупым, раз он не твердил заданных страниц.

— Волосы становятся у меня дыбом, когда я вспоминаю об этой школе, — такую суровую оценку дает бывший ученик грамматической школы в Векшьё много-много лет спустя.

— Ботанист какой, скажите, нашелся, — издевались учителя вместо того, чтобы поддержать интерес ребенка.

— Ботанист, ха-ха, ботанист, — дружным хором дразнили мальчишки.

Даже покровительство ректора школы, господина Ланнеруса, по счастью любителя растений, не могло оградить Карла от насмешек.

У Ланнеруса был хороший сад, и он разрешил мальчику заниматься в нем. Он же познакомил его с доктором Ротманом, врачом и преподавателем. Оба они внимательно и с уважением отнеслись к наклонностям незадачливого школьника, разглядев, несмотря на дурные отметки, его истинное дарование, наблюдательность, способность интересоваться и размышлять.

Немудрено, что Карл Линнеус в часы занятий с восторгом мечтал о спасительном звонке, с которым выбежит из постылой школы на улицу, на свежий воздух.

Окрики и брань учителей, удары линейкой, сидение в карцере, насмешки — все забывалось, когда он уходил в окрестности городка. Разве можно лишить Карла Линнеуса солнца, ручейка, душистых трав, пения птиц, набухающих почек на деревьях?

Природа была с ним — нежная и любящая мать. Он ощущал ее ласку во всем, прирастал к ней всеми чувствами и помыслами. Главным в жизни мальчика была она — природа. Ребенком, потом подростком он без устали бродил среди леса и лугов, говорил с травой и деревом, собирал растения. Часами раскладывал их, старался сохранить. А как горевал маленький Карл, замечая, что они вянут, изменяют окраску, теряют свой вид; искусство гербаризации было ему еще незнакомо. Он знал на память, какое растение встретится на пути из Векшьё до его дома в Стенброхульте.

При окончании школы Карл Линнеус по своим успехам занял только пятое место с конца. Да и в этом «достижении», откровенно говоря, помог Ланнерус.

Тем не менее надо поступать в среднюю школу. И он поступил, безропотно покоряясь родителям и общему порядку при подготовке к духовному званию.

В средней школе дело не пошло лучше. Бедный Карл Линнеус! Сколько перетерпел ты в годы учения от бессердечия и тупости твоих наставников! Не могли они понять, что богословие и древние языки, которыми должны были заниматься юноши большую часть времени, не давали никакой пищи живому уму Карла Линнеуса. Сын пастора, он был очень набожным, но не видел интереса в изучении богословия и древнееврейского языка. Его тянуло к чтению научных книг о растениях. Они писались в то время на латинском языке, а изучать латынь в школе по произведениям Цицерона было для него невыразимо скучно.

— Конечно, Цицерон дал образцы стиля латинской прозы и ораторского искусства, его трактаты, речи, письма заслужили большую славу. — С этим незадачливый гимназист был вполне согласен. — Но знаменитый писатель и оратор древности, к сожалению, не писал о растениях. Так зачем же мне его читать? — Так рассуждал юный служитель Флоры.

— Тупица, лентяй! Из него никогда не выйдет пастор! — дружно решили учителя, не обращая внимания на то, что Карл хорошо занимается по математике и физике. В то время естественные науки в школе были в полном пренебрежении и успехам в их области никто не придавал значения.

— Ваш сын не способен учиться в средней школе. Напрасная трата времени и денег. Он не рожден для науки и упорных занятий, — заявили отцу.

— У вашего сына полное нежелание учиться. Вместо изучения латыни он тратит время на раскладывание трав на бумаге. Ему не под силу закончить курс. Лучше его взять из школы. Это наше общее мнение.

— Полезнее будет, если ваш сын займется каким-нибудь ремеслом, например сапожным. Пастор из него не получится, а хорошим сапожным мастером он вполне может быть, — сказали пастору Нильсу Линнеусу, когда он через два года после поступления Карла в среднюю школу приехал в Векшьё узнать о его успехах.

Нильс Линнеус и не ждал похвал, но советы преподавателей взять Карла из школы до окончания курса, оставить мысль о карьере священника…

Этот приговор обрушился на голову отца как удар грома. Крушение надежды, мечты — ужасно! Содержание сына в школе унесло значительную часть скромных сбережений. В семье были и другие дети: младший сын, которого надо учить, и две дочери, им нужно хотя бы небольшое приданое.

«Как сказать матери? Все ее помыслы направлены на то, что Карл будет пастором. Что будут думать соседи? Позор, стыд! Ну, что делать. На все воля божия! Хороший сапожник или плотник — тоже нужные люди. Весь вопрос в том, что Карл не способен к серьезной работе, как сказали его учителя. А сколько труда надо положить, чтобы стать настоящим мастером», — думал огорченный отец. Сомнения терзали его душу.

Еще хуже чувствовал себя сам Карл, отлично понимая, что отец готов решить его судьбу так, как советуют педагоги. Прощай тогда ботаника. Овладение ремеслом поглотит все силы и время.

Нильс Линнеус пришел к доктору Ротману, рассказать о своем горе.

— Послушайте, — сказал тот, — есть выход, и вот какой. Преподаватели правы в том, что Карл не обнаруживает склонности к богословию и латыни и пастором вряд ли станет. Но они несправедливо считают, что у него нет дарования. Оно у него есть, большое, редкое! Дадим же должное направление его развитию.

С изумлением пастор Нильс Линнеус слушал доктора Ротмана:

— А я говорю, что из всех учеников школы именно Карла Линнеуса ждет блестящая будущность. Он будет врачом, говорю вам, знаменитым врачом. Что же касается заработка, так хороший врач зарабатывает не меньше пастора.

В то время понятие о враче тесно связывалось с понятием о натуралисте, о ботанике, в первую очередь. Лекарства готовили почти исключительно из растений; врач являлся одновременно и аптекарем. Он разыскивал нужные растения, выкапывал их, сушил травы, настаивал, готовил различные снадобья.

Стать врачом означало прежде всего практически изучить ботанику. Это-то и имел в виду Ротман.

Не успел еще удивленный таким предложением отец что-либо ответить, как доктор Ротман озадачил его еще больше:

— Карлу остался один год в школе до окончания. При усиленных занятиях он может за это время подготовиться к поступлению в университет. Пусть поселится у меня в доме и занимается под моим руководством.

Отец горячо поблагодарил доктора Ротмана и обрадованный уехал в Стенброхульт. Здесь его встретили бурные протесты жены: она никак не могла сразу расстаться с мыслью, что ее старший сын не будет пастором. В конце концов природный ум и благоразумие взяли верх; она как будто примирилась с новостью и перенесла свои надежды на младшего сына, Самуэля, которому исполнилось восемь лет. А в каком-то сокровенном уголке ее сердца все-таки теплилась надежда: «Пусть Карл кончит среднюю школу. Кем же он потом станет — это будет дальше видно. Может быть, и пастором…»

Карл поселился у Ротмана. В этой семье все относились к нему доброжелательно, с уважением. У Ротмана были книги о растениях, и он предоставил их и свой сад в полное распоряжение Линнеуса.

Юноша с жаром рассматривал рисунки, читал описания растений. Больше всего интересовало его устройство цветка, и он старательно выискивал в книгах сведения о строении этого органа у различных растений.

Читать и понимать эти книги было невероятно трудно, потому что в каждой из них растения и их части назывались по-разному. По собственному желанию и произволу автор принимал одни названия, отвергая другие, придумывал сам новые и употреблял их в своих сочинениях.

С удивительным упорством Карл Линнеус сравнивал описания, рисунки и устанавливал, о каком же именно растении говорят разные авторы. Каждая страница заставляла работать над ней долгие часы.

Под руководством Ротмана он стал изучать физиологию человека с таким же жаром, с каким читал книги о растениях.

Даже с латынью произошло у него примирение. Доктор Ротман принес ему сочинения Плиния, великого натуралиста древности.

— Вот почитай-ка Плиния. В его книгах — целая энциклопедия по естественным наукам древнего мира.

— Но латынь? Я слаб в ней.

— Латинский язык — международный язык всего ученого мира. Ты не можешь приобщиться к науке, не владея им. Сам видишь, научные книги о растениях написаны на латинском языке, как же ты будешь их читать? Изучая Плиния, выучишься латыни, — настаивал Ротман.

Удивительная и великая вещь — интерес. Если Линнеусу интересно было узнать, как древние ученые представляли себе основы наук, так не беда, что на пути к ним преградой стоит латынь. Ради Плиния можно одолеть и ненавистную латынь!

Очень скоро от скуки и ненависти к благородному языку древних римлян и следа не осталось. Не по грамматике, а по блестящим страницам славного естествоиспытателя Карл Линнеус выучил совершенно необходимый тогда для каждого образованного человека латинский язык — даже частные письма писались на этом языке. После такой цитадели и богословие не явилось камнем преткновения.

Ротман от души радовался успехам питомца и окончательно утвердился в похвалах ему.

Оба они, наставник и ученик, пережили немало истинного наслаждения, беседуя о растениях, их жизни, особенностях строения, об ученых, отдавших жизнь изучению растений.

В школе же с недоверием пожимали плечами:

— Дело идет на лад? Посмотрим, что будет дальше.

Но факт оставался фактом: «тупица», «бездарность» закончил курс средней школы, проявив неутомимую энергию и добронравие.

В аттестате об окончании школы эти качества были отмечены, но там было сказано и следующее:

Итак, школа возлагала ответственность за будущее Карла Линнеуса на университет, прямо говоря, что юноша не поддался «школьной культуре».

Какое счастье, что он не поддался и выдержал хождение по школьным мукам! Сохранил живую душу, выстоял в борьбе со всеми жестокими для него обстоятельствами жизни и вышел из испытаний еще более убежденным и преданным своим природным наклонностям, своему дарованию. Какое счастье, что он встретил у порога жизни таких людей, как Ланнеус и Ротман, и что его отец сам любил растения.

Когда Карл Линнеус принес в родной дом аттестат об окончании средней школы и сказал, что он решительно не собирается стать пастором, что его будущее — медицина и ботаника, опять поднялся шумный спор с матерью.

— Это сад виноват! Мы с детства испортили Калле садом! — воскликнула она, обращаясь к отцу. — И вот пустое занятие погубило нашего сына. Самуэль не пойдет в сад, я запрещаю ему болтаться там. Самуэль будет учиться на пастора.

Стенброхультский приход принадлежал еще отцу Христины и вместе с ее рукой и сердцем перешел к ее мужу, бывшему тогда помощником старого священника.

И мысль о том, что их род лишится родного прихода, хоть и не доставлявшего особого благополучия, была для Христины невыносима, она резко протестовала и уговаривала мужа отказать сыну.

— У нас и средств нет, чтобы содержать тебя в университете. Учиться нужно долгие годы. Ты забудешь бога; студенты-медики ведут легкомысленный образ жизни. Не к этому тебя готовили, не такие примеры ты видел дома. Ты огорчаешь мать! Да и что выйдет из ученья в университете?

Карлу было уже двадцать лет. Он полагал, что отстоял право заниматься согласно сердечным склонностям. Ни упреки и угрозы не дать денег, ни слезы и просьбы матери не могли остановить его.

Наконец в семье было решено, что Карл поступит в Лундский университет, если его примут, а Самуэль будет готовиться к духовному званию. Кстати сказать, он утешил мать: стал впоследствии пастором стенброхультского прихода.

— Какое безобразие: в четыре часа утра свеча горит! Да ты не спишь? Почему не спишь, как другие люди? Что за чтение по ночам. Откуда, сударь, и книги-то получаешь? — сердито говорил профессор Килиан Стобеус, поднявшись наверх, в комнату своего жильца Карла Линнеуса.

Карлу Линнеусу все-таки удалось поступить в Лундский университет, несмотря, казалось бы, на гибель всех его надежд со смертью профессора Гумеруса.

О, то были страшные дни, когда он оказался один в Лунде, почти без денег, с плохим аттестатом в кармане, не смея написать о своем несчастье отцу из боязни, что тот потребует от него немедленного возвращения домой.

И в это черное время он случайно встретил своего бывшего учителя Габриеля Гёка, преподававшего теперь в университете философию, и тот охотно помог поступить на первый курс. Гёк оказал ему большую услугу и в устройстве с жильем, порекомендовав в дом известного медика и натуралиста, профессора Стобеуса.

Вот он-то и застал смоландца, как звали здесь Карла, за чтением в четыре часа утра. Мать Стобеуса уже несколько раз предупреждала сына:

— Карл забывает гасить свечу, когда ложится спать. Он устроит нам пожар; вот увидишь, это плохо кончится.

Но нет, дело, оказывается, совсем не в забывчивости жильца. Он растерянно бормочет:

— Эти книги из вашей библиотеки. Простите меня. Я просил вашего секретаря дать мне их на ночь. Я не могу оторваться от них вечером, а утро наступает так скоро…

— Изволь немедленно лечь спать, — сказал Стобеус. — Утром придешь ко мне!

Расправа за самовольство и беспорядок неминуема. Всем известны вспыльчивый характер Стобеуса, его бурные столкновения с людьми, если он был ими недоволен. Может быть, профессор не позволит ему больше жить у него, выгонит из дома… С замиранием сердца он явился в кабинет к Стобеусу. Сейчас, сейчас разразится гроза!

— Вот тебе ключ от моей библиотеки, ты можешь располагать ею по своему желанию. Одно условие: по ночам спать!

Этого Карл никак не мог ожидать! Волнение стеснило ему дыхание, даже поблагодарить профессора как следует он был не в силах.

— Потом еще: питаться одним духом нельзя! Пользуйся столом у меня, — мягко добавил Стобеус.

Стобеус обладал малопривлекательной внешностью: хромой, лишенный одного глаза, болезненный. Но в груди его билось чувствительное и благородное сердце: он заметил, что смоландец очень редко обедает.

С этого дня многое изменилось в жизни Карла. Стобеус принял в нем участие настолько глубокое и сердечное, как если бы был его близким родственником.

«Этому учителю я буду благодарен, пока я жив, за любовь ко мне; он любил меня не как ученика, а скорее как своего сына», — писал в письме Карл.

Старый профессор Стобеус был растроган тем беспримерным усердием в занятиях, с которым работал Линнеус и которое мало замечалось у других студентов.

Старик имел большую медицинскую практику в Лунде и его окрестностях, и он решил приобщить к ней Линнеуса.

— Тебе можно будет потом поручить некоторых моих больных, а пока навещай их под моим руководством, — сказал Стобеус.

Это было мудрое решение и как нельзя более полезное для молодого человека. В частом общении со своим учителем он приобретал ценный опыт в медицине, выслушивая его советы больным и диагнозы болезней, которые тот ставил.

Привыкнув к другу-покровителю и всей душой привязавшись к нему, постепенно он стал и сам поверять ученому свои наблюдения над больными, высказывать собственные соображения о необходимых лечебных мерах. К нему же шел со своими мыслями о прочитанных медицинских книгах.

Стобеус был приятно удивлен, обнаружив, что студент уже имеет некоторую теоретическую подготовку по медицине, и старался помочь ему.

Для Линнеуса же было счастьем, что Стобеус обладал очень широкими интересами в области естественной истории. В Лунде Стобеус открыл музей, экспонаты для которого сам собрал. Все студенты имели туда свободный доступ для занятий.

Карл познакомился здесь с прекрасными коллекциями минералов, о которых до тех пор и не слышал. Его привлекали чучела животных, скелеты, раковины и многое другое. Все это он подолгу рассматривал, искал сведений в книгах, снова и снова шел с расспросами к Стобеусу.

Когда Карл Линнеус впервые увидел в музее растения, засушенные по всем правилам гербарного искусства, сухие, но сохранившие окраску цветка, изящество лепестков и листьев, — он замер от восторга.

Благоговейно касаясь пальцами бумаги, молодой человек сдерживал дыхание, словно боясь, что цветок вспорхнет с листа.

— Вот оно, то самое, чего я не знал в Векшьё. Сколько растений у меня пропало понапрасну! Оказывается, можно засушить их так, что они будут жить долго-долго, вечно. Можно передать их тем, кто придет в науку после нас. Какое богатство для обмена с учеными других стран!

О том, что существуют способы засушивания растений, Линнеус знал, но он не предполагал, что результаты могут быть так совершенны. А теперь он увидел собственными глазами. Скорее надо освоить технику приклеивания растений к бумаге, технику гербарного дела, научиться заготовлять растения на столетие вперед.

В XVI веке гербарий изобрел директор Ботанического сада города Пизы в Италии, по имени Лука Гини. Он предложил засушивать растения между листами бумаги, и с тех пор этот способ стал излюбленным.

Маленький школьник закладывает летом листья и цветки в тетрадку или альбом, чтобы первого сентября подарить своей школе. Ученый привозит листы с засушенными растениями из далеких экспедиций для научных исследований под лупой и микроскопом.

Растения Индии и Мексики, тундры и тропиков… Благодаря гербарию для них нет препятствий в расстоянии, во времени и климате.

А кто не расцветет улыбкой, открыв книгу и вдруг заметив между ее листами незабудку! И не вспомнит проникновенные строки:

А. С. Пушкин

— Совсем темно, ничего не разобрать. — Карл Линнеус отложил книгу и посмотрел из окна вниз. — Ага, фонарь зажгли, и почти никого нет. — Он быстро надел поверх старого кафтана второй, такой же ветхий, обмотал шерстяным шарфом шею и с книгой в руках спустился по лестнице, ведущей на улицу. При тусклом свете уличного фонаря, прижавшись спиной к столбу, читать не очень удобно, но все же лучше, чем совсем не читать. Редкие прохожие с удивлением оглядывали странного молодого человека, который предпочитает для занятий морозный воздух теплой комнате.

Предпочитает! Бедный студент дошел до края нищеты: ни еды, ни одежды, ни обуви. Деньги, данные отцом, быстро вышли в большом городе, где у него не было ни одной родной души. Правда, ему выдали королевскую стипендию, но для младшего курса ее размер был очень невелик: всего 20 серебряных талеров на полугодие.

По целым неделям он не видел горячей пищи, довольствуясь сухим хлебом, да и то не досыта. Не раз по утрам раздумывал над жалкой монеткой, зажатой в руке: купить свечу на вечер или хлеба побольше, и свеча торжествовала победу над хлебом.

«Найти бы толстый картон и добавить к нему небольшой, гладко вычищенный кусок коры, получится отличная подошва», — соображал будущий врач и ученый, получив в подарок от товарища старые сапоги. И нельзя не признать, с каким мастерством он восполнял отсутствие подметок древесной корой и картоном.

— Новые сапоги, когда-нибудь и я их куплю. Не в них счастье! Хуже другое: Упсала не оправдала моих надежд!

Линнеус с горечью размышлял об упсальских профессорах, чьи имена сияли перед ним в Лунде. Оказалось, что Рудбек и Роберг были уже люди очень преклонного возраста, тяготившиеся чтением лекций. Да, по правде сказать, и читали не всегда удачно.

Горько было убедиться и в том, что профессор Роберг интересуется больше занятиями за особую плату с отдельными студентами. Бывший же лундский студент не мог предложить никакого вознаграждения профессору за беседы с ним, хотя и очень в них нуждался.

Слава об университете, теплицах Ботанического сада, типографии, госпитале, где вели практику студенты-медики, и других учебных помещениях оказалась в значительной мере прошлой. Случившийся 25 лет назад огромный пожар поглотил большую часть этих сокровищ. Заметим, что в те времена постройки в Швеции — государственные и частные — почти исключительно были деревянными, несмотря на довольно частые пожары. Восстанавливался университет очень медленно.

Известное разочарование принесло то, что в университете медики, а тем более физики, ботаники не пользовались почетом, которым окружали тех, кто корпел над священным писанием или произведениями классиков древности. Всеобщее внимание привлекали науки, изучавшие язык, письменность, — филология и учение о боге и религиях — богословие.

Век физики, химии и других естественных наук еще не пришел.

Студентам, занимавшимся науками о природе, трудно было найти уроки, которыми обычно университетская беднота поддерживает свое существование, — их знаниям не особенно доверяли!

У смоландца был прекрасный аттестат из Лунда, в котором говорилось, что он хорошо образованный и особо одаренный студент, «ведет себя в университете так, что он и по прилежанию своему и по поведению сделался дорог всем, кто его знал». Но и этот аттестат помог только в одном — в зачислении в Упсальский университет.

Из дома писали, что отец часто болеет, семья бедствует. Одно письмо тяжелее другого!.. И в каждом, как постоянно повторяющийся мотив длинной песни, звучала одна и та же мысль: напрасно проводить дни в Упсале, надо взяться за ум. Отец болен, младший сын еще ребенок. Кому достанется приход?

Может быть, и в самом деле родные правы? Надо же подумать о семье.

Обеспеченное положение пастора становится заманчивым для изголодавшегося студента… Или возвратиться в Лунд к доброму Стобеусу? Тот помнит его и примет с радостью…

Нет, а вдруг фортуна будет к нему благосклонна. Надо перетерпеть, выдержать, выстоять. И он стискивал зубы, снова, снова принимался за книги, упорным трудом заглушая ноющую боль в желудке.

Кругом было столько сытых людей. Упсала — богатый город, важный центр внутренней торговли. Какие ярмарки здесь бывали — на всю Швецию! Они устраивались с древнейших времен, обычно в феврале месяце. Бедному студенту один взгляд на эту обильную дичь, горы оленьего мяса, возы откормленной птицы, тонкие холсты и полотно, что привозили сюда крестьяне из северной Швеции, доставлял лишнее страдание.

Сколько в Упсале памятников старины! Слово «Упсала» означает в переводе «Высокая зала». Ее название связано с древним преданием о том, что языческие боги Один, Тор и Фрея восседали здесь когда-то на своих престолах. Может быть, нигде в других провинциях Швеции не сохранилось так много языческих легенд, сказаний и обычаев, как в Упсале. Близ города за́мки… Походить бы, побродить вволю, посмотреть… Но от заботы о куске хлеба и полной неустроенности тускнеет интерес к окружающему. Может быть, это последние дни в университете и придется все-таки бросить учение…

Единственной отрадой в эти мрачные дни была дружба с одним студентом, по имени Петр Артеди, на два года постарше его. Их роднило многое, и прежде всего страстное влечение к науке. Артеди занимался изучением рыб и земноводных. Линнеуса кроме растений интересовали птицы и насекомые.

— Мы поделили с вами области исследований, не так ли? Растения — моя держава, так же, как ваша — рыбы! — пошутил Линнеус.

— Зато минералы и четвероногие у нас общие, — подхватил высокий, серьезный Артеди.

Часы, которые они проводили вместе, доставляли обоим истинное наслаждение. Говорили подолгу, горячо обсуждая прочитанные книги.

Обоих не удовлетворяло положение с классификацией: Артеди — по рыбам, Линнеуса — по растениям.

— О каком растении он пишет? Не понять! — запальчиво говорил Карл Линнеус, показывая другу описание какого-нибудь растения в книге. — Разве нельзя яснее сказать? Сказать так, чтобы можно было по описанию узнать растение в самой природе. — Линнеус говорил громко, быстро, вскакивая с места: — Ну, вот что пишет Иероним Бок. Вы знаете его?

— Да, известный ботаник прошлого века из Вогез, читал кое-что из его работ, — медленно отвечал Артеди.

— Так послушайте. — Линнеус взял со стола книгу. — «Повсюду в нашей стране растут два обыкновенных вьющихся растения с белыми цветами в виде колокольчиков или бубенчиков. Большее из них охотнее живет у заборов, ползет через них, скручивается и вьется. Меньшее сходно с большим цветами и листьями, корнем и круглым стеблем, но в нем все тоньше и меньше. Некоторые цветы на нем совершенно белые, некоторые — телесного цвета с красными полосками. Эти растения встречаются на сухих лугах и в садах. Они вредны тем, что, вползая и обвивая, заглушают другие садовые растения. И их трудно полоть». Видели вы эти растения? Представляете их? Трудно? А между тем Бок велик тем, что хотел внести порядок в классификацию растений. — Линнеус задумался. Друзья помолчали некоторое время.

— Ну да, припоминаю, как же! Он отверг алфавитный порядок, — сказал Артеди.

Линнеус поднял голову.

— Вот именно, некоторым ученым пришла в голову мысль расположить названия растений по алфавиту.

— Словарь растений? — Артеди улыбнулся. — Алфавитная система.

— Бок не признал правильным расположение растений в алфавитном порядке. Отказался от него. И поступил мудро: практически как этим словарем пользоваться? Ботаники бродят по всему миру! Привозят новые и новые растения. Посудите сами, значит, надо все время расширять словарь.

— Он устаревает, не успев появиться в печати. Да, нужно что-то совсем другое…

— Бок не дал коротких ясных названий, а они-то и нужны… Послушайте, Артеди, я постоянно думаю, как лучше распределить растения по группам. Я хочу найти такой порядок, чтобы было удобно пользоваться им. Какой он должен быть? Признаться, у меня есть некоторые мысли на сей счет, но пока еще рано об этом. Дело в том, что надо найти самое главное, чем различаются растения, и самое главное, в чем они схожи. Вот по этим признакам, вероятно, и следует объединить растения в группы и расположить в стройной системе.

Артеди слушал всегда молча, вдумываясь в речи своего порывистого друга.

— Видите ли, Карл, классификация рыб и земноводных страдает теми же недостатками. Каждый ученый называет и описывает по-своему одну и ту же рыбу. Мне думается, и здесь нужны реформы. Надо работать больше. Мы еще так мало знаем!

На этом они оба сходились: работать, работать! Надо чаще делать сборы в природе, изучать коллекции в музеях, читать и читать. К счастью для обоих, в Упсале была хорошая библиотека и при ней небольшой кабинет с интересными коллекциями.

Письма из дома шли все более и более тревожные: из-за болезни отца средств к существованию семьи совсем не остается. Родные упрекали его в бессердечии и жестокости. Писали, что на родине смеются над этой страстью к науке, считают безрассудным пребывание в Упсале, называют его нищим, глупцом.

Что делать? Линнеус исхудал до неузнаваемости. Стал еще более нервным, раздражительным, временами впадал в апатию, уныние. Да неужели он действительно не любит родных, если их мольбы о помощи не трогают его? Или сердце у него вправду очерствело, высохло… как те растения, что с жадностью скупца он собирает и хранит в гербарии.

Прошли годы в гимназии, в университете, годы тяжелого труда и нужды, а что толку? Сам почти умирает от голода, семья на краю нищеты, беспросветной, как осенняя ночь.

Отец не может больше выполнять обязанностей пастора, кто же спасет родных? Сын — опора, надежда? Он принес в жертву своим несбыточным мечтам молодость, здоровье, а теперь отца. Нет, больше он не будет легкомысленным. Да, да, все эти годы — одно легкомыслие. Он поступал нечестно по отношению к семье — так пишут родные. Все правы: у него нет чести, нет совести, если он может стать равнодушным к судьбе отца, семьи.

Не выпало счастливого жребия — быть ученым! Надо покориться судьбе и выполнить желание отца, выполнить долг перед ним и семьей! С такими мыслями Линнеус бродил между руин университетского сада.

Это было весной 1729 года. Лужайки оделись в праздничную светло-зеленую одежду. Изящные анемоны выглядывали в ней белыми звездочками. Почки на деревьях и кустарниках набухли и готовы были раскрыться. Птичий гомон в ветвях придавал развалинам удивительно уютный вид. На всем трепетал золотой солнечный луч, и все отвечало ему улыбкой и приветом.

Только в сердце молодого человека был холод и мрак. Он пришел сюда еще раз взглянуть на знакомые растения. Пришел в последний раз повидать их, проститься перед тем как покинуть навсегда. Печаль расставания стеснила ему грудь, глаза туманились от слез… Пора уходить. Окинул взглядом куртины и дорожки.

— Что это за растение? Я не знаю его, возьму себе в гербарий на память как последнее «прости» моей возлюбленной ботаники.

— О, пожалуйста, остановитесь! Не надо срывать это растение. Оно очень редкое в наших местах. Да и зачем оно вам понадобилось? — Незнакомый пожилой священник остановил руку Карла, которую тот протянул, чтобы сорвать растение.

— Я люблю растения, ботанику, — скромно ответил он.

— Вы учитесь? Читаете книги? Что же именно?

— Я читал Бока, Турнефора. — Перед тем как расстаться со своей страстью, Карл был счастлив еще раз поговорить о ней, да еще с человеком, который смотрит так благожелательно. Словно теплый свет идет из его глаз, окруженных сетью морщин.

— И вы знакомы практически с ботаникой? Как называется это растение? А это, вот это…

Карл увлекся до того, что забыл о прощании с ботаникой. Гордый своим знанием растений и счастливый возможностью показать его этому доброму, внимательному человеку, Карл переходил с места на место и все называл и называл растения по-латыни. В саду их сохранилось еще до двухсот видов.

Удивленный и чем-то будто обрадованный, священник следовал за ним, сам показывал растения и спрашивал:

— А это, это? Сюда взгляните, это? У меня имеются они в гербарии.

— У меня тоже есть гербарий, — сказал Линнеус. И опять пошли латинские названия, многословные, трудные для запоминания. Но Линнеус их знал.

— Приходите ко мне и принесите ваш гербарий. Мы еще побеседуем, — пригласил его незнакомец.

С горькой улыбкой Линнеус поведал ему свою печальную историю и тихо заключил:

— Как видите, я лишен счастья явиться к вам и воспользоваться вашей поучительной беседой. С ботаникой все покончено.

— Наоборот, я думаю, — заметил тот, — с ней все только начнется теперь, хорошо начнется. — И он назначил день визита.

С этого дня изменилась судьба Линнеуса. Его неожиданный доброжелатель оказался известным профессором богословия, Олафом Цельзием, очень интересовавшимся ботаникой и другими естественными науками. Он изучал растения северной Швеции.

Линнеус привлек его внимание своей преданностью науке и редким знанием ботаники. Когда же он увидел гербарий студента, то окончательно убедился в большом даровании молодого человека. Гербарий действительно оказался замечательным: в нем было свыше шестисот скандинавских растений. Отлично засушенные и умело приклеенные к бумаге, они выглядели совсем как живые. А мужество и терпение, с которыми студент переносил нищету, растрогали богослова до глубины души.

— Дороги жизни устланы повсюду терниями, но кто с верой следует, тот не уязвит ноги! Шипами жизнь испытывает, достойны ли мы предназначенного призвания, — вдохновенно говорил профессор богословия, — и никогда не отказывает в помощи неутомимым и праведным…

Слова Олафа Цельзия зажгли в душе Линнеуса искру надежды… на что, он сам не знал и не угадывал. Но почему-то показалось, не все еще потеряно, что-то произойдет с ним, будет какой-то перелом к лучшему.

Наяву или во сне слышит он Цельзия? О чем тот говорит, возможно ли поверить! Правильно ли он понял профессора? Остаться у него в доме!

— И в нем ты найдешь содержание и честный труд. Это не милостыня и не подачка, ты будешь мне полезен. Я готовлю ученый трактат о растениях, которые упоминаются в священном писании. Ты поможешь собирать сведения о них в литературе.

Сказка или быль, правда или он бредит — думается ошеломленному студенту.

— Я сам напишу твоим родным, чтобы они не мешали тебе следовать по пути, который ты избрал для себя. Итак, согласен?

Согласен ли он? От волнения Линнеус не мог говорить. Горло у него сдавило, и голос пропал. Чуть слышно лепетал он слова благодарности своему спасителю, явившемуся в такой решительный момент.

Прошло немного времени, и дела Линнеуса пошли в гору. Жизнь в доме Цельзия, отдельная комната, хорошее питание быстро восстановили силы молодого человека.

Ему посчастливилось получить частные уроки, и в кармане у него непривычно зазвенели серебряные талеры. Он приоделся, купил себе приличное платье, башмаки и больше не вызывал своим видом сожаление одних людей и насмешки других. Ощущение сытости, тепла, удобной новой одежды было очень радостным. Теперь, никого не стесняясь, он бывал на лекциях, знакомился с учеными. И все это дал Цельзий своим покровительством.

«Карл благодарит судьбу, так милосердно давшую ему другого Стобеуса в Упсале; итак, все мысли Карла и труды посвящены только растениям», — писал он в это время в Лунд старому Стобеусу.

Да, теперь Линнеус полностью отдавался занятиям ботаникой. В окрестностях Упсалы часто видели неутомимых охотников за растениями — Цельзия и Линнеуса. Они вместе обрабатывали свои сборы и составляли гербарий.

По-прежнему Линнеуса больше всего интересовало устройство цветка. Он рассмотрел его у множества растений. С детства наблюдая, как закладываются цветочные почки, как превращаются в бутоны, как они раскрываются, молодой исследователь снова и снова убеждался в первостепенной важности пестика и тычинок в размножении. Они — органы воспроизведения семян, новых поколений, постоянного обновления природы.

Лепестки служат благоуханным покровом, драгоценным пологом для пестика и тычинок.

Цветки имеют пол, как и животные. По органам размножения различают мужские и женские цветки. Есть растения, у которых в одном цветке имеются пестик и тычинки. Такие цветки называют обоеполыми.

Рассуждения о значении цветка в размножении растений Линнеус изложил в виде небольшой статьи, которую подарил Цельзию к Новому году. В Упсальском университете, по давней традиции, студенты поздравляли профессоров стихами.

«Я рожден не поэтом, а до некоторой степени ботаником и по этой причине дарю годичный плод небольшого урожая, который ниспослан мне… — говорит он в предисловии к рукописи. — На этих немногих страницах обсуждается великая аналогия, которая должна быть обнаружена между растениями и животными в размножении их семей сходным образом… каковые я и прошу Вас принять благосклонно».

Эта первая научная работа Линнеуса носила характерное название: «Введение к помолвкам растений». В ней он обстоятельно рассматривает историю вопроса, начиная с древности до современных ему авторов.

Еще у древних сложилось представление о том, что у растений надо различать пол. Об этом писал Плиний, с произведениями которого Линнеус познакомился в гимназии.

Вавилоняне практически пользовались такими знаниями. У финиковой пальмы на одних деревьях мужские соцветия, на других — женские; они собирали тычинковые соцветия и подвешивали их к деревьям с плодниковыми цветками, потому что при этом урожай плодов увеличивался.

В XVI веке рядом исследований утверждалось, что растения имеют мужские и женские органы размножения, и описывалось, как происходит опыление цветка. Но все-таки это вызывало сомнения и даже какой-то страх у многих ученых.

— Пол у растений? Как это может быть? Ведь это означало бы, что растения подобны в таком случае животным и человеку! Безбожно! Безнравственно! Человек создан по подобию самого бога, как же уподоблять цветок человеку? — возмущались одни.

— Есть ли еще пол и у низших животных — неизвестно, — рассуждали другие. И приходили к общему мнению: и говорить-то на эту тему грех и неприлично.

А Линнеус все чаще и чаще думал о роли тычинок и пестика в жизни растения. Они казались ему такими важными, что он начинал думать: может быть, именно тычинки и пестики — самое важное в различиях или сходствах между растениями. Может быть, по ним следует классифицировать растения?

Пока же надо больше и больше рассматривать живые цветки и изучать их строение.

Цельзий показал рукопись молодого исследователя профессору Рудбеку.

— Познакомьте меня с автором, — сказал Рудбек. — Работа очень интересная.

Примерно в это время Цельзий должен был переехать в Стокгольм, и его беспокоила судьба Линнеуса.

— Я вынужден расстаться с этим столь обещающим студентом. Без меня пусть он продолжает жить в моем доме, но как с ним дальше?

— Что же, — задумался Рудбек, — мне разрешают иметь помощника для лекций. Пусть придет ко мне в Ботанический сад. Я посмотрю, что он знает.

Ну и экзамен же устроил Рудбек своему будущему ассистенту! Оба изрядно утомились: один — спрашивая, другой — отвечая, но оба остались довольны друг другом и экзаменом.

— Не прошло трех лет, как этот студент появился в Упсале. Ему едва стукнуло двадцать два года. Большой риск поручать ему чтение лекций. Ассистент ведет демонстрации и замещает профессора в части курса. Куда это годится, — говорили некоторые ученые. Эти сомнения Рудбек полностью отвел, заверив, что у Линнеуса есть должная подготовка.

Весной 1731 года Линнеус прочитал первую публичную лекцию. Осенью он продолжил чтение курса. Скромно, но с чувством сдержанной радости и гордости писал он в Лунд, что к нему приходят до четырехсот слушателей, в то время как аудитория самого Рудбека редко достигает восьмидесяти человек.

Оказалось, что Линнеус — блестящий лектор и талантливый педагог. Жар, с которым он говорил о растениях, умение дать научные сведения о них на фоне поэтического описания картин природы оставляли неизгладимое впечатление в душе каждого. Слава его быстро росла, она приумножалась и экскурсиями, которые он проводил со студентами.

Увлекающийся до полного самозабвения возможностью говорить о растениях, показывать их, чрезвычайно подвижный, веселый, молодой лектор стал любимцем молодежи. Занятия с учениками отнимали все дни полностью, но зато материальное положение его упрочилось.

Рудбеку и еще раз Рудбеку Линнеус считал себя очень обязанным. В день именин своего профессора Линнеус горячо поблагодарил его торжественной речью:

Признательный Линнеус назвал одно травянистое растение, «нежную траву», как он говорит, именем своего покровителя.

И в самом деле, многие люди знают рудбекию — «золотой шар», обычное растение садов и палисадников. Оно зовется так в честь Рудбека.

Действительно, Рудбек был очень заботлив к Линнеусу и старался улучшить его материальное положение.

— Живите в моем доме, — предложил он ему, — и будьте наставником моих сыновей.

Квартира, полное содержание и еще 90 серебряных талеров в год от Рудбека, да королевская стипендия в 60 талеров. Да еще вознаграждение за частные уроки!

Одни ученики оплачивали его труд деньгами, другие — книгами, от третьих он получал одежду. Все это было совсем не плохо для человека, еще недавно ходившего без подметок.

Работать приходилось очень много, больше, чем когда-либо до сих пор. Только вечером мог он сесть за собственную научную работу. Долгие ночные часы проходили в безмолвии и напряженном раздумывании над системой растений.

Как и в Лунде, он приходил к выводу о необходимости навести порядок в «ботаническом хозяйстве». По сочинениям ботаников Линнеус видел, что безграничная путаница в неуклюжих многословных названиях растений все усиливалась.

Ученые переставали понимать друг друга в этом хаосе фактов. А фактов о жизни и строении растений к тому времени накопилось очень много.

Редкий корабль не привозил в числе своих грузов растений из вновь открытых стран. Один XVI век принес столько нового из растительного мира чужих краев! Картофель, подсолнечник, помидоры, табак и маис, шоколад и кофе быстро прижились в Европе. Китай присылает апельсины. С Цейлона везут камфарный лавр, гвоздичное и коричное дерево; мускатный орех — с Моллукских островов. Америка удивляет ананасами и не меньше того агавами и кактусами. Из Восточной Африки привозят описание баобаба.

Пришельцам из дальних стран создают условия, и они растут под чужим небом в специально организованных ботанических садах.

Сначала это были «аптекарские сады» и «аптекарские огороды» при университетах, постепенно становившиеся научными учреждениями. Первые ботанические сады возникли в Италии — городах Падуе, Пизе и Болонье. Вот они уже в Германии, Голландии, Франции, Швеции, России. Ботанические сады начинают обмен черенками, семенами, гербариями. Число новых открытых растений быстро возрастало, но одно и то же растение открывали по нескольку раз и по-разному называли.

— Хаос в названиях, — снова говорил Линнеус своему другу Артеди.

— Нет порядка в ботаническом хозяйстве. А он нужен, — приходил он с этим же вопросом к Рудбеку. И тот соглашался, что ни одно из предлагавшихся до сих пор делений растений на группы не является удовлетворительным.

— Феофраст еще в древности распределил растения на деревья, кустарники и травы, и такое деление продержалось до XVI века. Но группы эти слишком крупные! — И с этим Рудбек был вполне согласен.

Теперь Линнеус отлично понимал, что у ботаников нет общего языка. Не только одно и то же растение разные авторы называют по-разному, но и одни и те же детали строения растений носят различные названия.

Как разобраться в таком всеобщем смешении фактов? Нельзя, пока не будет установлен общий язык. Тогда станет возможным, читая описание растения, сделанное в общепринятых терминах, понимать, к какому именно растению оно относится…

Дальше необходимо распределить растения по группам так, чтобы любое из них можно было легко и быстро найти в книге, заранее зная, где его искать; чтобы иметь возможность сравнить неизвестный вид с описанием всех сходных видов и сказать, действительно это новый вид или уже известный в науке. Один и тот же вид «открывали» тридцать — сорок ученых, и каждый называл его по-своему; о каком же шла речь, подчас и нельзя было сказать.

Линнеус постоянно теперь думал об этом «беспорядке» в ботаническом хозяйстве и о том, как его устранить.

Снова и снова перечитывает он ночами сочинения ботаников XVI–XVII веков и ищет у них попытки, намеки, хотя бы неясные мысли, в каком направлении надо совершенствовать систему классификации растений.

Самое важное: что положить в основу классификации растений? Что самое главное?

Одни ученые распределяют их по плодам и семенам. Другие говорят, что это неверно, — плоды и семена не являются самым характерным у растений. Куда важнее венчики цветков — по ним и следует классифицировать. А третьи считают, что правильнее будет учитывать и плоды, и семена и цветки.

Что же действительно можно принять за основу классификации? Может быть, тычинки и пестики — ведь они самые главные органы цветка в половом размножении? Линнеус все чаще возвращается к этой мысли, обдумывает ее, взвешивает доводы за и против и опять читает, читает…

В то же время Линнеус понимает, что ему необходимо самому больше и больше узнавать растения в природе, самому накопить бесценное сокровище — знание фактов. Тогда он сумеет отличить в книгах правду от небылиц, соберет эту правду по крупицам, рассеянным в толстых фолиантах. Соберет воедино золотые зерна, отсеяв негодные.

Весь ученый мир увидит его жатву и прославит жнеца, потому что всем необходима правда о растениях, нужен порядок в растительном царстве.

Разве не прав Андрей Цезальпин, итальянский ботаник XVI века, который говорил: «В этом громадном множестве растений недостает того, в чем более всего нуждается всякая другая беспорядочная толпа; если это множество не будет разделено на отряды подобно армии, то все в нем будет в беспорядке и волнении». В который раз твердит эти слова Линнеус своему другу Артеди.

«…Все в нем будет в беспорядке и волнении», — думает Линнеус, оглядывая богатые сборы растений, которые делали его студенты и он сам.

«И это действительно бывает теперь при изучении растений, потому что ум обременяется беспорядочным накоплением предметов, и вследствие этого происходят бесконечные ошибки и ожесточенные споры», — писал Андрей Цезальпин.

— Ум ученого обременен беспорядочной грудой фактов, не правда ли? — обращается Линнеус к Артеди. — Ученого! А что дойдет из такой кучи фактов до простых смертных? Как же им разобраться, если эта путаница в названиях идет от самих специалистов. Послушайте, Артеди, я думаю, что у растений пока названия не установлены, во всяком случае, для всех их. Разве это название: «Роза лесная, обыкновенная, с цветком душистым, розовым»? Ведь это описание растения, а не его имя.

— Верно. И в зоологии такая же история. В название животного включают его описание, да еще сбивчивое и путаное, — согласился Артеди. — Нам надо получше рассмотреть, что имеется по всем этим вопросам в литературе.

Линнеус вдруг громко засмеялся:

— А знаете, есть названия и в десять — двадцать слов! Нет, нужны короткие, ясные имена.

— Да, да. Тогда и будет порядок в фактах.

— Но прежде чем приступить к наведению этого порядка, надо овладеть всем научным наследством, изучить все, что сделано до нас. — Линнеус задумчиво смотрел куда-то вдаль, будто вглядываясь во что-то. — И побольше заниматься наблюдениями в природе.

— Иначе мы будем открывать открытое и тратить драгоценное время, так ведь? — размышлял вслух Артеди. — Жизнь человека коротка, и надо использовать каждый день для науки, — продолжал он, не подозревая, как скоро случай оборвет его жизнь…

— Хорошо бы поехать куда-нибудь в чужие края, — говорит Линнеус. Глаза его вспыхивают, и он весь загорается при этих словах.

Артеди всегда спокойнее в словах, поступках и мечтах. Но и он жаждет путешествия:

— Побродить по музеям, книгохранилищам, завязать знакомства со светилами науки.

— Леса, луга дальних стран… Самому посмотреть, собрать гербарий, минералы.

У Петра Артеди на пути к науке также вставал свой демон-искуситель: и перед ним, как перед Линнеусом в свое время, стояла возможность сытой жизненной карьеры. Он приехал в Упсалу изучать богословие, хотя не любил его, не интересовался, а потому легко отказался от него ради того, что составило для него предмет глубокого и чистого увлечения, — естественных наук.

Беда в том, что у обоих друзей много душевного жара и нет денег.

И все-таки думали, говорили, спорили, мечтали вдвоем и в одиночку. Молодость! Кто поставит предел ее мечтам и свершениям! И оба верили в будущее — свое и науки, сливая в мыслях то и другое. Ожидания одного были понятны другому, и эта разделенность надежды укрепляла каждого из них.

Перед обоими друзьями всегда стоит один страшный призрак: где добыть хоть небольшую монету на пропитание. Как тут думать и говорить о путешествиях.

Поэтому Линнеус с большим интересом слушал Рудбека, когда тот рассказывал о своих путешествиях.

— Лапландия — замечательный край и совершенно неизвестный. Я был там в молодости. Обстоятельства не позволили мне еще раз попасть туда, а теперь я стар и слабею с каждым годом. Для вас же такое путешествие было бы сущим кладом, который, конечно, надо завоевать: страна дикая, путешествие опасное, трудное.

«Трудности не страшат, вся моя жизнь до сих пор состоит только из них. А вот где деньги взять?» — Линнеуса беспокоила только эта мысль.

В конце 1731 года, незадолго до зимних каникул, Рудбек пригласил к себе Линнеуса для беседы.

— Послушайте, мои молодой друг, если вас серьезно занимает мысль о путешествии, то в самом деле начните с Лапландии.

— Но господин профессор, у меня нет…

— Все знаю и вот что предлагаю вам. Подайте-ка в наше Упсальское научное общество проект путешествия, скромный по сумме на расходы, но веский и обещающий по задачам и целям.

— Господин профессор, признательность моя…

— Это потом, а теперь составляйте проект. Скажите, главное, почему необходимо путешествие. Я беседовал кое с кем в обществе, там есть люди, которые поддержат вас. Вы знаете, что коллекции и отчеты, имевшиеся у нас по Лапландии, сгорели при городском пожаре в 1702 году.

Глубоко взволнованный Линнеус покинул старого Рудбека и тотчас принялся составлять докладную записку.

Цель путешествия? Она ясна: надо детально изучить растения и животных Лапландии, ее минеральное царство, население.

Швеция известна миру как культурная страна, она славится своими университетами, библиотеками, музеями и ботаническими садами. Но Лапландия настолько неизвестна, что «кажется наиболее варварской во всем свете».

Маршрут путешествия может быть определен примерно в 1500 миль, и, чтобы совершить его, потребуется не так уж много средств — четырехсот талеров было бы достаточно.

Кому же возможно поручить такое путешествие? Линнеус считает, что оно будет трудным, — «это не прогулка для кавалера».

«Это должен быть молодой швед, здоровый, неутомимый, располагающий временем, не связанный семьей, — чтобы не бояться сделать своих детей сиротами». Он должен быть натуралистом или врачом, разбирающимся в трех царствах природы: растениях, животных и минералах.

Знать все три царства «труднее, чем поймать райскую птицу, — пишет Линнеус, — так как среди ботаников мало кто ориентируется в двух царствах, и едва ли есть хоть один, кто разбирается во всех трех». Причем знает их практически, подчеркивает он, «а не только в теории», потому что всегда убеждался в том, что знания о природе из книг еще не есть настоящее знание.

И, наконец, кандидат должен уметь рисовать.

Уже светало, когда Линнеус кончил проект словами:

Путешествие по Лапландии привлекало Линнеуса еще и тем, что позволяло ему на время покинуть Упсалу. Для этого были серьезные причины; его успехи и внимание к нему Рудбека вызвали озлобление и зависть у одного молодого и способного врача, Нильса Розена.

Окончив университет, он рассчитывал со временем занять кафедру Рудбека. Среди студентов и начинающих ученых Розен не видел себе равного. С появлением Линнеуса он почувствовал в нем опасного соперника и начал плести интриги против него. Действовал хитро, осторожно, подбивал других против Карла, сам, по возможности, оставаясь в стороне.

Он постарался использовать свое знакомство с семьей профессора Рудбека, добился того, что в этом доброжелательном доме стали относиться к Линнеусу заметно холоднее.

Линнеус понимал, что Розена нельзя считать в числе своих друзей, но всей недостойной игры его не знал и даже не подозревал. Ему казалось, что отъезд создаст разрядку в неприятной атмосфере их отношений, тем более что Розен в это время уехал за границу.

По всем этим причинам, не колеблясь, упсальский студент охотно и быстро собрался в дорогу, рассчитывая, что изучение и описание лапландской флоры позволит ему на практике разработать и применить новые идеи о систематике растений.

А материал он соберет! «Рысь в поле и крот дома», как сам себя называл Линнеус, путешествуя, научится добывать факты в природе лучше, чем дома.

— Проклятье! Ни сетка, ни дым не спасают.

Линнеус сидел у костра, изо всех сил размахивая большой корявой веткой, чтобы отогнать комаров.

С отвратительным звоном они тучами вились, несмотря на костер. Набивались в нос, в рот, уши. Никакого спасенья от комаров. Лицо у Линнеуса распухло, расчесано, кожа на руках потрескалась и кровоточила.

— Хорошо, никто не видит, каков я!

Короткий суконный кафтан, отделанный на воротнике и рукавах тюленьей кожей, обтрепался. Прочная зеленая шапка от дождя и солнца побелела. Высоким сапогам приходит конец — верно послужили! Шутка сказать, большую часть пути он идет пешком.

Дело не в том, что этот способ передвижения трудный, а вот много не унесешь с собой. По пути, в горных лесах и тундрах, им собраны интересные растения. На привале он раскладывал их между листами нарезанной бумаги, которой порядочно тащил с собой из Упсалы в мешке из дубленой кожи, вместе с рубашкой, двумя парами манжет, париком с косичкой и двумя ночными колпаками. Там же хранились чернильница, ящичек для перьев, микроскоп, маленький телескоп, несколько книг и некоторые мелочи. Да еще кинжал на боку, да маленькое охотничье ружье, да все более и более распухающий гербарий!

Даже молодой, здоровый швед, «с детства восхищающийся природой», полагал, что такой груз более чем достаточен для одного человека.

Выехал он из Упсалы 12 мая 1732 года верхом на лошади и направился по восточным провинциям вдоль Ботнического залива на север. Путь его лежал по «скогу», так называют шведы причудливую путаницу скал с покрывающими их деревьями и другими растениями.

«Ског» тянулся до самой Лапландии; очень трудно пробираться, правильнее сказать — продираться через него; дорожка, протоптанная пасущимся скотом, часто прерывалась, и путнику приходилось прокладывать ее самому в густой чаще.

И чем дальше на север, тем пустынней становилась страна — какой-то необъятный хаос из скал и леса. Повсюду обломки скал, камни, покрытые мхом, а над ними ели, сосны, местами березы и ольхи.

Швеция, как и большая часть стран Европы, была когда-то морским дном, но освободилась от моря позже их. В других странах скалы давно разрушились и обратились в землю, которую люди обрабатывали.

Не то в Швеции! Взору путника всюду представляются гранитные, порфировые и гнейсовые громады, обросшие мхами, папоротниками, мелкими кустарниками и травами. Линнеус только при помощи ножа ухитрялся отделить образцы растений от векового ковра.

Начиная с Ангерманланда он шел пешком: бездорожье и денег мало. Из-за этого нельзя собрать все растения, которые, он знал отлично, представляют большой интерес. Что же, приходится больше записывать и рисовать.

Временами, особенно к вечеру, когда, усталый, он подыскивал укромное местечко для ночлега, фантастические формы скал пугали его. При отблеске костра они выступали из мрака еще более причудливыми, чем казались днем. На память приходили сказания и легенды, когда-то услышанные в детстве, о таинственных существах, населяющих леса и воды. От болота поднимался густой туман, может быть, это лесные духи собираются в хоровод. Эльфы кружатся в воздухе… Ночью из воды выйдут русалки и затеют пляски. Они будут сидеть на больших камнях, выжимая длинные косы, украшенные растениями…

Скоро Иванов день. Ночь под этот день волшебная; все потайные силы природы знают его и празднуют. Люди покинут жилища и всюду на холмах зажгут огни, будут плясать вокруг костров и вести хороводы. Потом начнут соревнование в прыжках через огонь. Комнаты убирают зеленью, усыпают пол можжевельником и еловыми ветками…

Карл давно простился со сказками, но здесь, вдали от жилья, в полном одиночестве мысли бегут подчас как-то сами по себе.

Вот там впереди, немного левее, торчит обломок сосны — сколько их гниет на скалах, — но до чего же он похож на маленького чура, волшебное существо из шведских сказок. На нем черная широкополая шляпа, длинный сюртук, серые панталоны.

— Чуры водятся в каждом доме, они приносят счастье, а иногда уходят далеко-далеко в лес. Бывают разные чуры: добрые и злые… Моя бабушка говорила, что наш чур носит деревянные башмачки и стучит ими — тук-тук! Ты не видел чура?

— Кто это говорит? А, маленький Самуэль! Пойдем ко мне в садик, я покажу тебе незабудки! Они получше твоего чура. В чуров грех верить; отец говорит, это остатки язычества…

Да он же заснул! Костер погас, надо скорее развести его снова, что не так просто, если все сучья мокрые. Впрочем, стоит ли разводить его: ночь на исходе, уже светло, и где-то близко ферма. Он узнаёт это по ровному гудению самопрялки, доносящемуся откуда-то из чащи. В полной тишине леса, где только прошлогодние иглы слегка похрустывают под ногами, отчетливо слышен шум самопрялки или ткацкого станка.

Линнеус собрал свое немудреное имущество и зашагал по направлению звука, не боясь, что хозяева еще спят. На фермах встают до рассвета, и тотчас каждый принимается за свое дело.

Скудная почва и длинная зима этих мест приучила крестьянина к трудолюбию. Заботливый земледелец летом, он превращается зимой в ремесленника на все руки. Плотник, каменщик, сапожник, при надобности кузнец и токарь, он постоянно в работе и заботе.

Деятельная практичная жена ему под стать: она трудится по дому, на кухне, управляется со скотом. Долгими зимними вечерами налаживает ткацкий станок и ткет отличные скатерти, покрывала, полотенца, половики. Из-под ее рук выходят чудесные вышивки, кружева. Она шьет своей семье всю необходимую одежду. А как крахмалит юбки себе и дочерям, как плоит белоснежные чепцы к воскресной обедне! Они стоят, словно железные, на их гладко причесанных белокурых волосах. И ко всему этому порядку она приучает дочек чуть не с колыбели.

Линнеус знал и любил все эти привычки и обычаи, знакомые ему по родному Стенброхульту. Он любил зайти в крестьянский дом, купить что-нибудь съестное, поговорить о посевах, об урожаях, выкурить трубку с хозяином, расспросить дорогу.

По целым дням он довольствовался одним ржаным или овсяным шнакебрёдом — твердой, как камень, толстой лепешкой, величиной с тарелку, с дырочкой посредине и нарезами, чтобы легче было отломить кусок. По дешевой цене Линнеус покупал шнакебрёды на фермах, мимо которых проходил.

Они появлялись порой совершенно неожиданно где-нибудь в «скоге», чаще всего на берегу озера или речки, расцветая среди темной зелени красным цветком с белой бахромой. Шведы любят красить стены своих деревянных домов в красный цвет, а рамы широких окон — в белый. Дощатые крыши их, покрытые березовой корой, а потом дерном, зарастают мхом и травами, превращаясь в своеобразный висячий сад.

Иногда на крыше паслась коза или резвились ребятишки. Увидев чужого, они прекращали забавы и долго смотрели ему вслед…

А вот и ферма у озера.

— Милая фрёкен, не может ли ваша матушка продать мне пару шнакебрёдов? — обратился Линнеус к голубоглазой, румяной девушке, кормившей кур у крыльца.

Вспыхнувшие щечки убедительно сказали, как польстило это любезное обращение, ведь так называют только дворянских дочерей. Ей же, девушке низшего сословия, оно не подобает. Фрёкен сделала книксен и убежала в дом. Через минуту она вернулась с несколькими хлебцами и дала их гостю.

— Матушка приглашает вас отдохнуть в гостиной. — Голубые глаза приветливо улыбались. Линнеус заплатил, учтиво поблагодарил молодую хозяйку и двинулся дальше.

Тропинка бежала через холм. Поднявшись на него, Линнеус взглянул вниз на озеро — голубое блюдце в зеленом венке, отражавшее небо и скалистые вершины берегов. Водную гладь нарушали только темные обломки скал, торчавшие в ней как гигантские лягушки. Вот белка скакнула в вышине. Где-то тукнул дятел, чайка пролетела над озером. Тишина… тишина…

Впереди опять озеро. Ему не привыкать и не удивляться количеству их; он швед и скорее удивился бы, не встретив воды в течение нескольких часов.

Пожалуй, только Финляндия получает пальму первенства по количеству озер в сравнении со Швецией. В одной шведской провинции — Зёдерманланде — даже сложилась поговорка: «Когда бог отделял сушу от воды, он забыл о Зёдерманланде».

Чем дальше к северу, тем путь становился труднее, а денег все меньше, несмотря на жестокую экономию. Местами, по колено в болоте, наглотавшись мошкары, голодный Линнеус решался взять себе проводника.

— С проводником я пройду быстрее, и расход на него покроется экономией пути.

В Умео ему сказали, что путешествовать по Лапландии летом невозможно ввиду полного бездорожья. В летнюю пору этот пустынный печальный край представляет собой непроходимое болото, над которым не смолкает комариный звон. Можно пробираться только по воде — озерами и реками.

— Подождите у нас до зимы или поезжайте пока домой и возвращайтесь к зиме. Выпадет глубокий снег, заровняет ямки и холмики, и на легких лапландских санках олени помчат вас, куда захотите.

— Поймите же, что летом наша страна превращается в настоящее болото. Вы говорите: «Буду пробираться водными путями». Наши горные реки очень порожисты. Одни лопари ухитряются проехать по порогам, — убеждали его.

Но что зимой здесь делать ботанику, пришедшему собирать растения и изучать минералы?

— Пойду дальше. Буду прыгать с кочки на кочку. Лопари повезут меня на лодках. Я не могу отступать от своего решения.

— Мириады комаров и мошек не пустят вас в свои владения. Их выдерживают только лопари, но не шведы.

Уговоры и добрые советы оказались напрасными. Линнеуса невозможно было удержать. Он отправился в горы пограничной норвежской Лапландии.

Лопари перевозили его в утлых лодчонках, с неописуемым искусством и удалью направляя их между порогами.

Линнеус, не зная языка лопарей, объяснялся при помощи жестов. Ел вместе с ними одну сушеную рыбу и спал у них в юртах на звериной шкуре.

Лопарь не задумывается над постройкой жилища, не выбирает в лесу деревья потолще для стен, не готовит досок и крыши. Он вбивает в землю несколько деревянных шестов, соединяя и связывая их вверху. По сути дела, дом готов, надо обложить его шкурами снаружи, а внутри положить на землю сосновые ветки и шкуры — это уже мебель! Остается прикрепить железную цепь к месту, где сходятся шесты, и повесить на ней котел для варки мяса и другой — для воды.

Линнеус немало удивлялся, как было тепло и сухо в юрте, когда снаружи бушевал ветер и лил дождь. Лапландцы угощали его вареной и сушеной олениной, сыром из оленьего молока. Какие это были великолепные лакомства после сушеной рыбы!

Природа в этих краях становилась все более и более необычной. Горы высились одна над другой амфитеатром, в долинах с шумом бежали потоки, грохотали водопады. Ночи стали совсем светлые; вслед за закатом солнце снова тотчас вставало.

Закутавшись в звериную шкуру, Линнеус взобрался на Шпицберген близ Валливара. Потом пошел вдоль северных склонов и добрался до Торефорда на берегу Северного моря, чтобы плыть потом в Салерон. Но разразились сильные бури, пережидать которые у него не было времени.

И он снова пошел по горам, собирая растения и минералы, по-прежнему страдая оттого, что нет сил унести с собой все эти сокровища. Зато дневник его пополнялся каждый день записями о новом незнакомом мире растений, еще никем не описанном.

Часы, отводимые на отдых, по существу, проходили также за работой. Во время привалов Линнеус тотчас принимался за дневник. Уже теперь он обдумывал будущий отчет о своем путешествии и делал наброски отдельных частей его.

Много было разных приключений в пути, и не раз серьезная опасность угрожала жизни молодого ученого.

Однажды огромный камень, каким-то чудом лепившийся на откосе и случайно задетый проводником, чуть не увлек вместе с собой в пропасть и Линнеуса. Счастье, что в этот момент он, заинтересовавшись цветком, отошел в сторону. Раз как-то встречный бродяга, видимо с целью грабежа, выстрелил в него. С ножом в руке Линнеус кинулся ему вдогонку, но провалился в трещину, засыпанную снегом. Только проходившие мимо горцы выручили путешественника из беды.

От норвежских берегов Линнеус снова направился к Шпицбергену, а потом по реке Лулео до города под тем же названием — в ее устье.

Рассказывают, что, достигнув реки Лулео, «он устроил себе плот и пустился один, как самый смелый лапландский горец…» Ему хотелось побывать на одном озере поблизости. «На этом необозримом озере Севера отважного путешественника застигла буря и густой туман, и он только чудом избежал неминуемой гибели».

Отдохнув здесь, Линнеус поехал через Лапландию к Северному морю; его особенно интересовало распространение альпийских растений в горах Лапландии.

По пути на север Линнеус заехал на рудники и с большим интересом познакомился с тем, как определяют содержание благородных металлов (золота, серебра, платины) в рудах, слитках, изделиях, и с методами анализа минералов — с пробирным делом, как тогда говорили. Его настолько заняло это, что он потратил восемь дней, чтобы и самому практически проделать некоторые анализы.

«Интересно, да и может пригодиться. Что изучать минералы, если не знаешь, как исследовать их состав, — думал он. — Эти дни не будут напрасно потрачены». Уж очень высоко ценил Линнеус каждую возможность расширить свои знания и особенно — исследовать что-либо практически.

В начале сентября Линнеус оказался в городе Торнео на северном побережье Ботнического залива.

Наступала зима, обещая быть в том году очень жестокой; деньги были почти на исходе… Надо возвращаться домой. Вернуться бы прежним путем — по восточным провинциям вдоль Ботнического залива, — да деньги нужны немалые. А так хотелось бы пройти еще раз по этим местам осенью.

«Что делать, придется ехать по Финскому берегу до Або, [1] а там морем до Упсалы через Аландские острова», — размышлял Линнеус над картой.

Он точно определил все предстоящие расходы, сведя их до предела, и все-таки в Або оказался без гроша в кармане. Но фортуна всегда приходила к нему на помощь в ту минуту, когда он в ней особенно нуждался; не изменила она ему и на этот раз.

— Друг Менандр! Вы ли?! — с восторгом закричал путешественник, случайно встретив в городе своего ученика. В нескольких словах Линнеус объяснил Менандру положение, в котором он очутился в незнакомом городе. Тот охотно одолжил ему некоторую сумму, и 10 сентября Линнеус возвратился в Упсалу после четырехмесячного отсутствия, нагруженный гербариями, минералами и объемистыми записями наблюдений по естественной истории, быту и обычаям населения.

Нельзя сказать, что Королевское общество в Упсале постаралось как следует поблагодарить Линнеуса за его труд в Лапландии. Оно выдало ему очень скромную премию, и осень 1732 года застала молодого исследователя в затруднительном материальном положении.

Он мог бы несколько поправить свои дела, взяв побольше частных уроков, но хотелось поскорее привести в порядок лапландские коллекции и написать задуманную им работу — «Лапландская флора».

— Должны же мне помочь! Разве не доказал я усердием свою способность к науке? — говорил он себе, перечитывая составленное им письмо к университетскому начальству:

Каждая строчка дышит благородством, достоинством человека, понимающего свои силы и возможности, и в то же время горечь и обида сквозит в этом обращении.

Тон письма показался начальству не совсем почтительным, но студенту оказали помощь, и он прожил до января 1733 года спокойно, разбирая лапландские сокровища и продолжая работу над рукописью о лапландской флоре.

В трудах Упсальского научного общества напечатали статью Линнеуса о его путешествии в виде краткого каталога лапландских растений и обещали позднее опубликовать продолжение.

На рождество Линнеус поехал домой в Стенброхульт немного отдохнуть и увидеться с больной матерью. Болезнь сильно измучила ее, трудно было представить себе, что она встанет, снова наведет порядок в доме. Отец одряхлел. Запустенье и грусть решительно во всем. И праздник, самый большой, совершенно не чувствовался.

Линнеус в унынии то бродил по комнатам, то принимался за свои рукописи или морозным вечером шел на улицу и долго стоял у ворот.

Сегодня сочельник. Повсюду в домах женщины суетятся с предпраздничной уборкой.

В комнатах приятно пахнет можжевельником и елью, мелко изрубленными ветками которых усыпан пол. Жаром горит медная и оловянная посуда, расставленная на полках. На длинном шесте развешана вся лучшая одежда и белье: не тронет моль, раз все это повисело у «рождественского огня». Под скамьями вдоль стен аккуратно сложены длинные гладкие поленья. Часть их потратят во время праздников, а часть оставят для освещения. Они «рождественские», «чудотворные».

Линнеус знает множество обычаев и примет, связанных с праздником. Он не придает им того значения, которое приписывают в народе, причудливо сочетавшем христианские легенды с остатками язычества. Но это обычаи родины, народа, и потому в них есть для него какая-то светлая прелесть…

Вот на той стороне улицы появился крестьянин, он быстро проходит мимо дверей своего дома и всех домашних построек: ставит мелом кресты, чтобы отпугнуть злых духов!

Над кровлями повсюду шесты с привязанными к ним снопами немолотого хлеба.

— Это для воробьев и других мелких пташек. А то им пришел бы конец, — улыбается Линнеус.

В рождественскую ночь все должны быть на свободе и веселиться. Даже дворовых собак спустили с цепи.

Теперь хозяйка пошла в хлев, она будет угощать свой скот самым лучшим кормом, приговаривая: «Вот тебе на сочельник, моя коровушка, радуйся празднику». Животных угостят и остатками с праздничного стола.

Потом их будут «наряжать». Каждому наденут новую шлею или ярмо. «Иначе, — говорят в народе, — если бы тварь могла говорить, она сказала бы: „Пусть лучше змея обовьется вокруг моей шеи, чем старая шлея в сочельник“».

И все эти поговорки и присказки дороги, ох, как дороги сердцу молодого ученого.

Мысли о системе растений, которую он хочет предложить, никогда его не оставляют. Он думает о ней всегда, везде: и здесь, в тихом Стенброхульте, у постели бедной матери, в церкви во время службы и сейчас, в ночь перед рождеством.

Но обычаи родной старины тоже занимают немалый уголок в его сердце и останутся там до последнего часа, пока оно не затихнет навсегда…

Сегодня дадут лошадям отборный овес и лучшее сено, чтобы наутро лошадки резвее бежали к заутрене. И это хорошо знает Линнеус, и ему приятно, что за университетскими заботами он ничего не забыл, и все сберегла его память, как будто он никогда не покидал этих мест.

Под конец все положат в ясли волоски из шкуры медведя. Это очень важно, — летом хищные звери не тронут скота! Потом отправятся в баню, а вечером начнут обмениваться подарками. Из дома в дом пойдут «рождественский старик» и «рождественская старуха», тоже с подарками.

Стоять на улице холодно и… грустно. Линнеус тихо входит в дом, в котором когда-то было весело в праздничную ночь.

С улицы слышны звуки скрипок. Без музыки и танцев не обходится ни один праздник. Молчаливые и вообще сдержанные шведы очень любят повеселиться. У них много красивых народных танцев и игр.

Линнеус охотно принял бы в них участие, как бывало прежде, но общая семейная печаль мешала настроиться на веселый лад. Нет, в это рождество праздничное веселье решительно не получалось в доме старого пастора Нильса Линнеуса…

Не только болезнь матери омрачала дни Линнеуса. С возвращением из-за границы его конкурент Розен опять начал свои козни. С самим Линнеусом он держался довольно дружелюбно и как будто искренне, а в то же время стали ходить слухи, что Розен за глаза говорит о нем: «Это же недоучка! У него нет диплома, как же ему дозволяют вести занятия со студентами».

В начале 1733 года Линнеусу поручили прочитать несколько лекций по пробирному делу. Вот и пригодилась восьмидневная практика во время лапландского путешествия. Линнеус старательно готовился к занятиям и обработал свои лекции в виде краткого руководства, которое получило одобрение университета. Это его порадовало тем более, что неприятностей было много.

Скончалась мать. И как ни готов он был к этой утрате, — она больно ранила его, потому что в глубине души все еще жила надежда, что мать поднимется.

Розен же усилил атаки против него из чувства зависти к его успеху в лекциях по пробирному делу.

Наконец, Линнеуса очень уязвило то, что курс лекций в Ботаническом саду, который раньше он читал, передали Розену. Отношения между ними становились все более и более натянутыми.

Зима 1733/34 года прошла в напряженной работе над начатыми ботаническими рукописями и изучением минералов.

Случилось так, что на рождестве он попал в провинцию Даларна в гости к одному товарищу-студенту.

Здесь ему удалось не только с лихвой наверстать не полученное в прошлом году рождественское веселье, но и провести время с большой пользой.

Даларна — район горной промышленности с плавильными печами и рудниками.

Рудники того времени — огромные глубокие ямы с кучами железной руды по краям. Они, как пропасти, неожиданно открывались у его ног.

Он спускался сам в это подземное «царство Плутона» [2] и видел на дне его и по сторонам неровные зубцы горной породы. Отсюда снизу пропасть казалась еще мрачнее и страшнее. Со дна медленно ползли вверх чаны, груженные кусками руды, а навстречу им возвращались пустые. На краях чанов стояли рабочие, спускаясь в рудники и подымаясь кверху. То в одной, то в другой яме раздавался звук взрыва с продолжительным эхом. Потом, после нескольких минут тишины, слышался грохот падающих кусков.

Зимой многие рудники не работали из-за образовавшегося в них льда. Тогда плавили руду, добытую летом.

Линнеус специально съездил в Фалун, где осмотрел медные копи.

В полутора километрах от города начинается огромная каменная пустыня. Ни деревца, ни травки, ни цветка. «Вся она на несколько верст кругом закопчена, заржавлена, выжжена ядовитыми испарениями меди, — так описывают эти рудники. — Куда ни взглянешь, везде, на громадном пространстве, черно-бурые горы шлаков… и камней, выброшенных из недр земли. Отовсюду поднимаются черные трубы заводов, которые в рабочие дни обращают эту мрачную каменистую пустыню в дымящийся кромешный ад. Если стоять на площадке у дома заводского управления, то у ног ваших окажется необъятно широкая пропасть, которая и есть главное вместилище фалунских рудников. На дне этого исполинского оврага виднеется бесконечное число колес, блоков, канатов, колодцев, осыпей, бревенчатых срубов, целая сеть перекрещивающихся деревянных мостков, по которым возят тачки с рудой, деревянных лестниц, чтобы лазать вверх и вниз; в отвесных стенах зияют черные пасти туннелей, пробитых во всех направлениях к медным жилам. Огромные бадьи, вмещающие в себе каждая по целому возу руды, поднимаются и опускаются на блоках с глубокого дна пропасти; по берегам ее подъемные машины вытягивают эти бадьи с рудой, которую и везут к заводам…»

Эти рудники показались Линнеусу много интереснее, чем в Даларне. Разработка меди под Фалуном началась чуть ли не с XIII столетия и быстро получила громкую известность как обширная и богатейшая в свете.

«Здесь можно изучить всю историю горного дела в стране», — решил Линнеус. Он осмотрел полуразрушенные старинные плавильные печи и заброшенные туннели. «Надо показать все это студентам», — думал он, собирая образцы руды и шлака для своих упсальских коллекций.

В Упсале он устроил у себя в квартире настоящий музей и охотно приглашал посмотреть его любимое детище. При входе посетитель останавливался в удивлении перед спускавшимися с потолка птичьими крыльями. В углу большое дерево, на ветвях которого расположилось около тридцати пород домашних птиц.

На стене висели предметы лапландской одежды. Гербарии шведских растений, более трех тысяч видов, коллекции шведских насекомых, более тысячи видов, камней. Две стены заняты медицинскими книгами, физическими и химическими приборами, большими кусками горных пород. Все экспонаты размещены самым изящным образом по системе самого хозяина — новой!

Владелец музея заканчивал в это время обработку гербария лапландских растений.

Все это очень радовало бы Линнеуса, если бы не постоянная забота, что много времени уходит на занятия со студентами и так мало его остается на ботанику. Крайне заботила и общая неопределенность его положения: он преподает студентам, а у него нет докторской степени!

«В любую минуту меня выгонят из преподавателей. Розен не успокоится, пока не добьется моего изгнания. Все едут в Лейден или Гардервик — в Голландию, защищают диссертацию и получают ученую степень, а что могу сделать я без денег». Мрачные думы не давали покоя.

Напрасно утешал его старый Рудбек, предсказывая блестящее будущее в науке.

Что-то и когда-то будет в «блестящем» будущем. «А теперь мне хотелось бы иметь маленькое землевладение на удобно расположенном острове, где без особенных забот я мог бы добывать пищу, беседовать с несколькими скромными и простыми друзьями, без слишком большого общества…» — пишет Линнеус.

Он устал от этих тревог из-за куска хлеба, от невозможности полностью отдаться изучению растений, от злого шепота за его спиной — впрочем, уже и не за спиной, — от оскорблений в лицо! Как хорошо было бы быть крестьянином, владеющим фермой где-нибудь на берегу озера, счастливым сельским жителем… или хорошо бы быть богатым горным лопарем… какая свобода.

Здесь не предвидится никакой возможности напечатать ботанические рукописи, подготовку которых он заканчивал. Продолжение работы о лапландской флоре Королевское общество до сих пор не напечатало.

Между тем Розен поставил вопрос о незаконности чтения лекций Линнеусом официально перед советом медицинского факультета. К тому же подкрепил это и неофициально. Он был женат на племяннице главного руководителя университета. Всевозможными происками и хитростью Розен внушил ему мысль, что нет смысла держать в университете преподавателя без докторской степени.

Безмерно огорченный Линнеус обратился в Лунд: там открылась вакансия помощника профессора. И тут Розен вмешался и расстроил дело, воспользовавшись знакомством с начальством университета. Постоянные переходы от надежды к отчаянию совсем выбили у Линнеуса почву из-под ног.

…Отказ в Лунде, запрещение читать лекции в Упсале, опять без хлеба — и все это из-за Розена. Он виновник всех его несчастий, он низкий человек, не побрезговавший никакими средствами. Порядочные люди ему руки не подадут. Линнеус кричал, не обращая внимания на возражения Розена, топал ногами, стучал по столу кулаком. Высказал Розену все, что он о нем думал, не стесняясь в выражениях, этому проныре, интригану!

…Он уйдет, уйдет из Упсалы, но Розен сделал подлость, и он — Линнеус — говорит ему это в лицо!

Да, конечно, после такого скандала Упсальский университет окончательно закрыл перед ним двери. Розен мог раздуть дело до обвинения в покушении на его жизнь, и трудно было бы оправдаться: действительно Линнеус был страшен в гневе. Помог старый покровитель бедного Линнеуса, Цельзий, и скандал потушили.

Опять на распутье дорог. Стыд, позор, горечь унижения… За что? За то, что нет денег, нет связей…

В унынии Линнеус бродит по улицам города, раздумывая, где же искать применение своим силам.

И весна не радовала, так темно было на душе. Стало много свободного времени, которое некуда девать. Друг Артеди уехал в Англию пробивать себе дорогу…

Внезапно все изменилось как по волшебству. Жизнь, природа, милые сердцу растения — все заговорило с ним, и он отвечал полным голосом, счастливой улыбкой. Снова надежды, бодрость, спокойствие духа. Скандал с Розеном кажется глупой выходкой, за которую он краснеет, даже не знает, в своем ли уме был тогда…

Как он мог сердиться на Упсалу? Раскинутая на вершине и склонах холма, она прекрасна весенним днем. Как будто в первый раз он увидел замок Густава Вазы, с террас которого открывается изумительный вид на окрестности, собор… Внутри его — гробница Густава Вазы, в ризнице до сих пор стоит древний идол бога Тора. Любуясь собором, Линнеус и не подозревал, что наступит час, когда под величественный гул большого колокола он найдет себе последний покой у северной стены собора…

Но теперь Линнеус полон сил и веры в будущее. Оно открылось ему письмом, неожиданно полученным сегодня утром. Письмо осветило все вокруг, зажгло интерес к жизни. Его зовут возглавить поездку нескольких молодых людей по провинции Даларна с исследовательскими целями, и денежный перевод у него в руках. Вот почему засияла Упсала в этот весенний день, запели птицы и так радуется Линнеус.

За семь недель, летом 1734 года, группа Линнеуса объехала восточную и западную Даларну, познакомилась с растительностью и сельским хозяйством.

Линнеус составил интересный проект окультуривания бесплодных холмов. По его наблюдениям, здесь с успехом мог бы произрастать картофель, который только что попал сюда из Англии.

Главное, он думает теперь, что такие поездки очень полезны для страны.

«О, если можно было бы путешествовать таким образом по всем провинциям Швеции каждое лето, как много можно было бы открыть для государства. Как многому можно было бы научиться в одной провинции, как легко можно было бы улучшить хозяйство другой. У меня в уме всегда мысль, что такая работа в Швеции принесла бы больше пользы, чем поэтика, греческий язык и метафизика в наших академиях, хотя эта работа потребовала бы и меньше затрат», — так записывает он свои мысли.

Уже в эти годы у Линнеуса сложилось убеждение, что каждая страна нуждается в исследованиях ее естественных богатств и экономики. Это должно быть целью ученых изысканий. В тот век отвлеченные рассуждения одних ученых, как и стремление других описать побольше фактов, не связывались с хозяйственными задачами. Мысли Линнгуса ставили его намного впереди науки своего времени.

Линнеус решил пожить в Фалуне: оказалась возможность частным образом вести занятия по минералогии; появилась небольшая медицинская практика. Но все это было не то, к чему лежала душа, — далеко от ботаники.

— Надо ехать в Голландию за ученой степенью, — советовали друзья. — Диссертация ведь готова?

На самом деле, несмотря на крайнюю занятость, Линнеус уже подготовил докторскую диссертацию. Им была выбрана медицинская тема о лихорадке, которую он разработал очень обстоятельно.

— Необходимо отправиться в Голландию, там я добьюсь докторской степени, и двери любого университета откроются передо мной, — твердил он себе. Но не ехал… И не только потому, что еще не собрал достаточно средств на заграничную поездку.

Осенью 1734 года поездка за границу стала возможной. Один из его фалунских друзей — Сольберг — сделал ему предложение поехать в качестве репетитора с его сыном. Линнеус, вне себя от радости, деятельно готовился к путешествию, но было некое обстоятельство, которое его задерживало. Здесь, в Фалуне, он сделал неожиданное открытие: кроме ботаники и системы растений на свете существует молодая девушка по имени Сара-Лиза Мореа. Девушка, с «которой он хотел жить и умереть вместе», была дочерью известного фалунского врача. Она очень молода, ей всего восемнадцать лет, мила и рассудительна; видеть ее и слышать ее голос доставляет Линнеусу огромное наслаждение.

Как все влюбленные, он предполагал, что никто не замечает его увлечения… Однако друзья не были столь близорукими.

— Надо отправиться за границу, — сказал ему один пастор в Фалуне, очень дружески к нему настроенный.

— Но средства… — возразил Линнеус.

— Да, да, там оценят тебя лучше как ученого. Швеция умственно дремлет.

— Нужны большие средства. У меня их нет, — грустно отвечал молодой ученый на добрые советы.

— И для этого есть возможности. Отыщи девушку и победи ее сердце; дом невесты тебе поможет, а ты после своего возвращения сделаешь ее счастливой.

Пастор говорил так не случайно. Он был осведомлен о пылком чувстве молодого человека к прекрасной Саре-Лизе и вместе с тем знал, что материальное положение отца девушки отличное и он не пожалеет денег для счастья дочери.

Линнеус мог бы признаться доброму пастору, что Сара-Лиза отвечает ему взаимностью, но он стесняется обратиться к ее отцу. Что он скажет доктору? Что может он дать девушке, согласившейся связать свою жизнь с его жизнью, — нищенское существование? Никогда отец ее, хорошо обеспеченный человек, не согласится.

— Да нет, ты пойди поговори с отцом. К тебе там хорошо относятся, — твердил ему пастор, и наконец после долгих колебаний молодой человек пошел к доктору Мореусу.

— И да и нет! — ответил отец красавицы. — Да, потому что вы мне нравитесь и я вам верю. Нет, так как обстоятельства ваши мне не нравятся. Вам надо ехать за границу, добиться получения степени доктора, окончательно устроиться в жизни, и тогда… Сара-Лиза будет ждать…

18 февраля состоялась помолвка Линнеуса с Сарой-Лизой, и 20 числа того же месяца он вместе с Сольбергом выехал из Фалуна. Перед отъездом за границу Линнеус побывал в Векшьё у доктора Ротмана и дома, чтобы поделиться своими планами на будущее и попрощаться с «милым Стенброхультом». И когда он покидал родной край, «погода была прекрасна, рожь начала подрастать, березы распускали листья, а лес звучал как птичий рай».

Когда Линнеус выехал из Швеции, у него таилась надежда найти за границей издателя для своих ботанических работ. На родине, он видел, очень трудно пробиться в печать. Продолжение работы о лапландской флоре не выходило в свет; об опубликовании дневника путешествия и думать было нечего.

А у него уже были подготовлены другие рукописи, где он излагал свои взгляды на систему растений и на реформы, без которых, по его мнению, ботаника не могла успешно развиваться.

В это время Линнеусу не исполнилось и двадцати восьми лет, но он был уже вполне сложившимся ученым, исследователем, великолепно знавшим литературу. По существу говоря, труды всей его последующей жизни уже были им в значительной мере намечены, и он готовил их к печати. Но где печатать?

Может быть, в чужих краях это удастся сделать? В Швеции он не раз слышал, что на западе легче с публикацией научных трудов.

Студент Сольберг, которого он сопровождал, приятный, любознательный юноша, не стеснял своего репетитора. Поэтому Линнеус был относительно свободен и с самого начала поездки мог известное время уделять хлопотам по устройству рукописей в печать.

Для этого надо было познакомиться с учеными-ботаниками и искать их покровительства.

За границей некоторые ученые его уже знали. В Гамбурге он с гордостью прочитал в нюренбергском журнале похвальную статью о своем лапландском путешествии. «Подумать только, — удивлялся Линнеус, — как они узнали?» Оказывается, английский ботаник Диллениус прислал о нем хороший отзыв. В гамбургском журнале была напечатана заметка о его деятельности по изучению флоры Упсалы и размножения у растений.

Линнеус легко завязывал знакомства, привлекая людей добродушием, веселостью и, главное, редкой для такого молодого человека эрудицией.

В Гамбурге же произошла забавная история, которая могла обернуться для него неприятностью.

Вначале путешествие Линнеуса служило чисто образовательным целям. Молодые люди осматривали ботанические сады, музеи и разные достопримечательности в городах, которые они проезжали. Так Линнеус попал в дом одного богатейшего гамбургского купца, где надеялся встретить кое-что интересное: тот устроил у себя музей.

Рассматривая выставленных здесь морских животных, он услышал голос хозяина этого музея, расхваливавшего какой-то экспонат.

— Вы видите перед собой редчайшее чудо природы, — говорил гамбургский бургомистр посетителям. — Только в моем доме! Во всем свете это один-единственный экземпляр.

Линнеус подошел поближе, заглянул через плечи впереди стоявших и едва удержался от громкого смеха.

— Почтенный господин Андерсон, что это такое? Животное, по-видимому. Как и где удалось вам приобрести такое диво? — спросил он, притворяясь изумленным.

— О, за большие, большие деньги, — любезно вскричал польщенный хозяин. — Один моряк убил это чудище и продал мне. Гидра с семью головами. Туловище на двух ногах, — пыжился хозяин музея. — Ни плавников, ни крыльев. Только у меня вам предоставляется случай увидеть ее!

— Послушайте, уважаемый господин Андерсон, хотите, я вам сделаю гидру с десятью головами? — громко предложил Линнеус. Он сразу определил, что знаменитая «гидра», доставлявшая своему хозяину широкую славу, — просто шарлатанская подделка.

Ему ли, знатоку животных, хотя и меньшему, чем растений, можно было сомневаться в этом. Достаточно было посмотреть зубы «гидры», чтобы рассмеяться. А ее семь шей с семью головами!

Ярости бургомистра не было предела: слух о подделке разнесется. Что еще сделает заезжий гость? Возьмет и напишет в газету. Между тем об этой «редкости» говорили во всей Европе. И только один гамбургский аптекарь мог бы рассказать, как и из чего смастерил он «гидру»… Надо заметить, что в музеях того времени немало было таких «редких штучек» с целью привлечь побольше посетителей.

После этого разоблачения Линнеусу пришлось поторопиться с отъездом в Голландию, чтобы избежать мести разгневанного Андерсона. Да и надо было спешить с защитой диссертации до начала летних каникул.

— Защищать следует в Гардервике, а не в Лейдене, там меньше всяких формальностей. Все шведы туда едут, — советовали Линнеусу на родине. Он так и сделал, и в начале лета 1735 года желанная степень доктора медицины была получена.

Диплом, шелковая шляпа и золотое кольцо — знаки докторского достоинства — лежат на столе рядом с его «жениховскими» помочами для брюк. Да, был такой обычай — заказывать особые помочи — жениховские: белая и розовая шелковые ленты с вытканными на одной именем невесты, на другой — жениха.

Домой? Можно ехать домой и заняться медицинской практикой. Нет, надо воспользоваться случаем и побывать у голландских знаменитостей.

В Лейденском университете работает славный Бургав, знаменитый врач и натуралист. Можно ли быть рядом с ним и не попытаться увидеть его! В Амстердаме знаменитый Бурман заведует Ботаническим садом.

Может, и с печатанием повезет! Но деньги-то почти все… Диплом стоил очень дорого. У кого занять хотя бы немного? Встретив одного знакомого шведа, Линнеус получил от него заимообразно небольшую сумму денег для поездки в Лейден и Амстердам.

Это было очень правильное и умное решение. Лейденский университет славился как крупный научный центр. И в том и в другом городе имелись великолепные библиотеки. Самое важное было то, что он попал в среду крупных ученых.

Ничего, что в Лейдене молодому доктору медицины пришлось жить на чердаке, зато он познакомился с ученым-ботаником Гроновиусом, который сразу взял его под свое покровительство.

— А что это за рукопись у вас? — спросил Гроновиус, увидев на его столе только что законченную работу.

— «Система природы». Не знаю, как устроить ее в печать, — пожаловался Линнеус.

«Система природы» представляла собой всего 14 страниц, правда, огромного формата, на которых были даны в виде таблиц краткие описания минералов, растений, животных. Все они расположены по отделам, классам, порядкам и родам.

Это была краткая, но четкая схема классификации мертвой и живой природы, которую потом Линнеус разработал подробнее. Он стремился в ней дать все три царства природы, чтобы, по его словам, «представить большинство произведений творца в виде четкой цепи».

— Ваша «Система природы» замечательна! Вы оригинально сгруппировали краткие описания минералов, растений и животных. Ничего подобного в науке еще нет. И как просто пользоваться вашими таблицами, — с восхищением сказал Гроновиус, познакомившись с работой. — Хотите, я издам рукопись на свой счет? Я знаю, работа будет иметь успех!

Через двадцать пять лет после первого издания «Системы природы» автор так оценивал свой труд:

И, словно удивляясь собственной затрате труда, Линнеус замечает:

И это верно: тысячи цветков прошли через руки ученого. У каждого он подсчитал число тычинок и пестиков, измерил их длину и записал все эти данные.

Когда Линнеус решил, что он будет классифицировать растения по количеству тычинок и пестиков, потому что они главные органы в жизни растений, то он обнаружил, что надо самому их подсчитать.

В книгах сведений очень мало, да и особого доверия он не чувствовал к ним: ученые до сих пор мало обращали внимания на эти относительно мелкие органы, не придавая им значения. Он никогда не страшился черновой работы и поэтому добросовестно трудился над подсчетами.

Гроновиус понял — хвала ему за это! — что молодому шведу суждена великая судьба: реформировать науку.

И в Голландии, и в Англии, и в других странах, как и в Швеции, ученые ощущали острую необходимость разработать удобную классификацию растений и животных. Невозможно было дальше только собирать и описывать отдельные объекты.

В средние века, пока люди знали 500–600 видов растений, еще можно было как-то в них разбираться.

Но вот минула пора средневекового застоя с его феодальной системой и натуральным хозяйством. На исторической арене появился новый молодой класс — буржуазия, развивались торговля, промышленность, открывались новые страны, с неизведанными до того времени природными богатствами.

Когда в 1453 году турки завоевали Константинополь и перерезали дороги на Восток по суше, европейцам ничего не оставалось сделать, как пробиваться туда морем. За двадцать лет, в результате великих морских путешествий, были открыты южная оконечность Африки, Вест-Индия, Северная Америка, Южная Америка, множество островов в океанах.

Что ни страна, что ни остров, — неисчислимые богатства! Не случайно ботанические сады и музеи повсеместно возникают именно в XVI–XVII столетиях. Сюда притекают заморские новинки, но надо узнать, какие силы они таят в себе, как их лучше использовать. Древние авторы — Аристотель, Феофраст, Плиний — не знали большинства из них.

Растений все прибавляется и прибавляется. Редкий корабль не захватывал их в числе своих грузов. Охотники за растениями — кто уймет их пыл! — солдаты флоры. На кораблях и шлюпах, нередко в должности врача или священника, они отправляются к неведомым берегам, погибают от жажды и зноя в пустынях, от диких зверей…

В начале XVIII столетия были известны тысячи видов растений, но какие они точно, нельзя было сказать, потому что одно и то же растение нередко относили к разным видам.

Ученые понимали, что наука стоит перед вопросом, без решения которого она не может развиваться.

Развитие сельского хозяйства и промышленности нуждалось в знании растительного мира, чтобы лучше пользоваться богатствами своей страны. Назрела необходимость знать, чем располагают и другие страны.

Каждой стране необходимо провести инвентаризацию растений. Для этого надо точно назвать растения и животных. Но именно в распознавании их царит полная неразбериха.

Как же при таком положении в науке заниматься инвентаризацией живой природы?

И разве лучше обстоит дело с минералами? Еще хуже! Минералы представляются ученым «молодцами без рода и племени». Никто не считает, что их можно объединить, как и растения и животных, в роды, виды, что существуют разновидности минералов.

Для всех ясно, что нужно, наконец, создать порядок в изучаемых материалах. Это было невозможно без удобной системы, которую бы признали иностранные ученые, если не все, то, по крайней мере, большинство их.

Нужна единая система растений, единая система животных, — таково было мнение многих в ученом мире.

— Да вот она, эта система! — обрадовался Гроновиус. — Я познакомлю с нею всех.

Он не только помог Линнеусу напечатать «Систему природы», но и расхвалил ее среди своих коллег.

— Надо познакомить вас с Бургавом. Обязательно! Но как это сделать? Доступ к нему очень труден, — задумался Гроновиус.

— Я пытался представиться Бургаву, — заметил Линнеус. — Меня не приняли, он очень занят.

Действительно, к Бургаву было трудно попасть; много людей осаждали знаменитость с различными просьбами и просто из любопытства. Это был старый, очень больной и вечно занятый человек, дороживший каждой минутой. Рассказывали, что Петр Первый пожелал повидаться с ним, но пришлось и царю ждать беседы с ученым несколько часов.

— Вот что! Пошлем Бургаву «Систему природы» — старик заинтересуется. Уверен, что он сам позовет вас.

Все произошло так, как предполагал Гроновиус.

Бургав прислал за Линнеусом экипаж и пригласил в свое имение под Лейденом.

— Вот растение, еще никем не описанное, — сказал он Линнеусу, показывая на небольшое дерево.

— Прошу извинить меня, но это растение мне известно. Это рябина боярышниковидная, ее описал Вайан, — скромно заметил гость.

— Помилуйте, — удивился хозяин, — Вайан? Да я сам редактировал его книгу в 1727 году. Нет там такого растения.

Слуга принес сочинение, о котором шла речь. Линнеус так же почтительно раскрыл его в нужном месте:

— Вот это описание!

Так, благодаря совершенной случайности, Линнеус сразу показал себя знатоком растений и литературы. Они осмотрели сад, беседовали. Знаменитый ученый был совершенно поражен новыми методами классификации, предлагаемыми Линнеусом, удобством и ясностью их. Знания Линнеуса, его удивительная скромность в разговоре и в то же время сдержанное достоинство, с которым он рассказывал о своих работах, восхитили Бургава.

— Оставайтесь у нас в Голландии. Вас ждет слава, я помогу вам во всем. — Старик давно уже не был в таком взволнованном состоянии. Ему хотелось помочь молодому доктору. Он увидел в нем всепоглощающую страсть к науке и сам почувствовал себя моложе и сильнее…

— Реформа нужна как воздух. Вы идете правильным путем. — Бургав давно ни с кем не говорил с таким большим интересом.

Линнеус рассказал ему, что он пишет «Систему природы» более подробно, что у него есть готовые рукописи.

Линнеуса не манила перспектива жить и работать вдали от родины. Нет, он постарается создать себе имя ученого в Швеции. Как она нуждается в серьезных исследованиях, сколько талантливых юношей могли бы заняться этим.

Швеция… Сара-Лиза… Надо пробираться домой, только хорошо бы напечатать здесь еще что-нибудь. Разумеется, он не стал рассказывать всего этого своему новому доброжелателю, только попросил у него рекомендательные письма в Амстердам. Без них даже доктору медицины, Линнеус отлично понимал, трудно войти в круг ученых, тем более, что надо сделать это быстро: деньги совсем на исходе.

В Амстердаме Линнеуса с большим вниманием принял директор Ботанического сада Бурман, который как раз в это время занимался разборкой обширного гербария цейлонских растений.

— Оставайтесь у меня на этот год. Работайте в Ботаническом саду. Вы найдете в нем кое-что интересное для себя. Я готовлю работу о цейлонских растениях, при случае, не правда ли, поможете. О жилье и столе не заботьтесь, у меня в доме вы найдете все необходимое. А там представится что-нибудь и получше.

Предложение показалось Линнеусу очень заманчивым. Правда, отодвигается возвращение домой. Но зато у Бурмана роскошная библиотека. Амстердам — город ученых, сама работа в Ботаническом саду — какая школа! В Упсале сад при университете оставлял желать много лучшего… Да и как добираться домой сейчас? На что? Видно, надо еще поработать в Голландии. Это даст ему возможность окончательно подготовить к печати две книги: «Основы Ботаники» и «Ботаническая библиотека». Может, посчастливится и издать их здесь…

Дальше все шло как в сказке. Бурман был радушен и любезен, условия работы исключительные. Сад и библиотека под рукой. Беседы с хозяином, размышления в тишине, — что можно было еще желать? Может быть, Линнеус и не желал ничего большего, пребывая в доме Бурмана. Но его лейденский покровитель Бургав о нем не забыл. Когда амстердамский бургомистр Клиффорт — богатейший человек — пришел к нему посоветоваться о своем здоровье, тот дипломатично сказал:

— Да, вам нужен постоянный домашний врач для наблюдения за диетой, иначе вы будете недомогать. Я знаю одного шведа, доктора медицины. Дельный человек. И он отличный ботаник, весь ваш сад приведет в такой порядок, что прославит его на весь мир. Это будущая знаменитость, я восхищаюсь его гением. Советую, советую познакомиться. Он живет в Амстердаме. Пригласите его к себе.

Клиффорт о нездоровье забыл, когда услышал из уст самого Бургава о будущем знаменитом ботанике, которого можно заманить. Ничто в мире Клиффорт так не любил, как свой сад, и тратил на содержание его огромные средства.

И Линнеус вместе с Бурманом приехали к Клиффорту в его имение в Гартекампе близ Гаарлема. Линнеус, не в силах оторваться от чудесного собрания растительных сокровищ, ходил по всем оранжереям, аллеям.

— Вот это растение с мыса Доброй Надежды описано в литературе, а этих ни у кого не найдете. — Он разговаривал о растениях, как о своих добрых знакомых, да притом старинных друзьях, о которых ему все известно в мельчайших подробностях.

«Как можно столько сведений держать в памяти! Потрясающе! — думал про себя Клиффорт. — Бургав не ошибается, это восходящее светило в науке».

Потом прошли в библиотеку, и здесь Линнеус опять поразил Клиффорта великолепным знанием литературы.

— Неужели это у вас «Естественная история Ямайки» Ганса Слоана? Какой счастливец! — вскричал Бурман, увидев редкостную и дорогую книгу английского ученого.

— Совершенно верно. И знаете что, — помолчав, добавил вдруг Клиффорт, — вас интересует она?

— Еще бы! Ганс Слоан… В его книге вся Ямайка как на ладони. Он же совершил туда путешествие, и какое обстоятельное. Но книгу нельзя достать!

— Хотите получить Слоана? У меня два экземпляра этого сочинения, и один я готов отдать вам, если вы взамен уступите мне вашего друга.

Удивленный Бурман не знал, что ответить, но Клиффорт рассеял его недоумение, рассказав, какой совет дал ему Бургав.

— Вот, дорогой Линнеус, я предлагаю вам место домашнего врача, с жалованьем тысяча гульденов в год на полном содержании.

Взволнованный Линнеус с восторгом согласился. И вскоре писал о своем жилье у Клиффорта: «Итак, Линнеус поселился у Клиффорта, где он живет как принц, имеет величайший сад под своим попечением, с правом выписывать все растения, которых недостает в саду, покупать все книги, которых не хватает в библиотеке».

Если бы весной 1735 года Линнеусу кто-нибудь сказал: «Пройдет год, и ты будешь жить во дворце, с княжеской роскошью. Слуги ловят каждое твое желание. На кухне у повара единственная забота — угодить тебе. Лошади и прекрасный экипаж в твоем распоряжении. Ты идешь или едешь, куда вздумаешь, распоряжаешься своим временем, как заблагорассудится. И туго набитым кошельком также!» — Линнеус от души хохотал бы.

«Это еще не все. Ты будешь полновластным хозяином роскошного сада, оранжерей, где теснятся растения всех материков и стран… Ты можешь расположить их по-своему. У тебя будет библиотека…» — «Замолчи, — сказал бы Линнеус, — уйди!» — «…с самыми редкими книгами, гербарием…» — «У меня бред, я болен!» — вскричал бы Линнеус. «…садовники ждут твоих указаний. Как хочешь ты разместить растения? Приказывай!» — Линнеус, конечно, принял бы лекарство, уверенный, что у него начинается горячка.

И все же такое необыкновенное превращение совершилось. Этот богато одетый господин, который только что отдал распоряжение слугам в волшебном саду и теперь идет по аллеям в оранжереи, — действительно Линнеус. Он больше чем владелец этого сада — творец его; из того, что здесь есть, он создает новый сад: располагает растения по своей системе, выписывает новые, разбивает аллеи, дорожки.

Потом он уходит в библиотеку, пишет, читает… Линнеус любит работать; поднимается чуть свет и трудится весь день вдохновенно, с огромным удовольствием. Он очень благодарен владельцу, господину Клиффорту, который пригласил его навести порядок у него в саду и, главное, составить описание растений.

Линнеус с восторгом принялся за дело. Еще бы! Дело не в том, что Клиффорт окружил роскошью молодого ученого и почтителен с ним, хотя это очень приятно и льстит ему. Оранжереи полны растениями: в одной — из стран Южной Европы, другая дала приют пришельцам Азии, третья — Африки, в четвертой сошлись американские растения! Вот в чем была главная приманка, и Линнеус работает день и ночь.

В саду Клиффорта недоставало северо-американских растений.

— Поезжайте в Англию, близ Лондона успешно разводят растения из Северной Америки. Ознакомитесь с ними на месте и постараетесь приобрести черенки, семена. Не так ли? — сказал Клиффорт.

«О! Я побываю там у Ганса Слоана, загляну в Оксфорд», — с радостью подумал Линнеус и летом того же 1736 года отправился в Англию.

Бургав дал ему рекомендательное письмо к Слоану: «Линнеус, податель этого письма, один достоин тебя видеть и быть увиденным тобою. Кто увидит вас обоих вместе, увидит пару людей, равных которым едва ли можно найти на земле».

Больной лейденский профессор изо всех сил старался расположить лондонского собрата в пользу Линнеуса. Однако Слоану не особенно понравилось, что его — знаменитого ученого, путешественника — ставят рядом с начинающим врачом. Наконец, он баронет, старый профессор… и неизвестный швед!

«Впрочем, этому шведу нельзя отказать в оригинальных идеях, и, кажется, он очень дельный, со временем, может быть, что-то он сделает в науке». Сам Слоан, конечно, у себя в музее ничего не станет менять по его системе; не стоит под старость вводить новые порядки.

«Но… молодой человек любопытен, пусть поработает над моими коллекциями и у меня в библиотеке».

Вероятно, Слоан размышлял примерно в таком роде, очень сухо приняв гостя и в то же время предоставляя ему полную возможность знакомиться с материалами.

Линнеус пробыл в Англии всего восемь дней, но провел их с большой пользой для себя: он привык дорожить временем. Побывал в Аптекарском саду в Челси, с которым был связан Слоан, потом посетил Ботанический сад в Оксфорде у известного ботаника Диллениуса.

Здесь Линнеус дал английскому ученому наглядный урок на тему: «Преимущество моей системы». Диллениус не соглашался с характеристиками родов растений в книге Линнеуса «Роды растений». Он получил ее корректуру в Англии и по просьбе Диллениуса дал ему прочитать.

— Нет, вы не правы. Решительно не согласен с вашими характеристиками родов. Я сам описал эти роды и считаю свои описания правильными.

— Пойдемте в сад. Растения сами скажут, прав ли я, — предложил Линнеус.

Он показывал Диллениусу растения и давал их характеристики. Они были краткие, выразительные, точные. Диллениус не мог не признать правоту шведа и скрыть свое восхищение.

Познакомился Линнеус и с другими видными ботаниками. К сожалению, не владея новыми языками, кроме родного, он объяснялся только по-латыни, которую знал далеко не совершенно.

«Как бы то ни было, завязать интересные знакомства, посмотреть множество растений и других коллекций, всюду оставить по себе добрую память и вывезти в Гартекамп большое количество новых растений и семян — это совсем не плохо», — думал Линнеус, возвращаясь в Голландию.

В самый разгар творческой работы и радостного ощущения, что для него настает пора признания и успеха, Линнеуса постиг большой удар. Его любимый друг, нет, больше, — единомышленник, Петр Артеди погиб ужасной смертью: темным вечером оступился и упал в канал.

Линнеус был в отчаянии. Только мысль об издании научных трудов покойного вывела его из мрачного состояния.

— Это мой долг перед ним! Я сам похороню моего бесценного друга. И спасу его рукописи для науки. Подготовлю к печати, издам. Мои покровители поддержат меня. Как много сделал бы для потомства мой дорогой Артеди. Умереть на тридцатом году жизни… Сколько богатых мыслей, знаний, труда уносит он с собой в могилу.

Линнеус, получив ужасное известие, немедленно отправился из Гартекампа в Амстердам, где произошло несчастье с другом.

…Артеди стоял перед его глазами как живой. Они встретились в Голландии совсем недавно и так неожиданно. Какая это была радость для обоих! Артеди только что приехал из Англии…

— Я изучал там коллекции рыб у Слоана. Это замечательно интересно. Но мне было грустно без вас, дорогой Карл, я постоянно вспоминал Упсалу, наши разговоры о реформе в науке. Что же я все о себе говорю? Это от радости видеть вас…

…Ах, Артеди… Лучший памятник — издать его книги. Клиффорт сказал: «Располагайте средствами, как найдете нужным, чтобы увековечить память вашего друга…»

…Всю ту памятную ночь после встречи они говорили о науке, общем труде. Их все соединяло: мечты первой молодости, научный поиск, горькая нужда, любовь к отечеству.

Артеди сказал тогда, что все еще не имеет средств для защиты докторской степени, задолжал за квартиру. Бедствовал все эти годы в Англии…

Сердечный добрый Артеди от души был рад, что его друг признан заграничной наукой. Ни тени зависти: «Вот ему повезло, а я пропадаю в нужде!» Он совсем позабыл о своих невзгодах в ту ночь. Они просидели до зари.

— И у тебя будет хлеб и слава! Гостеприимная Голландия не откажет Артеди, который составляет дополнение моего духа и труда. Сегодня я почувствовал крепость и силу, когда небо возвратило мне тебя, потому что предназначены нам общие дороги. — В глубоком волнении Линнеус пожал руку Артеди, желая придать ему мужество и надежду. Тучи развеются над твоей головой! У меня уже есть кое-что стоящее. Вот в чем дело. Здесь в Амстердаме есть один очень богатый аптекарь, немец, большой любитель рыб. У него музей. — Да нет, я серьезно говорю! — вскричал Линнеус, заметив улыбку друга: «Стараешься, мол, подбодрить меня, мой славный Линнеус!» — Так вот, немец предложил мне систематизировать и описать его рыб, а то он совсем среди них запутался. Аптекарь обещает хорошо заплатить, но я не могу принять его предложения, хоть оно и сулит большие выгоды. Мне дышать некогда, — засмеялся Линнеус, — а теперь… Да кто же, кроме Петра Артеди, может выполнить эту работу!

— Вот удача! Я смогу применить свою классификацию, установить систематические группы рыб. Дам им характеристики. Распределю рыб по видам.

Ах, какое это было счастливое время для обоих друзей. Какие чудесные встречи, беседы о том, что удалось сделать, о планах на будущее…

Каждый оттачивал и проверял свои мысли, вместе решали трудные вопросы, говорили о новых книгах…

Одновременно разрабатывали свои методы описания и классификации организмов, один — для растений, другой — для рыб. Ничто не омрачало этой умной, красивой дружбы двух молодых ученых.

И как все кончилось глупо и жестоко: осенние вечера темны, а освещения в Амстердаме почти нет, и черный канал стал могилой талантливого ученого…

— Ваш друг Артеди остался мне должен, — заявил хозяин квартиры, где жил покойный. — Я не собираюсь нести убытки и в погашение долга оставлю за собой его рукописи и другие вещи. Потом продам с аукциона.

Выручил Клиффорт, давший Линнеусу деньги на уплату долгов Артеди.

Наконец-то Линнеус завладел наследством друга и начал подготовку труда к печати.

«Я теперь занят печатанием посмертного сочинения моего старого друга, Петра Артеди, в котором, если я не ошибаюсь, — писал он одному немецкому профессору, — вы увидите больше усовершенствований, чем их было сделано в ботанике за 100 лет».

В 1738 году труды Артеди о рыбах в пяти томах вышли из печати, — так Линнеус увековечил память друга в науке. Артеди считают отцом ихтиологии — отдела зоологии о рыбах.

Однако постоянное и крайнее напряжение в работе дало о себе знать. Осенью 1737 года Линнеус почувствовал, что, несмотря на княжескую роскошь в доме Клиффорта, здоровье его расстроено. В Голландии его труды высоко оценили. Его систему голландские ботаники приняли; труды издавали так много и быстро, как он и мечтать не мог в Швеции. Ему сделали заманчивые предложения:

— Вы можете поехать за счет правительства на мыс Доброй Надежды, чтобы обогатить Голландию африканскими растениями.

— Нет, для меня, уроженца Севера, тропический климат не годится, — ответил Линнеус.

— В Утрехтском университете освобождается место профессора ботаники. Вам надлежит его занять.

Бургав непременно хотел удержать его в Голландии и предложил ему перейти в голландское подданство. Он даже делал намек на то, что готов отдать шведу руку своей дочери вместе с богатым приданым.

Но нет, не манила Линнеуса Голландия со всеми жизненными благами, которые она предлагала: соскучился по родине, родным. Ждет ли его Сара-Лиза? Письма идут невероятно долго… Может быть, она забыла его. Смерть Артеди… Тяжело, тяжело. Голландия — милая, добрая к нему, и все-таки она чужая. Да и пребывание у Клиффорта, что оно теперь даст для него как ученого после того, как описание сада уже сделано? Подыскать для сада новые редкостные растения? Этого теперь мало. Если жить вдали от невесты на чужбине, так, по крайней мере, надо все узнать, что есть в науке этой страны. Вот в Лейдене при университете имеется сад, — посмотреть бы, какая там ведется работа…

Лейденские ботаники встретили его радушно, особенно его доброжелатель Гроновиус. И Линнеус стал работать в университетском Ботаническом саду, где ему предложили расположить растения по его системе.

Гроновиус придумал оригинальную форму для пропаганды «Системы природы».

— Не забудьте, сегодня суббота, — шутливо говорил он профессорам университета.

— Весьма признателен. А что сегодня будет: рыбы, цветки?

— О, это решит наш уважаемый председатель, Карл Линнеус. До вечера!

Вечером Линнеус раздавал собравшимся минералы, в другой раз — насекомых или растения. Ученые определяли их с помощью таблиц из «Системы природы». Всем эти заседания нравились, и их охотно посещали, а Линнеус нарочно выбирал объекты, наиболее неизвестные. Сам Бургав участвовал в субботних «вечеринках» натуралистов, считая их своим еженедельным отдыхом.

— У нас блестящий клуб, — восхищался Гроновиус успехами «Системы природы» и ее автора. — Таблицы замечательны и нужны всем; надо повесить их у себя перед глазами в рабочей комнате.

Скромно, но безбедно, интересно прошла зима 1737/38 года. Как-то весной Линнеус получил из дома письмо о том, что он может потерять невесту, за ней ухаживает один молодой профессор. Линнеус тотчас наметил день отъезда, но неожиданно сильно заболел. И опять великодушный Клиффорт пришел к нему на помощь.

— Возвращайтесь в Гартекамп на срок, какой сами назначите.

Через два месяца значительно поправивший свое здоровье Линнеус распрощался с Клиффортом и поехал в Лейден к Бургаву проститься. В это время Бургав был настолько слабым, что уже не покидал постели. С глубоким волнением молодой ученый приник к руке старца, безмолвно благодаря за отеческую заботу и дружеское участие.

Бургав посмотрел на него долгим взглядом, потом взял его руку, поднес к своим губам и, собрав последние силы, внятно сказал:

— Я прожил свое время и сделал все, что мог и на что был способен. Бог сохранит тебя для того, чтобы ты сделал все, что еще остается. Что было спрошено с меня, я сделал, но с тебя спрашивается много больше. Прощай, мой дорогой Линнеус. — От слез он не мог продолжать далее…

В начале осени 1738 года Бургав скончался.

Сказав последнее «прости» Гроновиусу и другим ученым гостеприимной Голландии, по их совету, Линнеус направился в Париж познакомиться с французскими ботаниками и побывать в знаменитом Королевском Саду.

«Королевский Сад медицинских растений» — гласила надпись над дверью главного входа. Он был открыт около ста лет тому назад, чтобы дать возможность студентам-медикам и аптекарским ученикам наглядно изучать растения и слушать лекции по ботанике и фармакологии — науке о действии на организм лекарств, приготовлявшихся почти исключительно из растений.

Сад быстро вышел за пределы коллекций лекарственного сырья. В нем разбили участок горных растений. Сюда свозили семена и черенки невиданных во Франции северных и южных растений, минералы, чучела. Редкие книги и рукописи непрестанно пополняли библиотеку. В Саду открылись отделы химии, анатомии и минералогии с богатыми музеями.

Сад становился большим научным центром не только для Франции: ученые-иностранцы считали долгом побывать в нем; велась обширная переписка, обмен книгами, растениями, минералами, коллекциями.

Ценнее же всех сокровищ Королевского Сада был дух творческой энергии, страсти в научных исследованиях, отличавший его работников. Начиная от знаменитого ученого и садовника, состарившегося в Саду, кончая юношей учеником, — здесь все были преданы общему делу. Здесь работали поколение за поколением ученые, имена которых знали далеко за пределами Франции, и скромные садовые рабочие, не жалевшие сил, чтобы сохранить редкостное растение. Все они руководствовались одной целью — обогатить родную флору и фауну.

В Саду работал знаменитый ботаник Бернар Жюсье, а ранее — его брат Антуан. Оба они много путешествовали и всякий раз привозили новые растения, не жалея своих средств для любимого учреждения.

Бернар Жюсье был отличным лектором. Слушая его, ученики видели перед собой горы Испании и Португалии. Мысленно они путешествовали вместе с ним по равнинам Англии. Но где Жюсье был непревзойденным мастером, так это в ботанических экскурсиях со студентами. Он знал решительно каждое растение во всех деталях его строения.

Студенты, пользуясь добродушным, покладистым характером ученого, иногда позволяли себе подшутить над ним. Они приносили ему самые редкие растения: «Что это? Что это?» — он немедленно не только называл их, но и рассказывал много нового и интересного.

— Вот теперь даже наш учитель ошибется: оторвем у цветка одну тычинку, а у этого — лепесток, — задумали студенты. — Что это за растение, господин профессор? — И тот во всех случаях угадывал плутовство, называл растение, точно указывая, чего не хватает у него.

Однажды придумали такой фокус: взяли органы от разных растений и очень искусно скомбинировали их в одно. Глаз Бернара Жюсье раскрыл обман, и он назвал все растения, от которых были взяты части. Каждая шутка приносила новую славу ученому.

Жюсье знал о работах Линнеуса, но личное знакомство с ним состоялось в очень оригинальной форме.

Во время одной лекции Жюсье с большим жаром говорил о влиянии климата и почвы на растения:

— Ботаник, взглянув на растение, может определить его родину. Вот, к примеру, это растение. Посмотрите на него и скажите, хотя бы приблизительно, откуда оно происходит. — С этими словами он показал аудитории тропическое растение, только что ему присланное и еще никогда и никем не виданное в Европе.

Студенты молчали. Жюсье подождал и снова поставил свой вопрос.

— Итак, никто не может назвать родину этого растения? Сделаем анализ признаков его строения — и тогда получим правильный ответ. — Бернар Жюсье уже собрался сам проделать анализ признаков растения, чтобы по ним наглядно для всех определить его происхождение.

Вдруг из глубины комнаты какой-то незнакомец звучно сказал по-латыни:

— Facies americana, — и продолжал по-французски: — Physionomie americaine. [3]

Пораженный Жюсье взглянул в его сторону и, простирая к нему руки, воскликнул:

— Tu es Linnaeus, [4] — а потом повторил по-французски: — Vous êtes Linné, — и направился к гостю.

Все слушатели расступились, и ученые обменялись рукопожатием.

Жюсье оказал Линнеусу самый радушный прием. Показал Королевский Сад, познакомил со всеми видными французскими ботаниками, организовал научную экскурсию в Бургундию и пригласил участвовать в ботанической экскурсии со студентами в окрестностях Парижа.

Молодежь задумала проделать и с Линнеусом одну из своих шуток, предложив ему назвать растение, которое ими было заранее повреждено.

Линнеус возвратил растение студентам и сказал:

— Или бог, или господин Жюсье может назвать его.

Трудно предположить, чтобы такой знаток флоры действительно не мог сказать, что за растение ему дали. Скорее всего он хотел выразить таким образом свое уважение к Жюсье и показать, что отдает ему пальму первенства.

Во Франции работы Линнеуса знали и приняли его с большим почетом. Но под любезным приемом таилось скрытое недоверие, чувствовался настороженный холодок к предлагаемым новшествам.

— Новая система? Так ли уж она нужна науке? Правда, этот странный швед становится теперь всюду знаменитым. Однако…

Несмотря на все знаки внимания и любезность французов; избрание в Королевскую академию в качестве иностранного корреспондента и даже предложение стать академиком, с переходом, разумеется, в подданство, — Линнеус понимал, что во Франции к его реформам относятся сдержанно. Не то что в Голландии! Там его даже почтили титулом — и в шутку и всерьез — князя ботаников!

Да, теперь в Швеции, Упсале, все будет по-другому. Он возвращается домой признанным ученым, с европейским именем!

За это время он «написал больше, открыл больше, чем кто-нибудь другой до него за всю свою жизнь». У него вся жизнь впереди. Ему тридцать один год, его ждет любимая девушка, ждет счастье и работа, работа…

Надо во многом дополнить «Систему природы» и другие сочинения. Каждое из них необходимо снова и снова пересмотреть. Уже есть новые мысли, новые факты. Он будет поддерживать переписку с заграничными друзьями… создаст свою школу из молодежи. Какое счастье иметь учеников, чтобы и они в своих трудах проводили предложенные им реформы. Будут ли у него последователи? Конечно, будут.

Вероятно, что-нибудь найдется для него в Упсальском университете: у него диплом в кармане, столько печатных трудов! Что теперь Розен? Его происки ничего не будут стоить, если он и начнет их снова. На первое время есть некоторые сбережения, а там… там все устроится хорошо; с ним будет не только ботаника, но и Сара-Лиза…

Довольный и гордый собой, Линнеус спешил на родину, к невесте, к отцу и друзьям.

Стояла уже глубокая осень… Северное море встретило небольшое парусное судно неприветливо, как и всех, впрочем, в эту пору. Бури, яростный ветер сильно потрепали его. Наконец, поврежденное, нуждавшееся в ремонте, оно пристало к шведским берегам.

Усталый, но счастливый возвращением Линнеус поспешил в Стенброхульт повидаться с отцом. Рассказать ему обо всем, передохнуть в родном доме и приняться за устройство дел.

Пока он занят этим, расскажем подробнее, в чем состояла реформа, которую он хотел провести в науке.

…Когда-то на берегу острова Крита стоял, по поверьям древних афинян, огромный мрачный дворец — Лабиринт, построенный знаменитым греческим архитектором Дедалом. Тот, кто входил в него, без конца кружил по бесчисленным залам и переходам и никогда уже не мог выбраться на белый свет. Запутанный план дворца неизбежно приводил несчастного к центру, где жил людоед Минотавр, чудовище с головой быка.

Критский царь, победив афинян в войне, наложил на них жестокую дань. Каждые девять лет они должны были выбирать семь девушек, самых прекрасных, и семь юношей, самых сильных, и привозить на остров Крит в жертву чудовищу.

Тогда афинский царь, юный Тезей, сказал:

— Я отправлюсь вместе с другими, убью Минотавра и навсегда освобожу свой народ от страшной дани.

Его мужество, красота и отвага пленили красавицу Ариадну, дочь критского царя, и она придумала средство спасения. Ариадна пришла к Лабиринту и стала у входа в то время, как прибыли обреченные на гибель молодые люди.

— Возьми клубок ниток, — шепнула она Тезею и научила, как закрепить конец нити у входа.

Обрадованный Тезей, идя запутанными ходами, потихоньку разматывал нить и тем отмечал свой путь. Так добрался он до Минотавра и в жестоком поединке убил его, а потом при помощи спасительной нити Ариадны вышел сам и вывел всю группу из Лабиринта.

С тех пор люди называют Ариадниной нитью то, что помогает разобраться в запутанных вопросах и обстоятельствах.

Ботанике тоже потребовалась своя Ариаднина нить для выхода из лабиринта накопившихся фактов.

«Система — это Ариаднина нить ботаники, без нее дело превращается в хаос», — так образно определил Линнеус назревшую в ботанике необходимость привести свое хозяйство в порядок.

Линнеус задумал реформировать различные области естествознания, так как ни в одной из них не находил нужного порядка и системы.

В XVIII столетии биологическая наука еще не дробилась на множество специальных отраслей, как теперь. В настоящее время даже трудно представить, как тогда натуралист мог с успехом заниматься различными областями естествознания. Линнеус — врач, подготовил реформу в ботанике; ему принадлежат работы по зоологии, минералогии, пробирному делу. И в области медицины он дал интересные исследования.

Не один Линнеус выступал с работами, касающимися всех трех «царств» природы: ботаники, зоологии и минералогии.

Кто не знает, что термометр был изобретен французским физиком XVIII века Реомюром, но он же являлся одним из лучших энтомологов, которому принадлежат превосходные наблюдения над насекомыми.

В России М. В. Ломоносов своими великими открытиями обогатил все науки. Он — физик, химик, геолог, географ, он же — преобразователь русского литературного языка. Таков общий дух науки XVIII века.

Позднее объем знаний возрос до такой степени, что возникла необходимость в дроблении всех наук, в том числе биологической. Мысли о необходимости реформы зрели у Линнеуса постепенно. Одновременно возникали, вырисовывались и оттачивались соображения о том, в чем она — эта реформа — должна заключаться.

Удивительно, что юношей он уже давал себе отчет о положении в науке. Сумел охватить взглядом общую картину и разобраться в ней, выяснить основные недуги ботаники, зоологии и минералогии. Нет ключа для распознавания растений, а следовательно, для разделения их на группы. Его надо найти.

Нет точного языка у ботаников, а значит, и в описании растений. Нужно создать его! К этим выводам он пришел еще студентом. И тогда же, при составлении «Лапландской флоры», попробовал свой собственный ключ, — хорошо вышло!

И вот появляется «Система природы», ее отлично приняли в Голландии. За нею последовали другие работы. В этих и последующих трудах за ключ к распознаванию растений Линнеус принял тычинки и пестики цветка. Пользуясь этим ключом, Линнеус разделил весь растительный мир на 24 четко отграниченных друг от друга класса:

По числу тычинок.

1. Однотычинковые.

2. Двутычинковые.

3. Трехтычинковые.

4. Четырехтычинковые.

5. Пятитычинковые.

6. Шеститычинковые.

7. Семитычинковые.

8. Восьмитычинковые.

9. Девятитычинковые.

10. Десятитычинковые.

11. Двенадцатитычинковые.

12. Двадцати- и более тычинковые; тычинки прикреплены к чашечке.

13. Многотычинковые; тычинки прикреплены к цветоложу.

По длине тычинок.

14. Двусильные — четыре тычинки, из них 2 — длиннее.

15. Четырехсильные — шесть тычинок, из них 4 — длиннее.

По признаку срастания тычинок.

16. Однобратственные — тычинки при основании срастаются в пучок.

17. Двубраственные — тычинки срастаются нитями; одна — свободная.

18. Многобратственные — тычинки срастаются нитями в несколько пучков.

19. Сростнопыльниковые — нити свободны; пыльники срастаются.

20. Сростнолепестно-тычинковые — нити тычинок срастаются со столбиком пестика.

По полу цветков.

21. Однодомные — на одном и том же растении одни цветки мужские, другие — женские.

22. Двудомные — мужские цветки на одном растении, а женские — на другом.

23. Многобрачные — на одном растении одни цветки обоеполые, другие — раздельнополые.

По отсутствию или слабой различимости цветков.

24. Тайнобрачные — нет ясно различимых простым глазом органов размножения.

Классы делятся на отряды. Он насчитал их 116.

С 1 по 13-й классы разделены по числу пестиков.

В классах 14–15 основой разделения на отряды служит различное устройство плодов.

Для 16 — 22-го — отряды устанавливаются на основании разного количества тычинок.

В классе 23-м выделены отряды по полу цветка на отдельном растении.

Наконец, 24-й класс включает отряды: папоротники, мхи, водоросли, грибы, некоторые деревья (например, инжир). Сюда же вошли и кораллы, — их принимали за растения. За отрядами следуют роды и виды.

Но возможно ли классифицировать растения по одному — двум признакам? Ведь вся система Линнеуса построена на основании одного только органа растения — цветка. Да и в цветке он избрал лишь тычинки и пестики, чтобы по сходству или различию их классифицировать все растения.

А стебель, а корень, лист? Разве Линнеус не знал и не видел, что эти органы бывают очень характерны для растений. Достаточно взглянуть на лист дуба, чтобы узнать это растение, а цветки его как раз мало заметны.

Наконец, сколько растений имеют совершенно сходные цветки по числу тычинок, но всем известно, что они далеки друг от друга по всем своим другим признакам.

Вот, например, багульник и толокнянка, из семейства вересковых, и гвоздики, из семейства гвоздичных.

У них по 20 и более тычинок. В какой класс их отнести по системе Линнеуса? Неужели все-таки в один, — они же такие различные между собой? Ничего не поделаешь, придется поместить их в 12-й класс, если следовать за Линнеусом, — он сам так и поступил.

У манжетки, из семейства розоцветных, четыре тычинки, всем известная повилика (семейство повиликовых) обладает тем же количеством их, как и подмаренник из семейства мареновых. Сколько бы ни говорили, что эти растения далеки друг от друга, все равно их следует поставить в один класс — четвертый.

Сирень (семейство маслинных) и пахучий колосок (семейство злаков) попали в один класс — двутычинковых, потому что они имеют по две тычинки. Но эти растения настолько различаются между собой, что никто теперь не сочтет удобным поместить их рядом. Линнеус же вынужден был так поступить. Настолько он был убежден, что нужно навести порядок в ботанике, — пусть временный, но все же порядок, на основе которого можно искать усовершенствований системы.

А как же быть со злаками при их большом разнообразии в числе тычинок? Злаки разошлись у Линнеуса по этой причине по разным классам. Теперь они принадлежат к одному классу — однодольных.

То же самое случилось с багульником, толокнянкой, вереском, хотя по всей совокупности признаков строения они относятся теперь к одному семейству вересковых, одному классу — двудольных.

Различные растения были механически втиснуты этой системой в одну клетку, а родственные формы насильственно разделены. И создатель системы сам лучше других, во всяком случае, раньше всех, понимал искусственность ее, но считал, что «искусственные системы необходимы, если нет естественной».

Нет, организация растения сложна, многообразна, тонка! Чтобы познать ее и определить, следует изучить многие признаки.

Это Линнеус сознавал и сам и всю жизнь работал, чтобы найти естественные классы вместо искусственных:

«Искусственная система служит только, пока не найдена естественная. Первая учит только распознавать растения, — говорил Линнеус, — вторая научит нас самой природе растения».

Естественная система должна строиться на «естественном методе», — таков был научный замысел Линнеуса, завещание будущим поколениям ботаников.

Задачи ботаников, полагал Линнеус, — найти естественные классы, естественные порядки, то есть такие группировки растений, которые создала сама природа. Как их найти, по каким признакам? Это дело будущего.

— Ты спрашиваешь меня, — говорил Линнеус своему ученику, — о признаках естественных порядков; сознаюсь, что я их не могу указать…

Проще было искусственно разделить растения на классы и порядки, чем найти естественное деление их в самой природе. Для этого в XVIII веке было еще слишком мало фактов из области анатомии, морфологии и систематики растений.

Нужны были усилия многих поколений. Да и теперь еще не установлены полностью естественные порядки, существующие в природе, о которых мечтал больше двухсот лет тому назад Линнеус.

Он считал свою систему удобным «каталогом» природы — и только. Поэтому и сам иногда ломал систему, нарушал ее стройность. Это случалось, когда он видел особенно большое сходство растений, хотя и различавшихся по признаку, взятому за основу классификации.

Очень интересно поступил он с бобовыми. Всех их отнес к двубратственным, а между тем у некоторых бобовых нити тычинок срастаются в один пучок, и, значит, их надо бы отнести к однобратственным.

Почему же он их не разлучил, а оставил в одном классе? Невозможно было: слишком несомненно, что это все бобовые растения. Совокупность всех признаков заставила Линнеуса уступить. Позднее он не раз сам переносил растения из одной группы в другую, потому что, создав искусственную систему, все время думал о создании естественной. Искал способ так сгруппировать растения, чтобы группы отражали их действительное сходство, существующее в природе.

Не надо думать, что в этих поисках Линнеус стремился найти родственные группы, связанные происхождением. Хотя в ряде случаев и поступал так, как поступил бы ученый, признававший единое происхождение организмов. Почему? Потому что такова сила фактов, наблюдаемых самим исследователем. Они направляют его или, если он останется глух, последующих ученых к правильным догадкам.

До тех пор, пока ученые ставили перед собой задачу описать и распределить растения по сходству на основании одного или немногих признаков, все их системы были искусственными.

Система Линнеуса была простая, изящная, но она не могла дать верную картину растительного мира. Такую картину можно было создать только при одном единственном условии: признании родства растительных форм и развития более сложных организмов от более простых. Для такого понимания органического мира еще время не пришло.

А пока было очень важным, чтобы искусственные системы совершенствовались, чтобы они помогали вести дальнейшие исследования, облегчали им путь.

Больше всех имел успех Линнеус. Его система, хотя и искусственная, вызвала громадный интерес к исследованию и описанию растений. Благодаря ему за несколько десятилетий число известных видов увеличилось с семи тысяч до ста тысяч. Он сам открыл и описал около тысячи пятисот ботанических видов.

К. А. Тимирязев считал появление этой системы совершенно необходимым этапом в развитии ботаники: «Венцом и, вероятно, последним словом подобной классификации была и до сих пор непревзойденная в своей изящной простоте система растительного царства, предложенная Линнеем».

Современная система растений и животных отражает прежде всего родство организмов, их происхождение. Вся живая природа представляется в виде растущего дерева…

«…Зеленые ветви с распускающимися почками представляют живущие виды, а ветви предшествующих годов соответствуют длинному ряду вымерших видов. Каждый год растущие ветви пытались образовать побеги и ветви; точно так же и группы видов во все времена одолевали другие виды в великой борьбе за жизнь…» Это образное сравнение принадлежит Чарлзу Дарвину.

«Как почки в силу роста дают начало новым почкам, а эти, если только они достаточно сильны, превращаются в побеги, которые, разветвляясь, покрывают и заглушают многие запахнувшие ветви, так, полагаю, — говорит великий натуралист, — было в силу воспроизведения и с великим деревом жизни, наполнившим своими мертвыми опавшими сучьями кору земли и покрывающими ее поверхность своими вечно ветвящимися и вечно прекрасными разветвлениями».

Где-то близ основания оно раздвоено и дает начало двум стволам — растениям и животным.

Каждый из них ветвится — разделяется на типы. Каждая ветвь несет более мелкие ветви — классы, в свою очередь разветвляющиеся на отряды, отряды — на семейства, семейства — на роды и виды.

Почему современную систему изображают в виде дерева?

Дерево дает наглядный образ единого происхождения и родства организмов. Показывает, как в процессе эволюции появлялись новые, все более сложные систематические группы животных и растений.

Этот образ складывался веками, неутомимыми поисками фактов, собиранием их и размышлением над ними. Он достался ценой больших трудов, ошибок, разочарований и во времена Линнеуса был еще очень далеким.

В его время ученые искали сходство организмов, а не родство их между собой и своей задачей ставили описание и распределение растений, животных, минералов по группам.

Наиболее выдающиеся научные светила считали ботанику за «часть естествознания, посредством которой удачно и с наименьшим трудом познаются и удерживаются в памяти растения».

Понадобилось больше ста лет для того, чтобы при классификации растений и животных стали учитывать по возможности все их признаки, а сами признаки ставить в связь с происхождением организмов.

Линнеус говорил, что не признаки определяют род, а род определяет признаки. Какой смысл вкладывал он в это выражение? Если принять во внимание его религиозные убеждения, то, очевидно, он думал при этом о плане творца, по которому создана живая природа. Найти естественную систему означало понять и отразить план создателя, проникнуть в божественный замысел, — по тем временам это считали великой задачей.

Очень может быть, Линнеус невольно, силой самих фактов подвигался к догадкам, что классификации должны отражать что-то еще, какую-то связь между организмами. Недаром же он видел высшую цель ботанической науки в создании естественной классификации, хотя стремление его и не увенчалось успехом.

Только через сто с лишним лет Чарлз Дарвин своим учением о происхождении видов раскрыл и доказал, что действительная и единственная причина близкого сходства организмов заключается в кровном их родстве между собой: «…наши классификации предполагают связь более глубокую, чем простое сходство. Я думаю, что это так и есть и что общность происхождения, единственная известная причина близкого сходства организмов, и есть та связь между ними, которая частично раскрывается перед нами при помощи классификаций, подмечающих разные степени изменений».

Действительно, классификация Линнеуса простая и удобная. Неудивительно поэтому, что она так понравилась в Голландии и в скором времени ее признали, как на это и надеялся Линнеус, во многих других странах. Она была изложена им на одной большой странице.

Теперь практически каждый род и вид мог найти себе место. Облегчилось определение и систематическое распределение растений. Конечно, эти достоинства системы очень быстро привлекли многих сторонников и последователей.

Система, предлагаемая Линнеусом, вызвала к себе двойственное отношение. С одной стороны, она несомненно хороша, а с другой — пол у растений… Надо еще подумать и подумать, прежде чем согласиться с этим.

Правда, уже появились работы, описывающие, как происходит оплодотворение у растений, «но чтобы ботаник, и притом такой молодой человек, каким был тогда Линнеус, осмелился со строгой последовательностью различать мужской и женский пол у растений и на этом различии строить новую систему, — это было нечто неслыханное», — так говорится в одной «Истории ботаники».

Конечно, такое новшество должно было вызвать возбуждение в ученых и церковных кругах.

Насколько это было непривычным для XVIII века, говорит такой факт. Спустя даже сто с лишним лет, в 1859 году, один русский профессор, читая публичные лекции по ботанике, на лекции о половом размножении у растений не допустил женщин. Им неприлично слушать такие вещи! Еще полтора десятка лет спустя в лекциях по ботанике на Врачебных женских курсах научный термин «тайнобрачные» исключили из программы как безнравственный!

В Германии также послышались резкие возражения, хотя уже были опубликованы опыты, наблюдения за переносом насекомыми пыльцы с цветка на цветок. Описание того или другого опыта мало кого задевало. Система же Линнеуса — учение, примененное на практике во всех его произведениях, нашедшее последователей, учеников. Это уже другое дело!

Тут «поколеблены» сами устои общества, церкви. Бог создал пол только у животных! Можно ли идти против божественного порядка, как это делает безбожный Линнеус!

Больше всех, пожалуй, доставил огорчений Линнеусу петербургский ученый Иоганн Сигезбек, который с особой яростью восстал против его взглядов. Он пользовался известным влиянием в научных петербургских кругах. Линнеус же очень хотел иметь связи с деятелями Петербургской Академии наук, завязав с ними переписку и обмен растениями и книгами.

Обидно было и то, что незадолго до враждебного выступления Сигезбека Линнеус почтил его в самой высокой степени, в какой это было принято тогда между учеными: он назвал одно сложноцветное растение «сигезбекия восточная».

Рассердившись на Сигезбека, Линнеус отомстил ему очень оригинальным и остроумным образом. В один прекрасный день Сигезбек получил от Линнеуса пакет с семенами и надписью на конверте «Cuculus ingratus», в переводе: «Кукушка неблагодарная». Ученого заинтересовало растение с таким любопытным названием. Семена посеяли, и из них выросла… сигезбекия восточная. Тут уже разобиделся Сигезбек на Линнеуса.

По существу же нападок Сигезбека Линнеус с достоинством ответил, что не будет защищаться.

— Я надеялся, что для чистого все чисто. Я не буду защищаться, а предоставлю дело суду потомства!

И даже несколько лет спустя Линнеус не мог простить своей обиды Сигезбеку. Когда один швед, барон Бьелке, побывавший в Петербурге и познакомившийся с обидчиком, задумал их примирить, Линнеус ответил:

«Напрасно милейший барон собирается заниматься этим делом. Что сделано, того уже не воротишь. Пусть господин барон дружит с Сигезбеком, — писал он русскому ботанику Иоганну Гмелину, путешественнику и исследователю сибирской флоры, — я же лучше буду твоим другом до могилы».

Противники Линнеуса вели с ним не только словесную полемику, но и ставили «эксперимент». Один ученый в Германии вводит пыльцу из тычинок одного растения в стебель другого растения и утверждает, что ему удалось получить таким образом гибрид между ними. Он же заявляет об удачной «прививке» пыльцы к столбику растения: семена якобы получились!

Наконец ему пришла в голову мысль — получить плоды и семена без всякого участия пыльцы. Вместо нее в разные части растения вводились… споры грибов и плаунов. А потом — даже различные вещества, вроде клея, лака, яичного желтка и белка, магнезии и многие другие. И во всех случаях, утверждал этот «экспериментатор», растения давали плоды: нетрудно сказать, — плоды его фантазии! Из них он делал вывод, «опровергающий» Линнеуса: «Семя образуется без участия пыльцы. Пыльца не нужна для его образования».

Даже в начале XIX столетия в науке держалось это мнение. С ним соглашался замечательный немецкий поэт, философ и ученый-ботаник Гёте. А между тем ему принадлежат очень интересные работы по эволюции растений и животных. Он сделал много наблюдений над цветком разных растений и пришел к правильным выводам о том, что лепестки и другие части цветка — не что иное, как видоизменение в процессе эволюции листа. В этом каждый может убедиться, наблюдая за распусканием цветка лилии, гортензии, кувшинки. Когда-то на земле совсем не было цветковых, растений, и постепенно лист дал начало всем частям цветка.

Метаморфоз цветка открыт и описан Гёте. Но он не заметил и не понял роли тычинок и пестиков.

Время показало правоту Линнеуса. Теперь уже в школе дети узнаю́т, как происходит опыление и оплодотворение цветка, как завязывается плод. Школьникам объясняют роль тычинок и пестиков, и они сами делают опыты по размножению растений.

Линнеусу пришлось пережить много тяжелых нападок на свое учение о цветке.

Интересно, что Линнеус отмечал сходство растения с животными не только в размножении.

У тех и других он находит сосуды, пузырьки, под которыми имеются в виду клетки, трахеи, кожа. Разумеется, этим Линнеус не заявляет себя сторонником эволюционной теории. Но разве не видно в таких сравнениях, как мысль его бродит где-то поблизости от догадки об общности строения растений и животных.

Линнеус представляет себе органический мир в виде непрерывной линии — цепи.

Растительная часть этой цепи незаметно переходит в животную. Связующим звеном служат полипы. Они имеют свойства растений и животных, — ошибочно думал тогда Линнеус.

Как представил Линнеус животный мир? Он разделил животных на шесть классов.

Сердце с двумя желудочками, кровь красная и горячая.

1. Четвероногие.

2. Птицы.

Сердце с одним желудочком, кровь красная и холодная.

3. Гады.

4. Рыбы.

Холодная белая жидкость вместо крови.

5. Насекомые.

6. Черви.

Немало находилось людей, даже ученых, забавлявшихся стремлением Линнеуса к систематизации растений, животных, камней, — его «систематизирующей жилкой». Без этой жилки ему бы и не справиться с грудой беспорядочно сваленных в кучу сведений. И счастье для науки и человечества, что она у него была. Именно благодаря ей он упорно искал сходства между организмами. Больше того, Линнеус сделал шаг революционной важности: он поместил в своей системе человека рядом с обезьяной! Нет, конечно, он не утверждал этим, что они связаны происхождением; сила сходства между человеком и обезьяной заставила его так поступить.

Сила сходства и «систематизирующая жилка» сделали свое дело; когда перед Линнеусом встал вопрос, куда поставить человека в системе животного мира, он не мог найти для него другого места, как только рядом с обезьяной.

Это настоящая крамола, смягчить которую нельзя было осторожным замечанием: «…близость в его системе животных и человека не говорит еще об их кровной связи».

Советский школьник в четвертом классе скажет: «Человек когда-то произошел от обезьяны». И никто его за эти слова не побранит, не накажет. Наоборот, в библиотеке дадут прочитать книжку, в классе учитель получше объяснит.

Не во всех штатах Северной Америки можно сказать об этом открыто, не боясь преследований. Да и в Англии, на родине Чарлза Дарвина, создавшего учение о происхождении всей живой природы по естественным законам, и там не всюду в школе рассказывают об этом. Чаще всего обходят эти вопросы молчанием.

А в XVIII веке… Мысли о сходстве человека с животным считались вредными для общества, преступными, люди, разделявшие их, — опасными.

Когда-то в глубокой древности сложилось много легенд о возникновении первых людей. По сказаниям жителей жарких стран, человек произошел из влажной земли под действием солнечного тепла. Северные народы, жившие в лесах охотой, называли своими предками оленя, медведя. Другие, источником существования которых был рыбный промысел, вели человеческий род от рыбы. По некоторым сказаниям человек высечен из камня, по другим — вылеплен из глины, вырезан из дерева, создан с разным цветом кожи из земли различных колеров. У многих народов сложились поверья о происхождении человека из яйца. Это также понятно: люди, наблюдая, как птицы вылупляются из яиц и потом становятся взрослыми, могли предположить, что и человек появился подобным образом.

С появлением и распространением религий возникло учение о сотворении человека богом. Все религии учат, что человек состоит из двух начал: тела и души.

Человек должен заботиться о своей бессмертной душе и смиренно переносить тяготы жизни: их посылает бог для испытания. Богом установлены вечные и неизменные порядки в человеческом обществе — деление на классы, бедность и богатство. Нетрудно понять, кому выгодны такого рода рассуждения. Религия стремилась освятить и оправдать в глазах людей общественное неравенство и эксплуатацию человека человеком. Наука раскрыла этот обман. Понадобились тысячелетия, усилия и мужество многих ученых, чтобы разгадать окутанное тайной прошлое человека…

И надо по достоинству оценить смелость Линнеуса, поставившего в системе человека рядом с обезьяной. Необходимо понять, что одно признание сходства между ними, тем более близость в системе, неизбежно наводили на вопрос: а нет ли тут и кровного родства?

Человек поставлен первым в классе млекопитающих, в отряде приматов, вместе с обезьянами и полуобезьянами. Линнеус сделал это за 120 лет до появления теории Чарлза Дарвина о происхождении человека от обезьяны, сделал впервые в истории науки. И это была огромная заслуга.

Через несколько лет по возвращении из Голландии, в 1747 году, Линнеус в письме к знакомому ботанику говорит: «Не угодно то, чтобы я помещал человека среди антропоморфных; но человек познает самого себя. Давайте оставим слова, для меня все равно, каким бы названием мы ни пользовались; но я спрашиваю у тебя и у всего мира родовое различие между человеком и обезьяной, которое вытекало бы из основ естественной истории. Я самым определенным образом не знаю никакого; о, если бы кто-либо мне указал хоть единственное».

Подумаем над этими словами. Замечательно, что Линнеус ищет естественные различия между человеком и животным. Другое, на котором настаивает религия — душа, — его не интересует в данном случае.

Только заметим, что слова «естественная история» тогда не звучали в том смысле, как употребляют их теперь, — они означали подробное описание признаков строения, а не происхождение одних организмов от других.

А мог ли больше сказать Линнеус о человеке и обезьяне?

«Если бы я назвал человека обезьяной или наоборот, на меня набросились бы все теологи». Вот в чем дело: нужно было соблюдать очень большую осторожность, иначе «набросились бы» попы. Влияние отцов церкви было очень сильным во всех странах. Под давлением этой общественной обстановки не все можно было сказать откровенно. Приходилось кое о чем умалчивать, недоговаривать. И Линнеус это очень ясно выразил в приведенном письме.

Да, обстоятельства обязывали к осторожности, но ученого беспокоила другая мысль: несмотря на ярость попов, не должен ли он высказаться яснее? «Может быть, я должен был сделать это по долгу науки», — пишет он в том же письме.

Линнеусу принадлежит блестящая реформа ботанического научного языка. Он применил для растений двойные названия — родовое и видовое. Имя рода — общее для всех видов, относящихся к нему; имя вида относится к растениям данного вида.

Кто не знает смородины красной, черной, белой. Название рода — смородина, видовые — красная, черная, белая, а полные названия: смородина красная, смородина черная, смородина белая.

Идея двойного названия для растений — родового и видового — не принадлежит Линнеусу; первая попытка сделана больше чем за 100 лет до него.

Линнеусу так живо вспоминаются беседы с незабвенным Артеди.

— Артеди, друг мой, читали вы Каспара Баугина? Как вы относитесь к его мыслям о двойных названиях для растений?

Артеди отложил книгу и посмотрел на товарища.

— Вы часто думаете об этом. Я тоже. Двойные названия были бы очень удобны.

— Каспар Баугин, подумать только, еще столетие тому назад попробовал так называть виды. У Августа Ривинуса семьдесят лет спустя уже лучше получалось, отчетливее, яснее.

— А у вас еще лучше выйдет, дорогой Линнеус, нет, нет, я не шучу! То, что было не под силу раньше…

— Да, это наша задача, — перебил Линнеус. — Почему не получалось у них? Они давали длинные характеристики вместо названий, а это не одно и тоже. Сама же идея превосходна. Ривинус предложил называть вид родовым названием и дополняющим прилагательным. Вот над этим и надо подумать.

Артеди вполне разделял мнение Линнеуса. Он сам раздумывал над тем, как упорядочить названия рыб по принципу двойных названий.

— Если не знаешь названий, то теряешь и познание, — говорит Линнеус.

В жизни люди очень давно стали применять двойные названия предметов, подчеркивая этим сходство и различие между ними. Ну вот например: книжный шкаф, кухонный шкаф, платяной шкаф. «Шкаф» — родовое название, а «книжный», «кухонный», «платяной» обозначают вид. Неудивительно, что и в науке давно появилась мысль о двойных именах для растений и животных — удобно!

До Линнеуса ученые давали растениям только названия родовые. Называли: дуб, клен, сосна, крапива, клевер, фиалка, а чтобы обозначить вид, употребляли те длинные описания признаков, которые не понравились Линнеусу еще в юности. Другими словами, наука употребляла названия растений по родам, подобно тому как это обычно делалось и делается в разговорном житейском языке применительно к растениям и животным.

Сначала и Линнеус пользовался исключительно родовыми названиями, а потом перед ним встала задача — отграничить друг от друга виды одного рода, а внутри видов — и разновидности. И он практически делал это продуманно и последовательно во всех своих работах, начиная с первой статьи о лапландской флоре.

С каждой новой работой он все более и более убеждается в том, что принцип двойных названий правильный, и применение его необходимо для успешного развития ботаники и зоологии. Почему? Удобно, экономно, практично и устраняет путаницу в названиях. Не следует придумывать множества имен для все вновь и вновь открываемых растений и животных. Надо дать названия родам, а их во много раз меньше, чем видов, — значит, назвать роды не так трудно!

И Линнеус дал эти названия, при этом не стал сам придумывать их все. Он выбрал многие у других авторов и предложил свои. Как всегда, исключительная начитанность и редкостная память, вместе с тонким чутьем, помогли ему взять наиболее подходящие названия. Доказательство? Самое веское: эти названия до сих пор удерживаются.

А как же с видами? Да при двойном названии их можно называть одними и теми же прилагательными: красный, белый, черный, золотистый, большой, малый, высокий, низкий, ползучий, обыкновенный… И никакой путаницы не будет! Так и теперь употребляют эти прилагательные для разных родов.

Это была замечательная реформа с названиями растений.

Но никогда бы она не удалась Линнеусу без одновременной реформы самого ботанического языка.

Как часто школьники, да и взрослые, жалуются на то, что трудно запоминать термины науки, техники. Напрасно! Без термина нет точности в науке, нет понимания между людьми. До тех пор, пока в ботанике не было точных научных обозначений всех частей растения — своей общепринятой терминологии, — в ней царила неразбериха, хотя все ученые писали на одном языке — латинском.

Надо вспомнить, что Линнеус столкнулся с этой путаницей очень рано, еще гимназистом, которого учителя на все лады корили за безделье. А между тем юноша уже тогда начинал смутно понимать, что в его любимой ботанике не все обстоит благополучно, потому что нет строго определенного, точного языка.

— Нет четких определений признаков, и быть не может, если нет общепринятых терминов. Если будут такие термины, тогда можно сравнивать виды между собой. Мы будем понимать друг друга. А пока у нас столпотворение вавилонское…

Об этом часто беседовали два голодных упсальских студента. И оба готовились усерднейшим образом к великой роли реформаторов в своей области науки. Читали днем каждую свободную минуту, ночью, пренебрегая сном, изучая язык ботаника и зоолога.

Линнеус рассмотрел громадное количество растений во всех деталях их строения. Искал для каждой из них название в книгах других ученых. Опять отбирал те, которые считал удачными. У одного автора взял названия: метелка, щиток, колос, у другого — прицветник; оставил и такие — чашечка, тычинка, пестик, пыльца. Многим частям растений сам дал названия. Например: в тычинке отметил нить и пыльник, пестик разделил на завязь, столбик и рыльце. В книге «Основы ботаники» он приводит около 1000 ботанических терминов, понятно объяснив, где и как употреблять каждый из них.

Ботаника получила свой собственный язык, краткий, точный, научную терминологию. И Линнеус — творец новой ботанической терминологии — первый пользуется ею при описании сада Клиффорта. Это был великолепный пример, как надо пользоваться созданным научным языком. Если прибавить к этому, что Клиффорт не пожалел денег на отличную бумагу и рисунки, то пример оказался очень наглядным.

По сути дела, Линнеус изобрел, хотя и с учетом прежней терминологии, новый язык для естествознания. И он оказался таким же необходимым и удобным для ботаников, писал французский философ, писатель и ботаник Жан Жак Руссо, как язык алгебры для геометров.

Правда, некоторые тонкие знатоки древнего латинского языка говорили о латыни Линнеуса:

— Это язык шведа, а не Цицерона [5] и Юлия Цезаря. [6] Истинная наука гласит только их языком.

Линнеус знал об этих упреках, но что поделать: классической латынью он так и не овладел, а язык ботаники создал. Впрочем, Жан Жак Руссо горячо вступился за не вполне цицероновскую латынь Линнеуса: «А вольно же было Цицерону не знать ботаники!»

Чтобы лучше понять значение реформы Линнеуса, посмотрим, как Фр. Энгельс характеризует состояние наук о природе того времени: «Геология еще не вышла из зародышевой стадии минералогии, и поэтому палеонтология совсем еще не могла существовать. Наконец, в области биологии занимались главным образом еще накоплением и первоначальной систематизацией огромного материала, как ботанического и зоологического, так и анатомического и собственно физиологического».

То была, по его определению, собирательная эпоха. В науке изучались пока сами предметы, а не изменения и процессы, которые в них происходят. «О сравнении между собою форм жизни, об изучении их географического распространения, их климатологических и тому подобных условий существования почти еще не могло быть и речи. Здесь только ботаника и зоология достигли приблизительного завершения благодаря Линнею».

Самый термин «биология» еще не существовал в науке, он появился в 1802 году.

А термин «эволюция» употреблялся не в том смысле, как теперь. Эволюцию мы понимаем как постепенное развитие от более простых форм к более сложным, от низших форм к высшим. В XVIII веке этим словом обозначали «развитие зародыша», но опять-таки не в современном понимании. Тогда считали, что в зародыше уже заложены все вполне сформированные зачатки будущего организма, только крошечные. Рост их до размеров взрослого организма данного вида и называли «эволюцией».

«Надо было исследовать вещи, прежде чем можно было приступить к исследованию процессов. Надо сначала знать, что такое данная вещь, чтобы можно было заняться теми изменениями, которые в ней происходят», — так писал Фр. Энгельс о науке XVIII века.

Знать, что такое данная вещь и как ее назвать, — вот это и сделал лучше всех Линнеус.

Искусственная система, дала огромный толчок к созданию естественной системы. Она дала возможность исследователям воспользоваться колоссальным объемом накопленного в науке и двинуться дальше, к новым фактам.

Настойчивым призывом искать сходство между организмами система Линнеуса подготовила почву к величайшему вопросу: «А нет ли родства здесь?» Она наилучшим образом взрыхлила землю фактов, чтобы на ней могли прорасти семена эволюционной идеи.

Однако не будем думать, что путь науки был так ясен и прост. Были и черные полосы застоя и уныния, вызванные все той же системой Линнеуса. Некоторые его особенно преданные сторонники не хотели понять, что система Линнеуса не может быть вечной, ибо истина всегда относительна, что надо идти дальше, не цепляясь за устаревшие идеи, какими бы прогрессивными они ни были в свое время. Люди, стоявшие на такой точке зрения, мешали развитию науки, тормозили движение человечества к знанию, но об этом речь впереди.

«Успеха в жизни достигает тот, кто поставил перед собой большие задания, шаг за шагом идет, — сказал в 1901 году К. А. Тимирязев, — проверяя себя, останавливаясь время от времени, оглядываясь назад и подсчитывая, что сделано и что осталось сделать».

Эти прекрасные слова могут быть полностью и справедливо отнесены к Линнеусу. В молодые годы он поставил перед собой большие задания, диктуемые развитием науки и общества, и все умственные, душевные и физические силы посвятил их выполнению. Такой явилась каждая его книга голландского периода по отношению к будущим трудам.

В «Основах ботаники» на 36 небольших страницах Линнеус излагает свои основные ботанические идеи в виде отдельных положений. По словам автора, «эта маленькая, всего в несколько страниц, работа, составленная из 365 афоризмов, потребовала семи лет и внимательного изучения 8000 цветков». Эти положения автор будет развивать потом в других произведениях.

В «Основах ботаники» Линнеус изложил свое ботаническое credo, принципы и идеи, которыми он руководствуется и будет руководствоваться в дальнейшем, работая в области науки ботаники.

Он формулирует свой взгляд на необходимость установления общепринятой классификации. «Ариаднина нить ботаники — классификация, без которой хаос». И это утверждение Линнеус пронесет через всю свою жизнь. Он говорит об исключительной важности цветка, а в нем — пыльника и рыльца: «Сущность цветка состоит в пыльнике и рыльце, плода — в семени, а размножения — в цветке и в плоде».

«Всякое растение развивается из яйца, как утверждает разум и опыт, что подтверждают семядоли». Надо заметить, что яйцом Линнеус называет семя. В числе положений есть такие, которые и в то время были отсталыми. Подыскивая яркие сравнения, Линнеус называет, например, листья легкими растения, корни — млечными сосудами, почву — желудком растения.

Одно из положений гласит: «Мы насчитываем столько видов, сколько различных форм было в начале создано». Другими словами, — видов столько, сколько их было создано творцом. А если это так, то значит, виды неизменны. Выдвигая такое положение, Линнеус говорит согласно тому, как мыслило в ту пору подавляющее число ученых, как учила религия.

Большинство людей тогда представляло себе природу абсолютно неизменной, вечно существующей.

…Когда-то творцом были созданы моря, реки, горы, виды растений и животных, и с тех пор все остается неизменным. Хотя отдельные ученые, врачи, философы, писатели высказывались против таких представлений, писали о постепенном развитии природы, все же господствующим было учение о сотворении ее богом. Его безоговорочно придерживался Линнеус в молодости.

Со временем он несколько изменит свои взгляды на эти вопросы, будет шире смотреть на природу; собственные наблюдения заставят его отойти от афоризма: «Мы насчитываем столько видов…» но это случится позднее. Уже в «Основах ботаники» Линнеус пишет, что «разновидность чаще есть произведение культуры», и не замечает, что это положение противоречит идее о постоянстве видов и сотворении их богом. Пройдут годы, и Линнеус придет к выводу, что не только разновидности, но и новые виды могут образоваться в результате скрещивания и изменяться под влиянием условий жизни.

А пока главное для него в другом: в системе, которую он предлагает и которую ему надо хорошо обосновать, чтобы ее приняли другие.

В «Основах ботаники» Линнеус классифицирует и самих ученых-ботаников. Всех их он делит на две большие группы: истинные ботаники и любители ботаники.

Истинные ботаники делятся на собирателей и методистов. Среди собирателей он называет прежде всего древних ученых, затем идут комментаторы, те, кто излагает и поясняет произведения древних авторов, рисовальщики растений, собиратели редкостных растений, каталогизаторы выращиваемых растений, флористы и путешественники.

К методистам Линнеус относит философов — тех, кто обсуждает ботанические темы и кто предлагает различные правила для ботаники как науки. В эту группу входят систематики, в свою очередь, разделяющиеся на большое число подгрупп, в зависимости от того, какую группу растений они систематизируют. Наконец идут номенклаторы, занимающиеся установлением названий растений и их частей.

В заключение «Основ ботаники» автор говорит: «Начала истины в естествознании должны утверждаться наблюдениями». Человек, подсчитавший и внимательно изучивший части восьми тысяч цветков при написании этой небольшой работы, вправе так сказать!

365 афоризмов Линнеуса — по существу проспект будущих работ, задание ученого самому себе для дальнейших исследований.

В другой книге, вышедшей в свет в том же 1736 году под названием «Ботаническая библиотека», снова появляется классификация ученых-ботаников, но только уже очень подробная, на 164 страницах.

— Помилуйте, он распределяет по группам и ботанистов! Вот потеха! — открыто смеялись одни.

— К чему эта систематизация ученых? — недоумевали другие. — Все его страсть классифицировать!

Не многие поняли, что Линней дал прекрасную сводку ботанической литературы. Ведь его классификация ученых вовсе не отвлеченная схема. Что такое названия групп ботаников и их подразделений? Это проблемы, вопросы, над которыми работали те или другие ученые. Многим ученым дана краткая, но исчерпывающая характеристика. Книга снабжена указателями, ссылками. Классификация наглядно показывает, какие вопросы, как и кем именно разрабатывались, то есть освещает историю ботанической литературы. Такую книгу мог составить тот, кто прекрасно знал литературу и обладал выдающейся памятью.

В 1737 году Линнеус издал труд «Роды растений», посвятив его своему лейденскому покровителю, профессору Бургаву. В то время такие посвящения научных трудов доброжелателям, высоким лицам, ученым были традицией. В книге устанавливается 994 рода растений с описанием по шести пунктам: чашечка, венчик, тычинка, пестик, плод, семя. Как всегда, тщательно приведены ссылки на литературные источники. Если один и тот же род имеет несколько названий, то Линнеус выбирает одно основное, но упоминает и другие. Описания родов короткие, ясные, по 8-12 строчек текста. Но столько в них было вложено кропотливого труда, что «одно это произведение, казалось бы, могло потребовать целую человеческую жизнь», — говорил автор «Родов растений».

В эти же три года, проведенные в Голландии, были написаны или начаты еще ряд работ. Слава шведского ученого росла с каждой новой книгой. Сама продуктивность его вызывала удивление: за три года он издал примерно десять томов среднего объема. Все работы были связаны по содержанию одна с другой, и каждая последующая развивала положения предыдущей.

Голландский период жизни Линнеуса оказался очень продуктивным. В 1737 году в Амстердаме Линнеус издал большую книгу — «Сад Клиффорта». Чтобы написать ее, он потратил всего около девяти месяцев, тогда как другим авторам на это понадобились бы целые годы. Он сам считал, что для такой работы нужно было бы десять лет. Можно представить себе, с каким напряжением он работал. Это было подробное описание сада и гербария Клиффорта, украшенное гравюрами растений и художественно выполненным фронтисписом. [7]

— Ни один сад не был описан полнее и ни один сад не был богаче видами… — с гордостью говорил Линнеус. И это была вполне справедливая оценка.

— Я исследовал тычинки и пестики у каждого растения. Установил правильные признаки его и отличия от других растений. На этом основании определил виды и роды. Дал названия видам и указал место происхождения растений.

«Сад Клиффорта» послужил образцом для составителей описаний других ботанических садов; можно сказать, что с этого времени стало модным описывать их. Линнеуса многие приглашали к себе сделать подобное описание, но он работал над двумя другими книгами — «Роды растений» и «Критика ботаники» — и не хотел отвлекаться от них. В то же время с помощью голландских друзей в Амстердаме у него печаталась полная «Лапландская флора», книга в 372 страницы основного текста с введением и указателями. Сначала дается небольшая историческая справка об исследованиях Лапландии, потом о путешествии автора. Приводится небольшой очерк природы страны, и затем идет описание 530 видов растений. Это не скучный перечень морфологических признаков растений, а обстоятельная характеристика жизненных особенностей их и возможностей использования человеком.

Примечательно, что в книге указываются фенологические особенности растений. Линнеус очень заинтересовался этими наблюдениями и в последующем стал разрабатывать методы и задачи фенологии — науки о закономерностях сезонных явлений в жизни природы, — считая это очень важным для сельского хозяйства.

Книга снабжена ссылками на литературу, с указанием названий источников. На 12 таблицах даны хорошие рисунки, каждая таблица посвящена кому-либо из амстердамских друзей автора, кто принял в нем участие. Изложение материала автором стройное, продуманное, и расположен он так удачно, что «Флора Лапландии» стала образцом для описания флоры любой страны.

— Этот швед обладает совершенно исключительным знанием научной литературы, — говорили в Лейдене и Амстердаме одни ученые.

— А редкий талант классификатора, — восхищались другие, — кто с ним сравнится? Какое знание растений и животных!

Линнеус три года прожил в Голландии, три года напряженнейшего труда. Одна за другой вышли из печати его книги. Собственно говоря, изданием «Системы природы» начался целый ряд серьезных научных публикаций, быстро принесших славу их автору: в 1736 году. — «Основы ботаники» и «Ботаническая библиотека» в следующем году — «Роды растений», «Сад Клиффорта», «Флора Лапландии» и другие.

— В Голландский период я собрал богатый урожай, — смело и с гордостью мог сказать Линнеус, возвращаясь домой и прикидывая мысленно, что сделано им за это время.

«Система природы» дала начало новой классификации минералов, растений и животных. Растения расположены по новой системе, на основе признаков цветка как органа размножения. Она внесла простоту и удобство в обозрение природы.

«Основами ботаники», по существу, предложено первое научное и учебное руководство по ботанике с применением новой ботанической терминологии.

В «Ботанической библиотеке» заключалась библиография научной литературы о растениях, начиная от древних авторов пс 1735 год, с выделением разрабатываемых вопросов и краткими аннотациями книг.

«Сад Клиффорта» — пример удобства и изящества двойных названий и в то же время образец описания садов.

А «Роды растений» представили ясные характеристики 994 родов — впервые в истории ботаники.

И это не все! «Критика ботаники» установила правила ботанического языка и создала его.

«Лапландская флора» — ей будут следовать после Линнеуса при описании флоры любой страны.

«Классами растений» показано преимущество системы Линнеуса перед классификациями предшественников…

— Десять томов среднего размера. Немало сделано Линнеусом. — Он часто размышлял, писал и говорил о себе в третьем лице. — Это потому, что он знал, как надо хорошо использовать свое время, и работал день и ночь.

Во всяком случае, «урожай» превзошел все возможные ожидания. Зачем он поехал за границу? Получить, как это обычно делали многие шведы, степень доктора, которая открыла бы дорогу к спокойной должности в университете или обеспеченной практике врача.

А на самом деле он стал общепризнанным князем ботаников — Princeps botanicorum, — проводившим великую реформу науки.

Линнеус приехал в Фалун, в дом невесты. Сара-Лиза терпеливо ждала его три года, но ее отец сказал коротко и ясно:

— Доктор! Поздравляю от всей души. А как со службой?

Надежды на устройство в Упсале не оправдались, хоть он и приехал туда с желанным дипломом доктора.

— Нет свободной должности. — Ответ был не менее ясным, чем слова отца милой Сары-Лизы.

Что же делать? Не только нет средств на женитьбу, но и самому жить не на что. Линнеус быстро принял решение: «Пробиваться так пробиваться в жизни! Я отправлюсь в Стокгольм и буду иметь врачебную практику. Она даст мне достаточный доход».

Отец его невесты нашел эти соображения вполне благоразумными и разрешил ему обручиться с Сарой-Лизой.

Стокгольм, прекраснейший город в мире, построен на островах и полуостровах, на берегах пролива, соединяющего фиорд с большим озером Меларн. Он вырос в глуши, посреди первобытного шведского леса.

Область озера Меларн издавна являлась наиболее плодородной и удобной для земледелия, в то же время здесь давно были открыты богатые залежи руд. Поэтому с первых же веков скандинавской истории в этих местах основывались столицы.

В половине XIII столетия правитель Швеции, Биргер Ярл, задумав защитить эту область против пиратских набегов, построил укрепления на одном островке посреди морского пролива, у самых истоков озера. Так зачиналась столица.

Обычно в других странах при постройке городов непременно видоизменяют местность: горы снесут, засыплют ямы, скалы взорвут и уберут камни. В Стокгольме дворец примыкает к огромной скале с отвесным обрывом. Улицы бегут то вверх, то вниз, строго придерживаясь природного рельефа местности. Недаром одна из улиц зовется «Бесверсгат» — Трудная улица.

В самом центре на узком острове лежит древний город Ярла, Стаден, а к нему примыкают еще два острова, похожие на две лодки по бокам большого корабля. Город занял столько островов и полуостровов, что виды его постоянно сменяются новыми; повсюду необычайная смесь скал, леса и зданий. Подчас понять нельзя, каким чудом прилепились и держатся деревянные дома, выкрашенные в красный цвет, по ущельям и обрывам скал.

Взобравшись на самую высокую и скалистую часть южного предместья Зёдермальма, «мы очутимся на расколотой первобытной каменной массе, и перед нами раскроется превосходная картина: весь город точно плывет в море. С одной стороны вы видите Меларн с замками и дворцами, с другой — острова, в высшей степени разнообразные… а направо море домов Стадена и Риддэргольма (остров. — В. К.), над которыми возвышается королевский замок… а позади простирается Зёдермальм со своими то подымающимися, то опускающимися массами домов. Где прекращаются дома, там возвышаются холмы гранитной почвы, пустынные, как поток застывшей лавы, и, наконец, их окаймляет первобытный лес — эта неизбежная рамка шведского ландшафта».

Особенно красив город в часы заката солнца, когда розово-золотой отблеск вечерней зари ложится на главы церквей, зданий и дрожащей полосой скользит по волнам пролива.

Сколько интересного мог бы дать Стокгольм для Линнеуса, побывавшего уже во многих столицах мира! Город, такой своеобразный по расположению и местонахождению, город шведской истории.

В Стадене, с его узенькими, кривыми улочками, идущими почти без всякого плана, он увидел бы старую биржу, банк, монетный двор, у набережной — купеческие суда! Старинные мрачные здания, названия улиц, взятые из мифологии, — Плутона, Прозерпины, Юноны и всех девяти муз. Он непременно зашел бы в церковь на Риддэргольме, которую называют пантеоном шведских королей.

Как все это могло быть интересно и полезно для молодого ученого, страстно желавшего служить своей родине, ее процветанию. Натуралист, привыкший вести себя в природе «подобно рыси», натуралист с широким кругозором, любящий все три царства природы, нашел бы для себя большое поле для исследований.

Одному озеру Меларн можно было бы отвести для исследований несколько лет, так оно замечательно!

Озеро Меларн — единственный большой фиорд, имеющийся в Швеции. Все оно может быть с успехом названо большой природной гаванью Швеции, — так удобны его проливы, заливы и устья рек для стоянки судов.

А впрочем, озеро ли это? Ведь можно часами кататься по Меларну и не понять, что́ перед нами: суша, изрезанная каналами, или озеро с тысячью островов?

Парусные суда и лодки скользят между каменными громадами. Чайки задевают крылом зеркальную гладь и опрокинутое в нее голубое небо, вместе со скалами и лесом.

Часто скалистые острова круто обрываются, и этот обрыв продолжается под водой…

На одной стороне Меларна стоит древний королевский за́мок Грипсгольм; его круглые башни видели многое из скандинавской истории. Немало кровавых драм разыгралось в его обширных залах, подземельях и тайниках, он служил шведским королям и Версалем, и, при надобности, местом тюремного заключения и ссылки. В залах за́мка собрано множество знамен, оружия, портретов, картин…

Но как думать о столице, ее дворцах и замках, о Меларне, когда еще несколько недель — и последние гроши в кармане Линнеуса иссякнут. Какое дело богатой столице до его учености, диплома? Его же никто не знает.

За три года заграничной жизни он привык к дружбе, знакам уважения, признания, материальному обеспечению. А у себя на родине князь ботаников очутился в положении человека без дела, без места.

О возвращении в Упсалу пока не могло быть и речи. Там царил его старый неприятель Розен. Он пользовался в Упсале непререкаемым авторитетом и большими связями.

Все получилось не так, как мечтал Линнеус, когда парусное судно, на котором он стремился к родным берегам, трепали волны Северного моря. На суше были волны пострашнее морских, и вот он опять голодный — в который раз за его едва тридцатилетнюю жизнь! — бродит по улицам. И нет интереса к ним и за́мкам. Одна мысль ведет его: каким образом добыть врачебную практику, заслужить доверие к себе как врачу?

«Пошли мне, небо, первого больного! Готов лечить за ничтожную плату. Пусть только пациент скажет обо мне своим знакомым: „О, это хороший врач, обратитесь к нему“», — думает бедный Линнеус.

Без знакомств ничего не сделаешь в большом городе, будь у него даже средства нанять квартиру, обставить врачебный кабинет и держать слугу. А так никто и лакея не пришлет к нему на лечение.

— Хоть бы собачку кто принес! Доверил бы доктору медицинских наук ее драгоценное здоровье.

Горько, обидно; и злая нужда снова, как в Упсале и Лейдене, у самой его двери.

Но тогда он был моложе, крепче здоровьем и лучше переносил все невзгоды.

Тянутся дни вынужденного безделья, полные горечи и унижения. Врач Линнеус, доктор, ученый… Хотя бы один пациент, первый, за ним появятся и другие. Несомненно, что они будут со временем. Беда в том, что пить и есть надо уже сегодня.

«Избаловался я в Голландии, — думает Линнеус. — А может быть, написать Клиффорту? Пусть пришлет мне денег на дорогу. Что делать, странник я на родине. Успех в чужой стране, успех повсюду еще не залог благополучия на родине. Видно, никто не пророк в своем отечестве…»

А Сара-Лиза? Она не согласится покинуть Швецию, да и отец ее не отпустит. Значит, расстаться с невестой навсегда, потерять свою любовь. Отказаться от родины! Возможно ли? Он — швед, сын матери Свеа (древнее название Швеции); сын не покинет мать даже в том случае, если она к нему сурова.

«Отечество его отталкивало, отказывая в куске хлеба; он же его любил и благословлял, скорбел о нем и готов был служить ему за счет отречения самого себя», — так говорится в одном биографическом очерке о Линнее, переведенном на русский язык около ста лет тому назад.

Пусть автор слишком возвышенно изобразил положение Линнеуса, но по сути он прав. Было очень соблазнительно уехать за границу, возможно, и доктор Мореус отпустил бы дочь: богатство и слава для зятя в чужих краях были для него уже несомненны. Но ученый остался сыном своего народа, своей страны.

Не отступится он от Швеции, от Стокгольма. Не век прятаться солнцу за тучами, взойдет и над его головой. Вытерпит, выдержит и добьется своей цели. И он придумал способ, как это сделать.

— Доктор Линнеус, имею диплом. Буду счастлив, если вы рекомендуете меня вашим уважаемым постояльцам. Мне ведомы новые заграничные методы лечения самых трудноподдающихся лечению болезней, даже неизлечимых! — представляется он содержателям гостиниц и трактиров. Заморский диплом не вызывает доверия. Да и сам доктор имеет странный вид: сидит целый вечер за кружкой кофе, никогда не спросит пообедать или поужинать!

Голодный доктор медицины ходит из одного трактира в другой. Стокгольм — торговый город. Сколько наезжает сюда купцов, сколько сделок заключается на постоялых дворах и гостиницах. В трактиры торговый люд приходит как в своего рода клуб. Неужели никому не понадобится врач… А может быть, попросить помощи у доктора Мореуса? Ведь дал же он средства для поездки в Голландию и убедился, что они не пропали даром: диплом-то получен! Нет, это не годится! Произведет плохое впечатление в семье невесты…

— Доктор Линнеус, имею диплом. Буду счастлив… — снова и снова повторяет он, не смущаясь, если пришел даже в одну и ту же гостиницу во второй раз: могли появиться другие жильцы и среди них кто-нибудь больной.

И что вы думаете? Упорство все-таки привело к счастливой случайности. Нашелся для него больной! Правда, на первых порах вознаграждение за труд было ничтожным. Подчас угостят доктора Линнеуса скромным обедом где-нибудь в маленьком дешевом трактире, и он доволен: «Целый день сыт!»

Попались ему такие пациенты, которые давно лечились, но совершенно безуспешно, и он им помог. В благодарность они славили имя Линнеуса, рекомендовали его своим родным и друзьям.

Линнеус показал себя хорошо знающим свое дело, внимательным врачом. Приятная внешность, собранность во всей невысокой, несколько сутуловатой фигуре как-то особенно располагала к нему пациентов.

Когда он слушал жалобы больного, глядя на него своими красивыми, проницательными глазами, тот сразу начинал испытывать к нему чувство полного доверия.

Так постепенно появилась обширная врачебная практика, и кусок хлеба был обеспечен.

— Я пошел в гору, меня зовут к сильным мира сего. — Линнеус доволен собой.

В самом деле, богатые дома открыли перед ним свои двери, его приглашали во дворцы.

— Меня пользует доктор Линнеус. Он вылечил моего отца, которого все врачи признали безнадежным. Граф рекомендовал нам этого замечательного врача.

— Граф назвал мне имя нового врача. Это знаменитость в Стокгольме. Знаете ли вы Линнеуса?

— О, к нему трудно попасть на прием. Масса больных добивается его внимания. Попрошу графа оказать мне протекцию, чтобы попасть к доктору Линнеусу.

— Ах, добрый доктор Линнеус, он вылечил моего сына. Ничего не взял за лечение, сам и лекарства приносил. Да пошлет ему господь счастливые дни! — Такие разговоры шли теперь вокруг Линнеуса. Он славен, он богат и счастлив: милая сердцу Сара-Лиза скоро станет его женой и ни в чем не будет нуждаться. Ее отец увидит, что она не напрасно ждала его столько лет.

Работать Линнеусу приходится очень много. С самого раннего утра до позднего вечера он посещает пациентов. Дежурит и ночью у постели больного. И не только лекарство он дает страдальцу. Нет, он приносит с собой доброе слово, теплое участие. Ласковым живым взглядом внушает ему надежду на скорое выздоровление. Веселым рассказом, шуткой, анекдотом отвлечет внимание больного, а сам тем временем проделает над ним какую-нибудь нужную, но неприятную процедуру или заставит принять противное лекарство.

В то время председателем сейма был граф Тессин, покровитель наук, искусств и образования. Познакомившись с Линнеусом, Тессин пришел в восторг от его глубоких научных взглядов, широких знаний, доброго и веселого нрава.

Линнеус рассказал графу всю свою жизнь, как он пробивался в науку, не утаил и того, о чем никому не рассказывал:

— Я ни в чем не нуждаюсь и благодарю бога за все, что он мне дал. Но я должен расстаться с ботаникой: на нее нет времени. Уничтожить все мои сочинения и коллекции, чтобы они не терзали мое сердце постоянным напоминанием о себе, раз я не могу отдаться им! Линнеус-ботаник уступит место Линнеусу-врачу!

Сейм, по представлению Тессина, установил Линнеусу годовое содержание в том размере, которое он получал в Упсале до отъезда в Голландию, с тем чтобы он читал лекции в Горном училище по минералогии, а благодарный Линнеус предложил еще сверх того чтение лекций по ботанике в летнее время.

…Может быть, все бы сложилось иначе и мать Свеа потеряла талантливейшего из своих сыновей, будь тогда почтовые порядки получше. Дело было так. Знаменитый профессор ботаники, физиолог Альбрехт фон Галлер, решил перебраться из Гёттингена, где он руководил кафедрой в университете, в Швейцарию. Заместителем он наметил Линнеуса, хотя знал его только по печатным трудам, и послал ему приглашение переехать в Германию. К счастью для национального достоинства Швеции, письмо шло к Линнеусу почти целый год. Он получил его, когда дела его были уже в цветущем состоянии. Горячо поблагодарив немецкого ученого за лестное предложение, Линнеус тем не менее от него отказался, желая посвятить себя целиком родине, наконец улыбнувшейся ему.

Граф Тессин пригласил Линнеуса жить у него в доме, и вскоре помог ему в получении места адмиралтейского врача с постоянным, вполне обеспечивающим заработком.

Эта должность была хороша тем, что давала широкие возможности для врача. В госпитале всегда находилось на излечении от 100 до 200 больных моряков; клиническая практика давала обильный материал.

Линнеус подошел к своим обязанностям как ученый-исследователь. Он изучал здесь действие лекарств и изменение во внутренних органах при различных заболеваниях.

Им было организовано при лазарете систематическое вскрытие трупов. В то время анатомирование производилось очень редко и каждый раз по специальному разрешению: эта сторона медицины едва начала зарождаться. Как все передовые врачи, Линнеус придавал исключительное значение анатомическому исследованию внутренних органов для определения и понимания сущности болезней.

Все это было очень интересно и занимало Линнеуса полностью, и все-таки в глубине души он прекрасно сознавал, что при первой же возможности бросит хлебное дело врача и примется за ботанику.

Решение расстаться с ней? Пустое, одни слова. Он навсегда заражен страстью к науке и не в состоянии изменить ей. Да он и не вправе этого сделать! Разве не признали его князем ботаников? Временно он был вынужден оставить свою любовь, только временно.

Слава врача растет и растет, увеличиваются и доходы. Линнеус, благодаря графу Тессину, принят в высшем обществе; его простота и веселость быстро создают о нем мнение как о человеке весьма остроумном и приятном, несмотря на большую ученость.

Среди людей, занимавших высокое положение в обществе, нашлось несколько человек, покровительствовавших науке и просвещению подобно Тессину. И вот зародилась мысль.

— Отчего бы нам не создать частное научное общество? В Стокгольме довольно ученых. Потом мы добьемся разрешения короля на организацию королевской Шведской Академии наук по образцу знаменитой Французской Академии в Париже! — горячо поддержали другие.

— Во всех просвещенных странах есть Академии наук. Наша соседка Россия основала академию. А шведы? Нас шесть человек, для начала довольно.

Их было всего шесть человек — учредителей, действительных членов.

Они мечтали о поднятии уровня народного образования в родной стране, о воспитании у народа интереса к отечественной истории, любви к скандинавской природе. Упсала, с ее пренебрежением к точным наукам, к шведскому языку и литературе, с ее латынью и богословием, мешала науке и просвещению. Им казалось, что Швеция будет отставать от других европейских стран, пока не откроет широкого пути точным наукам.

Линнеус с горячностью принялся вместе с другими за организацию академии: подготовили Устав и решили избрать по жребию первого президента.

Сохранился поэтический рассказ, как его выбирали: «Собрались в саду, разделили между собой пучок цветов и, следуя, таким образом, установленному жребию, избрали председателя… Жребий пал на Линнея, который и был первым президентом Шведской Академии, — король цветов, избранный цветов приговором».

Через два года это научное общество было преобразовано в королевскую Академию наук.

В 1740 году скончался в Упсале старый друг Линнеуса, Рудбек. Линнеус обратился к графу Тессину с просьбой помочь ему в получении освободившейся кафедры, потому что никакие деньги, никакое благополучие не могут заменить ему занятия ботаникой.

В славе и почете, искусный врач с все увеличивавшимися доходами, тоскует по гербариям, по растениям. И мечтает об одном, что может доставить ему радость и полное удовлетворение, — о возвращении к ботанике.

Граф Тессин искренне желал ему помочь в этом, хорошо понимая тоску ученого по любимым занятиям наукой. Несмотря на большие связи своего могущественного покровителя, Линнеусу не удалось занять эту кафедру. Ее отдали Розену; старый противник по праву старшинства по службе и получения степени перешел ему дорогу. Правда, Линнеусу обещали следующую свободную кафедру. Но Розен и близкие ему люди не успокоились — они тотчас возобновили свои нападки, клевету. Дело дошло до того, что затеяли публичный диспут, отрицая все научные заслуги Линнеуса, с целью восстановить против него университетское мнение, дискредитировать как ученого и не допустить на кафедру.

Эта низкая интрига не имела успеха, а, наоборот, расположила многих в пользу Линнеуса. Поведение упсальцев осудили на заседании академии. И даже сейм занялся этим вопросом, предписав Упсальскому университету принять меры к приглашению ученого, которого высоко оценили на Западе. И действительно, первая освободившаяся в связи с уходом одного престарелого профессора кафедра была предоставлена Линнеусу. Кафедра, но не ботаническая, а медицинская! Все равно! Линнеус, зарабатывавший в это время, по его собственным словам, больше, чем все врачи в городе, с восторгом дает согласие, настолько одержим он пламенным желанием работать в Упсальском университете и отдаться целиком исследовательской и научной деятельности.

Желание это начало сбываться неожиданным образом раньше, чем он мог ожидать.

Долгие захватнические войны, какие вела Швеция, завершились разгромом шведской армии, после вторжения короля Карла XII в Россию во время Северной войны 1700–1721 годов. Войны привели страну к застою в развитии хозяйства и отставанию от других европейских стран. Благосостояние народа ухудшалось. Науки, культура, просвещение — во всем чувствовалась необходимость какого-то могучего толчка, который мог бы возродить страну и дать ей возможность широкого прогресса.

Таким толчком должны были явиться экстренные правительственные меры, в результате которых поднялось бы сельское хозяйство, вышла бы из тупика промышленность. Сейм глубоко и серьезно обсуждал эти вопросы. В числе таких мер он наметил проведение планомерных исследований природных богатств страны.

Надо посмотреть, где имеются залежи глины и другое минеральное сырье, изучить кормовые и лекарственные растения, животные ресурсы — все три царства природы. Сейм решил немедленно, теперь же, летом 1741 года, организовать первую поездку.

— А кому же возглавить ее?

— Да кандидат под рукой! — Граф Тессин напомнил о Линнеусе, отлично обследовавшем в свое время Лапландию и провинцию Даларна. Нужно ли говорить, как Линнеус обрадовался предложению организовать исследовательскую поездку по юго-востоку Швеции. С ним отправилось несколько молодых людей, которых он сам избрал.

Они привезли сведения о залегании известняков, песчаников, глин и других горных пород; описали реки и озера, пещеры. Много собрали материала о животных: оленях, тюленях, гагах. Большое внимание уделили промысловому хозяйству; записывали все, что может быть полезным человеку, даже старинные способы лечения.

Линнеус изучал флору и привез немалый научный урожай, открыв сто новых видов растений.

Материалы путешествия были обработаны им в литературной форме и изданы под названием: «Готландское путешествие (с наблюдениями по хозяйству, естественной истории, древностям и пр.)» Книгу охотно читали в широких кругах; она нравилась тем, что содержала много интересных сведений о родной стране и была написана легким, доступным языком, с поэтическими отступлениями. Ее называли даже классическим образцом шведской прозы XVIII века, подобно тому как через сто лет в Англии считали образцом английской прозы XIX века произведение Чарлза Дарвина «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле „Бигль“». Превосходным образцом — за изящество, образность языка, искренний и безыскусственный стиль изложения.

Можно привести немало примеров того, как научные сочинения, если они были написаны интересно, доходчиво рассказывали о научных открытиях, изобретениях, новых теориях, проникали в образованные слои народа и приносили большую пользу.

В Англии в XVIII веке дед Чарлза Дарвина, Эразм Дарвин, врач по профессии, ученый и поэт по призванию, избрал поэтическую форму для изложения своих взглядов на общие картины возникновения и развития живой природы. Его поэмы «Храм природы» и «Ботанический сад» до сих пор поражают красотой образов.

Во Франции знаменитый Бюффон, один из первых эволюционистов, так написал многотомную «Естественную историю», что его прозвали «Золотое перо», «Самое прекрасное перо века».

Тогда же в России гениальный Ломоносов одами «Утреннее размышление о божьем величии», «Вечернее размышление о божьем величии», «На день восшествия на престол Елисаветы Петровны» пропагандировал русскую науку, просвещение и культуру лучше, чем это можно было бы сделать специальными трактатами.

…Сам Линнеус очень откровенно описывает стокгольмский период в письме к своему гёттингенскому благожелателю, объясняя причину отказа от его любезного предложения переехать в Германию.

«Я основался в Стокгольме. Все потешались над моей ботаникой. Сколько бессонных ночей и трудовых часов я употребил на нее — об этом никто не говорил; но как надо мной посмеялся Сигезбек — это всех занимало. Я начал практиковать, но с очень медленным успехом; никто не хотел лечить у меня даже своих лакеев. Но вскоре мои неудачи прекратились; долго прятавшееся за тучи солнце выглянуло. Я пошел в гору. Меня стали звать к сильным мира сего; все шло хорошо; уже ни один больной не мог обойтись без меня; с четырех часов утра до позднего вечера я посещал больных, проводил у них ночи и зарабатывал деньги. Ну, сказал я, эскулап приносит все хорошее, а флора — только Сигезбеков. Я оставил ботанику, тысячу раз принимая решение уничтожить все мои собрания раз навсегда». Дальше он говорит, что материальное положение его вскоре изменилось и он смог преподавать ботанику. «Тогда я снова полюбил растения и женился на моей, пять лет ожидавшей, невесте. Мой тесть однако — нежный друг денег и не очень щедр на них. Но я в них и не нуждаюсь; пусть остаются для моих имеющих быть потомков».

Так стокгольмский период в жизни Линнеуса завершился полным примирением с ботаникой, флора победила эскулапа!

Упсала привыкла, как и вся Швеция, рано ложиться спать. Едва спустится вечер, уже пустеют улицы, где и освещение очень плохо, и мостовые не всегда в порядке. Раздастся подчас веселая песня запоздалого посетителя какого-нибудь трактира, и опять все стихнет. Пройдут несколько торговых людей, обсуждая заключенную сделку. Тихи улицы и площади старого города, спит река, спят окрестности. Только в домах студенческих наций кое-где горит огонь.

В Упсальском университете студенты разделяются не по факультетам, а по нациям. Каждый поступивший новичок должен приписаться по месту своего рождения к одной из 13 наций: стокгольмской, упландской, зёдерманландской и так далее. У каждой нации свой дом, своего рода клуб. Сюда студенты приходят поспорить, прочитать свою работу и, конечно, для шумных пирушек. Член нации обязан внести известную сумму в общую кассу. На эти деньги покупают книги, мебель, ремонтируют дом.

Вероятно, к дому какой-нибудь нации идет шумная толпа молодежи, вдруг нарушившая тишину спящего города. Нет, они минуют его…

— Vivat Linnaeus! Vivat! — Большая группа студентов подошла к дому, где жил их любимый профессор. Заняв в Упсале медицинскую кафедру, в том же году по обоюдному согласию и разрешению совета университета он поменялся с Розеном на кафедру ботаники. Теперь он был у пристани; сбылись мечты всей жизни: Линнеус — профессор ботаники в родном университете. Сбылось и другое заветное желание: Сара-Лиза стала его женой, и у него растет малютка сын…

Молодежь возвращалась с загородной ботанической экскурсии. Целый день пробыли на природе, среди леса и лугов, в живописных окрестностях Упсалы.

Каждый был занят выполнением своего поручения. Профессор дает им задания для самостоятельной работы. Одни ищут и собирают минералы, другие исследуют водную растительность, третьи наблюдают за птицами.

Дома они обрабатывают собранные материалы, определяют их, составляют коллекции, учатся искусному засушиванию растений. Эти занятия были такими новыми, живыми. Повеяло ароматом полей и тенистых рощ в темных мрачных залах и коридорах старого университета. И сама латынь оказалась нужной и полезной! Ничего подобного до Линнеуса здесь не было. Немудрено, что студенты с восторгом стремились на лекции и экскурсии нового профессора, как на праздник среди нудной зубрежки богословских текстов или старых медицинских учебников с бесконечным количеством путаных названий. Ни один профессор не имел такого успеха.

— Главное, следует лично наблюдать в природе! Сведения, приобретенные таким путем, будут наиболее ценными для вас в жизни. За мной — в лес, поля, луга! — Линнеус с утра уводил до двухсот человек за город, возвращаясь к девяти часам вечера. Он умел установить удивительный порядок во время передвижения, выполнения заданий, пояснений руководителя и, наконец, возвращения домой. Привык устанавливать во всем порядок и приводить в систему!

— Vivat Linnaeus! Vivat! — И снова стихает все в городе.

Профессор поднимается к себе, утомленный, но счастливый; что значит заниматься любимым делом по призванию, а не для денег. Какой чудесный день провел с молодыми людьми!

— Я научу их вести себя в поле, «как рысь»! — Светлая, добрая улыбка не оставляет его, хотя Сара-Лиза выговаривает за поздний приход. Занятый своими мыслями и делами, он не отвечает на ее воркотню.

Профессорская деятельность ему нравилась все больше и больше: не напрасно он так стремился к кафедре.

Линнеус, по натуре очень талантливый, трудолюбивый и добросовестный человек, привык любую работу делать хорошо. Вероятно, и сапожник из него вышел бы отличный, если бы так сложилась судьба. И лечил он хорошо, от всей души желая помочь людям; но по-настоящему расцветает Линнеус, выступая по призванию — как ботаник, ученый, профессор!

Уже первая его лекция «О необходимости путешествий по отечеству» 25 октября 1741 года в Упсальском университете произвела огромное впечатление на слушателей.

— Да, конечно, профессор Линнеус сказал истину. Отечество наше станет процветать только тогда, когда мы лучше будем знать его ресурсы.

— Как улучшать хозяйство, если неизвестно, что хранит в своих недрах шведская земля?

— И это наша обязанность, молодых просвещенных шведов. По-настоящему любит родину тот, кто помогает ее процветанию, — говорили студенты после этой лекции.

— Страна наша прекрасна! Сколь возвышенной была речь профессора, когда он доказывал пользу изучения хозяйства, медицины.

— И народного быта, и остатков глубокой древности, — взволнованно подхватили молодые люди.

Вступительная речь нового профессора, произнесенная им с большим воодушевлением, одних слушателей привела в восхищение, других ошеломила, а третьи словно чего-то испугались. Но у всех сложилось единое мнение, что ничего подобного до сих пор в Упсальском университете на вступительных лекциях не слышали. Обычно для начала курса профессор избирал какой-нибудь богословский вопрос и растягивал его на целую лекцию. Студенты скучали, зевали и не слушали.

А профессор Линнеус говорил о будущих исследованиях самих студентов. Он нарисовал картину их самостоятельных работ, экскурсий, экспедиций, которые они будут совершать под его руководством. Привел материалы своего путешествия по юго-востоку Швеции, рассказал о том, что видел в Лапландии, в провинции Даларна.

Слушателям предстоит яркая, полная захватывающего интереса жизнь исследователя родной земли. В этом их патриотический долг. Швеция может выйти в ряд самых просвещенных стран, если подвинет свою науку, промышленность, сельское хозяйство. Упсала — родина старейшего университета, надо беречь и приумножать делами славу своей Alma mater, отечественной науки и тем самым снискать славу себе.

Сохранились письма и записи бывших учеников Линнеуса с восторженными отзывами об учителе. Глубину мыслей и большой фактический материал в лекциях Линнеус талантливо соединял с выразительностью и остроумием речи. Торжественность, с которой он говорил о величии мира или о короле, сменялась веселой шуткой при переходе к предметам обыденной жизни. «Если он рассказывал о предписаниях диетики, он часто заставлял своих студентов громко смеяться…» И в то же время давал полезные советы, как беречь здоровье. Это был прирожденный лектор, имевший исключительное «чувство аудитории», которое позволяло ему держать ее в неослабном внимании. Прекрасное владение материалом, заботливая подготовка к чтению каждой лекции, приятный звучный голос и весь облик благожелательного человека сделали его курсы центром университетской жизни для всех наций.

На общем фоне скучной, безмерно строгой жизни университета появился светлый луч — профессор, живой, увлекающийся сам и умеющий увлечь слушателей. Неудивительно, что он быстро стал любимцем студенчества. Его аудитория все возрастала, оскудевая у других профессоров.

Благодаря ему изменилось положение самой ботанической кафедры. Что собой представляла ботаника до него в Упсале, как и в других университетах Европы? Не более чем служанку медицины. За большую науку ее не считали, и поэтому она преподавалась как прикладная отрасль знания, имеющая значение в фармакологии. Второстепенный, и того меньше, учебный предмет! Лекции профессоров посещались плохо, студенты считали занятия по ботанике пустой формальностью, которую надо выполнить, поскольку она стоит на пути к получению диплома.

Линнеус в своих лекциях блестяще показал, что наука о растениях имеет первостепенное значение для людей. Узнавать ее — значит овладевать одним из важнейших ключей к природным богатствам страны, к благоденствию народа. Не об одних лекарствах идет речь, а о всех сторонах экономического прогресса отечества. Изучать ботанику — долг молодых патриотов. Эти знания помогут поднять сельское хозяйство, садоводство, ввести в культуру новые растения, увеличить кормовые ресурсы, получить сырье для нарождающейся промышленности.

А наслаждение красотами флоры, разве не служит оно источником светлой радости, не смягчает наше сердце и делает его доступным для добра и правды?

Число студентов у Линнеуса скоро достигло 20–25 % от общего количества их в университете. Есть сведения, что их было в 1759 году 1500 человек, тогда как обычно количество не превышало 500. И это связывают именно с деятельностью Линнеуса. Во всяком случае, ни до его прихода, ни после его смерти Упсальский университет не имел стольких слушателей.

В стенах Упсальского университета послышалась чужестранная речь — немецкая, французская, датская, английская. Появились студенты-иностранцы. Они прибыли в далекую северную страну слушать Линнеуса. Его имя привлекло учеников и из России.

Славе Упсальского университета во многом помог его Ботанический сад, заново организованный Линнеусом.

Он застал его в полном запустении после огромного городского пожара 1702 года. В нем не сохранилось ни одного чужеземного растения. Линнеус взялся за работу в саду со всем жаром и прекрасным знанием дела. Недаром же он столько занимался садом у Клиффорта, столько садов повидал по пути в Голландию, побывал во Франции и Англии.

Через шесть лет в саду было около 1100 видов растений кроме пятисот отечественных. Как их добыл Линнеус? Через друзей в других странах, особенно в Голландии и Франции, которые присылали ему семена и черенки, и через своих многочисленных учеников. Эти посылки были всегда большим событием. Линнеус сам распечатывал конверт, осторожно прикасаясь к содержимому как драгоценному сокровищу. А когда Линнеус получил из Голландии банан, то был, по его собственным словам, «вне себя от радости».

Были у него и сибирские растения, их прислали из Петербурга. Линнеус любил и умел поддерживать с учеными переписку и обмен научными материалами с выгодой для обеих сторон. Сад под его управлением изменялся, как от прикосновения волшебного жезла, и достиг такого совершенства, какого никогда не имел. Он обратил на себя внимание всего ученого мира. Приезжали специально, чтобы посмотреть этот северный сад и послушать лекции Линнеуса. «Публичные лекции приобретали значение и славу; аудитория переполнялась слушателями, и ученые превращались в учеников», — так пишет один из давних биографов Линнеуса.

Ботанический сад в Упсале приобретал международное значение благодаря богатству и разнообразию представленных в нем растений. Биограф, слова которого приведены выше, с восхищением и преклонением перед гением Линнеуса писал: «Ботанический сад, как уже было замечено, достиг необыкновенных размеров и богатства, сделался истинной столицей всемирной флоры, святилищем наук и престолом учителя, который царствовал над всей природой.

К ступеням этого престола, на котором восседал царь цветов, складывались дипломы от всех ученых обществ, всех европейских университетов. Из Лондона, Парижа, Петербурга, Мадрида и почти всех германских дворов ему присылали знаки отличия. Князья наук, знаменитейшие ученые мира добивались чести считаться его друзьями. Богатые иностранцы… приезжали единственно, чтобы познакомиться с человеком, которого называли светилом мира».

В 1748 году Линнеус напечатал описание университетского сада («Упсальский сад»), составленное как учебное руководство «на пользу учащейся молодежи».

Условия работы в Упсальском университете были очень трудными. Эта трудность заключалась прежде всего в суровой дисциплине.

На первый взгляд это как будто непонятно. Студенческие нации, годичные праздники у каждой нации с забавами и представлениями, первомайский общий студенческий карнавал, сопровождаемый шумными потехами, — и суровая дисциплина!

Одни «каласы» — студенческие пиры, на которых с чашей пунша в руках молодые люди произносят пылкие речи, провозглашают заздравные тосты, поют свои студенческие песни, — разве не оставляют они впечатления о широкой свободной жизни студентов в те времена?

Эти «каласы» на всю жизнь запоминались. Где-нибудь позднее встретятся два пастора, медика, учителя и вдруг обнаружат, что они принадлежали к одной студенческой нации. Рекой польются воспоминания о золотом времени и обязательно о «каласах»…

Но не праздники, пиры, забавы и представления обеспечивали свободу студента и профессора. И не в том заключалась жесткая дисциплина, что законом от 1682 года были строжайше запрещены дуэли, о чем во времена Линнеуса еще вздыхали некоторые горячие молодые головы. Дисциплина накладывала запрещение на свободу мысли. Насколько она была жесткой, легко себе представить, если даже профессор не мог без разрешения ректора удалиться больше чем за 6 миль от города. В случае опоздания к занятиям накладывался штраф в размере четверти оклада.

Впрочем, эти и другие подобные строгости не страшили Линнеуса при его исключительной организованности и аккуратности. Но одно условие его очень тяготило и поставило перед неразрешимым препятствием, если бы не покровительство графа Тессина. Дело в том, что согласно новому университетскому правилу никто не мог печатать за границей свои научные труды.

Такое запрещение мало задевало других профессоров: они и не печатались за пределами Швеции. Говорят, что и в этом сыграл роль, как обычно незавидную, все тот же Розен. Из чувства зависти к успехам Линнеуса он подстрекнул некоторых недальновидных шведских патриотов высказать неудовольствие по поводу заграничных публикаций шведских ученых.

Обогащают чужую науку! Но печатался-то один Линнеус, удар был направлен явно против него.

Интригами, тайными наветами, прикрытыми патриотическими фразами, Розен добился обсуждения в правительственных сферах возможности печататься в чужих странах. Последовал высочайший запрет, под страхом потери должности и большого штрафа, печатания какой-либо книги за границей. Что делать?

Шведский король и королева имели богатые коллекции по натуральной истории. Они пожелали, чтобы профессор Линнеус привел их в порядок. Но без разрешения ректора тот не мог приняться за работу. На каждом шагу он испытывал стеснения, снова и снова напоминавшие ему испытания ранней юности и молодости.

Слава ученого, успех профессора — и соблюдение правил для маленького школьника! И так всю жизнь… В Англию зовут, в Оксфорд, на кафедру ботаники, там жить свободнее. «Не имей я семьи, я решился бы принять английское предложение, как ни мало я люблю эту нацию», — колеблется Линнеус.

Граф Тессин, пользуясь своим высоким положением, добился некоторых свобод для Линнеуса: было отменено и запрещение печатания за границей. Неудивительно, что Линнеус связывал свое возраставшее благополучие с покровительством графа Тессина.

«Все верные шведы восхваляют высокорожденного графа, — пишет он, — и я должен делать это всех более. Господин граф принял меня, peregrinum in patria (странника на родине), не имеющего ни рекомендации покровителей, ни собственных заслуг, посадил меня за свой стол между знатнейшими людьми в государстве, дал мне жительство в своем собственном дворце, рекомендовал меня высокопоставленным лицам, доставил годовое содержание и почетное место (адмиралтейского врача). Несомненно, я обязан господу богу и графу Тессину всем моим счастьем».

Странно теперь читать такие строки: лесть, низкопоклонство, раболепие, и это слова большого ученого! В восемнадцатом веке процветание науки в большой мере зависело от покровительства знатных и богатых людей, имеющих влияние при дворе. Такое бедное в то время государство, как Швеция, располагало ограниченными возможностями для ассигнований на научные исследования. Их чаще можно было получить от богачей, чем от правительства. Да и в правительстве вопросы о развитии наук решали те же графы тессины.

Мудрено ли, что в глазах Линнеуса его покровитель стоял неизмеримо высоко, и он горячо благодарил его за помощь. Ведь графу могло заблагорассудиться изливать свои милости на кого-либо другого. И вот одно столетие сменило другое, уже и третье наступило, с тех пор как граф Тессин угадал в Линнеусе светило науки и благодаря этому сохранил и свое имя в истории. Кто знал бы о нем, если бы Линнеус не продлил ему жизнь в лучах своей славы.

Линнеус писал Тессину на языке своего времени, в том стиле, в котором было принято обращаться к своему благодетелю. Это обращение не формальное, в знак долга. Линнеус писал искренние, из глубины сердца идущие слова. Вряд ли он подозревал, что его покровитель придает новый блеск своему собственному имени, оказывая услуги первому ученому страны.

Во всяком случае, Линнеус писал такие же письма графу Тессину и тогда, когда тот, лишившись своего могущества, забытый жил в деревне. Политическая партия «шляп», одним из руководителей которой он был, проиграла, и бывший вельможа оказался не у дел, всеми покинутый и разоренный. А Линнеус по-прежнему писал ему в самом почтительном тоне.

И больше того, как только король выразил Тессину свое крайнее нерасположение, Линнеус тотчас посвятил опальному графу новое издание «Системы природы» в еще более душевных и почтительных выражениях, чем делал это раньше, когда его покровитель был на верху могущества и блеска. В век абсолютизма такой поступок был очень смелым и мог повлечь за собой неприятные последствия для Линнеуса.

Однако в век просвещенного абсолютизма в Европе Швеция не хочет отстать от запада. Ученые, открытия увеличивают славу монарха и его страны. Ученые входили в моду, и быть любезным с ними — хороший тон; интересоваться науками стало модой при дворе. В семье короля уже знали Линнеуса как первого ученого страны, а его добросовестные занятия в их кабинете натуральной истории делали ученого близким ко двору.

Вот что писала несколько лет спустя королева Ловиза Ульрика:

С тех пор как Линнеус поселился в Упсале, его жизнь — непрерывное восхождение к мировой славе.

Испания шлет за ним, с тем чтобы он поселился в Мадриде в качестве королевского ботаника. Зовет его, лютеранина-еретика! Возможно ли? Как же быть с религией? Для него делают исключение: пусть остается в своей «ереси», лишь бы приехал; ему пожалуют дворянское достоинство и большое жалование. Из Петербурга Екатерина II приглашает к своему двору и предлагает звание члена Академии наук. Англия почтет за счастье дать ему кафедру в любом университете. Голландия всегда готова с почетом принять того, кого первая признала князем ботаников.

А он по-прежнему трудился и трудился, соблюдая самый строгий распорядок дня. Летом восход солнца всегда заставал его на ногах за работой. Целый день заботы, труды и сон в десять часов вечера. Зимой Линнеус начинал работу позднее — с шести часов, а в девять ложился спать.

Рассказывают, что после напряженного труда он любил хорошо пообедать, посидеть в комнате за беседой и бутылкой вина. Охотно принимал участие в домашних вечеринках, и многие искали его общества как веселого рассказчика и приятного собеседника.

Дом его — полная чаша. Сара-Лиза хорошо ведет хозяйство. Может быть, она несколько скуповата, это надо заметить. С годами ее бережливость переходила в настоящую скупость и прямую жадность — так ее характеризуют современники. Говорили, что с годами она стала сварливой и грубой. Вероятно, эти черты она имела и раньше, но юность и счастливая наружность смягчали их, а потом они выступили во всей неприглядности. По-видимому, она ценила лишь материальную сторону в деятельности своего знаменитого мужа и, возможно, не понимала его величия в науке. Полагают, что она повлияла на Линнеуса, развив и в нем повышенный интерес к деньгам и известную скупость.

Может быть, в отношении его она и не была такой грубой. Возможно и то, что вспышки раздражения, если они случались при муже, разбивались о его добродушие и спокойствие. Он сам о себе говорил, что все «домашние заботы предоставлял супруге, сам интересовался только произведениями природы». Он писал о почете и счастье, выпавших на его долю: «У него есть дело, для которого он рожден, он имеет деньги, часть которых принесла ему женитьба, у него есть любимая жена, прекрасные дети и славное имя…»

Линнеус был бережливым, но вряд ли скупым; он часто оказывал бесплатно медицинскую помощь, вел безвозмездные занятия со студентами, от которых другие профессора получали немалый доход.

Быть же осторожным в расходовании заработанных денег для него вполне естественно: долгая нужда оказалась хорошей школой на всю жизнь. Вполне понятно, что он высоко ценил эти качества у своей жены.

«Я не замечал, — пишет один из учеников Линнеуса, — чтобы бережливость вырождалась у него в настоящую скупость, на собственном примере убедился я в противоположном. Он так решительно отказался взять ту сумму, которую мы должны были ему уплатить за занятия с нами в течение всего лета, что мы, потратив напрасно все усилия, чтобы убедить его принять ее, вынуждены были тайком оставить деньги в его кабинете».

Линнеус не любил лишних расходов и старался избегать их там, где это возможно, не забывая об этом среди научных трудов и переписки с учеными.

В письме к С. П. Крашенинникову, русскому ученому в Петербурге, от 1751 года он заботливо предупреждает, чтобы тот слал ему письмо по адресу Королевского научного общества в Упсале. В этом случае письмо придет бесплатно и непременно попадет в руки Линнеуса — он сам вскрывает всю корреспонденцию Общества, — а иначе за письмо надо платить порядочную сумму. И действительно, пересылка писем, пакетов, особенно с семенами, обходилась дорого.

Линнеус жил в прекрасном, очень удобном доме, специально для него перестроенном академией. В комнатах много аквариумов с рыбками, жили попугаи, обезьяны, сверчки, было собрано множество минералогических коллекций и гербариев, богатая библиотека. И счастливый владелец спрашивал себя:

Уходя мысленным взглядом через два с лишним столетия назад, ясно видишь этого человека, достигшего самого лучшего жребия на земле: он не просто занимался любимым делом, а находил наслаждение в нем, удовлетворяя все запросы своего ума и сердца.

Вспомнить только, через какие испытания он прошел, начиная с самого детства, через какие препятствия пробивался, отстаивая право отдать свой талант, силы и способности призванию.

Законное чувство гордости наполняет душу Линнеуса, когда по утрам он начинает очередную лекцию. Он знает, как говорят студенты между собой: «Я слушал Линнея!»

Ему известно, что в иностранных научных учреждениях это наилучшая рекомендация, которую может представить юноша, желая заниматься наукой.

Нет, ему не важно быть разодетым важным барином, он хочет быть только опрятным в костюме, но тем не менее, когда король возвел его в дворянское достоинство (1753 год), Линнеус не мог, да и не хотел, скрыть своей радости.

Сейм довольно долго медлил с утверждением ученого в дворянстве, настолько сильными оказались сословные предрассудки. Желанное узаконение дворянских прав произошло только через девять лет. С этого времени Линнеус стал «благородным» и получил модное изменение фамилии на французский лад: von Linné — Линней.

Он заказал себе герб, разделенный на три поля — три царства природы; в центре яйцо — символ природы, постоянно обновляющейся посредством яйца, а внизу девиз: «Famam extendere factis». — «Делами увеличивать славу». Герб увит изящным растением северных лесов — линнеей, так его назвал голландский друг Линнея, профессор Гроновиус. И Линней очень любил это нежное растение с его розовыми цветками и тонким вьющимся стеблем. Оно украсило многие его книги, с ним ученый изображен на портретах, его приказал нарисовать на фарфоровом сервизе, заказанном в Китае.

Линней заслуженно гордился собой, ибо все, чем он славен, досталось ему не от отца и деда, по праву рождения, а достигнуто волей и трудом.

Самым главным оставался для него труд и труд, а не карьера при дворе.

В эти годы Линней купил себе два больших поместья близ Упсалы — хутор Сэфья и Хаммарбю. Там, он нашел, лучше разместится его музей, да и от пожаров безопаснее; теперь на каникулах он с семьей отдыхал в Хаммарбю.

«По милости бога я теперь свободен от неприятной и тяжелой работы практикующего врача в Стокгольме. Я занял теперь положение, которого давно желал. Король избрал меня в качестве профессора медицины и ботаники в Упсальском университете, — пишет он одному парижскому ученому, — и тем самым мне можно вернуться к ботанике, от которой я был удален на три года, проведенные мною среди больных в Стокгольме. Если я буду жив и мне позволит здоровье, я надеюсь, что Вы увидите, что я кое-что сделаю в ботанике».

…Теплым летним вечером в воскресенье швед от всей души отдается отдыху. Под скрипку старого крестьянина пляшут народные танцы и молодежь и пожилые люди. В народе сохранились такие пляски, которые ведут начало от языческих времен; их пляшут с припевами, с песнями и даже своего рода представлениями: молодой человек ухаживает за девушкой, она к нему сурова сначала, а потом принимает от него знаки внимания. Зрители весело смеются, и новые пары одна за другой вступают в круг.

Хаммарбю не исключение из привычного воскресного веселья на фермах. Сюда приходила ближняя деревенская молодежь и студенты, проводившие летние занятия ботаникой под руководством Линнея.

А посмотрел бы кто-нибудь из его иностранных коллег, как он танцует польку вместе со своими учениками! Да он лучше их выделывает затейливые па! Смеется так заразительно и задушевно, что его присутствие сразу повышает общий настрой, как будто ничто его не заботит, словно нет за плечами большой трудной жизни и не приближается неизбежная старость, и он еще только мечтает о своей невесте.

Утомившись, Линней садился у дома и закуривал трубку, беседуя с учениками и гостями и продолжая с удовольствием смотреть на танцующую молодежь. Ласковый взгляд говорил, что ему приятно видеть студентов довольными, он радовался их молодой радостью.

Иногда он со всей семьей приходил из своей усадьбы к дому, где жили студенты, его ученики-иностранцы. Они поселились здесь, чтобы и летом быть поближе к своему профессору. Ходить с ним по окрестным полям и лугам, «на которых находилось множество предметов, дававших повод для беседы», гулять в его собственном саду и беседовать о произведениях природы — да это самый лучший университет, хотя и под открытым небом.

Поселившись в Упсале в 1741 году, Линней больше ее не покидал — разве только для кратковременных поездок по провинциям страны. Тогда сложно было выехать из Швеции на какой-нибудь съезд ученых или чтобы посетить кого-либо из светил за границей. На такую поездку требовалось очень много времени: ехать на лошадях, плыть парусным судном. А Линней так дорожил своим временем! Поэтому жизнь его теперь внешне как-то однообразна: университет, лекции, экскурсии, кабинет дома, узкий круг лиц — и все это изо дня в день. Не видно около него в университете ни одной особенно яркой фигуры, рядом с ним бледнеют другие таланты. Да и ученость остальных профессоров не может идти в сравнение с эрудицией Линнея. Его работоспособность не имеет себе равных.

Дома духовный мир жены слишком узок и беден, чтобы в нем он мог найти дополнительный источник могучему потоку своих мыслей… Встречи со студентами, учениками, иностранные корреспонденты, посылки с книгами, семенами и гербариями, получаемые от них, наблюдения за растениями в собственном саду — единственные внешние импульсы его замкнутой сидячей жизни.

И все-таки он вел жизнь кипучую, богатую внутренним содержанием, творческой работой. Мозг его был заполнен до отказа множеством наблюдений, событий — да, событий! — в мире растений, науки, диссертаций учеников, книг. В этом для него было столько высокого полного наслаждения, он ощущал такое внутреннее богатство, что считал себя «счастливее персидского царя».

Все годы жизни в Упсале Линней трудился над опубликованием новых книг по ботанике. В то же время он много работал по переизданию «Системы природы». Когда-то она свободно умещалась всего на 14 страницах, хотя и большого формата. Постепенно пополняясь, охватывая все более и более обширный материал, в десятом издании (1758) она занимала уже 1384 страницы. А вышедшее уже после смерти автора тринадцатое издание содержало 6257 страниц.

Самым значительным произведением Линнея является большой труд «Виды растений». Он задумал его, еще когда был студентом Лундского университета. Уже тогда молодой ботаник поставил перед собой цель: выделить виды, отграничив их от разновидностей. До тех пор, пока ученые сваливают в одну общую кучу виды, разновидности и еще более мелкие группы, нет систематики растений и систематики животных. Один ученый считает видом то, что другой называет разновидностью; в результате такой путаницы число видов неправомерно увеличивается. Надо решить вопрос с определением истинных видов и отнести к ним соответствующие разновидности. Тогда же он составил план работы — это было в 1733 году.

И вся последующая деятельность Линнея по существу подготавливает «Виды растении». Великий ученый готовил этот труд двадцать лет как итог своих многолетних трудов. Произведение вышло в 1753 году.

Задания, какие он поставил перед собой в молодости, нашли предварительное разрешение в работах голландского периода. Теперь в Упсале они находят дальнейшее развитие.

При каких условиях можно было приступить к практическому разграничению вида и разновидностей и разграничению между собой самих разновидностей?

В ботанике сотни лет виды и разновидности нагромождались друг на друга, принципы классификации, термины не были установлены, да и названия видов представляли собой не имена их, а неуклюжие описания. И мы видели, как Линней проводил реформы во всех этих запущенных, засоренных областях. И вот, когда поле было им расчищено от сорняков, камней и корней, он начинает глубокую вспашку: принимается за реформу видов.

Без такой предварительной черновой работы даже гению Линнея ничего не удалось бы сделать по отделению видов от разновидностей. Шаг за шагом, настойчиво он подвигается к решению основного большого задания — «Виды растений». Замечательно то, что он видит перед собой конечную цель, не теряет ее и имеет терпение подвигаться к ней со ступени на ступень, все время закрепляя каждый шаг. Так идет альпинист, осторожно ставя одну ногу, пробуя прочность опоры для нее, потом вторую… И так все выше и выше…

Ближайшей ступенью к «Видам растений» явилась «Философия ботаники» (1751), в свою очередь родившаяся из «Основ ботаники» и других работ голландского периода. «Видам растений» предшествовали и «Роды растений», и «Классы растений». Они появились не сразу, не вдруг, а длительным многоступенчатым путем.

Какие же материалы были использованы великим реформатором для того, чтобы иметь возможность сказать: «Это перед нами вид, а вот это разновидность»?

Линней критически пересмотрел описания и рисунки растений у авторов-предшественников, чтобы отобрать правильное и выяснить их ошибки. Конечно, при обосновании видов он самое большое внимание уделил собственным работам по флорам различных местностей: «Лапландская флора», «Сад Клиффорта», «Цейлонская флора». К этому времени прибавились «Шведская флора» и описание упсальского Ботанического сада. У него были гербарии, собственноручно составленные и полученные от других. С большим вниманием были использованы работы современных ему авторов, например «Флора Сибири» русского ученого И. Гмелина.

«Виды растений» охватывают все известные к тому времени растения в форме краткого обзора, перечень реформированных Линнеем названий видов, всего около семи тысяч в первом издании.

Что же такое видовое название? Это название-фраза, очень краткая характеристика существенного отличия одного вида от другого. Например: «Ландыш с обнаженной стрелкой».

Современные таблицы для определения видов основываются на кратких морфологических характеристиках, похожих на обзоры видов у Линнея.

Но Линней не рассматривает свои названия-фразы как раз навсегда установленные. Нет, с открытием новых видов следует пересматривать существенные отличия близких видов, чтобы отграничение их от новых оставалось четким. Этим правилом руководствуются и теперь в систематике.

Присмотритесь к любому современному определителю растений, и вы очень часто увидите около названия вида латинскую букву L. Это значит, вид установлен Линнеем.

Книга его «Виды растений» во много раз облегчила дальнейшее изучение флоры во всех странах. Его метод — описательный, но такой выразительный при минимальном количестве слов, что он стал общепризнанным и теперь не потерял своего значения.

Все названия видов, употреблявшиеся до 1753 года, были изъяты из употребления. Повсеместно и обязательно стали использоваться наименования Линнея.

В быту люди употребляют множество местных названий растений. Часто одно и то же растение в разных местностях называют по-разному. Ивы называют: ветла, ракита, тальник, бредина. В то же время один кустарник из семейства бобовых также называют ракитой, хотя между ивами и бобовыми большая разница. Название «кашка» дают многим растениям с очень мелкими цветками. А кислицей называют дикий щавель и нежную травку с тройными листочками — кисличку. Такая же путаница в местных названиях существует в Германии, Франции, Англии и других странах. Только самые важные в жизни человека, наиболее часто им используемые или особенно крупные, заметные растения имеют определенные, всем понятные бытовые названия.

Единые названия на латинском языке имеют международное значение, потому что, пользуясь ими, люди сразу могут понять, о каком растении идет речь.

Разрабатывая номенклатуру растений, Линней очень быстро почувствовал, что есть известное неудобство в названиях, основанных на отличиях видов.

— Все-таки они громоздки!

Есть указания в литературе о Линнее, что еще совсем молодым человеком, ведя занятия со студентами, он применял название для вида всего из одного слова, так сказать рабочее название, «простое».

— Хорошо бы иметь такие простые названия для каждого вида! Очень удобно. Но как их подобрать, на чем остановиться?

Вот, не зная, чем руководствоваться при крещении видов простыми названиями, Линней и остановился. Практичны, но еще нет для них правил! И продолжает работать над названиями-фразами.

Мысль же о простых названиях он не оставляет: «Убедился в их ценности, потому что видовые различия очень длинны, ими неудобно пользоваться и они должны меняться при открытии новых видов…»

— Вся беда в том, что простые названия не имеют правил для их установления. А может быть, их следует давать свободно?

В «Видах растений» он приписывает сбоку к названиям-фразам простые названия. Зачем? В предисловии ясно сказано об этом: «Я поместил простые названия на полях для того, чтобы можно было найти какое-нибудь любое растение по одному этому названию; я поместил их без выбора, однако в других случаях его нужно было бы потребовать».

«Ландыш с обнаженной стрелкой» получил на полях небольшую приписку — «майский». Под этим названием ребята собирают весной это растение и теперь… «Ландыш майский».

Идея простых названий, делающих виды «краткими и ясными», настолько увлекла Линнея, что он подписал их на полях многих своих книг.

Именно простые названия, которые Линней и хотел дать всем растениям, стали основой современной номенклатуры растений. Теперь каждый школьник пользуется двойным названием растения, прошедшим длительный и сложный путь в науке.

Ботаникам нужны не только международные названия видов, названия частей растения, но и условные знаки, которыми можно заменять слова.

Мысль о знаках явилась еще много веков тому назад. Когда-то в средние века алхимики обозначали знаками планет, а их называли по именам греческих и римских богов, разные химические вещества. Знаки планет они употребляли также, чтобы записать некоторые сведения о растениях.

Однолетние растения обозначали — знаком Солнца.

Многолетние растения получили знак Юпитера , а кустарники узнавали по — знаку Сатурна.

Растение, с которого взяли пыльцу, отмечают — знаком Марса, который надо читать так: щит и копье. Опыленное растение узнают по знаку Венеры (зеркало с ручкой). В дальнейшем обозначения изменялись, добавлялись новые. Вот какими знаками, например, пользовался Руссо:

Работая над «Видами растений», Линней в раздумье остановился над одним видом тысячелистника, присланным ему из Сибири.

— Тысячелистник альпийский из Сибири, а вот другой вид тысячелистника — чихотная трава, растет в умеренных областях Европы. Но они сходны между собою… Не могла ли местность образовать тысячелистник альпийский из чихотной травы? Может быть, место произрастания дало новый вид.

Среда, условия среды, как мы теперь говорим, — вот какую причину возникновения нового вида заподозрил Линней.

Об одном виде растения ломоноса Линней говорит: «По-моему, лучше считать его происшедшим из ломоноса прямого — влиянием изменения почвы».

А вот вид свеклы обыкновенной… пожалуй, она «произошла в чужих странах» от вида свеклы приморской.

Еще интереснее высказывание Линнея о двух видах растения василистника — желтом и блестящем.

— Достаточно ли василистник блестящий отличается от василистника желтого? Это растение — первое — кажется «дочерью времени».

Итак, каковы же причины видообразования? Иногда это влияние места произрастания, новые условия при переселении растения из одной страны в другую, влияние почвы, действие времени…

Как же согласовать эти причины с учением о постоянстве видов? Линней своими руками пробивает в нем брешь, приводя эти факты. А вот сознает ли он сам это? Нет, по-видимому. Он воспитан на идеях постоянства видов и веры в бога, поэтому верен духу отцов. Факты направляют его стихийно к иным представлениям. Вероятно, в сознании его шла борьба старых идей и этих новых представлений. Может быть, временами они уживались более мирно, а временами обострялись.

Несомненно, он был человеком искренне верующим. В то же время ему принадлежат мысли о возможности происхождения видов друг от друга, об изменении растений при их культуре — глубоко правильные мысли, которые ведут к идее об эволюции организмов. Где, на какой ступени остановился перед нею Линней?

— Что за цветки у этой льнянки? Венчик правильный? У льнянки должен быть неправильный! — Линней поражен тем, что некоторые цветки льнянки не подходят к правилу. Но возразить нечего. Вот они, эти цветки — симметрически построены, с лучистым расположением частей.

Линней же убежден, что видов столько, сколько различных форм! Если он нашел льнянку, у которой, кроме обычных неправильных цветков, каждый с одним длинным шпорцем, имеется один правильный цветок с пятью шпорцами, — значит, перед ним новая форма.

Очевидно, это новый вид, который возник путем скрещивания старых. С видами одного рода, решил Линней, так может случиться редко, но случается. Тем самым великий реформатор отступил от своего собственного взгляда о неизменяемости видов; факты заставили сделать эту уступку. Принцип вечности видов споткнулся на фактах, а против них Линней не мог устоять.

Принцип завел его как ученого в тупик, из которого, он думал, удастся выбраться признанием скрещивания как причины возникновения новых видов. Это признание не было какой-то случайностью. Наоборот, он повторяет его в нескольких произведениях, а в 12-м издании «Системы природы» вместо основного положения о невозможности возникновения новых видов появляется: «При известных условиях могут возникать и новые виды».

Его ученики, всецело отражавшие взгляды учителя, один за другим приводят случаи возникновения новых видов путем скрещивания или даже под воздействием среды.

В тринадцатом издании «Системы природы» Линней писал: «Прикинь, что всемогущий бог в начале, в продвижении от простого к сложному, при начале растительной жизни, создал столько различных растений, сколько есть естественных отрядов [семейств — в современной системе. — В. К.]. Что он сам же затем эти растения отрядов так перемешал между собой скрещиванием, что появилось столько растений, сколько существует разнообразных отчетливых родов. Что затем Природа эти родовые растения посредством изменчивых поколений, но без изменения цветочных структур перемешала между собой и умножила в существующие виды…»

Это поразительная речь! Бог создал семейства, потом путем скрещивания (перемешал!) возникли роды, а виды уже создала природа. На долю бога достается не так уж много работы, и только вначале, а потом природа управилась со своими делами сама путем постепенных и непрерывных изменений.

А в результате — колоссальное разнообразие современной флоры земного шара.

Наблюдения в природе привели Линнея к мысли об ее изменениях. Факты накапливались из года в год, изо дня в день и с каждым днем оставляли в представлениях что-то новое, какую-то черточку, — неосознанное, стихийное, но оставляли… И эти представления вызывали в памяти воспоминания о догадках древних философов о движении и развитии природы, об общности ее явлений.

Эти мыслители не владели точным знанием; они совершили множество ошибок в описании растений и животных, но зато представляли себе мир «чем-то возникшим из хаоса, чем-то развившимся, чем-то ставшим», а не созданным сразу.

У древних греков были, по выражению Фр. Энгельса, «гениальные догадки» о природе. Естествознание XVIII века по объему материала, а в лице Линнея — и по систематизации его, далеко шагнуло по сравнению с древностью, но настолько же и отстало от нее в смысле общих взглядов на природу.

Неудивительно поэтому, что новые идеи в науке XVIII века приходили в связь с философскими взглядами древних авторов. Ученые не могли уже слепо следовать церковным толкованиям, но и не в силах были, во всяком случае, многие, отбросить их.

Выход искали в «примирении» между учением «святых отцов» и мыслями, возникавшими при наблюдениях природы.

В этом отношении и Линней, сын своего века, смешивал самые противоположные идеи и взгляды на природу. Поэтому неправильно говорить, что он эволюционист. Но неправильно и упрекать его за то, что он не стал эволюционистом!

Такие упреки подчас раздаются: вот во Франции в XVIII веке были же ученые эволюционного направления. Это родившийся в одном году с Линнеем Бюффон, затем Ламарк, который создал первую эволюционную теорию на рубеже XVIII и XIX веков. В Англии Эразм Дарвин — сверстник Линнея — писал об эволюции организмов, а сколько ученых в России склонялось к учению о происхождении живой природы естественным путем!

Надо вспомнить несколько страниц из истории Франции и истории Швеции, тогда многое будет понятнее.

В последней четверти XVIII столетия Франция стала похожа на огромный кипящий котел. Каждое сословие было недовольно монархическими порядками и по-своему искало для себя свободы.

Франция задыхалась от расстройства финансовых дел из-за войн и расточительности королей. Страна с ее прекрасным трудолюбивым веселым народом, с ее природными богатствами давно уже жила в долг!

Размеры податей возросли неимоверно. Всей своей тяжестью налоги ложились на низшие классы, а к этому надо прибавить грубый произвол сборщиков податей и жандармерии. Шагу не могли крестьяне ступить, не наткнувшись на права помещика: право на покос, ловлю рыбы, охоту, проезд через мост и тысячи всяких других прав — запретов.

А все возрастающее городское сословие — ремесленники, купцы — разве оно довольно своим положением при сковывавших их цеховых порядках? Даже цветочницы и торговки овощами обязаны были соблюдать правила своего особого цеха.

Волны недовольства заливали страну.

Свет знания распространялся во Франции трудами «просветителей» — писателей, философов, ученых.

Жгучие вопросы философии, науки, политики, религии страстно обсуждались в великосветских салонах, для которых «философ стал такой же необходимой принадлежностью, — говорил один французский буржуазный историк, — как люстра со своими яркими огнями».

Недовольство, не всегда вполне осознанное, критика существующих порядков, религиозных легенд и власти католической церкви, новые, смелые идеи — все можно было услышать в салоне. Люди разных направлений, от монархиста до крайне левого республиканца, встали в оппозицию к правительству, к политическому строю.

Не замедлили появиться разные проекты нового политического уклада.

Громко, на весь мир раздается голос Руссо: «Человек родился свободным, и везде он в цепях».

Общество насквозь пропиталось горючим материалом протеста и гнева.

Нагнетанию такой атмосферы как нельзя лучше помогала «Энциклопедия», издававшаяся группой прогрессивных философов, ученых и писателей.

Каждый том ее бил по общественному строю Франции и всем ее устоям. Каждый том ждали как праздник, как большое общественное событие. Энциклопедия выступала против феодального строя, абсолютной монархии, церкви. Она отражала надежды и интересы «третьего сословия», ищущего выхода на историческую арену. Энциклопедия стала культурным маяком, свет которого проникал далеко за пределы Франции.

В такой атмосфере рождались смелые мысли не только об общественном переустройстве, но и о новом подходе к пониманию явлений природы. Естественно, что раздались голоса против Библии, религии, учения о сотворении мира богом. События развернулись в пользу свободомыслия в науке, литературе, искусстве.

Ничего подобного в Швеции в это время не было. Она оставалась со своим патриархальным укладом быта и мысли.

При суровом климате и бесплодных почвах там не было крупных поселений, кроме городов, и то немногих. Городская жизнь также не могла развиться, как на Западе. Это влияло на торговлю и промышленность. В разбросанных фермах и усадьбах семья производила все необходимое для существования, жила замкнуто, в небольшом кругу своих интересов, как правило, не интересуясь политикой и тем более общественным движением других стран. Тяжелая борьба с природой, полная зависимость от ее грозных явлений давно приучила шведа полагаться на себя да молить бога о помощи.

Духовенство и церковь играли исключительную роль во взглядах интеллигенции; университеты, школы были пропитаны теологией. Швеция, потерявшая много средств и людей в войнах, занималась налаживанием своей жизни в пределах существовавшего у нее государственного устройства: король, сейм. Она не помышляла об организационных переворотах.

То, что происходило во Франции, доходило сюда в приглушенном и смягченном расстоянием и временем виде.

Во Франции ученые высказывали эволюционные взгляды; в Швеции Линней наводит порядок в ботанике, по возможности избегая возражать творцу и его служителям и все-таки не удерживаясь от таких возражений.

В помощь студентам и молодым ученым Линней изложил начала ботаники в специальном учебном руководстве, под названием «Философия ботаники» (1751). По своему содержанию она продолжала и расширяла «Основы ботаники».

Реформа терминов, проводимая Линнеем, освещена здесь очень полно. Термины ботанической науки были в этой книге очищены от их ржавчины, а законы разъяснены с помощью примеров, для чего потребовалась специальная работа, чтобы все это пересмотреть. Он дает в этой книге много новых терминов, которые с тех пор всеми употребляются.

Линней не только гениальный ученый, он и чудесный педагог. Как заботливо он приложил к «Философии ботаники» чисто педагогические рекомендации: что самое главное в ботанике должен знать учащийся, как сделать шкаф для гербария, как засушивать растения и составлять гербарии и многие другие практические советы по экскурсиям и наблюдениям. В качестве учебного руководства эта книга много раз переиздавалась и ею пользовались в других странах.

В России на основе этой книги профессор Смеловский написал учебник.

«Ботаническая философия, служащая основанием всему травоведению, — говорит автор в предисловии, — есть наилучший плод проницательнейшего ума его [Линнея. — В. К.]».

Гете говорил: «После Шекспира и Спинозы самое сильное влияние имел на меня Линней». Его он взял за руководителя по царству растений, когда с 1785 года начинает свои ботанические исследования. Но скоро искусственная система, сначала восхитив Гете своей стройностью, начинает производить на него совсем другое впечатление: «Я чувствовал, что внутри меня происходит раздвоение: то, что он насильственно старается разъединить, по внутреннему, глубокому моему убеждению, должно было стремиться к соединению».

Надежным проводником в лабиринте флоры считал Линнея Жан-Жак Руссо; изящнейший гербарий, собранный им, составлен по системе великого реформатора ботаники. Все, кто занимались ботаникой, должны были понимать Линнея.

В связи с этой книгой Жан-Жак Руссо писал в Швецию: «Вы знаете моего руководителя и учителя великого Линнея. Когда Вы будете писать ему… то передайте ему мой привет, я преклоняюсь перед ним, и скажите, что я не знаю другого более великого человека на земле. В этой книге больше мудрости, чем в самых больших фолиантах…»

К самому Линнею Руссо обратился с такими чудесными словами: «Один с природой и Вами я провожу восхитительные часы в сельских наших прогулках, и я извлекаю больше действительной пользы от Вашей „Философии ботаники“, чем от всех книг по этике». Французский философ, писатель и ботаник хочет сказать: когда душа человека открыта красотам природы, тогда она становится мягче и чище. Человек делается добрее к другим людям и ко всему живому. Природа воздействует на душу человека лучше сочинений о морали. Но любить по-настоящему, читать «книгу природы» и понимать ее голоса может тот, кто постигает науку. За это Руссо и благодарит Линнея.

Судьбу этого учебного руководства, пожалуй, можно сравнить с тем успехом и долголетием, которые имел в свое время учебник Плиния, примиривший когда-то нерадивого гимназиста с латынью.

Плиний написал полный учебник ботаники, в котором усердно собрал и рассказал все, что знали греческие и римские писатели о сельскохозяйственных, лекарственных и декоративных растениях. И этот свод того, что знали древние о растениях, многие-многие века был золотым кладом для ученых. А сам Плиний погиб, желая дать людям первое описание страшного и еще невиданного явления природы — извержения Везувия в 79 году. Первый мученик науки! Он, будучи в это время начальником римской флотилии, специально поспешил к берегам Помпеи, над которой нависла неотвратимая ужасная участь, чтобы рассказать потомству, как это было…

Широта интересов Линнея удивляет каждого, кто знакомится с его жизнью. Ему не чужды были и вопросы космогонии, правда, в рамках представлений того времени, согласно священному писанию. В 1743 году он опубликовал свою речь под названием: «Об увеличении обитаемого пространства суши». Наблюдения в различных областях Швеции привели его к мысли, что заселение суши происходило постепенно, по мере того как воды на Земле становилось меньше.

В путешествиях по Швеции Линней видел морские отложения поднятыми очень высоко над уровнем моря. Значит, в этих местах когда-то было море, а потом оно отступило. Он пишет о горных поясах растительности, разбирает вопрос о плодовитости растений, позволившей им расселяться, и способах расселения. Но, сын своего времени, Линней не может миновать при этом библейской истории о сотворении мира богом, о рае, пытаясь согласовать библию с живыми фактами из природы.

Книги Линнея выходили каждый год.

В 1745 году вышла в свет «Шведская флора», которая, по словам автора, «точно учит нас тому, что именно растет в нашей стране и чего мы не знали раньше». Но чтобы показать это, Линней должен был пройти по большинству провинций в королевстве и пробираться через бездорожную Лапландию, и с невероятным трудом карабкаться за растениями, Линней забыл добавить, что, преодолев все эти трудности, он потом еще сидел дома, «как крот», над множеством литературных источников.

В этом произведении приведены сведения, которые требуются и в настоящее время при составлении флоры любой страны: видовое название, ссылки на соответствующие названия у других авторов, местные названия. Дальше даются местообитание и распространение вида, морфологические и биологические особенности вида, хозяйственное или лечебное использование.

В предисловии прилагаются характеристики основных местообитаний: луга, леса, прибрежье, горы, озера, реки, болота, культурные земли.

Были ли ошибки в анализе флоры? Были, но не в них дело, а в том, что Швеция впервые узнала о составе своей флоры, и в том, что по такому плану пишут флоры до сих пор. «Шведская флора» продолжает труд Линнея по изучению родной страны во время лапландского путешествия.

Изучение мировых растительных ресурсов и, в первую очередь, своей страны — важнейшая задача развития человечества по пути прогресса.

Богатства мировой флоры, изученные ботаниками, определяют примерно в 200 тысяч видов, но это только цветковых растений. Конечно, это число не охватывает действительного количества видов на Земле. Сколько еще горных стран в Южной Азии и Центральной Америке остается неизведанными, сколько тайн хранит флора африканских стран!

Изобилие растительных видов на Земле не равномерно: одни территории отличаются исключительным разнообразием, другие — менее интересны в этом отношении. Крошечная республика Коста-Рика в Центральной Америке, с ее едва миллионным населением и площадью несколько более пятидесяти тысяч квадратных километров, по богатству видов растений значительно превосходит таких колоссов по размерам территории и количеству населения, как США с Аляской и Канада, вместе взятых. Считают, что около одной трети видов растений мира произрастает в юго-восточной Азии.

Поразительным разнообразием отличаются флоры Бразилии, Кордильер, Центральной Америки, Южной Африки, в Европе — средиземноморских стран. А северные страны при их обширных территориях сравнительно бедны по видовому составу.

Но как ничтожна доля этих богатств, используемая человеком. В мировом растениеводстве широкое распространение в земледелии получили, говорит известный советский ученый-селекционер, академик Н. В. Цицин, «всего 15–20 основных зерновых и технических растений». Какая-то доля известна как садовые, огородные и декоративные растения. Человек возделывает в настоящее время около 7 % всей суши. Общее число культурных видов, не считая декоративных растений, выдающийся русский ученый академик Н. И. Вавилов определяет в 1500–1600 названий. Легко понять, какие неисчислимые сокровища еще не вошли в культуру даже из числа изученных двухсот тысяч видов.

У нас в Советском Союзе учеными описано 18 тысяч видов, и только около одного процента их используется в народном хозяйстве. На родных просторах еще ждут человека зеленые россыпи дикорастущих растений. Нужны поиски и поиски среди них пригодных к введению в культуру…

…Через год Линней подарил отечеству, может быть, еще более значимый подарок, какого в мире не знали. По крайней мере, он так оценивает вышедшую в 1747 году «Шведскую фауну»: «Это — фауна наиболее значительная из всех, что видел мир раньше. Это результат бесконечного труда и исключительной энергии по сбору множества животных и особенно насекомых».

Действительно, эта сводка известных тогда видов животных поражает своей полнотой. Зоология изобиловала баснями и нелепостями, которым верили люди, занимавшиеся этой наукой. «Гамбургское чудо» не было единственным в своем роде.

Нелепые фантастические представления о природе считались истиной и поддерживались церковью.

«Смотрите на мои жалкие останки и старайтесь покаяться в грехах, чтобы и вас не постигла такая же, как меня, печальная участь!» Это изречение, которому в подлиннике придана стихотворная форма, принадлежит известному геологу XVIII века Шейхцеру, описавшему скелет «нераскаявшегося» грешника, свидетеля всемирного потопа. «Бог сохранил в земле, — говорил Шейхцер, — его кости в назидание всем ныне живущим грешникам».

Прошло сто лет, и ученый Кювье определил, что этот скелет принадлежал гигантской саламандре.

В земле иногда находили очень крупные кости. Чьи?

— Святого Христофора, — говорили об одних, — он был огромного роста.

В других случаях находки относили к скелетам библейских великанов, Гога и Магога. В Италии такие кости носили в религиозных процессиях, а в Вене хранили в одном старинном соборе в качестве священной реликвии. Позднее узнали, что эти кости принадлежали когда-то жившим на земле крупным животным.

Находили и более мелкие кости; иногда попадались странные предметы, по форме напоминавшие разных животных; случалось найти в глине или другой породе явственные отпечатки частей растения, животного.

«Что это?» — думали люди. Предлагались различные объяснения. Не черновая ли проба творца? Бог, прежде чем создать все живущее, совершал пробы творений, отобрав потом из них лучшие.

Особенное смущение вызывали морские раковины, находимые на высоких горах. Как они могли попасть из моря на такую высоту? Один ответ: во время всемирного потопа, залившего всю землю.

Находимые остатки часто были сходны с живущими теперь животными. Ученые собирали их и пытались дать ответ на вопрос, что же это такое.

— Может быть, — раздавались голоса, — это окаменевшие остатки вымерших животных?

— Нет, — утверждали другие, — то просто игра природы, самой Земли!

Все эти ошибки происходили вследствие недостаточного знания анатомии животных, человека и живучести библейских легенд о сотворении мира богом.

Подобно тому, что сделал Линней в ботанике, он выполнил и в зоологии. Перестроил классификацию, установил новые роды, отделил виды от разновидностей и дал простые названия видам.

Особенно полной переработке подвергся отдел насекомых; он даже исследовал, на каких растениях они живут. Теперь намного облегчались исследования последующих зоологов. Путь для них был расчищен.

И в зоологии Линней основывался на внешнем виде животных. Анатомия, индивидуальное развитие животного были ему мало и даже совсем незнакомы. Но, во всяком случае, Швеция узнала теперь свой животный мир благодаря Линнею.

В области медицины он оставил заметный след, особенно в фармакологии. Здесь также все было темно, перепутано и содержало немало небылиц о чудодейственных качествах лекарств, приготовляемых из растений. Линней написал учебное руководство, которое стало классическим, как своего рода универсальное пособие по медицине. Из него можно было узнать о лекарственных растениях и медикаментах, получаемых из них; указания, как эти растения выращивать; как действуют лекарства, как их применять, каковы дозы при тех или иных болезнях и, наконец, перечень болезней и чем их лечить. Эта книга — «Вещества медицинские» — очень любопытна тем, что Линней приводит в систему и болезни: «Болезни должны быть узнаваемы по их проявлениям и соответственно расположены в классы, отряды, роды и виды так же, как растения, животные и минералы».

С детства наблюдая за растениями, Линней отметил у них некоторые жизненные явления, которые привлекли его внимание повторяющейся закономерностью.

Вот светлеет небо, ночь убирает свои покровы, и первые лучи сначала робко, потом все смелее, потом мощным потоком льются на пробужденную землю. С лучами солнца у многих растений поднимаются склоненные на ночь цветки. Раскрываются венчики, радуя глаз свежестью лепестков.

— Просыпаются от ночного сна. Как люди, одни встают раньше других. Проснулся голубой цикорий. Он спит до четырех — пяти часов. Одуванчик проснется часом позже, а с ним и белый вьюнок. К семи часам выглянет из обвертки осот.

Многие годы Линней видел, что пробуждение цветка у разных растений происходит приблизительно в одни и те же часы. И это верно. В Германии одно растение, хрустальную травку, немцы прозвали «полуденный цветок». Лентяйка, она раскрывает свои лепестки только к одиннадцати часам, а другой вид этого же растения просыпается еще позднее. Над ним в Германии смеются: «Послеполуденный цветок».

Многие растения, словно отдыхая, закрывают в жаркие часы дня венчики и чашечки, и стебельки дремлют, покачивая цветком. И уж, вероятно, все замечали, как желто-золотой ковер цветущего одуванчика и лютика на весенней лужайке блекнет после полудня. Одуванчик утром желтыми лучами язычковых цветков смотрел в небо. Во второй половине дня он припрятал их под обверткой. Лютик сжал лакированный венчик.

Есть растения, которые распускают венчик цветка только вечером, даже ночью.

Кактус — царица ночи — только в сумерки распускает благоухающий цветок, серебристый снаружи и отделанный золотом внутри, и к утру… отцветает.

— Отдыхают, спят цветки. А ведь можно составить часы, цветочные часы! — однажды решил Линней.

«Бдение растений совершается в известные дня часы, когда они цветы свои раскрывают…» — писал Линней.

Линней ошибался, думая, что сон цветка нужен ему как отдых; сходство здесь чисто внешнее. Теперь известно, что эти движения связаны с суточным ритмом освещения.

Цветочные часы Линнея, разумеется, не очень точны: то облака закроют небо, то день слишком жаркий или прохладный. Цветки будут обмануты!

Некоторые растения, считал Линней, могут служить своего рода барометром. Например: «Африканский ноготок открывает свои цветочки поутру, в 6–7 часов, и в таком положении находится до четырех пополудни, если погода днем будет сухая; если же в 7 часов утра не вскрывается, то в тот день непременно дождь будет; но дождя, после грома бывающего, предсказать не может».

Те же наблюдения в саду обратили внимание Линнея на повторяемость хода развития растений от весны до весны.

Сменяются времена года, меняются картины жизни природы, но они связаны с климатическими условиями.

«Значит, — размышляет Линней, — если из года в год записывать, когда распускаются почки у дуба, бука, сирени, когда зацветает ольха, черемуха, созревают плоды у бузины, то получится календарь растений».

Это был бы особый, свой календарь, и основой его вычислений станут растения: «По времени облиственения, расцветания, созревания и листопадения можно сочинить календарь Флоры».

Понятно, что год на год не похож во всех деталях: в иной год распускание листьев, цветение сильно запаздывает, но бывает и ранним. Если вести наблюдения ряд лет и сделать средний вывод из данных по отдельным годам, то получится среднее время различных событий в жизни растений. И можно составить календарь растений. Так Линней поставил в науке середины XVIII столетия задачу так называемых фенологических наблюдений. И первый же начал в Швеции правильные систематические наблюдения над развитием растений. Календарь природы помогает в определении лучших сроков работ для сельскохозяйственных растений. С этой целью и были задуманы Линнеем фенологические наблюдения.

Во всех странах теперь организована большая сеть научных учреждений, где проводятся многолетние наблюдения жизни растений и животных. Обработка материалов наблюдений позволяет установить сроки посевов, созревания культур, борьбы с вредителями, выпаса скота, выставки пчел и многое другое. Эти сводки печатаются и используются для международных сравнений.

Наблюдения ведут не только научные учреждения. У нас, например, фенологией занимаются школьники в кружках юных натуралистов, в различных обществах — «Охраны природы», естествоиспытателей и других. Много у нас любителей-одиночек. Свои наблюдения они сообщают ученым, агрономам, внося этим свою долю в изучение природы.

При огромном разнообразии климатических и всех природных условий нашей необъятной Родины такие наблюдения исключительно важны.

«Я послал учеников моих во все четыре части Света», — так написал Линней брату и сестрам в Стенброхульт. Да, у Линнея, как ученого, было огромное сокровище: ученики, помощники, продолжающие его дело. Он при жизни узнал великое счастье человека — видеть, что труд его живет в молодом поколении!

«В дружбе он был пламенным и неизменным, особенно по отношению к любимым ученикам своим, причем основанием его привязанности всегда служила любовь к науке. При этом он был настолько счастлив, что ученики платили ему, со своей стороны, горячей преданностью и охотно выступали в его защиту», — вспоминал о Линнее один из его любимых учеников.

Многие из студентов — и шведов, и иностранцев — становились верными помощниками Линнея. А он, вдохнув в них интерес к исследованиям и жажду путешествий, пускал в ход все свои связи, чтобы обеспечить наиболее талантливым ученикам возможность побывать в далеких странах.

Сегодня он хлопотал, чтобы назначили одного из рекомендуемых им молодых людей преподавателем куда-нибудь в университет в Голландии. Завтра просил места для какого-нибудь ученика в петербургском Ботаническом саду. То ехал добиваться назначения в качестве корабельного врача, священника; это очень хорошие должности: сколько стран и городов посетит корабль! Что ни город, страна, что ни поездка — прибыль в упсальском Ботаническом саду и в гербарии Линнея.

Линней считал себя обиженным, если ученик ничего не присылал из собранных коллекций. В своих автобиографических записях он отмечал, что им получено от «апостолов». И тут же сетует: «Неблагодарный Соландер, напротив, не прислал ни одного растения или насекомого из всего того, что он собрал нового на Австралийских островах». Уж кто-кто, а Соландер должен был это сделать, во-первых, как один из любимых учеников, во-вторых, потому что он совершил трехлетнее путешествие вокруг света, и Линней ожидал от него научной дани. Она потом и последовала, но не могла быть значительной, так как Соландер получил средства на путешествие из Англии и не располагал коллекциями по своему усмотрению.

«Апостолы» отлично поддерживали живые связи с учеными. Один долго работал в Англии и даже принял участие в путешествии Кука, другой путешествовал по России. Учеников Линнея знала Испания и Южная Америка; их видели в Японии и Капской области. Сирия, Палестина, Аравия, Северная Америка, Ост-Индия — всюду побывали они. Ост-индская компания, с которой у Линнея были давние связи и, кроме того, почитавшая графа Тессина, даже приняла решение раз в год давать бесплатный проезд на своих кораблях какому-нибудь натуралисту.

«Выбор молодых людей в качестве натуралистов предоставляется профессору Линнею», — так постановила компания. И Линней сам выбирал одного из своих «апостолов». Горячо радовался урожаям, которые они собирали, и с нетерпением ждал писем и посылок.

К несчастью, не для всех поездки кончались благополучно. Тяготы путешествия, непривычный климат, заразные болезни унесли в преждевременную могилу не одного из талантливых молодых людей, с жаром отдававшихся изучению чужеземной флоры.

На Востоке умер Хассельквист, не успев даже отправить в Швецию собранные им за три года коллекции.

Лёфлинг скончался в Венесуэле… Линней, горько оплакивая смерть учеников, написал проникновенные строчки:

Эти замечательные слова о стремлении человека к открытиям, к познанию тайн природы, превышающем естественное чувство самосохранения, звучат с той же силой и теперь, и особенно — в нашей стране.

Нельзя не воздать должной чести князю ботаников, Карлу Линнею, за то, что он с такой любовью и заботой относился к своим обязанностям учителя молодого поколения. Внимательным, опытным взглядом присматривался он к сотням студентов, выискивая среди них тех, кто таил в себе святую искру влечения к науке не ради чинов и карьеры, а во имя самой науки и прогресса. Заботливо и умело, словно бы в саду, выращивал молодых ученых и, как садовник любуется стройными деревцами, радовался их успехам.

Достаточно сказать, что за 33 года в Упсале под руководством Линнея было защищено 89 диссертаций только на ботанические темы. Кроме того, были защиты по минералогии и другим наукам.

Пятеро русских студентов (два москвича и трое петербуржцев) защитили диссертации под руководством Линнея.

Вопросы, которые Линней выбирал для диссертантов, поражают и в наше время широтой охвата. Конечно, следуя направлению в развитии ботаники XVIII века, чаще всего он и его ученики останавливались на темах по систематике растений.

Такая инвентаризация флоры любой страны крайне необходима для того, чтобы отчетливо себе представить, какими же растительными ресурсами она располагает. Надо узнать самое себя! Важным представлялось Линнею изучение лекарственных, кормовых, пищевых и других групп растений.

— Необходимо хорошо знать растения, имеющие хозяйственный интерес, — настойчиво рекомендует он одной четверти диссертантов.

— Вопросы биологии растений, их строения? Ну что же — это нужные темы. — Линней очень охотно поддерживал ученика, самостоятельно определившего свой научный интерес, и помогал ему сформулировать тему.

— Изучайте места происхождения и обитания растений. Вот темы по садоводству. Эту отрасль хозяйства необходимо развивать в Швеции, она еще бедна садами.

Каждый находит с помощью профессора тему, над которой он может работать с особенным интересом. Но дело же не только в том, чтобы определить направление научной работы начинающих ученых. Необходимо помочь в составлении плана и программы исследований, в выборе методов исследований. Линней все это делает от всего сердца, с удовольствием, настолько сильна в нем любовь и благожелательность к молодежи, настолько он считает эту обязанность своим святым долгом. Огромная эрудиция и редкое, даже для самых крупных ученых, знание всей научной литературы делают Линнея неповторимым советником для учеников. И с каким уважением он относился к трудам диссертантов.

— Надо собирать диссертации, чтобы они не утерялись со временем и не пропали без пользы. — Линней задумал печатать их специальной серией — «Академические досуги». Она вышла в десяти томах.

Мудрено ли, что «апостолы» платили учителю самой горячей привязанностью и первейшей обязанностью для себя считали послать ему из любого уголка, куда бы ни забросила судьба, сердечный привет в виде растений.

Линней говорил, что такие дары прибавляют ему здоровья и сил.

«Долго болел я зимой 1750/51 года, и вдруг бог дал здоровья, лишь только профессор Кальм, мой бывший студент, привез мне американские растения, — совершенно серьезно утверждал Линней —…я мог насладиться его великолепными и изящными растениями».

Науке нужны люди, не боящиеся черновой работы, кропотливого, упорного труда. Линней много раз выражал эту мысль в своих книгах, лекциях студентам, автобиографических записях и письмах.

Интересно одно его обращение к петербургскому ученому, Герарду Фридриху Миллеру, в письме от 8 марта 1748 года: «Сегодня я получил, славнейший муж, твое письмо, приятнейшее для меня, так как оно написано человеком весьма ученым, известным всему миру и предпринявшим для науки столь грандиозное и трудное путешествие [по Сибири. — В. К]. И если бы я даже не знал тебя по имени, я, конечно, отличил бы тебя от ученого, который в науке пренебрегает черновой работой».

Линней имел право предъявлять к ученому требование не пренебрегать черновой работой, потому что сам ею весьма дорожил. С детства он привык работать в саду. Будучи ученым, во всех затруднительных случаях при распознавании видов он сейчас же принимался выращивать их сам. Он шел в природу, чтобы в полевых условиях наблюдать факты, которые его интересовали. Его сборы растений и животных, особенно насекомых, колоссальны по числу экземпляров. Подсчеты числа тычинок и пестиков охватывали тысячи и тысячи цветков. Да, великий натуралист не брезговал черновой работой!

О чем можно сказать как о недостатке в его методах исследования, — он не пользовался микроскопом, никогда не занимаясь микроскопическими исследованиями. В его время такие работы уже были известны; видимо, он ими сознательно пренебрегал. С головой уйдя в описание формы и внешнего строения растений и животных, Линней, может быть, не оценивал всего великого значения микроскопа.

Держался с «апостолами» Линней очень просто, особенно с теми, кто оправдывал его надежды рвением к науке. Впрочем, иных он и не считал «апостолами». Несколько учеников из числа любимых зимой жили в Упсале очень близко от дома Линнея, и он часто навещал их.

— Я на полчасика! — На Линнее короткий красный халат и зеленая меховая шапка. Как многие шведы, он — любитель покурить, и трубка с ним неразлучна. — На полчасика, побеседовать! — и остается на час — два. Непринужденно, как среди равных себе по положению и возрасту, ученый с мировым именем шутит, рассказывает забавные истории. Веселый анекдот сменяет серьезный разговор о науке, об исследованиях и книгах, обстоятельные ответы на вопросы студентов.

«Он часто смеялся, по его веселому открытому лицу было видно, что в душе он расположен к общению с людьми и дружбе». Такие воспоминания сохранили его любимые ученики, а он любил всех, кто любил науку и всецело отдавался ей.

Подчас некоторые «апостолы» нуждались не только в хлебе духовном. Линней слишком хорошо помнил, как сам голодал в студенчестве, чтобы не заметить студента-бедняка. Тогда под разными предлогами он старался задержать его на время обеда и накормить досыта.

Не лицеприятие, не желание угодить кому-то из вышестоящих лиц, не богатство или знатная родня ученика могли обеспечить ему внимание знаменитого ученого, а только старание и талант молодого человека, только желание трудиться во имя науки. К ученикам-иностранцам Линней особенно благоволил, — ведь они прибыли в Упсалу ради него — как же высоко, значит, ценят ботанику и его самого у них на родине!

Студентам разрешалось рассматривать гербарии и коллекции, многочисленные издания трудов Линнея, книги других авторов в его богатейшей библиотеке, даже на рукописи не было запрета. Одно строжайше запрещалось: приносить в дом романы, особенно французские, чтобы, упаси бог, не попали они в руки дочерям Линнея.

Их было у него три, и они росли исключительно под влиянием матери, не считавшей образование необходимым для девушек. Видимо, сам Линней не возражал против той ограниченности и скудости интересов, в сфере которых Сара-Лиза держала дочерей. Это не было чем-то выдающимся в шведской семье того времени: идеал женщины — мать, хозяйка, набожная. Того же мнения придерживались во многих северных странах.

Возможно, если бы Сара-Лиза сама проявила желание к какому-то участию в духовной жизни мужа и приучала бы к этому дочерей, то Линней не стал бы противиться. Но этого не было, и дочери Линнея росли необразованными, неразвитыми, не зная даже школы. Правда, домоводство, как и у матери, было их страстью, что очень нравилось отцу. Трудно предположить, что они понимали величие отца во всей его полноте. Может быть, вместе с матерью, они ценили его как источник довольства и почета, хотя по-своему любили…

Заветной мечтой князя ботаников было видеть среди «апостолов» своего единственного сына. Нежно и заботливо он готовил его к занятиям ботаникой.

Поздним вечером в халате, с небольшой меховой шапочкой на голове — парики давно в моде, но дома без них свободней! — Линней холит по своей комнате, окидывая взглядом портреты виднейших ботаников, развешанные по стенам.

Вот Рудбек-старший, вот сын его, а здесь Олаф Цельзий… На память приходят былые страдания ради флоры. Нет, сыну он обеспечит дорогу. Мальчик даровит — это несомненно, — и никому не удастся помешать развитию его наклонностей. Слишком хорошо помнит старый ученый, сколько он сам перенес за то, что любил растения, милые растения. Он с радостью видит, что они милы и сердцу сына, сам ведет его в сад, показывает, называет растения.

— Только по-латыни, дорогой сын! Наука говорит языком богов. — Линней хочет, чтобы его наследник знал латинский язык, на котором исключительно писались научные произведения, в совершенстве.

— Я приложу все усилия, чтобы он стал ботаником.

Твердо и последовательно он прививал и выращивал у мальчика любовь к ботанической науке.

К сожалению, жена Линнея по каким-то причинам не любила своего первенца. Справедливость требует предположения, что Линней, несмотря на расточаемые им похвалы своей жене, вероятно, замечал ее нерасположение к сыну. Горько сказать, но, судя по достоверным источникам, она старалась восстанавливать отца против него. Правда, это ей решительно не удавалось.

Когда юноше исполнилось восемнадцать лет, отец добился учреждения должности демонстратора в Ботаническом саду и представил сына в качестве кандидата.

— Он будет вести переписку с заграничными учеными под моим руководством, вести занятия со студентами и наблюдать за порядком в музее. Оплата? Когда господин казначей изыщет для этого средства, тогда речь и пойдет о вознаграждении.

Для Линнея-старшего важно было втянуть сына в университет, поставить его перед необходимостью систематически работать в области ботаники. Вот за этим отец следил неусыпно: лучшие учителя, книги, гербарии и, главное, сам Линней-старший обеспечивают образование и воспитание молодого человека.

И он был очень образованным человеком, очень добросовестным тружеником. Все, что написал отец, он знал в совершенстве, но современники говорили, что «его, конечно, нельзя было сравнить с его великим отцом».

Молодой Линней был принят в университет в 1759 году, а в 1763 году получил звание профессора, но с окладом демонстратора, который был ему назначен только теперь впервые — четыре года он трудился без оплаты.

В двадцать один год профессор! Как долго и с каким трудом добивался этого звания когда-то его отец, который постарался обеспечить им сына заранее. Такая уступка знаменитому отцу в пользу сына далеко не всем нравилась в университете. Она возбуждала и зависть, и вражду, но слишком был велик авторитет Линнея, чтобы шепот недовольных мог сыграть какую-либо роль. Да и добросовестность, знания молодого человека были неоспоримы.

Трудами советских исследователей переведена с латинского на русский язык и опубликована часть обширной переписки Линнея с петербургскими учеными. Она началась в 1736 году и продолжалась около 40 лет.

Ученые обменивались книгами, растениями, сообщали друг другу научные новости, советовались по научным вопросам. Просили друг у друга разъяснения некоторых мест в опубликованных произведениях.

В письмах ученые обменивались мнениями о новых книгах, сообщали, какие труды должны появиться в печати, кто над какими вопросами работает. В то время журналов и специальных изданий было сравнительно немного, поэтому переписка ученых являлась общепринятым способом взаимной информации.

Линней вел переписку со многими петербургскими ботаниками и очень дорожил ею по ряду причин. Его привлекали труды русских ботаников, которые он высоко оценивал. «В Российской империи больше найдено незнаемых трав через десять лет, нежели во всем свете через половину века».

Большой интерес вызывал у него музей Академии наук, хотя он знал его только по каталогу. «Сколько бы раз я ни просматривал Каталог Императорского музея, я всегда сожалею, что не позаботился посетить Петербург, когда был моложе, и увидеть поразительное собрание естественных предметов, в котором столько птиц, четвероногих, насекомых, раковин, никем не описанных и не зарисованных. Хорошо было бы, если бы кто-нибудь из ваших академиков взял на себя труд ежегодно издавать рисунки и описания наиболее редких животных. Это так важно в наше время, когда все с таким рвением, словно наперебой, стараются объяснить явления природы», — читаем в письме от 1755 года.

В так называемой Кунсткамере Петербургской Академии наук хранились богатые коллекции сибирских растений, собранных профессором И. Гмелиным, который, по лестному отзыву Линнея, один открыл столько новых видов, сколько другие ботаники вместе. Здесь собирали коллекции животных, материалы, характеризующие быт и хозяйство населения сибирских областей. В семидесятых годах XVIII века ни один музей в Европе не мог похвалиться таким множеством редкостей, вывезенных из азиатских стран, как Кунсткамера: растения, животные, одежда, самодельное оружие, предметы культа, посуда, лодки, сани.

Родина наша занимает одну шестую всей земной поверхности с огромным разнообразием природных условий — от вечных льдов до знойных пустынь, с богатейшим растительным и животным миром. Все это неизбежно должно было привлекать внимание ученых других стран к тому, что делалось у нас по изучению естественных сокровищ. Понятно, что и Линней, работая над новыми изданиями «Системы природы», над «Видами растений» и другими произведениями, очень интересовался новостями русской науки. Для него было важным узнать, какие растения произрастают в России и какими особенностями обладают виды общих с Швецией растений.

«Никогда никто не мог мне сделать более приятного подарка, — писал Линней, получив гербарий из России, — чем Вы сибирскими растениями».

Какую радость доставила ему коллекция камчатских растений, присланная из России знаменитым заводчиком Демидовым!

Надо полагать, что Линнею хотелось быть в курсе всей жизни Петербургской Академии наук. Она объединяла хорошие научные силы, часть которых была приглашена из Западной Европы. Его привлекали и результаты многолетних экспедиций, которые велись русскими учеными в Западной и Восточной Сибири, близ Каспийского моря. Живой интерес, который питал Линней к богатому и разнообразному растительному и животному миру России, заставляет его настойчиво искать научных связей с Академией наук.

И, конечно, он очень заинтересован в том, чтобы у него были последователи и сторонники в России. Он аккуратно шлет каждую из своих книг в подарок русским ученым; старается выполнить просьбы петербургских друзей в отношении разных справок, за которыми они к нему обращались, пишет к ним в самом дружественном тоне.

Ссора с Сигезбеком была ему неприятна потому, что она могла поколебать его авторитет в Петербурге.

Нет сомнения и в том, что Линней получал большое удовлетворение от этой переписки. Его петербургские корреспонденты — Иоганн Амман, врач и натуралист, заведующий Ботаническим садом академии, Иоганн Гмелин, профессор ботаники Степан Крашенинников, академик Герард Фридрих Миллер и другие, — как это видно из переписки с Линнеем, очень охотно и тщательно выполняли, в свою очередь, его просьбы.

Петербургская Академия наук избрала Линнея своим почетным членом 8 июля 1754 года, и он был утвержден в этом звании ее президентом, графом Разумовским. Линней с большим удовлетворением принял известие об этом и отблагодарил Разумовского в том высоком стиле, в котором обращались к коронованным особам и вообще высокопоставленным лицам. Письмо настолько характерно для того времени, что его следует привести:

«К. Линней — К. Г. Разумовскому (1755, Упсала)

Знаменитому Герою и Господину

Кириллу графу Разумовскому

Гетману Малой России по обоим берегам Борисфена

Президенту императорской Академии наук в Петербурге

полковнику Измайловского полка

Кавалеру Орденов св. Андрея, Белого Орла, св. Александра и св. Анны

Месяц тому назад письмо Вашей светлости вместе с дипломом об избрании меня в императорскую Академию наук и с „Acta“ Академии было вручено мне сиятельнейшим г-ном Паниным.

Я с удивлением получил все эти дары Вашей светлости, настолько неожиданные для меня, насколько не заслуженные мною.

С величайшей радостью я убедился в несказанной милости Вашей светлости ко мне, недостойному; сожалею только о том, что не имею, чем отблагодарить Вас.

Убедившись, что Вашей светлости было угодно внести мое имя в список ученых, я всегда буду с радостью вспоминать этот случай.

Если я открою что-нибудь, что мне покажется достойным „Acta“ славнейшей Академии, я не премину прислать это.

Пусть всемогущий бог даст Вашей светлости как можно дольше пользоваться крепким здоровьем и постоянным счастьем, чтобы Академия наук, вызванная к новой жизни сиянием Вашей славы и одухотворенная ею, и в дальнейшем приносила бы роду человеческому пышные цветы и обильные плоды.

Всецело посвящая себя славнейшей Академии, остаюсь Вашей светлости покорнейший слуга.

К. Линней».

Надо пояснить, почему Линней называет президента Академии наук гетманом Малой России.

С 1750 года Разумовский стал гетманом Украины; Борисфеном же в древности называли Днепр, под «Acta» Академии наук Линней имеет в виду научный журнал, который она издавала в это время.

Этому избранию Линней придавал большое значение и желал с достоинством носить высокое звание ее почетного члена. Переписка его с петербургскими учеными становится еще более содержательной. Насколько высоко ценил он ее, видно из одного письма к академику Степану Петровичу Крашенинникову.

«Я очень признателен за то, что Ваша Академия пожелала вступить со мной в переписку. Прошу тебя, славнейший муж, научи меня, как понимать положение тех, которые вступили в эту должность. Должны ли они что-нибудь делать или только носить имя члена общества? Или они ежегодно присылают в Академию свои наблюдения для напечатания?»

Линней озабочен тем, как лучшим образом использовать связь с русскими учеными, чтобы официальное признание его корреспондентом академии не было пустой формальностью.

Иоганн Миллер будучи историком писал Линнею: «Связи исследовательских работ в области истории обоих народов требуют постоянной взаимной консультации. Поэтому ты оказал бы мне и нашей Академии величайшее благодеяние, побудив какое-нибудь ваше светило вести с нами переписку по научным вопросам».

Смертен человек, но бессмертен его труд и поиск истины. Пройдут многие годы, перед человеком раскроются дали, о которых и мечтать не мог Линней. Но и в век космической биологии трогают сердце эти строки из письма великого ученого XVIII века: «…Во имя твоей любви к растениям… Пришли мне, по крайней мере, веточку или цветок… Я хотел бы, чтобы ты, если можешь и хочешь, прислал мне высушенный цветок, чтобы я мог исследовать тычинки и пестик… Если бы я мог получить высушенный цветок… Если бы я мог видеть цветок… Если у тебя есть семя, прошу прислать хотя бы одно…», — пишет он ученому Амману.

А что же Амман? Неужели не откликнулся на горячий зов? Нет, нет, он самым обстоятельным и аккуратным образом ответил большим письмом и прислал еще пакет с 31 гербарным образцом редких растений России и Сибири и шесть образцов семян.

Большую радость испытал Линней, когда в 1765 году получил из России одну научную работу — «Описание персидских и астраханских растений» — по материалам астраханской экспедиции 1746 года. Автор ее расположил растения по системе Линнея.

Знаменитому мужу почтенному господину Иоганну Якобу Лерхе президенту медиков в России шлет нижайший привет

Карл фон Линнэ, —

так обратился к нему знаменитый ботаник, получив подарок и обещая «свято хранить как сокровище. В этом труде содержится много довольно редких растений, есть даже редчайшие роды. Пусть скорее наступит тот день, когда эти растения новых родов будут снабжены обстоятельными описаниями или рисунками наиболее редких из них». И просит у него одно редкое растение из Петербургского сада: «Пришли мне это растение с каким-нибудь моряком, который будет самым тщательным образом о нем заботиться, чтобы я не был огорчен его утратой».

Главное, советовал многоопытный Линней, следует опубликовать этот список в журнале Академии наук, потому что «когда-то еще кто другой будет собирать эти растения в столь отдаленном крае». Астраханские степи тогда казались невероятно далекими! Рукопись же может потеряться, а это «было бы огромной потерей для ботаники».

Примерно с 1760 года Линней принимал горячее участие в подборе кандидатов на свободные должности в Петербургской Академии наук. Разумеется, он очень охотно рекомендовал их из числа своих учеников; это были действительно большею частью люди, преданные науке, способные и знающие свое дело. Но очень возможно, что ему хотелось видеть в Петербурге побольше своих учеников и потому, что они следовали его системе. И надо сказать, что к рекомендациям Линнея повсюду относились с большим вниманием. Три года он переписывается с Петербургской Академией наук о возможности приглашения на кафедру ботаники одного из его самых любимых учеников — Соландера.

«В течение некоторого времени он был моим учеником; равного ему я не имел. От меня, который скоро должен умереть, он примет кормило ботаники и всей естественной истории», — пишет он 3 августа 1761 года из Упсалы в Петербург и в конце того же года говорит в своем письме еще более убедительно: «Пусть мне не жить на свете, если найдется кто-нибудь, подающий бо́льшие надежды в ботанике и в общем естествознании, чем он… Поистине, не имей я собственного сына, я сам, с наступлением старости, передал бы ему свою профессорскую должность, так как не мог бы найти никого лучше».

Соландер работал в это время в Англии, и там его уговорили промолчать в ответ на петербургское предложение и остаться для составления описания Британского музея в Лондоне.

Переписка затянулась почти на три года и не увенчалась успехом, чем Линней был очень огорчен.

Когда-то у Линнея — маленького Калле — была своя особая грядка в родительском саду. Теперь, на склоне лет, в знаменитом Упсальском саду он вспоминает свой детский опыт «отдельного садика» и выращивает в нем сибирские растения, полученные от русских ученых.

Русские экспедиции того времени привозили меньше гербариев и больше описаний и рисунков растений. Гербарии тогда у нас еще не заняли того места в документации результатов полевых исследований, которое они уже заняли на Западе. Кроме того, надо представить себе дальность этих экспедиций и трудности с передвижением на лошадях и верблюдах. Да и бумаги у нас было мало, а гербарии требуют много бумаги. Что касается описаний растений, то при той путанице в распознавании их и классификации, какая царила у нас, как и повсюду, трудно было на них особенно и полагаться. Поэтому Линней так и интересуется семенами.

Вырастить у себя в садике и самому определить — это он считает надежным. В XVIII веке каждый ученый имел такой садик.

«Я устроил отдельный садик для них, — пишет он в 1773 году о растениях, семена которых ему прислал академик Паллас, — а также для ранее полученных мною сибирских растений. Теперь Ваши азиатские растения являются единственными, которые украшают сады северной Европы…»

Тесно был связан князь ботаников с русской Академией наук, искренне стремился он быть полезным ее процветанию и вместе с тем многое сам приобрел в результате многолетних связей с деятелями русской науки.

Иногда говорят, что Линней сам ничего нового не открыл, а только собрал и завершил исследования других, что вся его заслуга — в каталогизации и классификации природы. Да, верно то, что Линней имел немало талантливых предшественников!

Но это он вывел науку из критического положения, в котором она очутилась, создал науку ботанику на месте бывшего хаоса.

Он провел огромную реформу в ботаническом языке, без чего ботаника еще не была наукой по-настоящему, предложил простую схему классификации, применил ясный, удобный принцип двойных названий. Определил роды и виды растений. Он отобрал все правильное, сделанное до него другими учеными и подвел этим итог добытым ранее научным знаниям. Линней описал около 1200 родов растений, установил более 8000 видов.

Его интересовали вопросы биологии растений. Достаточно вспомнить «Календарь флоры», «Часы флоры», «Сон растений», вопросы кормовых и лекарственных растений. Исследования и систематизация животных сразу подвинулись, как только зоологи познакомились с зоологической схемой, терминологией и классификацией животных в первом же издании «Системы природы». Сам он описал около 2000 видов одних насекомых.

«Флора Швеции» и «Фауна Швеции» стали образцом для исследований по инвентаризации природных богатств. Пробирное дело, геология, палеонтология, фенология — во всех этих областях имя Линнея оставило большой след.

Мы помним, что Линней написал несколько больших учебников и учебных руководств по ботанике: о лекарственных веществах, о признаках болезней, о питании. И это еще далеко не все, что сделано одним человеком! Гениальным, исключительно добросовестным, преданным науке, редкой работоспособности!

При всех этих качествах все-таки встает вопрос: как же удалось это сделать? Вот здесь и надо сказать о предшественниках Линнея.

Во многом его успехи объясняются тем, что при поразительно счастливых данных, которыми обладал этот великий ученый, он во всех своих начинаниях обращался к тем, кто раньше положил свой камень в фундамент науки. Обобщить, подвести итог сделанному и двинуться дальше — такому принципу он следовал всю жизнь, не открывая открытого, не пренебрегая им и никогда не задерживаясь на достигнутом.

«До Линнея животное и растительное царства походили на переполненную сокровищницу, в которой тысячи тысяч драгоценностей лежат в пестром беспорядке, и где хотя каждый может найтись в крайнем случае, но всякий по-своему. Линней внес в нее порядок, который с радостью был принят всем светом, потому что отнюдь не все народы могли сообщаться между собою и понимать друг друга в своих сношениях», — пишет немецкий педагог и писатель Россмесслер.

Естественно, что труды Линнея и других ученых ближайших после него десятилетий ставили главным образом цели систематизации материалов; хаос фактов нуждался в порядке и форме, «хаос нужно было облечь в форму».

И это было достигнуто, а потом некоторое время и довольно «долгое время восхищались приобретенным порядком». На разные лады варьировали систему Линнея, строили одну за другой новые, но мало думали о связях между организмами, о причинах их сходства. Главным делом зоолога и ботаника явилась систематика.

Чтобы правильно найти место организма в системе, стали считать самым важным точнейшим образом описать его. Подсчитать число костей и косточек, число лепестков, тычинок и пестиков, рассмотреть в деталях строение растения или животного, отметить каждое пятнышко, волосок и — отнести к определенной систематической группе.

Задачу науки, удел ученого наилучшим образом сформулировал французский зоолог и анатом Жорж Кювье: «Называть, описывать и классифицировать — вот основа и цель науки».

Эта формула стала своего рода знаменем, девизом многих исследователей.

Но наступило время, когда наука, стремительно развившаяся со времени Линнея, получив от него огромный толчок к движению вперед, вдруг затопталась на месте. Она не говорила больше нового слова — значит, и не двигалась дальше. Потому что одно описание мелких фактов без попыток связать их общим рассуждением ничего нового не приносило.

«Определяем вид по одной шкурке, по одному экземпляру, даже не всегда живому, а набитому, не зная ничего о его органических изменениях и условиях, его переходных формах, его жизни и проч., и прибавляем только под конец описания: „Чучело видел я в таком-то кабинете“ или: „Единственный экземпляр этого насекомого у того-то“», — писал русский ученый К. Ф. Рулье.

Принципы классификации были неверны, потому что они не касаются родства организмов. По существу, классификаторы послелиннеевского времени оказались более формальными, чем их великий учитель.

Пусть Линней произвольно брал один, два признака, но какие признаки? Наиболее существенные, прошедшие красной нитью и в современные системы: строение органов размножения цветка, строение сердца у позвоночных. Его же последователи, стремясь учесть возможно большее количество признаков, размельчили их невероятным образом. «Лишнее пятнышко, бугорок, отверстие, присутствие или отсутствие волос, перьев, игл на животных различных классов, особенно низших, почитаем мы достаточным для разграничивания видов», — возмущался Рулье.

Поиски и раздумья в отношении естественной системы Линней не оставлял всю жизнь. В течение всей своей деятельности он разрабатывал ту и другую систему. В труде «Классы растений», опубликованном в 1733 году, он писал о ней намного раньше, чем появилась его полная «Система природы». Значит, дело было не так, как иногда думают: Линней создал искусственную систему, был недоволен ею и под конец жизни стал создавать новую, более совершенную — естественную.

Нет, всю жизнь он неутомимо искал, какие же естественные группы существуют в природе, какими признаками в целом они характеризуются. «Признак — слуга, а не господин», — говорил он. И напрасно иногда думают, что Линней был рабом своей искусственной системы. Он ею пользовался, но искал одновременно лучшую.

«Наука есть достояние общее, — писал Д. И. Менделеев, — а потому справедливость требует не тому отдать наибольшую научную славу, кто первый высказал известную истину, а тому, кто умел убедить в ней других, показал ее достоверность и сделал ее применимой в науке». Такими словами можно ответить тем, кто считает, что Линней только обобщил труды предшественников и ничего не открыл сам.

Наши советские ученые много трудятся над тем, чтобы правильно, справедливо разобраться в научном наследстве Линнея и оценить его достойно, по заслугам перед потомством.

Годы шли и шли… Старел князь ботаников. Увеличивалась сутулость, морщины избороздили высокий лоб, но по-прежнему открытое лицо оставалось почти всегда веселым.

«Его глаза были самыми прекрасными, какие я только видел. Они, правда, не были большими, — вспоминает его ученик Фабрициус, — но были блестящими, проницательными и чрезвычайно живыми. Уверенно я не могу назвать их цвет, но я видел их взгляд, который, казалось, проникал прямо в глубину моей души».

«Сердце его было открыто ко всякому выражению радости; он любил общество, любил позабавиться, был весел и любезен в разговорах, обладал живым воображением и имел счастливый талант рассказчика, кстати вставляя анекдоты; был очень вспыльчив, но легко успокаивался», — говорит о Линнее тот же Фабрициус.

Эти замечательные черты Линней сохранил и в старости. В 1772 году приехал к нему из Геттингена один профессор, его бывший ученик, и с радостью отметил: «В этом великом человеке я нашел ту же самую сердечность, ту же живость духа, такое же стремление собирать редкости по натуральной истории, которым я удивлялся в нем, когда он был значительно моложе и когда я слушал его лекции».

А вот как Линней сам рисует свой портрет: «Фигура средней величины, скорее низкая, чем высокая, не тощая и не жирная, средней мускулистости, уже с детства с выдающимися венами.

Голова большая с затылком выпуклым и по шву поперек сжатым. Волосы в детстве белокурые, потом были темные, в старости серые. Глаза карие, живые, очень острые и веселые. Лоб в старости морщинистый. Маленькая бородавка на правой щеке и немного более крупная на правой ноздре. Зубы плохие, испорченные зубными болями с детства».

Можно ли более сжато и в то же время так точно описать человека, как это сделал Линней в отношении самого себя: умелая рука натуралиста, привыкшая давать четкие характеристики объектов естественной истории! Ну, а если в качестве «объекта» выступил сам ученый, его перо также не ошиблось.

В письме родным в Стенброхульт он подводит итоги своей деятельной жизни: «Я стал профессором, королевским врачом, кавалером и дворянином. Я был удостоен увидеть больше из чудесных созданий Творца, в чем я видел величайшую радость, чем кто-нибудь из смертных, живших до меня. Я послал моих учеников во все четыре части Света. Я написал больше, чем кто-нибудь другой из ныне живущих; 72 моих собственных книги находятся на моем столе. Имя мое стало известным и достигло даже до самой Индии, и я получил признание как крупнейший в моей науке. Я стал членом почти всех научных обществ в Упсале, Стокгольме, Петербурге, Берлине, Вене, Лондоне, Монпелье, Тулузе, Флоренции и недавно в Париже, где был назван в ряду восьми наиболее знаменитых людей мира. Но когда дерево достигнет своей наибольшей высоты, оно должно упасть, потому что каждый, кто достиг вершины, достиг и конца. В прошлом году я заметил, какого возраста я достиг… Мне нужно начать приводить мой дом в порядок».

«Привести мой дом в порядок…» И Линней энергично завершает ряд своих работ и добивается устройства сына в университет.

Линней охотно говорил о том, что им сделано в науке. Он любил, чтобы превозносили его научные заслуги, любил, чтобы им восхищались в этом отношении. Он чувствовал себя первым систематиком своего времени, считая, что никто не превзошел его. Ему принадлежит остроумная шутка с «офицерским корпусом флоры».

Флора — богиня, царица, у нее есть армия — офицерский корпус из ученых, и он, Карл Линней, — глава его, полководец, генерал! Потом он расставляет в корпусе ученых по значимости их в ботанике. Бернар Жюсье, парижский профессор, хотя не соглашавшийся с искусственной системой Линнея, получает чин генерал-майора.

Из работавших в России ботаников наиболее высокого чина (майора) удостоен Гмелин Иоганн, составивший «Флору Сибири»; Гартер Давид, одно время занявшийся флорой России, получил звание капитана. Любопытно, что офицерами зачислены садовник, купец, медик — люди, собиравшие растения, хотя и не ученые.

А Сигезбеку не помогли его, по справедливости говоря, немалые заслуги перед ботаникой. Он заведовал одно время Петербургским Медицинским садом — Ботаническим институтом Академии наук СССР в настоящее время — и много потрудился, чтобы собрать в нем побольше растений. Потом он заведовал Ботаническим садом Петербургской Академии наук, но… провинился перед Линнеем и не попал даже в прапорщики.

За провинности ученых перед ним Линней придумывал в честь их такие названия растениям, которые могли очень задеть. Он терпеть не мог виднейшего французского ученого-натуралиста Бюффона, считая его краснобаем и фразером, и, главным образом, за то, что тот не признавал его искусственную систему. В честь Бюффона одно ядовитое растение он назвал «бюффонией». Критик Пизон получил в подарок «пизонтею» — очень колючее растение.

Да, Линней не любил противоречий себе в вопросах ботанической науки. На критику он обычно не отвечал, но, как пишут люди, близко знавшие его, нелегко переносил ее. Зато если замечания делались дружески и благожелательно, то с радостью принимал их и вносил в работы нужные поправки. Чужие научные работы, если они не противоречили его убеждениям, находили у него признание. Он охотно читал их, подавал автору советы, тщательно соблюдая его авторское право соответствующими ссылками при использовании в своих трудах.

Остроумно увековечил он в названиях растений и друзей. Ботаников братьев Баугинов он почтил растением, имевшим двулопастные листья, — «баугинией».

Любопытна история названия одного растения из семейства коммелиновых, того самого, представителей которого — традесканций — так много на окнах и в школе и дома. Так вот это семейство называют по имени растения коммелины. У него цветки с тремя тычинками, двумя длинными и одной короткой. Было три брата, по фамилии Коммелины, двое знаменитых ученых, а один ничем не прославился.

Под старость в характере Линнея появились некоторые неприятные черты: в нем развилось мелкое тщеславие, лесть стала для него необходимой… Ему нужно было, чтобы постоянно все говорили, какой он великий, какой он знаменитый. Рассказывают, что одна провинциальная дама пожелала осмотреть его музей редкостей, заручившись рекомендательным письмом от друга Линнея.

Ученый, всегда общительный и любезный, повел гостью в музей, показал ей много интересного и так увлекательно рассказывал, что та пришла в полный восторг от музея и обаятельного хозяина.

— Теперь я понимаю, — воскликнула она от всей души, — почему Линней так знаменит по всей провинции Упсала!

Ученый помрачнел, от милой непринужденности и следа не осталось. Прекратив объяснения, он холодно распрощался с дамой — настолько глубоко обидел его ее наивный комплимент. «По всей провинции Упсала!» Простодушная дама ушла в страшном недоумении, почему вдруг такой великий ученый и почтенный человек изменился в отношении к ней!

Благожелательный сам к людям, Линней встречал хорошее отношение. Сколько людей протянули ему руку помощи в трудные минуты… Светлую память о Ротмане, Стобеусе, Цельзии, Рудбеке, голландских друзьях, графе Тессине хранил он всю жизнь.

Собственно говоря, особенных врагов, у него и не было, кроме Розена, с которым судьба свела его снова в Упсале. По некоторым данным, они потом примирились. Как будто дело было так. В 1764 году Линней сильно заболел, настолько опасно, что опасались за его жизнь. И вдруг открылась дверь и вошел человек, никогда еще не переступавший порога его дома, — Розен. Глубоко взволнованный, он опустился на колени у постели больного и молча смотрел на него… Рассказывали, что он стал сам лечить Линнея и ухаживать за ним вместе с Сарой-Лизой.

Весной 1774 года Линней читал лекцию в упсальском Ботаническом саду, как говорят, держа в руках любимое растение — линнею (а может быть, это только поэтическая легенда)… Вдруг в глазах у него потемнело… Не в силах подняться со стула, он не мог повернуть головы — удар.

Выздоровление шло медленно, очень медленно, но все-таки еще два года старый князь ботаников верно служил возлюбленной флоре — проводил занятия со студентами. А память все гасла, потухало воображение, исчезла прежняя живость в речах и движениях. Второй удар положил конец его жизни.

После первого удара он написал о себе: «Яйцо треснуло, оно еще не совсем раздавлено, но что скрыто, то не забыто. Я отжил свое время и выполнил задачу, которую возложила на меня судьба». Линней почти полностью повторил слова, которые ему сказал когда-то его учитель и покровитель Бургав.

Но он еще в силах радоваться любимым коллекциям. Король прислал ему четыре повозки с растениями из дальних стран. Новая жизнь влилась в слабеющие члены.

— Вот истинное наслаждение — разбирать и описывать Королевский дар, присланный в качестве рождественского подарка.

«Во всю мою жизнь у меня не было такого приятного Рождества, как нынче». В восторге Линней забывает болезнь и снова бодр и счастлив. В любимом Хаммарбю с юношеским жаром он отдается разбору растений, воображая, как украсят они его музей.

Король навестил старого ученого в Хаммарбю, искренне обрадовавшись улучшению состояния его здоровья, и прогостил под его кровом несколько дней.

Линней попросил короля об отставке, но тот отказал, говоря, что, пока Линней жив, никто не займет его места. И старый ученый с удовлетворением записывает этот случай: «…король желает, чтобы он оставался для чести Академии, так как в ней нет лиц более уважаемых…» Надо думать, что такое уважительное отношение было приятно Линнею тем более, что оно нашло и известное материальное выражение (удвоение жалованья).

«Приводить мой дом в порядок…» Летом 1775 года Линней медленно ходил в саду Хаммарбю, любуясь радостью всей своей жизни — растениями.

— Вот из этого вяза сделайте мне гроб! — Он сам облюбовал дерево для своего последнего «дома». Мысли о смерти навещали его все чаще.

Стоял декабрь 1777 года. На своей ферме, в кухне перед пылающим очагом сидит Линней. Холодно, стены еще не прогрелись; старый ученый закутан в овчину и сосет свою трубку.

О чем он думает, какие картины вспоминаются ему из долгой жизни?.. Вот он входит в Лунд, и колокольный звон губит все надежды, недаром никогда в жизни он не мог слышать его без волнения… Может быть, добрая Голландия… Сара-Лиза тех далеких лет… Сын, ему он передает все свои сокровища: книги, мысли, коллекции. Или он задремал…

— Славно я прогулялся! И всех надул! — Он любил пошутить, даже когда никого нет рядом. Взял да и приехал тайком от всех, один с кучером. Морозный воздух освежил его, он очень доволен собой, поездкой, погодой.

А дома переполох ужасный: отправился один куда-то на прогулку и долго не возвращается. Отправились разыскивать к нашли его, озаренного пламенем огня, в великолепном настроении.

— Побуду еще здесь, — отвечал он на настоятельные уговоры ехать домой. — Да я отлично себя чувствую!

На самом деле здоровье Линнея было очень и очень плохо. Он давно замечал за собой ослабление памяти, его редкой, феноменальной памяти. Она, хранившая все, что было сделано в науке до него, все, чем заняты современники в чужих странах, какое растение и кем привезено и что о нем написано, — стала тускнеть. Словно драгоценный металл от времени стал покрываться еле заметной дымкой. Память отказывалась служить. Это как-то удивило ученого, а потом, когда стало несомненным фактом, опечалило его.

Одно неприятное событие сильно встревожило Линнея и, возможно, вызвало или, по крайней мере, приблизило второй удар. Дело было так. Появилась мысль основать в Стокгольме отдельную медицинскую коллегию. Это могло бы в последующем лишить Упсальский университет права принимать к защите докторские диссертации и подорвать его как научный центр. Можно себе представить, как взволновался Линней, бывший как раз в это время ректором университета.

— К королю! Немедленно просить аудиенции у его величества, умолять о спасении Alma mater.

Линней едва ходил, речь его была затруднена и не всегда понятна, стоять почти не мог, но судьба университета превыше собственного здоровья. Он приказывает отвезти себя в летнюю резиденцию короля, где тот был в это время.

Опираясь на палку, весь дрожа от возбуждения, сверкая глазами, князь ботаников стоит перед королем.

— Это не годится. Столице наук не должно наносить такого оскорбления, на это я не могу согласиться! Ваше королевское величество, подумайте… Я не соглашусь, я не переживу такой обиды, не хочу пережить и пришел искать защиты!

Король сначала не понял, в чем дело, а потом, когда дело разъяснилось, постарался успокоить защитника университета своим обещанием:

— Упсала не будет обижена, я уже решение отменил, мой любезный друг; теперь отдохни, с тобой спорить не годится.

Линней возвратился домой, университет сохранил свои права, но победа Alma mater была искуплена дорогой ценой. Второй удар случился с Линнеем на пороге его дома по приезде от короля. Паралич, полное ослабление памяти, восприятия. Рассказывали, что временами он забывал даже свою фамилию, перо выпадало из коченеющих пальцев… Потом совсем перестал говорить, изредка произнося отдельные слова. Без посторонней помощи уже не мог двинуть ни рукой, ни ногой.

И опять, может быть, только поэтическая легенда, но она очень к лицу Линнею. Передавали, что при виде цветка его угасшие черты оживлялись, замолкшие уста освежала тихая улыбка.

10 января 1778 года в восемь часов утра князя ботаников не стало…

Похоронили его в Упсальском соборе вечером. Огромная толпа учеников, друзей, ученых шла за гробом с фонарями и факелами в руках. Над городом плыл протяжный и величественный гул большого колокола…

«Положить меня в гроб небритого, немытого, неодетого, завернутого в простыню. Гроб закрыть совсем, так, чтобы никто не мог видеть меня в таком плохом виде. Пусть звонит большой соборный колокол…» Все так сделали, как приказал Линней, оставив распоряжение в запечатанном конверте.

«Пусть мои земляки снесут меня к могиле, дать каждому из них по малой медали с моим изображением». И эту волю покойного исполнили.

«Не устраивать поминок на моих похоронах и не принимать соболезнований». В этой части завещание оказалось невыполненным, — весь ученый мир в Европе скорбел об утрате великого ученого-реформатора.

Через двадцать лет место погребения увенчали памятником из порфира с бронзовым медальоном:

«Карлу Линнею, князю ботаников.

Друзья и ученики. 1798»

В Стокгольмском музее монет и медалей и музее Упсальского университета хранится по одному экземпляру большой медали, которую шведский король приказал выбить в память великого ученого. На одной стороне ее — изображение Линнея в профиль, на другой — Цибелы, матери богов и богинь у греков. Богиня стоит во весь рост, несколько склонив голову, как бы в грустном размышлении.

«Печаль потери тревожит богиню», — так гласит надпись. Вокруг Цибелы изображены животные и растения — «натуралии» Линнея.

Чудесный памятник воздвигнут в Стокгольме в Национальном музее: Линней на прогулке, прислонившись спиной к могучему стволу дерева, внимательно разглядывает растение, которое держит в руке.

По железной дороге из Стокгольма в город Мальмё близ Векшьё виден обелиск, отмечающий место рождения Карла Линнея.

В Упсале недалеко от университета раскинулся прекрасный парк с Ботаническим садом, тем самым, который восстанавливал Линней, с богатыми теплицами. Сад сохраняет планировку, данную ему великим руководителем, и, храня его заветы, продолжает разрастаться… В одной из оранжерей путешественника подведут к миртовому дереву.

— Оно посажено рукой Линнея…

Над куполом ботанической аудитории возвышается прекрасная мраморная статуя, которая изображает Линнея сидящим в раздумье. «И старые деревья, и пение птиц, и благоухание растений… порою даже чудится, что сам старик Линней гуляет в своем старом Hortus Upsaliensis, являвшемся его любимым детищем».

В глубине сада — музей имени К. Линнея, открытый шведским Обществом естествоиспытателей в 1914 году. Он состоит из четырех галерей и полукруглой залы. Вы проходите по музею и с большим интересом рассматриваете вещи, которые окружали в жизни великого ученого, которыми он пользовался… Вот письменный стол, за ним созданы великие произведения; два гербарных шкафа, где хранил он свои гербарии.

На стенах — копии портретов Линнея. А где оригиналы? Оригинал одного портрета вывезен в Версаль; подлинник, изображающий Линнея в костюме лапландца, приобретен Голландией, а картины-фантазии, под названием «Линней — мальчик» — Национальной галереей в Берлине.

Одну из стен залы занимает огромная картина кисти Русселя и Опи: Эскулап, Флора, Церера и Купидон оказывают почести бюсту Линнея. В этом зале происходят заседания Шведского научного общества имени Линнея. Одна картина изображает маленький домик, в котором родился Линней, другая — мызу, где он отпраздновал свадьбу с Сарой-Лизой.

Линней любил художественные вещи из хрусталя, фарфора и серебра; они собраны здесь. Останавливает внимание дивный чайный сервиз, который по его заказу изготовили в Китае. Он просил украсить сервиз его любимым цветком — линнеей.

— Но цветок должен быть розовым, — сказал Линней, получив посылку, — а здесь он кирпичного цвета! Листья нарисованы неправильно: они остроконечные, а не круглые.

Китайцам пришлось дважды потрудиться, чтобы удовлетворить знаменитого ученого, тем более, что большая часть сервиза в первый раз разбилась при пересылке.

Серебряная ваза художественной работы — в нее он собирал дикую землянику, считая ее самой полезной ягодой: «Даже запах дикой земляники очищает кровь и проникает во все органы человека».

В первой комнате — шкаф с постельным и столовым бельем с инициалами C. L. Среди мебели — шкаф, стол и комод Сары-Лизы, кружева, которые она искусно плела. Вся мебель — художественные образцы XVIII века.

Здесь можно увидеть домашнюю утварь, кухонную мебель и посуду: «медные и чугунные котелки и горшки, оловянные тарелки, подставку для лучины, ножницы, при помощи которых удалялся нагар со свечи. Затем идут различные принадлежности для прядения, тканья, вязанья и вышивания. На шкафу стоит круглый высокий медный котел, в котором варились свечи…

В одной из внутренних комнат музея, в котором собрана разная мебель Линнея, находится коллекция его одежды, а также разные принадлежности его туалета, безделушки, принадлежавшие Линнею и его семье. Имеются здесь и шелковое желтое пальто, принадлежавшее жене Линнея, и подвенечное платье дочери его из цветной парчи, и даже подтяжки его, которые он носил во время жениховства…

В другом шкафу вы видите перчатки, веера, пряжки от ботинок Линнея, горную палку из испанского тростника, принадлежавшую Линнею; ножи (между прочим, бритва Линнея), ножницы, кольца, цепочки для часов, сургуч и печатки, медали, выбитые в память разных событий, огниво, аспидные дощечки, лупы, очки, и, наконец, дорожную аптечку Линнея с разными бутылочками и пузырьками. Весьма любопытны две круглые маленькие деревянные табакерки, подаренные Линнею королем Адольфом-Фридрихом и им самим выточенные, и также коробка для гребней, поднесенная Линнею Густавом III».

Все это приобреталось в течение долгого времени у наследников великого ученого и у других лиц, собрано и хранится с большим старанием и заботой. Музей дает яркую и полную картину быта шведского городского общества XVIII столетия.

Все здесь наполняет душу чувством благоговения и уважения… и в то же время ощущением какого-то недоумения, неполноты…

Где же рукописи, архивы, гербарии, коллекции? О, верно, они в Хаммарбю, ведь там второй музей — в отдельном домике, который Линней сам построил для редкостей и перед зданием которого в саду летом он читал лекции ученикам-иностранцам. В 1880 году шведское правительство купило имение для музея. Вот там, несомненно, библиотека Линнея и все прочее! В месте паломничества для ботаников всего света.

Грустно писать о том, что это достояние народа шведская корона не удержала в своей стране.

Вспомнить только, сколько монархов Европы звали Линнея к себе, чтобы в их венце сияла новая драгоценная жемчужина. И ученый всегда отказывался покинуть родину: он желал трудиться для нее. Для кого собирались сокровища естественной истории? Для матери Свеа — Швеции. Где и кому могут они принадлежать после его смерти? Конечно, сыну, а он сохранит их для шведов. Так предполагал Линней, но сын его умер сорока лет с небольшим, не обзаведясь еще семьей и наследниками.

Все богатства князя ботаников достались его вдове Саре-Лизе. Что было ей до того, что на руках у нее оказалось национальное достояние. Ее интересовало другое: кто даст наиболее высокую цену за наследство.

«Уж, верно, Упсальский университет не предложит той суммы, которую можно запросить с иностранцев», — размышляла расчетливая женщина.

Нашелся богатый англичанин, желающий приобрести наследство знаменитого Линнея. Дал вдове хорошую цену за гербарий в 19 000 листов — крупнейший в мире, библиотеку в 2500 томов вместе с коллекциями насекомых, камней, рыб, раковин, окаменелостей; он приобрел также неизданные рукописи и весь архив и увез в Англию, где они находятся по настоящее время. В Лондоне было основано в память великого ученого научное общество — «Линнеевское общество», и сокровища, увезенные из Швеции, стали его собственностью.

Рассказывают, что шведский король не знал о готовящейся сделке, потому она и была совершена; что он якобы, узнав о продаже, снарядил корабль в погоню за англичанином, но не догнал его. Судно благополучно достигло берегов Англии, где «таможня с почетом пропустила наследство Линнея без всякого досмотра». Так Швеция не сохранила своего национального достояния.

Есть ли в этом рассказе один чистейший вымысел или с долей правды — не важно. Скорее всего, королю было мало дела до всех этих коллекций и рукописей. Может быть, он сделал какой-то красивый жест, чтобы оправдать себя в глазах просвещенных людей, и прежде всего шведских патриотов. Но сама по себе легенда о корабле, что спешит вслед за увозимыми сокровищами, свидетельствует о конфузе, который испытывали шведы в связи с судьбой линнеевского наследства.

Осенью 1974 года шведские газеты печалились: «Музею Линнея нанесен огромный урон». Грабители похитили немало личных вещей Карла Линнея — две пары золотых часов, кольца, пряжки с бриллиантами, предметы старинной оловянной посуды. Если учесть, что многие из этих вещей не были сфотографированы, то потери просто невозместимы.

…Печаль потери тревожит богиню…

Больше двухсот пятидесяти лет истекло со дня рождения Линнея. Дальность времени и успехи науки, одержанные ею с тех пор, не умаляют его величия. Может быть, именно теперь, отдалившись на известное расстояние, правильнее оценивают его гений. Многое в трудах Линнея отпало, устарело… Многое искажено в последующие годы, но никто не может отнять главного: Линней — это эпоха в истории естествознания, проверенный им итог многовековых исканий в науке долиннеевского периода и фундамент для будущего прогресса.

Иногда имя Линнея связывают только с его известным положением о неизменности видов, об абсолютной целесообразности в строении растений и животных, с учением о постоянстве видов, забывая о прогрессивной стороне его трудов.

Да, безусловно Линней сын своего времени.

Но ведь он готовит почву для будущих исследований, облегчает их — это важно и славно! Его труды по систематике растений и животных, основанные на признаках сходства, помогли ученым задуматься над проблемой происхождения видов. Он первый помещает человека в системе животного мира. С него начиная, всюду широко изучаются флоры и фауны. С него берет начало фенология.

Линней дал классический образ ученого, жертвенное служение которого во имя науки вызывает глубокие симпатии. Жизненный путь его тернист и драматичен, но из всех испытаний он выходил окрепшим умственно и духовно. Все мелкое, оставляющее неприятный осадок, в чертах Линнея временем снимается. Остается главное: труд творческий, увлеченный до романтизма, беззаветный, и это роднит его с нами, советскими людьми, и советской наукой…

Все прогрессивное человечество высоко чтит имя великого шведского натуралиста, страстного борца за науку и укрепление международных научных связей. Вот почему двухсотпятидесятилетие со дня рождения Карла Линнея в 1957 году отмечалось по решению Всемирного Совета Мира.

Линней служил науке, и имя его бессмертно!

1707, 23 мая — родился в Росхульте.

1716–1721 — учился в низшей грамматической школе в Векшьё.

1724–1727 — учился в гимназии в Векшьё.

1727–1728 — учился в Лундском университете.

1726–1727 — рукопись «О началах ботаники» — первая ботаническая работа.

1728–1735 — учился в Упсальском университете.

1728 — рукопись «Каталог редких растений Скании и Смоландии».

1729 — рукопись о поле у растений.

1732 (с 12 мая по 10 сентября) — путешествие по Лапландии.

1733 — опубликована «Краткая лапландская флора».

1734 — посещение рудников в Фалуне и поездка по провинции Даларна.

1735, 18 февраля — помолвлен с Сарой-Лизой.

1735–1738 — жил за границей; период реформ.

1735, 24 июня — защита докторской диссертации.

1735 — опубликовано первое издание «Системы природы».

1736 — вышли в свет «Основы ботаники», начало переписки с виднейшими учеными в Европе, поездка в Лондон, вышла в свет «Ботаническая библиотека».

1737 — вышли в свет «Роды растений», «Клиффортовский сад», «Лапландская флора».

1738 — вышли в свет «Классы растений», поездка в Париж.

1738–1741 — врач в Стокгольме.

1738 — участвовал в организации научного общества в Стокгольме.

1739 — женился.

1740 — создание Королевской Академии наук, родился сын.

1741 — переезд в Упсалу, путешествовал по островам Готланд и Оланд.

1741, 25 октября — начало профессорской деятельности.

1742 — начало работы по восстановлению Ботанического сада при университете.

1743 — родилась старшая дочь, произнес речь «Об увеличении обитаемого пространства суши».

1744 — секретарь Королевского Упсальского научного общества.

1745 — опубликована «Шведская флора».

1746 — опубликована «Шведская фауна».

1747 — опубликована «Цейлонская флора», получил титул главного врача — архиатра, избран членом Берлинской Академии наук.

1748 — напечатан «Упсальский сад».

1749 — напечатано «Руководство по фармакогнозии», путешествовал по Скании.

1750 — избран в члены Тулузской Академии наук.

1750–1751 — длительно и тяжело болел.

1751 — опубликовал «Философию ботаники».

1752 — опубликовал «Путешествие в Сканию».

1753 — вышли в свет «Виды растений», возведен в дворянское достоинство, избран членом Королевского общества в Лондоне.

1754 — опубликовал опись королевского музея, избран почетным членом Петербургской Академии наук, избран членом Академии наук во Флоренции.

1755 — второе издание «Шведской флоры» с новой номенклатурой видов, получил медаль за работу «Рассуждение о возделывании полезных растений в горах Лапландии».

1756–1757 — готовил десятое издание «Системы природы».

1758 — опубликовал десятое издание «Системы природы», купил имение.

1759 — устроил сына демонстратором в университет.

1760 — получил премию в Петербурге за работу о поле у растений.

1762 — утвержден в дворянстве, избран членом Французской Академии наук.

1763 — сын получил звание профессора.

1774–1777 — большею частью болел.

1778, 10 января — умер.