— Прошу познакомиться, — сказал Главный. — Перед вами неандерталец — Шанидар Первый!.. Ученые обнаружили его полный скелет в одной из древнейших пещер, в горах Загроса в Иране. По названию пещеры «Шанидар» он и получил свое имя. А вам предстоит встретиться с ним при жизни. Вы когда-нибудь видели такой череп?

— А что особенного? — Каген пожал плечами. — Череп как череп… Только левый глаз чуть больше правого.

— Не глаз, а глазница! И не чуть, а почти вдвое больше — она была разрушена, левый глаз вырван. Посмотрите на лобную кость. С правой стороны она была проломлена!

— Таинственное убийство? — Нкале подалась вперед.

— Убийства не было! Увеличенная глазница имеет почти квадратную форму, но углы ее закруглены. Пролом в лобной кости сглажен — его затянула новая кость. Несомненно, человек умер не от этих ран, они зажили. А теперь обратите внимание на его оскал. Передние зубы как-то странно разведены в стороны и необычно стерты…

— Их ему чуть не вышибли! — сообразил я.

— Если бы!.. Специалисты, однако, считают, что его зубы могли так стереться и разойтись лишь при одном условии: если Шанидар что-то носил в них или помогал себе ими в какой-то работе… Это предположение подтверждается тем, что у найденного скелета не хватает кисти и предплечья правой руки.

Ну, — сказал Каген, — за пятьдесят тысяч лет и не то могло потеряться!

— Нет… Плечевая кость, лопатка и ключица левой верхней конечности опровергает это. Они лучше развиты, крупнее и крепче, чем такие же кости справа. Значит, почти всю свою жизнь этот человек пользовался, в основном, только левой рукой. Правой у него не было, это ясно! А теперь подумайте вот над чем. Охотничья орда не имела возможности охранять своих стариков и кормить калек. В то время человек, который не мог самостоятельно выследить и убить зверя, неминуемо должен был погибнуть. Совершенно так же, как погибает искалеченный или ослабевший от старости волк. А Шанидар выжил. Как? Почему? Невероятный, загадочный, необъяснимый случай!.. Может быть, разгадка в зубах?.. Не знаю!

— А если ему все-таки кто-нибудь помогал? — несмело предположила Нкале. — Может быть, у него была дочка, которая его жалела?

— Докажите это, и вы перевернете все наши представления о неандертальцах. Современная наука считает, что в ту эпоху люди еще не были способны на такие чувства. Угроза голодной смерти вынуждала их порой даже поедать своих стариков и больных…

— Бррр!.. — передернула плечами Нкале и решительно направилась к пневмокапсуле.

— Нет-нет!.. — Главный поспешно преградил ей дорогу. — Сначала я должен проверить вашу морально-психическую готовность к предстоящей встрече. Дело в том, что по сравнению с современными людьми неандертальцы имели еще недостаточное умственное развитие и не вполне сформировавшуюся нравственность. Я со всею серьезностью должен предостеречь вас от дурного влияния с их стороны… Вы понимаете? Старайтесь как можно больше общаться друг с другом…

— А песни и танцы у них уже были? — спросила Нкале.

— В зачатке, вероятно, да… — Главный вдруг с подозрением посмотрел на нее. — Уж не собираешься ли ты перенимать у них…

Мне стало не по себе. Сейчас он скажет, что наша морально-психическая подготовка не годится для встречи с неандертальцами! Но Академиков сориентировался еще скорее.

— Конечно же! — воскликнул он. — Чтобы убедиться, как далеко современный человек ушел от своих первобытных предков, наши гости должны видеть все!..

— Ты это хотела сказать? — Главный вроде бы сомневался.

— Это самое! — с готовностью подтвердила Нкале. — Мы же с другой планеты.

Пронесло!.. Главный перешел к пульту.

Прозрачный колпак пневмокапсулы откинулся кверху, как створка раковины. Переступив через низкий борт, мы заняли свои места в креслах. Никаких приборов, рычагов или кнопок внутри пневмокапсулы не было — все управление находилось на пульте Главного Диспетчера.

— Завершить облачение! — негромко сказал Главный.

Точно смоделированный по величине и форме моего черепа шлем легко опустился вместе с укрепленной под ним портретной маской. Тонкая, просвечивающая, как персиковая кожура, пленка коснулась моего лица, вплотную прильнув к нему незримыми датчиками. Я их даже не ощутил. Нкале и Каген тоже заканчивали облачение. Только профессор отстал от нас. Он забыл предварительно снять очки и теперь вытаскивал их из-под маски, чтобы водрузить сверху. Пока он занимался этим делом, мы успели немного погримасничать друг перед другом, восхищаясь тем, как точно маски копируют мимику наших лиц.

— Все! — совладев, наконец, с очками, объявил Академиков.

— Счастливого пути! — пожелал нам капитан Лендед.

— Старт!

Колпак опустился. Панель задвинулась. Свет потускнел и погас. Мы почувствовали, как пневмокапсула начала набирать скорость. Но определить, в какую сторону она двигалась, я не мог. Даже способность видеть в темноте не помогла мне ориентироваться в этом странном движении. Только стремительное пощелкивание бесчисленных контактов, напоминающее стрекот африканских цикад, заполняло слух. Внезапно все мое тело пронзило ощущение, похожее на то, какое бывает на языке, когда пьешь газировку. Через секунду оно прошло. Я понял, что в этот момент между живыми нервными клетками моего головного мозга и электронной схемой Системы замкнулись связи, превратившие нас в одно целое…

Я посмотрел на свое запястье. Светящийся циферблат таймера вращался с такой скоростью, что разглядеть его показания не было никакой возможности… «Не меньше тысячи оборотов в минуту!» — подумал я.

Машина Времени уносила нас в прошлое.

Наши стихи о том, что за человек — Чарли

Когда был Чарли обезьяной, Он обезьяной был престранной — Чего никто не мог — он мог! Он с палкой по лесу бродил, И «котелок его варил» — Дай бог!.. Извилины в его мозгу Свивались в дивную дугу От умственной работы. Кричала вся его родня: — Не лезь к огню! Не тронь огня! Погибнешь от него ты! Дым лез ему и в рот и в глаз. Не раз, а может, тыщу раз Упрямца обжигало… А все ж он совладал с огнем И вкусный суп сварил на нем Из чеснока и сала! Он мясо ел, ел дикий лук. Из гибкой ветки сделал лук, И из другой — стрелу… И глиной, рыжей, как закат, Он 30 000 лет назад Разрисовал скалу!.. Он честным был, и добрым был, И верил в справедливость… Но под влиянием внешних сил Все это исказилось.

1. В головном мозгу человека ученые насчитывают почти 17 миллиардов маленьких серых клеток. С их помощью человек воспринимает все, что делается вокруг, думает и запоминает.

В головном мозгу самой развитой человекообразной обезьяны таких клеток приблизительно 5 миллиардов.

Значит ли это, что человек всего только в три с половиной раза умнее гориллы или шимпанзе? Нет, не значит!.. Потому что дело не только в числе серых клеток, но и в количестве тех связей, которые могут между ними возникнуть. Там, где появляются такие связи, происходит передача сигналов, совершается обмен сведениями между клетками и возникает мысль.

Чтобы это понять, построим модель. Нарисуем 5 точек. Допустим, что это — обезьяний мозг и каждая точка соответствует одному миллиарду клеток. Соединим каждую с каждой. Сколько получится связей? Легко убедиться — десять.

Теперь перейдем к человеку и построим модель на 17 точек. Сколько линий можно провести между ними? — 138!…

Учтите, в этих моделях мы вместо каждого миллиарда точек рисовали только одну. И попробуйте теперь прикинуть — во сколько раз человек должен быть умнее шимпанзе или гориллы, если он правильно использует свои серые клетки.

2. Находчивая человекообразная обезьяна может при случае пустить в дело подобранный на земле камень или древесный сук. На этом ее таланты кончаются. Заострить камень или обтесать сук обезьяна не может. Для такого замысла у нее не хватает связей между серыми клетками. Да и лапа обезьяны не справилась бы с такой работой.

Другое дело человек — существо, которое могло уже сознательно обколоть камень, чтобы его острием выковыривать съедобные коренья, проламывать черепа своим противникам, обрубать ветви. Вот чем человек Чарли отличался от обезьяны. Ведь он самостоятельно изготовлял полезные для себя орудия — значит, трудился! А способность «обезьяничать» — ИНСТИНКТ ПОДРАЖАНИЯ — достигал у него просто невероятного совершенства. Всякий полезный опыт одного Чарли немедленно перенимали все другие. Так они учились друг у друга и учили своих детей. Их знания, умения и опыт непрерывно росли. А потому нарастала и потребность в обмене различными сведениями — ИНФОРМАЦИЕЙ. И у человеческого существа начала развиваться речь — Чарли заговорил. Вывод: ТРУД СОЗДАЛ ЧЕЛОВЕКА.

3. Михаил Михайлович Герасимов был профессором Московского Государственного Университета. Он был антрополог и скульптор. Накладывая пластилин на лицевые кости окаменевших черепов первобытных людей, он создавал их портреты… Но было ли сходство?..

Однажды милиция доставила Герасимову череп какого-то утопленника, на котором не было уже ни кожи, ни мяса. Наложив на него пластилин, Герасимов сделал скульптурный портрет. Его сфотографировали. Снимок оказался совершенно похожим на фотографию одного человека, который исчез более года назад и которого разыскивала милиция!.. Так, благодаря ученому, было раскрыто преступление. И никто больше не сомневался в сходстве настоящих первобытных людей с теми скульптурами, которые лепил Герасимов…

4. Развитию Чарли очень помогало то, что, в отличие от обезьяны, он хотел мяса. А мясо, как вы понимаете, само в руки не шло. Его приходилось добывать силой, хитростью. Обезьяна, например, при виде пещерного медведя улепетывала со всех ног. А Чарли, хоть и боялся, но все равно не мог допустить, чтобы все это великолепное мясо гуляло зря на своих четырех ногах, в то время, как он, бедняга, его подруга и их детеныши хотят есть. Приходилось «шевелить мозгами», придумывать, как этого медведя взять, вступать в борьбу.

5. Постоянная работа развивала в неуклюжей руке первобытного человеческого существа гибкость, силу и чувствительность пальцев. И тут, обратите внимание, отсутствие когтей оказалось очень полезным. Ведь когти мешали бы и работе, и развитию осязания. А ногти обламывались и не мешали.

6. Первые, кое-как обколотые камни, которыми Чарли разбивал щиты черепах и кости животных, ученые называют ударниками. Минули сотни тысяч лет, прежде чем он перешел к рубилам — камням с неровными, но уже специально заостренными краями. Постепенно он научился отщеплять от камня тонкие, острые, как лезвие бритвы, пластинки, шлифовать камень, пилить его и просверливать в нем отверстия. Все это были величайшие открытия и достижения. Так, одно за другим, появлялись новые каменные орудия: скребки для обработки шкур, ножи, наконечники для копий и стрел, резцы и, наконец, насаженный на рукоятку каменный топор… От ударника до топора прошло около миллиона лет!

А вот деревянные орудия первобытных людей до нас не дошли. Дерево не камень — оно давно сгнило.

7. АНТРОПОС по-гречески — человек. ЭТНОС — племя, народ. АРХАИКА — старина, древность. ЛОГОС — наука.

Завеса тайны скрывает древнюю историю человечества. Чтобы поднять эту завесу, ученые трех профессий помогают друг другу. АНТРОПОЛОГИ исследуют окаменевшие кости древних людей. ЭТНОГРАФЫ изучают хозяйство, быт, обычаи и обряды тех народов, у которых и сейчас еще сохранились почти что первобытные условия жизни… АРХЕОЛОГИ — ведут раскопки… Раскопаны стоянки первобытного человека… Раскопаны города, в существование которых никто не верил… Прочтены загадочные иероглифы на каменных плитах и клинописные знаки на глиняных плашках, обнаружены удивительные произведения зодчества, живописи и скульптуры… Вот почему наш век называют иногда веком Великих Археологических Открытий. А Ленкин дед так прямо и говорит, что, по его мнению, археология — это настоящая Машина Времени.

8. Одним из первых человеческих существ на нашей планете считается тот, кости которого были найдены в Африке, в диком, совершенно безводном ущелье Олдовай, неподалеку от горы Килиманджаро. Двое английских ученых — Луис Лики и его жена Мери — раскопали там не только кое-какие кости этого существа, но и самые первые сработанные им каменные орудия. И еще там нашли несметное количество осколков от панцирей пресноводных черепах. Что это означает? А то, что больше миллиона лет назад на месте Олдовайского ущелья были озера и болота. Человеческое существо, которое скиталось по их берегам, ловило черепах, дробило панцири камнем, съедало мясо… Вот Лики и назвали этого Чарли — Гомо габилис, что значит — Человек умелый. Росту в нем было чуть больше метра. По своему внешнему виду он мало чем отличался от обезьяны. Зато мозг его весил уже вдвое больше, чем обезьяний — целых 700 граммов!

9. В 1894 году голландский ученый Эжен Дюбуа, производивший раскопки «в обезьяньем царстве» на острове Ява, наткнулся на удивительную находку. Это лишний раз доказывает — если хочешь что-то найти, надо знать, где искать. Так вот, Дюбуа нашел неизвестный еще науке почти что обезьяний череп и рядом почти что человеческое бедро! Дорисовали недостающие части скелета и получился «обезьяночеловек» — питекантроп. Рост — 170 сантиметров, вес мозга — 900 граммов…

Жил он примерно на миллион лет позже, чем тот, который получил кличку Гомо габилис.

ПРИМЕЧАНИЕ. Питек — обезьяна.

Миф о Прометее

Разные захватывающие истории про дела богов, которых придумывал, Чарли, называются мифами.

Древние греки считали, что их боги живут на вершине горы Олимп. Там поначалу среди этих богов происходила свара за власть. Коварные интриги, подлое вероломство, чудовищные побоища — все было.

Ну, в конце концов, победу одержал Зевс-Громовержец, которому помог его дальний родственник — молодой титан Прометей. Так Зевс стал главным над всеми другими богами. Свой авторитет он поддерживал с помощью молний, которые ему наготовил его сын Гефест — друг Прометея и кузнец по профессии.

Теперь, когда на Олимпе воцарился мир, боги могли уделить внимание другим делам. Зевс вызвал Прометея и поручил ему и его брату Епиметею распределить между всеми живыми существами на Земле различные способности и полезные для жизни свойства. К несчастью, Прометей недосмотрел, а Епиметей просчитался и, когда очередь дошла до людей, выяснилось, что на их долю ничего не осталось.

Ни когтей, ни клыков, ни крыльев, ни копыт, ни теплой шкуры… — все роздано!

Голые, босые и беззащитные стояли перед Прометеем люди, и ему было ясно — если их отпустить без ничего, они погибнут. И Прометей решил их спасти.

Он отправился на Олимп и утащил оттуда божественный огонь для людей.

Заодно он по-быстрому научил - их разным ремеслам, строительству кораблей, земледелию   

арифметике и письму.

Прометей торопился выполнить все, что задумал — он знал, что Зевс этого так не оставит.

И правда, едва Зевс узнал, что Прометей поделился божественным огнем с жалким, смертным человечишкой, ярость его не имела границ. Он немедленно приказал своим верным слугам — Силе и Власти — схватить Прометея и навечно приковать цепями к скалам Кавказских гор в самом безлюдном месте на берегу Черного моря.

И еще он велел вбить в грудь Прометея железный шкворень. И кто, по-вашему, должен был это сделать? Друг Прометея — Гефест!.. И Гефест сделал… Ну да, он не посмел ради дружбы с Прометеем пойти наперекор воле Зевса. Он лучше пошел наперекор своей совести!.. Так в мифах о богах отражались те отношения, которые были среди людей — ведь многие в то время пресмыкались перед теми, кто имел власть и силу.

Умереть Прометей не мог. Он сам происходил от богов и обладал бессмертием. Но легче ему от этого не было. Тем более, что Зевс наслал на него орла, который каждый день летал к скале и с утра до ночи рвал когтями и клювом печень прикованного титана.

Зевс надеялся, что Прометей не выдержит мук и начнет молить о пощаде.

Нет!.. Прометей не склонил головы, не признал себя виновным. И запретил другим богам просить за него. Истерзанный, весь в крови, гордый титан велел передать Зевсу, что готов терпеть эту вечную муку, но никогда не пойдет в холуи к Громовержцу!..

Великий ученый-революционер Карл Маркс считал миф о Прометее самым прекрасным из всех мифов, а Прометея самым замечательным из всех героев. Потому что в этом мифе люди воплотили свою любовь к свободе и справедливости.

Шесть столетий мучился Прометей в своих цепях, пока не пришел к нему великий древнегреческий герой — Геракл.

Геракл убил орла, вытащил из груди Прометея железный шкворень и освободил титана.

Но даже он не мог отменить приговор Зевса. И потому на одном пальце у Прометея осталось кольцо от цепи с прикованным к нему обломком скалы…

В память об этом и возник якобы обычай носить кольцо с камнем в оправе…

11. Ленкин дед, Александр Петрович, носит на пальце черное железное кольцо с зеленым камнем. Он говорит: «Это в память о Прометее!..»

— Оно пожирает Ал-лерсканда Пп-перло-вича! — заплетающимся языком пролепетал Каген.

— Как, как ты меня назвал?.. — знакомый насмешливый голос прозвучал у меня над ухом… — Кто это меня пожирает?

Наш ученый друг стоял позади нас, спокойно протирая очки.

Не в силах произнести ни слова, я мотнул головой в ту сторону, где только что плескалось озеро. Ни озера, ни того… странного!..

Далеко внизу простиралась заросшая густым лесом, горная долина. Под нашими ногами был крутой каменистый склон, поросший цветущими кустами шиповника. С одной стороны склон отвесно обрывался в долину, с другой переходил в хаос громоздящихся друг над другом великанских утесов. Над отдаленной снеговой вершиной в прозрачном утреннем небе кружил орел…

— Ну вот, мы почти на месте… — как ни в чем не бывало сказал Александр Петрович. Он небрежно бросил взгляд на свой таймер, — 50 тысяч лет до нашей эры, прошу проверить! Остается найти пещеру, в которой живет Шанидар… Пошли!.. — Академиков решительно двинулся вдоль склона к темнеющему впереди входу в ущелье.

Происшествию с очками он, очевидно, не придавал никакого значения. Или, наоборот, придавал! Но хотел отвлечь от него наше внимание, чтобы не давать объяснений… Только он недооценил Кагена!

Едва мы сделали несколько шагов вслед за Александром Петровичем, Каген заставил нас немного отстать.

— Слушайте, — страшным шепотом сказал он, — я все понял. Система что-то напутала в начале программы. Это был сам Александр Петрович, только превратившийся в своего первобытного предка!

— Вот еще! — возмутилась Нкале. — Почему это именно он превратился в своего предка, а мы нет?

— Не догадываешься? — Каген снисходительно усмехнулся. — Он кто? Он — обыкновенный земной человек! А мы — пришельцы с другой планеты. О наших предках Система ничего не знает!..

Каген был так доволен своей догадливостью, что чуть было не перешагнул через край обрыва.

Поразительное открытие Кагена совершенно ошеломило меня. «Что будет, если искажение коснулось не только начала программы? В каком еще виде появится перед нами профессор?» — думал я, с опаской наблюдая за Александром Петровичем. Он шагал впереди меня, выбирая путь среди скал. За моей спиной слышались возбужденные голоса Нкале и Кагена. Занятый своими мыслями, я не прислушивался к тому, о чем они говорили.

Склон розовел цветущими кустами шиповника. Зеленовато-бурые ящерицы сновали в редкой траве между камней и блаженно грелись на солнышке, щуря круглые птичьи глазки. В голубом небе проплывали пушистые белые облака… Если бы я не знал, что Машина отнесла нас на целых 50 тысяч лет назад, в далекое прошлое этой планеты, я бы сказал, что ландшафт не представлял собою ничего особенного. А между тем чего-то мне не хватало. Но чего?.. И вдруг до меня дошло!

— Почему ты остановился, Тькави? — удивленно спросила Нкале, поравнявшись со мной. — Что-нибудь потерял?

— Так, — ответил я, — пустяки… Ты не знаешь, где наши тени?

— Дома!.. — небрежно сказал Каген, подходя к нам. — Хочешь опыт?

Не дожидаясь ответа, он шагнул вперед к маленькой хохлатой птичке, которая чирикала среди камней, доверчиво поглядывая в нашу сторону. Птичка и не думала улетать — она не боялась.

Внезапно Каген занес ногу и наступил на пичугу…

Бац!.. От моего толчка Каген отлетел в сторону и, не удержавшись на ногах, нырнул головой в пышно разросшийся куст шиповника.

— Настоящий булыжник! Пень!.. — кричал он мне оттуда. — Темный неандерталец! Я имею в виду тебя…

Хохлатая пичуга как ни в чем не бывало беззаботно подпрыгивала на своих тонких ножках, чирикая во все горло.

Еще ничего толком не понимая, но уже догадываясь кое о чем, я провел рукой поперек куста. Рука почувствовала прикосновение ветвей, но они не задержали ее. То ли она прошла сквозь ветви, то ли они сквозь нее — решить было невозможно. Во всяком случае, глядя на землю, я видел тень куста, через который проносил руку, и не видел тени своей руки.

— Мы ничего не можем изменить в этом мире, — сказала Нкале. — Даже сорвать цветок…

— Ни-че-го! — делая вид, что боится подойти ко мне, подтвердил Каген. — Мы видим и чувствуем все, а нас ни увидеть, ни почувствовать никто не может. Это потому, что Система действует в обход Постулата Причинности! Понял?

Академиков издали махал нам рукой. Он успел довольно сильно опередить нас и теперь стоял на выступе скалы перед входом в ущелье. Мы поспешили присоединиться к нему. Дальше дороги не было. Скалистый выступ, словно балкон, нависал над бездной. Метров на триста ниже нас, в темной глубине пропасти, грохотал и пенился бурный горный поток. Уходящие круто вверх, обнаженные скалы громоздились над нами.

— В этих местах часто бывают землетрясения, — пояснил Александр Петрович.

Он указал на противоположную сторону пропасти, где несколько вывернутых с корнями и уже засыхающих сосен свисали над бездной. То здесь, то там из-под навала камней виднелись ободранные ветви и корни. Две половины расщепленного во всю длину дерева медленно раскачивались на ветру, образовав треугольную арку над разделившей их трещиной в скале.

— Спустимся вниз на крыльях, — предложил Каген. — А там…

Он осекся, не окончив фразы.

Надрывный раздирающий уши звук внезапно потряс окрестности, отразился в ущельях и поплыл над горами перекатами постепенно стихающего многоголосого эха. Горы выли, всхлипывали и хохотали. Ни источника звука, ни места его возникновения мы не могли определить.

— Если бы не эхо, — начал я, когда звук утих, — мы бы…

Александр Петрович приложил палец к губам. Я замолчал.

Сгрудившись на своем балконе, мы затаив дыхание ждали повторения странного звука. Но ничего, кроме грохочущего в глубине потока, не нарушало воцарившейся опять тишины.

Академиков перевел взгляд на противоположную сторону пропасти. Там, метров на сто выше нас, вздымался замшелый, похожий на крепостную башню, утес.

— Пожалуй, — нерешительно сказал Александр Петрович, — оттуда мы могли бы кое-что рассмотреть…

— Намек понят! — немедленно отозвался Каген.

Мы с ним подхватили Академикова под мышки и вслед за Нкале взмыли над пропастью. В тот же миг загадочный леденящий душу звук снова огласил горы. Дикое злобное торжество, безысходное отчаяние и яростная угроза сливались в нем.

Опустившись на вершину утеса, мы сразу же увидели то, что прежде было скрыто от нас. За поворотом ущелье раздваивалось. От него ответвлялась длинная зияющая промоина. Ее дальний конец упирался в нависающую над бездной скалу, через край которой шумно обрушивался водопад. Бурный поток в глубине пропасти как раз и был его продолжением…

В самом верху, там, где над отвесными стенами промоины нависали уступы горных круч, происходило какое-то движение. Сперва нам показалось, что это камни катятся с высоты, перелетая через попадающиеся на их пути расселины. Но это были не камни. Это были живые существа. Они стремительно неслись вниз, неуклонно приближаясь к роковому обрыву… Вот они исчезли за нагромождением скал, вот вновь появились и вдруг замерли на крутизне, метрах в двадцати от края промоины. На фоне голубого неба четко вырисовывались их тонконогие, покрытые глянцевой черновато-коричневой шерстью тела и гордо вскинутые удлиненные морды с круто загнутыми назад огромными рубчатыми рогами…

— Горные козлы! — восхищенно воскликнул профессор. — Киики!..

Он хотел еще что-то сказать, но тут еще более страшный вой в третий раз полоснул нас по нервам, и мы увидели, как из-за скал выскочили преследователи кииков. Их было человек десять. Мощные черноволосые тела охотников были едва прикрыты звериными шкурами. Босые ноги словно не чувствовали острых камней… Исступленно крича и воя, размахивая дубинами и швыряя камни, они ринулись на животных. Так вот что означал этот охотничий клич?..

Киики попали в ловушку. Путь назад и в стороны им был отрезан. Впереди зияла промоина. Охваченные паникой животные, метнулись к ней… Миг — и вот уже великолепный, рекордный прыжок перенес их вожака над бездной. Следом за ним бросились остальные. Казалось, невидимые крылья переносили их через пропасть.

Один… Другой… Третий… Пятерка кииков благополучно перемахнула промоину. Но для шестого и седьмого этот прыжок был последним. Очевидно, это были совсем еще молодые, не успевшие окрепнуть самки. Не достигнув противоположного края, они рухнули вниз.

Три маленьких козленка с жалобным блеянием бегали над обрывом, боязливо заглядывая в глубину и тычась мордочками друг в друга. На головы двоих обрушились дубины охотников. Самого маленького один из неандертальцев схватил за ножки и живого перебросил через плечо…

Охотничий клич прозвучал в четвертый раз. Теперь он донесся снизу, со дна промоины. Там, на берегу потока, затаившаяся в ожидании добычи группа охотников добивала сорвавшихся в ущелье животных.

— Вот и все!.. — задумчиво произнес Александр Петрович. — Мы никогда не узнаем, сколько бессонных дней и ночей им пришлось неотступно преследовать это стадо, чтобы загнать его сюда, в эту естественную западню. Но результат налицо. Они заранее все рассчитали и привели свой план в исполнение. Это свидетельствует об уме неандертальских охотников, их выдержке, ловкости и великолепном знании своих гор.

— Они всегда так охотятся? — спросил Каген.

— Ну, нет!.. Пещерного медведя, например, не заставишь прыгать через ущелье. Да он и не подумает бежать, а сам перейдет в наступление. Поэтому его подстерегают в подходящем месте, скажем, над выходом из пещеры и обрушивают сверху тяжелые глыбы… А в долинах, где водятся носороги и мамонты, применяется хитрость. Там охотники вырывают глубокие ямы и маскируют их тонким настилом из ветвей и травы. Провалившись в такую яму, животное напарывается брюхом на вкопанный в дно ямы острый кол.

Александр Петрович посмотрел на Нкале.

— Да, — сказал он, — жестокий способ. Но до изобретения лука и стрел еще тысячи лет. Вот им и приходится рассчитывать, в основном, на свою хитрость… Без этого — голодная смерть.

— Все равно, — покачала головой Нкале, — хватит охоты. Лучше прямо отправимся к пещере. Слетим вниз и пойдем…

— Сделаем проще. На каждом из наших шлемов имеется локализатор — уточнитель места и времени. Нужно только один раз нажать кнопку, которая находится справа… Система сразу переключит нас к пещере Шанидара.

— Отлично! — воскликнул я. — А почему мы сразу, еще на склоне, не воспользовались локализатором?

— Чтобы лучше освоиться с обстановкой и особенностями Системы… Эй, остановись!.. Подожди!..

Его возглас относился к Кагену, который уже давил кнопку на своем шлеме. Но Академиков опоздал. Место, где только что стоял Каген, опустело на наших глазах…

— Шанидар! — прошептала Нкале, но тут же спохватилась. — А чего таиться? — Она смело шагнула в полосу света и задорно крикнула: — Привет неандертальцам! Вы нас видите?

Нет, конечно, они нас не видели, даже не повернулись.

— Несомненно, у них хорошо заживали раны, — разглядывая Шанидара, сказал Александр Петрович. — Но как этот человек сумел сохранить свою жизнь уже после того, как вылечился от ран? Как добывает пищу?..

Шанидар вытряхнул в ковшик последние капли жира и с силой отшвырнул кость. Нкале инстинктивно шарахнулась в сторону, но натолкнулась на меня. Просвистев сквозь Нкале, кость глухо шлепнулась на площадку.

— Это! — коротко сказал Шанидар, протянув руку к ковшику.

Оказывается Система позволяла понимать незнакомый язык без всякого перевода!.. И когда Шанидар заговорил, мы увидели его необычно стертые и разведенные в стороны передние зубы.

Поставив черепок на землю, Шанидар обхватил его пальцами ног. Затем взял несколько заранее приготовленных зеленых листьев, сунул в рот и, хорошо разжевав, сплюнул в сосуд. Перемешав пальцами жвачку с костным жиром, он поднял голову и снова сказал: «Это!..» Его взгляд указывал на больную руку мальчика.

Мальчик протянул руку. Шанидар осторожно наложил на ожог толстый слой своего целебного снадобья, прикрыл сверху свежим листом и ласково заурчал.

— Что он сказал? — не поняли мы.

— Очень многое, — ответил профессор. — У них еще совсем мало слов. Судя по интонации, это урчание должно означать сочувствие, уверенность, что все сделано правильно и рука скоро заживет, похвалу мальчику за его выдержку… Этот способ выражения мыслей ученые называют ЗВУКОВЫМ языком. Постепенно из звукового языка развился ЧЛЕНОРАЗДЕЛЬНЫЙ, в котором звуки образуют слова, а каждое слово имеет свой, совершенно точный и определенный смысл… Как только Каген попадет ко мне в руки, я продемонстрирую вам прекрасный образец современного членораздельного языка. Заранее прошу прощения, Нкале.

Боль в руке мальчика, очевидно, стихла. Глаза его начали слипаться, голова клонилась на грудь.

— Спать, — сказал Шанидар.

— Спать, — повторил за ним мальчик, вставая. — Спать…

— Хороший, послушный мальчик, — с одобрением сказал Александр Петрович. — Не то, что Каген! Уверен, это разумное, но совершенно недисциплинированное существо с вашей планеты нажало кнопку не один раз, а два или три. Уж я этого так не оставлю. Не возьму его в следующее путешествие, вот что!

И тут появился Каген. С виноватым видом он вынырнул из глубины пещеры и остановился по ту сторону костра.

— Я больше не буду! — взмолился он. — Я нажал кнопку только один раз, как вы сказали. Ей богу, правда!

От радости, что Каген так легко нашелся, Александр Петрович сразу забыл свое намерение продемонстрировать нам прекрасный образец современного членораздельного языка.

— Что ты там делал? — только и мог он спросить.

— Изучал, как они спят. Знаете, что я выяснил? Они ложатся, чуть наступают сумерки. А Шанидар охраняет огонь. Охотники еще не вернулись. В пещере одни дети и женщины. От голода у них бурчит в животах, они рычат и вздрагивают во сне. Хотите взглянуть?

Каген уже не каялся. Он приглашал так, словно успел стать хозяином этого обиталища.

— Первым делом мы должны выяснить все, что касается Шанидара. Посидим с ним, — отклонил приглашение Академиков.

— Зачем? — Каген пожал плечами.— Мы для него невидимки и неслышимки. Пресс-конференция не предвидится.

— Предвидится! — возразил ученый и шагнул под скалистый свод.

Рассевшись вокруг костра, мы уставились на однорукого неандертальца. Он неподвижно сидел на корточках, прислонясь спиною к стене. Кончики заостренных ушей чутко вздрагивали. Единственный глаз с покрасневшими от дыма веками тревожно всматривался в ночную темь. Ветер усиливался. Тяжелые черные тучи месились в небе.

Внезапно губы неандертальца дрогнули, мышцы на шее напряглись, и мы услышали тихий протяжный стон, постепенно переходящий в хриплое подвывание, почти неотличимое от шума деревьев и свиста ветра. Нкале насторожилась. Сперва она только прислушивалась. соображая что-то, а затем вдруг сама начала подвывать.

— Инстинкт подражания, — подмигнул мне Каген. — Он подражает ветру, она ему, мы ей… Подхватим?

Гневный взгляд Академикова пресек нашу затею. Подняв руку к шлему, Александр Петрович слегка коснулся кнопки, расположенной над левым виском. Из лобовой поверхности шлема выдвинулись два гибких усика-стебелька с мохнатыми утолщениями на концах и сами собой повернулись в сторону Шанидара. Не понимая еще что к чему, мы тоже потянулись к кнопкам. Александр Петрович сказал:

— Эти усики — биоантенны. Они воспринимают мысли и чувства человека, на которого обращены.

Каким-то странным путем, минуя зрение, слух и все другие обычные органы восприятия, мысли и чувства неандертальца вдруг подключились к моему сознанию, заполняя его удивительным ощущением неразделимой связи этого первобытного человека со всем, что его окружало: землей и небом, лесами на склонах гор и бурлящей среди камней рекой, огнем, людьми, птицами и зверьем. Все это было одно с ним и было внутри него, и через биоантенны передавалось мне, воздействуя на какие-то неведомые, вероятно, давно заглохшие нервные центры, которые вдруг проснулись и открыли мне поразительный мир Шанидара — смертельно опасный и в то же время по-своему добрый… Сложная смесь запахов, оглушавшая мое обоняние, теперь разделилась, как цвета в радуге. Каждый запах приобрел свое собственное значение, и его нельзя уже было спутать ни с каким другим. Я ощущал запах обгорелой кости, выброшенной Шанидаром наружу, и запах деревьев и трав, и запах неостывших еще от дневного жара камней, и запах ветра, насыщенный почти что зримыми образами всего, чего этот ветер коснулся на своем пути, и запах каждого человеческого существа в глубине пещеры… Вместе с Шанидаром я слышал дыхание этих людей и ровный шум леса снаружи, со всеми его таящимися, спящими и бодрствующими обитателями; и в моем, словно обновленном, сознании, подобно реке, текла непрерывная вереница зрительных образов, каких-то полу видений… Весь этот удивительный, недоступный мне прежде мир, был в нем — загадочном первобытном человеке, обитавшем в горах Загроса за пятьдесят тысячелетий до того, как ракетный катер «Луча» высадил нас на Землю!.. Я зажмурил глаза.

Страшный голод терзал Шанидара. Мысли его упорно вертелись вокруг кости, которую он употребил на лечение обожженной руки мальчика. Это была отличная мозговая кость, крупная, совсем мало обглоданная, наполненная замечательно вкусным жиром. Он завернул ее в листья и закопал в укромном месте еще тогда, когда охотники в последний раз приносили добычу. Он хотел достать ее этой ночью, когда все заснут и никто не увидит, что у него есть такая хорошая, почти совсем целая кость, и не сможет ее отнять. Потому что все живое, чтобы жить, нуждается в пище… Но теперь этой кости больше не было. Мальчик, мать которого не вернулась из леса, который чаще других приходил к нему и помогал заботиться об огне, и, непонятно почему, приносил ему иногда ягоды и коренья, перевернул на свою руку череп, в котором сердилась вода. Они вместе раскаляли в костре камни и опускали их в эту воду, чтобы разозлить ее, потому что когда она злилась, она могла размягчать жесткую древесную кору и волокнистые коренья, и тогда человек мог это есть. И мальчик ничего не знал про кость, пока не перевернул на свою руку череп, из которого выскочила очень злая, рассерженная покрасневшими от жара камнями вода и искусала ему руку так, что на ней поднялись мягкие спелые пузыри и кожа слезала клочьями… И тогда Шанидар откопал кость, чтобы помочь мальчику.

Теперь он жалел об этом. Вкусный запах раздразнил его голодные внутренности, они рычали у него в животе и набрасывались друг на друга… Шанидар уже не думал о мальчике. Запах выброшенной наружу кости настойчиво звал его.

Четкость моего восприятия вдруг нарушилась. Мысли Шанидара отпустили мое сознание. Я открыл глаза. Шанидар был уже у выхода на площадку. Вернулся он с костью в руке. Мысли его снова слились с моими. Они были все теми же — голод и кость… Кость… Он осматривал ее со всех сторон, обнюхивал, скреб зубами, пытался высосать хоть какие-нибудь остатки мозга. Ничего в ней не было. Сглотнув слюну, человек принялся ворошить костью в костре…

Чтобы огонь не умер, он тоже должен был есть. На воле он сам добывал себе пищу — сухие листья, стволы и ветви деревьев. Но этот огонь, неизвестно когда и кем заточенный в пещеру, следовало кормить из рук… Шанидар подложил в костер сучьев. Затем достал из расщелины в скале прямую тонкую жердь и поднес ее конец к пламени. Движения его были медленны, осторожны. Чтобы конец копья стал твердым и хорошо сохранял остроту, его следовало обжечь на костре. Для этого надо было знать повадки огня, знать, над каким огнем и как долго поворачивать жердь, чтобы ее заостренный конец не сгорел, а только потемнел и приобрел твердость… Копья, которые он делал, хорошо служили охотникам его рода, которые добывали пищу и вступали в бой с чужими людьми, приходившими иногда неизвестно откуда с намерением захватить их места охоты, изгнать всех живущих в этой пещере и самим поселиться в ней.

И если бы Шанидар был, как все другие мужчины его рода, у которых все глаза и все руки (неандерталец не умел считать еще даже до двух), он бы сам стал великим охотником… Но он не мог стать охотником!..

В золотистой пляске огня вдруг появилась усатая голова гигантской кошки с жаркой, как пламя, пастью. Два изогнутых огромных клыка, направленных косо вниз, торчали из верхней челюсти зверя, словно два занесенных для убийства кинжала. Прижав короткие уши, кошка изготовилась для прыжка и, хотя я понимал, что это только видение Шанидара, все мое тело напряглось от страха и ожидания, а лицо и спина покрылись противным холодным потом.

Не знаю, почему саблезубый тигр не убил тогда Шанидара, а только искалечил его. Может быть, он убил и унес кого-то другого. Наверно, и сам Шанидар не знал этого. Но он хорошо помнил лицо молодой косматоволосой женщины, которая склонялась над ним, зализывала его раны и прикладывала к ним жвачку из целебных трав. Эта женщина не покинула его тогда, а выходила и выкормила, потому что была его матерью и не имела в то время других детей. И она повсюду таскала его с собой, потому что он был маленький, живой и теплый и никак не хотел умирать. И она кормила его своим молоком гораздо дольше, чем все другие матери кормили своих детенышей. В этом, наверно, все дело!.. Только когда у нее появился другой детеныш, она перестала замечать Шанидара… И хотя он был уже достаточно большим и сильным, чтобы самому добывать съедобные плоды и коренья, ему редко удавалось съесть то, что он находил. Другие дети тут же набрасывались на него и отнимали добычу. Они подкрадывались с той стороны, с которой у него не было глаза, и ловко выхватывали из его руки пищу, прежде чем он успевал вцепиться в нее зубами.

— Получается, будто он специально отвечает на наши вопросы! — с удивлением сказал Каген.

— Он думает только о том, что касается его жизни, — возразил Александр Петрович. — У него великолепная память и обостренная наблюдательность. Количество мыслей, правда, невелико. Зато каждую свою мысль он обдумывает очень тщательно, долго и по многу раз… Надеюсь, сейчас мы узнаем, почему у него изменились зубы!..

Но именно этого нам узнать не пришлось. Снаружи донесся мощный шум ливня. Ночная тьма перед входом озарилась гигантской молнией, и каменный свод над нами, потрясенный чудовищным громовым раскатом, заходил ходуном. Охваченный первобытным страхом, Шанидар метнулся в пещеру — туда, где находились другие люди…

Так началась гроза. Потоки ливня кружили сорванную вихрем листву. По площадке перекатывались огромные, похожие на всклокоченных мокрых чудовищ, обломанные ветви деревьев. Порывы ураганного ветра, врываясь в пролом, заливали костер каскадами ледяных брызг… И Шанидар вернулся. Ответственность за огонь заставила его преодолеть страх. А может быть, и не только это. Может быть, он относился к огню, как мать к своему детенышу, и просто не мог оставить его в беде… Вобрав голову в плечи, он приблизился к шипящим остаткам костра, схватил последний, еще не погасший сук и побежал назад. Мы последовали за ним…

В пещере было темно. Перепуганные женщины и дети жались друг к другу в самом дальнем углу своего подземного обиталища. С высоты неровного закопченного вековым дымом свода пещеры свисали тяжелые конусы сталактитов — каменных сосулек, образовавшихся в тех местах, где сотни, а может быть, и тысячи лет просачивалась насыщенная известковыми солями вода…

— Что ты здесь видишь, Тькави? — спросил Академиков, которого я вел за руку.

— Женщины и дети сбились в углу. На полу — сухая трава и звериные шкуры, на которых спали… Много костей… И… плохо пахнет.

— Запахи я различаю сам, Тькави… А какую ты видишь утварь?

— Ее немного… Ковшики из черепов. Камни, которыми греют воду. Рубила, скребки…

Шанидар между тем раздувал пламя под сухими ветками, сложенными посреди пещеры. Я выпустил руку ученого. И тут вдруг, когда казалось, что все уже успокаивается, плавный толчок всколыхнул гору. Пол пещеры приподнялся, качнулся и начал уходить из-под ног. Сверху посыпался песок, полетели камни. Вопли ужаса огласили пещеру. Сбивая друг друга, люди кинулись к выходу.

— Землетрясение! — петушиным голосом крикнул Каген. Схватив Нкале за руку, он ринулся в давку. Я — за ними…

— Назад!.. Мы под защитой Системы! — рявкнул Академиков, перекрывая вопли и грохот. — Назад!..

Пыль забивала глотку. Своды тряслись. Огромный сталактит пронесся рядом со мной и, как не взорвавшаяся авиабомба, вонзился острым концом в толстый слой пепла, утрамбованный на полу.

Пещера опустела. Только сбитый с ног полурастоптанный Шанидар, с окровавленным посеревшим лицом, ползал у остатков костра, сгребая тлеющие угольки в костяной ковшик с пучочком сухой травы.

Из глубины пещеры послышался стон. Грохот нового обвала заглушил его, но затем наступило кратковременное затишье, и мы явственно услышали жалобный голос мальчика. Шанидар его тоже слышал. Он стоял на коленях, не зная на что решиться.

Мальчик лежал у стены, придавленный обломком скалы. А мы стояли почти что рядом и ничем не могли помочь.

Шанидар встал с колен. Обрубком руки он прижимал к груди череп с драгоценными угольками.

— Он должен спасти огонь, — без надежды сказал Академиков.

Но Шанидар уже шел на зов. Он нашел мальчика и, упираясь спиною в стену, ногами откатил обломок. Мальчик, качаясь, встал. Шанидар подхватил его и повел к выходу. Отсветы углей, тлеющих в черепушке, которую он прижимал к груди, отбрасывали на потолок громадную смутную тень его головы… Они были уже у самого выхода, когда по горе снова прокатился подземный гул. Сверху грохнули камни…

Сквозь завесу оседающей пыли мы увидели лежащего на земле Шанидара. Его волосы заливала кровь. Рот был раскрыт, и странный оскал зубов снова бросился нам в глаза.

— Что случилось? — тревожно спросил профессор. — Говорите же!..

— Шанидар… — чуть слышно всхлипнула Нкале.

В кромешной тьме мы подвели ученого к неподвижному телу… Усики наших шлемов склонились над окровавленной головой, вздрогнули и торопливо выпрямились. Контакта не было.

— Все, — прошептал Каген. — Вот и все… умер.

— А мальчик? — Академиков сжал мою руку. — Он тоже?..

— Нет… Наверно, Шанидар успел передать ему череп с огнем, и он выполз.

— Прощай, Шанидар! — печально проговорил Александр Петрович. — Через пятьдесят тысяч лет твои кости будут найдены в этой пещере. Тогда мы опять встретимся. А теперь нам пора… Прощай!

Мы задвинули усики шлемов и мгновенно почувствовали себя в креслах стремительно мчащейся пневмокапсулы. Александр Петрович сказал:

— В общем, мы узнали почти все, что нам было поручено. Остались зубы. Объяснить эту загадку я не могу.

— Может быть, — нерешительно сказала Нкале, — когда Шанидар заготовлял топливо для костра, он держал в зубах лямку от перекинутой через плечо вязанки с хворостом? Чтобы освободить руку!

— Вряд ли! — подумав, решил Александр Петрович. — Как однорукий, он должен был перекидывать лямку всегда через одно и то же плечо. А его зубы разведены симметрично — в обе стороны. Скорей уж он обгрызал концы жердей, из которых мастерил копья. Заострял их…

— А вы заметили, как ловко он прихватил черепушку пальцами ног? — возразил Каген. — Наверно, он мог бы держать и жердь. А конец заострял каменным ножом, который был у него за поясом!.. Я думаю, вот что… Ведь он хотел быть охотником, да? И, если бы брал в зубы какое-нибудь оружие… например, остроконечную кость или, еще лучше, пару рогов небольшого животного, он мог бы…

— Блестяще! — воскликнул Александр Петрович. — Боюсь только, что придумать такую фантастику способен лишь человек с высоко развитым интеллектом. Практически, это дьявольски неудобно!

Они замолчали. Каген, очевидно, обдумывал: обидеться ли за «фантастику» или возгордиться за «интеллект». Пощелкивание контактов начало замедляться. Еще несколько минут, и мы вернемся в наш мир…

— Очередь за тобой, Тькави! — сказал Александр Петрович.

Мне было горько за Шанидара. По-моему, виною всему был голод. Нестерпимый, вечный… Шанидар не мог охотиться. Не мог драться за каждый кусок. Ему доставались кости. Всю жизнь он грыз и обгладывал кости… как пес… И от этого его человечьи зубы…

Но прежде, чем я решил, стоит ли говорить все это, пневмокапсула дернулась и со всего разгона остановилась. По инерции нас рвануло вперед… Подбросило… Я прикусил язык… Новый рывок… Остановка… Снос в сторону…

— Летим по ухабам времени! — засмеялась Нкале.

— Я же говорил, что с Машиной не все в порядке, — проворчал Каген. — Дурит наша Машина, вот что!..

Сильный толчок… Свет!

Мы лежали лицами вниз на раскаленном, как сковородка, песке.

— Когда время и войны уничтожат и оазис, и город, и храм, — сказал Александр Петрович, — племена арабских кочевников, которые придут сюда на смену древним египтянам, будут трепетать перед неживым взором этого таинственного изваяния. Чтобы избавить себя от страха, они даже попытаются разбить статую. Солдаты Наполеона изуродуют картечью ее лицо… И никто уже не сможет с точностью определить, какого именно фараона изображает этот сфинкс.

— Почему никто?! — Нкале вскочила на ноги. — Пойдем туда и разузнаем, пока не минули тысячелетия…

Мы ополоснули руки остатками воды из фляжек и направились по дороге к храму.

Шагов через сто мы, однако, остановились. Наше внимание привлек похожий на кладбищенское надгробье большой черный камень, вкопанный в землю у края дороги. Гладко-отполированную поверхность сверху донизу покрывали искусно высеченные рисунки. Они изображали фигуры стоящих и сидящих людей, различные предметы, растения, птиц и животных. Изображения располагались правильными рядами — одно за другим — словно кадрики размотанной киноленты или строки на странице книги… Да они и на самом деле были строками!

— Эти рисунки — иероглифы, — сказал Александр Петрович, — Каждый рисунок обозначает какое-нибудь понятие или часть его. Так же, как в ребусах. А иногда один иероглиф выражает даже целую фразу!.. Иероглифическое письмо возникло из наскальных рисунков первобытного человека. Оно предшествовало нашему — буквенному…

— А вы не могли бы прочесть, кто похоронен под этим камнем? — поинтересовались мы.

— Никто!.. Египтяне не зарывают своих мертвецов, а пропитывают их тела особыми смолами, которые препятствуют разложению и превращают труп в мумию. Мумию кладут в саркофаг — деревянный или каменный гроб, имеющий форму завернутого в простыню человека. Так и хранят. Верят, что покойник когда-нибудь оживет!.. В землю же зарывают только тела умерших рабов. Но рабам не ставят надгробий…

— А это?

— Стела! Так называют каменные столбы и плиты, на которых высечены повеления фараонов, прославляются их дела и подвиги полководцев. Рельеф вверху — изображение битвы. Самая большая фигура — фараон. Поменьше — полководец. Множество более мелких фигур — египетские воины. А самые маленькие — поверженные враги и пленники. Дальше — текст… — Академиков поправил очки. — Давненько я не читал египетских текстов в подлиннике. Но… попробуем!..

«Фараон поручил мне войско.

Я привел это войско к славе,

Разгромив страну азиатов,

Разорив страну азиатов,

Покорив страну азиатов!..

Там, где прошло это войско,

Только пепел чужих селений,

Только пни от стволов смоковниц.

Только корни лоз виноградных!..

Это войско пришло с победой,

Истребив врагов десять тысяч,

Захватив десять тысяч в рабство,

Завладев несметной добычей!..

Фараон был доволен мною!..»

— Скромный мужчина! — заметил Каген.

Дальше перечислялись трофеи — сколько и чего они притащили из своего похода… Людей, быков, лошадей, коз и овец… Драгоценных камней, золота, серебра и меди… Луков, мечей, панцирей… Разного рода продовольствия, вина и меда…

Однако до конца перечня Александр Петрович так и не дошел. И к сфинксу мы не успели тоже.

Пневмокапсула внезапно опять подхватила нас.

— Нахальство какое! — ругнулась в темноте Нкале.

— Ты это про кого?

— Про нашу «Эмвешку»!.. Про Машину Времени то есть.

— Подумаешь, сфинкса не рассмотрели! — отозвался Каген. — Тут есть загадка поинтереснее! Если все, что нам говорили, верно, то люди на вашей планете совсем недавно еще жили в пещерах и собирали «дикую жатву»… И вдруг — нате вам! — оросительные каналы, города, пирамиды, письменность, календарь, фараоны, армии!.. Откуда? Может, здесь побывали космические пришельцы и научили всему этому ваших предков? Может, мы не первые! А?

— Верно! — воскликнул я. — Мне тоже все это показалось чудом!

Александр Петрович не спешил с ответом. Наконец он сказал:

— Над этим вопросом многие ломают голову. Но, по-моему, космические пришельцы здесь ни при чем. Тем более, что две или три тысячи лет, в течение которых совершался этот, казалось бы, необъяснимый исторический скачок, — это вовсе не «вдруг». При известных обстоятельствах это огромный срок…

— Но, по сравнению с десятками и сотнями тысяч лет…

— Кто будет говорить: я или ты? — прервал Кагена профессор. — Я? Оч-чень приятно! Так вот… Народная мудрость гласит: «Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше». Опираясь на эту мудрость, первобытные люди уже с самого начала предпочитали селиться в теплых местах, по берегам больших, полноводных рек. Там у них были все условия. Так, в некоторых речных долинах, в отличие от всех прочих мест на Земле, начало возникать большое скопление людей. Год за годом это скопление нарастало. Густота населения стремительно увеличивалась. Возникали новые условия труда, происходило столкновение интересов. И, естественно, что обмен опытом, идеями, информацией — совершался здесь в тысячи раз быстрее, чем в тех местах, где население оставалось редким! Это нетрудно понять, вспомнив известную нам модель развития головного мозга обезьяны и человека…

— Между пятью точками — 10 линий, между семнадцатью — 138! — выпалила Нкале.

— Да!.. То же самое происходило и в речных долинах!.. Смоделируем ситуацию. Пустим камень с горы. Если на его пути нет других, готовых сорваться с места камней, наш камень просто застрянет где-нибудь по дороге или так и будет катиться один, до самого низа. Вот вам и весь эффект!..

Другое дело, когда весь склон усеян массой непрочно лежащих камней, только и ждущих, чтобы их подтолкнули! Тогда первый покатившийся с горы камень подшибет несколько следующих, и у него появятся спутники — «свита» из таких же катящихся вниз камней. Каждый новый камень из этой свиты будет задевать, толкать и обрушивать те, что окажутся у него на пути, а те — еще и еще!.. Вот тогда-то и начнется настоящий, неудержимо нарастающий горный обвал — лавина!..

В науке это явление называется — ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ. Чтобы она пошла, необходимо только одно условие — достаточное количество исходного материала, готового в ней участвовать. Это «достаточное количество» ученые называют КРИТИЧЕСКОЙ МАССОЙ…

Вот я и думаю, что за шесть или семь тысячелетий до нашей эры скопление людей в некоторых речных долинах достигло той самой критической массы, в которой при первом же толчке неминуемо должна была возникнуть цепная реакция — настоящий взрыв в развитии техники, науки и отношений между людьми!

Таких главных речных долин было пять. Долина Нила — Египет. Долина между реками Евфратом и Тигром — Месопотамия. Долины Инда, Ганга и Хуанхэ… Вы принимаете мое объяснение?

— Очень правдоподобно, — подумав, сказала Нкале. — Странно, однако, что мы все еще не возвращаемся в наш век.

Да, это было странно!..

Внезапно позади нас раздались крики и скрип колес. Мы оглянулись. Осел винодела, таща за собой повозку, двигался к нам. Губы его тянулись к лакомой дынной корке, на которой покоилась голова профессора. Как раз в этот момент один из выпивох дал Серому по носу. Оскорбленное животное заорало над самым ухом ученого таким ужасным голосом, что тот вскочил, как подброшенный.

— Что?.. Где?.. Долго я спал?

— Пустяки… Мы еще не узнали даже, как называется этот город.

Александр Петрович скользнул взглядом вдоль крепостной стены, внимательно посмотрел на многочисленные, вздымающиеся над нею башни, сверился со своим таймером и уверенно объявил:

— Древний Вавилон! Время правления царя Хаммурапи… Давайте пересечем площадь и взберемся на стену. Оттуда нам будет виден весь город и все, что здесь делается.

Мы двинулись сквозь толпу. Академиков говорил:

— Настоящая международная ярмарка! Нам здорово повезло. Смотрите внимательно, и вы увидите почти все, чем живут эти люди, чем владеют и что умеют производить…

Мы миновали место, где вавилоняне вели торг скотом и зерном; постояли около зубодера, который с помощью бронзовых щипцов без всякого обезболивания извлекал больной зуб у мычащего, как буйвол, пациента; полюбовались танцем, который под звуки бубна и флейты исполняла гибкая, как лиана, смуглокожая танцовщица… В окружавшей ее толпе мы заметили весьма достойного вида вора, который с большим изяществом отвязал от пояса своего соседа кожаный кошель, тут же кому-то передал и неторопливо перешел к следующему ротозею…

Через несколько шагов Нкале задержала нас около лавки ювелира. Ничего не скажешь — бронзовые зеркала, серебряные и золотые заколки, ожерелья из цветного стекла и драгоценных камней, разнообразные застежки, причудливые печати, роскошные кубки, перстни, серьги, ручные и ножные браслеты, несмотря на свою грубоватую простоту, отличались подлинной красотой и своеобразием…

Затем мы остановились около полуобнаженного чернобородого кузнеца. Выхватив из пылающего горна раскаленную бронзовую заготовку, он бил по ней тяжелым каменным молотом, придавая ей форму серпа. Наковальней ему служил большой плоский камень… Так мы своими глазами могли убедиться, что двухтысячелетнее шествие бронзового века вовсе не означало еще окончание каменного…

У этого кузнеца было два помощника. Судя по клеймам на их плечах, оба были рабами. Один из них с помощью целого набора кремневых резцов искусно наносил затейливые узоры на рукоять только что откованного меча. Другой продавал уже готовые изделия: бронзовые котлы, ножи, серпы, мечи, топоры, лемеха для плугов… Раб-продавец пользовался, видимо, полным доверием своего хозяина: полученные от покупателей небольшие слитки серебра, служившие здесь деньгами, он сам взвешивал на весах и опускал в сумку на своем поясе… В одежде всех этих людей еще не было никаких карманов. Их заменяли мешки и сумки.

Пошли дальше.

Шерсть… Лен… Горы сырых и обработанных кож… В мастерской кожевника — конские сбруи, пояса, сумки, сандалии, туфли… Ткацкая мастерская… Красильщики тканей… Портные… Жрецы… Стражники… Рабы, следующие по пятам за своими хозяевами с корзинами снеди на головах… Изделия из стекла… На повозках — мешки с зерном, кувшины с маслом…

Оружейный ряд — шлемы, боевые секиры, копья, мечи, кинжалы… Все из бронзы, и только кое-что, самое лучшее и дорогое, сделано из железа… Кожаные панцири, обшитые бронзовой чешуей… Луки и стрелы… (едва оттащили Кагена).

Мастерская колесника… Продавец благовоний… Паруса, канаты…

Предсказатель судьбы… (едва оттащили Нкале).

Контора ростовщика… Можно взять в долг зерно, серебро, что хочешь… Возврат — с процентами…

Брань, суета, смех — собака стащила утку… Погоня…

Иностранные гости — странствующие купцы…

Чтобы попасть сюда, некоторые из них совершили путешествие почти в тысячу километров, преодолевали пустыни и горы, отбивались от диких зверей, сражались с разбойниками… Суровые лица этих людей были так же мужественны, как лица воинов. Но если глаза воинов выражали только наглое самодовольство, то в глазах купцов мы видели пытливость и ум… Среди купцов, несомненно, были настоящие путешественники, были разведчики и шпионы.

Караван, прибывший на ярмарку одновременно с нами, принадлежал арабам из Сирии — верблюды были пока только у них…

Армянские купцы привезли железо. Этот «металл войны», которому в будущем предстояло окончательно подрубить каменный век и сменить бронзовый, был еще величайшей редкостью… Армяне добывали его в горах Кавказа и только начинали еще вывозить в другие страны. За железо платили серебром — вес на вес…

Караван финикийцев… Этот народ, живший в маленькой стране, прижатой к восточному берегу Средиземного моря, славился своими мореплавателями и строителями кораблей. Даже египетские фараоны заказывали корабли на верфях финикийских городов — Библа, Сидона и Тира… Через Финикию проходил караванный путь из Египта в Вавилонское царство.

Глядя, как финикийцы разгружают со своих ослов тяжелые, распиленные на части стволы деревьев и тюки удивительно красивых тканей, окрашенных в яркие красно-фиолетовые тона, Академиков говорил:

— В Вавилонии нет лесов. Дерева здесь не хватает даже на колеса для боевых колесниц. Его привозят из Финикии, доставляют по Евфрату и Тигру из других стран… А вот тканей такого цвета, как эти, нет больше ни у кого — обойдите хоть весь базар! Эти ткани окрашены пурпуром — особой краской, секрет которой известен одним финикийцам. Ни за какие деньги они не скажут вам, что добывают пурпур из раковин улитки-багрянки… Вывозить из страны разрешается только уже окрашенные ткани.

Самую лучшую шерсть для этих тканей финикийцы покупают у хеттов — народа, обитающего в гористой стране между Черным и Средиземным морями. Там, на горных пастбищах, пасутся отары замечательных тонкорунных овец и огромные табуны великолепных коней. А в горах добывается серебро. Со всем этим товаром: шерстью, конями и слитками серебра — хеттские купцы и прибыли теперь на Вавилонскую ярмарку.

В облике хеттов была какая-то дикая удаль. Они были хорошо вооружены… Александр Петрович сказал нам, что сейчас в их стране происходят междуусобные войны и приближается грандиозное восстание рабов.

Потом, когда восстание будет подавлено, все хетты объединятся в одно государство. Тогда они начнут нападать на другие народы. Лет через полтораста, примерно, они вторгнутся даже в Вавилон и разграбят его…

Вскоре после этого Вавилония будет завоевана касситским царем, который приведет свои орды с гор Загроса, из тех приблизительно мест, где в одной из пещер, под камнями и пеплом, погребены кости однорукого неандертальца… А еще позднее, около тысячи лет спустя, касситы будут разгромлены ассирийцами — северными соседями вавилонян…

— Тогда, — продолжал Александр Петрович, — эта страна войдет в состав огромного Ассирийского царства, владыки которого захватят на некоторое время даже часть Египта… Затем, еще позже, Вавилонией завладеют халдеи, за ними — персы… Это будет уже в середине первого тысячелетия до нашей эры…

Касситов на ярмарке не было. А вот ассирийцев мы встретили. Их лица были так же темны, как слитки красной меди, которую они привезли на торг. Их черные прямые бороды были заплетены в мелкие многочисленные косички и аккуратно подстрижены. Вьючными животными у них были мулы — очень выносливая помесь лошади и осла, одна из первых помесей, искусственно созданных человеком…

Недалеко от стены мы увидели египтян. Держались они высокомерно. Еще бы!.. За ними было самое мощное государство, во главе которого стоял божественный фараон — Царь Царей, сильнейших из сильных!.. Египетских купцов охраняла выставленная напоказ большая позолоченная статуя бога солнца Амона-Ра. Она изображала человеческую фигуру с бараньей головой и солнечным диском между рогами… А вокруг были товары — роскошные одежды, драгоценные ювелирные изделия и, самое главное, скатанный в рулоны папирус — материал, на котором можно было писать, как на бумаге. Египтяне изготовляли его из особого сорта нильской осоки, стебли которой достигают пятиметровой высоты. Ни в одной из соседних с Египтом стран папируса не было.

— Так на чем же тут пишут, когда нет папируса? — удивилась Нкале.

— Наверно, на пергаменте, — сказал я. — Пергамент делается из телячьей кожи…

— Будет делаться, — поправил меня Академиков. — Его изобретут полторы тысячи лет спустя неподалеку отсюда, в городе Пергаме. Примерно тогда же, когда китайцы изобретут бумагу, — незадолго до наступления нашей эры… А пока здесь пишут на глине…

Но дальше он объяснять не стал. Перед нами были главные городские ворота.

— Колченогий не мог далеко уйти, — орал коротышка. — Ищите его!

— Мне некогда тебя ждать, воин! — капризно крикнула покупательница, высовываясь из носилок. — Я ведь купила твоего кондитера Шу-Амурру, а не кого-то другого, правда? И теперь я спешу домой, чтобы убедиться в его искусстве!

— Но мой другой раб — Кривоногий Кузнечик!..

— Его найдут и казнят, будь спокоен! Пусть глашатай объявит. Скажи ему и поторопись за мной.

Носилки, под которыми прицепился мальчик, двинулись сквозь толпу. Они и так были тяжелыми, а потому рабы, которые несли их вдоль помоста, не замечали добавочной тяжести. Мы шли сзади. Странный мальчик совершенно завладел нашим воображением. Кто он? Откуда?.. Попытка выдвинуть усики шлемов, чтобы узнать его мысли, кончилась полным провалом. Мысли и чувства всех находящихся рядом с нами людей, достигая нашего сознания, смешивались, наслаивались друг на друга, путались и взаимно переплетались, сливаясь в такой бред, который, наверно, не снился еще ни одному психу. Здоровый мозг не мог этого вынести. Опоздай мы на несколько секунд задвинуть усики, мы бы неминуемо сошли с ума…

Когда мы немного пришли в себя, мы увидели, что воин Гишкугарни уже присоединился к нам, а на возвышении, посреди помоста, стоит глашатай. Голова его была увенчана высокой остроконечной шапкой. Сложив рупором ладони у рта, он обращался к толпе:

— Слушайте все!.. Слушайте!.. Доблестный и славный воин по имени Гишкугарни, сын Мутум-эля, объявляет! Сбежал законно добытый им в жестоком бою, принадлежавший ему по праву мальчишка-раб, остроумно названный им Кривоногий Кузнечик, ибо мальчишка воистину колченог, причем левая его — кривая нога, примерно на четверть локтя короче правой. Коричневый лоскут на бедрах — его одежда. Тело скрючено, на лице струпья, а речь невнятна!..

И, как повелел великий царь Хаммурапи, чьи слова превосходны, чьи дела бесподобны, чья мощь не имеет равных, — пастырь, названный Энлилем, действующий по внушению царя богов — Мардука, буйный телец, забодавший врагов, озаривший светом страну Шумера и Аакада, владыка небес и земли, приведший к повиновению четыре стороны света, возвеличивший имя Вавилона, накопивший богатство и изобилие… Да воссияет справедливость его, дабы погубить беззаконных и злых, дабы сильный не притеснял слабого, дабы защищать вдов и сирот…

Отныне, как сказано в той части законов Хаммурапи, которая касается беглых рабов: «Если человек поможет бежать рабу, который принадлежит другому человеку, этого человека до́лжно убить».

«Если человек укроет в своем доме беглого раба и не выведет его на клич глашатая, этого человека должно убить».

«Если человек поймает в степи беглого раба и присвоит его себе и потом раб будет найден в его руках, этого человека должно убить».

«Если цирюльник снимет с раба клеймо хозяина, этому цирюльнику должно отрезать пальцы»…

Глашатай все еще продолжал выкрикивать грозные законы, касающиеся беглых рабов, когда мы подошли, наконец, к писцу.

Писец сидел на коврике, скрестив ноги. Рядом с ним высилась куча сырой глины. Рабы опустили носилки. Внимательно выслушав, чего от него хотят, писец неторопливо взял комок сырой глины и, придав ей форму плоской прямоугольной лепешки, принялся составлять документ. Для этого он вооружился тонкой палочкой с узким трехгранным кончиком, который, прикасаясь к глине, оставлял на ней маленький отпечаток вроде восклицательного знака, только без точки. Из сочетаний этих отпечатков получались причудливые значки-письмена, постепенно покрывавшие поверхность плашки.

— Вот это и есть клинопись, — сказал Александр Петрович. — Ее изобрели шумеры приблизительно полторы тысячи лет назад. Сперва их письменность имела вид обычных рисунков-иероглифов, таких же примерно, как у египтян. Но рисовать по глине трудно, а выдавливать легко. И они начали выдавливать… Так, вместо иероглифа-рисунка получился иероглиф-значок, уже мало чем напоминающий животное, предмет или растение, которое он изображает… Чтобы научиться этой грамоте, человек должен запомнить более шестисот всевозможных сочетаний, образующих клинописные иероглифы, а потому профессия писца так же, как и в Египте, пользуется здесь исключительным почетом. Каждый писец — это одновременно какой-нибудь жрец или царский чиновник. Все, что написано — почти святыня!..

Действительно, большинству из тех, что были вокруг, работа писца казалась, видимо, чем-то вроде колдовства или чуда. Люди смотрели как зачарованные. И нам это было здорово интересно. Но и с носилок мы не спускали глаз…

И вот мы увидели, как снизу появилась тонкая мальчишеская рука, осторожно проникла под занавески, а затем возвратилась обратно, увлекая за собой кусок синей материи.

— Высший класс! — одобрительно воскликнул Каген, когда, минуту спустя, та же рука запихнула в носилки обрывок коричневой ткани. — С этой уликой покончено!..

— Это ж надо уметь — переодеться, лежа под носилками! — восхитилась Нкале. — По-моему, он совсем не калека!

— А ты думала!.. — начал я и тут же осекся. — Атас!..

Одетый в короткую белую тунику, рослый рыжебородый чужестранец с волосами, перехваченными проходящим через лоб узким позолоченным ремешком, стоял рядом с нами. Я приметил его еще, когда мы только подходили к помосту. Его хищный взгляд был устремлен на нижний край свисающих до земли занавесок…

— Этот человек видел все, — с грустью сказал Александр Петрович, тоже заметивший Рыжебородого. — Он выдаст мальчика! Ничего не поделаешь…

— Негодяй!.. Следит за Кузнечиком, как кот за мышью, — чуть не плача от злости сипло сказала Нкале. — Предатель!..

— Гнусный тип!.. — Каген плюнул под ноги Рыжебородому. — И откуда он только взялся?

— Судя по одежде, — сказал Александр Петрович, — этот человек с одного из дальних островов Средиземного моря, а может быть, даже с Пелопонесского полуострова… Народы, которые там обитают, называются пока просто морскими народами. Они — предшественники древних греков. Занимаются, в основном, виноградарством, гончарством и овцеводством…

— Что-то я не вижу у этого предшественника ни горшков, ни шерсти, — ехидно заметил Каген. — Чем же он тут торгует, по-вашему?

Академиков пожал плечами.

— Есть сведения, что эти люди — отчаянные пираты и грабят все корабли, которые приближаются к их островам…

Кузнечик все еще лежал под носилками. Писец трудился над документом. Закончив пе-читать очередной клинописный знак, он поднял голову и прочел:

«Одного раба, по имени Шу-Амурру, принадлежащего воину Гишкугарни, сыну Мутум-эля, госпожа Апхатум купила, 13 сиклей серебра в качестве полной цены раба она ему отвесила. В том, что в будущем не предъявят друг другу претензий, своим царем они поклялись. Перед Ману — торговцем, перед Варой — кабатчиком, перед Риш-Иррой — ювелиром»…

Кто еще хочет засвидетельствовать документ?

Поднялся невообразимый шум. Каждый лез вперед, желая увековечить свое имя на глиняной плашке. Толпа еще плотнее окружила писца.

— Перед Сингамилем — птицеловом!.. Перед Лизам-или — пивоваром!.. Перед Шуа — сыном Нидитту!.. — возгласы раздавались со всех сторон.

Если мальчик собирался выбраться из-под носилок, это был самый подходящий момент. Рыжебородый незнакомец, который понимал это не хуже нас, протиснулся поближе к носилкам, чтобы не упустить беглеца.

— Пропал! — громко воскликнула Нкале, когда рука мальчика извлекла из-под занавесок кожаную сумку, туго набитую барахлом. — Прячься!.. Беги!..

Мальчик уже стоял рядом с носилками. Но он и не думал бежать.

— Ты потеряла сумку, госпожа Апхатум, — небрежно отстранив раба, учтиво проговорил он. — Ее бы могли украсть…

Госпожа Апхатум вынырнула из носилок и уставилась на мальчугана. Конечно, признать в нем несчастного Кривоногого Кузнечика не мог бы теперь никто. Мальчик как мальчик, стройный, с чистым, без единого струпика, симпатичным лицом. Глаза смелые, голос приятный, речь вежливая. Но…

— Где ты ее взял? — жадно схватив сумку, толстуха впилась подозрительным взглядом в грязные руки Кузнечика и вываляную в пыли набедренную повязку из дорогой синей ткани. — Наверно, ты сам украл мою сумку и теперь хочешь получить награду?.. Признавайся!..

— Нет, госпожа. Твоя сумка выпала из носилок. А награда мне не нужна. Я прибыл сюда с караваном и рад оказать услугу такой славной госпоже, как ты…

С достоинством поклонившись, Кривоногий Кузнечик сделал шаг назад. Но бежать ему было некуда — кольцо любопытных тесно смыкалось вокруг. Однако лесть, очевидно, подействовала на госпожу Апхатум. Убедившись, что из сумки ничего не пропало, она уже более миролюбиво потребовала:

— Если ты говоришь правду, пусть сюда придет твой отец.

— У меня нет отца, госпожа, — начал Кузнечик. — А наш караван…

Он не договорил. Островитянин шагнул вперед, и тяжелая, поросшая рыжей шерстью рука опустилась на плечо беглеца.

— Вот, где я нашел тебя, Орест! — радостно воскликнул Рыжебородый. Он повернул Кузнечика и прижал лицом к своей могучей груди так, что тот, если бы и захотел, все равно не мог бы сказать и слова. — Я боялся потерять тебя, Орест. Я искал по всему базару…

— Ты знаешь его, чужестранец? — удивленно спросила госпожа Апхатум. — Кто ты? Кто этот сорванец, который говорит, что у него нет отца?

— Орест говорит правду, госпожа. Он мой племянник. И мы, действительно, прибыли сюда с караваном из Финикии. Но мы не финикийцы. Мы — критяне. Корабль, на котором мы плыли с острова Крита в Египет, был застигнут ужасной бурей. Грозные волны разорвали его обшивку, и в днище образовалась течь. Мы откачивали воду, но она все прибывала. Надежды не было никакой. Тогда мой брат, благородный Диомед — отец Ореста, владелец и кормчий корабля, решил бросить жребий, кого принести в жертву гневному богу морей — Посейдону, чтобы спасти всех остальных. И жребий пал на самого Диомеда. Простившись с нами и вознеся молитвы богам, он кинулся с палубы обреченного корабля в бушующую пучину. Корабль погиб. Все люди и все товары, которые были на нем, утонули. Но жертва была принесена не напрасно. Привязавшись к обломку мачты, мы с Орестом два дня и две ночи носились по кипящим волнам, моля богов о спасении… На третий день буря утихла, и волны вынесли нас на пустынный берег… — Рыжебородый отпустил мальчика и ласково погладил его голову: — Где это ты так выпачкался, Орест? — заботливо спросил он, словно забыв о своих слушателях.

— Я хотел посмотреть на животное, которое называется верблюд, и немного погладить его, — сказал мальчик. — А этот зверь, которого я никогда прежде не видел, оплевал меня и ударил ногой. Я упал в грязь…

— Омерзительное животное! — воскликнула госпожа Апхатум. — Но погоди, Орест. Я хочу знать, что с вами случилось дальше.

— Финикийские рыбаки подобрали нас, привели в сознание и доставили в город Библ, — сказал Рыжебородый. — Там я разыскал друга моего погибшего брата — богатого купца по имени Менахем, сына Гамалиеля, с которым он вел дела. Менахем приютил нас у себя в доме и под небольшие проценты дал в долг немного золота и серебра. Но возвратиться домой мы не могли — ни один корабль не отходил в то время в сторону Крита… Вот почему, госпожа, я принял предложение Менахема отправиться с принадлежащим ему караваном в вашу страну. Я хотел своими глазами увидеть великий Вавилон, город, о котором говорят, что ему нет равных в мире. И еще, если на то будет воля богов и соизволение приближенных вашего повелителя, я хотел бы удостоиться чести лицезреть его самого — божественного царя Хаммурапи, мудреца и воина, объединившего под своей властью земли между Евфратом и Тигром и давшего этой прекрасной стране удивительные законы, в которых изложены все права и обязанности каждого соответственно тому положению, которое он занимает… Имя мое — Анхиал, сын Тиндора. На Крите я владею обширными землями и богатыми виноградниками, которые возделывают принадлежащие мне рабы. В моем доме, если ты соблаговолишь когда-нибудь посетить его…

— Явный треп! — не дождавшись окончания длинной речи критянина, выложил свое мнение Каген. — Треп от начала и до конца!

— Не скажи… — Академиков покачал головой. — В отличие от глупца, умный человек никогда не станет городить одну только ложь. Чтобы лжи поверили, ее нужно вплетать тонкой нитью в канву достоверных фактов. Можешь не сомневаться, этот критянин — свой человек среди финикийцев и совершенно уверен — если потребуется, купец Менахем подтвердит все, что он здесь сказал!.. Но… Хотелось бы знать, зачем ему понадобился Кузнечик?

— Чтобы спасти! — сказала Нкале. — Он добрый.

— Допустим… Тем более, что другой версии у нас пока нет… А для чего он пригласил эту даму в свой дом? Ведь он же знает, что она никогда не поедет на Крит!.. Простая любезность?

— Он хочет, чтобы она в ответ пригласила его к себе. Ее-то дом здесь! — сказал я.

— Вот! — Академиков был доволен. — Это похоже на правду. Но зачем?

Пока мы обсуждали этот вопрос, женщина успела расплатиться с воином и писцом, получила от писца, начавшую уже подсыхать глиняную табличку и велела нести себя в город. Одного раба она вместе с кондитером отправила вперед, чтобы к ее возвращению были готовы сладкие пирожки…

Критянин и мальчик шли рядом с носилками. Морские приключения так разволновали любознательную матрону, что она беспрерывно задавала все новые и новые вопросы, один глупее другого. Критянин охотно отвечал, Кузнечик ловко ему подыгрывал.

— А ты, Орест, сообразительный паренек! — вдруг, словно забывшись, сказал по-критски Рыжебородый. — Я не ошибся в тебе.

Мы отлично поняли эту фразу. Но вот то, что ответил мальчик, хотя и звучало, как речь критянина, «эмвешка» нам передать не смогла. Мальчишка не знал, конечно, критского языка и просто нес какую-то похожую тарабарщину. Рыжебородый рассмеялся.

— Что он сказал, Анхиал? — встрепенулась госпожа Апхатум. — Насмеши меня тоже.

— Он сказал, что ты, наверно, самая красивая и умная женщина во всем Вавилоне, потому что тебе поклонились стражники, когда мы проходили под аркой городских ворот.

— А разве это не так, Анхиал? — лицо толстухи расплылось в довольной улыбке. — Но стражники — дураки. И поклонились они мне вовсе не за мою красоту и ум, а потому что я жена их начальника Магиру, сына Шамаш-Хасира, сановника царя Хаммурапи и весьма богатого человека.

— О, госпожа! — Рыжебородый склонил голову и почтительно поцеловал унизанную кольцами и браслетами руку. — Я не знал этого.

— Ого! — Академиков даже присвистнул. — Разрази меня гром, но именно это было известно ему с самого начала! Сейчас она пригласит его в гости.

Но Александр Петрович ошибся.

— Слушай, — внезапно сказала толстуха, убирая руку. — Ни ты, ни твой племянник никогда прежде здесь не бывали. Так?.. А между тем, вы оба отлично владеете языком вавилонян…

— В этом нет ничего странного, госпожа. Вот уже шесть лет, как у нас на Крите живет прославленный вавилонский астроном и математик, мудрый старец Шеп-Син, сын Варад-Титурру… Такой образованной женщине, как ты, это имя должно быть знакомо…

— Да, да… Конечно! Но… продолжай.

— Последний год, когда Шеп-Син жил в доме моего брата — несчастного Диомеда, мальчик Орест всюду сопровождал старца, внимая его мудрым речам и набираясь знаний. Я тоже часто встречался с ним…

— А почему он жил в доме твоего брата?

— О, это удивительная любовная история, госпожа. Она связана с единственной дочерью старика, красавицей Син-Нури. Но, прости меня. Вот мы пришли в город и теперь я должен отвести Ореста в баню, чтобы он вымылся. Кроме того, ему нужно купить другую одежду.

— Но в моем доме есть прекрасный бассейн с проточной водой из Евфрата. И, если вы пойдете сейчас со мною, я прикажу рабыням…

— Благодарю, госпожа… Я вынужден отказаться.

— А как же удивительная любовная история красавицы Син-Нури? Я просто умираю от любопытства! — Госпожа Апхатум так и таяла перед хитрым критянином. — И еще… Я хочу познакомить тебя с моим мужем, чтобы ты сам рассказал ему о своих приключениях. — Толстуха строила глазки и пленительно улыбалась.

— Нет, госпожа… — Анхиал указал на тень от колонки солнечных часов, сооруженных на вымощенной площадке перед роскошным дворцом, мимо которого мы проходили. — Приближается час, назначенный мною купцу Менахему. Я должен встретить его на пристани.

— Тогда приходи вечером. Вместе с Орестом… Придешь?

— Ты приказываешь, мы повинуемся.

Носилки свернули в боковую улицу, а Анхиал и мальчик пошли прямо вниз к сверкающей впереди реке, по которой проплывали лодки и небольшие корабли с длинными веслами и разноцветными парусами. Сделав несколько шагов, Рыжебородый оглянулся. Убедившись, что поблизости никого нет, он извлек из-под складок туники коричневый лоскут и на ходу забросил его в чей-то сад.

— Гений! — с искренним восхищением сказал Каген. — Даже я не заметил, когда он вытащил из носилок это тряпье!

— Когда целовал руку, — сказала Нкале. — Я заметила…

— Куда мы идем? — спросил мальчик.

— На пристань. К купцу Менахему.

— Тебя и вправду зовут Анхиал?

— Да. А тебя?

— Орест. Сын Диомеда, — без запинки сказал Кузнечик.

— Верно!.. Но, может быть, ты случайно знаешь имя того несчастного, который сбежал от воина Гишкугарни? Мне кажется, он был из страны Элам. Может быть, ты слышал имя его отца?

— Я слышал… Мальчика звали Лесина, сын Иманиша. Его отец был врачом и учителем медицины. Его убили воины Хаммурапи. — Губы мальчика задрожали, но он сдержался. — И мать…

Анхиал дотронулся до его плеча.

— Я заменю тебе отца, который… утонул в море, — сказал он. — Ты мне нужен… Сейчас я познакомлю тебя с Менахемом и возьму у него золото, чтобы купить дорогой подарок госпоже Апхатум. Затем мы пойдем в баню.

— Зачем ты хочешь купить ей дорогой подарок?

— Чтобы ее интерес ко мне стал любовью. Я хочу, чтобы ты поселился во дворце ее мужа Магиру и…

— Ты вор? Я должен помочь обокрасть дворец?

— Если бы я хотел обокрасть дворец, я нашел бы себе других помощников. Но я не вор. Я хочу, чтобы ты подружился с сыновьями Магиру и вместе с ними посещал школу. Ты должен обещать мне, что будешь хорошо учиться, участвовать в спортивных играх и заниматься военным делом. Ты должен овладевать знаниями лучше их всех, но так, чтобы они этого не чувствовали и не испытывали к тебе зависти… Обещаешь?

— Да… Ты покинешь меня?

— Через несколько дней. Караван Менахема отправляется в далекую Индию. Я пойду с ним… Но если однажды к тебе придет человек, и покажет кузнечика, у которого не будет одной левой ноги, знай, что он пришел от меня, и говори с ним так, как говорил бы со мною…

Ясно — этот человек был разведчиком! Но чьим? Критским? Египетским? Финикийским?

Мы так увлеклись, что совершенно забыли и о жажде, и о голоде, и даже о самой эмвешке… И вдруг сумасбродная машина, будто специально дожидавшаяся момента, когда мы могли, наконец, спокойно выдвинуть усики шлемов и узнать все до последней точки, решила снова ринуться в странствие…

— Черт бы тебя подрал! — яростно крикнул в темноте… Кто бы вы думали? Каген? Ни чуть не бывало! Это крикнул сам Александр Петрович, вот кто!.. — Что это за Система, которая не дает нормально работать? — негодовал он. — Что у нас научная экспедиция или дурацкий детективный фильм?..

— Я очень хочу пить, — негромко сказала Нкале.

Но работавшим в поле людям до всего этого не было никакого дела. И только три человека: седой старик с выкрашенной в красный цвет бородой и двое детей, мальчик и девочка, — все трое в чистых белых одеждах, сидя на берегу под пальмой, спокойно наблюдали битву.

Мы разбудили Александра Петровича. Первым делом он посмотрел на таймер, затем окинул взглядом разделенную рекой картину войны и мира.

— Конец второго тысячелетия до нашей эры, — сказал он. — Индия. Долина Инда… Только у индийских властителей — раджей — есть сейчас боевые слоны, только индийские земледельцы умеют пока выращивать хлопок… Только у индийцев существует закон, по которому крестьяне не смеют брать в руки оружие и не имеют никакого отношения к военным делам, а раджи, когда дерутся между собой, не имеют права топтать обработанную землю и опустошать возделанные поля… Мудрый закон, я бы сказал!

Мы подошли к старику и детям. У них шел урок.

— Когда великий бог-созидатель Брахма создал Вселенную, — говорил старик, — он решил сотворить людей, чтобы они охраняли Землю и способствовали ее процветанию. Из своих алых уст он создал жрецов — брахманов, которым поручил изучение священных книг, предсказание важнейших событий и принесение жертв за себя и за других людей. И так как он создал брахманов из лучшей части своего тела, он доверил им говорить от своего имени. И что понравится брахманам, надо им отдавать не жалея… Повтори!

Старик отдал приказание только мальчику. Мальчик повторил слово в слово. Старик продолжал:

— Из своих могучих рук Брахма сотворил воинов, чтобы они служили царю и охраняли его подданных… Из своих бедер он создал крестьян, ремесленников ростовщиков и торговцев… Наконец, из своих испачканных пылью и грязью стоп он создал слуг и рабов. Они называются шудры и произведены на свет лишь для того, чтобы обслуживать всех других… Повтори!

Выслушав мальчика, старик поднял палец:

— Из четырех частей своего тела Брахма создал четыре рода людей — четыре касты, каждую для чего-нибудь. И человек не может перейти при жизни из одной касты в другую нигде, никогда и ни при каких условиях. Для чего он предназначен, то и должен выполнять всю жизнь… Страшная кара уготована тому, кто посмеет уклониться от своих обязанностей… Когда он умрет, душа его переселится в тело человека низшей касты или воплотится в какое-нибудь мерзкое животное — в гиену или свинью. Зато душа праведника найдет свое воплощение в теле человека более высокой касты… Повтори!

Мальчик повторил. Девочка слушала, широко раскрыв глаза и беззвучно шевеля губами. Старик погладил ее по голове, похвалил мальчика и сказал:

— Смешав воедино вечные частицы главных божеств с частицами Света, Огня, Солнца, Луны и Воздуха, сотворил Брахма царя, чтобы он охранял порядок этого мира. Если бы царь не наказывал неустанно тех, кто должен быть наказан, мир был бы потрясен в своих основах и низшие взошли бы на место высших. Как пиявка, пчела и теленок едят свою пищу, так царь должен взимать налог со своих подданных… Когда царь сражается, он не обращается в бегство… Сражаясь с врагом, он не пользуется никаким вероломным оружием — ни ядовитыми стрелами, ни стрелами с зазубренными наконечниками, ни стрелами с наконечниками, раскаленными на огне… Он не убивает того, кто сдается в плен и, если враг упал с колесницы, он не вонзает копье в упавшего. Ни спящего, ни безоружного, ни тяжелораненого, ни больного не убивает царь, а дарует пощаду… Повтори!

Пока мальчик повторял, мы смотрели на битву. Увы!.. Даже с этого берега было видно, как там добивали раненых и потерпевший поражение раджа, словно заяц, улепетывал на своем слоне с поля боя, чтобы укрыться за кирпичными стенами видневшегося вдали города…

Закончив повторение, мальчик указал глазами на противоположный берег.

— Почему ты говоришь одно, а там происходит другое? — спросил он.

— Потому что некоторые раджи плохо учат свои уроки, — грустно ответил старик. — Но это ничего не значит… Настоящий человек всегда должен следовать законам чести и добродетели, а не поступать, как трусливый и злой шакал.

— Я тоже хочу что-нибудь повторить, — попросила девочка. — Скажи и мне.

Старик повернулся к ней, потеребил свою красную бороду и наставительно произнес:

— Женщину, которая совсем не рожает детей, муж может покинуть на восьмой год. Женщину, которая рожает только девочек, можно покинуть через одиннадцать лет. Но со сварливой женой можно развестись немедленно!.. Так записано в священных законах Ману. Повтори.

— Безобразие! — фыркнула Нкале. — Чему он учит ребенка!

Последние слова прозвучали уже в темноте — мы снова неслись куда-то…

— Поняли? — спросил Каген. — Нил — Междуречье — Инд… Далее — везде. Вот на чем она свихнулась, наша эмвешка!..

— Если ты прав, — сказал Александр Петрович, — осталось не так уж много. Долина Ганга и долина Хуанхэ.

— После чего из-под колпака будут извлечены наши высохшие, как мумии, хорошо сохранившиеся тела…

— Я слышал, что некоторым пророкам иногда здорово попадало, — сказал я. — Их побивали камнями.

— За ложные предсказания?

— За лишнюю болтовню!

— Не надо, мальчики, — сказала Нкале. — Пока мы живы, будем вести себя как настоящие исследователи. Как Ливингстон, как Седов или Роберт Скотт!.. Между прочим, вы заметили — во время высадок, когда происходит что-нибудь интересное, жажда мучит гораздо меньше… Заметили?

Догадка Кагена о пяти долинах очень заинтересовала нас. Теперь мы с нетерпением ждали следующей остановки — будет ли это Ганг?..

Во всяком случае, это была речная долина. С первого взгляда можно было увидеть, что осваивать ее приходилось труднее других. Тропические заросли начинались у самой воды и простирались по берегам на всем пространстве, которое мог охватить взор. Чтобы высвободить под посевы даже малую пядь этой земли, ее нужно было отвоевывать у джунглей — вырубать вековые деревья, выжигать кустарник. Буйная тропическая растительность беспрерывно вела ответное наступление на обработанные поля. К тростниковым хижинам небольшой деревни, возле которой мы оказались, вплотную подступали оплетенные лианами дебри…

Таймеры показывали 1226 год до нашей эры. Вечерело… Косые лучи заходящего солнца окрашивали в оранжевый цвет мутно-бурую гладь реки. Возвращающиеся с полей женщины несли на головах большие плоские корзины, наполненные свежими овощами. Мальчишки гнали на водопой могучих буйволов и одногорбых быков — зебу… Мужчины заканчивали работу в джунглях. У этих людей были уже настоящие железные топоры, которыми они рубили деревья. Над каждым деревом одновременно трудились три-четыре человека. Когда дерево было подрублено, к нему подводили работягу-слона, и он валил его, упираясь лбом или наваливаясь плечом на ствол. Другие слоны оттаскивали очищенные от ветвей бревна к реке и сталкивали их в воду, чтобы люди могли сплавлять их вниз по течению… На соседнем участке дымно выгорал кустарник… К берегу причаливали рыбачьи лодки…

— Ганг… Ганг… — закивал Александр Петрович, когда мы разбудили его. — Священная река… Индийцы считают, что она течет по небу, по земле и под землей… — Выдав нам эту скромную информацию, он тут же заснул опять.

— Хорошо землянину! — с завистью сказала Нкале. — Когда он спит, он почти не расходует энергию и не испытывает никаких мук. А мы…

С того места, где мы стояли, мы могли наблюдать за всем происходящим только из отдаления. Конечно, вблизи было бы интереснее. Но оставить Александра Петровича и пойти в деревню мы не решались — вздумай эмвешка снова пуститься в путь, неизвестно — сумеет ли она собрать нас, если мы разбредемся. А взять спящего с собой мы не могли — не было уже сил поднять его на руки. Вот и приходилось сидеть рядом с ним, издали наблюдая, как в деревне зажигаются костры, женщины готовят ужин, мужчины собираются группами и обсуждают свои дела…

Разговаривать не хотелось… «Странно, — думал я, — почему это, когда человек погибает от жажды и во рту сухо, как будто там поработала промокашка, язык не сморщивается, а распухает!.. Или это только так кажется?.. Вот если бы мы тоже могли заснуть! Нет, для этого мы еще недостаточно ослабели»… И тут у меня постепенно начала зарождаться какая-то мысль, которую я пока не мог сформулировать и оформить. Я только чувствовал, что это очень важная мысль и от нее, возможно, зависит наша судьба… Но сколько я ни напрягал сознание, сообразить ничего не мог…

Всходила луна. В джунглях просыпались ночные птицы и звери. В деревне происходили какие-то сборы…

— А мы с вами — круглые дураки, братцы! — внезапно встрепенулся Каген. — Совершенно забыли о локализаторах. Пора нам в деревню…

— Без Александра Петровича?

— Зачем?.. Одним пальцем я нажму кнопку на своем шлеме, другим — на его. Просто как пылесос! Ну?..

Мы успели как раз вовремя. Под большим деревом посредине площади собралась почти вся деревня. Несколько десятков мужчин и женщин готовились отправиться в далекий путь. Переговариваясь между собой, они ждали только, чтобы к ним присоединились два погонщика на слонах. У многих в руках были горящие факелы, каждый имел узелок или сумку с продуктами… Прислушавшись к разговорам, мы поняли, что они собираются в столицу на праздник. О, это был совершенно необыкновенный, прямо-таки редчайший праздник, поводом для которого послужило вот какое событие…

Более года назад в здешнем царстве скончался мудрейший и величайший старец, некий Бхишма — прославленный полководец, друг и учитель раджи. Его добродетели были так велики, что сама смерть не смела его торопить, а терпеливо дожидалась, пока он сам пожелает отпустить свою душу на небо. Ну, он отпустил и умер. Тогда тело его подняли с ложа из стрел, на котором оно лежало, облачили в шелка, увенчали гирляндами из цветов и возложили на погребальный костер. Этот костер пылал несколько суток… Раджа был безутешен. Кроме того, ему хотелось, помимо тех добрых и великих дел, которые он совершил за свое царствование, совершить еще одно — самое доброе и великое, чтобы его собственная душа, когда он умрет, наверняка уже переселилась в тело другого раджи, а не в тело какого-нибудь чудака из низшей касты… И потому в память об умершем этот раджа решил совершить очень редкий древний обряд, носящий название «жертвоприношение коня», или — на их языке — «Ашвамедху». Только самые богатые и могущественные раджи, уверенные в своей силе и непобедимости, могли позволить себе такое.

Все началось с того, что из царской конюшни перед несметной толпой народа был выведен самый лучший и самый любимый вороной конь раджи. Облаченный в алые шелковые одежды, с перекинутой через плечо шкурой черной антилопы и гирляндой цветов на шее, раджа подошел к коню, снял с него недоуздок и отпустил вороного на волю…

Теперь в течение целого года конь мог идти, куда ему вздумается и бродить, где захочет. Никто не смел становиться у него на пути.

Конь мотнул головой и пошел… А следом за ним двинулся хорошо вооруженный военный отряд во главе с военачальником, ехавшим на боевой колеснице, запряженной четверкой белых коней. Ни днем, ни ночью они не теряли вороного из виду, неотступно следуя за ним повсюду. И, куда бы ни шел вольный конь, все цари, по землям которых он проходил, должны были подчиняться отпустившему его радже… А если кто колебался, то его принуждали силой… Тут, однако, у меня есть подозрение, что коня все-таки направляли, чтобы он шел, куда нужно!..

Через многие земли прошел за год вороной конь, и все цари подчинились. Но год миновал, и недолгая воля кончилась. Вороного поймали и привели в столицу. Завтра на празднике его принесут в жертву…

Деревня опустела. Праздничная процессия со слонами и факелами скрылась в ночной темноте под сенью джунглей. Мы были одни на площади. Александр Петрович бредил во сне. Мы попробовали его разбудить, но он был, как кукла, только бормотал что-то, не открывая глаз.

— К дьяволу! — облизнув пересохшие губы, с трудом проговорила Нкале. — Умирать — так с музыкой! Хочу на праздник…

Это было самое лучшее, что мы могли сделать.

Перейдя на противоположную сторону стены, мы увидели, что снаружи ее окружал заполненный водою широкий ров, за которым простирались зеленеющие поля. Тысячи выходящих из джунглей людей постепенно заполняли дороги, ведущие в город. Но, прежде чем продолжать путь, все они сворачивали в сторону и направлялись к берегам Ганга. Там, не снимая с себя одежд, они медленно и торжественно входили на несколько минут в мутные воды священной реки — кто по пояс, а кто и по горло, — чтобы она омыла их от грехов…

Все это нам было хорошо видно… И праздник Жертвоприношения Коня, который начался, когда солнце поднялось к зениту, мы тоже видели. Видели, как сначала были принесены в жертву несколько сотен свиней и баранов… Видели, как вслед за тем ударом боевого топора между глаз был повержен на землю великолепный, ни в чем не повинный конь, заплативший жизнью за год свободы и за то, что помог радже расширить границы его царства… Видели, как раджа раздавал золото и драгоценности брахманам, а они, уже от его имени, кидали в толпу медяки… Видели, наконец, и грандиозный пир, который начался после того, как с жертвоприношениями было покончено… Но описать все это подробно я, к сожалению, никак не могу и, наверно, это большая потеря для историков!.. Что поделаешь — наше состояние с каждой минутой становилось все хуже и хуже, так что к началу празднества мы почти ничего уже не соображали.

По моим расчетам это были третьи сутки без воды и пищи. В ушах стоял звон, все виделось, как в тумане, мысли путались… Чтобы повернуть голову или поднять руку, нужно было напрягать все силы. Движения сделались такими медленными, как в кино, когда снимают специально для того, чтобы посмотреть, кто первый из бегунов сорвал ленточку финиша…

А самое главное — думал-то я о другом… Мысль, которую я никак не мог ухватить за хвост, все время вертелась у меня в голове. Постепенно она оформилась, и теперь я, кажется, уже знал, что нам нужно делать, чтобы вернуться в XX век. Только я не спешил ее выкладывать — слишком уж просто все получалось!.. Скажу, обнадежу, а потом, если что не так, наступит разочарование и станет еще хуже… Снова и снова я обдумывал свою идею, поворачивал так и этак, придумывал доводы, начисто отвергающие ее, но чем больше я думал, тем яснее мне становилось, что это был единственный путь. Все сходилось… Нет, снять шлемы мы не могли. Обрыв связи с Системой мгновенно бы нас угробил. Идея заключалась в другом…

— Слушайте, — издалека начал я, — как по-вашему, почему все-таки наша эмвешка носится по этим древним долинам и никак не желает возвращаться?

— Ясно, — сказал Каген, — потому что Система вышла из подчинения и самозапрограммировалась на пять долин!

— А если нет? Что если она вовсе не вышла из подчинения, а самопрограммируется исключительно ради нас?

— Как это?

— Подожди, ответь еще на один вопрос: кто мы для нее? Обыкновенные пассажиры?

— Нет, конечно… Мы — часть Системы… Ее глаза и уши, если желаешь. Но что из этого?

Вместо ответа я повернулся к Александру Петровичу и начал смотреть на спящего. Как ни странно, Нкале поняла, о чем я думаю, раньше, чем Каген…

— Они забыли, что мы никогда не спим! — воскликнула она. — Да? Система рассчитана на земных людей?.. И должна сама возвращаться, когда…

Теперь понял и Каген.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, когда мы потеряем сознание, она вернется. Но мы не можем потерять сознание одновременно, а она будет путешествовать до последнего… Один из нас вернется живым… Вот и все… В лучшем случае — двое…

— А если ее обмануть?.. Что делает человек, когда он глохнет и слепнет? Идет к доктору!.. Зажмурим глаза, заткнем уши, перестанем воспринимать все, что делается вокруг, и тогда она, может быть, возвратится к Главному… Она же перестанет получать информацию.

Каген глубоко задумался. Мы с Нкале терпеливо ждали его решения. Наконец он сказал:

— Может быть, я просто плохо соображаю, но, похоже — ты прав. Проверим на опыте… Попытаемся… Сколько мы будем притворяться?

— Пять минут, — предложил я. — Пока не сосчитаем до трехсот. Согласны?

Каген кивнул.

— Три… Два… Один!.. — сказала Нкале.

Плотно зажмурив глаза и заткнув пальцами уши, я начал считать в уме. Когда я дошел до семи, я снова почувствовал себя в кресле пневмокапсулы. Эмвешка набирала скорость. Я продолжал считать… 196… 197… 198… Ход начал замедляться… 234… 235… 236… Стоп! Кажется, можно было раскрыть глаза. Но мы условились — до трехсот… 298… 299… 300!..

— Покупайте рыбные палочки!.. — внезапно завопил Александр Петрович. — Это выгодно вам и государству! Пейте томатный сок… — Вскочив на ноги, он судорожно принялся сдирать с себя шлем…

Хорошо, что в своем бреду он плохо владел руками, иначе всем нам тут же наступил бы конец. Но Каген не растерялся. Без всяких церемоний он дернул Александра Петровича за ногу. Ученый потерял равновесие и упал. Мы мигом ухватили его за руки и держали их так, пока он не перестал вырываться. Постепенно его безумный взор стал более осмысленным, он успокоился и удивленно сказал:

— Почему мы здесь?.. Разве еще не конец?

Мы объяснили, как обстоят дела, и для поддержания духа начали расспрашивать о Древнем Китае. Но он ответил только на один вопрос — сказал, что мы попали как раз в то время, когда правитель одного из китайских княжеств — ван по имени Цин Ши — после многолетних интриг и невероятно жестоких войн подчинил себе всех других ванов, назвался хуанди, что означает — император, и создал Китайскую империю. Это произошло за 220 лет до нашей эры…

А затем на Александра Петровича опять нашло. С диким криком: «Да здравствует создатель Поднебесной империи!» — он снова попытался сорвать с себя шлем. Однако на этот раз удерживать его нам пришлось недолго — через минуту он выбился из сил и погрузился в беспамятство.

— Не будем здесь оставаться, — сказала Нкале. — Чтобы не чокнуться прежде времени, нам необходимо находиться среди людей и следить за какими-нибудь событиями. Перекинемся во дворец к этому… императору!

Перекинулись…

Золотые драконы извивались на обтянутых тяжелым шелком стенах тронного зала дворца. По углам дымились треножники с благовониями. У дверей, словно каменные истуканы, застыли вооруженные воины. А в самом центре зала, на роскошном троне из слоновой кости, золота и серебра, с ног до головы затянутый в черный шелк восседал император… Узкое худое лицо. Жестокий неподвижный взгляд…

Мы оказались в зале в самый разгар работы — Цин Ши хуанди выслушивал донесения своих чиновников-мандаринов и отдавал им распоряжения. Сидящий у подножия трона писец записывал его повеления черной тушью на белом шелковом полотне. Длинный рулон этого полотна был намотан на две палочки, вроде тех, к которым прикрепляются игрушечные флажки. С правой палочкой писец разматывал чистый шелк, а на левую наматывал написанное. Писал же он тонкой кисточкой, рисуя вычурные иероглифы поперек полотнища сверху вниз так, что они выстраивались в вертикальные строчки.

Ждущие своей очереди чиновники безмолвно толпились в самом дальнем конце зала, около входных дверей, позади стражи. Тот, которого вызывали, проходил сквозь стражу и, склонившись почти до земли, раболепно приближался к трону. Не разгибаясь и не поднимая головы, стоя примерно в десяти шагах от трона, он докладывал свое дело и, выслушав приказ, пятился задом обратно. Стража расступалась, чиновник становился на свое место. Вызывался следующий…

Так мы выслушали доклады о строительстве дамб на реке Янцзы, о расчистке старых и проведении новых оросительных каналов, о неурожае риса и страшном голоде в провинции Гуандунь, где люди начали поедать друг друга, о нападениях гуннов, о кровопролитном усмирении крестьянских восстаний в различных частях страны, о бунте рабов и каторжников, строящих Великую Стену, о новых налогах на железо и соль, о развитии шелководства, о строительстве почтовых дорог… Можно сказать, за те несколько часов, которые мы провели в этом зале и были еще в состоянии что-то соображать, мы здорово вошли в курс дел китайского императора. Но самого интересного дела мы, наверно, так никогда бы и не услышали, если бы не потрясающее открытие, которое внезапно сделала Нкале…

Не помню, говорил ли я, что все мы четверо, попав в этот зал, оказались лежащими на ковре, перед подножием трона. Как раз на том пространстве, которое отделяло Цин Ши от тех, кто ему докладывал. И вот Нкале исчезла. Только что она была здесь — и вдруг пропала. Сперва мы решили, что она просто зашла за трон, пока мы слушали доклад о почтовых дорогах. Но когда мы позвали ее и не получили никакого ответа, а затем не нашли ее и за троном, страшная догадка осенила нас. Да, эмвешка окончательно повредилась — она унесла Нкале без нас. Мы разделены и обречены на гибель… И тут вдруг мы услышали ее голос:

— Спокойно, мальчики! Слушайте меня внимательно… Я — гений!

— Рехнулась! — сказал Каген. — Сейчас же признавайся, куда ты спряталась, и выходи!

— Нет! Сначала вы должны согласиться с тем, что я — гений!

— Не надо спорить с безумной, — сказал я Кагену. — Хорошо, Нкале, ты — гений. Иди сюда.

— Нет, пусть Каген тоже признает!

Но Каген молчал. Внезапно он подскочил к трону и, схватив императора за лежащую на подлокотнике правую руку, начал тянуть ее вниз. Мне стало жутко. Неужели и Каген?!. Ведь мы уже столько раз убеждались, что все, за исключением нас самих, в этом мире минувшего было для нас бестелесным. Мы могли видеть и слышать, но взять ничего не могли. А Каген держал императора за руку и тянул так, словно тот оказывал ему сопротивление. Или я тоже сходил с ума?!.

— Помоги же мне! — рассердился Каген. — Я не могу с ней справиться!

Он тянул изо всех сил, и тут я увидел, что правая рука Цин Ши хуанди начала раздваиваться… Одна — большая — так и продолжала покоиться на подлокотнике трона, а другая — меньшая — была в руках Кагена, и он за нее тянул. Я кинулся вперед, и вдвоем мы стащили Нкале с трона, на котором сидел император. Усики ее шлема были выдвинуты.

— Ну и что? — сказала она, когда мы отпустили ее руку. — Все равно вам придется признать, что у Нкале светлая голова. Чтобы победить жажду и голод, нужно только совместить себя с тем, кому не хочется ни пить, ни есть… Вот и все!

— Но как ты додумалась?

— А никак. Просто мне захотелось посидеть на троне.

— И теперь тебе не хочется пить?

— Хочется. Даже еще сильней. Но когда я сидела там, мне не хотелось. Перед тем как идти сюда, император попил и поел.

— Самообман, — сказал я. — Сколько можно так… совмещаться?

— Пусть даже пять минут!.. Но продержаться это поможет, — возразил Каген. — Признаю твою гениальность, Нкале! Пусть каждый выберет себе человека. А на трон посадим Александра Петровича.

Втроем мы перетащили ученого на трон, совместили его позу с позой Цин Ши хуанди и выдвинули усики шлема. После этого Каген и Нкале совершенно так же совместили себя с застывшими по бокам трона телохранителями, а я опустился к его подножию и слился с писцом…

Удивительно!.. Чувство жажды и голода мгновенно исчезло. Просто как не бывало… Мысли писца проникли в мое сознание и сосредоточились на человеке, который сейчас подходил к императору. Ли Сын!.. Страшная зависть, страх и ненависть обуревали писца. Если бы он мог убить или оклеветать этого проклятого царедворца, он бы сделал это немедленно. Но Ли Сын был недосягаем. Хитрый карьерист, политический деятель и философ, он пользовался безграничным доверием императора и был его главным советником… Цин Ши нарочно оставил разговор с Ли Сыном под самый конец приема и вызвал его последним, когда все другие чиновники покинули зал…

Пожилой, хилый на вид человек, с желтым лисьим лицом, почти не сгибаясь, подошел к трону и остановился всего в двух шагах от императора. Но заговорил он только после того, как, повинуясь одному лишь движению бровей Цин Ши, стоящая у дверей стража удалилась и за нею закрылась дверь… Писец опустил глаза, чтобы не выдать своего волнения.

— Говори! — негромко приказал император.

— Ваше Величество повелели мне, и я написал… — Ли Сын поклонился и поднял к глазам шелковый свиток. —

«Минуло время, когда Поднебесная была разъединена и повсюду царила смута. Каждый правитель действовал себе в угоду и следовал тому учению, которое ему нравилось. Ныне Ваше Величество объединили империю, установили единый трон, и стало ясно — где белое, а где черное. Но различные учения еще продолжают существовать, и те, кто сожалеет о прошлом, распространяют их. Исходя из этих учений, они критикуют указы Вашего Величества и обсуждают их в переулках. Они считают заслугой иметь различные мнения и думать иначе, чем император. Это следует запретить»…

— Ты имеешь в виду учение Конфуция?

— Да!.. Этот философ жил почти три века назад и, хотя говорил: «Пусть отец будет отцом, сын — сыном, а государь — государем», он имел в виду совершенно другое. Он считал, если кому-то покажется, что ты плохой государь и как человек не соответствуешь этому званию, тебя можно свергнуть — вот что! Это учение — ужасная крамола, которая должна быть истреблена. И те, кто распространяет эту крамолу, должны быть истреблены…

Сердце писца сжалось от страха, а на спине выступил холодный пот. И он сам и его друзья были последователями Конфуция. Закон, которого добивался Ли Сын, означал гибель для них, для их семей и единомышленников… Писец еще ниже опустил голову… «Негодяй! — думал он про себя по-китайски, — карьерист!.. Мерзавец!.. Убийца!.. Казнить людей только за то, что они мыслят!..»

— Продолжай, — сказал Цин Ши.

— «Крамолу следует искоренить… Изъять все литературные сочинения: «Книгу песен», «Книгу истории» и изречения всех философов. Сжечь!.. Казнить либо клеймить лицо и ссылать на каторжные работы — строить Стену и рыть каналы — каждого, кто через 30 дней после объявления приказа не изъял этих книг»…

— Да будет так! — минуту подумав, сказал Цин Ши. — Ты можешь назвать тех, кого необходимо казнить?

— Если Ваше Величество мне прикажет… Для блага империи!

Цин Ши сделал знак писцу, чтобы он записывал. Ли Сын начал называть имена. Он произносил их так тихо, что даже телохранители не могли расслышать, кого он называл. В глазах писца потемнело — имена его ближайших друзей следовали одно за другим. Он все время ждал, что сейчас Ли Сын назовет и его…

— Остановитесь!.. Что вы делаете!.. — Александр Петрович наполовину высунулся из императора и с негодованием размахивал руками.

Это было невообразимое зрелище — раздвоенный человек на троне. Две головы, четыре руки и одно туловище! Один молчал и был каменно неподвижен. Другой прямо-таки бесновался…

— Дураки!.. Идиоты!.. — кричал он, стараясь привлечь к себе внимание императора. — Что вы делаете, Цин Ши?!. Разоряете страну… Лишаете крестьян земли и превращаете их в рабов!.. Собираетесь уничтожить лучших писателей и философов!.. О, вы — безумец! Знаете, чем это кончится? Через пять или шесть лет великое крестьянское восстание разнесет на части созданную вами империю!..

Наверно, он еще не вполне проснулся, иначе бы сообразил, что никто, кроме нас, не может его услышать. А нас он не видел — каждый был с кем-нибудь совмещен. Когда Александр Петрович вдруг замолк и начал озираться по сторонам, не понимая куда мы делись, я встал, чтобы показаться ему на глаза. Кажется, он понял, потому что кивнул мне и, не проронив больше ни слова, бессильно откинулся на спинку трона. Теперь там снова сидел один человек.

Ли Сын продолжал называть имена. Мне захотелось узнать — кто же он в действительности: подлый доносчик и карьерист или на самом деле верит, что истребление книг и ученых полезно для государства. Я шагнул вперед и совместился с Ли Сыном… Он верил! Он искренне хотел укрепить власть императора и создать новые законы, такие, чтобы…

Не знаю уж, какие еще законы он собирался создать. Перед моим лицом мелькнули измазанные тушью руки, и хилое тело царедворца с хриплым криком повалилось к моим ногам. Писец душил Ли Сына за горло. Ли Сын мычал и судорожно бился в его руках. Лицо его из желтого становилось лиловым… В следующий момент копье одного из телохранителей пронзило писца насквозь. Тяжело дыша, Ли Сын поднялся с пола. Телохранитель выдернул копье из спины распростертого на ковре писца, и хлынувшая из раны кровь залила белый шелк свитка, размотанный на полу. Ли Сын поднял свиток и, сокрушенно покачав головой, стал стряхивать с него капли крови.

В продолжении всей этой сцены Цин Ши даже не пошевельнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице… Теперь он сказал:

— Посмотри, всех ли кого ты назвал, записала эта собака?

Ли Сын поднес свиток к глазам. Несколько строк в нем были густо замазаны тушью.

Дальше шли строки, которые были написаны уже после того, как я покинул тело писца.

— Ну? — спросил император.

— Он проклинает Ваше Величество, — мгновенье поколебавшись, сказал Ли Сын. — А дальше — прощальное письмо его матери, жене и детям…

И тут, впервые за все время, улыбка появилась на лице императора.

— Хорошо, — сказал он, вставая с трона. — Письмо будет им вручено… перед казнью. А список имен… Ты сам составишь его!

В сопровождении телохранителей они вышли из зала через дверь, находящуюся позади трона. А через переднюю дверь в зал уже снова вступила стража и вошли слуги, чтобы унести труп.

Мы как обалделые смотрели друг на друга. Александр Петрович медленно встал с трона и направился к Нкале, лицо которой было белее снега. Если бы он не поддержал ее, она бы упала на пол.

Нкале открыла рот, чтобы что-то спросить, но Академиков остановил ее.

— Все древние греки, — продолжал он, — где бы они не жили, называют себя эллинами. Они говорят на одном языке, давно уже владеют настоящей буквенной письменностью, верят в одних и тех же богов. И государственное устройство у них приблизительно одинаковое… Во главе каждого города-государства стоит избранный всем народом племенной вождь — басилевс, или, если хотите, царь-полководец. А порой их бывает даже два сразу. Ни одному из этих царей никогда и не снились такие богатства и такая власть, какими обладали правители огромных восточных деспотий. Объяснение: в маленьком государстве, даже нападая на своих соседей, никаких особенных богатств не награбишь и, я думаю, это еще важнее — все, что ты делаешь, у всех на виду! И скинуть такого царя, если он вздумает вдруг непомерно притеснять свой народ или окажется плохим полководцем, не так уж трудно. Достаточно, чтобы Совет Старейшин вынес соответствующее решение, а Общенародное Собрание, которое ежемесячно происходит на главной городской площади, этот приговор утвердило… Ну, тут, конечно, бывают и разногласия. И дело порою доходит до кулаков. Потому что Совет Старейшин состоит обычно из родовой знати — аристократов, а в Общенародном Собрании участвуют все свободные граждане: простые земледельцы, ремесленники, корабельщики, торговцы, воины, рыбаки… Все они называются одним словом — демос. Демос — означает народ. И потому государство, в котором народ добился права диктовать свою волю правителям, называется демократическим…

— А женщины в этих собраниях тоже участвуют? — спросила Нкале.

— Ни в коем случае! Ни женщины, ни рабы!..

— Две минуты! — как можно вежливее сказал Каген. — Я насыщен знаниями!.. Но теперь, пока морской воздух не перестал действовать и силы снова не оставили нас, давайте пройдемся по кораблю. Перейдем к практическим занятиям!

Предложение Кагена было тем более правильным, что кормчий и юноша Атрид, которых мы считали уже своими знакомыми, успели за это время покинуть нос корабля и перейти на корму.

«Геракл» имел метров двадцать в длину и около пяти в самом широком месте — посередине. Вдоль его бортов, по семь человек с каждой стороны, прикованные цепями к низким скамьям сидели полуобнаженные гребцы — рабы. На спинах некоторых из них виднелись следы от ударов плети. Попутный ветер подарил этим измученным людям благодатную передышку. Вытащив из воды и закрепив в уключинах длинные весла, они отдыхали. Кто молча вглядывался в скользящий справа от нас гористый берег, кто тихо переговаривался с соседом. Седой старый гребец, мимо которого мы проходили, затянул песню:

Тень, что падает от меня, в палубе след протерла. Весла к моим приросли рукам, пот разъедает цепи. Дом далеко. Постарела жена… Но мальчики стали мужами. Я трижды бежал. Я сто раз был бит… Пора, сыновья! Пора вам!..

— Замолчи, раб! — гневно крикнул богато одетый средних лет пассажир, с рыхлым надменным лицом и сильными, но изнеженными, руками. — Это бунтовская песня!

Я трижды бежал… Я сто раз был бит… Пора, сыновья! Пора вам!

Старик повторил последние слова песни, словно не слыша окрика.

— Ах так! — Кулак богатого пассажира взметнулся над стариком.

— Не горячись, Кнемон! — Черные пальцы поднявшегося позади старика гребца-негра охватили запястье занесенной для удара руки. — Старик — не твой раб, Кнемон. И здесь не Милет. Здесь — море.

Насмешливо улыбаясь, могучий негр мягко опустил руку злобного пассажира.

— Ты посмел коснуться аристократа, пес?! — Лицо Кнемона побледнело от ненависти. — Ну погоди же, ты за это поплатишься! Я откуплю тебя у кормчего, раб, и клянусь Милетом…

— А я убью тебя, Кнемон, — все с той же улыбкой, спокойно сказал негр. — Иди, откупай… Но не клянись тем, чего нет. Ты же знаешь, что Милета больше не существует.

Он отбросил руку Кнемона и неторопливо опустился на свое место.

Ошеломленные, мы повернулись к Александру Петровичу:

— Что он говорит? Почему Милета не существует?

— Он говорит правду, — сказал Академиков. — Во второй половине шестого века до нашей эры персидский царь Кир завоевал Малую Азию и подчинил себе почти все греческие города на ее побережье. В том числе и Милет… Около трех десятилетий спустя, уже при Дарии, Милет поднял восстание малоазийских греков против персидского владычества. На помощь восставшим пришли только Афины. Они послали к Милету два десятка своих кораблей. Этого было слишком мало. А все другие греческие города-государства по разным причинам восстания не поддержали… И вот результат!.. Взгляните, наши таймеры показывают 494 год до нашей эры. Милета больше не существует! Несколько месяцев назад Дарий стер его с лица земли… Сжег и разрушил до основания! А все жители, кто остался в живых, были угнаны в плен или проданы в рабство…

— А все эти люди? — Нкале обвела рукой палубу «Геракла».

— Несомненно, беженцы!.. Потому-то я и высказал предположение, что они направляются в одну из колоний… Скорее всего, в Пантикапею. Эта черноморская колония в районе Керченского пролива была основана два или три века назад выходцами из Милета…

Кнемон между тем был уже на корме. По всем признакам он жаловался кормчему на своих оскорбителей. Он показывал в их сторону, тыкал пальцем в торчащую за поясом кормчего плеть, хватал за плащ и побуждал немедленно идти к нарушителям дисциплины. Кормчий внимательно слушал го, сочувственно покачивая головой, но и не думал трогаться с места. Презрительная улыбка, блуждающая на губах полуотвернувшегося от них Атрида, свидетельствовала, что этот Кнемон не пользуется его симпатиями. Мы направились к ним…

После всего, что А. П. рассказал нам о Древней Греции и о гибели Милета, я с особенным вниманием присматривался к людям, мимо которых мы теперь проходили. Больше всего здесь было детей и женщин. Но были и мужчины. У многих из них на коже виднелись шрамы от ожогов и ран. Судя по одежде и украшениям, тут были и богатые люди, и бедняки — все вперемешку. Улыбки можно было заметить только на лицах детей. Лица взрослых были озабочены и печальны. И ничего странного: потерявшие своих близких, лишившиеся, наверно, всего имущества, видевшие гибель родного города и не знающие, что их ждет впереди, — чему они могли радоваться?!. И в тоже время — это бросалось в глаза — ни на одном из этих лиц не было и следа униженности или покорности. В любом из них было больше чувства собственного достоинства, внутреннего благородства и какой-то особенной независимости, чем на лицах тех, например, высокопоставленных чиновников, которые чуть не на коленях подползали к трону его величества императора Цин Ши… Чувствовалось, что эти люди действительно свободны!

Женщины ухаживали за детьми, что-то шили или вязали. Мужчины тихо разговаривали между собой. Некоторые закусывали — ели чеснок и хлеб, макая его в оливковое масло, и запивали разбавленным водою вином… О, черт! — лучше бы я этого не видел! Нестерпимое ощущение жажды и голода снова стиснуло мне желудок и подкатило комком к горлу. Наверно, то же самое почувствовали и мои товарищи: не сговариваясь, мы ускорили шаг и чуть не бегом выскочили на корму, где Кнемон все еще продолжал уговаривать кормчего. Кормчий, однако, не поддавался.

— Нет, Кнемон, не проси, — говорил он. — Выслушай мои доводы. Как я могу продать тебе самого лучшего своего гребца, если мне некого посадить на его место? Ведь ты же, несмотря на всю справедливость своего гнева, не сядешь вместо него на весла?

Кнемон высокомерно вскинул голову:

— Разумеется, нет! Но я предлагаю деньги.

— Деньги? — усмехнулся кормчий. — Деньги — прекрасная вещь, но только при определенных условиях. Ради них ты в свое время примирился с персами и согласился стать их казначеем в Милетском порту. Ради них же ты изменил Дарию и присоединился к восставшим. Благодаря этому у тебя на руках осталось все то золото и серебро, которое ты должен был сдать персам. Ничего не скажешь — ты поступил хитро. Дарий даже назначил огромный выкуп за твою голову… Но что толку?.. Здесь — море! Сейчас мне один гребец дороже всех твоих денег!.. И, кроме того, учти! — отказываясь продать тебе нубийца, я спасаю тебя, Кнемон. Потому что если он сказал, что убьет тебя, он убьет… Без всякого выкупа. Просто задушит!.. Боги не простили бы мне этого.

Кормчий говорил очень сдержанно и по виду благожелательно. Не к чему было придраться. И все же в его словах чувствовалась издевка, а глаза были устремлены мимо Кнемона, в морскую даль, где слева от нас продолжали кружиться чайки. Они волновали его гораздо больше, чем все заботы Кнемона. Кнемон, однако, не отступал.

— Хорошо, — сказал он. — Но согласись, Нубиец должен понести наказание. Он посмел схватить меня за руку. За каждый полновесный удар твоей плети по его спине я заплачу тебе. За каждое его ухо.

— Невозможно, Кнемон! Ведь ты собирался избить моего раба. Моего, понимаешь? Нубиец помешал тебе? Да!.. Но он защищал мои интересы. Как же я могу наказывать раба за то, что он предан мне?..

— Рыбачья лодка, отец! — внезапно окликнул кормчего Атрид, который, делая вид, что совершенно не интересуется разговором, все время смотрел в сторону берега. — Два человека!..

Все повернулись на зов юноши. Впереди, примерно в четверти мили от нас, недалеко от берега покачивалась на волнах маленькая рыбачья лодка. Двое рыбаков выбирали рыбу из установленных на мелководье сетей.

— Вот решение нашего спора, Эргин! — обрадованно воскликнул Кнемон, повернувшись к кормчему. — Тебе нужны гребцы?.. Покупаю обоих и отдаю за одного Нубийца. Нужно только заманить их сюда. Будто мы хотим купить рыбу.

Глаза кормчего сверкнули пиратским блеском. С точки зрения этого свободного грека, купца и морехода, пара беззащитных чужаков была вполне законной добычей. Но он не спешил с ответом. Взгляд его медленно переходил с работающих у берега рыбаков на парящих над морем чаек. И вдруг мы увидели, как несколько птиц в погоне за рыбой перелетели направо от корабля. За ними еще несколько. Еще и еще… Через минуту уже не меньше половины всей стаи кружило по правую сторону «Геракла».

— Доброе предзнаменование! — сверкнув зубами, облегченно сказал кормчий. — Их надо, конечно, взять!.. Но мне не нужна твоя помощь, Кнемон. И Нубийца ты не получишь!..

С этого момента события на «Геракле» пошли с кинематографической быстротой. Весть о том, что кормчий собирается захватить рыбаков, мгновенно разнеслась по кораблю и вызвала всеобщее одобрение. Почти все, кто находился на палубе, скопились у правого борта. Рулевой направил «Геракла» ближе к берегу, и, как только расстояние между кораблем и рыбаками сократилось до того, что можно было вступить в переговоры, матросы начали убирать парус. «Геракл» остановился.

Тут с первых же слов выяснилось, что рыбаки не очень-то понимают по-гречески, а на корабле никто не знает их языка. Пришлось объясняться с помощью жестов. В конце концов рыбаки поняли, заулыбались и направили свою лодку к «Гераклу». Они не почувствовали западни. Немного дальше по берегу, в небольшой скалистой бухточке, находился рыбацкий поселок с людьми и лодками. Поэтому рыбаки считали себя в безопасности.

Атрид приготовил длинную веревку с большим бронзовым крюком на конце. Позади юноши, прячась за спинами толпящихся у борта людей, стояли трое вооруженных луками матросов, готовых выдвинуться вперед и взять рыбаков на прицел, как только Атрид зацепит лодку.

И вдруг, когда лодка была уже менее чем в ста метрах от нас и все было готово для завершения вероломного замысла, старый гребец вскочил с места и, вспрыгнув на скамью, закричал рыбакам на их языке.

— Назад!.. Назад, или будете захвачены в рабство!..

Услышав родную речь и увидев, как плеть кормчего обвилась вокруг голых ног старика, рыбаки мгновенно повернули к поселку.

Старик опустился на скамью. Он не ждал пощады и не желал оправдываться. Несколько секунд он и кормчий смотрели в глаза друг другу, а затем кормчий отвернулся.

— Сто ударов! — приказал он надсмотрщику.

Двое дюжих матросов повалили старика лицом вниз, на скамью, к которой он был прикован. Все, кто были вокруг, поспешно расступились, освобождая место надсмотрщику, выступившему вперед, с длинным сыромятным бичом в руках. Один только Нубиец, прикованный позади старого гребца, с состраданием смотрел на него.

— Ну зачем ты это сделал, Старик? — шептал он. — Пусть бы кормчий взял этих людей, нам было бы легче…

— Если тебе доведется встретить моих сыновей, Нубиец, скажи им…

Старик не договорил. Бич надсмотрщика просвистел в воздухе, и мы с ужасом отвернулись от гнусного зрелища, которое должно было сейчас разыграться… Но удара не последовало…

Первыми заметили персидский военный корабль и подняли тревогу гребцы, сидящие на своих скамьях лицом к корме.

— Оглянись, кормчий!.. — голос Нубийца разнесся над палубой, как гром колокола. — Перс гонится за «Гераклом»!..

Огромный двухмачтовый корабль с раздутыми, словно рвущимися в высь парусами мчался к нам. С каждой стороны его было по три ряда расположенных друг над другом весел. Словно лучи бесчисленных прожекторов, они вспыхивали на солнце, когда гребцы поднимали их над водой. На носу корабля вместо бушприта выступал громадный медный таран в виде бараньей головы с закрученными рогами…

Разумеется, с того расстояния, которое отделяло нас от персов — между нами было еще около двух миль, — мы не могли ничего еще рассмотреть. Все эти и другие подробности о персидской триреме, как называли греки чужой корабль, мы узнали из разговоров пассажиров, пока возвращались на корму вслед за кормчим.

— Привет вам, друзья, привет!.. — радостные голоса Сеггриджа и Рам Чарана внезапно прозвучали позади нас. Мы обернулись как ужаленные.

— Что за галлюцинация?!.

Никакой галлюцинации, однако, не было. Поперек толпы женщин и детей, выбиравшихся наверх из-под палубы «Геракла», прямо к нам двигались Рам Чаран и Сеггридж в таких же, как у нас, портретных масках и шлемах… Ну, на это зрелище стоило посмотреть!.. Плечи им оттягивали туго набитые рюкзаки, в каждой руке — по огромному тяжелому чемодану, а на поясах, по всей окружности, — разные фляжки и термосы с яркими, красивыми этикетками: «Родниковая вода», «Горячий индийский чай», «Черный кофе», «Американский напиток «Кока-Кола», «Русский квас», «Томатный сок», «Молоко», «Нарзан», «Лимонад», «Боржом», «Ессентуки №17»… И… Я уже не знаю, что там еще у них было во фляжках и термосах, которые болтались сзади…

— Ура! — завопили мы и бросились к ним навстречу. — Как вы нас разыскали?..

Не дожидаясь ответа, мы потянулись к их поясам.

— Нет, нет!.. Первым делом надевайте рюкзаки и хватайте в руки чемоданы! Скорее, пока ваша Машина не унесла вас с пустыми руками!.. Так!.. Вот теперь пейте!.. Пейте, сколько хотите…

Мы пили все подряд — воду и молоко, квас и фруктовые соки, кока-колу, чай и все остальное… А Сеггридж и Рам Чаран перевешивали на наши пояса свою мелодично булькающую посуду и одновременно рассказывали, что произошло.

Оказалось, кто-то там, действительно, все перепутал. Наши маски и шлемы вмонтировали в пневмокапсулу, которая предназначалась для земных ученых. А выяснилось это лишь к исходу первых суток, когда мы не вернулись на базу. Лишь тогда за нами была отправлена спасательная экспедиция «Рам Чаран — Сеггридж». Они воспользовались пневмокапсулой, которая конструировалась специально для нас, имела связь с Командным Пунктом и в любой момент могла быть возвращена обратно. К сожалению, обменяться находящимися в пути пневмокапсулами мы не могли. А приступить к перемонтажу Системы было нельзя, пока мы не были обеспечены продовольствием и питьем минимум на неделю — срок, необходимый для того, чтобы переключить управление пневмокапсулами с одной на другую…

Начиная с оазиса Гизэ, Рам Чаран и Сеггридж буквально по пятам гнались за нами. Но осуществить стыковку во времени никак не могли — промахивались. Виною тому было самопрограммирование эмвешки. Пока они возвращались на базу, чтобы выяснить, куда мы делись, эмвешка успевала совершить новый бросок…

Ну, это просто ужас, до чего мы были рады Рам Чарану и Сеггриджу! И, конечно, не только потому, что они нас спасли. Нам было страшно приятно слышать их голоса, видеть их, смотреть, как заботливо они развязывали для нас различные пакетики, открывали консервные банки, раскупоривали бутылки… Сами-то мы делать этого не могли: каждый из нас держал в одной руке чемодан, а другая работала — отправляла в рот то одно, то другое…

Увы!.. Наш дружеский банкет самым грубым образом был оборван как раз в тот момент, когда «Геракл», опережая пловцов и спасательные лодки с триремы, подошел к скале. Теперь кормчий мог диктовать персам свои условия… Но это было уже без нас… Мы не успели даже передать привет капитану Лендеду… Даже те куски, которые мы положили в рот на «Геракле», дожевывались уже в пневмокапсуле…

От всего, что нам привезли, в эмвешке теперь сделалось так тесно, что даже повернуться было некуда.

— Гу-гу-гу-гу… — с набитым ртом попытался что-то сказать Каген. Расшифровать, что он имел в виду, не могла бы и машина. Но интонация была довольная.

— Гу-гу! — в тон ему отозвалась Нкале, она тоже что-то дожевывала.

— Гу, — согласился я.

— Отпустить чемоданы и снять рюкзаки! — скомандовал Александр Петрович. — На поясах оставить только по паре фляжек! К моменту новой высадки нам ничто не должно мешать!..

— Вперед! — бодро подхватила Нкале. — Фу, дьявол! Я хотела глоток молока, а попалось что-то соленое!

— Наверно, «Ессентуки № 17», — догадался Александр Петрович. — Это для меня. Передай-ка сюда бутылку.