Очнувшись, Клифф Говард сразу же ощутил почти невыносимый жар. Этот жар, словно исходивший из распахнутой печной дверцы, накатывал со всех сторон и тяжелым расплавленным металлом лился на лицо, руки, ноги и туловище. Еще не успев открыть глаза, Говард почувствовал, как по закрытым векам, окрашивая их в огненно-красный, лупит яростный свет. От этого свечения болели глазные яблоки, под всепоглощающим раскаленным потоком сжималась каждая клеточка тела, а в голове что-то тупо пульсировало – может, из-за жары, а может, его кто-то ударил по голове.

Очень смутно Говард начал припоминать, что участвовал в какой-то экспедиции… где-то… Но все усилия сосредоточиться тут же пришлось бросить из-за нового необъяснимого ощущения. Он почувствовал, как то, на чем он лежит, быстро, покачиваясь и подскакивая, движется против ветра, который опаляет лицо своим адским дыханием.

Говард открыл глаза и едва не ослеп: прямо над ним раскинулось белесое небо, а по бокам в это небо призрачными джиннами уплывали столпы пара. Где-то за пределами поля зрения светилось что-то огромное и палящее, и поворачивать туда голову было страшно. Внезапно он осознал, что это такое и что происходит. Память окатила его потоком образов, а вместе с памятью пришли тревога и растерянность.

Говард вспомнил, как в одиночестве отправился на прогулку в необычайные низкорослые джунгли в терминаторе Меркурия – эта сумеречная зона, узенькая полоска с теплым и влажным климатом, располагалась между раскаленными пустынями, вечно изнывающими под лучами огромного солнца, и теневой стороной планеты, где громоздились друг на друга горы ледников.

Он не успел далеко отойти от космического корабля – одолел милю, не больше, в сторону пылающего на горизонте отсвета (само солнце оставалось полностью скрытым из-за либрации планеты). Джонсон, руководитель этой первой научной экспедиции на Меркурий, предупреждал, что не следует бродить вот так вот в одиночестве, но Говарду, ученому-ботанику, очень уж не терпелось исследовать неведомый мир, в котором они пробыли уже около недели по земному времени.

К изумлению путешественников, на Меркурии обнаружился небольшой слой разреженной, но вполне пригодной для дыхания атмосферы, которая подпитывалась влагой от испаряющихся льдов, ведь размер сумеречной зоны постоянно менялся, и по направлению к солнечной стороне все время дули сильные ветра; астронавты могли обойтись снаружи и без скафандров. Говард не ждал подвоха, поскольку робкие, похожие, скорее, на зверей местные жители не выказывали никаких признаков враждебности – при приближении человека они тут же пускались наутек. Остальные виды, насколько можно было судить, принадлежали к низшим формам жизни, часто полурастительным, а ядовитых и хищных особей исследователи с легкостью обходили стороной.

Даже огромные уродливые рептилии, похожие на саламандр, которые, по всей видимости, спокойно забредали из сумеречной зоны в раскаленные пустыни, купающиеся в лучах вечного солнца, ни на кого не спешили нападать.

Говард как раз исследовал странное растение, похожее на большой трюфель, которое обнаружил на полянке среди бледных, увешанных стручками кустарников, низко пригибающихся к земле из-за ветра. Когда ботаник дотронулся до него, оно, продемонстрировав некоторое оживление, попыталось зарыться в болотистую почву. Ботаник тыкал в него засохшей губчатой ветвью, отломанной от куста, размышляя, к какому классу отнести этот вид, а подняв голову, увидел, что вокруг стоят дикари-меркуриане. Они бесшумно подобрались к нему из грибовидных зарослей, но поначалу ученый не испугался: он решил, что туземцы просто преодолели робость и проявляют таким образом свое варварское любопытство.

То были скрюченные низкорослые существа, которые в основном ходили на двух ногах, но, перепугавшись, улепетывали прочь на четвереньках. Земляне окрестили их длукусами – именно такие кудахчущие звуки дикари часто издавали. На коже у длукусов росла чешуя, как у ящериц, а выпученные глазки покрывало что-то вроде тонкой пленки. На внутренних планетах едва ли сыщешь других столь же отталкивающих и мерзких созданий. Но когда туземцы сомкнулись кольцом вокруг Говарда, пригнувшись и беспрестанно кудахча, он решил, что они пытаются таким образом общаться, и не вытащил свой тонанитный пистолет. В руках у них были грубые обломки какого-то черного минерала, и эти перепончатые руки тянулись к Говарду, но тот решил, что они хотят подарить ему камни в знак мирных намерений.

Выражение на уродливых лицах невозможно было понять, и дикари успели подобраться очень близко, прежде чем он наконец заподозрил неладное. Без предупреждения, совершенно спокойно и очень слаженно они накинулись на ученого, орудуя своими камнями. Говард отбивался как мог, но его ударили сзади по голове, и он рухнул в небытие.

Все это он вспомнил достаточно отчетливо, но между тем моментом, когда он потерял сознание от удара, и нынешним явно произошло что-то еще. Что же случилось и куда его везут? Может, длукусы взяли его в плен? Судя по ослепительному свету и обжигающей жаре, всему этому есть лишь одно объяснение: его тащат на солнечную сторону Меркурия. А то раскаленное пятно, на которое он не осмеливался даже взглянуть, – край солнца, показавшийся над горизонтом.

Говард попытался сесть, но ему удалось лишь чуть приподнять голову. Его руки, ноги и грудь были крепко привязаны кожаными ремнями к какой-то движущейся штуке, которая приподымалась и опускалась, будто от чьего-то тяжелого дыхания. Чуть повернув голову, ученый разглядел закругленную бугристую поверхность, покрытую сетчатым узором. Что-то такое он уже видел раньше.

И вдруг он вспомнил и содрогнулся от ужаса. Его, как Мазепу в поэме Байрона, привязали к спине одного из саламандроподобных чудовищ, которых ученые с Земли окрестили теплоящерами. Эти существа напоминали больших крокодилов, вот только ноги у них были длиннее, чем у любой земной рептилии. По всей видимости, их толстые шкуры каким-то удивительным образом не проводили тепло, а потому оберегали своих хозяев от высоких температур, при которых любое другое животное мгновенно бы изжарилось.

Земляне пока точно не выяснили, где именно располагается ареал обитания этих тварей, но во время короткой вылазки на корабле ближе к солнечной стороне видели теплоящеров в пустынях, где вода перманентно находилась в состоянии кипения, а затекающие из сумеречной зоны ручьи и реки тут же обращались в густые облака пара на голых раскаленных скалах.

Говард испытывал ужас – он осознавал, в каком положении оказался и какая его ожидает судьба, – но к ужасу примешивалось удивление. Наверняка это длукусы привязали его к спине ящера, но как существам, располагающимся так низко на эволюционной лестнице, хватило ума использовать ремни? Судя по всему, длукусы вполне способны были на простейшие расчеты, а также отличались дьявольской жестокостью. Очевидно, его осознанно обрекли на кошмарную, мучительную смерть.

Однако же размышлять об этом было некогда. Его теплоящер, передвигаясь неописуемыми прыжками и рывками, углублялся в жуткий ад из клубов пара и раскаленных скал. С каждым мгновением гигантский шар невыносимо белого солнца все выше поднимался над горизонтом, изливая на Говарда полыхающие жаром лучи. Бугристая шкура животного раскалилась, как решетка для гриля, и жгла ученого сквозь одежду, а когда он в ужасе пытался вырваться, нагревшиеся кожаные ремни до боли врезались в запястья, шею и лодыжки.

Ворочая головой из стороны в сторону, он еле-еле различал острозубые скалы, проступавшие из-за завесы адских испарений. В голове все плыло, он почти бредил; казалось, кровь вот-вот вскипит у него в жилах. Время от времени Говард проваливался в чудовищное беспамятство: на него как будто падала черная пелена, но и тогда все чувства продолжал терзать всесокрушающий жар. Он словно погружался в бездонную пропасть, преследуемый безжалостными потоками огня, озерами расплавленного металла. И вместо черноты небытия его охватывал неумолимый свет.

Иногда Говард полностью приходил в себя и сразу стискивал зубы, чтобы не завопить от нестерпимой боли. Раскаленные веки обжигали глаза, когда он пытался сморгнуть; окружающее он видел теперь урывками, сквозь вращающиеся огненные колеса и полыхающие цветные пятна, будто картинки в безумном калейдоскопе.

Теплоящер шагал вдоль извилистого потока, со злобным шипением перетекавшего с одной стремнины в другую среди покореженных скал и изрезанных расщелинами склонов. Время от времени ветер сдувал на землянина полотнища и столпы раскаленного пара, которые обваривали обнаженные руки и лицо. Когда зверь перепрыгивал через огромные трещины, разверзшиеся в накалившемся камне, кожаные ремни невыносимо впивались в тело.

Казалось, мозг в голове закипает, а кровь в жарящемся заживо теле обратилась в огненный поток. Говард силился вдохнуть, но воздух обжигал легкие. Вокруг закручивались вихрями испарения, непонятно откуда долетал приглушенный рев. Теплоящер остановился, и, чуть повернув голову, Говард увидел, что животное стоит на каменистом краю бездонной пропасти, в которую рушатся в облаках пара потоки воды.

Сердце не справлялось, органы чувств отказывали, Говард из последних сил, словно умирающий, пытался вдохнуть горячий воздух. Пропасть и чешуйчатый монстр качнулись и завертелись, заклубились вихри пара, и Говарду показалось, что его странный скакун ринулся прямо в огромную, укрытую пеленой бездну.

И вдруг из обжигающего тумана всплыли какие-то демоны, закутанные в сияющие белые одежды с капюшонами, схватили его и поволокли куда-то в свою неведомую преисподнюю. Перед Говардом промелькнули странные нечеловеческие лица, его обожженной плоти коснулись неестественно прохладные пальцы, а потом все окутала тьма…

Говард очнулся в какой-то совершенно непонятной и дикой обстановке. Он сразу и с невероятной ясностью вспомнил, что случилось перед тем, как он окончательно потерял сознание, но нынешнего положения все это никак не объясняло.

Он лежал на спине, окутанный зеленым сиянием – успокаивающим и мягким, цвет которого наводил на мысль то ли о молоденькой травке, то ли об изумрудных морских волнах далекой Земли. Свет был со всех сторон, и сверху, и снизу, он омывал тело прохладной рябью, даруя ощущение невероятной бодрости.

Говард понял, что на нем нет одежды; он чувствовал необычайную легкость, как будто пребывал в невесомости. Не веря своим глазам, он обнаружил, что на теле нет ожогов, а еще он не ощущает боли – не осталось вообще никаких последствий, которые неизбежно должны были наступить после страшного испытания в меркурианской пустыне.

Вначале Говард не различал вообще ничего, кроме зеленого сияния, словно вокруг больше ничего и не было и он парил в огромной пустоте. Но потом он осознал свою ошибку. Вытянув руки, он наткнулся на стены и понял, что лежит в узенькой камере, крыша которой располагается всего в нескольких футах над ним. Внизу на таком же расстоянии был пол, а сам он без какой-либо поддержки лежал прямо в воздухе между ними. Загадочный зеленый свет струился со всех сторон, и потому казалось, что он завис в беспредельном пространстве.

Внезапно у него в ногах зеленое сияние померкло, сменившись ярким белым заревом, напоминавшим солнечный свет. Из этого зарева вынырнули длинные гибкие шестипалые руки, ухватили Говарда за лодыжки и осторожно вытянули из зеленой камеры. Когда его ноги, а затем и тело прошли через белый ореол, к нему вернулось ощущение тяжести, и спустя мгновение он уже стоял посреди большой комнаты, стены которой были облицованы каким-то блестящим светлым металлом. Подле него странное неземное существо закрывало дверцу, через которую Говарда и вытащили из изумрудного сияния камеры, а рядом стояли еще двое таких же, и один из них держал его одежду.

Землянин, все больше изумляясь, вгляделся в этих невероятных существ. Роста они были довольно высокого и обладали похожим на человека сложением, но при этом отличались почти богоподобной красотой и грацией, какую редко увидишь даже у прекраснейшей древнегреческой статуи.

Крылья носа, уши, губы, ладони – вообще все черты были исполнены фантастического изящества; одежды существа не носили, а их белая, полупрозрачная кожа словно сияла внутренним светом. На крупных умных головах вместо волос переплетались тяжелые отростки, переливающиеся разными цветами, – они двигались, перевивались между собой и будто жили собственной странной жизнью, как локоны горгоны Медузы. Ноги были похожи на человеческие, только сзади на пятках торчали длинные костяные шпоры.

Все трое смотрели на землянина, и их непроницаемые глаза сверкали, точно алмазы, но были холоднее далеких звезд. В довершение всего тот, который только что закрыл дверцу камеры, обратился к Говарду высоким и мелодичным голосом, похожим на звуки флейты, и поначалу непонятная речь оказалась, к изумлению землянина, безупречным английским:

– Мы полагаем, что ты уже полностью оправился от пережитого. Тебе повезло: мы наблюдали в визиры, как дикари схватили тебя и привязали к спине гроко – вы называете их теплоящерами. Дикари приручают этих зверей: сами они не умеют добывать огонь, но при этом весьма своеобразным образом используют склонность гроко бродить по ужасным пустыням на солнечной стороне. К спинам зверей привязывают пленников – иногда представителей враждебных племен, а иногда и своих же соотечественников; ящеры заходят в раскаленную пустыню, и жертвы поджариваются живьем; как бы сказали вы, до хрустящей корочки. Потом ящеры возвращаются к своим хозяевам, и те пожирают запеченное мясо. К счастью, нам вовремя удалось освободить тебя, поскольку гроко приблизился к одному из входов в наши пещеры. Когда мы тебя нашли, твое тело покрывали обширные ожоги, ты определенно погиб бы из-за них, если бы мы не подвергли тебя исцеляющему излучению зеленой камеры. Об этом излучении, да и о многих других тоже, вашим ученым неизвестно; оно также обладает занимательным свойством – создает поле невесомости. Именно поэтому ты не чувствовал там собственного веса.

– Где я нахожусь?! И кто вы такие?! – воскликнул Говард.

– Ты находишься под поверхностью Меркурия. Я Агвур, ученый и знатный муж, мой народ повелевает этой планетой. – Тон меркурианина сделался надменным, как будто он поучал неразумного ребенка: – Мы называем себя оумнисы, мы древний народ, весьма искушенный в тайнах природы. Чтобы защититься от солнечной радиации, которая, разумеется, воздействует на Меркурий гораздо сильнее, чем на более удаленные планеты Солнечной системы, мы обитаем в пещерах, чьи стены облицованы металлическим сплавом нашего собственного изобретения. Даже тоненький лист, изготовленный из этого сплава, не пропускает вредоносные лучи, а ведь некоторые из них легко проникают сквозь любые другие виды материи. Выходя во внешний мир, мы облачаемся в защитные костюмы из этого же сплава; на нашем языке он называется моуффа. Таким образом мы всегда защищены от солнечной радиации и потому практически бессмертны и не подвержены недугам, поскольку в природе смерть и распад являются результатом определенного солнечного излучения, частоту которого не способны зафиксировать ваши приборы. Наш сплав тем не менее пропускает благотворные лучи, необходимые для жизни; при помощи аппаратов, работающих по принципу радио, мы транслируем эти лучи в наши пещеры.

Говард поспешил поблагодарить Агвура. Голова шла кругом от изумления, и мысли мчались наперегонки от одной невероятной гипотезы к другой.

Быстрым и изящным жестом Агвур отмел все его благодарности. Вперед выступил меркурианин с одеждой Говарда и с проворством хорошо вышколенного камердинера помог землянину облачиться.

Говарду хотелось задать еще сотню вопросов, ведь земные ученые даже не подозревали о существовании столь разумной и высокоразвитой расы. Больше всего ему было любопытно, как Агвур умудрился так замечательно выучить английский язык. И меркурианин будто телепатически уловил невысказанный вопрос.

– Мы обладаем множеством весьма хитроумных приборов, – объяснил он, – и с их помощью видим и слышим, а иногда даже воспринимаем иными чувствами образы на весьма больших расстояниях. Мы уже давно изучаем ближайшие к нам планеты – Венеру, Землю и Марс – и часто забавы ради слушаем, как переговариваются люди. Благодаря нашему развитому мозгу, который значительно превосходит ваш, выучить земной язык для нас ничего не стоит, и уж конечно наука, история и социология твоего мира для нас все равно что открытая книга. Мы следили за приближением вашего эфирного корабля из космоса, а потом, после посадки, – и за вашей экспедицией.

– Далеко ли отсюда космический корабль? – спросил Говард. – Вы ведь наверняка можете помочь мне на него вернуться.

– Сейчас мы на целую милю ниже поверхности Меркурия, – ответил Агвур, – а та часть сумеречной зоны, где приземлился твой корабль, располагается где-то милях в пяти, туда можно добраться по туннелю, ведущему вверх к небольшому выходу из естественной пещеры, откуда корабль видно невооруженным глазом. Несомненно, участники твоей экспедиции заметили эту пещеру и приняли ее за звериное логово. После вашего приземления мы специально завалили этот выход камнями и обломками, но их легко убрать. Что же касается твоего возвращения… Боюсь, это вряд ли целесообразно. Ты должен стать нашим гостем – возможно, навсегда. – Голос его зазвучал резче: – Мы не желаем, чтобы о нашем существовании стало известно исследователям с Земли. Мы хорошо изучили ваш мир и знаем, как вы ведете себя с жителями Марса и Венеры, как заявляете права на их территории, а потому думаем, что неразумно было бы показываться людям – вы слишком любопытны и алчны. Нас не так уж и много, и мы хотели бы по-прежнему жить в мире, чтобы нас не тревожили.

Не успел Говард возразить, как их разговор прервался совершенно необычайным образом. Громкий и повелительный голос, звонкий, как пение трубы, зазвенел из ниоткуда прямо у него над ухом. Говард невольно вздрогнул, а трое меркуриан застыли, благоговейно внимая. Голос говорил почти целую минуту, быстро, надменно, повелительно. Говард не различил ни единого слова: сама фонетическая структура речи казалась ему странной и чуждой. Но он весь похолодел, ибо в этом внушительном голосе чувствовалась суровая и безжалостная власть.

Закончилась речь на высокой резкой ноте, и внимавшие ей меркуриане сделали странный жест головой и руками, словно выражая готовность подчиниться верховной воле.

– Это наш повелитель и главный ученый Оунаводо только что говорил с нами из своих покоев на нижних уровнях, – пояснил Агвур. – Несколько часов он обдумывал сложившееся положение и наконец определил твою судьбу. В некотором роде я сожалею о его решении, оно кажется мне чересчур суровым, но распоряжениям шола – так мы зовем своего древнего властителя – нужно беспрекословно подчиняться. Попрошу проследовать за мной, по дороге я все тебе объясню. Повеление следует выполнить незамедлительно.

В недоумении, к которому примешивался и страх, Говард вышел вслед за Агвуром в большой туннель. Этот туннель казался бесконечным; повсюду, будто из ниоткуда, лился яркий свет, – видимо, те самые транслируемые солнечные лучи, о которых рассказывал меркурианин. Как и в комнате с зеленой камерой, стены здесь тоже были облицованы светлым металлом.

Пол в туннеле полого шел под уклон, а за дверью стояла странная машина в форме лодочки на колесиках или роликах. Агвур занял место на носу и махнул рукой Говарду, чтобы тот встал рядом. После этого остальные оумнисы заняли места на корме, Агвур потянул за изогнутый рычаг, и машина быстро и абсолютно бесшумно заскользила вниз по бесконечному туннелю.

– Туннель ведет наверх, к выходу рядом с твоим кораблем, – объяснил Агвур, – а также вниз, в сердце наших подземных владений. Если случится худшее – а я опасаюсь, что так и произойдет, – тебе удастся увидеть лишь малую толику подземного лабиринта, где мы обитаем вот уже много столетий, не ведая болезней и старости. Мне очень жаль – я надеялся забрать тебя в свои лаборатории на нижних уровнях. Ты бы послужил мне… для неких биологических исследований. – И он невозмутимо продолжил лекцию: – Оунаводо приказал выплавить и отлить в формы определенное количество моуффы, чтобы изготовить новые костюмы. Этот сплав много тысячелетий назад изобрели наши металлурги, и в него входит не менее шести различных элементов, а существует он в двух разновидностях: из одной делают панели для облицовки стен, а другая идет исключительно на производство костюмов. В обе разновидности, чтобы добиться совершенного результата, нужно добавлять седьмой компонент – небольшую примесь живой протоплазмы, которая попадает в расплавленный металл прямо в горниле. Именно так моуффа становится совершенно непроницаемой для смертоносных солнечных лучей, но почему это происходит – до сих остается загадкой для наших ученых мужей. Когда выплавляется моуффа для сравнительно тяжелых стенных панелей, можно обойтись протоплазмой низших форм жизни, например гроко или полуживотных дикарей из сумеречной зоны, а также других созданий, которых мы отлавливаем или выращиваем в своих подземельях. Но та разновидность моуффы, которую используют для легких и гибких костюмных пластин, требует протоплазмы высшей формы жизни. К сожалению, когда настает пора изготовить новую порцию сплава, чтобы заменить износившиеся костюмы, нам приходится жертвовать одним из своих соплеменников, хотя нас и так мало. По возможности мы выбираем тех, кто каким-либо образом нарушил наши законы, но подобное случается редко, и чаще всего жертв приходится определять при помощи обряда. Оунаводо внимательно изучил тебя через визир и решил, что ваш вид достаточно высоко располагается на эволюционной лестнице и твоя протоплазма вполне подойдет для изготовления следующей партии моуффы. Во всяком случае, он думает, что в интересах науки стоит попробовать. Однако же, чтобы тебе не показалось, будто с тобой обошлись несправедливо или твои права ущемлены, тебе, точно как и другим избранным, будет дарован шанс спастись. Обряд выбора мы тебе объясним.

Пока Агвур рассказывал, лодочка мчалась по бесконечному наклонному туннелю; несколько раз им попались похожие транспортные средства, управляемые белокожими обнаженными бессмертными, чьи змеиные локоны развевались от быстрой езды. Время от времени мелькали боковые ответвления, несомненно ведущие в какие-то пещеры, а через пару миль попалась большая развязка, где под углом от главного туннеля отходили вверх еще два рукава. Потрясенный и испуганный рассказом Агвура, Говард, однако, тщательно запоминал, куда они едут.

Он ничего не сказал меркурианину и чувствовал себя совершенно беспомощным во власти этих представителей сверхрасы, чьи научные достижения и возможности были пока землянам недоступны. Говард лихорадочно и отчаянно перебирал в голове разные варианты и решил, что лучше пока притвориться покорным. Рука инстинктивно дернулась к карману, в котором лежал маленький тонанитный пистолет с двенадцатью смертоносными взрывными теплозарядами, и с ужасом, но едва ли с удивлением Говард понял, что пистолета в кармане нет.

Это движение не укрылось от Агвура, и по нечеловечески умному лицу ученого скользнула загадочная презрительная улыбка. Отчаявшийся Говард подумал, не выпрыгнуть ли из лодочки, но на такой скорости он бы просто разбился насмерть или покалечился.

Туннель закончился в большой пещере с ровным полом и многочисленными проемами в стенах, через которые сновали туда-сюда оумнисы. Там лодочку оставили, и Говард вслед за Агвуром проследовал через один из шести выходов в другую большую пещеру, где, выстроившись полукруглыми рядами, стояли около пятидесяти белокожих оумнисов.

Все они молча смотрели в противоположную стену, но, когда Агвур подвел Говарда к переднему ряду, многие оглянулись, и на их лицах читались странное любопытство и презрение.

Агвур жестом велел землянину встать в строй, и тот, выполнив приказ, наконец увидел, на что смотрят все оумнисы. По всей видимости, это было какое-то необычайное растение без корней, с пузатым желтоватым стволом или туловом, напоминающим ферокактус. От высокого, в человеческий рост, ствола отходили безлистые ветви цвета позеленевшей меди, покрытые белыми колючками; переплетенные отростки неподвижно лежали на полу пещеры.

– Это растение называется роккалим, – пронзительным шепотом пояснил Агвур. – С его помощью мы выбираем из собравшихся того, кого следует бросить в горнило с расплавленной моуффой. Ты видишь, что, кроме тебя, здесь около пятидесяти кандидатов, которые удостоились подобной чести; каждый из них тем или иным образом навлек на себя неудовольствие Оунаводо или же дал повод усомниться, что приносит пользу обществу. Вы должны, один за другим, обойти вокруг роккалима так, чтобы оказаться поблизости от его чувствительных гибких ветвей, и растение дотронется кончиком побега до того, кому суждено стать жертвой.

Говарда от этой зловещей перспективы пробрал озноб, но последовавшая затем церемония была настолько дикой, что он почти позабыл о грозившей ему опасности.

Оумнисы, стоявшие в его ряду, по одному молча выступали вперед и медленно обходили вокруг странного растения, держась в нескольких футах от неподвижных ядовито-зеленых ветвей, напоминавших сонных, свернувшихся кольцами змей. Роккалим не двигался и не проявлял никаких признаков жизни; избранные один за другим заканчивали свой круг и переходили в дальний конец пещеры, чтобы понаблюдать оттуда, как то же самое проделывают остальные.

Где-то два десятка белокожих бессмертных завершили обряд, и вот настал черед Говарда. Он решительно двинулся вперед; происходящее казалось ему скорее нереальным и нелепым, чем страшным. Оумнисы застыли, как алебастровые статуи, и не издавали ни звука; было тихо, только где-то приглушенно гудели далекие подземные механизмы.

Говард медленно двигался по кругу, с возрастающим напряжением наблюдая за зелеными ветвями. Он успел одолеть с полпути, как вдруг больше почувствовал, чем увидел мгновенную яркую вспышку, которая обрушилась с потолка пещеры и пронзила желтоватый кривой ствол роккалима. Вспышка эта длилась меньше секунды, и Говард не мог бы с уверенностью сказать, не померещилось ли ему.

И тут, вздрогнув от ужаса, он увидел, что переплетенные щупальца-ветви задрожали, задергались, оторвались от пола и потянулись к нему. Они все тянулись и тянулись, поднимались, распрямлялись, словно длинные побеги водорослей, увлекаемые океанским течением. В конце концов они добрались до него, любопытными змеями заскользили по телу, холодными и влажными ядовито-зелеными кончиками коснулись лица.

Говард отпрянул от переплетающейся массы и увидел, что рядом уже стоит Агвур. В лице меркурианина проглядывало неземное злорадство, а переливающиеся змеекудри приподнялись над головой, дрожа от странного оживления, словно побеги роккалима.

И Говард внезапно понял, что его судьба была предрешена: мгновенной вспышкой из неизвестного источника оумнисы пробудили растение и заставили двигаться его ветви-щупальца.

Землянина охватил гнев, который он, впрочем, подавил. Следовало проявить осторожность, дождаться подходящей возможности, пусть даже самой призрачной, и сбежать. Он сделает вид, что подчинился, – как знать, вдруг его пленители потеряют бдительность.

В пещеру вошли несколько меркуриан, вооруженных длинными сияющими трубками наподобие духовых, и встали вокруг него. Те, кто вместе с ним участвовал в обряде, разошлись кто куда.

– Мне жаль, что выбор пал на тебя, – сказал Агвур. – Но смерть твоя будет быстрой, и время почти пришло. Нужно завершить выплавку и разлить металл по формам, чтобы произвести тонкие и ковкие листы, пока не наступил следующий цикл темноты и отдохновения. У нас осталось чуть меньше часа. Этот цикл длится три часа и наступает через каждые тридцать три часа: во всех туннелях и пещерах погаснет свет, и почти все оборудование остановится, ведь оно в основном работает на солнечном излучении.

Потрясенного и оторопевшего Говарда вывели через проем в противоположном конце пещеры в туннель, шедший, по всей видимости, параллельно основному, по которому они ехали. Агвур шагал рядом с землянином, а стражи-оумнисы – позади и впереди. Говард решил, что их блестящие полые трубки – это какой-то неизвестный ему вид оружия.

Чем дальше они шли, тем громче становилось загадочное гудение. Дальний конец коридора, куда они и направлялись, был освещен огненно-красным. В воздухе витали странные металлические запахи, а приятное тепло стало несколько жарче.

Они миновали проем в стене, и Говард успел заметить за ним большой зал, где в глубине рядами высились сияющие цилиндры. Перед этими неведомыми механизмами стоял и внимательно следил за огромным шаром на тонкой шарнирной стойке меркурианин; шар почти полностью заполняла жидкая чернота, так что лишь сверху оставался узкий сияющий краешек. Рядом была установлена наклонная панель со множеством рычажков и переключателей, изготовленных из прозрачного материала.

– Все осветительные приборы в наших пещерах управляются оттуда, – небрежно похвалился Агвур. – Когда шар целиком почернеет, солнечный свет отключится на три часа, которых нам хватает для сна и отдыха.

Они добрались до конца туннеля. У пораженного Говарда перехватило дыхание, и он застыл, изумленно моргая и глядя на источник ослепительно-красного света.

Перед ними открылась пещера до того огромная, что потолок ее терялся в ярком сиянии и походил на небо. В ней теснились исполинские механизмы разнообразных форм: одни – приземистые и невзрачные, другие – в форме гигантских шаров и усеченных конусов, а в самой середине возвышалась двухпалубная платформа из черного камня футов тридцать высотой, из которой торчало множество черных металлических труб, уходящих в пол, из-за чего платформа напоминала громадного паука. Из самого ее центра огромным столбом бил вверх рубиново-красный луч, в свете которого, странно поблескивая, копошились оумнисы, казавшиеся отсюда маленькими букашками.

Прямо у входа в циклопический зал стояло что-то вроде вешалки, на которой висело около дюжины костюмов из моуффы. С виду – простые комбинезоны со странными входящими друг в друга застежками на груди, разновидности «ласточкин хвост». Для головы предназначался большой свободный шлем с полукруглой полоской-визором на уровне глаз, которую каким-то образом умудрились сделать прозрачной.

Агвур и стражи надели костюмы – очень гибкие и легкие, отметил Говард. Ему, наоборот, приказали раздеться.

– Расплавленная моуффа испускает опасное излучение, – сообщил Агвур. – Для тебя это не важно, а меня и моих спутников защитят от него костюмы, как защищают и от смертоносных солнечных лучей.

Говард разделся и сложил одежду рядом со стойкой. Он по-прежнему делал вид, что смирился, а сам лихорадочно думал, как ему спастись, и внимательно приглядывался ко всему; между тем под зловещий ритмичный стук и бормотание необычайных механизмов его повели вперед. Сбоку к чернокаменной платформе крепилась крутая винтовая лестница. Поднимаясь по ней, землянин заметил, что на нижней палубе располагаются широкие и неглубокие изложницы: несомненно, в них разливали раскаленный металл, чтобы, остыв, он превратился в большие листы.

Когда Говард взошел на верхнюю палубу, его окатило едва выносимой жарой и ослепило ярко-красным светом. Горнило зияло круглой дырой футов пятнадцати в поперечнике. И почти до краев она была заполнена нестерпимо сияющим расплавленным металлом, который под действием неведомой силы медленно завихрялся небольшими водоворотами. Черный камень холодил босые ноги: должно быть, он не проводил тепло.

Возле горнила стояла дюжина оумнисов в блестящих костюмах из моуффы. Один поворачивал небольшое и причудливое колесико, под наклоном приделанное к верхушке низкой колонны, – видимо, так регулировалась температура в горниле, потому что в ответ на его движения металл вспыхнул чуть ярче, а водовороты завертелись чуть быстрее.

Лишь это колесико, да еще несколько рычагов, торчавших из длинных зазубренных каменных пазов, – никаких других механизмов на платформе не было, а сама она, казалось, была выточена из цельной каменной глыбы; к ней крепилась небольшая плита длиной футов десять и шириной фута два, конец которой подходил к самому краю горнила. Говарду велели встать на нее.

– Через минуту эта плита начнет двигаться, – сказал Агвур, – накренится и сбросит тебя прямо в моуффу. Если хочешь, мы дадим тебе сильнодействующий наркотик, и ты не почувствуешь ни страха, ни боли.

Охваченный ирреальным ужасом, Говард машинально кивнул, безнадежно цепляясь за любую отсрочку. Может… Даже если… Возможно, у него есть шанс, хоть этот невероятный план ему самому казался просто смешным.

Землянин вновь посмотрел на жуткое горнило и вдруг узрел нечто совершенно необъяснимое. Прямо над дальним краем из ровного гладкого камня медленно, дюйм за дюймом, выросла фигура меркурианина, и вот он уже стоит на платформе, высокий, бледный, нагой и очень надменный. Пораженный Говард задохнулся от изумления, а загадочный призрак величественно шагнул вперед и завис в воздухе над кипящим металлом.

– Это шол Оунаводо, – благоговейно объяснил Агвур. – Сам он находится за много миль отсюда, в нижних пещерах, но спроецировал свой образ, чтобы присутствовать на церемонии.

Один из стражей выступил вперед и протянул Говарду неглубокую тяжелую чашу из похожего на бронзу металла, до краев наполненную бесцветной жидкостью.

– Наркотик начинает действовать сразу же, – сказал Агвур, словно пытаясь его подбодрить.

Говард украдкой оглянулся, взял чашу и поднес к губам. Прозрачный наркотик ничем не пах и был густым, словно вязкое масло.

– Поторопись, – предостерег его Агвур. – В плите установлен счетчик времени, и он уже запустился.

Говард понял, что плита, словно длинный язык, вместе с ним медленно поползла к горнилу и уже чуть-чуть накренилась.

Он напряг мускулатуру, спрыгнул с плиты и швырнул тяжелую чашу в лицо оказавшемуся рядом Агвуру. Меркурианин пошатнулся, и Говард, воспользовавшись его замешательством, наскочил на него, оторвал от пола и зашвырнул на поднимающуюся плиту; оглушенный оумнис, не успев ничего предпринять, скатился по наклонной прямо в раскаленный добела металл. Раздался всплеск, и Агвур исчез. Моуффа еще больше забурлила и завихрилась.

На миг все собрание оумнисов застыло металлическими статуями; проекция шола, который с непостижимым выражением лица наблюдал за церемонией, зависнув прямо над горнилом, даже не двинулась. Говард ринулся на ближайших к нему стражей и раскидал их в стороны, пока они не успели поднять свои трубки. Добежав до не огороженного края платформы, он увидел, что несколько оумнисов хотят перехватить его перед лестницей. До второй палубы было футов двенадцать, и он побоялся прыгать босиком. Выхода не было – оставалось лишь спуститься по одной из странных изгибающихся труб, соединяющих верхнюю палубу с полом пещеры.

Абсолютно гладкие трубы, каждая дюймов десять в диаметре, были изготовлены из темного металла и не имели сочленений. Оседлав ближайшую, Говард торопливо заскользил вниз.

Его стражи подбежали к краю; Говард спускался лицом к ним и видел, как двое бессмертных нацелили на него свое оружие. Из полых трубок прямо в беглеца полетели сияющие огненно-желтые шары. У одного случился недолет; шар краешком задел большую трубу, и та мгновенно расплавилась, словно к ней поднесли гигантский паяльник. Увернувшись от второго, Говард заметил, как капает расплавленный металл.

Остальные оумнисы тоже прицелились, и на землянина обрушился дождь из ужасных огненных шаров, но Говард уже скользил по нижнему коленцу, которое, резко изгибаясь, соединялось с полом. Один шар мазнул ему по правой руке, оставив после себя болезненный ожог.

Оказавшись на полу, Говард увидел, что по лестнице с платформы гигантскими прыжками спускается дюжина бессмертных. К счастью, больше в пещере никого не было. Землянин отпрыгнул под защиту огромного ромбовидного механизма и услышал, как позади зашипел и закапал на землю расплавленный металл.

Петляя между громадными машинами, стараясь отгородиться ими от преследователей, Говард бежал к проему, через который его провел Агвур. В огромной пещере имелось еще три выхода, но они, вероятно, вели в туннели, уводящие вглубь подземного лабиринта. Четкого плана он придумать не успел, и шансов сбежать из меркурианских владений было ничтожно мало, но инстинкты гнали Говарда вперед – вперед, пока он еще на свободе.

Повсюду безнадзорно гудели загадочные механизмы, преследователи же не издавали ни звука и бежали за ним в зловещей тишине, передвигаясь громадными прыжками, и разделявшее их расстояние уже заметно сократилось.

Обогнув один из механизмов, Говард внезапно столкнулся лицом к лицу с призрачным шолом, который угрожающе и величественно помавал руками, приказывая ему вернуться. Землянин почувствовал на себе обжигающий взгляд Оунаводо, в котором гипнотическим светом горели древняя мудрость и мощь незапамятных веков; Говард бросился на грозный образ и будто натолкнулся на невидимую стену. Тело словно прошил несильный электрический удар, но оказалось, что призрак способен лишь напугать, не более. Шол растаял, а потом появился чуть впереди, над головой Говарда, указывая на беглеца мчавшимся следом оумнисам.

Пробежав мимо огромного приземистого цилиндра, Говард наткнулся на давешнюю вешалку. На ней все еще висело два костюма из моуффы. Свою одежду он подбирать с пола не стал, но схватил костюм и на бегу скатал тонкую, невероятно гибкую металлическую ткань в сверток. Возможно, потом представится случай надеть его и маскировкой сбить с толку оумнисов, подольше остаться на свободе… или даже разведать путь наружу из гигантского подземелья.

Между вешалкой с костюмами и выходом из пещеры было большое пустое пространство. Из-за исполинских механизмов уже показались преследователи, а добежать до двери Говард не успел, поэтому ему вновь пришлось уворачиваться от огненных шаров, которые обрушились на него злым раскаленным дождем. Впереди по-прежнему парил грозный призрак шола.

Наконец Говард выбрался в туннель. Он решил, если получится, бежать обратно тем путем, которым они явились сюда вместе с Агвуром. Но, пробегая мимо двери в зал с темнеющим прозрачным шаром и световыми механизмами, он увидел, что ему спешат отрезать путь несколько меркуриан с огненными трубками. Несомненно, те, кто следил за горнилом, вызвали их при помощи некой аудиальной системы.

Оглянувшись, землянин понял, что сзади настигают стражники. Вот-вот его окружат и загонят в ловушку. Повинуясь инстинкту, Говард метнулся в открытую дверь осветительного зала.

Перед огромным шаром все так же стоял спиной к землянину дежурный. Сияющий ломтик над чернотой уже уменьшился до тонюсенькой полоски и напоминал серп убывающей луны.

Говард вспомнил, что рассказывал Агвур о системе освещения, и у него зародилась безумная дерзкая идея. Быстро и бесшумно он подкрался к наблюдателю.

И снова впереди возник призрак злобного шола; когда землянин был уже близко от ничего не подозревающего дежурного, Оунаводо взмыл повыше и громким резким окриком предупредил его. Оумнис обернулся и, подхватив с пола тяжелый металлический прут, прыгнул навстречу Говарду, воздев оружие для свирепого удара.

Но нанести его не успел – кулак землянина врезал ему прямо по лицу, и меркурианин рухнул на наклонную панель возле тонкого высокого столба, к которому крепился шар. Гнутые прозрачные ручки и переключатели разлетелись вдребезги, и в тот же миг комнату затопила кромешная беспросветная тьма, скрывшая и механизмы, и раненого оумниса, и призрак шола.

Растерянный и ошарашенный, стоял землянин посреди темного зала, где-то на полу тихо стонал поверженный меркурианин, а снаружи из туннеля, где две группы бессмертных внезапно застигла тьма, донеслись испуганные вопли. Но они сразу стихли, и воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь стонами раненого. Говард понял, что больше не слышит приглушенного гудения неземных механизмов из пещеры с горнилом. Несомненно, их работа тоже каким-то образом была связана с осветительной системой и в темноте прекратилась.

Он все еще прижимал к себе сверток с костюмом из моуффы. Ощупав пол вокруг, землянин подобрал металлический прут, выпавший из рук дежурного. Из прута могло получиться весьма действенное оружие. Перехватив его поудобнее, Говард двинулся туда, где, по его соображениям, располагалась дверь. Шел он медленно и осторожно, понимая, что преследователи поджидают его в коридоре, а может даже, в эту самую секунду подкрадываются к нему в темноте.

Он чутко прислушивался и потому уловил рядом тихий металлический шелест. Кто-то из оумнисов в костюме из моуффы, разыскивал его во мраке. Сам Говард, бесшумно ступая по камню босыми ногами, сделал шаг в сторону и подождал, пока шелест не удалился и не стих, а потом с удвоенной осторожностью пошел к двери, вытянув перед собой руку.

Внезапно его пальцы коснулись гладкой поверхности – стена. Значит, мимо двери Говард промахнулся. Он снова прислушался и различил где-то слева едва слышный звук, словно кто-то шел за ним по пятам; тогда землянин двинулся вдоль стены вправо и, добравшись до проема, заметил приглушенное рассеянное сияние.

Глаза постепенно привыкали к темноте, и в этом сиянии он различил смутные тени. Значит, у двери его действительно поджидали притаившиеся оумнисы.

Замахнувшись прутом, Говард кинулся вперед, нанося удар за ударом, ступая прямо по телам упавших противников. Вокруг раздавались пронзительные вопли, один раз он вырвался из холодных, облаченных в моуффу пальцев, которые пытались схватить его во тьме. Каким-то образом ему удалось прорвать окружение и выскочить в туннель.

Там стало видно, что сияние исходит от входа в пещеру с механизмами, где еще не остыло невидимое отсюда горнило. В его затухающем сиянии показались бегущие силуэты, и у каждого было что-то вроде огромного глаза, мерцающего ледяным зеленым светом. Очевидно, и другие меркуриане, прихватив портативные светильники, спешили присоединиться к погоне.

Держась поближе к стене туннеля, Говард как мог быстро припустил в кромешной тьме к пещере роккалима. Сзади послышалось приглушенное металлическое шуршание – это следом шли оумнисы: оглянувшись, Говард разглядел в неверном свечении их расплывчатые силуэты. Они шагали осторожно, как будто тянули время, поджидая подкрепление с зелеными фонарями. Оглянувшись снова, он увидел, что две группы объединились и теперь уверенно идут за ним.

На бегу Говард время от времени проводил пальцами по стене; вот он добрался до входа в большую пещеру, в центре которой стоял роккалим. Зеленые огоньки быстро приближались. Он торопливо прикинул, где в темном зале располагается противоположный выход, ведущий в большой туннель, и двинулся в ту сторону. По пути пришлось огибать чудовищный псевдокактус. Было темно, и Говард как будто нырнул в абсолютно черную пропасть; он все шел и шел непонятно куда, надеясь, что вот-вот доберется до противоположной стены.

Внезапно нога за что-то зацепилась, и Говард как подкошенный рухнул на какие-то ворсистые канаты, больно коловшие голую кожу. И понял, что наткнулся на роккалим.

Змееподобные отростки лежали совершенно неподвижно, не подавая признаков жизни. По всей вероятности, без света необычайное полуживое растение впадало в ступор.

Поднявшись с шипастой подстилки, Говард оглянулся и увидел целый сонм зеленых огоньков, холодных и злобных, как глаза северных драконов. Преследователи вошли в пещеру и вот-вот его настигнут.

Прижимая к груди сверток с костюмом из моуффы и металлический прут, он пошел в темноте по неподвижным росткам, нестерпимо коловшим ноги. Спустя мгновение под ногами начался чистый пол, – видимо, здесь тяжелые ветви-щупальца расходились от основного стебля. Говард пригнулся, прячась от приближающихся огней, и нашел небольшое углубление меж отростков, почти у самого ствола псевдокактуса, где можно было укрыться.

Побеги были достаточно толстыми; если будут смотреть не очень тщательно, может, и не заметят. Скорчившись, землянин лежал в своем укрытии, придавленный тяжелыми колючими ветвями, и наблюдал в узкие просветы, как мимо к выходу из пещеры проплывают зеленые огни. Ни одному меркурианину не пришло в голову остановиться и внимательно осмотреть переплетенные ветви роккалима.

Дождавшись, когда преследователи пройдут, Говард выбрался из своего фантастического убежища и смело двинулся следом за ними. Огни вышли в туннель и исчезли. Снова оказавшись в полнейшей темноте, он тоже стал искать выход. А обнаружив его, увидел длинные зеленые полосы, которые оставляли светильники бегущих впереди меркуриан.

Говард бросился за ними и наткнулся на что-то – ту самую лодочку, на которой он прибыл сюда вместе с Агвуром, или похожую. Видимо, в отсутствие солнечного света эти лодочки тоже нельзя было использовать, иначе преследователи поехали бы в них. Теперь охотники и дичь оказались в равном положении, и, когда Говард понял это, в его груди впервые затрепетала надежда.

Он устремился вслед за равномерно удаляющимися огнями по бесконечно поднимающемуся туннелю, который, возможно, вел на свободу. Кроме охотников и их дичи там никого не было: создавалось впечатление, что все те бессмертные, которых Говард видел по пути сюда, с наступлением темноты удалились в свои покои. Вероятно, в эти три часа они все должны были отдыхать.

Бегущие впереди меркуриане с зелеными огнями двигались прямо и не обращали внимания на боковые ответвления от главного туннеля. И Говард догадался, что они спешат к выходам на поверхность, надеясь сначала отрезать ему путь к бегству, а потом уже спокойно и без помех выследить добычу.

Туннель шел прямо, поэтому Говард не боялся потерять зеленые огни из виду. На минуту он остановился и натянул костюм из моуффы, надеясь, что это поможет в случае чего обмануть или запутать преследователей. Костюм надевался легко и был ему почти впору, хотя пальцам никак не удавалось справиться с незнакомыми застежками. Землянин не очень хорошо помнил, как с ними обращались меркуриане, а потому двинулся дальше, оставив костюм расстегнутым на груди. Сзади бесполезно болтались длинные чехлы для шпор.

Он старался по возможности держаться на одном и том же расстоянии от бегущей впереди группы, но потом, оглянувшись, с ужасом увидел далеко позади стайку крошечных зеленых огоньков. За ним гнался еще один отряд.

Это был бесконечно длинный и утомительный подъем – миля за милей по однообразному туннелю, и лишь зловещие зеленые огни горели в беспросветной тьме. Меркуриане не ведали усталости, сохраняли нечеловечески безжалостный темп, и землянину удавалось держаться посередине, между двумя группами, лишь с невероятным трудом.

Он то шел, то бежал, тяжело дыша от усталости, а временами на него наваливалась слабость, от которой зеленые огни расплывались перед глазами. Ноги сковало непомерной тяжестью, в голове все мешалось. Говард не знал, когда в последний раз ел. Голода и жажды он не чувствовал, но приходилось сражаться со все возрастающей слабостью. Туннель превратился в черную бесконечность, мерцающую злобными зелеными глазами космических демонов.

Час за часом землянин шел вперед в бессолнечной ночи. Он потерял всякое чувство времени и двигался на автомате. Руки и ноги онемели; казалось, от него осталась лишь несгибаемая воля, которая гнала его вперед. Иногда Говард будто вообще забывал, куда идет, забывал обо всем, и только слепой доисторический инстинкт понукал его бежать. Он превратился в безымянное существо, спасающееся от неведомого ужаса.

В конце концов сквозь сокрушающую усталость и оцепенение пробилась мысль: он чересчур приблизился к идущим впереди меркурианам. Вероятно, они остановились посовещаться или засомневались, куда двигаться дальше. Но вот внезапно огоньки рассыпались, разошлись в разные стороны и исчезли, а в поле зрения осталось только четыре.

Смутно озадаченный, Говард шел вперед, пока не оказался у той самой тройной развилки, которую проезжал с Агвуром. Стало понятно, что оумнисы разделились на три группы и каждая отправилась по одному из ответвлений. Несомненно, эти туннели вели к разным выходам.

Припомнив слова Агвура, Говард выбрал средний проход. Если меркурианский ученый не соврал, туннель приведет в сумеречную зону, в пещеру недалеко от космического корабля. Остальные же заканчивались бог весть где – может, в ужасающей раскаленной пустыне, а может, в хаотическом нагромождении ледников на темной стороне. Если Говарду повезет, средний туннель выведет его к товарищам.

Говард будто обрел второе дыхание: надежда оживила падающий от усталости организм. Острее прежнего он ощутил, как невероятно тихо и таинственно все в этой подземной империи, где ему так мало удалось – и удастся – увидеть. Надежда окрепла, когда, оглянувшись, он заметил, что огоньков позади тоже стало меньше: видимо, и вторая группа разделилась, чтобы обследовать все три туннеля. Совершенно очевидно, меркуриане не сумели организовать всеобщую погоню. Наверное, когда дежурный упал на панель и разбил ее, вышли из строя все механизмы бессмертных, даже их система сообщения. Наверняка о побеге Говарда знали лишь те, кто был свидетелем или находился поблизости. Ему удалось внести сумятицу и хаос в ряды этих суперученых.

Миля за милей в однообразной тьме. И вдруг Говард с изумлением понял, что четыре зеленых огонька, мелькавшие впереди, пропали. Оглянувшись, землянин увидел, что и фонари позади тоже исчезли. Теперь со всех сторон его окружал лишь непроглядный могильный мрак.

Говард почувствовал замешательство, а еще неподъемную всесокрушающую усталость. Он двинулся вперед медленными, неуверенными шагами, осторожно ведя пальцами по стене справа. Через какое-то время туннель резко свернул, но и тогда землянин не увидел пропавших огоньков. Было по-прежнему темно, откуда-то дуло, пахло камнем и минералами – не так, как в пещерах, облицованных моуффой. Говард заподозрил, что потерялся: в туннеле могли быть другие ответвления, и он мог пропустить их, передвигаясь ощупью. В приступе безрассудной тревоги он бросился вперед и на очередном повороте врезался прямо в угол стены.

Оглушенный ударом, Говард взял себя в руки. Теперь он совсем не понимал, двигается ли прежним курсом или возвращается назад по своим же следам. Возможно, он окончательно и бесповоротно потерялся в пещерном лабиринте. Пошатываясь, спотыкаясь, брел землянин вперед, постоянно ударяясь о стены, которые, казалось, все теснее смыкались вокруг и успели обзавестись острыми выступами.

Все сильнее ощущался сквозняк, запахло водой. И вот постепенно кромешную тьму впереди разбавило прохладное голубоватое сияние и вокруг проступили шероховатые стены и потолок с торчащими камнями.

Туннель закончился в огромной пещере из какого-то бледного, похожего на мрамор камня, потолок которой подпирали перекрученные столбы-колонны. Сияние испускали фосфоресцирующие растения высотой в человеческий рост, которые большими пучками росли на полу. Возможно, то были какие-то таллофиты, дурные и дряблые на вид; на их толстых белесо-голубых стеблях торчали недоразвитые ветки и висели мягкие бледно-фиолетовые наросты, напоминающие плоды. Эти растения излучали свет целиком, всеми своими частями, и потому освещали вокруг себя довольно большое пространство – можно было даже кое-как разглядеть дальнюю стену пещеры со столбами-колоннами.

Проходя через заросли, Говард увидел, что у этих грибов или растений нет корней, и решил, что они опрокинутся от малейшего прикосновения. Но потом он споткнулся об один из пучков и выяснилось, что они вполне упругие и выдерживают его вес. Несомненно, таллофиты плотно крепились к гладкому камню при помощи чего-то вроде присосок.

Посреди пещеры за высокой каймой светящихся грибов обнаружилось озерцо, которое питала тоненькая струйка, капающая с темного потолка пещеры, куда не достигало голубоватое свечение. Говард испытал внезапный жестокий приступ жажды, снял металлический шлем и, плюнув на предосторожности, напился воды, резкой и горькой на вкус, в которой явно содержались неведомые ему минералы. А потом, терзаемый ненасытным голодом, словно путник, много дней обходившийся без пищи, обратил взор на грушевидные плоды на высоких таллофитах. Отломив один от ветки, он надорвал сияющую кожицу, под которой обнаружилась мясистая мякоть. Аппетитный едкий запах так и манил. На вкус плод оказался довольно приятным, и, позабыв про опасность (вероятно, из-за всего пережитого он слегка повредился умом), Говард с жадностью набросился на еду.

Видимо, в грибе содержалось наркотическое вещество, потому что почти сразу же Говарда одолела необоримая сонливость. Он упал на спину и довольно долго лежал, погрузившись в глубокий сопор без сновидений, будто в пучину смерти между одной жизнью и другой. Когда он очнулся, его одолевали сильнейшая тошнота, мучительная головная боль и безнадежная спутанность сознания.

Он снова попил горькой воды из озерца, а потом неуверенными слабыми шажками, преодолевая окутавший все чувства туман, принялся искать другой выход из пещеры, чтобы не возвращаться в тот туннель, из которого вышел. Одурманенный разум притупился, будто на него еще действовал неведомый наркотик; Говард не мог придумать сколько-нибудь четкого плана и лишь следовал животному инстинкту – бежать.

В конце концов он отыскал второй выход в противоположной стене пещеры – низкий, обрамленный обломанными столбами-колоннами. В проходе царила кромешная тьма, и перед тем, как углубиться туда, землянин оторвал от фосфоресцирующего гриба шишковатую ветку вместо фонаря.

Дальнейшие блуждания обернулись бесконечным кошмаром. Говард угодил в невероятно огромный лабиринт естественных пещер, больших и малых, соединявшихся между собой, наподобие сот в улье; эти подземелья располагались за пределами облицованных моуффой владений оумнисов.

Он шел по длинным, извивающимся, тягомотным туннелям вниз, в непроглядную тьму преисподней, карабкался вверх по пологим коридорам. Полз, словно ящерица, на брюхе через узкие отверстия, влажные от насыщенных неведомыми минералами вод; осторожно по краешку огибал по скользким и опасным изломанным уступам пропасти, словно явившиеся прямиком из Дантова ада, а далеко внизу приглушенно вздыхали или дико громыхали подземные меркурианские реки.

Какое-то время он шел и шел вниз, будто погружаясь во чрево планеты. Воздух становился все теплее и влажнее. В конце концов Говард вышел к краю невероятной пропасти и много миль прошагал вдоль него среди зарослей фосфоресцирующих грибов, которые были гораздо больше тех, что он видел раньше, и вымахали, как гигантские деревья.

Эти грибы напоминали фантастические монолитные шпили, но их люминесцентное сияние не могло осветить головокружительную бездну, раскинувшуюся внизу и наверху.

В этом безграничном мире ночи и тишины Говард ни разу не встретил оумнисов. Но, обогнув исполинскую пропасть, он начал подниматься через анфиладу небольших пещер, и тут ему время от времени стали попадаться отвратительные существа, белые и слепые, размером с крысу-переростка, но лишенные даже зачаточных ножек и хвостов. В угнетенном состоянии тела и духа Говард при виде этих примитивных уродцев почувствовал не предсказуемую гадливость, но страх. Однако существа не проявляли агрессии и при его приближении медленно и испуганно сжимались. Раз он случайно наступил на одно и с воплем ужаса отпрыгнул, когда оно мерзостно заелозило под ногой. Приглядевшись, Говард увидел, что раздавил зверушке голову, и тогда, набравшись храбрости, принялся лупить по страхолюдине металлическим прутом, с которым так и не расстался. Когда трупик превратился в склизкое месиво, все еще дергающееся в агонии, землянин, одолеваемый первобытным зверским голодом, позабыв про все цивилизованные предрассудки, которые с таким трудом наживало человечество, упал на колени и с бесстыдной жадностью сожрал добычу. Наевшись вдосталь, он растянулся прямо на камнях и проспал много часов.

Когда Говард проснулся, физических сил у него прибавилось, однако нервная система и разум были отчасти надломлены из-за пережитого. Подобно дикарю, что открывает глаза в первобытный пещере, он испытал иррациональный ужас перед тьмой и неизвестностью. Воспоминания были спутаны и рассеяны, и оумнисы остались в них лишь как непонятная, чуть ли не сверхъестественная опасность, от которой пришлось убегать.

Рядом в темноте лежала ветка с растения-гриба, которая служила ему фонарем. Зажав в одной руке ее, а в другой металлический прут, Говард возобновил свои скитания. По дороге ему опять попадались белые безногие существа, но он уже справился со страхом и воспринимал их только как источник пищи. Вскоре он убил и съел одно, наслаждаясь склизким мясом, точно какой-нибудь туземец, с удовольствием пожирающий личинок или белых муравьев.

Говард потерял всякое чувство времени. Превратился в неведомо кого, бесконечно карабкающегося через пещеры в подземном Аиде, пробирающегося вдоль темных рек, озер и пропастей; он убивал, когда испытывал голод; спал, когда его подкашивала усталость. В слепых, инстинктивных поисках света и свежего воздуха он бродил так много дней, а может, много недель.

Флора и фауна в пещерах менялись. Говард пролезал сквозь туннели, сплошь покрытые щетинистым ковром из светящихся таллофитов; некоторые были острыми и жесткими, словно их пронизывали металлические нити. Выходил к теплым озерам, воды которых кишели длинными гибкими существами, похожими на гидр, чьи тела делились на сегменты, словно у ленточных червей; твари нападали на него, но не могли прокусить своими беззубыми мягкими пастями защищенные моуффой ноги.

Какое-то время Говард шел через пещеры, где было неестественно тепло: очевидно, поблизости располагался действующий вулкан. Там попадались гейзеры и горячие источники, от которых поднимались клубы обжигающего пара, а витающие в воздухе неведомые газы пахли металлом и разъедали нос и легкие. Какие-то остатки воспоминаний о том времени, когда он был ученым, подсказали Говарду, что нужно избегать таких мест и возвращаться туда, где воздух чище.

Раз, убегая подальше от одной ядовитой пещеры, он очутился в огромном подземном зале шириной в целую милю, с необычайно обильными зарослями грибов, и там среди светоносных чащ ему выпало одно из самых ужасных испытаний. На него набросилось прятавшееся в инопланетных дебрях огромное змееподобное чудище, белое, как и все остальные местные формы жизни, и такое же безногое, хотя на голове у него, как у циклопа, горел единственный фосфоресцирующий глаз. Зверюга сбила землянина с ног своей бесформенной тупой башкой, словно тараном и, пока Говард лежал, оглушенный ударом, принялась заглатывать его, начиная с ног, затягивать в свою непомерную утробу. Похоже, металлический костюм никак ей не мешал. Тварь добралась уже до бедер, но тут Говард пришел в сознание и понял, в какую кошмарную переделку угодил.

Одолеваемый омерзением и гневом, он завыл и что-то нечленораздельно забормотал, как пещерный человек, а потом поднял металлический прут, который каким-то чудом сумел не выпустить из рук, и принялся остервенело лупить по страшной голове и пасти, куда его затягивало дюйм за дюймом. Прут отскакивал от огромной упругой туши, не причиняя ей почти никакого вреда, а тем временем землянин уже оказался по пояс внутри чудовища. В момент смертельной опасности к Говарду вернулись какие-то остатки логического мышления: нацелив прут, словно рапиру, он вогнал его в гигантский сияющий глаз почти целиком и, видимо, проткнул рудиментарный орган, заменявший гадине мозг. Из глаза потекла бледная, похожая на яичный белок жидкость, а слюнявые челюсти сомкнулись вокруг талии Говарда с почти невыносимой силой: в своей агонии животное чуть не раздавило свою жертву. Несколько минут мясистое белое тело билось в предсмертных судорогах, и Говард потерял сознание. Когда он снова пришел в себя, существо уже почти не шевелилось, а огромная пасть слегка расслабилась, и ему удалось выбраться из жуткого зева.

Пережитое потрясение довершило ментальный распад, и Говард еще глубже погрузился в примитивное полузвериное состояние. Время от времени его мозг почти полностью отключался, и он брел, ничего не ведая и ничего не помня, гонимый лишь ужасом и слепым инстинктом, который по-прежнему толкал его на поиски выхода из подземных инопланетных пещер.

Несколько раз, когда Говард пробирался через заросли грибов, ему приходилось бежать или прятаться от других змееподобных чудищ, похожих на то, что едва его не проглотило. В конце концов он добрался до крутого склона и двинулся по нему наверх. Воздух стал прохладнее, а по пути больше не попадалось ни растительных, ни животных форм жизни. Говард вяло раздумывал, почему же здесь так холодно, но никакого объяснения помутившийся разум не подсказал.

Накануне Говард раздобыл себе новый отросток светоносного гриба, который служил ему фонарем. Теперь, ощупью пробираясь по необозримому доломитовому склону, испещренному расщелинами и пропастями, он вдруг с неописуемым ужасом заметил вдалеке наверху два сияющих зеленым холодных глазка, что проплывали среди скал. Говард успел в буквальном смысле позабыть об оумнисах и их фонарях, но что-то – отчасти инстинкт, отчасти память – шепнуло ему о страшной опасности, превосходившей все то, с чем он встречался во тьме.

Говард швырнул на землю фосфоресцирующий отросток и укрылся за доломитовой скалой. Из своего убежища он видел, как двое бессмертных, облаченных в серебристые костюмы из моуффы, прошли мимо, спустились по склону и исчезли внизу среди камней. Он не знал, выслеживают ли они его, но, когда меркуриане скрылись из виду, сломя голову полез наверх, чувствуя, что от существ с зелеными ледяными светильниками нужно убраться как можно дальше.

Доломитовые скалы стали меньше, пещера сузилась бутылочным горлышком, стены сомкнулись вокруг него со всех сторон, и вот он уже пробирался по тесному извилистому туннелю. Пол выровнялся. Вскоре Говарда ослепил вспыхнувший впереди свет – такой же яркий, как солнечный. Сжавшись от страха, землянин отступил и заслонял глаза ладонями, пока не приспособился к нестерпимому сиянию. А потом крадучись, преисполненный смутными страхами и неизъяснимыми надеждами, двинулся вперед и оказался на пороге облицованного металлом громадного зала, где никого не было, но отовсюду сиял свет.

Проход туда из естественной пещеры, где стоял Говард, перегораживало что-то вроде вертикального створа, и этот створ был поднят – вероятно, теми самыми бессмертными, которых он видел внизу среди скал. Рядом стояло похожее на лодочку транспортное средство, на котором они, очевидно, и приехали. Эта лодочка и зал были ему знакомы, и теперь Говард кое-как припоминал те испытания, через которые прошел по вине оумнисов перед своим побегом во тьму.

Пол в зале слегка кренился, и Говард вспомнил, что, если пойти вверх, можно выбраться к утерянному миру и свободе. С опаской, осторожно, он звериными прыжками поспешил туда.

Где-то через милю пол совершенно выровнялся, а сам туннель изогнулся. Говард уже не видел, что поджидает его впереди. Он выскочил за поворот так резко, что даже не успел затормозить при виде троих стоявших к нему спиной оумнисов в металлических костюмах. Рядом с ними ждала лодочка. Один бессмертный толкал огромный выходящий из стены рычаг, похожий на вымбовку от корабельного шпиля, и, словно в ответ на его усилия, медленно опускался, перегораживая проход, блестящий створ. Дюйм за дюймом полз грозный металлический занавес, грозя вот-вот перекрыть весь туннель и окончательно отрезать землянину путь к бегству.

Говард даже не подумал о том, что туннель за створом может вести совсем не туда, куда он так отчаянно стремился. Каким-то чудом былые храбрость и находчивость отчасти вернулись к нему, и он не повернулся и не бросился наутек, как сделал бы при виде бессмертных еще совсем недавно. Он понял, что должен совершить рывок, чтобы выбраться наконец из меркурианских подземелий – сейчас или никогда.

Землянин бросился на ничего не подозревающих оумнисов, целиком поглощенных своим занятием, и ударил ближайшего металлическим прутом. Меркурианин рухнул, клацнув по полу костюмом из моуффы. Второй бессмертный, толкавший вымбовку, не бросил своих трудов, а Говарду некогда было разбираться с ним, поскольку третий с поистине тигриным проворством отпрыгнул назад и наставил на него смертоносную трубку.

Огромный створ уже почти опустился – между ним и полом пещеры оставалось немногим более двух футов. Увидев это, Говард кинулся вперед в узкую щель, сначала на четвереньках, а потом и на животе, и ему удалось протиснуться под страшным металлическим занавесом.

Оказавшись на той стороне, он хотел вскочить, но обнаружил, что его что-то не пускает. Вокруг была кромешная тьма, но землянин исхитрился встать на колени и, ощупав себя руками, понял, чтó ему мешает. Опустившийся створ прищемил длинный чехол из моуффы, предназначенный для меркурианинской шпоры на правой ноге. Говард рвался на свободу, точно угодивший в капкан зверь. Костюм был очень прочным, и его крепко прижимал к земле тяжелый металлический занавес; казалось, выбраться не удастся.

А потом уже отчаявшийся Говард вспомнил, что костюм не застегнут на груди. Кое-как, с мучениями, он выбрался из костюма, сбросив металлическую оболочку, как ящерица шкуру.

Поднявшись на ноги, землянин поспешил во тьму. Фосфоресцирующую ветку он уронил, когда нырнул под створ, поэтому света у него больше не было. Босые ноги ступали по грубому полу с торчащими острыми камнями, тело обдувал ледяной ветер, холодный, точно смертоносное дыхание ледников. Проход вел вверх и местами превращался в нечто похожее на ступени, по которым Говард лез, спотыкаясь, падая и набивая страшные синяки. Потом он рассадил голову об острый выступ, торчавший из низкого потолка. По лбу и в глаза потекла теплая кровь.

Подъем делался все круче, а холод стал и вовсе непереносимым. Никто из оумнисов вроде бы его не преследовал, но Говард все равно боялся, что они поднимут створ и бросятся за ним в погоню, а потому торопливо лез дальше. Его все больше озадачивал крепнущий мороз, но здравый смысл и способность строить гипотезы совершенно его покинули. Голые руки, ноги и туловище покрылись мурашками, и Говарда колотил жестокий озноб, хотя он без устали бежал и карабкался.

Ступени стали ровнее и попадались чаще. Казалось, они уходят во тьму бесконечно; Говард постепенно приспособился к ним и шаг за шагом, ощупью продвигался вверх, лишь изредка спотыкаясь и падая. Разбитые ноги кровоточили, но от холода уже теряли чувствительность, а потому боли он почти не ощущал.

Высоко над головой Говард увидел круглое пятно тусклого света и, хватая ртом ледяной воздух, который становился все более разреженным и все хуже приспособленным для дыхания, бросился туда. Сотни, тысячи черных обледенелых ступеней пришлось ему преодолеть, прежде чем он приблизился к источнику света. Землянин вышел из пещеры где-то в долине под непроницаемо-черными небесами, в которых сияли холодные неподвижные звезды, а вокруг, куда ни кинь взгляд, раскинулись бесконечные угрюмые склоны и пики, застылые и безмолвные, точно ледяная смертельная греза. Мириадами граней переливались на них в звездном свете льды, а саму долину испещряли бельма бледных пятен. Одно из них располагалось прямо у выхода из пещеры, где на верхней ступеньке стоял землянин.

Он мучительно силился вдохнуть морозный разреженный воздух, тело его мгновенно окоченело, скованное оцепенением, а он все стоял, ошеломленно вглядываясь в открывшееся перед ним нагромождение ледяных гор. Он словно очутился в мертвой пропасти среди невыразимой вечной пустоты, где никогда не смогла бы существовать никакая жизнь.

Кровь смерзлась у него на лбу и щеках. Стекленеющими глазами Говард видел, что ступени ведут дальше вверх по склону ближайшей скалы. Вероятно, бессмертные вырубили их здесь для каких-то своих непостижимых целей, и эта лестница поднималась к самым ледяным вершинам.

То была не знакомая сумеречная зона Меркурия, откуда Говард попал в подземелья, но навечно лишенная солнца темная ночная сторона, где царил жуткий космический холод. Говард почувствовал, как ледяные пропасти и пики смыкаются вокруг него свирепым и суровым северным адом. А потом это ужасное понимание постепенно потемнело и потускнело, превратилось в смутную мысль, парившую над его угасающим сознанием. Говард рухнул ничком на снег; руки и ноги его уже заледенели и не гнулись; и милосердное омертвение сковало его окончательно.

Легенда о Мматмуоре и Содосме родится уже на последних оборотах Земли, когда веселые предания ее золотых дней будут давным-давно позабыты. Многие эпохи канут в прошлое, и там, где некогда были морские воды, воздвигнутся новые континенты, прежде чем придет время ее рассказать. И быть может, в тот день она поможет немного развеять жестокую тоску умирающей расы, утратившей надежду на все, кроме забвения. Я расскажу это предание так, как его будут рассказывать на Зотике, последнем континенте, под угасающим солнцем и грустными небесами, которые вечерней порой озаряемы чудовищно яркими звездами.

Мматмуор и Содосма, некроманты с темного острова Наат за усохшими морями, явились в Тинарат, чтобы заниматься там своим пагубным искусством. Однако в Тинарате они не слишком преуспели, ибо у жителей этой серой страны смерть почиталась священной и осквернить могильное небытие было не так-то просто, а воскрешение мертвых чарами некромантии считалось кощунством.

Посему в скором времени Мматмуору и Содосме, изгнанным из города разгневанными жителями, пришлось бежать на юг, в пустыню Синкор, населенную лишь скелетами и мумиями – они единственные остались от некогда могущественной расы, которую еще в стародавние времена сгубил Великий Мор.

Путь беглецов лежал по унылой растрескавшейся земле, выжженной лучами огромного солнца, что цветом напоминало едва тлеющий уголь. Один вид этих осыпающихся камней и занесенных песками безлюдных просторов привел бы в ужас обычного человека, и, поскольку колдуны оказались в этой бесплодной пустыне без еды и воды, положение их могло бы показаться отчаянным. Но, улыбаясь про себя, с видом завоевателей, прокладывающих путь к вожделенной цели, Содосма и Мматмуор все дальше углублялись в сердце Синкора.

Через поля, лишенные растительности, пересекая русла пересохших рек, расстилался пред ними тракт, по которому в прежние времена путники добирались из Синкора в Тинарат. Ни одной живой души не встретилось колдунам на пути, зато вскоре прямо посреди дороги они наткнулись на скелеты коня в роскошной сбруе и всадника, чьи одеяния выглядели столь же великолепно, как и при его жизни. Мматмуор и Содосма остановились перед жалкими костями, на которых не осталось ни клочка плоти, и хищно улыбнулись друг другу.

– Скакун будет твоим, – объявил Мматмуор, – поскольку из нас двоих ты чуть старше и посему обладаешь правом первенства, а всадник станет служить нам обоим и будет первым в Синкоре, кто присягнет нам на верность.

Они начертили на пепельном песке у обочины тройной круг и, стоя рядом друг с другом в центре, приступили к святотатственному ритуалу, который поднимает мертвых из покоя небытия и во всем подчиняет их злой воле некроманта. Затем они всыпали коню и человеку в зияющие провалы ноздрей по щепотке волшебного порошка, и добела обглоданные ветрами и дождями кости, скорбно поскрипывая, поднялись с того места, где так долго лежали, и застыли, готовые служить хозяевам.

Как и было уговорено, Содосма оседлал костяного скакуна, натянул изукрашенные драгоценными камнями поводья и, подобный злой пародии на Смерть, погнал свою бледную клячу вперед. Мматмуор брел за ним, слегка опираясь на посох черного дерева, а человеческий скелет в болтавшемся на костяных плечах пышном одеянии следовал за этими двумя, как верный оруженосец.

Вскоре на серой пустоши они наткнулись на останки еще одного всадника на коне, которые шакалы обошли стороной, а солнце иссушило до состояния мумии. Этих двоих они тоже воскресили; Мматмуор взгромоздился на спину высохшего коня, и колдуны с торжественностью странствующих императоров поскакали дальше в сопровождении свиты из трупа и скелета. Все прочие кости и останки, попадавшиеся им по пути, оживлялись надлежащим образом при помощи все того же обряда, так что по мере продвижения по Синкору процессия все разрасталась и разрасталась.

Уже почти на подходе к столице, Йетхлиреому, глазам колдунов предстали бесчисленные гробницы и некрополи, чей покой никто не нарушал вот уже многие столетия; здесь лежали спеленатые мумии, практически не успевшие усохнуть за время своего смертного сна. Всех их колдуны тоже подняли и заставили выполнять свои повеления. Одним было велено пахать и засевать пустынные поля, а также носить воду из глубоких колодцев; другим пришлось делать ту же работу, какой они занимались при жизни. На смену вековой тишине пришли шум и грохот: мертвые ткачи трудились над своими челноками, а трупы пахарей шли за плугами, в которые были впряжены трупы буйволов.

Утомленные этим странным путешествием и обессиленные многократно повторяемыми заклинаниями, Мматмуор и Содосма увидали наконец с вершины пустынного холма далекие башни и уцелевшие величественные купола Йетхлиреома, словно утопающие в темнеющей крови зловещего заката.

– Это славная земля, – промолвил Мматмуор, – и мы поделим ее меж собой, и будем властвовать над всеми мертвыми, что покоятся в ней, и завтра же взойдем на императорский престол в Йетхлиреоме.

– О да, – отозвался Содосма, – ибо здесь нет живых, что могли бы противостоять нам; те же, кого мы вызвали из царства мертвых, будут двигаться и дышать только по нашему велению и не смогут восстать против нашей власти.

Так, в кроваво-красных сумерках, тронутых уже густым пурпуром, вступили они в Йетхлиреом и, миновав погруженные во тьму громады величественных дворцов, расположились со своей жуткой свитой в том из них, откуда на протяжении двух тысячелетий правили Синкором императоры династии Нимботов.

Своим хитроумным колдовством они затеплили в пыльных золотистых залах давным-давно погасшие светильники из оникса и поужинали царскими яствами прошлого, которые раздобыли тем же способом. Бесплотные руки слуг разливали древние имперские вина в кубки из лунного камня, и два колдуна бражничали, пировали и веселились с фантасмагорической пышностью, отложив на завтрашний день воскрешение тех, кто спал вечным сном в земле Йетхлиреома.

Утром они поднялись очень рано, когда темно-малиновый рассвет только занимался над городом, ибо сделать предстояло еще очень многое. Они деловито сновали по забытому городу, творя свои гнусные обряды над так и не погребенными останками тех, кого смерть унесла в последний год Великого Мора. Покончив с этим делом, они перешли к другому некрополю, располагавшемуся за пределами Йетхлиреома, где в богато украшенных склепах и великолепных мавзолеях покоились императоры, самые выдающиеся граждане и вельможи Синкора.

Некроманты приказали безропотным рабам-скелетам разбить запечатанные двери склепов молотками, после чего своими гнусными тираническими заклятиями призвали к себе императорские мумии, не пощадив даже самого старшего изо всей династии; и те послушно вышли к ним – на негнущихся ногах, с черными провалами глаз, в роскошных саванах, расшитых ярко сверкающими драгоценными камнями. Затем пришел черед вдохнуть подобие жизни в многочисленные поколения придворных и сановников.

Двигаясь торжественной процессией, мертвые императоры и императрицы Синкора с высохшими, мрачными и высокомерными лицами выразили свое почтение Мматмуору и Содосме и, словно вереница невольников, проследовали за ними по всем улицам Йетхлиреома. Некроманты установили в просторном тронном зале дворца высокий двойной трон, на котором некогда восседали законные правители с супругами. В окружении императоров, наряженных в пышные погребальные одежды, они были облечены верховной властью движением иссохшей руки мумии Гестаийона, основателя династии Нимботов, который правил Синкором в незапамятные времена. После этого все потомки Гестаийона, заполонившие зал, глухими, точно эхо, голосами провозгласили владычество Мматмуора и Содосмы.

Так отверженные некроманты обзавелись империей и подданными в безлюдной и бесплодной земле, куда жители Тинарата изгнали их на верную гибель. Безраздельно подчинив себе всех мертвецов Синкора посредством своей гнусной магии, они правили с беспощадным деспотизмом. Их бесплотные прислужники приносили им дань из дальних пределов их владений; а обезображенные тлением трупы и высокие мумии, распространявшие вокруг себя запах бальзамических смол, сновали туда-сюда по всему Йетхлиреому, исполняя поручения колдунов, или грудами складывали пред их жадные очи потемневшее золото и покрытые пылью времен драгоценные камни из своих неистощимых склепов.

Мертвые садовники вернули к жизни давным-давно канувшие в небытие цветущие дворцовые сады; трупы и скелеты трудились на рудниках или возводили великолепные, фантастические башни, рвущиеся ввысь к угасающему солнцу. Казначеи и принцы былых времен подносили некромантам кубки, а златокудрые императрицы, огонь чьих волос не сумела погасить могильная тьма, услаждали их слух игрой на лютнях, перебирая струны обтянутыми пергаментной кожей руками. Самые же прекрасные, чьи прелести были не слишком сильно обезображены тлением и червями, стали наложницами колдунов и принуждены были утолять их некрофилическую страсть.

По приказанию Мматмуора и Содосмы обитатели Синкора везде и во всем вели себя подобно живым. Они говорили и двигались, они ели и пили, как при жизни. Они слышали, видели и испытывали чувства, сходные с теми, какие испытывали, прежде чем их настигла смерть, но разум их был порабощен чудовищным колдовством. Они помнили, пусть и совсем смутно, свою прежнюю жизнь, а то существование, что им приходилось влачить теперь, было пустым и беспокойным существованием тени. Кровь их медленно и неохотно струилась по жилам, смешанная с водами реки забвения; и дыхание Леты туманило их глаза.

Они безмолвно повиновались приказаниям своих деспотичных повелителей, не возмущаясь, не возражая, но в том смутном безграничном изнеможении, какое испытывают мертвые, когда, уже пригубив чашу вечного сна, они вынуждены вновь возвращаться к тяготам земного бытия. Они не испытывали ни страсти, ни желания, ни удовольствия, лишь грызущую боль пробуждения от сна Леты и тусклое настойчивое желание вернуться к прерванному забытью.

Самым младшим и последним императором из династии Нимботов был Иллейро, умерший в первый же месяц Великого Мора и двести лет пролежавший в своем величественном мавзолее до того дня, когда появились некроманты.

Разбуженный вместе с подданными и прародителями, чтобы прислуживать двум тиранам, Иллейро, не ропща и не удивляясь, вновь влачил пустое существование. Эту напасть, обрушившуюся на него и на его предков, он сносил так, как принимают оскорбления и недоразумения, привидевшиеся в дурном сне. Он знал, что вернулся под дотлевающее солнце, в бессмысленный призрачный мир, к порядку вещей, в котором сам он был лишь покорной тенью. Но поначалу его, подобно всем остальным, снедала лишь смутная печаль и бессильная тоска по утраченному забвению.

Одурманенный колдовством своих повелителей и ослабевший за время векового небытия, Иллейро, как сомнамбула, наблюдал за всеми теми гнусностями, которым подвергались его прародители. Однако спустя много дней слабая искорка забрезжила вдруг в его вязком сумеречном разуме.

Он вспомнил безвозвратно утраченное великолепие царствования в Йетхлиреоме, от которого его теперь отделяла непреодолимая пропасть, вновь ощутил гордость и ликование далеких дней своей юности. А вместе с памятью в душе его смутно всколыхнулось возмущение, тень негодования против злодеев, заставивших его вернуться назад, в это убогое подобие жизни. Он начал втайне оплакивать свою поруганную землю и бедственное положение предков и подданных.

Теперь простой виночерпий в тех залах, где прежде правил, Иллейро изо дня в день был свидетелем деяний Мматмуора и Содосмы. Он видел их прихоти, продиктованные жестокостью и похотью, их все более разнузданное пьянство и обжорство. Он видел, как они купаются в некромантической роскоши, как леность ослабляет их ум, а невоздержанность – тело. Они забросили занятия магией и позабыли многие свои заклинания. Но тем не менее они по-прежнему правили, все еще могучие и грозные, и, развалившись на розовых и пурпурных ложах, грезили о том, как поведут армию мертвецов на Тинарат. Мечтая о завоеваниях и о новых гнусных обрядах, они жирели и предавались лени, словно могильные черви, что обосновались в склепе, полном гнили. И этим своим небрежением и деспотизмом они разожгли в сумрачном сердце Иллейро мятежный огонек, и мало-помалу жар его начал одолевать мертвящее дыхание Леты. Чем дальше, тем необоримее охватывал его гнев, и постепенно Иллейро обрел некое подобие своей прижизненной силы и твердости. Он видел безнравственность своих угнетателей и помнил зло, причиненное беззащитным мертвым, и хор приглушенных голосов в его мозгу требовал возмездия все громче и громче.

Окруженный предками, Иллейро безмолвно скользил по залам дворца в Йетхлиреоме, исполняя распоряжения повелителей, или терпеливо ждал их приказаний. Он наполнял кубки из оникса янтарными винами, колдовством добытыми на холмах, согретых более молодым солнцем; он безропотно сносил унижения и оскорбления. И ночь за ночью он наблюдал, как некроманты напиваются допьяна, пока не уснут, раскрасневшиеся и осоловевшие, посреди не принадлежащей им роскоши.

Живые мертвецы почти не разговаривали друг с другом; отцы и сыновья, матери и дочери, бывшие влюбленные проходили друг мимо друга, будто не узнавая, без слова жалобы на свой жестокий жребий. Но наконец однажды ночью, когда тираны забылись пьяным сном и язычки пламени в колдовских светильниках заколыхались, Иллейро пришел за советом к старшему прародителю, Гестаийону, которого легенды прославляли как великого волшебника и хранителя потаенного знания древности.

Гестаийон стоял поодаль от других, в углу полутемного зала, коричневый и высохший в своих жалких бинтах мумии, и тусклые обсидиановые глаза его, казалось, неподвижно глядели в небытие. Поначалу он как будто не услышал вопроса Иллейро, но потом вдруг заговорил сухим шелестящим шепотом:

– Я слишком стар, а смертный сон мой был столь долог, что я позабыл очень многое. Однако, заглядывая назад, в пустоту смерти, я, наверное, смогу вернуть себе хотя бы толику былой мудрости, и мы вместе найдем способ спастись.

И Гестаийон принялся перебирать обрывки воспоминаний, как человек, что пытается отыскать крупицу драгоценного знания в изъеденных книжным червем томах, давным-давно сгнивших в своих переплетах, пока наконец не вспомнил и не произнес:

– Я припоминаю, что был когда-то могущественным волшебником и многое было мне ведомо, в том числе и заклятия некромантии, но я не использовал их, считая воскрешение мертвых отвратительным. Кроме того, я владел и иными знаниями, и, быть может, среди них найдется то, что пригодится нам сейчас. Ибо я помню темное туманное пророчество, сделанное в те давние годы, когда был заложен Йетхлиреом и зародилась империя Синкора. Пророчество гласило, что беда страшнее смерти постигнет императоров и жителей Синкора в будущем и что первый и последний из Нимботов, объединив силы, найдут способ освободиться и победить злой рок. В пророчестве не было ни слова о том, что это за беда, однако там говорилось, что два императора найдут решение задачи, разбив древнее глиняное изваяние, кое охраняет самое нижнее подземелье под императорским дворцом в Йетхлиреоме.

Выслушав это предсказание из поблекших уст своего предка, Иллейро некоторое время размышлял, а затем промолвил:

– Мне вспоминается один день моей ранней юности, когда, бесцельно бродя пустыми подземельями нашего дворца, как это свойственно порою детям, я добрался до самого последнего и нашел там грубо слепленное из глины пыльное изваяние, чей облик был мне незнаком. И, не подозревая о пророчестве, я расстроился и ушел так же беззаботно, в поисках уходящего солнца.

И тогда, прихватив из зала изукрашенные драгоценными камнями светильники, Гестаийон и Иллейро ускользнули от равнодушных сородичей и двинулись по тайной лестнице в подземелье дворца; и, крадучись, словно неостановимые коварные тени, по лабиринту ночных коридоров они добрались наконец до самого нижнего подземелья.

Здесь, в клубах паутины и черной пыли незапамятных времен, они нашли, как и было предсказано, глиняную статую, чьи грубые черты принадлежали одному из забытых земных божков. Иллейро разбил изваяние обломком камня, и они с Гестаийоном извлекли из полого нутра статуи великолепный меч благородной стали, тяжелый ключ бесскверной бронзы и таблички из блестящей меди, на которых было высечено, что нужно сделать, дабы избавить Синкор от темного владычества некромантов и вернуть людей в милосердные объятия смерти.

Бронзовым ключом Иллейро отпер, как приказывала табличка, низенькую узкую дверцу в задней стене нижнего подземелья, что скрывалась за разбитым изваянием, и они увидели то, о чем было сказано в пророчестве. Винтовая лестница из темного камня вела вниз, в неведомые глубины, где, как в гигантской топке, все еще клокотал угасающий земной огонь. Оставив Иллейро охранять открытую дверь, Гестаийон иссохшей рукой поднял меч и зашагал обратно в зал, где, раскинувшись на ложах розового и пурпурного цвета, в окружении покорных рядов бледных мертвецов спали пьяным сном некроманты.

Ведомый древним пророчеством и обретенным знанием, Гестаийон взмахнул мечом и одним ударом по очереди отсек Мматмуору и Содосме головы. Затем, как велели таблички, он разрубил их тела, каждое на четыре части. И некроманты, испустив свой нечистый дух, остались замертво лежать на своих пышных ложах, окропляя багрянцем розовый и разбавляя более яркими оттенками унылый пурпур богатых покрывал.

И тогда благородный Гестаийон, обращаясь к сородичам, что стояли безмолвно и равнодушно, едва ли осознавая свое избавление, заговорил сухим шелестящим шепотом, но в то же самое время повелительно, как царь, что отдает приказы своим подданным. Мертвые императоры и императрицы зашевелились, точно осенние листья на внезапном ветру, и по толпе пробежал шепот, который быстро распространился за пределы дворца, чтобы окольными путями оповестить всех мертвецов в самых дальних уголках Синкора.

Всю ночь и весь следующий за ней кроваво-сумрачный день в свете дрожащих факелов и под лучами гаснущего солнца бесчисленная армия тронутых тлением покойников и оборванных скелетов устрашающим потоком тянулась по улицам Йетхлиреома и через дворцовый зал, где Гестаийон сторожил поверженных некромантов. Ни на миг не замедляя движения, эта процессия бесплотных теней с застывшими, отсутствующими взглядами двигалась к подземелью под дворцом, чтобы пройти сквозь распахнутую дверь, у которой стоял Иллейро, а затем спуститься по тысячам тысяч ступеней к пучине, что клокотала затухающим огнем. Там они с края пропасти бросались в объятия смерти во второй раз, чтобы сгинуть в пылающей бездне.

Но после того, как все обрели избавление, Гестаийон еще оставался на посту, один в угасающем закатном свете, у разрубленных на куски тел Мматмуора и Содосмы. Здесь, подчиняясь велению спасительных табличек, он в первый и последний раз опробовал заклинания древней некромантии, которые выучил в годы расцвета своей мудрости, и произнес заклятие, обрекавшее обезображенные тела колдунов на вечную жизнь в смерти, которую те уготовили народу Синкора. Едва заклятие сорвалось с его бесцветных губ, головы некромантов бешено завращали свирепыми глазами, а туловища и отсеченные члены начали корчиться на императорских ложах в запекшейся крови. После этого, не оборачиваясь, зная, что выполнил все в точности так, как было предписано и предопределено с самого начала, благородный Гестаийон предоставил злосчастных некромантов их судьбе и устало побрел сквозь лабиринт погруженных во мрак подземелий, где ждал Иллейро.

И в безмятежном молчании, ибо в словах они более не нуждались, Иллейро и Гестаийон прошли через раскрытую дверь нижнего подземелья, а Иллейро запер ее за собой ключом из бесскверной бронзы. А затем по спиральной лестнице они направили свои стопы туда, где клокотало угасающее пламя, и воссоединились со своими сородичами и подданными в окончательном и абсолютном небытии.

Что же до Мматмуора и Содосмы, то говорят, будто бы их четвертованные тела по сию пору ползают в затерянном Йетхлиреоме, не находя ни покоя, ни облегчения, и тщетно ищут в черном лабиринте нижних подземелий дверь, запертую Иллейро.

– Да, я нашел это место, – сказал Фалмер. – Место весьма необычное, как его и описывают легенды.

Он быстро сплюнул в костер, словно ему физически неприятно было говорить, и, наполовину отвернувшись от испытующего взгляда Тоуна, угрюмо и мрачно уставился в густую чащобу венесуэльских джунглей.

Тоуна, которого еще мучили слабость и головокружение лихорадки, свалившей его и помешавшей продолжить путешествие, озадачили эти слова. С Фалмером, похоже, за три дня отсутствия произошла необъяснимая перемена – но перемена до того неуловимая и в некоторых своих проявлениях непостижимая, что сути ее не поймешь.

Кое-какие ее проявления, однако, были более чем очевидны. Прежде, даже в минуты крайних тягот или тропических болезней, Фалмер всегда оставался разговорчивым и веселым. Теперь же он помрачнел и замкнулся, словно его занимали некие отвлеченные, но неприятные мысли. Черты его грубовато-добродушного лица ввалились, даже заострились, а глаза сузились в таинственные щелочки. Тоуна тревожили эти перемены, хотя он пытался убедить себя, что виной тому всего лишь его собственные больные фантазии из-за уходящей лихорадки.

– Может, расскажешь, что там? – настойчиво спросил он.

– Да тут и рассказывать-то особо нечего, – как-то ворчливо отозвался Фалмер. – Просто несколько полуразрушенных стен, уже заросших лесом, и обрушившихся колонн, увитых лианами.

– Но ты нашел погребальную яму из индейской легенды, где якобы должно быть золото?

– О да, нашел. Потолок уже рухнул, найти не проблема, вот только сокровищ там не оказалось.

Фалмер отвечал сварливо, и от дальнейших расспросов Тоун решил воздержаться.

– Пожалуй, – небрежно заметил он, – нам не стоило отвлекаться от охоты за орхидеями. Похоже, поиски сокровищ – занятие не для нас. А кстати, каких-нибудь необычных цветов ты в этом походе не видел?

– Да не видел я, черт побери, – огрызнулся Фалмер. Лицо его в свете костра внезапно посерело, а в глазах вспыхнул то ли страх, то ли гнев. – Может, заткнешься, а? Не хочу ни о чем говорить. У меня весь день голова трещит, – похоже, начинается проклятая венесуэльская лихорадка. Лучше двинемся завтра к Ориноко – лично я этим походом уже сыт по горло.

Джеймс Фалмер и Родерик Тоун, профессиональные охотники за орхидеями, вместе с двумя проводниками-индейцами продвигались по малоизвестному притоку в верховьях Ориноко. Местность изобиловала редкими цветами, но, помимо ее растительного богатства, их сюда привлекли ходившие среди местных племен смутные, но настойчивые слухи о том, что где-то на берегах этого притока есть разрушенный город, в нем – погребальная яма, а в ней вместе с мертвецами некоего безымянного народа захоронены несметные сокровища: золото, серебро и драгоценные камни. Все эти слухи передавались с чужих слов, но Фалмер и Тоун решили, что стоило бы проверить. Когда до руин оставался день пути, Тоун заболел, и Фалмер отправился на долбленой лодке с одним индейцем, оставив другого ухаживать за Тоуном. На закате третьего дня он вернулся.

Лежа и глядя на своего товарища, Тоун по размышлении решил, что, вполне вероятно, Фалмер так неразговорчив и угрюм, потому что разочарован неудачными поисками сокровищ. Да к тому же еще и какая-то тропическая зараза, похоже, проникла в его кровь. С другой стороны, Тоун вынужден был в сомнениях признать, что Фалмер не из тех, кто в подобных обстоятельствах оказался бы разочарован или впал в уныние. Тоуну уже выпадал случай убедиться, что чистая жажда наживы его компаньону не свойственна.

Фалмер больше не разговаривал, лишь сидел и смотрел прямо перед собой, словно видя нечто недоступное другим за кругом пламени костра, за освещенными ветвями и лианами, там, где таилась шепчущая тьма. В поведении его чувствовался невнятный страх. Продолжая наблюдать за Фалмером, Тоун заметил, что бесстрастные и загадочные индейцы тоже последовали его примеру, словно в ожидании какой-то неясной перемены. Загадка оказалась для Тоуна чересчур сложной, и вскоре он сдался, провалившись в беспокойную дремоту. То и дело просыпаясь, он видел все то же сосредоточенное лицо Фалмера, с каждым разом все темнее и искаженнее по мере того, как угасал костер и надвигались тени. В конце концов оно обернулось как будто недочеловеческим – его пожрали нечеловеческие тени, искорежили переменчивые страхи фебрильных грез.

Утром Тоуну полегчало – мысли его прояснились, пульс снова успокоился; но в нарастающей тревоге он наблюдал, как усилилось недомогание Фалмера: тот с трудом поднялся, не произнес почти ни слова, а двигался очень заторможенно и закоченело. Похоже, о своем предложении вернуться к Ориноко он забыл, и Тоуну пришлось взвалить все приготовления к отъезду на себя. Состояние Фалмера озадачивало его все больше и больше – тот выказывал признаки какой-то неизвестной болезни. Внешних признаков лихорадки не наблюдалось, все симптомы были невнятны и противоречивы. Но прежде, чем отправиться в путь, Тоун, руководствуясь общими принципами, дал Фалмеру лошадиную дозу хинина.

Когда они погрузили свое имущество в долбленые лодки и столкнули их в медленные воды реки, сквозь верхушки джунглей уже пробивались знойные лучи бледно-шафранного рассвета. Тоун уселся на носу лодки, Фалмер – на корме, а середину занимал большой тюк с корнями орхидей и часть походного снаряжения. Двое индейцев, люди немногословные и невозмутимые, вместе с остальным имуществом погрузились в другую лодку.

Путешествие было монотонным. Река извивалась вялой оливковой змеей среди сплошных и темных стен леса, откуда порой ухмыляющимися физиономиями гоблинов выглядывали орхидеи. Не раздавалось ни звука, кроме плеска весел, неистовой болтовни обезьян и вздорных криков неизвестных птиц огненно-яркой расцветки. Поднявшееся над джунглями солнце изливало потоки ослепительного зноя.

Тоун размеренно греб, то и дело оглядываясь, чтобы обратиться к Фалмеру с каким-нибудь небрежным замечанием или дружеским вопросом. Тот тупо сидел, выпрямившись, морщась от света, глядел в пустоту и даже не пытался взяться за весло. Подозрительно бледный, он не отвечал на озабоченные вопросы Тоуна, лишь время от времени вздрагивал и встряхивал головой – не в рассуждении сказать «нет», а явно машинально и непроизвольно. Вскоре он начал невнятно стонать, словно от боли или в бреду.

Так они плыли несколько часов; жара среди душных стен джунглей давила все сильнее. Стоны больного стали громче и пронзительнее; Тоун оглянулся и увидел, что Фалмер снял тропический шлем, совершенно не обращая внимания на убийственный зной, и отчаянно скребет пальцами макушку. Все его тело сотрясали мучительные судороги – от боли он яростно содрогался, и лодка опасно раскачивалась. Стоны его сменились неумолчным, нечеловеческим визгом.

Тоун быстро принял решение. В стене сумрачного леса появился просвет, и Тоун тотчас же направил лодку к берегу. За ним последовали индейцы – они перешептывались и бросали на больного взгляды, полные тревоги и ужаса, что немало озадачило Тоуна. Он чувствовал, что здесь кроется некая дьявольская тайна, но понятия не имел, что произошло с Фалмером. Все известные ему симптомы самых злокачественных тропических хворей вставали перед ним, подобно стае чудовищных фантазмов, но он никак не мог опознать среди них болезни, что поразила его товарища.

Вытащив Фалмера на полукруглый, окруженный лианами пляж без малейшей помощи индейцев, которые, похоже, не желали приближаться к больному, Тоун ввел ему морфий из аптечки. Судя по всему, это облегчило страдания Фалмера: конвульсии прекратились. Воспользовавшись этим, Тоун осмотрел его макушку.

К своему удивлению, он обнаружил среди густых спутанных волос твердый заостренный бугорок, словно кончик зарождающегося рога под все еще неповрежденной кожей. Тот, казалось, рос и выпрямлялся прямо под пальцами, словно наделенный собственной неспокойной и неукротимой жизнью.

И тут Фалмер открыл глаза, загадочным образом придя в себя, как будто преодолев и действие укола, и свой неведомый недуг. Несколько минут он выглядел совершенно нормальным – после возвращения из руин такого не наблюдалось. Фалмер заговорил, словно желая освободиться от некоего гнетущего бремени. Голос был невнятен и бесцветен, но Тоун, ужасаясь и постигая суть лишь отчасти, все же сумел разобрать это бормотание и сложить его в нечто осмысленное.

– Яма! Яма! – говорил Фалмер. – Там, в яме, в глубокой гробнице, – адское создание!.. Я не вернусь туда даже ради сокровищ дюжины Эльдорадо… Я не говорил тебе про руины, Тоун. Отчего-то мне было тяжело… неодолимо тяжело говорить… Думаю, индеец знал, что с этими руинами что-то не так. Он привел меня туда… но ничего не рассказал и ждал на берегу, пока я искал сокровища… Вокруг высились грандиозные серые стены, древнее, чем сами джунгли, древние, как смерть и время, – я никогда не видел ничего подобного. Вероятно, их возвели жители некоего забытого континента или затерянной планеты. Стены нависали и кренились под безумными, неестественными углами, грозя обрушиться на деревья, что выросли под ними. И еще там были колонны – толстые раздувшиеся колонны нечестивых форм, с омерзительной резьбой, которую не могли полностью скрыть джунгли… Господи! Эта проклятая погребальная яма! Найти ее не составило труда. Думаю, каменная кладка над ней проломилась относительно недавно. Корни большого дерева, точно удавы, проникли между погребенными под столетней плесенью плитами, вывернув одну из них; еще одна плита провалилась в яму. Большая дыра, и в глухом лесном полумраке я с трудом различал ее дно. Внизу виднелось что-то бледное, но я не мог понять, что это… Как ты помнишь, я взял с собой моток веревки. Привязав один конец к корню дерева, я сбросил второй в дыру и спустился, как обезьяна. Добравшись до дна, поначалу я мало что мог разглядеть в полутьме, кроме беловатого мерцания под ногами. Стоило мне сделать шаг, как что-то хрупкое и рыхлое захрустело подо мной. Включив фонарь, я увидел, что все вокруг усыпано костями – повсюду валялись человеческие скелеты. Видимо, очень старые – те, что я трогал, рассыпались в пыль… То был гигантский склеп. Пошарив лучом фонарика, я отыскал ступени, что вели к заваленному входу. Но если с покойниками и хоронили что-то ценное, все разграбили давным-давно. Я порылся среди костей и пыли, чувствуя себя каким-то упырем, но не нашел ничего ценного ни на одном скелете – ни браслета, ни перстня… Лишь когда я уже решил выбираться назад, я увидел настоящий ужас. Скелеты меня не пугали: они лежали мирно, хоть и в некоторой тесноте, а обладатели их, по всему судя, встретили естественную смерть – ну, по нашим представлениям естественную… А затем в углу… прямо возле дыры в крыше… я поднял голову и увидел это в паутинистой тени. Оно висело в десяти футах над моей головой – я лишь чудом не задел его, когда спускался по веревке… Сперва оно напомнило мне белую решетку, но потом я увидел, что решетка эта отчасти состоит из человеческих костей – целого скелета, высокого и крепкого, как будто принадлежавшего воину. Если бы он висел обычным способом – скажем, прикованный железными цепями или просто прибитый к стене, – я бы не испугался. Но ужасно было то, что росло у него из черепа, – побледневшее, пожухшее, напоминавшее невероятные рога, которые заканчивались множеством длинных жилистых отростков, что расползлись по стене до самой крыши. Вероятно, взбираясь наверх, они подняли за собой скелет – или тело… Я пригляделся к странному созданию в свете фонаря и узрел новые ужасы. Видимо, это было некое растение, и прорастало оно из черепа. Некоторые ветви выходили из расколотой макушки, другие – из глазниц, рта и ноздрей, устремляясь вверх. Корни же кощунственного создания уходили вниз, обвивая каждую кость. Они извивающимися петлями свисали с пальцев ног и рук. Хуже всего было то, что отростки, выходившие из кончиков фаланг пальцев ног, укоренились во втором черепе, висевшем ниже, на драных остатках корневой системы. На полу в углу валялась груда упавших костей, но разглядывать ее я не решился… При виде этой отвратительной помеси человека и растения мною овладела слабость, и меня едва не стошнило. Я начал подниматься по веревке в лихорадочной спешке, желая побыстрее выбраться, но мерзость этого растения притягивала меня, и я не смог не остановиться на полпути, чтобы рассмотреть его поближе. Видимо, я наклонился чересчур резко, веревка закачалась, и мое лицо легонько коснулось прокаженно-бледных рогообразных ветвей над черепом… Что-то треснуло – не знаю что – вероятно, некое подобие стручка на одной из ветвей. Голову мою окутало облако жемчужно-серой пыли, очень легкой, тонкой и лишенной запаха. Она осела на моих волосах, забила нос и глаза, едва не задушив и не ослепив меня. Стряхнув ее, как мог, я взобрался по веревке и вылез через дыру…

Тут Фалмер бессвязно забормотал, словно долгое повествование лишило его сил. Таинственный недуг вернулся вновь, и теперь горячечный бред снова перемежался мучительными стонами, но иногда к больному все же возвращались проблески сознания.

– Голова! Голова! – бормотал он. – Кажется, что-то попало в мозг и теперь там растет и распространяется. Говорю тебе, я его чувствую… Я нездоров с тех пор, как вылез из погребальной ямы… У меня в голове что-то странное… видимо, споры древнего дьявольского растения… Споры укоренились… эта дрянь раскалывает мне череп, проникает в мозг… она растет из человеческого черепа, как из цветочного горшка!

У Фалмера снова начались конвульсии, он корчился на руках товарища, вопя от мучительной боли. Потрясенный его страданиями, Тоун с тяжелым сердцем оставил все попытки его удержать и достал шприц. С немалым трудом ему удалось ввести тройную дозу, и Фалмер несколько успокоился, лежа с открытыми остекленевшими глазами и хрипло дыша. Тоун впервые заметил, что глаза у больного готовы выскочить из орбит, отчего не могут закрыться веки, а заострившиеся перекошенные черты сложились в запредельно страшную гримасу безумного ужаса. Казалось, будто что-то выдавливает глаза Фалмера изнутри его головы.

Дрожа от внезапной слабости и страха, Тоун понял, что попал в сети какого-то противоестественного кошмара. Он не мог, не смел поверить в историю Фалмера и в ее последствия. Это слишком чудовищно, слишком фантастично; убеждая себя, что его товарищ все это лишь вообразил, заразившись какой-то неизвестной лихорадкой, Тоун наклонился над ним и обнаружил, что похожая на рог шишка на голове у Фалмера уже прорвала кожу.

Как во сне, Тоун уставился на предмет, который его любопытные пальцы нащупали среди спутанных волос. Это, несомненно, был некий растительный бутон с бледно-зелеными и кроваво-красными, изогнутыми, пока еще сложенными лепестками, которые готовились вот-вот раскрыться. Оно прорастало сквозь центральный шов черепа, и ошалевший от ужаса наблюдатель заподозрил, что тварь укоренилась в кости, вползла, как и боялся Фалмер, в самый мозг.

К горлу Тоуна подкатила тошнота, и он, отводя взгляд, попятился от покачивающейся головы с торчащим из нее отвратительным отростком. Вновь возвращалась лихорадка; Тоун ощущал страшную слабость в ногах и руках, сквозь хининный звон в ушах слышал бормочущие голоса бреда. Перед глазами поплыл пагубный туман, словно все вокруг заволакивали испарения каких-то экваториальных болот.

Тоун упрямо сражался с болезнью и слабостью. Поддаваться нельзя; он должен плыть дальше с Фалмером и индейцами, добраться до ближайшей фактории во многих днях пути по Ориноко, где Фалмеру смогут оказать помощь.

Усилием воли отогнав недомогание, Тоун почувствовал, как проясняется взгляд и возвращаются силы. Оглядевшись в поисках проводников, он, к своему несказанному удивлению, обнаружил, что те исчезли. Еще присмотревшись, он заметил, что и долбленая лодка индейцев тоже пропала. Стало ясно, что их с Фалмером попросту бросили. Возможно, индейцы поняли, что случилось с больным человеком, и испугались. Их тревожные косые взгляды, их потайные перешептывания, их откровенное нежелание приближаться к Фалмеру подтверждали эту версию. Так или иначе, они ушли, забрав с собой изрядную часть лагерного снаряжения и провизии.

С трудом подавляя страх и отвращение, Тоун снова повернулся к лежащему навзничь бесчувственному телу Фалмера. Надо что-то делать; надо двигаться дальше, пока Фалмер жив. У них осталась лодка; и, даже если Тоун так разболеется, что не сможет грести, их все равно понесет вниз по течению.

Тоун решительно достал складной нож и, наклонившись над пострадавшим, со всеми возможными предосторожностями отсек выступающий бутон, стараясь резать как можно ближе к скальпу. Неестественно тугой, словно резина, предмет источал жидкость, напоминающую водянистую кровь, и Тоун содрогнулся, увидев на срезе волокна, похожие на нервы, и хрящевидную сердцевину. Поспешно отшвырнув омерзительный ком на прибрежный песок, он поднял Фалмера на руки и, пошатываясь, направился к оставшейся лодке. Несколько раз он валился с ног, роняя больного и в полуобмороке падая на бесчувственное тело. Он то нес, то тащил по земле свою ношу, но все же сумел кое-как добраться до лодки. Из последних сил ему удалось усадить Фалмера на корме, прислонив к куче сваленного там снаряжения.

Горячка обострялась с каждой минутой. В глазах мутилось, в мозгу плыло, ноги подкашивались, точно камыш, но Тоун вернулся за аптечкой. Прошло немало времени, прежде чем он в мучительном напряжении сил, в полубреду смог оттолкнуть лодку от берега и забраться в нее из воды. Он греб машинально, не чувствуя рук, не соображая, что делает, но в конце концов лихорадка полностью овладела им, и он даже не заметил, как весло выскользнуло из ослабевших пальцев…

После этого он как будто дрейфовал сквозь преисподнюю странных грез, залитую нестерпимым светом палящего солнца. Так оно длилось столетиями, а затем он погрузился в кишащую призраками тьму и в сон, полный невыразимых голосов и лиц, и все они в конце концов обернулись голосом и лицом Фалмера, который снова и снова излагал свою кошмарную историю, и Тоун слышал ее даже в бездонной пропасти своих грез.

Он очнулся под желтыми лучами рассветного солнца; в голове относительно прояснилось. Несмотря на слабость, первая его мысль была о Фалмере. Неуклюже повернувшись, едва не свалившись при этом за борт, Тоун уселся лицом к своему компаньону.

Фалмер все так же полулежал, прислонившись к груде одеял и прочего имущества, обхватив руками подтянутые к груди колени, точно в приступе столбняка. Лицо его застыло жуткой маской мертвеца, а вся поза напоминала трупное окоченение. Но вовсе не это заставило Тоуна задохнуться от ужаса – ужаса, который рождал в душе надежду, что Фалмер и впрямь мертв.

По всей видимости, Тоун провалялся в бреду беспамятства полдня и всю ночь, а между тем чудовищный бутон, которому, похоже, подрезка пошла лишь на пользу, вновь со сверхъестественной скоростью пророс из головы Фалмера. Достигнув дюймов шести или семи, отвратительный, толстый бледно-зеленый стебель теперь ветвился, подобно оленьим рогам.

Но еще страшнее – хотя, казалось бы, куда страшнее – было то, что такие же стебли проросли из глазниц: выдавив наружу глазные яблоки, ростки теперь взбирались по лбу. И они тоже начинали разветвляться. Окрашенные в бледно-розовый цвет кончики рогов подрагивали, ритмично покачиваясь в теплом, безветренном воздухе… Изо рта высовывался еще один стебель, загибаясь вверх, подобно длинному белесому языку. Он пока еще не начал ветвиться.

Тоун зажмурился, пытаясь избавиться от жуткого видения. Даже за закрытыми веками он по-прежнему видел в ослепительно-желтом свете трупные черты и подрагивающие на фоне рассвета извивающиеся ползучие стебли, этих мертвенно-зеленых гидр. Они словно тянулись к нему, раскачивались, росли, удлинялись. Тоун снова открыл глаза, и, к его ужасу, ему почудилось, будто рога за эти мгновения действительно заметно подросли.

После этого Тоун сидел, наблюдая за ними, словно жертва пагубного гипноза, и в сердце его сгущался ужас. Иллюзия, будто растение увеличивается и движется все свободнее, – если только это было иллюзией – усиливалась. Фалмер, однако, не шевелился, а его лицо, обтянутое пергаментной кожей, как будто съеживалось и вваливалось, словно прожорливые, кровожадные корни растения высасывали его кровь и пожирали плоть, стараясь утолить свой ненасытный чудовищный голод.

Содрогнувшись, Тоун с трудом отвел взгляд и уставился на берег реки. Русло стало шире, течение замедлилось. Он попытался понять, где находится, тщетно стараясь отыскать знакомый ориентир в тускло-зеленой стене джунглей. Все было незнакомо; он чувствовал, что безнадежно заблудился, что все вокруг чужое. Казалось, будто он дрейфует по неведомым волнам безумия и кошмара в обществе того, что страшнее даже распада.

Мысли в голове беспорядочно сменяли друг друга, но раз за разом, описывая круг, возвращались к дьявольскому цветку, пожиравшему Фалмера. В припадке научного любопытства он прикинул, к какому роду может принадлежать это создание. Это не гриб, не насекомоядное; во всех своих путешествиях он не встречал ничего подобного и никогда не слышал о таком. Должно быть, как и предположил Фалмер, оно происходило из какого-то чужого мира: Земля никогда не смогла бы породить такое.

С облегчением Тоун пришел к выводу, что Фалмер уже мертв и судьба смилостивилась над ним, – корни растения наверняка уже разрушили мозг. Но едва он об этом подумал, как послышался низкий горловой стон; Тоун взглянул на Фалмера и, ужасно перепугавшись, увидел, что конечности и тело его спутника слегка подергиваются. Судороги становились все сильнее, обретая своеобразный ритм, хотя вовсе не походили на мучительные и жестокие конвульсии предыдущего дня. Было ясно, что это рефлекторное, как у гальванизируемого трупа; и Тоун заметил, что движения происходят в унисон с томным и тошнотворным покачиванием ростков. Омерзительный этот ритм коварно завораживал и усыплял; в какой-то момент Тоун поймал себя на том, что отбивает его ногой.

Он попытался взять себя в руки, отчаянно цепляясь за остатки здравого рассудка. Неотвратимо возвращалась болезнь; к тошноте и лихорадке добавилась непреодолимая гадливость хуже отторжения смерти… Но прежде, чем окончательно сдаться, он достал из кобуры заряженный револьвер и шесть раз выстрелил в содрогающееся тело Фалмера. Он знал, что ни разу не промахнулся, но, даже когда последняя пуля достигла цели, Фалмер продолжал стонать и вздрагивать в одном ритме со зловещим покачиванием растения, и Тоун, проваливаясь в бред, все еще слышал эти нескончаемые, непроизвольные стенания.

Дальше наступило безвременье – он плыл по миру бурлящей ирреальности и безбрежного забвения. Очнувшись, Тоун никак не мог сообразить, сколько прошло часов или недель. Но сразу же понял, что лодка больше не движется, и, с трудом приподнявшись, увидел, что она застряла на илистом мелководье, уткнувшись носом в берег маленького лесистого острова посреди реки. Гнилостный запах тины витал над застойной водой, слышалось пронзительное жужжание насекомых.

Видимо, полдень вот-вот предстоял или недавно миновал, поскольку солнце стояло высоко в безмолвных небесах. С деревьев свисали развернутые кольца змееподобных лиан, и эпифитные орхидеи, крапчатые, будто змеи, гротескно склонялись к Тоуну с поникших ветвей. Мимо пролетали огромные бабочки с роскошными пятнистыми узорами на крыльях.

Тоун сел, чувствуя, как кружится голова, и вновь взглянул на сопровождавший его ужас. Создание разрослось невероятно, неописуемо: гигантские стебли с тройными ветвистыми рогами, венчавшие голову Фалмера, выпустили массу клейких усиков, что беспорядочно метались в воздухе, словно отыскивая опору – или новый корм. На самом верхнем из рогов раскрылся чудовищный цветок – мясистый диск величиной с человеческое лицо, бледный, как проказа.

Лицо Фалмера совсем ссохлось, и под натянутой кожей проступили очертания костей. Это лицо напоминало мертвый череп в маске из человеческой кожи, а тело под одеждой как будто осело и лишь немногим отличалось от скелета. Он больше не двигался – только ритмично подрагивал в такт стеблям. Свирепое растение высосало его досуха, сожрав все внутренние органы и плоть.

У Тоуна возник безумный порыв броситься на растение и вцепиться в него, но его охватил странный паралич. Растение было словно разумное существо, – казалось, оно наблюдает за Тоуном, подчиняет его своей нечистой, но могущественной воле. Прямо у него на глазах огромный цветок начал обретать смутное, противоестественное сходство с человеческим лицом. Отчасти оно напоминало Фалмера, однако было искажено, перекручено, и к его чертам примешивалось что-то совершенно дьявольское. Тоун не мог пошевелиться – и не мог отвести взгляда от этого богомерзкого уродства.

Каким-то чудом лихорадка оставила его и больше не возвращалась. На смену ей явился бесконечный леденящий ужас и безумие, и, охваченный ими, он сидел пред ликом гипнотического растения. Оно высилось из высосанной, высохшей мертвой оболочки, когда-то бывшей Фалмером, и толстые сытые стебли и ветви мягко покачивались, и огромный цветок плотоядно пялился на Тоуна своей нечестивой пародией на лицо. Тоуну казалось, будто он слышит негромкую, дьявольски сладостную мелодию, но не понимал, исходит она от растения или же это галлюцинация его переутомленных чувств.

Вяло текли часы, изнурительное солнце изливало на него свои лучи, как расплавленный свинец из титанического пыточного сосуда. От слабости и насыщенной зловонными миазмами жары кружилась голова, но Тоун не мог двинуться с места. Чудовищное растение все так же покачивалось, – похоже, оно достигло своих пределов роста. Но спустя очень много времени взгляд Тоуна упал на усохшие руки Фалмера, все еще судорожно сжимавшие подтянутые к груди колени. Из кончиков пальцев проросли крошечные белые корешки – они медленно извивались в воздухе, как будто нащупывая новый источник пищи. Затем такие же ростки появились из шеи и подбородка, и одежда на всем теле зашевелилась, словно под ней ползали невидимые ящерицы.

Тем временем таинственная мелодия становилась все громче и сладостнее, все призывнее и повелительнее, и гигантское растение закачалось в неописуемо обольстительном ритме. Это было похоже на соблазн сладострастных сирен, смертоносную истому танцующих кобр. Тоуна тянуло к растению неудержимо; зов растения подчинял его одурманенное тело и разум. Казалось, самые пальцы Фалмера, извиваясь змеями, манят его к себе. И вот уже Тоун стоял на дне лодки на четвереньках.

Он пополз вперед, перебравшись через ненужный теперь тюк с орхидеями, дюйм за дюймом, фут за футом, во власти зловещего ужаса и равно зловещего очарования, пока голова его не оказалась напротив иссохших рук Фалмера, из которых свисали ищущие поживу корни.

Беспомощный, будто силой заклятия лишенный воли, он почувствовал, как корешки, подобно ловким пальцам, ползут по его волосам, лицу и шее, острыми иглами вонзаясь в кожу. Он не мог пошевелиться, не мог даже закрыть глаза. Застывшим взором он еще успел увидеть мелькнувшую в воздухе золотисто-алую бабочку, и тут корни пронзили его зрачки.

Глубже и глубже вонзались ненасытные корни, и все новые отростки колдовской сетью окутывали его… Некоторое время казалось, будто связанные вместе живой и мертвый корчатся в единых конвульсиях. Наконец Тоун повис неподвижно в растущей смертоносной паутине; а колоссальное распухшее растение продолжало жить, и в душном, неподвижном вечернем воздухе в верхних его ветвях уже раскрывался второй цветок.

– Что ж, – сказал Гай Магбейн, – я вижу, ты еще жив.

Складывая эти слова, губы его приняли тонкий двусмысленный изгиб, который в тени занавесей мог оказаться равно улыбкой и ухмылкой. Гай шагнул вперед, глядя на больного несколько искоса, и протянул стакан с лекарством цвета граната.

Сэр Утер Магбейн сидел, опершись на груду подушек, и лицо его походило на череп с соломенными волосами и голубыми глазами. Он ничего не ответил, а стакан принял после некоторых колебаний. Со дна его светлых глаз поднимался темный бесформенный ужас – словно некий утонувший объект медленно всплывал на поверхность осенней запруды. Наконец сэр Утер взял стакан и осушил его судорожным залпом, точно ему было трудно глотать.

– На этот раз я очень болен, Гай, – сказал он голосом, который из-за некоего внутреннего напряжения либо физического стеснения звучал утробно и бесцветно. – Но больше всего я боюсь, что я, возможно, болен недостаточно… что все может повториться. Господи! Я не могу думать ни о чем больше и все время представляю себе черную удушающую агонию, ее слепой, невыносимый, душный ужас. Обещай мне – обещай снова, Гай, что ты отложишь мои похороны по меньшей мере на две недели, на месяц; и поклянись, когда меня все же зароют, прежде убедиться, что и кнопка, и электропроводка в моем гробу в полном порядке. Милостивый Боже!.. Что, если я проснусь в могиле… и обнаружу, что сигнализация не работает?!

– Не волнуйся, я обо всем позабочусь.

Это было сказано успокаивающим, слегка пренебрежительным тоном, и стороннему слушателю мог почудиться в этих словах зловещий смысл. Гай Магбейн направился к двери и не увидел, как плававший в глазах брата страх на миг стал осязаемым, узнаваемым. Гай небрежно бросил через плечо, не оглядываясь:

– Ты стал просто-таки одержим этими мыслями. Что случилось однажды, не обязано повториться. В следующий раз ты умрешь и, по всей вероятности, останешься мертв. На этот счет больше не будет никаких ошибок.

С этим двусмысленным и сомнительным заверением он вышел и закрыл за собой дверь.

Сэр Утер Магбейн откинулся на подушки и принялся разглядывать темные дубовые панели на стенах. Ему показалось – как казалось с самого начала болезни, – что комната тесна и узка, что стены норовят надвинуться на него, а потолок – придавить сверху, как стенки и крышка гроба. Ему никак не удавалось вдохнуть полной грудью. Он мог лишь лежать в постели наедине с жутким страхом, кошмарными воспоминаниями и еще более кошмарными предчувствиями. Визиты Гая, младшего брата, уже довольно давно только усугубляли это чувство могильной тесноты… потому что Гая сэр Утер теперь тоже боялся.

Он всегда боялся смерти, даже в детстве, когда ее призрак обычно далек и туманен, а то и вообще неразличим. Все началось с ранней кончины его матери: на него опустилось черное горе, и с тех пор эта тень стервятником нависала над ним, омрачая то, что для других оставалось незапятнанным. Его воображение, болезненно острое, подозревало дурное в самой жизни, везде угадывало скрытый внутри скелет, увитый цветами труп. Поцелуи юной любви отдавали смертью. Сам сок вещей был тронут тлением.

По мере взросления он, содрогаясь душой, питал свои замогильные фантазии всем макабром, который мог найти в литературе и искусстве. Как провидец, что вглядывается в черный кристалл, он в мучительных подробностях предвидел физические и душевные муки распада, представлял себе ход разложения и медленную работу точащего червя так ясно, словно уже погружался в тошнотворную бездну могилы. Но он не воображал и не страшился самого невыносимого ужаса – ужаса преждевременного погребения, – пока не испытал его лично.

Все случилось внезапно, сразу после того, как он унаследовал поместье и помолвился с Элис Маргрив, в чьей любви начал потихоньку забывать страхи своего детства. Преследовавший его призрак как будто отступил, дабы собраться с силами и нанести еще более гибельный удар.

Сейчас он лежал, а эти воспоминания, казалось, останавливали его сердце, не давали дышать, как это случалось всякий раз. Вновь и вновь с галлюцинаторной четкостью он вспоминал первый медленный приступ загадочного недуга. Вспоминал начало своего обморока, бессветную бездну, в которую он все погружался, вечно, постепенно, будто сквозь нескончаемую пустоту. Где-то в этой бездне его настигло забытье – черное мгновение, продлившееся часы, а может, и годы, – от которого он очнулся в темноте, попытался сесть и расшиб лицо о какое-то очень твердое препятствие, расположенное всего в нескольких дюймах над ним. Он заметался вслепую, в безумной, бессмысленной панике, забил руками и ногами во все стороны и везде натыкался на твердую неподатливую поверхность, из-за своей непонятной близости внушившую ему больший ужас, чем внушили бы даже стены темницы.

Был краткий период кошмарного смятения – а потом он понял, что произошло. Из-за некой ужасной ошибки его, еще живого, положили в гроб, и этот гроб стоит в древнем родовом склепе под полом часовни. Тут он закричал, и его крики вместе с глухим сдавленным эхом, словно от подземного взрыва, обрушивались на него в тесном пространстве. Он сразу же начал задыхаться в спертом воздухе, напитанном похоронными запахами дерева и ткани.

Его накрыл истерический припадок; он совершенно потерял рассудок и бился о крышку в бесконечной, бесцельной, судорожной борьбе. Он не услышал шагов, спешивших ему на помощь, и стук зубил и молотков по крышке гроба потонул в его собственных криках и воплях. Даже когда крышку сняли, он, успевший полностью обезуметь от ужаса, сопротивлялся спасителям, точно они были частью удушающего кошмара.

Он так никогда и не поверил, что все пережитое заняло не больше нескольких минут, что он проснулся сразу после того, как гроб принесли в склеп, что над ним еще даже не опустили каменную плиту и носильщики еще не ушли – именно они в ужасе услышали глухие крики и удары. Ему казалось, что он бился в гробу нескончаемо долго.

Этот шок расшатал его нервы; теперь его не отпускала дрожь, и тайный ужас, страх могилы, таился в самых невинных, неомраченных вещах. С тех пор прошло три года, но он так и не сумел совладать с отталкивающей одержимостью, выкарабкаться из непроглядно черной ямы своего недуга. К старому страху смерти прибавился новый: что болезнь, возвращение которой было вероятно, опять примет обманчивый облик смерти и он снова проснется в могиле. С непрестанным предчувствием ипохондрика он наблюдал первые проявления начальных симптомов недуга и понимал, что с самого начала неотвратимо обречен.

Этот страх отравлял все – он даже разлучил сэра Утера с Элис Маргрив. Формального расторжения помолвки не было, они просто молча расстались – занятый самим собой, терзающий сам себя невротик и девушка, чья любовь вскоре неизбежно превратилась в изумленную, смешанную с ужасом жалость.

После этого он еще полнее отдался своей мании. Он прочел все, что смог найти, по теме преждевременного погребения; он собирал газетные вырезки об известных случаях – о людях, которых успели спасти, и о тех, чье воскрешение было замечено слишком поздно – а порой о нем догадывались только по изменению или искажению позы, обнаруженному много лет спустя при переносе тела на новое место захоронения. Понуждаемый своей лихорадочной одержимостью, он без удержу погружался в эту тему во всех ее отталкивающих подробностях. И всякий раз видел в чужих судьбах свою, и чужие страдания благодаря какому-то косвенному переносу становились его собственными.

Будучи намертво убежден, что невыносимый ужас вернется, сэр Утер детально разработал меры предосторожности, оборудовав гроб, в котором его должны будут похоронить, электрическим устройством, чтобы можно было позвать на помощь. Малейшее нажатие кнопки, расположенной под правой рукой, включит тревожный звонок наверху, в фамильной часовне, а также второй звонок в доме неподалеку.

Однако даже это почти не уняло его страхи. Его преследовала мысль, что кнопка не сработает, или что звонок никто не услышит, или что спасители придут слишком поздно, когда он уже испытает мучения удушья.

Эти дурные предчувствия, день ото дня все мрачнее и неотвязнее, сопутствовали первым стадиям его второй болезни. Затем мало-помалу, микроскопическими шажками, он начал сомневаться в брате, подозревать, что Гай, следующий за ним в очереди наследования, возможно, желает его кончины и заинтересован в ее приближении. Гай всегда считался хладнокровным циником, относился к одержимости брата с плохо скрытым презрением и почти без сочувствия – больное воображение легко могло увидеть в этом черные замыслы. Постепенно, слабея, инвалид начал бояться, что брат будет умышленно торопить похороны – возможно, даже отключит тревожное устройство, которое было доверено его попечению.

Теперь, после ухода Гая, убежденность в его предательстве расцвела пышным цветом в душе сэра Утера Магбейна, будто черный тлетворный цветок. Охваченный сокрушительной ледяной паникой, он решил, что при первой возможности поговорит с кем-нибудь еще и тайно поручит кому-то, кроме Гая, ответственность за исправную работу сигнализации.

Часы шли за часами скрытной вереницей, а он лежал наедине со своими ядовитыми могильными мыслями. День клонился к вечеру, и предзакатное солнце должно было проникать в комнату сквозь стекла витража, но обрамленное тисом небо за окном затянули тучи, и от света остался лишь сырой отблеск. Сумерки уже плели в комнате серую паутину, и Магбейн вспомнил, что почти настало время вечернего визита врача.

Дерзнуть ли довериться врачу? Сэр Утер не так уж хорошо его знал. Семейный доктор некоторое время назад умер, а этого нового привел Гай. Сэру Утеру не особенно нравилась его манера, одновременно оживленная и желчная. Возможно, этот врач в сговоре с Гаем; возможно, он помог тому найти удобный способ избавиться от старшего брата, сделав его кончину неизбежной. Нет, с доктором говорить нельзя.

Но кто мог ему помочь? Его друзья всегда были немногочисленны, да и они покинули его. Поместье находилось в безлюдных краях – все способствовало предчувствуемому предательству. О господи! Его душат, его хоронят заживо…

Кто-то тихо открыл дверь и подошел к нему. В безысходности и беспомощности своей несчастный даже не попытался повернуться. Вошедший приблизился, и стало видно, что это Холтон, престарелый дворецкий, служивший трем поколениям Магбейнов. Может, довериться Холтону? В таком случае надо поговорить с ним прямо сейчас.

Сэр Утер Магбейн подобрал слова, с которыми обратится к дворецкому, и пришел в ужас, когда язык и губы отказались повиноваться. Вплоть до этого момента он не замечал ничего подозрительного: его ум и чувства были необычайно обострены. Но теперь оказалось, что органы артикуляции охватил ледяной паралич.

Он попытался поднять бледную скрюченную руку и подозвать Холтона, но рука осталась недвижно лежать на покрывале, несмотря на мучительные, титанические усилия воли, которые он предпринимал. В полном сознании, но неспособный ни шевельнуть пальцем, ни опустить веки, он мог только лежать, глядя, как в слезящихся глазах старого дворецкого зарождается тревога.

Холтон подошел ближе и протянул трясущуюся руку. Магбейн видел, как рука тянется к нему, нависает над его телом, опускается к сердцу, исчезая из поля зрения. Она его не коснулась, – по крайней мере, он не ощутил прикосновения. Комната быстро погружалась во мрак – странно, что стемнело так быстро, – а на рассудок коварным туманом наползало забытье.

Со знакомым ужасом, с ощущением, что все невыносимым образом повторяется и он делает то, что уже делал раньше, до смерти напуганный, он чувствовал, что падает в непроглядно-черную бездну. Лицо Холтона уменьшалось, становясь далекой звездой, с ужасной быстротой уносясь вдаль над безмерными пропастями, на дне которых Магбейна ждала безымянная, неотвратимая судьба, – судьба, которой он едва не достался в предыдущий раз, встреча с которой была предопределена с начала времен. Он падал, бесконечно падал вниз, звезда исчезла, не стало нигде никакого света, и его сознание полностью померкло.

Возвращаясь, сознание Магбейна приняло форму причудливого сна. В этом сне он помнил, как падал в бездну, и решил, что падение после смутного перерыва продолжилось по чьей-то злой воле. Огромные демонические ладони, казалось ему, подхватили его во мраке, уходящем в надир, подняли, пронесли по неисчислимым маршам подмирных лестниц, по коридорам, что ведут в чертоги ниже самого ада.

Везде была ночь – он не видел очертаний тех, кто нес его, поддерживая за ноги и за голову, но слышал их неумолимые, неустанные шаги, отдававшиеся гулким похоронным эхом в черных подземельях, и чувствовал, как возвышаются над ним их фигуры, сдавливая его с боков и сверху неким неосязаемым манером, какой возможен только во сне.

Где-то в этой адской ночи они положили его, оставили, а сами ушли прочь. Во сне он слышал их удаляющиеся шаги, что отдавались свинцовым эхом, нескончаемым и зловещим, по лестницам и коридорам, которыми они шли сюда со своей ношей. Наконец где-то на верхних ярусах пропасти раздался долгий лязг закрывающихся дверей, – лязг, отягощенный невыразимым отчаянием, подобно падению титанов. После того как угасли последние отзвуки, отчаяние осталось, бездвижное и беззвучное, и воцарилось безраздельно, безгранично во всех закоулках этой могильной преисподней.

Торжествовала тишина – промозглая, удушающая, вековечная тишина, словно вся вселенная умерла и сошла в некую подмирную могилу. Магбейн не мог ни шевельнуться, ни вздохнуть, однако ощущал без помощи физических чувств, что окружен бесконечным множеством мертвых тел, лежавших там без надежды на воскрешение, как и он сам.

Затем в его сон без различимого перехода впластался другой сон. Магбейн забыл ужас и безысходность своего падения, как новорожденный ребенок может забыть ранее случившуюся смерть. Ему казалось, что он стоит под лучами мягкого солнца среди радостных пестрых цветов. Апрельская трава под его ногами была высока и упруга, весенние небеса – в точности как в раю, и в этом Эдеме он был не один – его бывшая невеста Элис Маргрив улыбалась ему среди цветов.

Он шагнул к ней, исполнившись несказанного счастья, – и в траве у его ног разверзлась и стала с ужасной быстротой шириться черная яма в форме могилы. Бессильный перед своим фатумом, он низвергся в яму, падая, падая нескончаемо, и тьма сомкнулась над ним, со всех сторон набросившись на тусклую светящуюся точку – все, что осталось от апрельских небес. Свет погас, и Магбейн снова очутился среди мертвецов в склепе, что лежит ниже преисподней.

Медленно, чуть заметными неверными шажками в его сон начала проникать реальность. Поначалу не было никакого представления о времени, лишь угольно-черная неподвижность, в которой тонули и эоны, и минуты. Затем – неизвестно через какой канал восприятия – к Магбейну вернулось осознание длительности. Оно обострялось, и ему стал слышаться отдаленный глухой стук с длинными мерными паузами. В затемненном уме проснулись и зловеще зашевелились мучительное сомнение и растерянность, сопряженные с неким ужасом, который он не мог опознать.

Теперь он ощутил телесный дискомфорт. Промозглый холод, начинавшийся как будто прямо в мозгу, пополз вниз по членам, достиг конечностей, вызвав в них покалывание. Еще сэр Утер почувствовал, что нестерпимо стиснут и лежит, неестественно вытянувшись. С нарастающим страхом, которому пока не находил названия, он слушал, как далекий глухой стук приближается, пока источник его не оказался внутри его тела, а стук не обернулся уже не просто звуком, но осязаемым биением сердца. Восприятие прояснилось, и сэр Утер мгновенно, подобно удару черной молнии, осознал то, чего и боялся.

Кошмарное понимание пронизало его смертельным ужасом и сковало ледяным холодом. Все его члены точно свело столбнячной судорогой, горло и сердце будто стиснули железные обручи, не давая дышать, раздавливая, как некий инкуб во плоти. Сэр Утер не осмеливался, не мог шевельнуться, чтобы подтвердить свой страх.

Потеряв все мужество перед лицом жестокого рока, он изо всех сил пытался хоть немного собраться с духом. Нельзя поддаваться ужасу, иначе сойдешь с ума. Возможно, это все-таки сон; возможно, он лежит в своей кровати, в темноте, и, если протянет руку, она не упрется в тошнотворно близкую крышку гроба, а ощутит пустоту.

В головокружительной нерешительности он силился набраться храбрости для проверки. Уже проснувшееся обоняние, скорее, подтверждало его страх: воздух был спертый, гнетуще пахло деревом и тканью… как в прошлый раз. Нечистый запах усиливался с каждой минутой.

Сначала ему показалось, что он не может шевельнуть рукой, что странный паралич его болезни еще не прошел. С тяжелым усилием, как бывает в кошмарах, он медленно, тягостно поднял руку, словно проталкивая ее сквозь какое-то вязкое вещество. Когда наконец через несколько дюймов она наткнулась, как он и страшился, на холодную ровную поверхность, железные тиски отчаяния сдавили его сильнее, но он не удивился. Надежде неоткуда было взяться: все повторялось ровно так, как было предопределено. Все, что он делал с рождения, – каждый шаг – каждый вздох – каждое усилие – вело только сюда.

Безумные мысли, будто кишащие в трупе черви, кружились в мозгу. Старые воспоминания и теперешние страхи странным образом смешались, пропитавшись могильной чернотой. В этой сумятице разрозненных мыслей он вспомнил о кнопке, которую установил в гробу. В тот же миг, подобно галлюцинации, из тьмы всплыло лицо брата – ожесточенное, ироничное, тронутое тонкой двусмысленной усмешкой, – и на сэра Утера с тошнотворной уверенностью обрушился новейший из его страхов. Он внезапно увидел это лицо, наблюдающее за тем, как его, сэра Утера Магбейна, с противозаконного согласия доктора, судя по всему, спешно отправили в могилу, минуя руки бальзамировщика. Опасаясь, что он в любой момент может ожить, не стали рисковать – и обрекли его на ужасный конец.

Насмешливое лицо, жестокое видение вроде бы исчезло, и среди беспорядочных, исступленных мыслей взошла неразумная надежда. Может быть, он несправедливо усомнился в Гае. Может быть, электрическое устройство все же сработает и легкое нажатие призовет на помощь руки, готовые освободить погребенного из могильного плена. Всю убийственную цепь своих жутких умозаключений он забыл.

Спешно, повинуясь машинальному импульсу, он стал нашаривать кнопку. Сначала он ее не нашел, и на миг его охватил тошнотворный ступор. Затем наконец пальцы коснулись кнопки, и он принялся жать на нее – снова и снова, яростно вслушиваясь, не зазвучит ли в ответ звонок наверху, в часовне. Конечно же, он услышит звонок даже сквозь преграды из дерева и камня; и он мучительно старался поверить, что услышал его, что слышит даже торопливые шаги где-то над собой. По прошествии того, что показалось часами, проваливаясь в отвратительную бездну отчаяния, он осознал, что ничего не было – ничего, кроме сдавленного стука его собственного плененного сердца.

На некоторое время он поддался безумию, как в прошлый раз, – в забытьи бился о стенки гроба, слепо колотился о неумолимую крышку. Он кричал и кричал, и тесное пространство, казалось, топило его в громких, хриплых, демонически глубоких, низких звуках, в которых он не признавал собственного или вообще человеческого голоса. Изнеможение и теплый соленый вкус во рту – вкус крови, сочащейся из ран на разбитом лице, – вернул его в конце концов к относительному спокойствию.

Теперь он почувствовал, что дышит с большим трудом – что его бешеное барахтанье и крики лишь истощили скудный запас воздуха в гробу. В момент неестественного хладнокровия он вспомнил, что читал где-то о способе поверхностного дыхания, с помощью которого человек может выжить в течение длительного периода ингумации. Следует заставить себя дышать неглубоко и сосредоточить все силы на продлении жизни. Возможно, если он сумеет продержаться, помощь все-таки придет. Возможно, звонок прозвенел, а он не услышал. Его уже спешат спасать, и он не должен погибнуть, прежде чем поднимут плиту и вскроют гроб.

Он хотел жить, как никогда раньше, он с нестерпимой жадностью мечтал еще раз вдохнуть свежий воздух, познать невообразимую благодать свободных движений и дыхания. Господи! Если бы только кто-то пришел, если бы он услышал шаги, глухой скрежет плиты, молотки и зубила, которые впустят блаженный свет, чистый воздух. Неужели это все, что ему осталось, – немой ужас погребения заживо, слепая, сведенная судорогой агония медленного удушья?

Он старался дышать тихо, не тратя усилий, но горло и грудь сжимало, будто неумолимо закручивался некий жестокий пыточный инструмент. Ни облегчения, ни выхода – ничего, кроме нескончаемого, неослабного гнета, удушающей хватки чудовищной гарроты, сдавливающей легкие, сердце, гортань и самый его мозг.

Мучения усиливались: его завалило грудой надгробий, которые он должен был поднять, чтобы вздохнуть свободно. Он боролся с этим похоронным бременем. В то же время ему слышался затрудненный звук какого-то циклопического мотора, что силился пробить подземный ход под толщей земли и камня. Он не понимал, что это он сам задыхается в агонии. Мотор спотыкался и оглушительно хрипел, вибрируя и колебля почву; медленно и тяжело опускались над ним основания погибших миров, погружая его в окончательное безмолвие.

Последние конвульсии удушья воплотились в чудовищный бред – в фантасмагорию, которая длилась как будто веками, и одно безжалостное видение нечувствительно переходило в другое.

Сэр Утер думал, что лежит связанный в некоем инквизиторском подземелье, чьи своды, пол и стены смыкаются вокруг него с ужасающей скоростью и сокрушают его стальными объятиями.

В какой-то момент, при свете, который не был светом, он на свинцовых ногах убегал от бесформенной, безымянной махины выше звезд, тяжелее земного шара, что накатывалась на него в черной железной тишине, перемалывая под собой в могильный прах самого дальнего лимба.

Он карабкался по бесконечной лестнице с ношей в виде огромного трупа, но ступени обваливались под ним на каждом шагу, и он наконец падал, придавленный трупом, который раздувался до космических масштабов.

Безглазые великаны распростерли его навзничь на гранитной плоскости и стали у него на груди возводить – один колоссальный блок за другим, в течение изнурительных эонов, – черную Вавилонскую башню бессолнечного мира.

Анаконда черного текучего металла, больше, чем мифический Пифон, обвившись вокруг него в яме, куда он упал, сдавливала его тело своими невообразимыми кольцами. Сизо-серая вспышка озарила огромную нависшую над ним пасть, и та высосала его последний вздох, выдавленный из легких.

С непостижимой быстротой голова анаконды стала головой его брата Гая. Дразня сэра Утера широкой ухмылкой, она раздувалась и росла, теряя человеческий облик и пропорции, обернулась слепой темной массой, которая обрушилась на него взвихренным мраком, утаскивая вниз, в мир за пределами мира.

Где-то на этом пути на него сошла неощутимая уже благодать небытия.

Пол Трегардис отыскал молочно-белый кристалл в груде всяких диковинок из дальних земель и эпох. Он вошел в лавку антиквара, повинуясь случайной прихоти, не ставя иной цели, кроме как праздно полюбоваться на разные разности и подержать в руках экзотический сувенир-другой. Рассеянно оглядываясь по сторонам, он вдруг приметил тусклое мерцание на одном из столиков – и извлек на свет странный сферический камень, что прятался в тени между уродливым ацтекским божком, окаменевшим яйцом динорниса и обсценным фетишем из черного дерева с реки Нигер.

Размером с небольшой апельсин, камень был чуть приплюснут с концов, точно планета на полюсах. Трегардиса вещица озадачила: этот дымчатый, переливчатый кристалл не походил на все прочие – в туманных глубинах то разгоралось, то затухало сияние, как если бы его то подсвечивали, то затеняли изнутри. Поднеся камень к заиндевелому окну, Трегардис некоторое время рассматривал находку, не в силах разгадать секрет этой характерной размеренной пульсации. Вскоре к изумлению его добавилось нарастающее ощущение смутной, необъяснимой привычности, будто бы он уже видел этот предмет когда-то прежде, при иных обстоятельствах, ныне напрочь позабытых.

Трегардис обратился к антиквару, низкорослому, похожему на гнома иудею, живому воплощению пыльной древности; казалось, человек этот напрочь позабыл о коммерческих интересах, запутавшись в паутине каббалистических грез.

– Не могли бы вы рассказать мне вот про эту вещицу?

Антиквар каким-то неописуемым образом одновременно дернул плечами и бровями:

– Это очень древняя вещь – предположительно, палеогенового периода. Подробнее не скажу – известно мне крайне мало. Один геолог нашел камень в Гренландии, под ледниковым льдом, в миоценовых пластах. Как знать? Возможно, кристалл принадлежал какому-нибудь колдуну первозданного острова Туле. Под солнцем эпохи миоцена Гренландия была теплой, плодородной областью. Вне всякого сомнения, кристалл этот – магический; если всматриваться достаточно долго, в сердце его возможно увидеть странные образы.

Трегардис изрядно опешил, ибо фантастические домыслы антиквара оказались на диво созвучны его собственным изысканиям в некоей области тайного знания – в частности, напомнили ему про «Книгу Эйбона», этот удивительнейший и редчайший из позабытых оккультных трудов, что якобы дошел до наших дней через череду разнообразных переводов с доисторического оригинала, написанного на утраченном языке Гипербореи. Трегардис с превеликим трудом раздобыл средневековый французский список – этим томом владели многие поколения колдунов и сатанистов, – но так и не сумел разыскать греческую рукопись, с которой был выполнен французский перевод.

Считалось, что мифический исходный оригинал был записан великим гиперборейским магом, в честь которого и получил свое название. То был сборник темных и мрачных мифов, запретных и страшных ритуалов, обрядов и заклинаний. Не без содрогания, в ходе исследований, которые обычный человек счел бы, мягко говоря, своеобразными, Трегардис сличил содержание французского фолианта с жутким «Некрономиконом» безумного араба Абдула Альхазреда. Он обнаружил немало совпадений самого что ни на есть зловещего и отвратительного свойства, а также немало запретных сведений, каковые либо были неведомы арабу, либо были опущены им… или его переводчиками.

Кажется, в «Книге Эйбона» мимоходом упоминалось о мутном кристалле, что некогда принадлежал магу из Мху Тулана по имени Зон Меззамалех? Трегардис напряг память. Разумеется, это чистой воды фантастика, маловероятная гипотеза – но Мху Тулан, эта северная оконечность древней Гипербореи, якобы приблизительно соответствует современной Гренландии, что некогда полуостровом примыкала к основному материку. Возможно ли, чтобы камень в его руке по какой-то волшебной случайности и впрямь оказался кристаллом Зон Меззамалеха?

Трегардис поулыбался, иронизируя сам над собою: и как только ему в голову пришла столь абсурдная идея? Таких совпадений не бывает – по крайней мере, в современном Лондоне; и в любом случае, сама «Книга Эйбона» – это, скорее всего, не более чем суеверный вымысел. Тем не менее было в кристалле что-то такое, что продолжало дразнить и интриговать его. В конце концов Трегардис приобрел камень за вполне умеренную цену. Продавец назвал сумму, а покупатель уплатил ее, не торгуясь.

С кристаллом в кармане Пол Трегардис поспешил назад к себе на квартиру, позабыв о том, что собирался неспешно прогуляться. Он установил молочно-белую сферу на письменном столе: камень надежно встал на приплюснутом конце. Все еще улыбаясь собственной глупости, Трегардис снял желтую пергаментную рукопись «Книги Эйбона» с ее законного места в довольно-таки полной коллекции эзотерической литературы. Открыл массивный фолиант в изъеденном червями кожаном переплете с застежками из почерневшей стали – и прочел про себя, переводя по ходу дела с архаичного французского, отрывок, посвященный Зон Меззамалеху:

«Этот маг, могуществом превосходивший всех прочих колдунов, отыскал дымчатый кристалл в форме сферы, чуть сплюснутой с обоих концов, и в нем прозревал немало видений из далекого прошлого земли, вплоть до ее зарождения, когда Уббо-Сатла, извечный первоисточник, покоился обширной, распухшей дрожжевой массой среди болотных испарений… Но из того, что видел, Зон Меззамалех не записал почти ничего, и говорят люди, будто исчез он неведомым образом, а после него дымчатый кристалл сгинул в никуда».

Пол Трегардис отложил рукопись. Его снова что-то манило и завораживало, точно угасший сон или воспоминание, обреченное кануть в небытие. Побуждаемый чувством, которого он не анализировал и не оспаривал, Трегардис сел за стол и вгляделся в холодные туманные глубины сферы. Его захлестнуло предвкушение – настолько знакомое, настолько впитавшееся в некую часть сознания, что Трегардис даже названия для него не стал подбирать.

Текли минута за минутой; Трегардис сидел и наблюдал, как в сердце кристалла разгорается и угасает мистический свет. Мало-помалу, незаметно, на него накатывало ощущение раздвоенности, словно во сне, – в отношении как его самого, так и обстановки. Он по-прежнему оставался Полом Трегардисом – и, однако же, был кем-то еще; находился в комнате своей лондонской квартиры – и одновременно в зале в некоем чужестранном, но хорошо знакомом месте. Но и там и тут он неотрывно глядел в один и тот же кристалл.

Спустя какое-то время процесс отождествления завершился – причем Трегардиса это нимало не удивило. Он знал, что он Зон Меззамалех, колдун из Мху Тулана, овладевший всеми учениями предшествующих эпох. Владея страшными тайнами, неведомыми Полу Трегардису, антропологу-любителю и дилетанту-оккультисту, жителю современного Лондона, он пытался с помощью молочно-белого кристалла обрести знания еще более древние и грозные.

Каким способом он добыл этот камень, лучше вам не знать, а из какого источника – страшно даже подумать. Кристалл был уникален, подобного ему не нашлось бы ни в одной земле ни в одну эпоху. В его глубинах, словно в зеркале, якобы отражались все минувшие годы и все сущее – и все это открывалось взгляду терпеливого провидца. Зон Меззамалех возмечтал обрести посредством кристалла мудрость богов, что умерли еще до того, как зародилась Земля. Они ушли в бессветное ничто, увековечив свои знания на табличках из внезвездного камня; а таблички хранил в первобытном болоте бесформенный и бессмысленный демиург Уббо-Сатла. Лишь с помощью кристалла колдун мог надеяться отыскать и прочесть древние скрижали.

И теперь он впервые испробовал легендарные свойства сферического камня. Отделанная слоновой костью зала, битком набитая магическими книгами и прочей параферналией, медленно таяла в его сознании. Перед ним, на столе из темного гиперборейского дерева, исчерченного фантастическими письменами, кристалл словно разбухал и углублялся; в его мглистых недрах просматривалось стремительное, прерывистое кружение смутных сцен, летящих точно пузыри из-под мельничного колеса. Казалось, взору постепенно открывается самый настоящий мир: города, леса, горы, моря и луга проносились перед ним, то светлея, то темнея, как это бывает при смене дней и ночей в чудодейственно ускоренном потоке времени.

Зон Меззамалех позабыл про Пола Трегардиса – утратил всякую память о собственной сущности и обстановке в Мху Тулане. Миг за мигом текучие видения в кристалле проступали все яснее, все отчетливее, а сама сфера обретала глубину, пока голова у колдуна не закружилась, словно он глядел с опасной высоты в бездонную пропасть. Он знал, что время в кристалле мчится в обратную сторону, разворачивает перед ним величественную мистерию минувших дней, но странная тревога охватила его, и он побоялся смотреть дольше. Точно человек, едва не сорвавшийся с обрыва, он, резко вздрогнув, удержался на краю и отпрянул от мистической сферы.

И вновь на его глазах неохватный кружащийся мир, в который он вглядывался, умалился до небольшого дымчатого кристалла на исчерченном рунами столе в Мху Тулане. Затем гигантская зала с резными панелями из мамонтовой кости постепенно как будто сузилась до тесной, грязной комнатушки; и Зон Меззамалех, утратив свою сверхъестественную мудрость и колдовскую власть, неким непостижимым образом вернулся в Пола Трегардиса.

Однако же, по всей видимости, возвращение свершилось не до конца. Потрясенный, недоумевающий, Трегардис вновь оказался за письменным столом перед сплюснутым камнем. Мысли его путались, как если бы он видел сон и еще не вполне пробудился. Комната несколько его озадачивала, словно что-то было не так с ее размерами и меблировкой; а к воспоминаниям о том, как он купил кристалл у антиквара, примешивалось до странности противоречивое ощущение, будто он приобрел камень совсем иным способом.

Трегардис чувствовал: когда он заглянул в кристалл, с ним случилось нечто необычайное, но что именно – вспомнить не мог. В сознании все смешалось, как бывает после злоупотребления гашишем. Он уверял себя, что он – Пол Трегардис, проживает на такой-то улице в Лондоне, что на дворе 1932 год; однако ж эти прописные истины отчего-то утратили смысл и подлинность; все вокруг казалось призрачным и бесплотным. Сами стены словно подрагивали в воздухе, точно дымовая завеса; прохожие на улицах казались отражениями призраков; да и сам он был заплутавшей тенью, блуждающим эхом того, что давно позабыто.

Он твердо решил, что не станет повторять эксперимента с кристаллом. Уж слишком неприятными и пугающими оказались последствия. Но уже на следующий день, повинуясь бездумному инстинкту, едва ли не машинально, без принуждения, он вновь уселся перед дымчатой сферой. И вновь перевоплотился в колдуна Зон Меззамалеха из Мху Тулана, и вновь возмечтал обрести мудрость предсущных богов, и вновь в ужасе отпрянул от разверзшихся перед ним глубин – так, словно боялся сорваться с края пропасти, – и опять, пусть неуверенно и смутно, точно тающий призрак, он стал Полом Трегардисом.

Три дня кряду повторял Трегардис свой опыт, и всякий раз его собственное «я» и мир вокруг становились еще более бесплотными и неясными, нежели прежде. Он как будто спал – и балансировал на грани пробуждения; даже Лондон становился ненастоящим, точно земли, ускользающие из памяти спящего, исчезающие в туманном мареве и сумеречном свете. За пределами всего этого Трегардис ощущал, как множатся и растут неохватные образы, чуждые и вместе с тем отчасти знакомые. Фантасмагория времени и пространства словно растворялась и таяла вокруг него, открывая взгляду некую истинную реальность – либо новый сон о пространстве и времени.

И наконец настал день, когда он уселся перед кристаллом – и уже не вернулся Полом Трегардисом. В этот самый день Зон Меззамалех, отважно презрев недобрые и зловещие предзнаменования, твердо решился преодолеть свой страх физически кануть в иллюзорный мир – этот страх до сих пор мешал ему отдаться на волю временнóго потока, струящегося вспять. Если он все же надеется когда-нибудь увидеть и прочесть утраченные скрижали богов, он должен превозмочь робость! До сих пор он видел лишь несколько фрагментов из истории Мху Тулана, которые застал и сам, ибо они непосредственно предшествовали настоящему, а ведь были еще неохватные циклы между этими годами и началом начал!

И вновь под его пристальным взглядом кристалл обретал бездонные глубины, а сцены и события текли в обратную сторону. И вновь магические письмена на темном столе растаяли в его памяти, и покрытые колдовской резьбой стены залы растворились, развеялись, точно обрывки сна. И вновь накатило головокружение, и перед глазами все поплыло, пока склонялся он над вихревыми водоворотами чудовищного провала времени в мире кристальной сферы. Невзирая на всю свою решимость, он уже готов был в страхе отпрянуть, но нет: слишком долго смотрел он в пучину. Он почувствовал, как падает в пропасть, как затягивает его круговерть неодолимых ветров, как смерчи увлекают его вниз сквозь мимолетные, зыбкие видения собственной прошедшей жизни в годы и сферы до его рождения. Накатила невыносимая боль распада; и вот он уже не Зон Меззамалех, мудрый и просвещенный хранитель кристалла, но живая часть стремительного колдовского потока, бегущего вспять, к началу начал.

Он словно бы проживал бессчетные жизни, умирал мириадами смертей, всякий раз забывая прежние смерть и жизнь. Он сражался воином в легендарных битвах, ребенком играл на руинах еще более древнего города в Мху Тулане; царем правил в этом городе в пору его расцвета, пророком предсказывал его возведение и гибель. Женщиной рыдал о мертвецах былого на развалинах старинного некрополя; древним чародеем бормотал грубые заклинания первобытного колдовства; жрецом доисторического бога воздевал жертвенный нож в пещерных храмах с базальтовыми колоннами. Жизнь за жизнью, эра за эрой он уходил все дальше в прошлое – ощупью, ища и находя, протяженными, смутными циклами, через которые Гиперборея вознеслась от дикости к вершинам цивилизации.

Вот он – дикарь троглодитского племени, бежит от медленного наступления ледяных бастионов минувшего ледникового периода в земли, озаренные алым отблеском негасимых вулканов. Минули бессчетные годы, и вот он уже не человек, но человекоподобный зверь, рыщет в зарослях гигантских хвощей и папоротников или строит себе неуклюжие гнезда в ветвях могучих саговников.

На протяжении миллиардов лет первичных ощущений, грубой похоти и голода, первобытного страха и безумия, некто (или нечто?) упорно продвигался назад во времени все дальше и дальше. Смерть становилась рождением, рождение – смертью. В неспешной череде обратных превращений Земля словно таяла, сбрасывала с себя, как кожу, холмы и горы позднейших напластований. Солнце делалось все больше и жарче над дымящимися болотами, где жизнь кишела все гуще, растительность цвела все пышнее. То, что некогда было Полом Трегардисом, то, что было Зон Меззамалехом, влилось в чудовищный регресс. Оно летало на когтистых крыльях птеродактиля, ихтиозавром плавало в тепловатых морях, извиваясь всей своей исполинской тушей, исторгало хриплый рев из бронированной глотки какого-то неведомого чудища под громадной луной, пылавшей в лейасовых туманах.

Наконец спустя миллиарды лет незапамятных животных состояний оно стало одним из позабытых змееподобных людей, что возводили свои города из черного гнейса и сражались в ядоносных войнах на первом из континентов мира. Волнообразно колыхаясь, ползало оно по дочеловеческим улицам и угрюмым извилистым склепам; глядело на первозданные звезды с высоких вавилонских башен; шипя, возносило моления пред гигантскими змееидолами. На протяжении многих лет и веков змеиной эры возвращалось оно и копошилось в иле бессмысленной тварью, что еще не научилась думать, мечтать и созидать. Настало время, когда и континента еще не существовало – одно только беспредельное, хаотическое болото, море слизи без границ и горизонта, бурлящее слепыми завихрениями аморфных паров.

Там, в сумеречном начале Земли, среди ила и водяных испарений, покоилась бесформенная масса – Уббо-Сатла. Не имея ни головы, ни органов, ни конечностей, он неспешным, неиссякаемым потоком исторгал из своей слизистой туши первых амеб – прообразы земной жизни. Ужасное то было бы зрелище – если бы нашлось кому видеть этот ужас; отвратительная картина – кабы было кому испытывать отвращение. А повсюду вокруг лежали плашмя или торчали в трясине великие скрижали из звездного камня с записями о непостижной мудрости предсущных богов.

Туда-то, к цели позабытых поисков, и влеклось существо, что некогда было – или когда-нибудь станет – Полом Трегардисом и Зон Меззамалехом. Сделавшись бесформенной саламандрой первичной материи, оно лениво и бездумно ползало по рухнувшим скрижалям богов вместе с прочими порождениями Уббо-Сатлы, что слепо сражались и пожирали друг друга.

О Зон Меззамалехе и его исчезновении нигде не упоминается, кроме короткого отрывка из «Книги Эйбона». Касательно Пола Трегардиса, который тоже пропал бесследно, опубликовали небольшую заметку в нескольких лондонских газетах. Никто, по всей видимости, ровным счетом ничего о нем не знал; он сгинул, словно его и не было; а вместе с ним, вероятно, и камень. По крайней мере, камня так никто и не отыскал.

Среди тех, кто знает меня на Посейдонисе, я именуюсь Фарпетрон; но даже я, последний и самый одаренный ученик мудрого Авиктеса, не знаю, как назвать то, чем мне суждено стать назавтра. Посему под угасающим светом серебряных ламп в мраморных палатах моего учителя над шумным, ненасытным морем я спешно пишу сей рассказ, отборными колдовскими чернилами черчу на древнем и бесценном сером драконьем пергаменте. И когда я закончу, я запечатаю страницы в орихалковый цилиндр и брошу его из высокого окна в море, дабы моя надвигающаяся судьба не уничтожила сгоряча и письма. И может так статься, что лефарские моряки, проплывая на пути в Умб и Пнеор в высоких своих триремах, найдут цилиндр; или рыбаки вытянут его из-под волны своими виссонными неводами; и, прочитав мой сказ, люди узнают правду и послушаются моего предостережения; и нога человека более не ступит в бледный, населенный призраками дом Авиктеса.

Шесть лет я провел в уединении с пожилым учителем, променяв юность с ее желаниями на исследование вещей, покрытых мраком. Вместе мы зашли дальше, чем все прочие до нас, в изучении запретного знания; мы расшифровали не имевшие разгадки иероглифы, в коих скрывались дочеловеческие формулы; мы общались с умершими до начала истории; мы вызывали насельников запертых гробниц, ужасающих бездн за пределами космоса. Мало сынов человеческих решалось найти нас среди пустынных, истерзанных ветром утесов; но многочисленны, пусть и безымянны, были наши гости из дальних пределов пространства и времени.

Угрюм и могильно-бел, старше памяти усопших, построен не то людьми, не то бесами до возникновения мифа особняк, в котором мы обитаем. Далеко внизу северное море упорно цепляется за голые черные рифы и ревет или спадает, беспрестанно шепча, подобно разбитому воинству демонов; и все более дом, словно гулкий пустой склеп, наполняется унылым эхом их беспокойных голосов; и ветра рыдают, охваченные черной яростью, меж высоких башен, не в силах сотрясти их. Со стороны моря особняк вздымается резко над отвесным утесом; а с остальных сторон его опоясывают узкие террасы, обросшие искореженными карликовыми кедрами, что вечно кланяются вихрю. Гигантские мраморные чудища сторожат ворота, обращенные от моря; а прямые портики над морем поддерживают громадные мраморные женщины; величественные статуи и мумии расставлены повсюду в чертогах и коридорах. Но помимо них и тех духов, что мы призывали, никто не составляет нам компании; одни лишь мертвецы да тени изо дня в день прислуживают нам.

Всем известно имя Авиктеса, последнего ученика того самого Малигриса, который, сидя в башне черного камня, некромантией поработил Сазран; Малигриса, со смерти которого прошли годы, прежде чем люди о ней узнали; Малигриса, с чьих уже мертвых и разлагающихся губ продолжали сходить искусные заклинания и неумолимые пророчества. Но Авиктес не алкал власти над временем, подобно Малигрису; и, переняв все, что старший колдун мог дать, оставил города Посейдониса позади в поисках иного, еще более необъятного могущества; а мне, юному Фарпетрону, в Авиктесову старческую пору дозволено было проживать с ним его одиночество, и с тех пор я разделяю его аскезу, его бдения и его ритуалы… а теперь мне также надлежит разделить и его жуткую судьбу, что пришла в ответ на его призывы.

Не без ужаса (да, человек смертен) я, неофит, поначалу смотрел на омерзительные и потрясающие лица тех, кто повиновался Авиктесу; духи моря и земли, небес и звезд, сновавшие туда-сюда по мрамористым залам его дома. Я содрогался при виде извивающейся черной массы хтонических видений в клубящемся дыме светильников; я пугался и кричал от серой, гигантской, бесформенной гадости, что не без злого умысла теснилась по краю начертанного семицветного круга, грозя нам, стоявшим в центре, немыслимыми посягательствами. Отвращение не покидало меня, пока я пил вино, налитое мертвецами, и ел хлеб, поданный призраками. Но привычка и заведенный порядок притупили неприязнь, сокрушили страх; и со временем я уверился, что Авиктес – господин всех заклятий и экзорцизмов, неизменно способный изгнать существ, которых призвал.

Не знал бы бед Авиктес – и я бы не знал, – если бы учитель мой удовольствовался легендами, доставшимся нам с Атлантиды и Туле или пришедшими с Му и из Майяпана. Кому угодно этого было бы достаточно; ведь в тулейских книгах на страницах цвета слоновой кости гнездились кровью выведенные руны, что призывали бесов с пятой и седьмой планеты, будучи произнесенными в час оных планет восхода; а колдуны с Му описали способ отпереть врата далекого будущего; а наши праотцы, атланты, нашли тропинку меж атомов и путь к далеким звездам и держали речь с духами солнца. Но Авиктес тянулся к более темному знанию, к более безраздельной власти; и в его руки на третий год моего послушничества попала блестящая, как зеркало, табличка потерянного змеиного народа.

Обнаружили табличку мы неожиданным и, казалось нам, удачным образом. В определенные часы, когда воды отступали от отвесных скал, мы обыкновенно спускались по сокрытым пещерою ступеням на обнесенный утесами песчаный полумесяц за мысом, на котором стоял дом Авиктеса. Там, на мокром буром песке, за пенистыми макушками бурунов, оставались истертые и загадочные предметы, принесенные приливом с безвестных берегов, и клады, поднятые ураганами с нетронутых глубин. Там мы находили пурпурные и алые завитки громадных раковин, неровные комья амбры и белые соцветия вечноцветущих кораллов, а однажды – варварский идол зеленой бронзы, когда-то украшавший нос галеры с далеких северных островов.

Случилась большая буря, разверзшая море, должно быть, до его глубочайших бездн; но она миновала к утру, и небеса были безоблачны в тот роковой день, когда мы нашли табличку, и бесноватые ветра умолкли меж высоких скал и ущелий; и море шипело тихим шепотом, как шелестят по песку парчовые платья убегающих дев. И сразу за ушедшей волной я успел выудить находку из обломков, пока волна не вернулась, и преподнес ее Авиктесу.

Табличка была отлита из неизвестного металла, подобного нержавеющему железу, но тяжелее. Она была треугольной, и самое широкое ее ребро было больше человеческого сердца. С одной стороны она была совершенно пуста; и мы с Авиктесом по очереди узрели свои странные отражения, напоминавшие вытянутые бледные черты мертвецов, на ее полированной поверхности. С другой стороны в металл глубоко врезались множество строчек из маленьких скрюченных символов, словно прочерченных травящей кислотой; и символы эти не представляли собою ни иероглифов, ни алфавитных символов какого бы то ни было известного моему учителю или мне языка.

Возраст и происхождение таблички мы тоже предположить не могли; наша эрудиция никуда нас не привела. Еще много дней мы изучали надписи и обсуждали, так ни к чему и не пришед. И ночь за ночью в высоком чертоге, защищенном от бесконечных ветров, мы размышляли о завораживающем треугольнике под высокими и прямыми языками пламени серебряных светильников. Все потому, что Авиктес полагал, что за необъяснимыми закорючками скрывалась редкой ценности мудрость (а быть может, и тайны чужеземной или древней магии). И тогда, уверившись в бессилии наших знаний, в поисках иного толкования учитель прибегнул к волшебству и некромантии. Однако поначалу из всех бесов и призраков, что отвечали на наши вопросы, ни один ничего не мог нам сказать о табличке. И кто угодно бы уже сдался, но не Авиктес… и правильно сделал бы, что сдался и более не пытался бы расшифровать написанное…

Месяцы и годы тянулись под тяжелый рокот морских вод на темных камнях и перепалки стремительных вихрей меж белых башен. Мы продолжали свои исследования и заклинания; и все дальше и дальше углублялись мы в непроглядные пределы пространства и духа, приближаясь, возможно, к открытию секрета тех из всего многообразия бесконечностей, что располагаются ближе иных к нам. И время от времени Авиктес возвращался к раздумьям о прибитой к берегу табличке или обращался к какому-нибудь гостю из иных кругов пространства и времени за помощью в интерпретации ея.

Наконец, случайно попробовав одну формулу, экспериментируя наобум, он призвал мутное, зыбкое привидение первобытного колдуна; и привидение прошептало нам грубыми, забытыми словами, что буквы на табличке принадлежали змеиному народу, чей древний материк затонул за миллиарды лет до того, как из первичного бульона восстала Гиперборея. Но о смысле их привидение нам не могло сказать ничего; ведь даже в его время змеиный народ уже стал сомнительным мифом; и их сложные, допотопные легенды и заклинания человеку были совершенно недоступны.

Так вышло, что ни в одном чародейском томе у Авиктеса не было такого заклинания, которое помогло бы нам призвать потерянный змеиный народ из его сказочной эпохи. Была, впрочем, одна формула с Лемурии, заумная и запутанная, позволявшая отправить тень усопшего во времена, предшествующие его собственной жизни, после чего, какое-то время спустя, колдун мог вернуть ее к себе. А поскольку тень совершенно неосязаема, временной переход ей никак не вредит и она может запомнить все, что колдун наказал ей узнать за время путешествия, и ему передать.

Итак, вновь призвав привидение первобытного колдуна, которого звали Ибиф, Авиктес по-хитрому применил несколько древнейших смол и горючих обломков окаменевшей древесины; и он, и я произнесли слова заклинания и тем самым отправили тонкий дух Ибифа в далекий век змеиного народа. И по прошествии времени, которого, по подсчетам Авиктеса, должно было хватить, мы совершили причудливые заклинательные обряды, дабы вернуть Ибифа из его ссылки. И обряды сработали; и вскоре Ибиф предстал перед нами, подобный пару, который вот-вот сдует ветром. И голосом, что был тише последнего эха уходящих воспоминаний, призрак объяснил нам секрет символов, который он услышал в стародавнем прошлом; и на этом мы прекратили расспрашивать Ибифа и позволили ему вернуться ко сну и забытью.

Тогда, узнав суть крошечных закорючек, мы прочли надпись на табличке и сделали оной транслитерацию – не без труда и сложностей, впрочем, поскольку самая фонетика змеиного языка, а равно метафоры и идеи, выраженные в тексте, были отчасти чужды человеческому пониманию. И, расправившись с текстом, мы увидели, что он представлял собой формулу некоего заклинания, которой, конечно, пользовались змеиные колдуны. Но цель заклинания не уточнялась; и никакого указания на природу или сущность того, кто должен был прийти в ответ на обряд, там не было. И более того, соответствующего обряда экзорцизма или изгоняющего заклятия тоже не причиталось.

Весьма возрадовался Авиктес, полагая, что наткнулся на знание из-за пределов памяти и человеческого провидения. И сколько я ни пытался его отговорить, он твердо решил провести обряд, сказав, что наше открытие было не простой случайностью, но заранее предрешенной судьбой. И он словно не придавал значения угрозе, которую могло нести призывание вещей, чье происхождение и свойства совершенно окутаны мраком.

– Ибо, – сказал Авиктес, – за все годы своего колдовства я не призвал ни одного бога или беса, ни демона, ни нежити, ни тени, которой у меня не вышло бы управлять и изгнать по собственному желанию. И я не склонен полагать, что такую силу или духа, коих мои заклинания не отвратят, смог бы призвать народ змей, как бы ни были они умудрены в демонолатрии или некромантии.

Тогда, узрев его упорство и всецело признав за ним авторитет, я согласился помочь Авиктесу в его эксперименте, хотя и предчувствовал ужасное. И вот в назначенный час и при верном положении звезд собрали мы в чертоге чародейства набор материалов, соответствующий тому, что табличка наказывала использовать в ритуале.

О многом из того, что мы делали, и об определенных веществах, которые использовали, лучше не рассказывать; я также не стану записывать здесь пронзительных, шипящих слов, которые существам, не рожденным от змей, произнести нелегко и которые составляли значительную часть церемонии. Под конец мы свежей птичьей кровью нарисовали треугольник на мраморном полу; и Авиктес встал у одного угла, а я у другого; а тощая охристая мумия воина-атланта по имени Ойгос встала у третьего. И, встав так, Авиктес и я держали в руках свечи из трупного жира до тех пор, пока те не истаяли промеж наших пальцев, словно в розетку подсвечника. А в ладонях мумифицированного Ойгоса, как в неглубоких кадилах, тальк и асбест горели загадочным огнем, секрет которого был нам доступен. С одной стороны мы начертили на полу непрерывный эллипс, что состоял из бесконечно повторяющихся, сцепленных между собою двенадцати непроизносимых Знаков Омора, за которые мы могли зайти, если гость вздумает чинить козни или бунтовать. Мы ждали, пока звезды наверху не совершили круг вокруг полюса, как и было положено. И когда свечи потухли меж наших обожженных пальцев, а тальк с асбестом совершенно исчезли в проеденных руках мумии, Авиктес произнес одно-единственное слово, смысла которого мы не знали; и Ойгос, оживленный колдовством и подчинявшийся нашей воле, повторил это слово спустя определенный промежуток, голосом глухим, точно эхо, рожденное в гробнице; и я, в свою очередь, тоже его повторил.

Надо сказать, что в чертоге заклинания перед началом ритуала мы открыли оконце, выходившее к морю, и также оставили открытой высокую дверь в коридор, ведущий прочь от моря, на тот случай, если пришедшему в ответ на наш зов потребно войти физически. И во время церемонии море смолкло, и ветер стих, и казалось, что все на свете замерло в мучительном ожидании безымянного гостя. Но когда все завершилось и последнее слово было произнесено Ойгосом, а затем и мной, мы стояли и тщетно ждали зримого знака или иного явления. Светильники тихо горели в полуночной комнате; и не было ни одной тени, кроме тех, что отбрасывали мы двое, Ойгос да огромные мраморные женщины вдоль стен. И в волшебных зеркалах, которые мы искусно расставили, дабы они отразили то, что обычно невидимо, не узрели мы ни дуновения, ни краешка образа.

Когда прошло довольно времени, Авиктес страшно огорчился, полагая, что заклинание не удалось; а я, полагая то же самое, втайне ликовал. Тогда мы допросили мумию Ойгоса, не ощутил ли он в комнате своими особыми мертвыми чувствами безошибочного признака или сомнительного указания на присутствие, нами, живыми, не замеченное. И мумия ответила некромантически, что ничего вокруг не было.

– Воистину, – сказал Авиктес, – нет смысла больше ждать. Вне сомнений, каким-то образом мы неверно поняли содержание надписи или неточно воспроизвели вещества, нужные для заклинания, либо точную интонацию. А может статься, что по прошествии стольких миллиардов лет тот, кто прежде мог ответить, перестал существовать или до такой степени изменился в своих свойствах, что заклинание ныне бессмысленно и ценности не представляет.

Я с готовностью согласился, надеясь, что на этом все и закончится. Потом, стерев кровавый треугольник и священный эллипс сцепленных Знаков Омора и отпустив Ойгоса на его обычное место с остальными мумиями, мы отправились почивать. И в последующие дни мы вернулись к своим привычным изысканиям, не заговаривая друг с другом о таинственной треугольной табличке или о неработающей формуле.

Как и доселе, дни шли своим чередом; и море ревело белой яростью и карабкалось на утесы, и ветра завывали вокруг о своем невидимом, гнетущем гневе, склоняя темные кедры, подобно ведьмам, кланяющимся под дыханием Таарана, бога зла. Завороженный новыми экспериментами и чарами, я было почти забыл неудачное заклинание и счел, что забыл о нем и Авиктес.

Ничего существенно не изменилось, подсказывало нам колдовское чутье; и ничто не тревожило нашей умудренной власти и спокойствия, которому мы полагали быть безмятежней царского. Считывая звезды в гороскопе, мы не находили в их аспекте никаких злых пророчеств; ни тени бедствия не являлось нам в геомантических гаданиях и в любых иных манерах предсказаний, к коим мы прибегали. И наши фамильяры, несмотря на свою отталкивающую и устрашающую смертные очи природу, в полной мере подчинялись своим господам в нашем лице.

Потом одним ясным летним днем мы гуляли, как нам было свойственно, по мраморной террасе за домом. В отливающих морским пурпуром мантиях мы прохаживались средь шумящих деревьев с их согнутыми, кривыми тенями; и там-то я увидел, как за нами по мрамору тянется голубая тень Авиктеса и моя собственная, а между ними – силуэт тени, не принадлежавшей ни одному из кедров. И я весьма испугался, но перед Авиктесом виду не подал и продолжил пристально наблюдать за тенью исподтишка.

Я заметил, что она неотрывно следует за тенью Авиктеса, неизменно на одном и том же расстоянии. И на ветру она не трепыхалась, а двигалась с текучестью какой-то густой, вязкой, гнилостной жидкости; и цвет ей был присущ не голубой, не пурпурный, не черный и ни один из тех, к каким привычен глаз человеческий, а была она словно оттенка какого-то потустороннего гниения; и самая форма ее представляла собою нечто ужасное, с короткой головой и длинным волнистым телом, не похожим ни на зверя, ни на беса.

Авиктес тени не замечал; а я все боялся заговорить, хоть и полагал, что ничего хорошего из того, что она пристала к моему учителю, выйти не может. И я подошел к нему, дабы почувствовать кожей или чем-нибудь еще невидимую сущность, что отбрасывала силуэт. Но в воздухе между солнцем и тенью не было ничего; и большего я не обнаружил ни с обратной стороны от нее, ни с иного угла, сколь бы ни старался, памятуя, что некоторые существа отбрасывают тени подобным образом.

Через какое-то время, в свой заведенный час, под завихрениями звезд, через поддерживаемые чудищами врата мы вернулись в дом на горе. И я увидел, что странный силуэт все так же следует за тенью Авиктеса, без всякого преломления кошмарно упадая на ступени и совершенно не сливаясь с тенями высящихся чудищ. И в сумеречных залах, куда не достает солнечный луч, где теней быть не могло, я ужаснулся при виде омерзительного искривленного пятна тлетворного, ни на что не похожего цвета, что шло за Авиктесом, будто вместо его собственной испарившейся тени. И весь тот день, куда бы мы ни шли, за столом ли, где призраки подносили нам еду, или во вверенной мумиям комнате гримуаров и фолиантов, тварь не отставала от Авиктеса, как проказа от прокаженного. И все учитель не замечал ее; и все я воздерживался от того, чтобы его предупредить, уповая на скорый уход гостя, столь же незаметный, сколь и его появление.

Однако в полночь, когда мы сели под серебряными светильниками, рассуждая о кровью начертанных рунах Гипербореи, я увидел, что силуэт подобрался ближе к тени Авиктеса, возвышаясь за его креслом на стене между колоссальными женскими статуями и мумиями. Тварь источала кладбищенские нечистоты и скверну хуже черной проказы ада; и я не выдержал, и вскричал от страха и отвращения, и указал учителю на нее.

Увидев теперь тень, Авиктес пристально и безмолвно ее разглядел; и ни страха, ни трепета, ни отвращения не было в рельефе морщин на его лице. И наконец он сказал мне:

– Мои знания сего существа объяснить не могут; но ни разу за все время, что я практиковал свое искусство, ни одна тень не пришла ко мне без спросу. И поскольку каждый наш призыв уже возымел ответ, мне не остается ничего иного, как полагать, что тень эта – подлинная сущность или знак оной, пришедшей с опозданием в ответ на формулу змеиного народа, которую мы посчитали бессильной и бессмысленной. И я полагаю, что лучше всего нам теперь отправиться в чертог чародейства и допросить тень, как мы умеем, дабы выяснить ее происхождение и цель.

Мы без промедления отправились в чертог чародейства и подготовились так, как было и возможно, и необходимо. И когда мы готовы были задать свои вопросы, загадочная тень приблизилась к тени Авиктеса настолько, что промежуток между ними стал не шире жезла некроманта.

Мы расспрашивали тень всеми возможными способами, своими устами и устами мумий и статуй. Но ничего похожего на ответ мы не получили; и мы вызвали некоторых бесов и призраков, наших фамильяров, чтобы расспросить ее их устами, но тщетно. И пока мы старались, наши волшебные зеркала не показывали ничего, что могло бы отбросить эту тень; и те, что говорили за нас, не могли ничего обнаружить в чертоге. И ни одно заклинание, казалось, не действовало на гостя. Тогда Авиктес посмурнел; и, нарисовав кровью и прахом на полу эллипс Омора, в который ни демон, ни дух проникнуть не в силах, он встал в его центр. Но и в эллипс, подобно жидким и летучим миазмам чумы, тень последовала за его собственной; и промежуток между ними уже стал не шире колдовского пера.

И тогда на лице Авиктеса ужас прорезал новые морщины; и лоб его покрылся каплями мертвенного пота. Ибо он понимал, как понимал и я, что перед нами нечто, превосходящее все законы и не обещавшее ничего, кроме разрушения и зла. И он возопил ко мне дрожащим голосом:

– Я ничего не ведаю об этом существе или о его намерениях по отношению ко мне, и я не властен его остановить. Уходи, оставь меня; я не хотел бы, чтобы кто-нибудь узрел поражение моего колдовства и судьбу, что за оным непременно последует. Чем раньше, кроме того, уйдешь ты, тем лучше, дабы и сам ты не стал жертвой этой тени и не обрек себя на то, чем она грозит.

Хоть трепет и объял меня до глубины души, я не желал оставлять Авиктеса. Но я поклялся повиноваться ему всегда и во всем; не говоря о том, что бессилие Авиктеса означало, что против тени я был бы бессилен вдвойне.

Итак, распрощавшись, я пошел прочь из прокаженной комнаты, дрожа всем телом; обернувшись на пороге, я увидел, что чужеродная тень, тошнотворной кляксой ползущая по полу, коснулась тени Авиктеса. И в эту секунду учитель закричал, будто увидел ночной кошмар; и лицо его уже не принадлежало Авиктесу, но было искорежено и скорчено, как у несчастного безумца, сражающегося с невидимым инкубом. Тогда я отвернулся и убежал вдоль по темному внешнему коридору и сквозь высокие врата, выходившие на террасу.

Красная луна, выпуклая и тревожная, опустилась между террасой и утесами; и тени кедров вытянулись в ее свете; и они дрожали под вихрем, подобно плащам чародеев. И, накреняясь под вихрем, я бежал по террасе к внешним ступеням, что вели к крутой тропинке в источенной ущельями каменистой пустоши за домом Авиктеса. Я приближался к краю террасы со скоростью страха; но я не мог достичь первой ступеньки, потому что с каждым шагом мрамор подо мной уплывал, подобно удаляющемуся от охочего исследователя горизонту. И сколько я ни бежал, судорожно дыша, к краю террасы я приблизиться никак не мог.

Наконец я сдался, понимая, что какое-то заклинание исказило самое пространство вокруг дома Авиктеса, не позволяя никому сбежать оттуда прочь от моря. Отчаявшись перед лицом грядущего, я вернулся к дому. И когда я взбирался по белым ступеням в тусклых, горизонтальных лучах застрявшей меж утесов луны, я узрел фигуру, ожидавшую меня во вратах. И по тянущейся за ней мантии морского пурпура я узнал Авиктеса, хотя более ничто на него не указывало. Ибо лицо у него было уже не вполне человеческим, а стало текучей смесью человеческих черт с чем-то таким, о чем на земле представления нет. Обращение сие было страшнее смерти или разложения; и это лицо уже окрасилось безымянными, нечистыми и гнилостными цветами странной тени и обрело в своих контурах частичное сходство с приплюснутой ее физиономией. Руки фигуры не принадлежали ни одному земному существу; и тело под мантией удлинилось, омерзительно тянучее и волнистое; а с лица и пальцев в лунном свете капала какая-то жидкая скверна. И следующая за ним тень, подобно густо бьющему потоку гнили, проела и исказила саму тень Авиктеса, ныне удвоенную манером, коего я здесь не опишу.

Я был бы рад вскричать или хоть что-то произнести; но ужас иссушил родник речи. И тварь, что раньше была Авиктесом, молча поманила меня, не произнося ни слова своими живыми и зловонными губами. И глазами, что перестали быть глазами, превратившись в сочащуюся скверну, она уставилась на меня. И мягкая проказа ее пальцев вцепилась мне в плечо, когда тварь повела меня, полуобморочного, по коридору в тот чертог, где мумия Ойгоса, помогавшая нам в тройном заклинании змеиного народа, жила вместе с несколькими себе подобными.

У горящих бледным, недвижным вечным огнем светильников в чертоге я увидел стоящих вдоль стены мумий, бездыханно покоившихся на своих обычных местах, со своими высокими тенями подле. Но огромная, тощая тень Ойгоса на мраморной стене сопровождалась силуэтом, точно совпадавшим с той порочной тварью, что преследовала моего учителя и ныне с ним слилась. Я вспомнил, что Ойгос участвовал в ритуале и в свой черед повторил неизвестное положенное слово за Авиктесом; и я понял, что ужас пришел в свой черед за Ойгосом, а значит, изливается равно на живых и на мертвых. Ибо гадкая безымянная тварь, которую мы столь дерзко призвали, не могла воплотиться в мире смертных иначе. Мы выманили ее из невиданных глубин времени и пространства, по невежеству своему использовав лютую формулу; и тварь пришла в свой час, дабы отпечататься мерзейшей скверной на призвавших ее.

С тех пор ночь утекла, и еще один день мешкотно проплыл, по горло в вязкой жути… Я узрел полное слияние тени с плотью и тенью Авиктеса… и я также видел медленное приближение того, второго силуэта, что сплетался с худой тенью и сухим, смолистым телом Ойгоса и превращал их в копию той твари, коей стал Авиктес. И я слышал, как мумия кричит, подобно страждущему и испуганному живому человеку, в агонии второй кончины от посягательств тени. И уже давно он смолк, как и первый монстр, и мне не известны ни мысли его, ни намерения… И поистине я не знаю, одна ли тварь пришла на наш зов или их несколько; и не знаю, удовольствуется ли ее воплощение теми тремя, что призвали ее, или перейдет к другим.

Но все это и многое другое мне вскоре предстоит узнать; ибо теперь, в свой черед, мою тень преследует еще одна, все приближаясь. Воздух сворачивается и сгущается от неведомого страха; и те, что были прежде нашими фамильярами, покинули особняк; и огромные мраморные женщины как будто дрожат, прижавшись к стенам. Но тот монстр, что был когда-то Авиктесом, и второй монстр, что был Ойгосом, меня не покинули, и им дрожать нечего. И глазами, что уже не глаза, они задумчиво следят, ожидая моего превращения в им подобного. И их спокойствие жутче, чем быть разорванным ими на части. И ветер приносит странные шепотки, и море ревет не своим голосом; и стены подрагивают, подобно тончайшей вуали от дыхания неведомых глубин.

Посему, памятуя о том, что времени мало, я заперся в комнате с гримуарами и фолиантами и записал сии воспоминания. И я взял блестящую треугольную табличку, коей расшифровка привела нас к погибели, и выбросил ее из окна в море, уповая на то, что никто после нас ее не найдет. И теперь мне пора заканчивать, и запечатать мой рассказ в орихалковый цилиндр, и выбросить его, дабы он уплыл прочь по волнам. Ибо промежуток между моей тенью и тенью твари сокращается с каждым мгновением… и вот он уже не шире колдовского пера.

– Удивительно, – говорил доктор Мэннерс, – как расширилась наша фармакопея благодаря космическим исследованиям. За последние тридцать лет на различных планетах Солнечной системы были открыты сотни доселе неведомых субстанций, которые теперь используют как наркотики или лекарства. Весьма интересно будет взглянуть, что обнаружит на планетах альфы Центавра экспедиция Аллана Фаркуара, когда и если они туда доберутся и вернутся на Землю. Хотя сомневаюсь, что нас ожидают находки более значимые, чем открытие селенина. Его производят из ископаемого лишайника, который в тысяча девятьсот семьдесят пятом году обнаружили во время первой экспедиции на Луну; он, как вы знаете, помог нам почти полностью искоренить когда-то терзавший человечество рак. Из раствора селенина можно изготовить сыворотку, безотказно действующую на раковые опухоли, и она не только исцеляет уже заболевших, но и предотвращает заболевание.

– Боюсь, я в последнее время не следил за новыми открытиями, – чуть извиняющимся тоном откликнулся Руперт Бэлкот, скульптор, зашедший в гости к Мэннерсу. – Конечно, про селенин известно всем и каждому. Недавно много писали еще о минеральной воде с Ганимеда, действие которой можно сравнить с действием воды из легендарного источника вечной молодости.

– А, вы имеете в виду клитни, как это вещество называют жители Ганимеда. Это прозрачная жидкость изумрудно-зеленого цвета, которую выбрасывают на поверхность гейзеры в кратерах дремлющих вулканов. Ученые полагают, что именно клитни – причина почти сказочного долголетия ганимедцев. А еще ученые полагают, что на людей она, возможно, будет действовать так же.

– Но ведь некоторые инопланетные вещества оказались для нас вовсе не такими уж благотворными? – вспомнил Бэлкот. – Мне рассказывали о марсианском яде, который немало способствовал расцвету смертоносного искусства тайных убийств. А еще этот венерианский наркотик под названием мнофка, который действует на человеческий организм гораздо страшнее, чем любой земной алкалоид.

– Ваша правда, – кивнул доктор с философским видом, – многие из этих химических соединений можно использовать не по назначению и добиться тем самым весьма губительного эффекта. Но точно так же можно использовать и любые земные вещества. Как и всегда, человек может обратить что-то во зло или во благо… Марсианский яд – это, видимо, акпалоли, сок рыжевато-желтого растения, весьма распространенного в оазисах Марса. Он бесцветен и не обладает ни вкусом, ни запахом. Убивает почти мгновенно и не оставляет следов – жертва как будто умирает от инфаркта. Наверняка на тот свет отправилось уже немало бедолаг, которым тайно добавили капельку акпалоли в еду или в лекарство. Но даже акпалоли можно использовать в мизерных дозах, и тогда он превращается в весьма эффективный стимулятор, который помогает при обмороках, и не раз с его помощью чудодейственным образом возвращали способность двигаться паралитикам… Конечно, – продолжал он, – мы очень многого еще не знаем об этих инопланетных веществах. Нередко человек открывал их полезные свойства случайно, а кое о каких мы, несомненно, не ведаем до сих пор. Взять хоть ту же мнофку. Отчасти она похожа на земные наркотики, например на опиум или гашиш, но ее нельзя использовать как болеутоляющее или анестезирующее. Под воздействием мнофки человек ощущает время на немыслимой скорости, у него невероятно обостряются и усиливаются все чувства, как приятные, так и болезненные. Принявший этот наркотик как будто живет и движется с чудовищной, поистине ураганной скоростью, даже если в реальности просто неподвижно лежит на диване. Он погружается в стремительный поток сенсорных ощущений и за несколько минут «проживает» сразу несколько лет. Но физическое воздействие этой иллюзии весьма неприятно: истощение организма и старение тканей – те самые несколько минут и правда старят на несколько лет. Существуют и другие средства, сравнительно малоизученные, чьи свойства, хоть в это и трудно поверить, даже любопытнее свойств мнофки. Вы, вероятно, не слышали о плутониуме?

– Нет, не слышал, – ответил Бэлкот. – Расскажите.

– Я могу даже показать, хотя смотреть там особо не на что – просто мелкий белый порошок.

Мэннерс поднялся с кресла с пневматическими подушками и подошел к большому шкафу из синтетического черного дерева, где стояли пузырьки, пробирки и коробочки разнообразных форм и размеров. Доктор вытащил оттуда и протянул Бэлкоту крошечную квадратную бутылочку, на две трети заполненную каким-то порошком, похожим на крахмал.

– Плутониум, – объяснил он, – как можно догадаться по названию, происходит с ледяного Плутона, этого одинокого космического отшельника, куда пока успела высадиться только одна земная экспедиция: ее возглавляли братья Джон и Августин Корнеллы, стартовали они в девяностом, а домой возвратились лишь в девяносто шестом, когда уже почти все потеряли надежду снова их увидеть. Возможно, вы слыхали, что по пути назад погибла половина экипажа, в том числе и Джон Корнелл, а выжившие добрались до Земли на последнем кислородном баке… В этом пузырьке содержится где-то десятая часть всего плутониума, который сейчас есть на нашей планете. Три года назад Августин Корнелл, мой одноклассник и старинный друг, отдал его мне как раз перед тем, как отправиться к альфе Центавра с экспедицией Аллана Фаркуара. Мне очень повезло заполучить такую редкость. Геологи из экспедиции Корнеллов обнаружили это вещество, когда пытались выяснить, что находится под поверхностью этой мрачной, озаренной светом далеких звезд планеты, и в попытке исследовать ее историю и химический состав пробили слой затвердевших газов. В тех обстоятельствах они мало что могли – времени было в обрез, оборудования не хватало, – но некоторые весьма любопытные открытия им все же удалось совершить, и плутониум среди них отнюдь не последнее. Как и селенин, этот порошок – останки ископаемого растения. Его возраст, несомненно, насчитывает многие миллиарды лет – в те незапамятные времена Плутон еще излучал достаточно тепла и на его темной поверхности могла произрастать какая-то рудиментарная флора. Тогда там, по всей видимости, имелась и атмосфера, хоть экспедиция Корнеллов и не обнаружила никаких следов животной жизни. Помимо углерода, водорода, азота и кислорода в плутониуме в мизерных дозах содержатся и другие, до сих пор не распознанные элементы. Изначально он существовал в кристаллической форме, но под воздействием воздуха на борту ракеты тут же рассыпался мелким порошком. Плутониум прекрасно растворяется в воде и образует устойчивый коллоид, который даже по прошествии длительного времени не дает осадка.

– Вы сказали, это наркотик? – уточнил Бэлкот. – Как же он действует?

– Сейчас расскажу, хотя этот эффект достаточно трудно описать. Свойства плутониума обнаружились по чистой случайности: на обратном пути к Земле один из участников экспедиции, пребывая в полубреду из-за космической лихорадки, по ошибке взял пузырек без этикетки, полагая, что там бромид или калий, и принял небольшую дозу. Горячечные видения стали еще занимательнее, поскольку под действием порошка ему открылись доселе совершенно не известные концепции пространства и времени. С тех пор с плутониумом экспериментировали еще несколько исследователей. Эффект длится недолго – дольше получаса не бывало – и варьируется в зависимости от подопытного. И никаких последующих осложнений – ни ментальных, ни физических, ни неврологических; во всяком случае, обнаружить их пока никому не удалось. Я и сам пару раз принимал плутониум и могу подтвердить. Как именно он воздействует на человека, я не совсем понимаю. Может, просто вызывает некое расстройство, трансформацию чувств, как, например, тот же гашиш; а может, стимулирует какой-то рудиментарный орган, некий пока не задействованный участок в человеческом мозгу. Как бы то ни было, получается вот что: меняется восприятие времени – длительность воспринимаешь как пространство. Подопытный видит прошлое и будущее и себя в нем, и все это представляется в виде некоего места, простирающегося в двух направлениях. Конечно, далеко заглянуть не удастся – видны лишь несколько прошедших и предстоящих часов, – но переживание весьма любопытное, помогает по-новому взглянуть на загадку времени и пространства. Совершенно не похоже мнофку.

– Интересно, – признал Бэлкот. – Однако сам я никогда особенно не экспериментировал с наркотическими веществами; бывало, в годы романтической юности раз или два пробовал индийскую коноплю. Видимо, начитался Готье и Бодлера. Но результат меня разочаровал.

– Полагаю вы ее принимали недолго, и ваш организм не успел впитать достаточно вещества, – предположил Мэннерс. – А потому никаких особенных видений у вас не было – слишком мала доза. С плутонием все иначе: максимальный эффект после самого первого раза. Бэлкот, мне кажется, вам это будет очень интересно, вы же скульптор: вы увидите необыкновенные формы, которые сложно описать в терминах евклидовой геометрии. Я с удовольствием дам вам немножечко порошка прямо сейчас, если вы готовы поэкспериментировать.

– Не слишком ли щедро с вашей стороны? Это ведь такая редкая субстанция?

– Дело вовсе не в щедрости. Вот уже много лет я собираюсь написать книгу об инопланетных алкалоидах, а вы, возможно, предоставите мне бесценные сведения. У вас мозг художника и развитое чувство прекрасного – ваши плутониумные видения наверняка будут удивительными и необычайно четкими. Только потом опишите мне все как можно подробнее.

– Ну хорошо, – согласился Бэлкот. – Все надо когда-нибудь попробовать.

Своим рассказом о необычайном наркотическим веществе Мэннерсу удалось растравить любопытство скульптора и соблазнить его воображение.

Мэннерс принес старинный бокал для виски и налил в него золотисто-красную жидкость почти до краев. Потом вытащил пробку из бутылочки с плутонием, сыпанул щепотку в стакан, и белый порошок тут же растворился без всякого шипения и пузырьков.

– Эта жидкость – вино из марсианских сладких клубней под названием оввра, – объяснил доктор. – Вино совсем не крепкое и вполне безобидное, оно смягчит горький вкус плутониума. Выпейте побыстрее и откиньтесь в кресле.

Бэлкот медлил, разглядывая бокал.

– А вы уверены, что это ненадолго? – спросил он. – Сейчас четверть десятого, а в десять мне нужно будет уйти: у меня назначена встреча в клубе «Бельведер» с одним из моих покровителей – миллиардером Клодом Вишхейвеном: он хочет заказать мне барельеф из псевдонефрита и неояшмы для своего загородного поместья. Ему нужна по-настоящему футуристическая новаторская работа. Сегодня мы должны обговорить все детали: тему и прочее.

– Тогда у вас в распоряжении целых сорок пять минут, – кивнул доктор, – а самое большее через тридцать ваш мозг и все ваши чувства вернутся в норму. Насколько я знаю, дольше эффект никогда не длится. Останется еще четверть часа, чтобы рассказать мне подробно о ваших ощущениях.

Бэлкот одним глотком осушил старинный бокал и откинулся на мягкие подушки пневматического кресла. Он как будто невесомо соскальзывал вниз в бесконечный туман, которым с необъяснимой скоростью заволокло комнату; и сквозь этот туман скульптор кое-как различил, что Мэннерс забрал из его разжавшихся пальцев пустой бокал. Лицо доктора парило где-то в вышине, маленькое и размытое, словно Бэлкот смотрел снизу на вершину горы: доктор двигался и существовал словно в другом мире.

Сам Бэлкот продолжал плавно падать через бесконечный туман, растворяющий все вокруг в изначальном хаотическом мороке. По прошествии того, что нельзя было назвать временем, туман, поначалу однородный и серый, вспыхнул текучим радужным сиянием, которое беспрестанно переливалось разными цветами, каждое мгновение сменявшими друг друга, а иллюзия парящего падения сменилась головокружительным вращением, будто скульптор попал во все ускоряющийся водоворот.

И, угодив в эту сияющую радужную воронку, он испытал непередаваемую трансформацию чувств. Вращающиеся цвета постепенно и неуловимо затвердевали четкими формами, словно Бэлкот наблюдал акт творения из первозданного хаоса, и формы эти заняли свое место на таком же первозданном горизонте. Ощущение полета по спирали сменилось полной неподвижностью. Больше скульптор не чувствовал себя живым организмом: он превратился в абстрактное око, бестелесный центр визуального восприятия, зависший в пустоте, но тем не менее каким-то образом тесно связанный с застывшей перспективой, что разворачивалась перед неописуемой точкой обзора.

Не испытав ни малейшего удивления, Бэлкот обнаружил, что смотрит разом в двух направлениях. И в одну, и в другую сторону на довольно большое расстояние, полностью лишенное обычной перспективы, простирался необычайный пейзаж, который пересекала прямая, сплошная, украшенная фризом или барельефом стена, состоящая из человеческих фигур.

Поначалу Бэлкот не мог различить, что именно там изображено, и видел лишь гладкие, перетекающие друг в друга очертания на фоне повторяющихся пятен, сложных углов и фрагментов других человеческих фигур, которые приближались или удалялись, иногда очень резко, откуда-то снаружи. А потом зрение сфокусировалось, и он все понял.

Этот самый барельеф целиком состоял из повторяющихся фигур его самого: они накладывались друг на друга, будто волны в потоке, и, как поток, барельеф был целостным и единым. Непосредственно перед ним и на некотором расстоянии в обе стороны его собственная фигура сидела в кресле, которое точно так же волнообразно повторялось. Фон составляли фигуры доктора Мэннерса в другом кресле и многочисленные изображения медицинского шкафа и стенных панелей.

Проследив барельеф – за неимением лучшего термина назовем это «по левую руку», – Бэлкот увидел самого себя: вот он пьет жидкость из старинного бокала, а Мэннерс стоит рядом. Чуть подальше – более ранний момент: на заднем фоне Мэннерс подает ему бокал, сыплет в вино плутониум, подходит к шкафу за пузырьком, поднимается с пневматического кресла. Все события, все позы, которые принимали доктор и сам Бэлкот во время разговора, были отражены в обратном порядке, будто перед ним предстал ряд каменных скульптур, убегающий вдаль в этом диком и неизменном пейзаже. Фигуры самого Бэлкота шли непрерывно, а вот Мэннерс время от времени исчезал, будто скрываясь в четвертом измерении. Как позже припомнил скульптор, в такие моменты доктор, видимо, покидал его поле зрения. Восприятие оставалось чисто визуальным: Бэлкот видел, как меняется у фигур – и его собственной, и доктора Мэннерса – положение губ, но не слышал ни единого звука.

Вероятно, самым необыкновенным в этом зрелище было полное отсутствие ракурса и перспективы. Со своего неподвижного наблюдательного пункта Бэлкот как будто разом охватывал взглядом абсолютно всё, но странный пейзаж и пересекающий его барельеф не уменьшались с расстоянием, а оставались четко различимым первым планом даже через много, так сказать, миль.

Дальше влево на стене скульптор увидел, как заходит в номер Мэннерса, а потом стоит в лифте, который едет на девятый этаж стоэтажного отеля, где жил доктор. Затем на фоне появилась улица, где мельтешили, сменяясь, лица и формы: люди, машины, куски зданий, перетасованные между собой, будто на старинной футуристической картине. Какие-то детали были видны четко, какие-то оставались размытыми и непонятными, едва узнаваемыми. Каково бы ни было их положение в пространстве и взаимосвязь, в этом текущем, но неподвижном временном потоке все перемешалось.

Бэлкот проследил весь свой путь через три квартала от отеля Мэннерса до собственной студии; все его действия, независимо от их расположения в трехмерном пространстве, запечатлелись в виде одной прямой временной линии. И вот он уже в мастерской, где его собственные фигуры жутковатым образом терялись на фоне таких же барельефов с другими неподвижными фигурами – настоящими статуями. Бэлкот увидел, как наносит резцом последние штрихи, завершает символическую скульптуру в красных закатных отблесках, падающих через невидимое окно и расцвечивающих бледный мрамор. Постепенно сияние меркло, а лицо каменной женщины, которую он окрестил «Небытием», делалось все грубее и необработаннее. В конце концов барельеф, где фигура Бэлкота терялась среди едва видимых статуй, стал неразличимым и медленно растворился в хаотическом тумане. Бэлкот проследил свою жизнь в виде беспрерывного застывшего потока – все плюс-минус пять часов ближайшего прошлого.

Он обратился вправо и увидел будущее. Сначала свою повторяющуюся фигуру в кресле, когда сам он пребывал под воздействием наркотика, а напротив – такую же неподвижную фигуру стоящего доктора Мэннерса, повторяющийся шкаф и стенную панель. После довольно продолжительного участка он увидел, как встает с кресла. Какое-то время он стоял и, по всей видимости, разговаривал (это было похоже на старинное немое кино), а доктор слушал. Вот он, Бэлкот, пожимает руку Мэннерсу, выходит из квартиры, спускается в лифте, шагает по ярко освещенной улице в клуб «Бельведер», где у него назначена встреча с Клодом Вишхейвеном.

Клуб располагался на другой улице всего в трех кварталах, и путь можно было удачно срезать после первого же квартала по узенькому переулочку между конторским зданием и складом. Именно по нему Бэлкот и собирался пойти, и в видении он увидел на барельефе, как его фигура перемещается по мостовой на фоне пустых дверных проемов и темных высоких стен, закрывающих ночное звездное небо.

Вокруг никого – ни одного прохожего, – лишь беззвучные, сияющие, бесконечно повторяющиеся углы стен с проемами и окнами в свете дуговых ламп, снова и снова, и его фигура. Бэлкот видел, как идет по переулку, и совокупность его образов напоминала застывший поток в глубоком ущелье; но вдруг странное видение неожиданно и необъяснимо закончилось, но не растворилось постепенно в бесформенном тумане, как это случилось с прошлым.

Барельеф на фоне застывшего переулка просто оборвался, ровно и чисто, а дальше – необозримая черная пустота. Последняя волна повторяющихся фигур, смутный дверной проем, мерцающая мостовая – все это словно обрубили мечом, чернота вертикально отсекала стену, и дальше было… ничто.

В полном отстранении от самого себя, в отчужденности от временного потока и пространственных берегов, Бэлкот словно очутился в некоем абстрактном измерении. Это всеобъемлющее ощущение длилось, вероятно, только миг… или целую вечность. Без любопытства, без интереса, не рефлексируя, словно бесстрастное око из четвертого измерения, он смотрел и видел сразу оба неравнозначных отрезка собственного прошлого и будущего.

Когда этот бесконечный период абсолютного восприятия завершился, все обратилось вспять. Бэлкот – всевидящее око, отчужденно зависшее в сверхпространстве, – вдруг почувствовал движение, будто тонкая ниточка гравитации дернула его назад, в подземные владения времени и пространства, откуда он на мгновение воспарил. Скульптор пролетел вправо вдоль барельефа с фигурой самого себя, сидящего в кресле, смутно ощущая какой-то ритмичный стук или пульсацию, в такт которым повторялись его изображения. С чудесной четкостью он вдруг расслышал, что это биение его собственного сердца.

Все ускорилось, окаменевшие фигуры и пространство растворились, закрутившись вихрем многообразных цветов, и этот вихрь втянул его наверх. И Бэлкот пришел в себя: он сидел в пневматическом кресле напротив доктора Мэннерса. После недавних загадочных трансформаций комнату как будто немножечко штормило, а где-то на краю поля зрения крутились радужные паутинки. В остальном же действие наркотика закончилось, но скульптор очень ясно и ярко помнил свой почти неописуемый опыт.

Доктор Мэннерс тут же приступил к расспросам, и Бэлкот описал все свои видения так четко и с такой художественной точностью, как только мог.

– Кое-чего я не понимаю, – сказал в конце концов Мэннерс, озадаченно хмурясь. – Судя по вашим словам, вы наблюдали свое прошлое часов на пять или шесть назад, и оно предстало в виде прямой пространственной линии, вполне непрерывной, а вот будущее закончилось внезапно после трех четвертей часа или даже меньше. Ни разу еще наркотик не срабатывал таким образом: у всех, кто его принимал, будущее и прошлое всегда простирались на более-менее равные расстояния.

– Да это вообще чудо, что я смог заглянуть в будущее, – заметил Бэлкот. – Я еще могу понять, откуда взялось видение прошлого. Оно явно было составлено из моих физических воспоминаний: там были все мои движения, а фоном служило то, что я воспринимал в тот или иной момент зрительными нервами. Но как можно увидеть события, которые еще не случились?

– Да, тут кроется большая загадка, – согласился Мэннерс. – Мне на ум приходит лишь одно-единственное объяснение, хоть как-то укладывающееся в рамки нашего ограниченного мировосприятия. А именно: все события, составляющие временной поток, уже произошли, происходят сейчас и будут происходить вечно. В обычном состоянии мы воспринимаем физическими органами чувств только тот миг, который называем настоящим. Под воздействием плутониума вы расширили этот миг в обоих направлениях и одновременно восприняли то, что обычно человек воспринять не в состоянии. И потому ваше изображение растянулось в пространстве в виде неподвижной череды образов.

Бэлкот, который слушал доктора уже стоя, поспешил раскланяться:

– Мне пора, или я опоздаю на встречу.

– Не буду вас дольше задерживать, – попрощался доктор, но затем после небольшой заминки добавил: – Я все равно не понимаю, почему ваше будущее так внезапно и резко оборвалось. Тот переулок, где это случилось, Фолмен-элли, – кратчайший путь отсюда в клуб «Бельведер». На вашем месте, Бэлкот, я бы пошел другой дорогой, даже если это займет на несколько минут дольше.

– Какое зловещее напутствие, – рассмеялся Бэлкот. – Полагаете, что в Фолмен-элли со мной может что-нибудь эдакое приключиться?

– Надеюсь, что нет… Но точно ничего сказать не могу. – Голос Мэннерса прозвучал на редкость сухо и сурово. – Лучше последуйте моему совету.

Выходя из отеля, Бэлкот почувствовал, как его на миг накрыло тенью – предчувствием, будто мимо неслышно порхнула ночная птица. Что же это значило – эта непроницаемая чернота, в которую неподвижным водопадом низвергался странный барельеф с его будущим? Грозила ли ему опасность в том конкретном месте в тот конкретный момент?

Шагая по улице, скульптор испытывал странное чувство, как будто все повторяется, как будто он раньше вот так вот уже ходил. Подойдя к повороту в Фолмен-элли, он взглянул на часы. Если сейчас свернуть и прибавить шагу, он успеет в «Бельведер» вовремя. А если пройти прямо еще один квартал, немного опоздает. Бэлкот знал, что Клод Вишхейвен отличался почти болезненной пунктуальностью и в том, что касалось его самого, и в отношении других людей. И потому свернул в переулок.

Как и в его видении, вокруг не было ни души. Где-то на середине переулка Бэлкот поравнялся со смутно различимым в полумраке дверным проемом – то был вход в большой склад, и как раз здесь заканчивался барельеф его будущего. Дверной проем и стал последним, что увидел скульптор, поскольку именно в этот момент сзади ему на голову обрушилось что-то тяжелое, Бэлкот потерял сознание, и, как он и предвидел, нахлынула чернота. Ему беззвучно нанес ловкий удар обыкновенный грабитель двадцать первого века. Удар оказался смертельным, и время для Бэлкота закончилось.

Нет, меня сводят с ума вовсе не угрызения совести, и вовсе не они стали причиной тому, что я решился обо всем рассказать откровенно в надежде найти хотя бы временное успокоение. Я нисколько не сожалею о преступлении, которое совершил во имя справедливости. Но при этом мне довелось столкнуться с ужасной, недоступной человеческому разумению тайной, и именно она привела меня на грань безумия.

Мои мотивы для убийства Джаспера Трилта не представляли собой ничего экстраординарного, несмотря на всю их настоятельность. За двенадцать лет нашего знакомства он причинил мне достаточно зла, чтобы вдвойне заслужить смерть. Он отнял у меня с мучительным трудом собранные плоды долгих лет тяжкого труда, посредством лживых обещаний похитил химические формулы, которые могли бы сделать меня богатым. По глупости я поверил ему, решив, что он поделится со мной прибылями от моих драгоценных знаний, которые принесли ему богатство и славу. Будучи бедным и никому не известным, я уже ничего не мог исправить.

Порой я удивляюсь тому, как долго терпел Трилта. Быть может, мысль о возможной мести побуждала меня закрывать глаза на его предательства, утаивать его низость. Я продолжал пользоваться лабораторией, которую он для меня оборудовал, я принимал жалкие гроши, которые он платил мне за труды. Я делал новые открытия – и позволял ему обманом узурпировать их плоды.

А ведь еще была Норма Грешэм, которую я всегда любил, нерешительно и бессловесно, и, похоже, я тоже ей нравился до того, как Трилт начал ухаживать за ней в своей лихой и обольстительной манере. Я притворялся, будто мне все равно, но забыть не мог… Как видите, мои обиды мало отличались от тех, что подталкивали к мести многих других; ничего необычного не было в них, как и в прочих сопутствовавших обстоятельствах, и самая их банальность чудовищно оттеняет аномальный и необъяснимый результат.

Не помню, когда мне впервые пришла в голову идея убить того, кто меня предал. Она столько лет меня преследовала, что порой мне кажется, будто я лелеял ее с незапамятных времен. Но окончательный план убийства, отточенный до идеального совершенства, полностью созрел не так давно.

Многие годы, помимо своей обычной работы, я экспериментировал с ядами. Я исследовал труднодоступные тайны и малоизученные области токсикологии, изучал все, что могла сообщить мне на эту тему химия, и не только она. Об этом направлении моих исследований Трилт не имел ни малейшего понятия, и в мои намерения вовсе не входило, чтобы он извлек прибыль из моих разработок. На самом деле насчет него я строил совершенно иные планы.

С самого начала я поставил себе задачу создать вещество с определенными свойствами, какими не обладал ни один известный науке яд. После многих проб и ошибок мне наконец удалось найти формулу смеси редких отравляющих веществ, которая производила желаемое действие на человеческий организм.

Для моей собственной безопасности требовалось, чтобы яд не оставлял следов и имитировал симптомы какой-нибудь хорошо известной болезни, исключая малейшие подозрения со стороны медиков. Кроме того, смерть жертвы не должна быть слишком быстрой и безболезненной. Я разработал смесь, которая при приеме внутрь полностью поглощалась нервной системой в течение часа, после чего ее невозможно было обнаружить никакими анализами. Она вызывала мгновенный паралич, сопровождавшийся всеми симптомами внезапного и смертельного апоплексического удара. Тем не менее отравленный, хоть и выглядел совершенно бесчувственным, оставался в сознании и умирал, лишь когда яд всасывался окончательно. Не в силах говорить или двигаться, человек мог видеть, слышать, понимать – и страдать.

Даже когда я довел это вещество до совершенства, полностью удовлетворившись его действенностью, я откладывал приведение приговора в исполнение. Не из страха, не от угрызений совести – нет, я желал продлить сладостное предвкушение, чувство власти при мысли о том, что в любой момент, когда мне захочется, я могу обречь того, кто меня предал, на смерть.

Лишь по прошествии многих месяцев – меньше двух недель назад – я решил больше не оттягивать свою месть. Я тщательно все спланировал и продумал, не оставив лазейки для случайности или неудачи. Никакая, даже самая тонкая ниточка не приведет полицию ко мне.

Чтобы разжечь алчность Трилта и гарантированно его заинтересовать, я отправился к нему и намекнул, что стою на пороге великого открытия, суть которого не уточнил, пообещав, что обо всем расскажу в надлежащее время, когда успех будет достигнут. Я не приглашал его посетить лабораторию. Я лишь хитрыми косвенными намеками возбуждал его любопытство; я знал, что он обязательно придет. Возможно, я слишком осторожничал, но ни у кого не должно было возникнуть даже мысли, что я заранее спланировал визит, который закончится для Трилта апоплексическим приступом и смертью. Вероятно, я бы нашел способ дать ему яд в его собственном доме, где я до сих пор был частым гостем. Но мне хотелось, чтоб он умер в моем присутствии, в лаборатории, где прошли долгие годы тяжких трудов, плодов которых он меня обманом лишил…

Некое предчувствие подсказало мне, в какой именно вечер он явится, жаждая выведать мою новую тайну. Я смешал ядовитый раствор, подкрасив его гранатовым сиропом, и налил в химический стакан, который поставил наготове среди колб и пробирок, а затем принялся ждать.

Лаборатория – старый обветшавший особняк, переоборудованный Трилтом, – находилась на поросшей лесом окраине города, недалеко от роскошного дома моего работодателя. Трилт был гурманом, и я знал, что он придет не раньше, чем поужинает, то есть часам к девяти. Похоже, ему прямо не терпелось спереть мою якобы новую формулу, поскольку уже в половине девятого послышался тяжелый, наглый стук в дверь задней комнаты, где я ждал Трилта среди химической аппаратуры.

Грубый и ненавистный, он вошел в лабораторию. На его пухлых щеках играл сытый румянец. Явился он при лазурном галстуке и в тщательно подогнанном, плотно облегающем костюме цвета перца с солью, который лишь подчеркивал его до отвращения тучную фигуру.

– Ну, что там у тебя, Маргрейв? – спросил он. – Ты закончил свои эксперименты, на которые столь таинственно намекал? Надеюсь, на сей раз ты действительно заслужил свое жалованье.

– Я совершил невероятное открытие, – ответил я. – Настоящий эликсир алхимиков – источник вечной жизни и энергии.

Застигнутый врасплох, он бросил на меня недоверчивый взгляд.

– Лжешь, – сказал он, – или сам себя обманываешь. Всем известно еще со времен Темных веков, что с научной точки зрения подобное невозможно.

– Может, кто-то и лжет, – язвительно бросил я в ответ, – но мы еще посмотрим, лгу ли я. Вот этот мерный стакан на столе наполнен тем самым эликсиром.

Трилт уставился на указанный мною сосуд.

– Похоже на гренадин, – довольно проницательно заметил он.

– Да, сходство есть, даже цвет такой же, – кивнул я. – Но это снадобье означает бессмертие для любого, кто осмелится его выпить, а также неистощимое наслаждение и свободу от всяческой пресыщенности и усталости. Вечная жизнь и радость.

Он жадно слушал меня.

– Ты сам пробовал?

– Да, я с ним экспериментировал, – ответил я.

Он бросил на меня презрительный взгляд:

– То-то я смотрю, ты сегодня такой живчик – совсем на себя не похож: обычно ты нытик и постоянно куксишься. Во всяком случае, снадобье тебя не прикончило. Пожалуй, я тоже попробую. Это может стать хорошим коммерческим предложением, если хотя бы десятая доля того, о чем ты говоришь, – правда. Назовем его «Эликсир Трилта».

– Да, – медленно повторил я. – «Эликсир Трилта».

Он взял стакан и поднес к губам.

– Гарантируешь результат? – спросил он.

– Результат будет таким, какого только можно пожелать, – пообещал я, глядя ему в глаза и улыбаясь с иронией, которой ему было не дано постичь.

Он одним глотком осушил стакан. Яд подействовал мгновенно, в точности как я и рассчитывал. Трилт пошатнулся, словно от внезапного сокрушительного удара; пустой сосуд выпал из его пальцев и разбился вдребезги; ноги у Трилта подогнулись, он свалился на пол между заставленными химической посудой лабораторными столами и застыл. Лицо его побагровело и исказилось, дыхание стало хриплым и тяжелым, как при болезни, симптомы которой я решил симулировать. Глаза его широко раскрылись – ужасающе распахнулись, – но веки даже не вздрагивали.

Ликуя в душе, я хладнокровно собрал осколки разбитого стакана и бросил их в маленькую нагревательную печь у стены. Затем, вернувшись к упавшему, беспомощному Трилту, я позволил себе роскошь позлорадствовать над невыразимым ужасом, читавшимся в его парализованном взгляде. Зная, что он все слышит и понимает, я рассказал ему, что я с ним сделал, и перечислил все не забытые мною обиды, которые, полагал он, я сносил столь безвольно.

Затем, желая добавить ему мучений, я подчеркнул, что яд невозможно обнаружить, и поиздевался над его глупостью, заставившей выпить мнимый эликсир. Незаметно прошел час – время, что я отвел на полное всасывание яда и смерть жертвы. Дыхание Трилта замедлялось, слабело, неровный пульс почти не прощупывался, и наконец он умер. Однако в его навсегда открытых глазах по-прежнему читался темный, застывший, безымянный ужас.

Переходя к следующему этапу тщательно разработанного плана, я направился к телефону. Я намеревался сделать два звонка: сообщить Норме, жене Трилта, что тот явился ко мне и с ним внезапно приключился смертельный приступ, и вызвать врача.

Неведомо почему, я сперва позвонил Норме, а разговор наш до того ошеломил меня и сбил с толку, что до второго звонка дело так и не дошло.

Как я и ожидал, к телефону подошла сама Норма. Не успел я вкратце известить ее о смерти Трилта, в трубке послышался ее взволнованный дрожащий голос:

– Я как раз собиралась тебе звонить, Фелтон. Джаспер умер несколько минут назад от апоплексического удара. Это все так ужасно, я просто не в себе! Он вошел в дом примерно час назад и молча свалился у моих ног… Он собирался навестить тебя, но вряд ли вернулся бы так быстро. Приходи немедленно, Фелтон!

Слова ее повергли меня в непередаваемое изумление. Кажется, я даже стал слегка заикаться.

– Ты уверена… точно уверена, что это Джаспер?

– Конечно, в это трудно поверить. Но он лежит здесь, на диване в библиотеке. Когда с ним случился удар, я вызвала доктора, и он все еще здесь. Однако помочь уже ничем нельзя.

Теперь я не мог сообщить ей, что Трилт пришел ко мне в лабораторию и его труп сейчас лежит рядом со мной в задней комнате. Не доверяя собственным чувствам, не доверяя даже мозгу, я повесил трубку. Либо я, либо Норма стали жертвой некоего странного и необъяснимого наваждения.

Отчасти ожидая, что жирный труп на полу исчез, подобно призраку, я отвел взгляд от телефона и тут же увидел его: он лежал на спине, тяжелый и неподвижный, с коченеющими конечностями и застывшими чертами лица. Подойдя, я наклонился над трупом и грубо ткнул пальцами в обрюзгшую плоть, желая убедиться, что все это происходит на самом деле, что визит Трилта и прием яда не были просто галлюцинацией. Передо мной действительно лежал Трилт – его жирная туша, изнеженное лицо и губы невозможно было ни с чем спутать, даже несмотря на тронувший их смертный холод. Труп, до которого я дотрагивался, был очень плотным и вполне реальным.

Должно быть, Норма сошла с ума, или грезила наяву, или совершила некую невероятную ошибку. Надо немедленно пойти в дом Трилта и узнать, каково истинное положение дел. Объясниться сам я прекрасно смогу и после.

Вряд ли кто-то мог зайти в лабораторию в мое отсутствие. Меня там вообще редко навещали. Еще раз бросив взгляд на тело и убедившись в его материальности, я вышел в безлунный вечер и направился к особняку моего работодателя.

У меня почти не осталось отчетливых воспоминаний о короткой прогулке среди деревьев и кустов, а затем по плохо освещенным улицам с редкими домами. Мысли мои, как и мир вокруг, сплетались в какой-то загадочный, сомнительный и ирреальный лабиринт, что вел в глубины ночи.

Куда я и погрузился до самого дна, добравшись до дома Трилта. Норма встретила меня на пороге, бледная и ошеломленная, но не то чтобы убитая горем, – думаю, Трилта она давно уже не любила.

– Все случилось так внезапно, – сразу же заговорила она. – За ужином он прекрасно себя чувствовал, ел, как всегда, с аппетитом. Потом вышел, сказав, что прогуляется до лаборатории и заглянет к тебе. Должно быть, ему стало плохо и он вернулся с полпути. Я даже не слышала, как он вошел. Не понимаю, как он проник в дом так тихо. Я сидела в библиотеке и читала, потом случайно подняла взгляд и увидела, как он пересекает комнату и падает без чувств у моих ног. После он больше не шевелился и не произнес ни слова.

Я не нашелся, что ответить, пока она вела меня в библиотеку. Не знаю, что я ожидал там обнаружить, но наверняка ни одному человеку в здравом рассудке, ни одному современному ученому не могло даже пригрезиться то, что я увидел, – окоченевшее тело Джаспера Трилта на диване, бездвижное и бежизненное: по всем внешним признакам – тот же самый труп, который я оставил в лаборатории!

Доктор, семейный врач Трилта, которого вызвала Норма, уже собирался уходить. Меня он оделил коротким кивком и поверхностным, безразличным взглядом.

– Ничего не поделаешь, – сказал он. – Все кончено.

– Но… этого не может быть, – промямлил я. – Это действительно Джаспер Трилт? Нет ли тут какой-то ошибки?

Доктор, похоже, не услышал моего вопроса. Голова у меня шла кругом; не веря себе и всему происходящему, я подошел к дивану, внимательно осмотрел тело и несколько раз потрогал, чтобы удостовериться в его вещественности. Одутловато-багровое лицо, широко раскрытые, остекленевшие, полные ледяного ужаса глаза, крапчатый костюм, лазурный галстук – в точности то же самое, что я видел и осязал несколько минут назад в другом месте. Я больше не мог сомневаться в материальности второго трупа и не мог отрицать, что передо мной именно Джаспер Трилт. Его личность была подтверждена – и в этом подтверждении коренилось бесконечно чудовищное сомнение…

С тех пор прошла неделя – неделя нескончаемого кошмара и всепоглощающего ужаса.

Вернувшись в лабораторию, я нашел труп Джаспера Трилта на полу, там же, где он упал. Я лихорадочно подверг его всевозможным тестам: он был плотным, липким, массивным и материальным, как и тот, другой. Я затащил его в пыльную кладовку, куда редко кто заглядывал, накрыл мешковиной и оставил среди опутанных паутиной коробок, ящиков и бутылок.

По более чем очевидным причинам рассказать о нем я никому не осмелился. Никто, кроме меня, его не видел, и никто, даже Норма, не подозревает о невероятной правде…

Позднее я побывал на похоронах Трилта. Я видел его в гробу; я был одним из тех, кто нес гроб и опускал его в могилу. Могу поклясться, что в ней действительно покоится его тело. Ни гробовщики, ни прочие скорбящие не выдали ни тени сомнения относительно личности и реальности покойника. Но после, вернувшись домой, я поднял мешковину в кладовке и обнаружил, что лежащий под ней – труп или дух, двойник или фантом, не ведаю кто, – никуда не делся и нисколько не изменился.

Охваченный внезапным безумием, я какое-то время не отдавал себе отчета в том, что делаю. Немного придя в себя, я вылил в большую ванну несколько галлонов едких кислот, а затем поместил туда то, что когда-то было Джаспером Трилтом или в точности на него походило. Но кислота никак не подействовала ни на одежду, ни на тело. С тех пор оно так и не проявило признаков естественного разложения – необъяснимым образом оно вечно остается неизменным. Очень скоро, однажды ночью, я закопаю его в лесу за лабораторией, и земля примет Трилта во второй раз, после чего я буду вдвойне уверен, что мое преступление никто не раскроет – если я действительно совершил преступление, а не увидел его в грезах, оказавшись жертвой какого-то галлюцинаторного мозгового расстройства.

Я не в силах объяснить, что произошло, и не верю, что законы разумной вселенной такое допускают. Но доказано ли, что вселенная разумна и подчиняется рациональным законам?

Возможно, в самой химии таится невообразимое безумие, творя вещества, действие которых противоречит любой материальной логике. Яд, который я дал Трилту, – неизвестная величина; он наверняка обладал, помимо смертоносности, другими неизвестными свойствами, и я не могу уверенно сказать, как воздействует он на атомы человеческого тела – и атомы души. Воистину, я ни в чем теперь не уверен, за исключением того, что и я сам, подобно законам материи, должен вскоре, в самом ближайшем времени, окончательно сойти с ума.

Путь человека через пропасти, что разделяют планеты, отмечен множеством трагедий. Один корабль за другим, точно отважные пылинки, исчезали в бесконечности – и не возвращались. По большей части канувшие в незнаемое исследователи, само собой, не оставили сведений о своей участи. Корабли их вспыхивали неведомыми метеорами в атмосфере далеких миров и бесформенными металлическими огарками обрушивались на земли, где не ступала нога человека, или же превращались в мертвые, застывшие спутники какой-нибудь планеты или луны. Быть может, некоторые из пропавших ракет и сумели где-то сесть, но их команды погибали тут же или некоторое время пытались выжить среди бесконечно враждебной стихии космоса, не предназначенной для людей.

Позднее, по мере того как разведчики сумели продвинуться дальше, было обнаружено немало таких останков ранних экспедиций, одиноко вращающихся на своей орбите; обломки других были замечены на внеземных берегах. Иногда – нечасто – удавалось восстановить подробности одинокой, далекой трагедии. Порой в оплавленном, покореженном корпусе находили сохранившийся бортовой журнал или записки. Среди прочих случаев известна история «Селенита», первой известной ракеты, осмелившейся проникнуть в пояс астероидов.

К моменту ее исчезновения пятьдесят лет тому назад, в 1980 году, организовали уже десять экспедиций на Марс, и на Большом Сырте устроили ракетодром с маленькой постоянной колонией землян. Все обитатели колонии были серьезными учеными и в то же время чрезвычайно закаленными и физически сильными людьми.

Марсианский климат, а также полное отчуждение от привычных условий, как и следовало ожидать, оказывали чрезвычайно тяжелое, подчас катастрофическое влияние. Обитателям колонии приходилось непрерывно вести борьбу со смертельно опасными или просто вредоносными бактериями, неизвестными науке, постоянным воздействием пагубного излучения почвы, воздуха и солнца. Более слабая гравитация тоже играла свою роль, вызывая странные и необратимые нарушения метаболизма. Но страшнее всего были неврологические и психические проблемы. Среди персонала базы начали развиваться странные, иррациональные вспышки враждебности, маний, фобий, которые алиенистам так и не удалось классифицировать.

Между людьми, которые обычно были сдержанны и учтивы, случались яростные стычки. Колония, состоявшая из пятнадцати человек, вскоре разделилась на несколько клик, и каждая враждовала со всеми остальными; это нездоровое противостояние по временам приводило к настоящим дракам и даже к кровопролитию.

В одну из таких клик входили Роджер Кольт, Фил Гершом и Эдмонд Беверли. Эти трое, странным образом сдружившись, стали совершенно невыносимы для всех прочих. Похоже было, что они подступили вплотную к черте сумасшествия и дошли до настоящего бреда. Как бы то ни было, они пришли к выводу, что на Марсе, с его пятнадцатью землянами, чересчур многолюдно. Озвучив эту идею самым оскорбительным и воинственным тоном, они также принялись намекать, что намереваются уйти дальше в космос.

Все прочие эти их намеки всерьез не принимали, поскольку троих человек было недостаточно для нормального управления даже самым небольшим из тогдашних ракетных кораблей. Так что Кольту, Гершому и Беверли не составило ни малейшего труда похитить «Селенит», меньший из двух кораблей, что стояли тогда на базе Большого Сырта. В одну прекрасную ночь их товарищи-поселенцы проснулись от пушечного грохота стартующих двигателей и, выбежав наружу из своих домиков листового железа, только и успели, что проводить взглядом огненную стрелу, уходящую в сторону Юпитера.

Догнать их даже не пытались; однако этот инцидент помог оставшимся двенадцати прийти в себя и утихомирить нездоровые раздоры. Судя по отдельным репликам, брошенным мятежниками, их целью были Ганимед либо Европа, – считалось, что на обоих спутниках имеется атмосфера, пригодная для дыхания. Однако казалось весьма сомнительным, что они сумеют миновать опасный пояс астероидов. Помимо того что проложить курс между бесчисленных небесных тел, разбросанных в космическом пространстве, было не так просто, на «Селените» не имелось достаточно топлива и припасов для столь длительного путешествия. Гершом, Кольт и Беверли в своем безумном порыве поскорее расстаться с прочими не удосужились рассчитать, что необходимо для подобного полета, и полностью позабыли об ожидающих их опасностях.

После прощальной вспышки в марсианских небесах «Селенит» так больше никто и не видел; и на протяжении тридцати лет судьба его оставалась загадкой. Позднее, в ходе экспедиции Хольдейна к астероидам, истерзанные обломки ракетного корабля были обнаружены на крохотной далекой Фокее.

В момент прибытия экспедиции Фокея находилась в точке афелия. На ней, как и на прочих малых планетах, была обнаружена атмосфера, слишком разреженная, чтобы ею можно было дышать. Оба полушария были покрыты тонким слоем снега, и в этом-то снегу исследователи, огибавшие крохотную планетку, и разглядели «Селенит».

Увиденное их заинтересовало: форма холмика, частично засыпанного снегом, была вполне узнаваемой и не походила на разбросанные вокруг скалы. Хольдейн отдал приказ совершить посадку, и несколько человек в скафандрах вышли наружу, чтобы осмотреть находку. Обломки вскоре были опознаны как давно пропавший «Селенит».

Заглянув в один из толстых, небьющихся неохрустальных иллюминаторов, они встретились взглядом с пустыми глазницами человеческого скелета, привалившегося к стенке опрокинутого корабля, нависающей над поверхностью астероида. Казалось, скелет ехидно ухмыляется, приветствуя исследователей. Корпус корабля частично врылся в каменистую почву, смялся и даже слегка оплавился при падении, однако не раскололся. Крышку люка заклинило намертво, так что попасть внутрь без газового резака было невозможно.

Громадные засохшие криптогамные растения, которые смахивали на лозы и осыпались от первого прикосновения, оплетали корпус корабля и скалы по соседству. В легком снегу под иллюминатором, подле которого застыл на страже скелет, лежало множество изломанных тел, принадлежавших инсектоидам, похожим на гигантских палочников. Судя по расположению их тощих, трубкообразных конечностей, длиннее, чем у человека, они, видимо, были прямоходящими. Существа эти выглядели невообразимо гротескными, и благодаря почти отсутствующей гравитации их телосложение оказалось пористым и фантастически эфемерным. Позднее в других районах малой планеты было обнаружено еще больше тел подобного типа, однако ни единого живого существа исследователи не нашли. Очевидно, все живое погибло в разгар сверхполярной зимы, когда Фокея пребывала в афелии.

Внутри «Селенита» экспедиция узнала из найденного на полу то ли бортового журнала, то ли дневника, что скелет – все, что осталось от Эдмонда Беверли. Двое его спутников исчезли бесследно; однако же из бортового журнала сделалась известна и их судьба, и последующие мытарства Беверли вплоть почти что до самого момента его смерти от непонятных и необъясненных причин.

Повесть эта странна и трагична. Судя по всему, Беверли вел записи день за днем, с самого отбытия с Большого Сырта, тщась сохранить подобие мужества и умственного равновесия посреди черного одиночества и дезориентации в бесконечности. Здесь я привожу его записки полностью, опустив лишь наиболее ранние отрывки, изобилующие ненужными деталями и враждебными выпадами в адрес других людей. Все ранние записи датированы, и Беверли предпринимал героические усилия, чтобы как-то вести счет дням в космической пустоте, лишенной всяких примет земного времени. Однако после катастрофической посадки на Фокею он эти попытки бросил, так что о периоде, в течение которого он вел эти записи, остается лишь догадываться.

Бортовой журнал

10 сентября. Марс сделался всего лишь тускло-багровой звездой в наших кормовых иллюминаторах; согласно моим расчетам, вскоре мы должны оказаться на орбите ближайших астероидов. Юпитер с его лунами, по всей видимости, так же далек, как и прежде, подобно маякам на недостижимых берегах бесконечности. Я сильнее даже, чем поначалу, испытываю эту ужасную, удушающую иллюзию, которой всегда сопровождаются космические путешествия: как будто мы висим неподвижно в застывшей пустоте.

Гершом, однако, жалуется на проблемы с равновесием, сильное головокружение и преследующее его ощущение, будто он падает, словно бы наш корабль с невероятной скоростью летит в бездонную пропасть. Причина подобных симптомов неясна: с регуляторами искусственной гравитации все в порядке. Мы с Кольтом ничего подобного не испытываем. По-моему, ощущение падения было бы и то лучше, чем эта кошмарная иллюзия полной неподвижности; однако Гершом, судя по всему, сильно подавлен и сетует, что эти галлюцинации у него все ярче, а периоды нормального состояния все реже и короче. Он опасается, как бы это ощущение не стало постоянным.

11 сентября. Кольт подсчитал запасы топлива и провизии и полагает, что при условии разумной экономии нам должно хватить и того и другого, чтобы долететь до Европы. Я перепроверил его расчеты и нахожу, что он чересчур оптимистичен. По моим прикидкам, топливо закончится, когда мы будем посреди пояса астероидов, хотя пищи, воды и сжатого воздуха и впрямь могло бы хватить почти до самой Европы. Придется мне скрывать эту новость от остальных. Возвращаться поздно. Я уже не понимаю, не сошли ли мы все с ума, отправившись наобум в странствие по космической бесконечности, толком не подготовившись и не подумав о последствиях. Кольт, судя по всему, утратил даже способность к математическим вычислениям: его расчеты полны самых чудовищных ошибок.

Гершом не может спать и не способен даже стоять на вахте в свою очередь. Галлюцинации падения преследуют его непрерывно, и он вопит от ужаса, думая, что ракета вот-вот рухнет на какую-то темную неведомую планету, к которой ее влечет неодолимое тяготение. Ему очень трудно есть, пить и передвигаться, он жалуется, что не может даже дышать как следует, потому что от стремительного падения задыхается. Состояние его в самом деле мучительно и жалостно.

12 сентября. Гершому хуже. Ни бромид калия, ни даже сильная доза морфия из корабельной аптечки ему не помогли и не дали возможности уснуть. Он выглядит как утопающий, словно вот-вот задохнется. Ему тяжело говорить.

Кольт весьма мрачен и угрюм и постоянно огрызается, когда я к нему обращаюсь. Думаю, состояние Гершома сильно действует ему на нервы – как, впрочем, и мне. Однако мне тяжелее, чем Кольту: я-то ведь знаю о неизбежном конце, который ждет нашу безумную и злополучную экспедицию. Иногда хочется, чтобы все закончилось поскорее… Ад, что таится в глубинах человеческого рассудка, бесконечней космоса, темней, чем ночь, царящая в межпланетном пространстве… и мы, все трое, провели несколько вечностей в аду. Наша попытка к бегству всего лишь ввергла нас в черный, безбрежный лимб, где мы обречены претерпевать свои собственные вечные муки.

Я, как и Гершом, не в состоянии спать. Но меня, в отличие от него, терзает иллюзия вечной недвижности. Несмотря на ежедневные расчеты, которые подтверждают, что мы продвигаемся вперед сквозь бездну, я никак не могу себя убедить, что мы не стоим на месте. Мне кажется, мы парим в пустоте, точно гроб Мухаммеда, далекие равно от Земли и от звезд, в неизмеримо огромном пространстве без ориентиров и направлений. Я не в состоянии описать, насколько это ужасно!

13 сентября. Пока я был на вахте, Кольт залез в аптечку и ухитрился накачаться морфием. Когда наступила его очередь дежурить, оказалось, что он в ступоре, и, что я ни делал, растолкать его так и не удалось. Гершому сделалось намного хуже, – казалось, будто он переживает тысячу смертей разом. Мне же ничего не оставалось, как стоять на вахте, пока я в силах. В любом случае я включил автопилот, чтобы корабль продолжал лететь прежним курсом, даже если я усну.

Не знаю, долго ли я бодрствовал – и сколько времени я проспал. Проснулся я от странного шипения, природу и причину которого поначалу определить не смог. Оглядевшись, я увидел, что Кольт лежит в подвесной койке, по-прежнему пребывая в наркотическом забытьи. Потом я обнаружил, что Гершом исчез, – и начал понимать, что шипение исходит от шлюза. Внутренняя дверца шлюза была надежно заперта – однако, очевидно, кто-то отворил внешний люк, и шипел уходящий воздух. Звук становился все слабее и вот прекратился совсем.

Я наконец понял, что произошло: Гершом, не в силах более выносить свои жуткие галлюцинации, взял и выбросился из «Селенита» наружу! Я кинулся к кормовым иллюминаторам и увидел его тело – с бледным, несколько раздутым лицом и открытыми, выпученными глазами. Оно преследовало нас, точно спутник, сохраняя расстояние в десять-двенадцать футов от кормы. Я мог бы надеть скафандр и попытаться достать тело, но я был уверен, что Гершом мертв, и такое усилие казалось более чем бесполезным. Поскольку утечки воздуха изнутри не наблюдалось, я не стал даже пытаться закрыть люк.

Надеюсь, Гершом ныне пребывает в мире, и всей душой об этом молюсь. Он будет вечно плавать в космическом пространстве – и в иной пустоте, где нет места мукам человеческого сознания.

15 сентября. Мы кое-как держим прежний курс, хотя Кольт слишком деморализован и одурманен наркотиком, так что от него нет никакого проку. Страшно подумать, что с ним будет, когда наши скромные запасы морфия иссякнут.

Труп Гершома по-прежнему летит за нами, влекомый слабым тяготением корабля. Видимо, Кольта в редкие моменты просветления это приводит в ужас: он все жалуется, что мертвец преследует нас. Да мне и самому не по себе – я не знаю, сколько еще выдержат мои нервы и разум. Иногда мне кажется, что и у меня развивается тот же бред, который терзал Гершома и в конце концов довел его до смерти. На меня накатывает жуткое головокружение, и я боюсь, что вот-вот начну падать. Но мне каким-то образом удается сохранять равновесие.

16 сентября. Кольт извел весь морфий и начинает выказывать признаки глубокой депрессии и неконтролируемой нервозности. Его страх перед трупом-спутником доходит до одержимости, и мне нечем его успокоить. А он еще вбил себе в голову жуткую, суеверную идею.

– Я вам говорю, Гершом нас зовет! – твердил он. – Он не хочет оставаться один там, в черной, ледяной пустоте; и он не отвяжется от корабля, пока один из нас к нему не присоединится. Ступайте к нему, Беверли! Либо вы, либо я! Иначе он станет преследовать «Селенит» вечно.

Я пытался его урезонить, но тщетно. Он накинулся на меня во внезапном припадке маниакальной ярости.

– Если добром не пойдете, я вас своими руками выброшу, черт бы вас подрал! – завизжал он.

Я сидел за пультом управления «Селенита», и он бросился на меня, царапаясь и кусаясь, точно взбесившийся зверь. Он почти одолел меня, потому что дрался с дикой, отчаянной силой безумца… Мне не хочется писать о том, что было дальше, меня тошнит от одного воспоминания… В конце концов он ухватил меня за глотку, впился мне в горло пальцами с острыми ногтями, которые я не мог разжать, сколько ни пытался, и принялся всерьез меня душить. Обороняясь, я вынужден был пристрелить его из автоматического пистолета, который ношу в кармане. Когда я пришел в себя, пошатываясь и переводя дух, я увидел перед собой распростертое тело и багровую лужу, расползающуюся по полу.

Каким-то образом я ухитрился влезть в скафандр. Волоча Кольта за щиколотки, я дотащил его до внутренней двери шлюза. Стоило мне ее отворить, уходящий наружу воздух так и швырнул меня к открытому внешнему люку вместе с трупом; мне стоило немалого труда удержаться на ногах и не вылететь в космическое пространство. Тело Кольта, развернувшись, застряло поперек люка; пришлось выпихивать его наружу руками. Потом я захлопнул за ним люк. Вернувшись внутрь, я увидел, как оно, бледное и раздутое, парит бок о бок с трупом Гершома.

17 сентября. Я остался один – но, как это ни ужасно, меня преследуют и сопровождают мертвецы. Как я ни стараюсь сосредоточиться на безнадежной проблеме выживания, на сложностях космической навигации – тщетно. Я постоянно ощущаю присутствие этих застывших, вздувшихся тел, что плывут в жутком молчании вакуума, под белым безвоздушным солнцем, заливающим их запрокинутые лица своим светом, белесым, точно проказа. Я стараюсь смотреть на приборную панель, на звездные карты, на журнал, который веду, на звезды, к которым лечу… Однако страшный, неодолимый магнетизм заставляет меня то и дело машинально, беспомощно оборачиваться к кормовым иллюминаторам. Для того, что я думаю и испытываю, просто нет слов – все слова потеряны для меня вместе с планетами, которые я оставил так далеко позади. Я тону в хаосе головокружительного ужаса, лишенный всякой надежды на возвращение.

18 сентября. Я вхожу в зону астероидов – этих пустынных скал, фрагментарных и бесформенных, что вращаются, разделенные огромными расстояниями, между Марсом и Юпитером. Сегодня «Селенит» прошел довольно близко от одного из них – крохотного небесного тела, похожего на оторванную от земли гору, которую взяли и забросили в небеса вместе с ее острыми как нож утесами и черными ущельями, что рассекают ее словно бы насквозь. Еще несколько мгновений – и «Селенит» рухнул бы на нее, не включи я задний двигатель и не отверни резко вправо. В итоге я прошел так близко к планетке, что тела Кольта и Гершома оказались в зоне ее притяжения; когда корабль уже был вне опасности и я посмотрел назад, на удаляющиеся скалы, оба тела исчезли из виду. В конце концов я разглядел их в зеркальный телескоп: подобно микроскопическим лунам, они вращались в космосе вокруг этого жуткого, голого астероида. Вероятно, они будут летать там вечно или же постепенно начнут сужать круги и в конце концов упокоятся в одной из неприютных, бездонных расселин.

19 сентября. Я миновал еще несколько астероидов – неправильных фрагментов, чуть крупнее обычных метеоритов; и мне потребовалось все мое штурманское искусство, чтобы избежать столкновения. Из-за необходимости постоянно быть начеку я вынужден непрерывно бодрствовать. Но рано или поздно сон все же одолеет меня, и тогда «Селенит» непременно разобьется и погибнет.

В конце концов, не так уж это и важно: конец неизбежен и в любом случае близок. Запасы пищевых концентратов и баллоны со сжатым кислородом позволили бы мне протянуть еще много месяцев – ведь, кроме меня, на них никто не претендует. Но топливо уже почти на исходе – я знаю, ранее я уже проводил расчеты. В любой момент двигатели могут отключиться. А тогда корабль сможет лишь дрейфовать в этом космическом лимбе, бессильно и беспомощно, пока не встретит свою судьбу на каком-нибудь астероидном рифе.

21 сентября (?). Вот и случилось то, чего я ожидал, – и тем не менее благодаря какому-то чуду – а вернее, несчастному случаю – я до сих пор жив.

Топливо иссякло вчера (по крайней мере, я думаю, это было вчера). Но мои физические и душевные силы были в надире, и я даже не сразу осознал, что двигатели смолкли. Я смертельно хотел спать и был далеко за пределами всякой надежды и отчаяния. Я смутно помню, как чисто машинально, силой привычки переключил приборы в автоматический режим, пристегнулся к подвесной койке и мгновенно уснул.

У меня нет возможности определить, сколько времени я проспал. Смутно, точно из пропасти за пределами снов, я услышал грохот, словно бы далекий гром, и ощутил мощный толчок, который вынудил меня кое-как пробудиться. Пока я мало-помалу приходил в себя, меня начало тяготить ощущение неестественного, жгучего жара; но, приподняв свинцовые веки, я поначалу не мог сообразить, что же случилось на самом деле.

Повернув голову и выглянув наружу сквозь один из иллюминаторов, я, вздрогнув от неожиданности, увидел на фоне черно-лилового неба ледяной, сверкающий горизонт зубчатых скал.

Какое-то мгновение я думал, что мой корабль вот-вот разобьется о некую приближающуюся планетку. Но потом я в ошеломлении осознал, что корабль уже разбился! Что от сна, больше похожего на кому, меня пробудило падение «Селенита» на один из этих голых космических островков.

Теперь-то я полностью очнулся и торопливо отстегнул ремни койки. Пол, как выяснилось, резко накренился, словно «Селенит» лежал на склоне или же зарылся носом в инопланетную почву. Ощущая странную, пугающую легкость, с трудом касаясь ногами пола после каждого шага, я подошел к ближайшему иллюминатору. Очевидно, в результате падения искусственная гравитация корабля вышла из строя, и теперь на меня действовала лишь еле заметная гравитация астероида. Мне казалось, будто я легок и бесплотен, как облако, – будто я не более чем воздушный призрак себя былого.

Пол и стены были необычайно горячими – и меня осенило, что корабль мог нагреться, проходя сквозь атмосферу. А значит, хоть какой-то воздух тут, на астероиде, имеется – это небесное тело не совсем лишено атмосферы, как принято думать. Вероятно, астероид этот не так уж мал, диаметром в несколько миль – а может статься, и в сотни миль. Однако даже это открытие не подготовило меня к тому странному, удивительному пейзажу, что открылся мне в иллюминаторе.

Горизонт с зубчатыми пиками, похожий на горную цепь в миниатюре, находился в нескольких сотнях ярдов. Над ним маленькое, но ослепительно-яркое солнце, точно пылающая полная луна, стремительно садилось на темном небе, где проступали все крупные звезды и планеты.

«Селенит» рухнул в неглубокую долину и наполовину зарылся носом и нижней частью в почву, состоящую из раздробленного камня, по большей части базальта. Повсюду высились источенные хребты, бороздчатые столпы и башенки; и, что самое удивительное, по всему этому карабкались хрупкие, трубчатые, безлистые лианы с широкими желто-зелеными усиками, плоскими и тонкими, как бумага. Эфемерные на вид лишайники выше человеческого роста, похожие на лосиные рога, росли где в ряд, где купами вдоль долины, над ручейками, сверкавшими, как расплавленный лунный камень.

Сквозь заросли лишайника я увидел приближение неких живых существ – они возникли из-за скал в центре долины легко и стремительно, как прыгающие насекомые. Существа передвигались длинными, летящими шагами, одновременно легкими и резкими.

Существ было пять. Их, несомненно, привлекло падение «Селенита», и они явились посмотреть. В считаные мгновения они подошли к кораблю и застыли перед ним с той же непринужденной легкостью, которой отличались все их движения.

Что это за существа на самом деле, я не знаю; однако за неимением иных аналогий я уподобил бы их насекомым. Выпрямившись во весь рост, они возвышались на добрые семь футов. Их глаза, фасетчатые опалы на конце изогнутых выдвижных стебельков, оказались вровень с иллюминатором. Невероятно тонкие конечности, жердеобразные тела, похожие на палочников, были покрыты серо-зелеными чешуйками. Их треугольные головы были окаймлены огромными перфорированными мембранами и снабжены ртами со жвалами, которые, казалось, непрерывно ухмылялись.

Думаю, они увидели меня этими своими странными глазами, лишенными всякого выражения, ибо они подступили ближе и прислонились к самому иллюминатору – я мог бы коснуться их рукой, будь иллюминатор открыт. Может, и они тоже были изумлены: тонкие стебельки, на которых сидели их глаза, будто удлинились; существа как-то странно замахали чешуйчатыми руками, задвигали жвалами, будто бы переговариваясь друг с другом. Через некоторое время они ушли и стремительно исчезли за близким горизонтом.

После этого я как можно тщательней осмотрел «Селенит», оценивая ущерб. Я думаю, внешний корпус смялся, а местами даже оплавился: надев скафандр и подойдя к внешнему люку, чтобы попробовать выйти на поверхность планеты, я обнаружил, что не в силах его открыть. Таким образом, оказалось, что я не могу покинуть корабль: у меня нет инструмента, которым можно было бы прорезать прочный металл или разбить толстые неохрустальные иллюминаторы. Итак, я заточен в «Селените», точно в тюрьме; и тюрьма эта со временем сделается моей могилой.

Позднее. Я больше не буду пытаться ставить даты в этих записях. В нынешних обстоятельствах невозможно даже приблизительно определить текущее земное время. Все хронометры встали, их механизмы безнадежно испортились при падении корабля. День на этой планетке длится, по всей видимости, никак не более часа или двух; ночи так же коротки. Стоило мне закончить предыдущую запись, тьма накрыла долину, точно взмах черного крыла, и с тех пор успело миновать столько этих мимолетных дней и ночей, что я сбился со счета. Мое собственное ощущение времени спутывается все сильнее. Теперь, когда я немного свыкся со своим положением, короткие дни тянутся невыразимо скучно.

Существа, которых я называю палочниками, вернулись к «Селениту». Они приходят каждый день и приводят с собой десятки и сотни других. Похоже, они в какой-то степени соответствуют человечеству: доминирующая форма жизни на этой крохотной планетке. В основном они чужды и непостижимы; однако же некоторые их поступки имеют отдаленное сходство с человеческими и предполагают наличие сходных побуждений и инстинктов.

Очевидно, что им интересно. Они огромными толпами собираются вокруг «Селенита», разглядывая его своими глазами на стебельках, ощупывая корпус и иллюминаторы своими хлипкими конечностями. Кажется, они пытаются наладить со мной нечто вроде контакта. Я не уверен, что они издают звуки: корпус корабля звуконепроницаем; но я уверен, что эти неуклюжие жесты, похожие на сигналы семафора, которые они повторяют в определенном порядке напротив иллюминатора всякий раз, как видят меня, имеют вполне конкретный, осознанный смысл.

Кроме того, в их поведении мне мерещится подлинное благоговение, подобное тому, с каким дикари встречали бы таинственного посланца небес. Каждый день, собираясь у корабля, они приносят странные губчатые плоды и пористые растения, которые оставляют на земле как жертвоприношения. Судя по их жестам, они, кажется, умоляют меня принять их дары.

Как ни странно, за ночь эти плоды и овощи в самом деле исчезают. Их пожирают огромные светящиеся летучие создания с прозрачными крыльями, судя по их поведению – сугубо ночные. Однако, несомненно, палочники полагают, будто их приношения принимаю я, непонятный зазвездный бог.

Как же все это странно, нереально, эфемерно… Утратив нормальную гравитацию, я ощущаю себя призраком; и мне кажется, будто я обитаю в призрачном мире. Мои мысли, мои воспоминания, мое отчаянье – все это не более чем дымка, реющая на грани забвения. И тем не менее – о фантастическая насмешка судьбы! – мне поклоняются, точно богу!

Колдун Жиль Гренье, прибывший с женой Сабиной в низинную Аверуань из мест неведомых или, по крайней мере, неудостоверенных, место для хижины выбрал тщательно.

Выстроил он ее возле болот, откуда из великого леса обмелевшие воды реки Исуаль вытекали в забитые камышом протоки и заросшие осокой пруды, покрытые пеной, словно ведьминым маслом. Хижина стояла среди ивняка и ольхи на пригорке; между ней и болотом на суглинистом низком лугу колосились приземистые толстые стебли и кудрявые листья мандрагоры – в таком изобилии и таких размеров, какие не встречались нигде во всей провинции, где колдовство всегда было в почете. Мясистые раздвоенные корни этого растения – которые некоторым кажутся похожими на людей – применялись Жилем и Сабиной для варки любовных зелий. Эти зелья, приготовленные с великим тщанием и искусством, вскоре прославились среди деревенских жителей, и даже представители благородных сословий не чурались тайно посетить ради них хижину колдуна. Люди говорили, что зелья способны разжечь огонь в самой холодной груди и растопить броню самой суровой добродетели. Как следствие, спрос на столь действенный целебный настой был весьма высок.

Муж с женой продавали также другие снадобья и травки для гаданий и ворожбы; вдобавок считалось, что Жиль умеет толковать звездные знамения. Весьма странно, что в пятнадцатом веке, когда колдовство повсеместно порицалось, репутацию Жиля с женой никак нельзя было назвать дурной или сомнительной. Их ни разу не обвинили в колдовстве, а поскольку сваренное ими зелье поспособствовало заключению немалого количества законных браков, местное духовенство смотрело сквозь пальцы на множество недозволенных связей, имевших своим источником все ту же субстанцию.

Были и те, кто поначалу поглядывал на Жиля косо, кто шептался, что он-де прибыл из Блуа, где все, носившие фамилию Гренье, издавна считались оборотнями. Их смущала чрезмерная волосатость колдуна, чьи руки поросли черной шерстью, а борода доходила до самых глаз. Подобные обвинения, однако, были ни на чем не основаны, ибо иных признаков ликантропии Жиль не выказывал. И со временем по причинам, указанным выше, наветы клеветников забылись, уступив место всеобщему уважению.

Впрочем, даже покровители странной пары знали о них немного, ибо Жиль с Сабиной проявляли сдержанность, присущую тем, кто имеет дело с чарами и тайными знаниями. Сабина, миловидная женщина с серо-голубыми глазами и соломенными волосами, ничуть не походила на ведьму и была гораздо моложе Жиля, на чьей иссиня-черной шевелюре и бороде время уже оставило белые отметины. Те, кто посещал хижину колдуна, болтали, что нередко слышали из уст Сабины громкую брань, обращенную к мужу, однако люди скоро обратили это в шутку, приговаривая, что неплохо бы тем, кто варит любовное зелье, почаще самим к нему прибегать. Помимо этих слухов и сплетен, сказать о странной паре было нечего. Какими бы ни были их супружеские разногласия – мелкими или серьезными, – популярности волшебных снадобий это не уменьшало.

Поэтому никого особенно не удивило, когда спустя пять лет после прихода колдуна с женой в Аверуань соседи и алчущие любовного зелья посетители заметили, что Жиль живет один. В ответ на расспросы он отвечал, что жена навещает родственников в далекой провинции. Этому объяснению поверили без лишних слов, и никому не пришло в голову задуматься, почему никто не видел отъезда Сабины.

В середине осени Жиль туманно намекнул интересующимся, что жена не вернется до весны. Зима в тот год выдалась ранней и задержалась надолго, заметя снегами лес и возвышенности, а болота сковав тяжелой ледяной броней. То была зима, полная лишений и испытаний. Когда запоздалая весна распустила серебристые почки на ивах и покрыла хризолитовой листвой кусты бузины, никто не сообразил расспросить Жиля о возвращении Сабины. А когда пурпурные колокольчики мандрагоры сменились оранжевыми яблочками, Сабинино отсутствие начали воспринимать как должное.

Жиль, чья жизнь тихо текла среди книг, котлов и трав для магических зелий, был этому только рад. Он не верил, что Сабина вернется, и резоны у него были самые рациональные. Ибо однажды осенним вечером в пылу ссоры Жиль убил жену, перерезав ее нежное бледное горло ножом, который сумел вырвать из ее занесенной руки. Затем колдун похоронил жену при свете полной луны в низине, под зарослями мандрагоры, тщательно расправив листья, чтобы никому не пришло в голову, будто кто-то их потревожил, разве что выкопал пару корешков.

После того как в низине растаяли глубокие снега, Жиль и сам не мог бы с уверенностью указать точное место погребения. Впрочем, когда мандрагора пошла в рост, он заметил, что в одном месте она растет особенно буйно, и решил, что именно там покоится Сабина. Часто приходя туда, колдун иронически усмехался, и мысль о могильной пище, что придает темным глянцевым листьям такую пышность, доставляла ему скорее удовольствие, чем беспокойство. Вероятно, склонность к иронии подобного рода и заставила его выбрать местом погребения плантацию мандрагоры.

Жиль Гренье ничуть не жалел об убийстве Сабины. С первых дней их семейная жизнь не ладилась; в самых пустяковых перебранках эта женщина проявляла себя истинной мегерой. Жиль не любил чертовку; ему, с его сумрачным нравом, было куда вольготнее жить одному, чем выслушивать язвительные речи и беречь смуглое лицо и седеющую бороду от ее острых коготков.

С приходом весны, как и надеялся колдун, спрос на любовное зелье у соседских парней и девушек возрос. Приходили к нему и кавалеры, задумавшие сокрушить упрямую добродетель, и жены, желавшие вернуть загулявших мужей или самим завести шашни с мужчиной помоложе. Вскоре колдуну понадобилось пополнить запасы мандрагорового снадобья, и однажды под полной майской луной он отправился на болото накопать свежих корней.

Мрачно усмехаясь в бороду, Жиль склонился над пышными, побледневшими в лунном свете листьями и особой лопаткой из бедренной ведьминской кости принялся аккуратно выкорчевывать стержневые корни, напоминавшие гомункулов.

И хотя Жилю было не впервой разглядывать странные человекоподобные корни мандрагоры, первый же извлеченный из земли экземпляр удивил колдуна. Был этот образчик на диво крупным, неестественно-белым и при ближайшем рассмотрении поразительно походил на женское тело, раздваиваясь посередине и образуя женские ноги, каждая из которых даже заканчивалась пятью пальцами! Рук, впрочем, у фигурки не было, а грудь завершалась пучком овальных листьев.

Удивление Жиля, когда он вытащил корень из земли, а тот стал корчиться и извиваться у него в руках, не поддавалось описанию. Колдун отбросил находку от себя, и крошечные ножки затрепетали на траве. Поразмыслив, Жиль, однако, воспринял этакую невидаль как знак сатанинской благосклонности и принялся копать дальше. Каково же было его удивление, когда второй корень по форме в точности повторял первый! Следующая полудюжина представляла собой все то же миниатюрное подражание женскому телу от груди и до пят; суеверное благоговение и изумление, которое испытал колдун, не помешали ему заметить определенное сходство корней с фигурой Сабины.

Это открытие потрясло Жиля, ибо происходящее находилось за гранью его понимания. Чудо, божественное или дьявольское, начинало обретать зловещие и необъяснимые черты. Как если бы убитая им женщина вернулась или из корней мандрагоры сотворила свое нечестивое подобие.

Когда колдун взялся за следующее растение, руки его тряслись, и ему не удалось отделить раздвоенный корень целиком, а лишь острым костяным лезвием отрезать часть.

Жиль посмотрел на отрубленную крохотную лодыжку и вдруг услышал нестерпимо пронзительный Сабинин вопль, исполненный боли и гнева, но негромкий, словно издалека. Вопль смолк и больше не повторялся. Жиль вне себя от ужаса таращился на лезвие лопаты, на котором обнаружилось темно-красное пятно. Дрожа, он вытащил из земли поврежденный корень: тот сочился алой жидкостью.

Поначалу, одолеваемый ужасом и смутным чувством вины, колдун решил зарыть всю эту груду бледных корней, имевших столь жуткое и непристойное сходство с мертвой колдуньей. Он спрячет их подальше от собственного взора и взоров остальных, чтобы никто не заподозрил его в убийстве.

Спустя некоторое время, однако, колдун успокоился. Ему пришло в голову, что посторонние, даже увидев эти корни, сочтут их причудой природы, а вовсе не доказательством его преступления, ибо кто, кроме него, мог поручиться, что корень напоминает тело Сабины?

К тому же, рассудил колдун, корни эти наверняка обладают особой силой, и, возможно, из них выйдет непревзойденно крепкое зелье. Окончательно пересилив страх и отвращение, колдун наполнил ивовую корзину трепещущими фигурами с лиственными головками. Затем вернулся в хижину, видя в причудливом явлении лишь возможную выгоду и окончательно забыв о его зловещей природе, над которой на его месте задумался бы любой.

Черствого и упрямого колдуна не смутило обильное количество крови, которое выделилось из корней, когда он готовил их перед варкой. А богомерзкое яростное шипение, обильную пену и кипение дьявольского бульона Жиль приписал их силе. Он даже осмелился выбрать самый фигуристый корень и повесил его на стену рядом с другими корнями и травами, надеясь в будущем обращаться к нему за предсказаниями, как заведено у колдунов.

Новое зелье хорошо продавалось, и Жиль не стеснялся нахваливать покупателям его исключительную силу, способную пробудить страсть даже в мраморной груди и воспламенить мертвых.

В старой аверуанской легенде, которую я излагаю, говорится, что нечестивый и дерзкий колдун, не боявшийся ни Бога, ни дьявола, ни злобной ведьмы, осмелился накопать еще много белых, напоминавших женскую фигурку корней, что обращали пронзительные жалобные вопли к убывающей луне и извивались в его грубых руках, словно живые. И все до единого представляли собой миниатюрные копии мертвой Сабины от груди до пят. Говорят, Жиль наварил из них зелий впрок.

Впрочем, эти последние порции зелья ему не удалось сбыть с рук; и только малая часть первых была продана, ибо действие зелья оказалось поистине разрушительным. Всякого, кто выпивал его, – как мужчин, так и женщин – охватывало не могучее желание, а темная ярость, прискорбное сатанинское безумие, побуждавшее жестоко увечить и даже лишать жизни тех, чьей любви они добивались.

Зелье побуждало мужей набрасываться на жен, а девушек на юношей с ядовитыми речами и зверскими побоями. Один юный кавалер, придя на свидание, был встречен разъяренной женщиной, которая ногтями разодрала ему лицо в клочья. Брошенная любовница, задумавшая вернуть своего рыцаря, была жестоко убита тем, кто, пусть и был ей неверен, всегда отличался редкой кротостью.

Скандал, вызванный этими неприятными происшествиями, разгорелся такой, будто случилось нашествие демонов. Поначалу решили, что обезумевшие мужчины и женщины одержимы дьяволом. Когда стало известно, что все они употребляли любовное зелье, вину возложили на Жиля Гренье, которого церковный и светский суды обвинили теперь в колдовстве.

Стражники, что явились в хижину среди старого ивняка, узрели, как колдун что-то шепчет над котлом, где что-то клубилось и булькало, точно бурливый Флегетон. Они застали Жиля врасплох. Он не стал сопротивляться, однако удивился, узнав о печальных последствиях, к которым привело употребление зелья; обвинений в колдовстве колдун не подтвердил и не опроверг.

Уже приготовившись вместе с Жилем Гренье выйти из хижины, стражники услышали тонкий и резкий голосок, доносившийся из угла хижины, где колдун вывешивал на просушку связки сухих трав и прочие магические ингредиенты. Звук исходил от странного полузасушенного корешка, напоминавшего женскую фигурку от груди до пят и наполовину почерневшего от дыма, который валил из котла. Одному из стражников показалось, что он узнал голос Сабины. Стражники клялись, что голос промолвил: «Копайте на лугу, в самой гуще мандрагор».

Стражников до смерти перепугали как жуткий голос, так и сам корешок непристойной формы; все это они сочли происками Сатаны. Кроме того, они сомневались, разумно ли прислушаться к словам дьявольского оракула? Жиль, допрошенный с пристрастием, отказался давать объяснения; впрочем, его смятенный вид в конце концов заставил стражников обследовать лужайку под хижиной, где росли мандрагоры.

Вскопав землю при свете факела, они обнаружили множество заколдованных корешков, а под ними – разлагающийся женский труп, в котором еще можно было опознать Сабину. Провели расследование, и Жиля Гренье обвинили не только в колдовстве, но и в убийстве; его мигом признали виновным в обоих преступлениях, хотя он до последнего клялся, что не замышлял против жены дурного, а вынужден был защищаться от ее свирепой ярости. Жиля Гренье повесили вместе с другими убийцами, а тело сожгли на костре.

Впервые с жителями планеты Млок Лемюэл Саркис повстречался на Спэниш-маунтин, куда он поднялся из парка Доннер, пытаясь скрыться от своих спутников.

Саркис отнюдь не был опытным скалолазом и потому не стал штурмовать зубчатую вершину длинной мрачной гряды, но довольствовался более низким и простым восточным участком. Оттуда открывался вид на озеро Фрог-лейк, неподвижно темневшее у подножия голого склона.

Так и сидел Саркис среди лавовых валунов, надежно укрытый от обдувающего вершину ветра, и хмуро предавался созерцанию; меж тем горные тени, распростершись крылами, неторопливо удлинялись, и пятно бледного света ползло на восток по черным опаловым водам озера. Бескрайнее одиночество и суровое скальное великолепие наконец подействовали умиротворяюще, и пошлые людские неурядицы, от которых он и сбежал, стали, как им и положено, казаться не столь уж значительными на фоне грандиозных видов.

Карабкаясь сюда по склонам, заросшим эриофиллумом, и лесистым ущельям, Саркис не встретил ни единой живой души – даже пастухи и рыбаки ему не попадались. А потому он вздрогнул от удивления и негодования, когда совсем рядом запрыгал и рухнул в пропасть камушек, как будто его на ходу столкнули с тропы. На гору взбирался кто-то еще, и Саркис, ощутив прилив желчной человеконенавистнической горечи, повернулся посмотреть, кто идет.

Однако вместо туриста или альпиниста перед ним предстали два существа, ни в малейшей степени не похожие ни на людей, ни вообще на каких-либо земных созданий. В тот момент, да и во время всего, что последовало, изумленного Саркиса одолевали сомнения: не заснул ли он, не угодил ли во власть сюрреалистичной грезы.

В высоту существа достигали четырех футов, и у них имелось нечто отдаленно похожее на голову и туловище. Сами они были невероятно плоскими, как будто двумерными, и не стояли на месте, а словно висели, колыхаясь в воздухе. Верхняя часть тела, которую по земной привычке Саркис назначил про себя головой, была гораздо больше и круглее нижней и напоминала гладкую рыбу-луну, поросшую бесчисленными то ли усиками, то ли щупальцами, словно сошедшими с цветочного орнамента. Нижняя же часть походила на китайский воздушный змей. На ней угадывались загадочные безобразные черты – возможно, глаза, удивительно вытянутые и скошенные. Заканчивалась она тремя широкими конечностями-лентами, которые расщеплялись на тонкие паутинки-кисточки, и эти кисточки скользили по земле, хотя было совершенно непонятно, как с их помощью можно передвигаться.

Расцветка неизвестных существ ошеломляла. Саркис наблюдал нечто похожее на переливы опалово-черного, неуловимо-серого и кроваво-фиолетового.

Абсолютно нереальные и невероятные, существа висели среди скал, покачиваясь медленно, будто во сне, и скользя по земле бахромчатыми ногами-лентами. Казалось, переплетенные усики-щупальца, беспрестанно дрожа, тянутся к Саркису, а кое-какие из похожих на глаза пятен постепенно светлели, притягивая к себе взгляд подобно мерцающим гипнотическим кристаллам.

Его с новой силой охватило ощущение нереальности происходящего; теперь откуда-то раздавался низкий неумолчный гул, источник которого Саркис не мог определить. Модуляция и темп вроде бы соотносились с медленной вибрацией усиков. Звук доносился отовсюду, окутывал Саркиса и в то же время гудел прямо у него в голове, как будто в мозгу задействовались доселе не используемые клетки, воспринимающие телепатический шепот неведомых человеку миров.

Гудение усилилось, в нем уже явственно угадывались отдельные кластеры, некоторые сочетания повторялись снова и снова, складывались в длинные последовательности. Постепенно они становились все отчетливее и уже походили на замедленные растянутые слова. С изумлением Саркис осознал, что ему как будто медленно говорят по-английски: «Пойдем с нами», – существа изо всех сил пытались своими неземными органами озвучить приглашение неведомо куда.

Словно загипнотизированный, не испытывая ни удивления, ни страха, Саркис отдался нахлынувшим на него впечатлениям. Постепенно на гладких верхних ликах рыбы-луны проступили смутные затейливые линии и пятна, которые становились все ярче, отчетливее и наконец сложились в некую картину.

Саркис не очень понимал, что именно ему показывают, но уловил, что речь идет об огромном расстоянии, о чуждом людям искаженном пейзаже. В ослепительном неземном сиянии, в море насыщенного цвета на непонятном и странно перекошенном фоне с неведомыми пропорциями возвышались прихотливые приспособления и образования – то ли дома, то ли растения. Среди этого чуднóго пейзажа плавали силуэты, чем-то напоминавшие существ, которых он видел перед собой, – так слегка напоминает реальность картина кубиста. Рядом с силуэтами, словно влекомая ими, летела фигурка, так же отдаленно похожая на человека.

Каким-то образом Саркис догадался, что эта фигурка изображает его самого. Пейзаж принадлежал некоему чуждому миру или измерению, и фантастические создания приглашали его туда! Совершенно одинаковая до последней подробности картинка проигрывалась одновременно на обоих ликах-дисках.

Преисполнившись удивительной ясности и спокойствия, Саркис спросил себя, стоит ли принять приглашение. Если он решится, что тогда будет? Разумеется, все это ему снится, а сны – штука хитрая: стоит только хорошенько вглядеться в их неуловимые панорамы, как они тут же развеиваются. Но если… если это не сон? Из какого мира явились загадочные существа и каким образом сумели добраться до Земли? Уж конечно, они не из Солнечной системы, но, судя по странному виду, откуда-то из другой галактики или, как минимум, из системы другой звезды.

Казалось, пришельцы поняли, что Саркис колеблется. Картины на дисках померкли и сменились другими: его как будто уговаривали, завлекали всевозможными пейзажами неземного мира. Возобновилось гудение, и немного погодя в неясном монотонном гуле стали угадываться слова, которые Саркис пока очень плохо понимал. Вроде бы там были жутким образом растянутые «можешь» и «сбежать»; все это походило на стрекот гигантских насекомых.

И вдруг сквозь странный гипнотический звук Саркис расслышал звонкий девичий смех и веселые людские голоса. Кто-то, хотя пока было не видно, кто именно, взобрался на гору и теперь шел прямо к нему по склону.

Очарование грезы было нарушено, и Саркиса внезапно одолел приступ страха, а также глубокого изумления, ведь непостижимые создания все еще висели перед ним. Человеческие голоса, нарушив его уединение, убедили Саркиса, что происходящее не сон. Разум землянина невольно содрогнулся от ужаса перед чудовищным и необъяснимым.

Голоса приближались, и вроде бы Саркис узнал одного или нескольких своих спутников. Диковинное видение по-прежнему маячило у него под носом, но вот над причудливыми силуэтами внезапно вспыхнули медью неведомые металлы, и в воздухе возник необычайный механический мираж. Переплетение косых прутьев и изгибающихся ячеек опустилось прямо на существ. А через мгновение и сами они, и сияющий мираж – все пропало!

Саркис едва заметил, что к нему приближаются девушка и двое мужчин из той самой компании, от которой он не так давно пытался сбежать. Он пребывал в замешательстве, как это обыкновенно случается с резко выдернутым из сна человеком, но также в смутном ужасе, ибо подозревал, что столкнулся со сверхъестественным.

Неделю спустя Саркис вернулся в свою квартиру в Сан-Франциско и возобновил работу над скучными рекламными проспектами, которые служили ему надежным источником дохода. Каждодневная эта повинность безжалостно душила возвышенные устремления художника. Когда-то он хотел творить, мечтал воплощать в ярком цвете фантазии, подобные тем, что прихотливыми черно-белыми линиями выражал Бёрдслей. Но, как выяснилось, такие картины не пользовались большим спросом.

Происшествие возле Фрог-лейк подстегнуло воображение Саркиса, хотя он по-прежнему сомневался, случилось ли оно наяву. Художник думал о нем неустанно и частенько проклинал так не вовремя нагрянувших приятелей, из-за которых исчезли загадочные пришельцы.

Казалось, эти существа, если то была не галлюцинация, явились, уловив его невнятную и неопределенную тоску по внеземному. Будто посланцы неведомой вселенной, они разыскали его и почтили своим приглашением. Судя по их попыткам объясниться, земные языки были им знакомы; и, совершенно очевидно, существа могли появляться и исчезать, когда им вздумается, прибегая к помощи неких загадочных механизмов.

«Чего же они от меня хотели?» – спрашивал себя Саркис. Навстречу какой судьбе он отправился бы, если бы согласился на их предложение?

Встреча на Спэниш-маунтин распалила тягу живописца к фантастическому, и не раз он пытался, расправившись с ежедневной рутиной, по памяти изобразить пришельцев. Это, впрочем, оказалось на удивление сложной задачей: Саркис силился воплотить на холсте образы, не похожие решительно ни на что, и даже сами цвета и пропорции смущали его. Как будто на горе он наблюдал неземную палитру, черты, бросающие вызов евклидовой геометрии.

И вот однажды вечером Саркис стоял в мастерской, сердито и разочарованно уставившись на мольберт. Собственная картина казалась ему скоплением нелепых клякс, смешением цветов, которые никоим образом не передавали истинную суть инопланетных моделей.

Он не услышал никакого звука, не ощутил сигнала – ничего, что привлекло бы его внимание. Но вдруг, обернувшись, обнаружил позади себя существ, которых повстречал на Спэниш-маунтин. Медленно колыхались они в свете лампы между захламленным столиком и несколько обшарпанным диваном, и конечности-ленты скользили по старому цветастому ковру, выцветшему и заляпанному свежей краской.

Саркис так и застыл с кистью в руке, таращась на гостей; как и тогда, в горах, его охватил гипнотический, выходящий за пределы страха или удивления транс. Вновь медленно, навевая дрему, трепетали перед ним хитро закрученные усики; вновь раздавалось убаюкивающее монотонное гудение, которое обратилось растянутыми словами – существа опять звали его с собой. Вновь на гладких дисках отобразились сцены, от которых футуристы кусали бы себе локти.

Не испытывая почти никаких эмоций, ни о чем толком не думая, Саркис выразил согласие, едва осознавая, что сказал это вслух.

Так же медленно ленты-щупальца прекратили колыхаться. Стихло слитное гудение, померкли волшебные картины. А потом, точно как тогда, на горе, в воздухе замерцали медью загадочные механизмы. Между полом и потолком протянулись косые прутья, повисли вогнутые ячейки – они опустились на пришельцев и на самого Саркиса. Сквозь сияющие линии кое-как угадывался знакомый интерьер мастерской.

А через мгновение все исчезло, комната растаяла, словно пелена тени под лучами солнца. Саркис не чувствовал, что куда-то перемещается или двигается, но внезапно над головой разверзлось чуждое небо, изливающее вниз потоки багряного света. Багрянец затопил его, залил глаза яростно кипящей кровью, омыл тлеющим потоком.

Постепенно Саркис стал различать очертания. Вокруг по-прежнему светились прутья и ячейки, рядом по-прежнему парили странные спутники. Но они как-то непостижимо изменились и плавали теперь в кармазинном воздухе, словно чудовищные рыбы в дьявольском море. Инстинктивно Саркис отпрянул: эти ужасающие образины пугали его.

Он понял, что стоит на прихотливо изукрашенном мозаичном полу, который по кругу загибается вверх, как гигантское блюдце, и переходит в плавно изогнутые стены, лишенные окон и крыши. У загадочного механизма крыши тоже не было, и с ним что-то происходило. Очень медленно, подобно затухающим огненным языкам, прутья и ячейки погрузились в маленькие круговые отверстия в полу.

Башню венчали багряные небеса, через круглую дыру вверху изливавшие густой тяжелый свет. Материал стен – то ли камень, то ли металл, то ли вообще неизвестное на Земле вещество – блистал жидким рубином и текучей киноварью.

Саркис осознал, что воздух, которым он дышит, хоть и содержит достаточно кислорода, но до неприятности насыщен и как будто забивает легкие. А попытавшись шевельнуться, землянин почувствовал неимоверную тяжесть, словно оказался на гигантской планете с совершенно другой силой притяжения.

Саркис не имел ни малейшего представления, куда он угодил и как сюда попал. Как художник, он лелеял свою тягу к сверхъестественному, неземному, но подобная болезненная и всецелая отчужденность от всего знакомого ему и не снилась. Более того, он не предвидел, каким потрясением окажется для человеческой нервной системы путешествие в иные миры. Вскоре к физическому дискомфорту добавились визуальные мучения: страшный свет тревожил, жестоко растравлял чувства и в то же время давил, душил.

В башню без крыши начали прибывать многочисленные существа, похожие на его спутников: они неторопливо спускались прямо сверху или вплывали в низенькие дверцы. Вокруг собралась целая толпа, и вот уже Саркиса повлекли к выходу, осторожно дергая за руки и за ноги усиками и конечностями-лентами. От этих прикосновений в нем пробудился необъяснимый ужас, он ощутил себя насмерть перепуганным ребенком, что страшится ночных теней. Беспрестанное гудение наводило на мысль о рое гнусных вредоносных насекомых.

Снаружи Саркис погрузился в море света, в котором трудно было различить окружающий пейзаж. Почти прямо над головой ослепительно сияла клякса огромного солнца. Сонм уродливых созданий, которых вмиг стало гораздо больше, увлек его вниз по голому, без единой травинки, склону, чье подножие терялось в багряном потоке.

С каждым мгновением Саркиса все больше терзал невыразимый недуг, страшная смесь смятения, раздражения и депрессии, усиливаемая всеми органами чувств. Он пытался вспомнить, как именно переместился с Земли, уверял себя, что всему происходящему есть какое-то естественное объяснение. Напоминал себе, что существа, чье приглашение он принял, дружелюбны и не желают ему зла. Но все эти мысли не в силах были успокоить взбудораженные нервы, остро реагирующие на загадочные вибрации, к которым совершенно не был приспособлен человеческий организм.

Мучения обострялись. Давила повышенная сила тяжести; фантастические спутники летели рядом так неторопливо, будто время для них текло совершенно иначе, нежели для людей, и путешествие к подножию холма показалось Саркису чудовищно медленным нисхождением в ад. Решительно все вокруг служило источником ужаса и боли и словно бы исподволь источало коварную злобу.

Внизу в полумраке возвышалась на берегу неподвижного моря вторая круглая башня без крыши. Саркису она показалась капищем неземных демонов, мерзостным и жутким, и, когда уродливые существа подтащили его к башне и втолкнули в одну из дверей, он чуть не взвыл от неизъяснимого ужаса.

Внутри стены, разверзавшиеся прямо в багряные небеса, были целиком покрыты бесчисленными диковинными резными барельефами. В центре стояло необычайного вида ложе, представлявшее собой сваленные кучей полотнища в руку толщиной.

Обуреваемый тревогой и сомнениями, Саркис посмотрел на ложе и вдруг понял, что толпы вокруг больше нет – существа разлетелись, будто удовлетворив свое любопытство. В башне осталось едва ли с полдюжины созданий, и все они были равно чудовищны, так что он не мог сказать наверняка, есть ли среди них те, что доставили его с Земли.

Страшилища сгрудились вокруг и принялись омерзительным образом гудеть, подталкивая его к ложу. Саркис сопротивлялся, но бахромчатые конечности-ленты оказались невероятно сильными; они смыкались вокруг него, влажные, холодные и скользкие, словно щупальца осьминогов. Ложе не выглядело таким уж опасным, да и существа, несомненно, всего лишь хотели на свой лад оказать человеку гостеприимство. Но Саркиса терзал ужас, – так больной в горячке принимает своих докторов и сиделок за безжалостных палачей.

Последние крохи самообладания покинули его, и художник завизжал и принялся в ужасе отбиваться. В густом насыщенном воздухе собственный голос звучал до странности громко, оглушал его самого, превращался в какое-то непотребное чревовещание, и барахтающемуся Саркису казалось, что все его усилия – напрасный сизифов труд.

Очень аккуратно, но решительно существа опустили его на ложе. В ужасе ожидая непонятно чего, Саркис не оставлял попыток вырваться. Двое созданий переплели бахромчатые концы своих ленточных конечностей, словно пальцы, прижимая его торс к ложу, а двое других точно так же обездвижили его ноги. Плавая в воздухе над самым полом, они надежно удерживали художника, словно доктора, привязавшие к койке буйного пациента.

На глазах у совершенно беспомощного Саркиса еще двое существ поднялись к красному небу и исчезли за стенами башни. Немного погодя он оставил тщетные попытки вырваться, но плоских холодных щупалец мучители не убирали.

Жуткую пытку невозможно было измерить земным временем. Багряные небеса давили, опускались прямо на Саркиса – все ниже, все тяжелее; загадочные барельефы на стенах тревожили, в них чувствовались хитроумные, неземные скверна и страх. Казалось, там злобно щерятся и глумливо ухмыляются демонические рожи, мерзостной жизнью трепещут в потоках красного света безликие горгульи.

Небеса зловеще запылали. Невыносимо медленно гигантское солнце вскарабкалось в зенит и целиком заполнило собой круглую дыру наверху чаши-башни. Чудные барельефы вспыхнули в два раза ярче; инопланетные чудовища и горгульи, истекающие ядовитым рубиновым светом, сводили с ума лежавшего с открытыми глазами Саркиса, и он опустил веки, чтобы не видеть всего этого, но выжженный мозг все равно разъедала безжалостная, растравляющая краснота. Наконец его окутала глубокая тьма, он словно погрузился в медленные свинцовые воды Леты, тонул, тонул в них, а за ним по-прежнему гнались горящие багряные кляксы; потом сознание окончательно покинуло его.

Очнулся Саркис в каком-то странном оцепенении, опустошенный и одурманенный, как будто его нервную систему начисто выжгло жестокое буйство красноты. С трудом, точно в кошмаре, он разомкнул веки и увидел похоронно-фиолетовое небо. Вместо багряного солнца там зависла такая же яркая лиловая звезда-близнец, и в круглой дыре виднелся отрезанный от нее стеной башни скорбный ломоть.

Саркис никак не мог собраться с мыслями, они разбегались в разные стороны, но в нем креп бесформенный страх перед чем-то непоправимо неправильным и зловещим. Четверо существ по-прежнему удерживали его своими конечностями-лентами, и, повернув голову, он заметил еще нескольких, паривших возле ложа. В их ловких щупальцах, гораздо более гибких и умелых, чем людские руки, были зажаты разнообразные странные предметы.

Заметив, что Саркис очнулся, существа подплыли ближе и протянули ему гладкие и продолговатые штуки, похожие на плоды. Один поднес к его губам мисочку с вязкой жидкостью, которую, по всей видимости, следовало выпить.

Увидев этих жутких существ, вконец остервенелый и ошалевший Саркис вновь скорчился от ужаса. В траурном фиолетовом свете они казались мертвенно-бледными кадаврами из иной вселенной. Лиловое солнце истекало неизбывной меланхолией, безотрадный свет заливал изогнутые стены, омывал чудовищные барельефы. Гудение существ, которые, несомненно, пытались хоть как-то утешить и обнадежить Саркиса, казалось ему преисполненным тяжкого ужаса погребальным плачем. Он отверг предложенные напитки и пищу, закрыл глаза и замер под бременем обрушившегося на него беспросветного безумия.

Последовавшее вполне укладывалось в картину этого кишевшего призраками умопомрачения. Существа переплели свои ленты, подхватили Саркиса, вынесли из башни, точно в гамаке, и потащили куда-то по бесконечно длинной дороге. Время от времени он открывал глаза и видел безобразные растения, что покачивались в фиолетовом мареве, будто водоросли в океанских течениях.

Наконец существа спустились по крутому склону, словно еще глубже нисходя в беспросветную преисподнюю, и очутились в каких-то катакомбах. Вокруг сомкнулись ловушкой наклонные, мертвенно-голубоватые, мерцающие стены.

Саркиса притащили в огромный зал, где стояли разнообразные приспособления, показавшиеся его смятенному разуму пыточными инструментами. Еще больше он разволновался, когда плоские пленители растянули его на светлой плите из некоего минерала с небольшим углублением в центре; сбоку и спереди к плите примыкали странные устройства, и все это напоминало дыбу средневекового палача.

Тело Саркиса сковал твердокаменный страх; задохнувшись от ужаса, он даже не сопротивлялся. В дьявольском голубом свете прямо над ним парил один из мучителей, другие выстроились вокруг каменной плиты в кольцо. Парящее существо положило свою среднюю бахромчатую конечность прямо на рот и нос Саркиса, и от этого прикосновения художника словно прошил электрический разряд. Лицо постепенно заледенело: сначала лоб, потом и вся голова, шея, руки, тело. На него как будто воздействовали странной, притупляющей все чувства силой, холод сменился онемением, он уже не ощущал ничего и совершенно отстранился от ужаса и омерзения, причинявших ему столько мучений. И вот уже, не тревожась и не думая ни о чем, Саркис наблюдал, как существа снимают с него одежду и прикладывают к его телу зловещего вида диски и утыканные иглами пластинки, соединенные с каменной плитой.

Для него это все не имело ни малейшего смысла, и каким-то чудом, а каким – он и не пытался понять, происходящее еще больше отдалилось, померкло, будто Саркис уплывал куда-то прочь отсюда (и от себя самого) в другое измерение.

Он очнулся – как будто родился заново. В обстановке чувствовалась некая странность – так странен мир для новорожденного младенца, – но боль и страх совершенно прошли. Вокруг во вновь открывшемся пространстве не наблюдалось и не слышалось ничего противоестественного или угрожающего.

Впоследствии, когда Саркис научился свободно общаться с жителями Млока, те объяснили ему, что сочли необходимым подвергнуть его уникальной и весьма серьезной операции: она затронула нервную систему и органы чувств, изменила восприятие и даже некоторые подсознательные функции, облегчив таким образом мучения, испытываемые им из-за визуальных картин и вибраций планеты, к которым был совершенно не приспособлен человеческий организм. Вначале жители Млока не поняли, как он страдает, поскольку сами во время своих путешествий адаптировались к новым мирам без труда. Но, едва осознав, чтó с ним происходит, они тут же поспешили смягчить боль с помощью достижений сверхчеловеческой науки.

Саркис так никогда и не понял до конца, что именно с ним сотворили, но в результате ему неким невыразимым манером открылся абсолютно неведомый доселе спектр чувств. Хозяева этого мира пожелали сделать так, чтобы он слышал, видел и воспринимал почти то же, что и они сами.

Пожалуй, самая серьезная метаморфоза произошла со зрением. Саркис различал теперь новые, сверхъестественно нежные и прекрасные цвета. Багряный дневной свет, который поначалу едва не свел его с ума, теперь воспринимался как чистый оттенок, для которого у него не нашлось названия, – Саркис ассоциировал этот цвет с изумрудно-зеленым. Свет фиолетовой звезды-близнеца больше не вгонял в тоску и чем-то отдаленно напоминал бледно-янтарный.

Он стал иначе воспринимать форму и объем. Тела и конечности существ, которые раньше казались ему почти двумерными и пугали своим чудовищным уродством, теперь поражали множеством изящных граней и изгибов и как будто открылись ему в еще одном, совершенно новом измерении. Смотреть на них было приятно, как бывает приятно смотреть на хорошо сложенного человека. Растения, здания и пейзажи больше не казались жуткими и противоестественными.

Чувство времени Саркиса теперь настроилось на медленный ритм массивного Млока, а движения и речь местных обитателей не воспринимались как заторможенные. Не доставляли больше мучений густой насыщенный воздух и увеличенная сила тяжести.

К тому же Саркис обрел новые чувства. Одно из них больше всего напоминало некую комбинацию слуха и осязания: многие звуки, особенно высокие, воспринимались тактильно. Как будто кто-то легонько похлопывал его с разной степенью интенсивности. Еще Саркис теперь слышал цвета: некоторые оттенки сопровождались призвуком, часто довольно музыкальным.

С жителями Млока он общался разнообразно. После операции они смогли телепатически проецировать слова и образы прямо в его разум. Гораздо больше времени ушло на то, чтобы освоить другие способы общения, на которые расходовалось меньше энергии, чем на обычную телепатию. Он научился распознавать на их телах мысли-проекции и понимать звуковые вибрации, издаваемые причудливыми усиками, которые служили им подобием голосовых связок, причем высокие ноты вызывали разного рода тактильные ощущения.

Саркис узнал, что эти существа называют себя млоками, по названию собственной планеты, и принадлежат к древней высокоразвитой расе, для которой чудеса научного познания мира отошли на второй план, вытесненные радостями чистой рефлексии и восприятия. Млок был третьей планетой, обращающейся вокруг двойной звезды в галактике столь отдаленной с астрономической точки зрения, что свет ее никогда не достигал Земли.

Путешествие в родной мир Саркиса и обратно происходило поистине странным образом и совершалось при помощи некой таинственной силы: млоки проецировали себя через пятое измерение и могли одновременно существовать в разных концах вселенной. Именно из этой силы вылеплялось приспособление с медными прутьями и ячейками, которое опустилось тогда в мастерской на Саркиса и его спутников. Он так до конца и не разобрался, как этой силой управлять, – знал только, что она подчиняется определенному воздействию нервной системы млоков.

Движимые любопытством, жители Млока часто путешествовали на Землю и в другие миры. Несмотря на столь отличные органы чувств, они на удивление многое знали о земной жизни. Двое из них, по имени Нлаа и Нлуу, наткнулись на Саркиса на Спэниш-маунтин и телепатически ощутили, до чего неудовлетворен он привычной обыденностью. Поддавшись своеобразному сочувствию, а также любопытству, которое вызывал потенциальный эксперимент, они и пригласили его с собой на родную планету.

Самыми важными событиями в жизни Саркиса среди млоков были новые изумительные ощущения. Никаких особенных происшествий на Млоке не случалось, ибо местные жители в основном предавались созерцанию, лишь иногда устраивая вылазки в отдаленные миры.

Саркиса они снабжали разнообразными плодами и соками, но сами получали питание прямо из воздуха и света: их башни без крыш специально строились так, чтобы улавливать и фокусировать солнечные лучи, поглощая которые млоки испытывали изысканнейшее эпикурейское наслаждение. После операции Саркис до некоторой степени тоже мог питаться так, но все же грубая пища ему по-прежнему требовалась.

К наипоразительнейшим переменам, которые с ним произошли, добавилась и еще одна: он очень смутно воспринимал собственное тело. Будто оно сделалось нематериальным, как во сне, и Саркис теперь не ходил, но скорее переплывал с места на место.

Почти все время Саркис проводил в беседах с млоками, особенно с Нлаа и Нлуу, которые опекали своего протеже и готовы были без устали делиться с ним непостижимой мудростью и разнообразнейшими знаниями. Они открыли ему неизъяснимые концепции времени, пространства, жизни, материи и энергии, обучили совершенно новой эстетике и весьма хитроумным искусствам, рядом с которыми живопись казалась глупым и варварским занятием.

До неких весьма прискорбных и скандальных происшествий, случившихся в 1550 году, огород в Перигоне располагался на юго-восточной стороне аббатства. После упомянутых событий его перенесли на северо-западную сторону, где он с тех самых пор и находился, а прежнее место заросло бурьяном и шиповником, которые, в соответствии со строгим приказом сменявших один другого аббатов, никто и никогда не пытался выполоть или укротить.

Происшествия, послужившие причиной переезда засеянных репой и морковью грядок бенедиктинцев, стали в Аверуани, к стыду добрых братьев, народным преданием. Сложно сказать, как много или, наоборот, как мало вымысла в этой легенде.

Однажды апрельским утром три монаха усердно вскапывали огород. Звали их Поль, Пьер и Юг. Первый был мужчиной зрелого возраста, крепким и сильным; второй лишь входил в пору своего расцвета; третий же был почти мальчиком и монашеские обеты принял совсем недавно.

С особенным рвением, в котором, возможно, не последнюю роль играло весеннее бурление юной крови, Юг перекапывал глинистую почву без устали и даже прилежнее, чем его товарищи. Благодаря неустанным заботам многих поколений монахов в земле практически не было камней, однако вскоре лопата Юга, когда он в очередной раз энергично вогнал ее в землю, наткнулась на какой-то весьма твердый предмет неопределенного размера.

Юг решил, что препятствие это – по всей видимости, не что иное, как небольшой валун, – необходимо, к чести монастыря и вящей славе Господней, убрать прочь. И, с воодушевлением взявшись за дело, он принялся отбрасывать влажную черноватую землю.

Задача, однако, оказалась несколько более трудоемкой, чем он рассчитывал, и предполагаемый валун, постепенно обнажаясь, начал обнаруживать ошеломляющую длину и довольно странные очертания. Забыв про свои труды, Пьер и Поль поспешили на помощь. Благодаря общим напряженным усилиям вскоре стало совершенно ясно, что представляет собой этот предмет.

В огромной яме, которую они вырыли, глазам монахов предстали перепачканные землей голова и туловище, очевидно, мраморной женщины или одной из богинь античной эпохи. Бледный камень плеч и рук слегка отсвечивал живым розовым цветом, очищенный от грязи там, где его задели лопаты, но лицо и грудь были облеплены затвердевшей черной землей.

Фигура стояла прямо, словно покоилась на каком-то невидимом пьедестале или алтаре. Одна прелестная ладонь как будто ласкала очертания совершенной груди, а вторая, свободно свисая, все еще оставалась погружена в землю. Монахи стали копать дальше, вскоре освободили пышные бедра и округлые ягодицы и наконец, по очереди сменяя друг друга в яме, край которой теперь был выше их голов, дошли до вкопанного в землю пьедестала, стоявшего на гранитной плите.

Во время этих раскопок, когда в характере находки не оставалось уже никаких сомнений, святых братьев вдруг охватило странное неодолимое возбуждение – причину его они едва ли могли бы объяснить, но оно, точно какая-то зловещая зараза, исходило, по-видимому, от рук и груди давным-давно захороненного изваяния. Неизъяснимое наслаждение перемешивалось в их душах с благочестивым ужасом перед постыдной наготой и языческим происхождением статуи – наслаждение, каковое монахи могли бы счесть низким и порочным, если бы знали, что оно такое.

Опасаясь расколоть или поцарапать мрамор, святые братья орудовали лопатами с большой осторожностью, и, когда наконец раскопки были закончены и глазам их предстали прелестные ступни, Поль, самый старший, стоявший рядом с изваянием в яме, принялся пучками бурьяна и мягкой травы стирать пятна земли, все еще маравшие прекрасное мраморное тело. Задача эта была им выполнена с большим тщанием, и завершил он свою работу, отполировав мрамор подолом и рукавами своей черной рясы.

Прикосновение к гладкому мрамору отозвалось в нем непривычным, но восхитительным трепетом, и он предавался своему занятию так долго и так усердно, а движения его заскорузлых рук были столь нежными и любовными, что он навлек на себя молчаливое неодобрение Пьера и Юга, которых тем не менее охватило смутное потаенное желание последовать его примеру.

Наконец Поль с неохотой выбрался из ямы. Он и его товарищи, кое-что смыслившие в античной культуре, поняли, что фигура, по всей видимости, была статуей Венеры, восходившей, несомненно, к эпохе завоевания Аверуани римлянами, которые воздвигли на захваченной земле несколько алтарей в честь этой богини.

Все превратности того полулегендарного времени и долгие годы погребения совершенно не повредили чудесный мрамор. Слегка надколотая мочка уха, наполовину прикрытая завитками кудрей, и частично отломленный прелестный средний палец на ноге лишь прибавляли соблазнительности ее и без того донельзя соблазнительной томной красоте.

Она была безупречна, точно суккубы из юношеских грез, но совершенство ее несло на себе безошибочно узнаваемую печать зла. Формы ее зрелой фигуры были исполнены невыносимого сладострастия; веки полуопущены в притворной скромности напускной добродетели, на полном лице Цирцеи играла двусмысленная манящая улыбка, однако при этом пухлые губы каким-то образом складывались в капризную гримаску. Это был шедевр неизвестного скульптора-декадента, не известная всем Венера-мать героических лет, но коварная и безжалостно соблазнительная Котис, Киферея темных оргий.

Глядя на извлеченное из земли изваяние, добрые монахи ощутили, как в них властно всколыхнулись определенного рода чувства, признаться в которых ни один был не готов даже под угрозой смертной казни. Сладострастное очарование и греховное притяжение исходили от бледного мрамора и незримым щупальцем обвивались вокруг сердец святых братьев, пробуждая запретные мысли и фантазии, дерзкие желания, от которых все трое, как они думали, отреклись, принимая постриг.

Внезапно устыдившись, святые братья одновременно вспомнили о своих обетах и, избегая смотреть друг на друга, заспорили, что делать с Венерой, которая на монастырском огороде выглядела несколько неуместно и неминуемо стала бы источником всеобщего смущения. Поскольку сил вытащить тяжелую статую из ямы у них едва ли хватило бы, Юга как самого младшего отправили доложить о находке настоятелю, чтобы этот последний распорядился относительно того, где она будет стоять. Поль и Пьер между тем отошли и возобновили прерванные труды, время от времени украдкой бросая взгляды на прелестную макушку языческой богини – теперь им больше ничего в яме видно не было.

В тихом Перигонском братстве находка предсказуемо стала источником всеобщего возбуждения, смятения и даже раздора. Августин, настоятель, лично явился в огород, сопровождаемый монахами, которые в тот час не имели особенных дел.

Даже праведный Августин, однако, несмотря на свой почтенный возраст и строгий нрав, был несколько смущен странными чарами, что исходили от мраморного изваяния. Он ничем не выдал своего волнения, лишь и без того суровый вид его стал еще суровей. Он отрывисто приказал принести веревки и, подняв с их помощью Венеру с глинистого дна, поставить ее на траву рядом с ямой. Чтобы справиться с этой задачей, Полю, Пьеру и Югу потребовалась помощь еще двоих.

После того как прекрасную находку извлекли из ямы и надежно установили на земле, пятеро братьев проявили странное нежелание отходить от богини. Многие монахи приближались, чтобы получше разглядеть статую, а некоторые порывались даже дотронуться до нее, пока настоятель не выговорил им за столь неподобающее поведение. Сам он, если и испытывал подобное искушение, ни в коем случае не стал бы ронять свое достоинство священнослужителя, поддавшись порыву.

Несколько самых старых и непреклонных бенедиктинцев настаивали на том, что находку следует без промедления уничтожить, – они называли статую языческой гадостью, осквернявшей монастырский огород самым своим присутствием, и заявляли, что оставлять ее в целости ни в коем случае нельзя. Другие, тронутые ее порочной красотой и не желавшие признаваться в этом даже себе, под шумок стыдливо умоляли настоятеля сохранить статую. Третьи, самые прагматичные, замечали, что Венера, будучи прекрасным редким образцом римской скульптуры, вполне может быть продана за кругленькую сумму какому-нибудь богатому и нечестивому ценителю искусства.

Августин, хотя и полагал, что статую нужно разрушить как гнусный языческий идол, все же испытывал несвойственную ему странную нерешительность, заставлявшую его медлить с приказом. Словно неуловимо распутная красота мраморного изваяния молила его о пощаде, как живое существо, голосом наполовину человеческим, наполовину божественным. Старательно отводя глаза от белоснежной груди, он решительным тоном приказал братьям возвращаться к трудам и молитвам, упомянув, что Венера останется стоять в огороде до тех пор, пока не будут сделаны приготовления к ее окончательному уничтожению. Затем он велел одному из братьев принести рогожу и прикрыть неподобающую наготу богини.

Уже тогда некоторые деканы критиковали Августина за это странное промедление и попустительство. Все немногие оставшиеся ему годы старик горько сожалел о приступе греховной слабости, которая помешала ему вовремя уничтожить изваяние.

Ограничившись покамест строгим распоряжением, чтобы к Венере не подходил никто, кроме тех, чьи обязанности в огороде вынуждали их волей-неволей находиться поблизости, Августин удалился в сопровождении святых братьев, каковые на ходу то и дело оглядывались на прелести обнаженной богини, смотревшейся ну совершенно как живая. Потом, разойдясь по кельям, монахи так и норовили приникнуть к окнам, откуда открывался вид на огород; не один и не двое святых братьев, пойманных с поличным за этим предосудительным занятием, удостоились строгого выговора от деканов.

Однако все эти мелкие вольности не шли ни в какое сравнение с разразившимся вскоре скандалом, в который оказались вовлечены несколько монахов. В их число входили Поль, Пьер и Юг вместе с теми двоими, которые помогали им вытаскивать Венеру из ямы, а также еще трое, кто трогал руками тело или члены статуи.

Эти восьмеро, как оказалось, в первую же ночь после обнаружения Венеры без дозволения настоятеля покинули монастырь. Часть из них тайком стыдливо вернулась на следующее утро, оставшиеся же гуляки подтянулись в течение дня или были задержаны позднее на основании слухов и обвинений, которые были выдвинуты против них.

Все восьмеро, как выяснилось, были виновны кто в явном, кто в тайном распутстве. Некоторые подкатывали к местным крестьянкам с непристойными предложениями, другие играли в инкубов с хорошенькими прихожанками церкви Святой Зиновии или были замечены в пользующихся дурной славой домах в расположенном за много миль от монастыря Ксиме.

Вызванные пред очи негодующего аббата, эти злодеи не смогли сказать в свое оправдание ничего, кроме того, что ими двигали необоримые искушения плоти. Свое грехопадение они приписывали злокозненной Венере, утверждая, что сладострастные мысли и греховные желания, подобные коим мучили святого Антония, когда тот удалился в пустыню, начали одолевать их с того часа, когда они прикоснулись к молочно-белому мрамору античного изваяния.

Многие из тех, кто смотрел на статую, но не трогал ее, теперь признавались, что тоже виновны в подобных мыслях и устремлениях, и все как один сходились в убеждении, что виной всему злые чары Венеры. Поскольку границы приличий и благопристойности преступили только те, кто прикасался к мрамору, совершенно очевидно было, что подобного рода контакт приводит в действие дьявольское языческое колдовство и что любой, кто осмелится притронуться к Венере, тем самым неминуемо навлечет на себя смертельную опасность погубить свою душу.

Вся эта история, хотя и чудовищно скандальная, была настолько из ряда вон выходящей, что разрешить ее обычными методами было невозможно. Ввиду колдовского искушения и демонического принуждения, жертвами коих стали восьмеро провинившихся монахов, ни одного из них не изгнали из ордена, чего они вполне заслуживали за свои недостойные похождения, а просто наложили на них суровую епитимью.

Венера тем временем по-прежнему продолжала преспокойно стоять в монастырском огороде, ибо совершенно очевидно было, что любой, кто осмелится прикоснуться к ней – даже, наверное, с целью уничтожить, – станет жертвой пагубного колдовства, которое уже нанесло Перигону значительный и далеко идущий урон. В конце концов было решено нанять какого-нибудь мирянина (для кого языческое помешательство было прегрешением куда менее серьезным, чем для тех, кто принял обет целомудрия), дабы тот разбил идол и закопал осколки где-нибудь подальше от монастыря. И несомненно, задача эта рано или поздно была бы выполнена, если бы не фанатическое рвение опрометчивого брата Луи.

Этот святой брат, юноша из хорошей семьи, выделялся среди всех бенедиктинцев ангельски красивым лицом и бескомпромиссным благочестием. Прекрасный, как Адонис, он проводил свои дни в бесконечных молитвах и строго постился, превосходя в этом отношении даже самого настоятеля и деканов.

В час, когда выкопали статую, он трудился в поте лица, переписывая Евангелие на латыни, и ни тогда, ни впоследствии не удостоил ни единым взглядом находку, которую считал более чем подозрительной. Выслушав от товарищей подробный рассказ о том, как она была обнаружена, он выразил им свое неодобрение и, полагая, что непристойная статуя своим присутствием оскверняет монастырский сад, сознательно избегал приближаться ко всем окнам, сквозь которые его непорочным глазам могли оказаться видны непристойные прелести мраморной распутницы.

Поэтому, узнав о грехопадении своих восьмерых товарищей, которые имели несчастье прикоснуться к изваянию, он ужаснулся и вознегодовал. Ему казалось совершенно недопустимым, что целомудренные богобоязненные монахи покрывают себя позором под воздействием каких-то дьявольских языческих чар. Он открыто осуждал нерешительность Августина, тянувшего с уничтожением злокозненного идола, и предрекал новые несчастья, если статуя останется цела и продолжит вводить зрителей в искус своей греховной наготой. Разрушить изваяние следовало незамедлительно.

Уверенный в крепости собственного духа и неколебимой приверженности добродетели, не страшась поддаться ни искушению, ни пагубным чарам Венеры, брат Луи после долгих и мучительных размышлений решил взять дело в свои руки. Хотя с формальной точки зрения это было неподчинением приказу настоятеля, он намеревался той же ночью пойти и, вооружившись тяжелым молотом, разбить гнусного идола на множество кусочков. Тогда честь Перигона будет восстановлена, а нарушение дисциплины с его стороны оправданно.

В своих намерениях Луи никому не признался и весь день, по обыкновению, провел в трудах и молитве, хотя и пребывал в глубокой задумчивости. Взбудораженные монахи между тем перешептывались о том, что еще несколько братьев, поддавшись соблазну, тайком прикоснулись к колдовскому мрамору и, следовательно, в скором времени тоже неминуемо падут жертвой неодолимого наваждения, каковое тем самым на себя навлекли. Поговаривали, что изваяние уже не было куском мертвого камня, а пыталось обольстительными улыбками и непристойными жестами завлечь тех, кому поручили работать в огороде вместо Поля, Пьера и Юга. Все эти разговоры лишь укрепили брата Луи в его решимости.

Наведавшись в сумерках под каким-то благовидным предлогом в монастырскую мастерскую, он спрятал под рясой чугунный молот и унес его к себе в келью. Там он, все сильнее одолеваемый праведным гневом и целомудренным пылом, кропотливо трудился над латинским манускриптом при свете свечи в ожидании, пока остальные братья не удалятся в дормиторий.

Когда Луи крадучись выбрался в сад через боковую дверь, уже понемногу убывающая розоватая луна стояла высоко над соседним лесом. Черноватые комья свежевскопанной земли были облиты ее зловещим серебром, и не успел Луи пройти даже нескольких шагов, как взгляду его предстала Венера, чьи обнаженные члены и грудь взволновали его так, будто принадлежали живой женщине.

И впрямь, даже подойдя ближе, он не смог убедить себя в том, что это всего лишь статуя. Соблазнительные бледные груди словно трепетали в лунном свете в такт дыханию, полуопущенные веки кокетливо приподнялись, смутная улыбка приобрела более соблазнительный изгиб, а изящные пальцы еле заметно шевельнулись, точно маня его. Однако Луи, отдавая себе отчет в том, что эта иллюзия вполне может быть частью тех пагубных чар, источник каковых он явился сюда разрушить, приказал себе не поддаваться коварным впечатлениям, что тревожили его все больше и больше.

С каждым шагом увязая в мягкой, замечательно разрыхленной земле, он отважно двинулся вперед, пока не очутился лицом к лицу с Венерой на краю темной зияющей ямы, из которой ее подняли. Чувствуя настоятельную необходимость как можно скорее покончить со своей задачей, он попытался вскинуть массивный молот, но рука его, хотя и движимая праведным гневом и благочестивым негодованием, попросту отказалась ему повиноваться.

Он не понял ни как эта перемена произошла с ним, ни каким образом он пал жертвой колдовских чар; он лишь погрузился в оцепенение спящего, беспомощного пленника в некоем странном сне. Чувства его точно опутала какая-то незримая прочная сеть. Устремив безумный взгляд, полный ужаса и в то же самое время вызывающий, на искусительницу незапамятных времен, которая словно предлагала ему свою божественную красоту, он вдруг позабыл и свой гнев, и свою решимость, и свой страх – а вместе с ними и свои монашеские обеты.

Бесполезный молот выскользнул из его пальцев. Омытая зыбким призрачным светом и окутанная манящими таинственными тенями, Венера, казалось монаху, живет и дышит – призывно протягивает к нему прелестные руки – распахивает ему навстречу глаза и сладострастно приоткрывает соблазнительные губы, жаждущие его любви.

Внезапное хмельное безумие, неодолимое и всепоглощающее, вырвавшись из-под спуда, накрыло его ликующей волной, бешено забурлило в крови. Переступив через позабытый молот, Луи заключил Венеру в объятия… Руки и грудь ее поразили его горячечное сознание прохладой мрамора и одновременно упругой мягкостью живой плоти…

Отсутствие брата Луи вкупе еще с тремя братьями было с ужасом и тревогой замечено монахами на рассвете. Все сокрушенно пришли к выводу, что эти четверо, должно быть, тоже пали жертвой мерзостных чар статуи и рано или поздно попадутся на гнусных деяниях, как и их предшественники. Позднее двое беглецов вернулись по собственной воле, а третьего поймали с женой углежога, которую монах обольстил и склонил к побегу от мужа. На исповеди все как один сознались, что, работая накануне в огороде, поддались пагубному любопытству и потрогали запретное изваяние, в результате чего всех троих охватило языческое умопомешательство.

А вот брат Луи так и не объявился, и на протяжении нескольких часов его судьба оставалась загадкой. Потом один из старших монахов по какой-то надобности отправился в огород и, боязливо покосившись в сторону Венеры, с изумлением увидел, что она исчезла.

Сочтя, что в пропаже статуи виноваты колдовские козни либо дьявольские происки, он с опаской приблизился к тому месту, где прежде стояла статуя. И там ему открылась ужасающая разгадка исчезновения брата Луи.

Каким-то образом Венера перевернулась и опрокинулась обратно в глубокую яму. Под ее мраморной грудью лежало раздавленное тело брата Луи с расколотым черепом и губами, превратившимися в кровавое месиво. Руки его обвились вокруг нее в отчаянном объятии любви, которое смерть сделала еще крепче. Позднее, когда пораженных ужасом братьев созвали для того, чтобы поразмыслить над этой проблемой, признано было нецелесообразным пытаться извлечь его из ямы. Чугунный молот, валявшийся неподалеку, служил доказательством благочестивых намерений, с которыми незадачливый брат Луи явился к Венере, однако столь же очевидны были и иные обстоятельства определенного рода, лишавшие его душу всякой надежды на спасение.

Посему по приказанию Августина яму поспешно завалили до краев землей и камнями, и место, где она находилась, не отмеченное ни курганом, ни каким-либо иным знаком, вскоре заросло травой и бурьяном вместе с остальным заброшенным огородом.

Слишком далеки от меня ее бледное неумолимое лицо, снега ее смертоносной груди, и глазам моим их не узреть. Но порой ее шепот доносится, как хладный неземной ветер, что ослабел, летя чрез пропасти между мирами и преодолевая дальние горизонты скованных льдами пустошей. И она говорит со мной на языке, который я никогда не слышал, но всегда знал; рассказывает мне о том, что пагубней и прекрасней исступленных восторгов любви. Не о добре и зле вещает она, не о том, чего желают, о чем думают, во что верят земные термиты; и воздух, которым она дышит, и земля, по которой бродит, взорвутся, как абсолютный холод звездного пространства; очи ее ослепят, словно солнца; а поцелуй, если его удостоишься, иссушит и сгубит, как поцелуй молнии.

Но когда я слышу ее далекий, нечастый шепот, предо мною встают видения бескрайних полярных сияний на континентах, что просторней, чем мир, и морей, неодолимых для килей земных судов. И порой, запинаясь, я сообщаю странные вести, которые она приносит, никому не милые, и никто не верит им и не хочет их слушать. А однажды на рассвете, средь череды безутешных лет, я последую ее зову, чтобы отыскать высокую и блаженную судьбу ее снежно-белых далей, чтобы сгинуть среди ее неоскверненных горизонтов.

Торса, поэт со странными южными песнями в сердце и лицом цвета темной умбры от высоких испепеляющих солнц, вернулся в родной город Кернгот на Мху Тулане над Гиперборейским морем. С ранней юности бродил он по свету в поисках неведомой красоты, что вечно ускользала, подобно дальнему горизонту. Вдали от Коммориома с его неисчислимыми белыми шпилями, вдали от болотистых джунглей к югу от Коммориома плыл он по рекам, не имеющим имени, пересекал полулегендарное царство Чо Вулпаноми, где, по слухам, пылающий океан бился огненной пеной в усыпанный алмазным песком и рубиновым гравием берег.

Много чудес довелось ему повидать, много того, о чем не расскажешь словами: причудливых резных богов Юга, в честь которых лилась кровь на башнях, что возносились до самого солнца; оперение птицы хуузим, длиной во много элей, цвета чистого пламени; чешуйчатых монстров южных трясин; гордые корабли Му и Антилии, что двигались, словно по волшебству, без весел и парусов; дымящиеся горные вершины, сотрясаемые демонами, что томились внутри. Но лишь гуляя по знакомым улицам Кернгота, узрел он чудо, до которого тем чудесам было далеко. Праздно шатаясь по городу, не помышляя ни о чем возвышенном, узрел Торса Белую сивиллу из Полариона.

Он не знал, откуда она появилась, но внезапно сивилла возникла перед ним посреди полуденной толпы. Рядом со смуглыми рыжеволосыми девами Кернгота с их иссиня-черными глазами сивилла казалась духом, сошедшим с северной луны. Богиня, призрак или земная женщина, стремительной походкой двигалась она к неведомой цели: создание из снега, льда и северного света, с распущенными серебристо-золотыми волосами светлее светлого, с глазами, что были точно озера под луной, и губами, отмеченными той же болезненной бледностью, что ее лоб и грудь. Одеяние сивиллы было соткано из тонкой белой ткани, столь же чистой и неземной, как и она сама.

В удивлении, переходящем в испуганный восторг, взирал Торса на чудесное создание, но лишь на миг задержался на нем странный и волнующий свет ледяных глаз, в котором брезжило, как мнилось поэту, смутное узнавание, коим долгожданное божество в длинной вуали удостоило наконец своего обожателя.

Казалось, она несла с собою неодолимое одиночество дальних земель, мертвенную тишину одиноких гор и долин. Молчание, какое опускается на оставленный жителями город, пало на тараторящих без умолку тороватых торговцев; когда сивилла проходила мимо, они отшатывались в немом изумлении. И не успели они снова загалдеть, как Торса понял, кого повстречал.

Ибо то была Белая сивилла, которая, по слухам, иногда проходила через города Гипербореи, будто перенесенная туда неземной силой. Никто не знал ее имени, места рождения и обитания; говорили, что она, подобно духу, спускается с холодных гор к северу от Кернгота; с пустошей Полариона, где наступающие ледники ползут по лощинам, в которых прежде рос папоротник и саговник, и перевалам, что некогда были оживленными горными тропами.

Никто не смел остановить ее или за ней последовать. Зачастую она приходила и уходила в молчании, но порой на рынках и площадях сивилла изрекала странные пророчества, вещала о загадочных и неизбежных поворотах судьбы. Во многих городах Мху Тулана и центральной Гипербореи пророчествовала она об огромных ледяных полях, наползающих с полюса, которые когда-нибудь покроют весь континент, обрекая на забвение гигантские пальмы и высокие шпили метрополий. Великому Коммориому, тогда еще столице, сивилла предсказала странную судьбу, что постигнет его задолго до вторжения арктических льдов. И повсеместно люди страшились посланницы неведомых богов, что бродит за пределами известных земель в неземном сиянии прелести и погибели.

Все это Торса слышал много раз на обратном пути из Чо Вулпаноми; дивился, но не придавал значения этим россказням, переполненный чудесными воспоминаниями об экзотических диковинах и дальних землях. Но едва он узрел сивиллу, его как будто посетило неожиданное прозрение; он как будто разглядел – смутно, издалека – скрытую цель мистического паломничества.

Всего один взгляд на это странное существо – и Торса обрел воплощение всех смутных стремлений и туманных желаний, что гнали его вперед. В сивилле была та ускользающая диковинность, которую он искал средь чужих земель и волн, за горизонтами изрыгающих пламя гор. Перед ним просияла скрытая звезда, чьего имени и света он не знал доселе, но чье магнетическое притяжение вело его, точно слепца, под южными небесами – и привело обратно в Кернгот.

Холодные луны ее очей зажгли странную любовь в Торсе, для которого любовь была разве что мимолетным волнением чувств. Отождествляясь в сердце поэта с поэтическим стремлением ко всему высокому и недостижимому, к опасностям, и чудесам, и катастрофам нехоженых мест, любовь эта, не сравнимая со страстью к смертной женщине, была глубока и сильна.

Однако в тот раз Торсе не пришло в голову последовать за сивиллой или расспросить о ней. Ему хватило наслаждения редким зрелищем, которое воспламенило его душу и ослепило чувства. Грезя видениями, какие луна могла бы внушить мотыльку, – видениями, в которых сивилла, пламя в женском обличье, передвигалась путями, слишком крутыми для ног смертного, – поэт вернулся в свой дом в Кернготе.

Последовавшие дни прошли для Торсы как в тумане, наполненные воспоминаниями о Белой сивилле, и воспоминания эти были для поэта более зримыми, чем окружавшие его предметы. Он ощущал желания за пределами чувств – подобно огню, упавшему с полярных звезд. Безумная любовная лихорадка бушевала в нем, и вместе с тем Торса твердо знал, что его желаниям не суждено осуществиться. Коротая время, он лениво переписывал стихи, сочиненные во время путешествий, или листал страницы своих мальчишеских сочинений. И везде встречал пустоту и отсутствие смысла, словно ворошил прошлогодние опавшие листья.

Без каких-либо намеков с его стороны слуги и гости поэта то и дело заговаривали с ним о сивилле. Они сообщили ему, что она редко захаживает в Кернгот, чаще появляясь в городах, далеких от закованных льдом пустошей Полариона. Вне всяких сомнений, смертным созданием она не была, ибо порой в один день ее видели в местах, расположенных в сотнях миль друг от друга. Охотники иногда встречали сивиллу в горах над Кернготом; и всегда она исчезала внезапно, словно утренний туман среди скал.

Поэт, слушавший их с угрюмым и отсутствующим видом, никому не поведал о своей любви. Родные и друзья наверняка сочли бы эту страсть еще большим безумием, чем юношеское стремление к неведомым землям. Ни один влюбленный на свете не стал бы стремиться к сивилле, чья красота излучала опасность, подобно метеору или шаровой молнии; роковая, смертоносная красота, рожденная в трансарктических заливах, предвестница грядущей гибели миров.

Однако память о сивилле горела в нем, словно выжженное морозом или пламенем клеймо. Предаваясь размышлениям среди заброшенных книг, погрузившись в мечты, куда внешнему миру доступ был заказан, Торса видел пред собой ее бледное неземное сияние. Ему мнилось, он слышит шепот арктических пустынь: неземная сладость была в этом шепоте, резкая, как ледяной воздух, а в словах – нечеловеческая красота, нетронутые горизонты и хладная слава лунных рассветов над континентами, что недоступны для смертных.

Долгие летние дни скользили над Гипербореей, принося в Кернгот чужестранцев, торгующих мехами и гагачьим пухом, инкрустируя горные склоны за городом лазурными и алыми цветами. Но сивиллу больше не видели в Кернготе; не слыхали о ней и в других городах. Казалось, ее визиты прекратились; доставив таинственную весть от внешних богов, она больше не появлялась в краях, где обитали люди.

В отчаянии, неотделимом от страсти, Торса лелеял надежду снова лицезреть сивиллу. Постепенно надежда таяла; но страстная тоска не отпускала. Теперь во время дневных прогулок он забредал все дальше и дальше от домов и улиц, сворачивая к горам, что сияли над Кернготом, ледяными отрогами защищая скованное морозом плато Полариона.

С каждым днем Торса все выше поднимался пологими лугами, возводя очи к угрюмым скалам, откуда, по слухам, спускалась сивилла. Торсу вел какой-то смутный зов; и все же он не осмеливался откликнуться и всякий раз возвращался обратно в Кернгот.

И вот настал полдень, когда Торса поднялся на луговую возвышенность, откуда крыши городских домов напоминали разбросанные ракушки на берегу моря, чьи бушующие волны обратились в гладкое бирюзовое дно. Поэт был один среди цветов – эфемерной завесы, которую лето бросило между одинокими горными вершинами и Кернготом. Земля раскатала во все стороны широкие алеющие ковры. Даже дикий шиповник выпустил хрупкие розовеющие соцветия, а со склонов и обрывов свисали цветочные плети.

Торса никого не встретил на своем пути: он давно миновал тропы, которыми низкорослые жители гор спускались в Кернгот. Смутный зов, что хранил в себе невысказанное обещание, привел поэта на горную лужайку, где хрустальный ручей в окружении ярких цветочных каскадов нес свои воды к морю.

Бледные и прозрачные перистые облака лениво плыли к ледниковым вершинам; ястребы, раскинув широкие красные крылья, высматривали добычу, направляясь к берегу. Аромат, тяжелый, словно от храмовых курильниц, поднимался от раздавленных Торсой цветов; отвесный солнечный свет ослеплял; и поэт, уставший от подъема, на миг ощутил странное головокружение.

Придя в себя, Торса увидел Белую сивиллу: она стояла средь лазурных и алых цветов, как снежная богиня, облаченная в одеяние, сотканное из лунного пламени. Ее бледные глаза, вливая ледяной восторг в его вены, смотрели загадочно. Взмахом руки, который был словно мерцание света, она поманила его за собой, развернулась и зашагала вверх по склону над лугом, не приминая цветов своими бледными ногами.

Узрев небесную красоту сивиллы, Торса забыл об усталости, забыл обо всем на свете. Он не противился овладевшему им очарованию, бешеной страсти, сжигавшей сердце. Он знал лишь, что она предстала пред ним, улыбнулась ему, поманила его за собой; и Торса последовал на ее зов.

Вскоре холмы стали круче, упершись в нависающие утесы, а в цветочном орнаменте сурово проступили голые скальные выступы. Легкая, словно пар, сивилла без усилий поднималась в гору впереди Торсы. Он с трудом поспевал за ней; и, хотя порой расстояние между ними увеличивалось, он ни разу не потерял из виду ее сияющую фигуру.

Теперь Торсу окружали мрачные ущелья и острые уступы, а сивилла парила в тени скал, как плавучая звезда. Свирепые горные орлы кричали над ним, облетая свои гнезда. Холодные ручейки, рожденные вечными ледниками, капали на него с нависающих уступов. Пропасти разверзались под его ногами, а снизу, с головокружительной глубины, доносился глухой рев водопадов.

Торса сознавал только те чувства, что заставляют мотылька преследовать блуждающее пламя. Он не задумывался ни о том, как сложится и чем завершится его странствие, ни о плодах странной любви, что влекла его за собой. Забыв о смертельной усталости, о бедствиях и опасностях, что подстерегали на пути, он исступленно карабкался на высоты, недоступные смертным.

Торса вышел к высокому перевалу над глубокими ущельями и обрывами, который некогда соединял Мху Тулан и Поларион. Здесь старая тропа, изрезанная трещинами и расщелинами и наполовину заваленная обломками льдин и сторожевых башен, шла между скал, изъеденных неисчислимыми зимами. Под тропой, подобный громадному дракону из сияющего льда, сивиллу и Торсу встретил авангард арктических ледников.

Поэт, распаленный крутым подъемом, внезапно ощутил, как холод коснулся летнего полдня. Солнечные лучи потускнели и утратили теплоту; вокруг, точно в глубине ледяных гробниц, залегли тени. Пелена охристых облаков, двигаясь к западу с волшебной быстротой, темнела, как пыльная паутина, пока сквозь нее не пролились солнечные лучи, подобные безжизненному свету декабрьской луны. Небо над перевалом заволокло свинцовой серостью.

И в этот сгущающийся полумрак, над зубцами начинающегося ледника, сивилла устремилась летучим огоньком, еще бледнее и прозрачнее на фоне темной тучи.

Торса взобрался на зубчатый ледяной склон, который выдавался из ледника, сковавшего Поларион. Казалось, поэт достиг вершины перевала и скоро окажется на открытом плато под ним. Но тут, словно повинуясь нечеловеческому колдовству, призрачными вихрями и слепящими шквалами налетела снежная буря. Она обрушилась на Торсу трепетанием мягких широких крыльев, бесконечными извивами смутных и бледных драконов.

Какое-то время он еще видел сивиллу, словно рассеянное сияние светильника сквозь алтарные завесы великого храма. Потом снег сгустился, и Торса перестал различать путеводный свет; он уже не знал, бредет ли между каменными стенами перевала или заблудился на безграничной равнине вечной зимы.

В плотном снежном мареве Торса сражался за каждый вдох. Чистое белое пламя, что горело внутри него, съежилось и угасло в заледеневших членах. Божественный пыл и экзальтация уступили место безнадежной усталости, онемению, что охватило все тело. Яркий образ сивиллы обратился безымянной звездой и вместе со всем, что Торса знал и о чем мечтал, провалился в серое забвение…

Медленно, отчасти к Торсе возвратилась былая сила. Но с тех пор его сознание словно окутывал размытый полумрак, подобный слепому пятну в глазах, узревших невыносимый свет.

Среди тех, кто ухаживал за ним, была бледная дева, недурная собой, и во тьме, что заволокла его, Торса принимал эту деву за сивиллу. Звали ее Илларой, и в заблуждении своем Торса отдал деве сердце; забыв о родне и друзьях в Кернготе, поэт поселился среди горцев, взял в жены Иллару и сочинял песни для маленького племени. Торса был почти счастлив, веря, что сивилла вернулась к нему; Иллара тоже не жаловалась – она была не единственной смертной женщиной, чей возлюбленный хранил верность божественной иллюзии.

Куанга-охотник вместе с Хумом Фитосом и Эйбуром Цантом, самыми предприимчивыми ювелирами из Икквы, пересек границы земель, куда путники забредали редко, а возвращались оттуда еще реже. Путешествуя на север от Икквы, они вступили на пустынный полуостров Мху Тулан, где поверх некогда процветавших городов, словно замерзшее море, раскинулся великий ледник Полариона, укрыв широкий перешеек морскими саженями вечного льда.

Легенды гласили, что подо льдом еще можно разглядеть купола Кернгота в виде раковин; туда же впечатаны высокие острые шпили Оггон-Зхаи, саговники, мамонты и квадратные черные храмы бога Цатоггуа. Оледенение случилось много столетий назад; однако могучий, сверкающий ледяной вал продолжал продвигаться на юг по обезлюдевшим землям.

Куанга храбро вел своих компаньонов в глубину атакующего ледника. Их целью были рубины царя Хаалора – ни больше ни меньше. Пятьдесят лет назад царь с колдуном Оммум-Вогом и немалым числом воинов в полном вооружении отправился воевать с полярными льдами. Ни Хаалор, ни Оммум-Вог не вернулись из этой отчаянной экспедиции, а жалкие остатки ратников, объявившиеся спустя два месяца в Иккве, рассказали ужасную историю их гибели.

Армия, поведали солдаты, расположилась на холме, тщательно выбранном Оммум-Вогом; оттуда открывался обширный вид на наступающий ледник. Затем могущественный колдун, стоя рядом с царем Хаалором в кругу жаровен, непрерывно испускавших золотистый дым, и произнося заклинания, что были древнее этого мира, наколдовал огненный шар, который двигался стремительней и алел ярче светила, что рисовало свою дугу в небесах. На фоне его жгучих слепящих лучей солнце казалось бледной дневной луной, а солдаты в тяжелых доспехах едва не теряли сознание от жара. Под этими лучами края ледника начали таять, обращаясь быстрыми ручейками и речками, и надежда, что удастся возродить царство Мху Тулан, которым веками правили предки Хаалора, ненадолго поселилась в сердце царя.

Вскоре бурные потоки омывали холм, на котором стояла армия. Затем, словно под влиянием злых чар, от этих рек поднялся бледный удушливый туман, который ослепил наколдованное Оммум-Вогом светило, лучи остыли и уже не плавили лед.

Тщетно колдун пытался заклинаниями рассеять густой студеный морок. Туман стелился по земле, липкий и зловещий, сплетаясь, точно клубок призрачных змей, выстуживая до костей смертным холодом. Плотный и осязаемый, вскоре он накрыл весь лагерь, густея на глазах, сковывая онемением конечности воинов, которые тыкались вслепую, не видя лиц товарищей на расстоянии вытянутой руки. Несколько ратников добрались до границы тумана и в страхе отползли от холма под бледное солнце; волшебного шара, наколдованного Оммум-Вогом в небе, они больше не видели. В странном ужасе, оглянувшись на ходу, они узрели вместо стелящегося тумана ледяную корку, укрывшую холм, где был разбит лагерь. Толщиной эта корка была с высокого воина во весь рост, и в ее сверкающей глубине беглецы смутно различали скованные льдом силуэты своих предводителей и товарищей по оружию.

Не находя происходящему естественного объяснения, полагая, что это злое колдовство, насланное великим ледником, а сам ледник – живое существо, наделенное таинственным и злобным могуществом, беглецы ускоряли шаг. А что ледник позволил им унести ноги, рассуждали они, так это в назидание тем, кто осмелится на него напасть.

Одни верили этой истории, другие в ней сомневались. Однако цари, которые правили Икквой после Хаалора, не ходили войной на великий ледник; и ни один колдун больше не осмеливался насылать на него огненные шары. Люди бежали от наступающих льдов; ходили странные слухи о жителях уединенных долин, отрезанных от мира неожиданным, дьявольским наплывом льдов, словно некое живое существо протягивало к ним ледяную руку. Говорили об ужасных расщелинах, которые разверзались под ногами и смыкали ужасные пасти над теми, кто осмеливался ступить на замерзшие пустоши; о ветрах, подобных дыханию полярных демонов, – ветрах, которые внезапным леденящим порывом обращали людей в статуи, твердые, как гранит. Со временем местность на подходе к леднику опустела на мили вокруг; лишь бесстрашные охотники порой выслеживали дичь на заснеженных пустошах.

Случилось так, что однажды храбрый охотник Илуак, старший брат Куанги, вступил в пределы Мху Тулана, преследуя большую черную лисицу, которая завела его далеко в величественные ледяные поля. Много лиг шел он по следу, ни разу не приблизившись на расстояние выстрела из лука; а вскоре набрел на большую насыпь посреди равнины, отмечавшую место, где раньше стоял холм. Илуаку показалось, что лиса шмыгнула в пещеру под холмом; наложив стрелу и натянув тетиву, охотник вступил в пещеру вслед за ней.

Пещера походила на дворец полярных царей и богов. В смутном зеленоватом свете над охотником возвышались громадные сверкающие колонны; гигантские сосульки сталактитами свисали с потолка. Пол шел под уклон; дойдя до конца пещеры, Илуак не встретил никаких следов лисицы, однако в прозрачной глубине дальней стены разглядел силуэты замерзших людей, запечатанных в ледяной гробнице; их тела не были тронуты тлением, а лица не утратили гладкости. Воины были вооружены длинными копьями и почти все облачены в тяжелые доспехи. В авангарде возвышалась надменная фигура в лазурной, как море, царской мантии; рядом склонился старик в черном как ночь одеянии колдуна. Царская мантия была густо расшита драгоценными камнями, что горели во льду, подобно разноцветным звездам; огромные рубины, алые, как брызги свежепролитой крови, составляли на груди треугольник – знак царской власти Икквы. По этим признакам Илуак догадался, что нашел место упокоения Хаалора, Оммум-Вога и воинов, которых эти двое в стародавние времена повели войной на ледник.

Благоговея перед таким дивом, припоминая старые легенды, Илуак впервые в жизни испугался и без промедления покинул ледяную гробницу. Черной лисицы нигде не было видно, и, решив прекратить погоню, охотник повернул на юг, без приключений добравшись до границы ледника. Впоследствии, однако, Илуак клялся, что с тех пор, как он ступил на ледник, лед под его ногами успел странным образом измениться, поэтому, выйдя из гробницы, он не сразу понял, куда идти. Крутые хребты и торосы возвышались там, где раньше их не было, и обратный путь выдался непростым; сам же ледник, казалось, продвинулся на много миль вперед с тех пор, как в погоне за добычей охотник вступил в его пределы. Из-за всех этих странностей, которые Илуак был не в силах ни постичь, ни объяснить, в сердце отважного охотника зародился необъяснимый страх.

С тех пор он никогда не возвращался к леднику, но успел рассказать брату Куанге о своем открытии и описать местоположение пещеры, где были замурованы царь Хаалор, Оммум-Вог и их воины. Вскоре после этого Илуака загрыз белый медведь, которого не брали его острые стрелы.

В храбрости Куанга не уступал брату; он не боялся ледника, бывал там не раз и ничего опасного не заметил. Его душа жаждала наживы, и он часто задумывался о рубинах Хаалора, погребенных вместе с царем в вечных льдах; почему бы им не стать добычей храбреца?

Однажды летом, привезя в Иккву меха на продажу, Куанга зашел к ювелирам Эйбуру Цанту и Хуму Фитосу с предложением купить гранаты, которые он нашел в долине на севере. Пока ювелиры оценивали камни, охотник как бы между прочим завел разговор о рубинах Хаалора и осторожно поинтересовался их ценой. Услышав сумму и заметив жадный блеск в глазах ювелиров, Куанга рассказал им историю брата Илуака и предложил отвести ювелиров в тайную пещеру, а сумму, которую можно выручить за рубины, поделить пополам.

Ювелиры согласились. Их не пугали опасности путешествия и трудности, которые ждали по возвращении: если бы нынешний правитель Ралур прознал, что кто-то хочет тайно сбыть драгоценности царской семьи, он наверняка потребовал бы их вернуть. Баснословная стоимость камней разожгла алчность ювелиров. Куанга, со своей стороны, желал обзавестись сообщниками, прекрасно понимая, что самому ему эти рубины никогда не продать. В глубине души он не доверял Хуму Фитосу и Эйбуру Цанту, потому и потребовал, чтоб они отправились в пещеру вместе с ним и выплатили оговоренную сумму, как только завладеют сокровищем.

Странное трио выступило в поход в середине лета. Спустя две недели пути по предполярной равнине они подошли к границе вечного льда. Путники передвигались пешком, припасы несли лошадки чуть крупнее овцебыков. И каждый день Куанга, меткий стрелок, охотился на зайцев и водоплавающую дичь.

За спиной у них на безоблачном бирюзовом небе сияло низкое солнце, которое, как утверждали, в былые века двигалось по более высокой орбите. Нерастаявшие сугробы громоздились в тени высоких холмов; в крутых ущельях путники то и дело натыкались на авангард ледового щита. Местность, которая в стародавние времена славилась густыми лесами и мягким климатом, теперь украшали редкие и чахлые деревца и кусты. Впрочем, на лугах и вдоль склонов еще пламенели хрупкие маки, словно алый ковер, брошенный к ногам вечной зимы, а по берегам тихих озер и медленных ручьев росли белые кувшинки.

Чуть восточнее виднелись дымящиеся вулканические пики, еще противостоявшие вторжению ледника. На западе вздымались суровые горы, чьи крутые склоны и вершины были покрыты снегами, а лед упирался в подножье, будто наступающий морской прибой. Перед путниками возвышалась зубчатая стена оледенения, что охватила все царство от края до края, с одинаковой легкостью продвигалась по равнине и по холмам, вырывая деревья с корнем, встопорщивая почву складками и гребнями. Атаку ледника ненадолго остановило северное лето. Куанге и ювелирам то и дело встречались мутные ручейки, вытекавшие из-под сверкающих сине-зеленых валов.

Путники оставили вьючных лошадей пастись в долине, привязав их длинными ремнями из шкуры лося к карликовым ивам. Затем, взяв провизии на два дня и необходимые инструменты, принялись карабкаться по ледяному склону, который показался Куанге самым пологим. Охотник ориентировался на вулканы и два пика, что возвышались над оледенелой равниной к северу, точно груди великанши под сияющими доспехами.

Они хорошо подготовились к путешествию. У Куанги была особая кирка из хорошо закаленной бронзы, чтобы извлечь из ледяного плена тело царя, а еще короткий листовидный клинок вдобавок к привычному луку и колчану со стрелами. Одежда охотника была сшита из черно-бурой шкуры громадного медведя.

Хум Фитос и Эйбур Цант в плащах, щедро подбитых гагачьим пухом, жалобно стеная, но не теряя рвения, следовали за охотником. Им не пришлись по душе странствия среди этого угрюмого запустения, грубая пища и суровость северных стихий. К тому же они досадовали на своего проводника, полагая его грубым и заносчивым. Их недовольство только усилилось, когда вдобавок к двум тяжелым сумам с золотом, которое они собирались обменять на камни, Куанга нагрузил их припасами. Только рубины Хаалора могли заставить ювелиров пойти на такие лишения. Если бы не рубины, ноги бы их не было на этих грозных ледяных пустошах.

Перед ними расстилался застывший мир запредельной пустоты. Обширная равнина, лишь кое-где пересекаемая редкими горными кряжами, простиралась до белого горизонта с зазубренными скалистыми пиками. Казалось, ничто не выживет здесь, ничто не может передвигаться по этим блистающим просторам, вблизи границы ледника еще не занесенных снегом. Бледное солнце отступило за спины искателей приключений, и ветер веял на них ото льда, словно дуновение бездны под полюсом.

Впрочем, кроме арктического уединения и уныния, больше ничто не тревожило Куангу и его компаньонов. Они не были суеверны и старые легенды считали пустой болтовней, заблуждениями, порожденными страхом. Вспоминая брата Илуака, который так смешно перепугался, вообразив невесть что, когда обнаружил ледяную гробницу царя Хаалора, Куанга сочувственно улыбался. То была единственная слабость Илуака – в остальном он славился безрассудной отвагой и не боялся ни зверя, ни человека. Что же до обстоятельств ледяного пленения Хаалора, Оммум-Вога и их воинов, то все объясняется просто: они угодили в снежную бурю, а уцелевшие, от невзгод повредившись рассудком, сочинили дикую, несуразную историю. Лед, пусть ему и удалось захватить половину континента, – это всего лишь лед, и он неизменно подчиняется законам природы. Илуак считал ледник демоном, жестоким и алчным, не желающим без боя отдавать то, что отнял. Подобные утверждения нельзя было расценивать иначе, нежели как грубые и примитивные суеверия, недостойные просвещенных умов эпохи плейстоцена.

Путники взобрались на ледяной вал ранним утром. Куанга заверил ювелиров, что они доберутся до пещеры в худшем случае к полудню, и то если на пути возникнут препятствия и проволочки.

На удивление ровная долина без расщелин едва ли могла замедлить их продвижение. Ориентируясь по пикам в форме грудей великанши, путники спустя три часа добрались до возвышения, которое могло быть холмом из рассказа Илуака. Найти вход в пещеру оказалось несложно.

С тех пор как в пещере побывал Илуак, внутри ничего не изменилось – он описывал именно эти колонны и сосульки. Вход в пещеру напоминал клыкастую пасть. Скользкий пол уводил вниз, на сотню футов с лишним, и шел под углом. Сквозь куполообразный потолок падал чистый синеватый свет. В дальнем конце в бороздчатую стену были вмурованы мужские тела, среди которых выделялся высокий, облаченный в голубое труп царя Хаалора и темная согбенная мумия Оммум-Вога. Воины, сомкнувшие копья и плотными рядами отступающие в непостижимые глубины, были едва различимы.

Хаалор гордо стоял, царственно выпрямив спину, а его широко раскрытые глаза смотрели надменно, как при жизни. Треугольник жарких кроваво-красных рубинов тлел у него на груди в ледяном полумраке; холодные глаза топазов, бериллов, бриллиантов и хризолитов переливались на лазурном одеянии. Казалось, что от жадных пальцев охотника и его компаньонов эти дивные камни отделяет всего-то пара футов льда.

В безмолвном восхищении путники взирали на долгожданное сокровище. Хум Фитос и Эйбур Цант прикидывали в уме стоимость остальных камней. Даже ради них, удовлетворенно рассуждали ювелиры про себя, стоило терпеть тяготы пути и дерзость Куанги.

Куанга, со своей стороны, жалел, что продешевил. Впрочем, две сумы с золотом, несомненно, сделают его богатым человеком. Он будет полной чашей пить дорогие вина краснее, чем эти рубины, – вина из далекого Узулдарума, что лежит на юге. Смуглые девы из Икквы с раскосыми глазами станут танцевать для него, а он будет играть, ставя по-крупному.

Все трое и думать забыли о жути своего положения – полярное одиночество и ни души вокруг, только замерзшие трупы; не вспоминали они и о том, какое отвратительное деяние намерены совершить. Не дожидаясь просьб, Куанга поднял острую кирку из закаленной бронзы и с силой обрушил на полупрозрачную стену.

Лед пронзительно звенел под киркой, рассыпаясь хрустальными осколками и алмазными комьями. За несколько минут Куанга проделал во льду большую полость, эдакую нишу; и теперь лишь тонкая, хрупкая, покрытая трещинами скорлупа отделяла его от тела Хаалора. Эту ледяную скорлупку Куанга поддел с большой осторожностью; и вскоре его пальцы коснулись треугольника из громадных рубинов, все еще более или менее оледенелых. Под гордым взглядом тусклых глаз Хаалора, неподвижно взиравшего на Куангу из-под хрустальной маски, охотник бросил кирку и, вынув острый листовидный кинжал из ножен, принялся отделять тонкие серебряные нити, которыми рубины искусно крепились к царскому одеянию. В спешке он срезал куски лазурной, как море, ткани, обнажая замерзшую мертвенно-белую плоть. Один за другим Куанга передавал рубины Хуму Фитосу, стоявшему позади; торговец, алчно сверкая глазами и пуская слюни восторга, бережно складывал камни в объемистый мешочек из пятнистой кожи ящерицы, который именно для этой цели с собой и прихватил.

Последний рубин был отрезан, и Куанга уже собрался заняться менее ценными камнями, из которых были выложены причудливые астрологические и жреческие символы, что украшали царское одеяние. Тут общую сосредоточенность нарушил громкий треск, за которым последовал звон мириад ледяных осколков. Обернувшись, они увидели, что громадная сосулька, сорвавшись с потолка пещеры, угодила в голову Эйбуру Цанту, будто направленная меткой рукой. Торговец лежал среди осколков битого льда, и острие сосульки глубоко вонзалось ему в мозг, который вытекал на пол. Эйбур Цант умер мгновенно, даже не поняв, что с ним приключилось.

Летом подобное происшествие выглядело совершенно естественным – огромной сосульке достаточно было немного подтаять; но, несмотря на ужас, охвативший Куангу и Хума Фитоса, от внимания обоих не могли ускользнуть обстоятельства, истолковать которые было не так легко.

Пока они, обо всем позабыв, были заняты рубинами, пещера успела сузиться до половины прежней ширины, а потолок медленно опускался, и сосульки, свисавшие оттуда, тянулись к пришлецам, словно жадные зубы огромной пасти. Внезапно потемнело; теперь свет проникал в пещеру, точно в морские глубины сквозь толщу арктических льдин. Наклон стал заметнее, как будто пещера постепенно опрокидывалась в бездонную пропасть. И высоко над головой – на невероятной высоте – двое мужчин видели крошечный вход, не больше отверстия лисьей норы.

На миг они оцепенели. То, что происходило с пещерой, нельзя было объяснить естественными причинами; обоих захлестнула липкая волна суеверных страхов, от которых они прежде отмахивались. Во льдах из старых легенд была заключена разумная, живая злоба и дьявольская мощь, – отрицать это было невозможно.

Осознав опасность, во власти ужаса, охотники за сокровищами принялись карабкаться вверх по склону. Хум Фитос держал раздувшийся мешочек с рубинами, а тяжелая сума с золотыми монетами болталась у него на поясе; Куанге хватило присутствия духа не потерять кинжал и кирку. Однако в спешке оба забыли о второй суме с золотом, лежавшей рядом с Эйбуром Цантом среди осколков громадной сосульки.

Стены вроде бы перестали необъяснимо двигаться, а потолок опускаться. Во всяком случае, отчаянно карабкаясь вверх по склону, Хум Фитос и Куанга больше не замечали явных признаков того, что пещера продолжает уменьшаться. Приходилось вжимать голову в плечи, чтобы не задевать мощные клыки, норовившие вонзиться в них сверху; и даже в сапогах из жесткой тигровой шкуры трудно было удержаться на покатом склоне. Иногда они подтягивались на руках, обнимая скользкие ледяные столбы; то и дело Куанге, который лез первым, приходилось впопыхах вырубать киркой грубые ступени.

Хуму Фитосу ужас вообще не давал соображать. А вот Куанга сознавал, что даже он, многое повидавший в жизни, не в силах объяснить естественными причинами чудовищные перемены, случившиеся с пещерой. Охотник пытался убедить себя, что ошибся, оценивая ее размеры и угол наклона пола. Но тщетно: происходящее возмущало разум, искажало знакомое лицо этого мира страшным, неземным безумием, внося в упорядоченность бытия зловещий хаос.

Подъем тянулся бесконечно, как в утомительном, бредовом ночном кошмаре, и наконец они подползли к выходу. Теперь там едва хватало места, чтобы поднырнуть под массивными острыми клыками. Сознавая, что в любое мгновение клыки могут сомкнуться, будто челюсти гигантского монстра, Куанга ринулся вперед и начал протискиваться сквозь отверстие с совсем не героической скоростью. Что-то мешало ему, и в какую-то секунду чистого ужаса охотник успел заподозрить худшее, но оказалось, что его собственные лук и колчан, которые он забыл снять с плеч, зацепились за ледяной выступ. Пока Хум Фитос в лихорадке страха и нетерпения что-то бессвязно лепетал, Куанга отполз назад, освободился от оружия, которое протолкнул вперед вместе с киркой, и со второй попытки пролез в узкое отверстие.

Встав на ноги, он услыхал сзади отчаянный вопль тучного Хума Фитоса: тот, протискиваясь вслед за Куангой, застрял, выпростав только правую руку с мешком, наполненным рубинами. Ювелир выл не умолкая, невнятно жалуясь, что ужасные зубы смыкаются и вот-вот перережут его напополам.

Несмотря на сверхъестественный страх, лишивший Куангу мужества, у охотника хватило духу вернуться за Хумом Фитосом. Он уже собрался было сокрушить громадные клыки своей киркой, но тут раздался вопль агонии, за которым последовал неприятный и неописуемый скрежет. Казалось бы, клыки не сдвинулись с места, но теперь Куанга видел, что они касаются пола пещеры! Из тела Хума Фитоса, насквозь пронзенного одной сосулькой и раздавленного менее острыми зубами, кровь хлестала на ледник, как виноградное сусло из-под пресса.

Куанга отказывался верить собственным глазам. Зрелище это было решительно невозможно: над входом в пещеру не было расщелины, откуда могли опуститься ужасные ледяные клыки! Немыслимое произошло слишком быстро и постижению не поддавалось.

Хум Фитос больше не нуждался ни в чьей помощи; впрочем, Куанга, во власти ужасающей паники, и не собирался задерживаться рядом с пещерой ни на миг. Однако, заметив мешочек с рубинами, выпавший из мертвых пальцев ювелира, и поддавшись порыву алчности пополам с ужасом, охотник подхватил добычу и не оглядываясь бросился бежать по леднику навстречу низко висящему солнцу.

На бегу Куанга поначалу не замечал на ледяной равнине зловещих перемен, подобных тем, что произошли с пещерой. Затем в подлинном потрясении, от которого закружилась голова, он понял, что взбирается по длинному, ненормально крутому склону, над дальней вершиной которого маячит далекое солнце, маленькое и холодное, словно Куанга наблюдал его с другой планеты. Изменилось и небо: все такое же безоблачное, оно странно, мертвенно побледнело. Ощущение чьей-то враждебной воли, безмерной ледяной злобы пронизывало воздух, давя на Куангу, точно инкуб. Но всего ужаснее, ибо сознательно и злонамеренно нарушало все законы природы, было то, что доселе ровное плато головокружительно наклонилось к полюсу!

Казалось, само мироздание сошло с ума, оставив Куангу на растерзание нечестивым демоническим силам из глубоких ледяных пропастей. Оскальзываясь, шатаясь, карабкаясь вверх, словно крутя ногами колесо из гладкого стекла, охотник на миг испугался, что поскользнется и навеки скатится в непостижимые арктические глубины. Но когда он осмелился обернуться, позади был не спуск, но подъем, подобный тому, который он преодолевал, – умопомрачительная наклонная ледяная стена, что поднималась навстречу второму далекому светилу.

Совершенно ошарашенный этим диковинным зрелищем, Куанга утратил остатки равновесия; ледник кружился и раскачивался, точно перевернутый мир, а Куанга безуспешно пытался вновь обрести способность ориентироваться, до сих пор ему не изменявшую. Отовсюду над бесконечными ледяными уступами на него с усмешкой взирали маленькие и бледные ложные солнца. И Куанга вновь пополз вверх в этом перевернутом мире иллюзий; где расположены стороны света, он уже не понимал.

Внезапный порыв ветра пронесся вдоль ледника; он визжал в ушах у Куанги, подобно голосам насмешливых демонов; он стонал, и хохотал, и улюлюкал – пронзительно, будто крошился лед. Ветер вцеплялся в Куангу живыми злобными пальцами, выбивая дыхание из груди, и охотник сражался за каждый вздох.

Даже в толстой одежде, с невероятным усилием взбираясь по склону, Куанга ощущал острые, крепкие зубы этого ветра, терзавшие его до мозга костей.

Продолжая упорно лезть вверх, Куанга заметил, что лед уже не гладок, а высится столбами и пирамидами или непристойно изгибается, принимая дикие формы. Огромные злобные профили ухмылялись в сине-зеленом хрустале; хмурились уродливые звероподобные демоны; вставшие на дыбы драконы неподвижно скорчились вдоль уступа или стыло погрузились в глубокие расщелины.

Кроме фантастических форм, которые принимал лед, Куанге чудились человеческие тела и лица, впечатанные в ледник. Бледные ладони смутно, умоляюще тянулись к нему из глубин; он ощущал скованные морозом взгляды людей, погибших в давние эпохи; он видел оледеневшие руки и ноги, застывшие в неестественных пыточных позах.

Связно соображать Куанга был уже не в силах. Глухие и слепые первобытные страхи, что были древнее, чем разум, наполнили его душу атавистической тьмой. Страхи неумолимо толкали его вперед, как загнанного зверя, не позволяя замешкаться на издевательском склоне из ночных кошмаров. Задумайся Куанга хоть на мгновение, и он решил бы, что спасения нет, что лед – живое, разумное, злобное существо – играет с ним в жестокую диковинную игру, которую замыслил в своем непостижимом анимизме. Вероятно, оно и к лучшему, что Куанга утратил способность соображать.

Неожиданно и за гранью надежды оледенение закончилось. Будто внезапно, застав сновидца врасплох, во сне случилась смена декораций; несколько мгновений Куанга непонимающе смотрел на родные гиперборейские равнины к югу, в тени ледяного вала, и курившиеся темным дымом вулканы за холмами на юго-востоке.

Бегство заняло почти весь долгий предполярный день, и теперь солнце почти склонилось к горизонту. Ложное солнце исчезло, и ледяное плато, словно по мановению руки чудовищного фокусника, опять разлеглось горизонтально. Если бы Куанга мог сравнивать свои впечатления, он бы понял, что ни единого разу ему не удалось уловить тот миг, когда ледник творил свои ошеломительные сверхъестественные преображения.

Недоверчиво, словно боясь, что в любое мгновение мираж рассеется, охотник всматривался в пейзаж. Судя по всему, он вернулся на то же место, откуда в компании ювелиров начал злосчастное путешествие вглубь ледника. Пологий склон, прорезанный руслами ручейков, спускался к зеленым лужайкам. Опасаясь, что все это обманчивая иллюзия – искусно расставленная ловушка, очередное коварство стихии, которую он уже считал жестоким и всемогущим демоном, – Куанга торопливыми прыжками спустился по склону. И даже увязнув во мху по самые лодыжки, в окружении ив и осоки, он все еще не верил, что побег удался.

Необъяснимый панический ужас по-прежнему гнал Куангу вперед; а первобытный инстинкт, столь же необъяснимый, влек к вулканическим вершинам. Инстинкт твердил ему, что только вблизи вулканов спасется он от обжигающего арктического холода; только там укроется, если это вообще возможно, от дьявольских козней ледника. Говорили, что с нижних склонов вулканов стекают кипящие ручьи; что огромные гейзеры, шипя и отплевываясь, подобно адским котлам, обжигающими водопадами заполняют овраги ближе к вершинам. Долгие снегопады, что обрушивались на Гиперборею, в окрестностях вулканов сменялись теплыми дождями; и там круглый год буйствовала южная флора, ранее характерная для всего этого края.

Куанга не нашел косматых лошадок, которых они с ювелирами привязали к карликовым ивам на лугу. Возможно, это все-таки была другая долина. В любом случае тратить время на их поиски он не собирался. Не помедлив более ни минуты и бросив единственный, полный ужаса взгляд на зловещую ледяную массу за спиной, охотник зашагал прямиком к курящимся горным вершинам.

Солнце опускалось все ниже, бесконечно скользя вдоль горизонта на юго-западе и заливая иззубренные льдины и холмистый пейзаж нежным аметистовым светом. Куанга, чьим железным мышцам было не привыкать к долгим походам, бежал вперед, но его страх и не думал ослабевать, а длинные зеленоватые сумерки северного лета гнались за ним по пятам.

Как ни странно, в горячке бегства он умудрился не потерять ни кирки, ни колчана, ни лука. Несколько часов назад охотник машинально переложил тяжелый мешочек с рубинами за пазуху для сохранности. Куанга успел забыть о камнях и даже не чувствовал, как струйка воды от растаявшего льда сочится из мешочка сквозь кожу ящерицы и стекает по его коже.

Пересекая одну из бесчисленных долин, охотник споткнулся о корень ивы и растянулся на земле, а кирка выскользнула из его пальцев. Куанга поднялся и упрямо побежал дальше, и не подумав ее подобрать.

Алое сияние от вулканов уже проступало на фоне темнеющего неба. Чем ближе Куанга подходил, тем ярче оно разгоралось; он чувствовал, что долгожданное неприступное убежище близко. Он не оправился от потрясения и был сломлен нечеловеческими испытаниями, выпавшими на его долю, но в душе его зародилась надежда все же ускользнуть от ледяного демона.

Внезапно Куанга почувствовал нестерпимую жажду, которой раньше не замечал. Рискнув остановиться в неглубокой лощине, он напился из ручья, берега которого заросли цветами. Затем, не в силах сопротивляться незаметно накопившейся усталости, растянулся среди кроваво-красных маков, сумерками окрашенных в пурпур.

Неодолимая дрема, точно мягкий снег, опустилась ему на веки, но вскоре уступила место дурным сновидениям: Куанга снова тщетно пытался убежать от неумолимого ледника, а тот над ним глумился. Проснулся Куанга в холодном ужасе, дрожа и потея, глядя в холодное северное небо, где постепенно умирал нежный закатный румянец. Ему почудилось, будто на горизонте огромная тень, источавшая злобу и какая-то плотная, движется вдоль низких холмов к лощине, где он лежал. Тень приближалась с невероятной скоростью; последний закатный луч упал с небес, холодный, как отражение во льду.

Куанга вскочил, одеревеневший от нескончаемого изнеможения, оцепеневший от кошмарного сна, который мешался с пробудившимся страхом. В таком вот состоянии, в безумной, безнадежной вспышке презрения и гнева охотник натянул лук и одну за другой выпустил все стрелы в огромную бесформенную тень, что надвигалась на него по небу. Опустошив колчан, Куанга бросился бежать сломя голову.

Даже на бегу он дрожал от леденящего холода, который заполонил долину. Куанга смутно, с намеком на страх догадывался, что холод этот – нездоровый и неестественный, нехарактерный для этой местности и времени года. Зарево вулканов приближалось, совсем немного осталось до холмов. Воздух должен быть если не теплым, то хотя бы куда более сносным.

Внезапно все перед Куангой потемнело, и в глубинах тьмы сине-зеленым замерцало неведомо что. Куанга успел заметить громадную бесформенную тень, которая выросла у него на пути, заслонив звезды и вулканические отсветы. А затем она туманным вихрем сомкнулась вокруг него, леденящая и неумолимая. Словно призрачный лед, что ослеплял и давил, точно Куангу заточили в ледяной гробнице. Охотник коченел от полярного холода, какого ему еще не выпадало в жизни, – от него невыносимо ломило все тело, а вслед за болью наступало онемение.

В сине-зеленом мерцающем полумраке, что сгущался вокруг, Куанга смутно слышал как будто хруст сосулек и скрежет тяжелых плавучих льдин. Душа ледника, злобная и беспощадная, настигла его на бегу. Временами, охваченный отупляющим ужасом, он оцепенело сопротивлялся. Почти неосознанно, будто желая умилостивить мстительное божество, Куанга, мучительно морщась от боли, выудил из-за пазухи мешочек с рубинами и отбросил в сторону. От падения тесемки развязались, и Куанга смутно, будто издалека, услышал звон камушков, раскатившихся по твердой поверхности. Потом на него навалилось забытье, и, сам того не сознавая, охотник рухнул ничком.

Утро застало Куангу рядом с ручейком, окоченевшего, в окружении почерневших маков, раздавленных чудовищной пятой морозного демона. Ближайшее озерцо, образованное ленивым потоком, сковало тонким льдом, а по льду, будто капли застывшей крови, раскатились рубины Хаалора. Придет время, и великий ледник, что медленно и неудержимо продвигается на юг, вернет их себе.

Между заходом солнца и его возвращением на небосвод на Йорос обрушилась Серебряная Смерть. Приход ее, однако, был предсказан многими пророчествами, как древними, так и недавними. Астрологи говорили, что этот загадочный недуг, прежде на земле неизвестный, придет с огромной звезды Ахернар, что зловеще нависает над странами Зотики, южного континента; поразив тела мириад людей яркой металлической бледностью, зараза эта будет распространяться все дальше во времени и пространстве, переносимая смутными эфирными потоками в другие миры.

Серебряная Смерть внушала ужас, и никто не знал ни как она передается, ни чем излечивается. Стремительная, точно пустынный ветер, она пришла в Йорос из обезлюдевшего царства Тасууна, опередив самих гонцов, спешивших в ночи, чтобы предупредить о ее приближении. Те, кого она поражала, чувствовали леденящий, пробирающий до костей холод и мгновенно коченели, словно их обдавало дыханием самой дальней космической бездны. Лица и тела их странно белели, мерцая слабым блеском, и окостеневали, подобно давним трупам, и все это в мгновение ока.

На улицах Сильпона и Силоара, и в Фарааде, столице Йороса, зараза, как жуткий сверкающий факел, переходила от человека к человеку, и жертвы падали прямо там, где она их застигала, и на лицах их оставалась сиять печать смертельного блеска.

Шумные, буйные карнавалы стихали при ее приближении, и гуляки застывали в игривых позах. В великолепных дворцах посреди пышных пиршеств лица раскрасневшихся от вина кутил заливала бледность, и они поникали в роскошных креслах, сжимая наполовину осушенные кубки окоченевшими пальцами. Купцы лежали в своих конторах на грудах монет, которые не закончили считать; а воры, явившиеся позднее, не успевали скрыться со своей добычей. Землекопы ложились в недорытые могилы, которые копали для других, но никто не приходил предъявить свои права на разверстые ямы.

Бежать от странной неотвратимой беды не успел никто. Чудовищно быстро, под ясными звездами, дыхание ее отравило Йорос, и на рассвете пробудились очень немногие. Фульбра, молодой царь Йороса, который лишь недавно взошел на трон, фактически стал правителем без подданных.

Ночь нашествия заразы Фульбра провел на высокой башне своего дворца в Фарааде – то была башня обсерватории, оснащенная астрономическими приборами. Величайшая тяжесть легла на его сердце, и мысли затуманились отупляющим отчаянием, но сон не мог смежить его веки. Он помнил многие пророчества, предсказывавшие появление Серебряной Смерти; более того, он лично прочитал по звездам ее близкий приход с помощью старого астролога и колдуна Вемдееза. Оповестить подданных они даже не подумали, поскольку прекрасно знали, что гибель Йороса предопределена издавна и ни один человек не сможет избежать смерти, если только на роду ему не написано умереть каким-то иным образом.

Не так давно Вемдеез составил гороскоп Фульбры; и, хотя в нем были некие неопределенности, которых наука его не способна была разрешить, все же там недвусмысленно значилось, что царь умрет не в Йоросе. Где и каким образом придет к нему смерть, было неясно. Но Вемдеез, служивший еще Альтату, отцу Фульбры, и так же преданный и его сыну, посредством своего магического искусства выковал заколдованное кольцо, которое призвано было защитить Фульбру от Серебряной Смерти во все времена, где бы тот ни находился. Кольцо было сделано из странного красного металла, темнее, чем красное золото и медь, и украшено черным продолговатым камнем, неизвестным земным гранильщикам и постоянно источавшим сильный аромат какого-то благовония. Колдун велел Фульбре никогда не снимать кольцо со среднего пальца, на который оно было надето, – ни в самых удаленных от Йороса землях, ни годы спустя после ухода Серебряной Смерти. Объяснил он это тем, что, если зараза коснется Фульбры, тот будет всегда носить ее крошечных возбудителей в своем теле, и, как только кольцо будет снято, они вновь обретут свою обычную силу. Но ни тайны происхождения красного металла и темного камня, ни цены, в которую обошлась эта защитная магия, Вемдеез царю не открыл.

С тяжелым сердцем Фульбра принял кольцо и носил его, и Серебряная Смерть пощадила его этой ночью, не причинив ему ни малейшего вреда. Но, в тревожном ожидании наблюдая с высокой башни обсерватории скорее за золотыми огнями Фараада, нежели за недосягаемыми белыми звездами, он ощутил мимолетный легкий холодок, совершенно не вязавшийся с теплым летним воздухом. И когда хладное дыхание миновало, веселый гул города стих, а жалобные лютни странно споткнулись и умолкли. Шум карнавала сменился тишиной, несколько ламп потухло, и некому было засветить их вновь. Во дворце внизу царило безмолвие; Фульбра больше не слышал смеха своих сановников и слуг. И Вемдеез не явился в обычный час, чтобы вместе с Фульброй наблюдать за полуночными звездами. Фульбра понял, что стал царем без царства, и горе, которое он до сих пор испытывал после смерти доблестного Альтата, заглушила великая скорбь по погибшим подданным.

Час за часом сидел он без движения, слишком убитый горем, чтобы плакать. Звезды сменяли друг друга над его головой, и смертоносная Ахернар все так же взирала на него сверху, точно горящий глаз жестокого демона-насмешника; и тяжелый запах благовоний из кольца с темным камнем достигал его ноздрей и, казалось, душил его. У Фульбры даже мелькнула мысль сорвать кольцо и умереть той же смертью, какой умерли его подданные. Но отчаяние слишком придавило его, и даже на это не было сил, и неохотно занявшаяся на небесах заря, бледная, как Серебряная Смерть, застала его все в том же положении.

С рассветом царь Фульбра поднялся и двинулся по порфировой винтовой лестнице в свой дворец. На полпути он увидел распростертое на ступенях тело старого волшебника Вемдееза, упавшего замертво в тот момент, когда он спешил к своему господину. Морщинистое, белее волос и бороды, лицо старика было как полированный металл, а темные, точно сапфиры, глаза остекленели. Царь медленно пошел дальше, горько оплакивая смерть Вемдееза, которого любил как приемного отца. Внизу, в многочисленных покоях и залах, нашел он тела своих придворных, слуг и стражников. В живых не осталось никого, кроме трех рабов, охранявших позеленевшие медные ворота нижнего склепа глубоко в дворцовом подземелье.

Тогда Фульбра задумался над советом Вемдееза, убеждавшего его бежать из Йороса и искать приюта на Цинтроме, южном острове, платившем дань царям Йороса. И хотя сердце его не лежало ни к такому решению, ни к любому другому, Фульбра приказал троим уцелевшим рабам собрать провизии и прочих припасов, необходимых для довольно долгого путешествия, и погрузить их на борт царской барки черного дерева, которая стояла на якоре в царской гавани на реке Воум.

И, взойдя на борт вместе с рабами, он взялся за кормило, а рабам приказал поднять широкий парус цвета янтаря. Они оставили величественный Фараад, улицы которого были завалены серебристыми мертвецами, и вышли в расширяющуюся яшмовую дельту Воума, а затем и в окрашенные порфиром воды залива Индаскийского моря.

Парус наполнялся попутным ветром, что летел над обезлюдевшими царствами Тасууна и Йороса с севера, как летела в ночи Серебристая Смерть. За ними, увлекаемые течением Воума в открытое море, плыли корабли, чьи экипажи и капитанов тоже застигла смерть. Фараад был тих, точно древний некрополь, и ни движения не было видно на берегах речной дельты, лишь трепетали опахала перистых пальмовых листьев, что клонились к югу под порывами крепчавшего северного ветра. Вскоре зеленые берега Йороса остались далеко позади, ныне призрачно голубые, как недосягаемая мечта.

Виннопенное, полнившееся загадочными шепотами и неведомыми сказками о диковинных вещах, перед путешественниками в лучах успевшего взойти уже высоко солнца расстилалось безмятежное море. Но колдовские шепотки и беспрестанная убаюкивающая качка не могли утолить печаль Фульбры; сердце его полнилось отчаянием столь же черным, как камень в красном кольце Вемдееза.

И все же он крепко сжимал кормило барки из эбенового дерева и вел ее по солнцу как можно прямее в направлении острова Цинтром. Попутный ветер туго натягивал янтарный парус, и барка стремительно скользила вперед, рассекая порфировые воды своим темным носом, увенчанным резным изваянием богини. А когда на море опустилась ночь с ее знакомыми южными звездами, Фульбра смог исправить ошибки, которые сделал, когда прокладывал курс.

Многие и многие дни плыли они на юг, и солнце отчасти снизилось в своем беспрестанном кружении над ними, и новые звезды всходили и складывались в незнакомые созвездия над эбеновой богиней на носу. И Фульбра, который еще мальчиком как-то раз плавал на остров Цинтром вместе со своим отцом, отважным Альтатом, рассчитывал в скором времени увидеть вздымающиеся из чермной пучины берега, заросшие камфарными и сандаловыми деревьями. Но в сердце его не было радости, и горькие слезы часто застилали его взор, когда он вспоминал то давнее путешествие.

Но однажды днем внезапно настал полный штиль, и вода стала гладкой, словно пурпурное стекло. Небо превратилось в купол чеканной меди, низко нависший над морем; словно по злому волшебству, свод его накрыла преждевременная ночь, и вдруг разразилась буря, как будто выдохнули разом несколько могущественных дьяволов, и море превратилось в бесконечную череду гигантских гребней и бездонных впадин. Мачта черного дерева затрещала, как тростинка, парус разорвало в клочки, и беспомощную барку начало неумолимо швырять в темные впадины и вздымать вверх сквозь слепящую пену на головокружительных вершинах огромных валов. Фульбра отчаянно вцепился в бесполезное кормило, а рабы, подчиняясь его приказу, забились в носовую каюту. Нескончаемо долго несло их вперед по воле бешеного урагана, и царь не видел в темной мгле совсем ничего, кроме барашков на гребнях бушующих волн, и больше не понимал, каким же курсом они плывут.

Наконец в зловещих сумерках он заметил в бурном море неподалеку другое судно, то появлявшееся, то вновь исчезавшее из виду. Это, должно быть, галера, подумал он, на каких ходят купцы, что бороздят моря между южными островами и торгуют благовониями, пером и киноварью; почти все весла ее были сломаны, а рухнувшая мачта вместе с парусом бесполезно свисали с носа корабля.

Некоторое время суда держались рядом, пока при свете молнии, расколовшей мглу, Фульбра не увидал мрачные крутые берега неведомой земли, над которыми высились остроконечные башни. Он не мог повернуть кормило, и барку вместе с галерой понесло на стремительно разрастающиеся скалы, и Фульбра решил, что сейчас они разобьются. Но вдруг, словно по мановению волшебной палочки, буря утихла так же внезапно, как и началась, и над морем вновь повис мертвый штиль. С очистившегося неба полился солнечный свет, и барку, а следом за ней и галеру вынесло на широкую охристо-желтую песчаную косу между утесами и неожиданно успокоившейся водой.

Изумленный и обессиленный, Фульбра привалился к кормилу, рабы его робко выбрались из каюты, а на палубу галеры высыпали люди: одни – в скромных одеждах матросов, другие одеты, как подобает богатым купцам. Фульбра чуть было не окликнул их, как вдруг откуда-то сверху до него донесся странный многоголосый смех, высокий, пронзительный и какой-то недобрый. Вскинув голову, царь увидел толпу людей, спускавшихся по некоему подобию лестницы, что была вырублена в скалах, окружавших берег.

Люди подтянулись ближе и окружили суда. Головы их венчали фантастические кроваво-красные тюрбаны, а облачены они были в плотно прилегающие одежды черного, точно оперение стервятника, цвета. Лица и руки их были желты, как шафран, узкие раскосые глаза аспидно-серого цвета выглядывали из-под лишенных ресниц век; а тонкие, вечно улыбающиеся губы своим изгибом напоминали лезвия ятаганов.

Вооружены они были грозного вида зазубренными мечами и двурогими копьями. Некоторые низко кланялись молодому царю и подобострастно его приветствовали, не сводя с него немигающих взглядов, которых он никак не мог разгадать. Наречие их было столь же необычным, как и облик, – исполненное резких и свистящих звуков, оно было непонятно ни царю, ни его рабам. Но Фульбра учтиво приветствовал чужестранцев в ответ на мягком и мелодичном языке своей родины и осведомился о названии этой земли, к которой его барку прибило ураганом.

Казалось, кое-кто понял его, ибо при звуках его речи в непроницаемых раскосых глазах промелькнул слабый огонек; один человек на ломаном языке Йороса отвечал, что это остров Уккастрог. Потом с улыбкой, в которой неуловимо сквозила какая-то жестокость, он добавил, что всех потерпевших крушение мореплавателей ждет радушный прием во дворце Ильдрака, царю острова.

При этих словах у Фульбры оборвалось сердце: ему доводилось слышать многочисленные истории об острове Уккастрог, и истории эти были отнюдь не того рода, какие ободряют попавшего в беду путешественника. Уккастрог, лежавший далеко к востоку от Цинтрома, был известен также как остров Мучителей; и поговаривали, будто ничего не подозревающих гостей, опрометчиво приставших к его берегам или выброшенных туда волей волн, обитатели этого острова бросали в тюрьму. Позже несчастных подвергали нескончаемым изощренным пыткам, что составляло основное развлечение обитающих здесь жестоких созданий. Ходили слухи, что ни одному человеку не удалось еще сбежать с Уккастрога, но многие на долгие годы становились обитателями его темниц и адских пыточных камер, и существование их поддерживалось лишь ради того, чтобы доставить удовольствие царю Ильдраку и его безжалостным сподвижникам. Кроме того, считалось, что Мучители были искусными волшебниками – умели своими заклинаниями вызвать жестокий шторм и заставить волны сначала унести корабль далеко от его курса, а потом выбросить на берега Уккастрога.

Видя, что желтолицые люди плотным кольцом окружили барку и побег невозможен, Фульбра попросил незамедлительно отвести его к царю Ильдраку. Только царю он назовет свое имя и расскажет о своем царском ранге; ни один царь, пусть даже столь жестокосердный, наивно полагал юноша, не станет подвергать другого царя пытке и держать в плену. Кроме того, путешественники в своих рассказах могли и оклеветать жителей Уккастрога.

Окруженные толпой островитян, Фульбра с рабами проследовали к царскому дворцу, чьи высокие остроконечные башни венчали прибрежные утесы, нависая над скученными домишками, в которых ютились подданные Ильдрака. И, поднимаясь по вырубленным в скале ступеням, Фульбра услышал внизу яростные крики и звон стали. Оглянувшись, он увидел, как команда галеры обнажила мечи и набросилась на желтолицых. Но сопротивление было быстро подавлено намного превосходившими их числом Мучителями, причем большинство мореплавателей захватили живыми. При виде этой картины сердце Фульбры больно сжалось, и никакого доверия к островитянам у него не осталось совсем.

Вскоре он предстал перед Ильдраком, восседавшим на высоком бронзовом троне в огромном дворцовом зале. Царь был на полголовы выше самого высокого из своих придворных, а лицо его походило на маску зла, выкованную из какого-то бледного позолоченного металла. Облачение его имело очень странный оттенок, словно морской пурпур смешали со свежей алой кровью. Его охраняло множество стражников, вооруженных устрашающими, похожими на острые косы клинками, а угрюмые придворные дамы с миндалевидными глазами, наряженные в алые юбки и лазурно-голубые корсеты, расхаживали туда-сюда меж исполинских базальтовых колонн. Повсюду стояли разнообразные деревянные, каменные и металлические приспособления, подобных каким Фульбра никогда прежде не видел; все эти массивные цепи, ложа, утыканные стальными иглами, воротки и веревки из рыбьей кожи представляли собой леденящее душу зрелище.

С истинно монаршьим достоинством молодой царь Йороса мужественно выступил вперед и обратился к Ильдраку, который неподвижно восседал на троне и равнодушно смотрел на него немигающим взглядом. Фульбра назвал свое имя и положение, поведал, какое бедствие заставило его покинуть Йорос, и упомянул также, что ему необходимо как можно скорее достичь острова Цинтром.

– Путь до Цинтрома далек, – промолвил Ильдрак с едва заметной улыбкой. – Кроме того, не в наших обычаях отпускать гостей, не дав им насладиться гостеприимством острова Уккастрог. Посему, царь Фульбра, я прошу тебя умерить свое нетерпение. Мы можем очень многое показать тебе и предложить множество развлечений. Мои дворецкие отведут тебя в покои, подобающие твоему царскому достоинству. Но сперва я попросил бы тебя отдать мне меч, который ты носишь на боку, ибо мечи часто бывают очень острыми, а я не хочу, чтобы мой гость невзначай пострадал от собственной руки.

Один из дворцовых стражников забрал у Фульбры меч; и кинжал с рубиновым эфесом, который Фульбра носил за поясом, тоже унесли прочь. Несколько вооруженных стражников окружили его и повели из зала по длинным коридорам и лестничным маршам вглубь скалы, на которой стоял дворец. Он не знал, куда увели троих его рабов и какие распоряжения были отданы относительно команды захваченной галеры. Вскоре дневной свет сменился коптящими огоньками бронзовых светильников, и Фульбра со стражниками вступили в зал-пещеру. Повсюду вокруг слышались гнетущие стоны, что доносились из скрытых темниц, и громкие, нечеловеческие вопли раздавались и вновь затихали за неприступными дверями.

В одном из залов Фульбре и его охранникам встретилась юная девушка, красивее остальных и не столь угрюмая, и пленнику показалось, что на губах ее мелькнула сочувственная улыбка, и она еле слышно прошептала на языке Йороса:

– Мужайся, царь Фульбра, ибо здесь найдутся те, кто поможет тебе.

Видимо, охранники не обратили внимания на ее слова или просто не поняли их, потому что владели только грубым шипящим языком Уккастрога.

Спустившись по нескончаемым ступеням, они подошли наконец к массивной медной двери; один из стражников отпер ее, втолкнул Фульбру внутрь, и дверь захлопнулась за ним со зловещим стуком.

Крепкие стены камеры, в которой его заключили, с трех сторон были сложены из темного камня, а четвертая была из толстого непробиваемого стекла. За ним плескались сине-зеленые мерцающие воды окружавшего остров моря, освещаемые фонарями на стенах, а в воде копошился гигантский спрут, чьи щупальца шевелились прямо подле стекла. Огромные питономорфы свивались в подводном мраке в ошеломительные золотистые кольца, а покачивавшиеся на волнах трупы людей смотрели на Фульбру мертвыми глазами, с которых были содраны веки.

В углу темницы, у стеклянной стены, стояло убогое ложе, а в деревянных плошках были еда и вода. Изнуренный и доведенный до отчаяния, царь прилег, ни к чему даже не притронувшись. Лежа с крепко зажмуренными глазами, чтобы не смотреть на утопленников и морских чудищ, видневшихся в свете фонарей, он пытался забыть свои несчастья и злой рок, нависший над ним. И тогда сквозь овладевшие им ужас и скорбь вдруг пробился миловидный образ девушки, сочувственно улыбнувшейся ему, единственной из всех на Уккастроге, кто обратился к Фульбре с добрым словом. Образ ее снова и снова с мягкой настойчивостью возвращался к нему, точно доброе колдовство. И впервые за много дней Фульбра почувствовал смутное пробуждение забытой юности и слабое, робкое желание жить. Вскоре он уснул, и лицо девушки неотвязно преследовало его и во снах.

Когда он пробудился, фонари над ним горели все тем же ровным пламенем, а море за стеклянной стеной кишело все теми же чудищами, что и раньше, или точно такими же. Но к плавающим мертвецам добавились освежеванные тела его собственных рабов, которых жестокие островитяне замучили до смерти, а потом выкинули в подводную пещеру, примыкавшую к его темнице, чтобы он увидел их, когда проснется.

При виде этой картины Фульбра помертвел от ужаса, но, как раз когда он смотрел на их лица, медная дверь со зловещим скрежетом открылась и вошли стражники. Увидев, что он не притронулся ни к еде, ни к воде, они заставили его немного поесть и попить, угрожая своими широкими изогнутыми клинками, пока он не подчинился. Затем они вывели его из подземелья, и он очутился перед царем Ильдраком в огромном зале пыток.

По ровному золотистому свету, проникавшему в зал через окна, и длинным теням от колонн и пыточных машин Фульбра определил, что недавно рассвело. Зал был заполнен Мучителями и их подругами; многие из них наблюдали, как остальные, среди которых были и мужчины, и женщины, занимаются пугающими приготовлениями. Фульбра увидел высокую бронзовую статую с жестоким дьявольским лицом неумолимого бога подземелья, которая стояла по правую руку царя Ильдрака, восседавшего на своем высоком бронзовом троне.

Стражники вытолкнули Фульбру вперед, и Ильдрак коротко приветствовал его со злорадной улыбкой, которая играла на его губах все время, пока он говорил. Когда он закончил, бронзовая статуя тоже заговорила скрипучим металлическим голосом, на языке Йороса перечисляя Фульбре подробности всех изуверских пыток, каким ему предстояло подвергнуться в тот день.

Когда статуя завершила свою речь, Фульбра услышал тихий шепот и увидел перед собой ту самую миловидную девушку, которую накануне встретил в нижнем коридоре. И девушка, по-видимому не замеченная Мучителями, шепнула ему:

– Будь смелым и мужественно перетерпи все то, что тебе уготовано, ибо до начала следующего дня я устрою тебе побег, если только это будет возможно.

Утешения девушки приободрили молодого царя, и он решил, что она еще прекраснее, чем показалась ему в прошлый раз; потом он подумал, что глаза ее глядят на него с нежностью, и желание жить и любить странным образом воскресли в его сердце, вселяя мужество выдержать все пытки царя Ильдрака.

Не стоит рассказывать о том, каким истязаниям в тот день подвергли Фульбру по жестокой прихоти Ильдрака и его подданных. Ибо обитатели Уккастрога изобрели бесчисленные мучения, изощренные и необычные, посредством которых изводили и терзали все пять чувств; они могли истязать даже самый мозг, доводя его до состояния ужаснее, чем безумство; они научились отбирать дражайшие сокровища памяти и заменять их неописуемыми мерзостями.

В тот день, однако, островитяне не стали применять к нему самые изуверские пытки. Но они терзали уши Фульбры какофоническими звуками ужасных флейт, от которых кровь леденела и сворачивалась в сердце, и оглушительным барабанным боем, отдававшимся, казалось, в каждой клеточке его тела, и звоном литавр, от которого ныли все кости. Потом его заставили вдыхать дым, поднимавшийся от жаровен, где вместе с дровами горела смесь высохшей желчи драконов с топленым жиром мертвых каннибалов. Когда же огонь угас, они залили угли маслом из летучих мышей-вампиров, и Фульбра потерял сознание, не в силах долее выносить зловоние.

Затем они сорвали с него царские одеяния и повязали ему вокруг пояса шелковый кушак, который перед тем обмакнули в кислоту, действующую только на человеческую плоть; и кислота медленно и мучительно разъедала его кожу, причиняя нестерпимую боль.

Убрав кушак прежде, чем боль убила его, Мучители принесли несколько странных существ, похожих на длинных змей, но от головы до хвоста покрытых густыми волосами, словно гусеницы. Эти существа плотно обвились вокруг рук и ног Фульбры, и, несмотря на отчаянное сопротивление, он не смог сбросить этих мерзких созданий со своих рук, и волоски, покрывавшие их тугие кольца, начали колоть его члены миллионом крошечных игл, пока он не закричал в агонии. И когда он задохнулся от крика и больше кричать не мог, волосатых змей заставили разжать смертельную хватку, сыграв на свирели мелодию, которая была известна одним островитянам. Омерзительные твари уползли и оставили Фульбру, но следы их объятий по-прежнему краснели на его членах, а тело его опоясывало свежее клеймо от кушака.

Царь Ильдрак и его подданные взирали на это зрелище с отвратительным злорадством, ибо в подобных вещах они находили удовольствие и старались утолить ими свою порочную неукротимую страсть. Однако, видя, что Фульбра не может больше выносить пытки, и желая растянуть свою власть над ним еще на долгое время, они вернули его обратно в темницу.

Полумертвый от пережитого ужаса и терзаемый нестерпимой болью, он все же не желал милосердной смерти, а надеялся, что давешняя незнакомка появится, чтобы его освободить. Долгие часы он провел в полузабытьи, и светильники, пламя которых стало малиновым, словно залили его глаза кровью, а мертвецы и чудища плавали за своей стеклянной стеной как в крови. Но девушка все не приходила и не приходила, и Фульбра уже начал отчаиваться. Наконец он услышал, как открывается дверь, осторожно, а не резко, что предвещало бы появление стражей.

Повернувшись, он увидел девушку, которая торопливо скользнула к его ложу, прижимая палец к губам, чтобы Фульбра не выдал ее невольным звуком. Тихим шепотом она поведала ему, что план ее провалился, но уж на следующую ночь она непременно подпоит стражников и выкрадет ключи от внешних ворот, и тогда Фульбра сможет бежать из дворца в укромную бухту, где его будет ждать лодка с провизией и водой. Она умоляла его еще один день потерпеть все пытки царя Ильдрака, и ему волей-неволей пришлось согласиться. Он решил, что девушка полюбила его, с такой нежностью она гладила его воспаленный лоб и смазывала его измученное пытками тело целительным снадобьем. Ему казалось, что ее глаза светятся состраданием, которое было чем-то большим, нежели простая жалость. Поэтому Фульбра поверил девушке, и положился на нее, и набрался мужества, готовясь пережить весь ужас наступающего дня. Девушку, как выяснилось, звали Ильваа; мать ее, уроженка Йороса, вышла замуж за одного из жестоких островитян, предпочтя ненавистный брак пыткам царя Ильдрака.

Но очень скоро девушка ускользнула, сославшись на опасность быть пойманной, и тихонько закрыла за собой дверь темницы. Некоторое время спустя царь задремал, и Ильваа вернулась к нему в бессвязном бреду сновидений, опять заклиная его выдержать ужас этого странного ада.

На рассвете за Фульброй пришли стражники со своими кривыми ножами и отвели его к Ильдраку. И снова дьявольская бронзовая статуя скрипучим голосом возвестила, каким страшным испытаниям его намеревались подвергнуть в тот день. Однако на сей раз Фульбра увидел в огромном зале и других пленников, включая команду и купцов злосчастной галеры, ожидавших гибельного внимания Мучителей.

И опять Ильваа протиснулась поближе к нему сквозь толпу зрителей, не замеченная стражами, и прошептала слова поддержки, вселяя в его сердце решимость противостоять пыткам, предсказанным вещим бронзовым изваянием. И поистине отважное и мужественное сердце было необходимо, чтобы выдержать эти нечеловеческие испытания…

Среди всех мучений, о которых страшно даже упоминать, палачи заставили Фульбру смотреть в странное колдовское зеркало, где его собственное лицо отражалось в таком виде, каким оно должно было стать после смерти. Глядя на застывшие черты, он видел, как они покрываются синевато-зелеными пятнами тления и сморщенная плоть распадается, обнажая кости и обнаруживая жадных червей. Между тем из всех углов зала доносились страдальческие стоны и нечеловеческие крики его товарищей по несчастью; он видел другие лица, мертвые, раздувшиеся, лишенные век, освежеванные, – казалось, они толпятся позади и отражаются рядом с его собственным лицом в адском зеркале. С их волос струями стекала вода, точно с волос утопленника, вытащенного из моря, и во влажных прядях запутались водоросли. Потом, обернувшись на липкое ледяное прикосновение, Фульбра понял, что лица эти – не иллюзия, а настоящее отражение трупов, извлеченных из подводной пещеры губительным колдовством и вступивших, подобно живым людям, в зал пыток царя Ильдрака, чтобы взглянуть в зеркало из-за плеча Фульбры.

Его собственные рабы, чью плоть морские чудища обглодали почти до костей, тоже были в этой чудовищной толпе. Они смотрели на него горящими глазами, которые видели только пустоту смерти. И, повинуясь злым чарам Ильдрака, их ожившие тела напали на Фульбру, полуобглоданными пальцами пытаясь вцепиться в его лицо и одежду. И юный царь, теряя сознание от отвращения, дрался со своими мертвыми рабами, не узнававшими голос хозяина и ко всему глухими, как пыточные колеса и дыбы Ильдрака…

Вскоре утопленники куда-то пропали, и Мучители, раздев Фульбру, бросили его на пол и привязали к железным кольцам за колени, запястья, локти и лодыжки. Потом внесли почти съеденное, выкопанное из могилы тело женщины, на костях которой кишели мириады личинок и висели клочья сгнившей плоти; и положили это тело по правую руку от Фульбры. После этого притащили труп черного козла, тронутого гниением лишь слегка, и опустили его на пол слева. И голодные личинки длинным копошащимся потоком поползли через тело Фульбры справа налево…

После завершения этой пытки последовало множество других, столь же варварских и изощренных. И Фульбра стойко перенес мучения, поддерживаемый мыслью о девушке.

Однако ночью, которая сменила этот день, напрасно он ждал ее в своей темнице. Светильники горели еще более кроваво-красным огнем, и к прежним бескожим и безжизненным обитателям подводной пещеры добавились новые трупы, а из глубин бездны появились странные, непрестанно извивавшиеся, раздвоенные змеи, чьи рогатые головы сквозь хрустальную стену казались непропорционально огромными. Ильваа не пришла, как обещала, чтобы освободить его, а ночь была уже на исходе. Но, хотя отчаяние вновь прочно поселилось в сердце Фульбры, а ужас вцепился в горло своими отравленными пальцами, он отказывался усомниться в девушке, твердя себе, что она просто задержалась или ей помешали какие-то непредвиденные обстоятельства.

Подобно джинну, выпущенному из бутыли Соломона, облако, быстро набухая и разрастаясь, встало на краю планеты. Колоссальная ржавая колонна высилась над мертвой равниной, пронзая небо, темное, как соленая вода пустынных морей, усохших до размеров озер.

– Песчаная буря, черти бы ее взяли, – заметил Маспик.

– Она самая, – коротко отозвался Беллман. – Других бурь в этих краях не бывает. Этот адский смерч айхаи зовут зурт, и он движется в нашу сторону. Пора искать убежище. Мне случалось попадать под такой смерч, и я никому не советую вдыхать эту железистую пыль.

– Справа, на древнем речном берегу, есть пещера, – сказал Чиверс, третий из компании, окидывая пустыню беспокойным соколиным взором.

Трое землян, бывалых путешественников, презиравших услуги марсианских проводников, пять дней назад выступили от заставы Ахума в необитаемую местность, зовущуюся Чауром. Ходили слухи, что здесь, в руслах великих рек, пересохших много веков назад, бледное, похожее на платину золото Марса лежит кучами, как соль. Если Фортуна будет благосклонна, годам отчасти вынужденного изгнания на красной планете придет конец. Их отговаривали от путешествия, в Ахуме они успели наслушаться историй о том, почему из Чаура старатели не возвращаются. Впрочем, к опасности, какой бы страшной или диковинной она ни выглядела, им было не привыкать. Имея шансы в конце путешествия обзавестись золотишком без счета, они рискнули бы пересечь даже геенну.

Провиант и бочонки с водой перемещались на спинах странных млекопитающих, именуемых вортлюпами; вытянутыми шеями, конечностями и покрытыми роговой оболочкой телами эти животные походили на сказочный гибрид ламы и ящера. Несмотря на устрашающий вид, они обладали кротким нравом, хорошо приручались и были приспособлены к долгим пустынным переходам, так как месяцами могли обходиться без воды.

Последние два дня путешественники продвигались по руслу безымянной древней реки шириной в милю, извивавшемуся среди холмов, которые за тысячелетия эрозии превратились в кочки. До сих пор им не попадалось ничего, кроме истертых валунов, гальки и мелкого ржавого песка, а до недавнего времени даже небо оставалось безоблачным и безмолвным; и ничто не шевелилось на речном дне, камни которого не покрывал даже мертвый лишайник. Зловещий столб зурта, что набухал и раскручивался все ближе к ним, был первым признаком оживления, замеченным путешественниками в этой безжизненной местности.

Тыча в вортлюпов палками с железными наконечниками, которые только и могли придать резвости этим медлительным чудищам, земляне направились к пещере, о которой говорил Чиверс, – ходу оставалось примерно треть мили вверх по высокому и пологому речному берегу.

Зурт заслонил солнце прежде, чем путешественники достигли древнего склона, и дальше они передвигались в зловещих сумерках цвета засохшей крови. Вортлюпы, издавая недовольное неземное мычание, карабкались вверх по регулярным уступам ступенчатого берега – свидетельству медленного отступления древних вод. Когда путешественники подошли к пещере, песчаный столб, угрожающе вздымаясь и крутясь, достиг противоположного берега.

Пещера располагалась в тени низкого каменистого утеса с железными прожилками. Вход осыпался грудами оксида железа и темной базальтовой пыли, однако был достаточно велик, чтобы впустить землян с их вьючными животными. Тьма, тяжелая, словно сотканная из черной паутины, обступила их. Путешественники понятия не имели, велика ли пещера, пока Беллман не достал из тюка с пожитками электрический фонарик и не пронзил тьму его лучом.

Фонарик осветил только устье пещеры неопределенного размера – она уходила во мглу, постепенно расширяясь; гладкий пол будто истерли ушедшие воды.

С приходом зурта отверстие пещеры потемнело. Жуткий вой, точно стоны растерянных демонов, наполнил уши путешественников, а атомы песчинок обрушились на них, жаля руки и лица, словно металл, измельченный в порошок.

– Буря продлится по меньшей мере с полчаса, – сказал Беллман. – Зайдем подальше? Вряд ли мы обнаружим там что-то ценное или интересное, но хотя бы убьем время. А можем найти фиолетовые рубины или янтарно-желтые сапфиры, которые в этих пустынных пещерах порой водятся. Поэтому доставайте фонарики и светите на пол и на стены.

Товарищи Беллмана нашли его предложение стоящим. Вортлюпы, в своих чешуйчатых кольчугах нечувствительные к песку, остались у входа, а Чиверс, Беллман и Маспик, лучами фонариков вспарывая густую тьму, тысячелетиями не знавшую света, углубились в расширяющийся зев пещеры.

Здесь было голо и пусто – мертвенная пустота давно заброшенных катакомб. Ни искры, ни малейшего мерцания фонариков не отражалось от ржавых стен и пола. Дорога шла вниз с легким уклоном, а следы воды на стенах располагались на высоте шести-семи футов. Не было никаких сомнений, что тысячелетия назад здесь было ответвление реки. Очищенный от мусора канал походил на циклопический акведук, который мог привести на какой-нибудь субмарсианский Эреб.

Никто из путешественников не отличался богатым воображением или склонностью тревожиться по пустякам. Однако впечатления у всех складывались странные. Снова и снова за завесой таинственной тишины им чудился слабый шепот, как будто внизу, в другом полушарии, вздыхали моря, ушедшие в марсианскую твердь. В воздухе веяло сомнительной сыростью, а лица обдувал почти неощутимый сквозняк. Самым странным в этом букете ароматов был намек на безымянный запах звериного логова, смешанный с особенным духом марсианских жилищ.

– Как думаете, тут кто-то живет? – спросил Маспик, подозрительно принюхиваясь.

– Едва ли, – в свойственной ему резковатой манере бросил Беллман. – Даже дикие вортлюпы избегают Чаура.

– Однако в воздухе явно присутствует сырость, – настаивал Маспик. – А значит, тут есть вода; а там, где вода, там жизнь – и, возможно, в опасной форме.

– У нас револьверы, – сказал Беллман. – Впрочем, сомневаюсь, что они пригодятся, – если только не встретим коллег-золотоискателей с Земли, – цинично добавил он.

– Слушайте, – полушепотом промолвил Чиверс. – Вы что-нибудь слышите, друзья?

Все трое остановились. Откуда-то из мрака впереди раздавался протяжный двусмысленный шум, смущавший слух несочетаемыми составляющими. Резкий шорох и дребезжание, как будто металл волочили по камню, и нечто, напоминающее причмокивание мириад огромных влажных ртов. Затем звук отступил и затих далеко внизу.

– Странно, – неохотно признал Беллман.

– Что это было? – спросил Чиверс. – Одна из чудовищных сороконожек длиной в милю, о которых рассказывают марсиане?

– Нечего слушать местные байки, – упрекнул его Беллман. – Ни один землянин не видел ничего подобного. Многие пещеры глубокого залегания на Марсе тщательно исследованы, и те, что расположены в пустынных регионах вроде Чаура, никогда не знали жизни. Понятия не имею, что может издавать подобный шум, однако в интересах науки я бы сходил и посмотрел.

– Становится жутковато, – сказал Маспик. – Но если вы идете, я с вами.

Оставив споры и обсуждения, все трое двинулись вглубь пещеры. Ровным шагом они шли уже пятнадцать минут и успели отойти от входа по меньшей мере на полмили. Спуск становился круче, как будто они двигались вдоль русла некогда бурного потока. Кроме того, изменилась форма стен: на высоте по обеим сторонам возникли каменные выступы и ниши с колоннами, куда не всегда проникал свет фонариков.

Воздух, теперь отчетливо влажный, потяжелел. Чувствовалось дыхание застойных древних вод, а звериная вонь и запах марсианских жилищ пятнали мрак липким смрадом.

Впереди шел Беллман. Внезапно его фонарик высветил край пропасти – канал круто обрывался, а стены и ниши по обеим сторонам терялись вдали. Подойдя к обрыву, Беллман опустил луч в пропасть, и тот выхватил из тьмы вертикальный утес, уходивший в бездну. Дальнего конца пропасти луч тоже не достигал – ширина ее могла составлять много лиг.

– Вот мы и добрались до края света, – заметил Чиверс.

Оглядевшись, он подобрал кусок породы размером с мелкий булыжник и, размахнувшись, швырнул в пропасть. Земляне прислушались; прошло несколько минут, но из черной бездны не донеслось ни звука.

Беллман осмотрел обломанные скальные выступы по краям пропасти. Справа он обнаружил спуск, ее огибающий. Начало спуска было немногим выше русла, и к нему вело некое подобие каменных ступеней. Спуск был в два ярда шириной, а пологий наклон и замечательная ровность рождали мысль о рукотворной древней дороге. Над спуском нависала стена, словно перерубленная пополам высокая аркада.

– А вот и наша дорога в Гадес, – сказал Беллман. – Смотрите, спуск довольно пологий.

– Facilis decensus Avernus[1], – согласился Маспик. – Вот только чего ради нам туда? Лично я сыт по горло этой тьмой. И даже если мы что-нибудь найдем, наверняка это будет что-то бесполезное или неприятное.

Беллман задумался:

– Может быть, ты и прав. Однако мне охота немного спуститься – прикинуть глубину пропасти. Если вы с Чиверсом боитесь, можете подождать меня здесь.

Какой бы страх ни рождала в них мысль о предстоящем спуске, признаваться в нем Чиверс и Маспик не желали. Поэтому они последовали за Беллманом по карнизу над пропастью, прижимаясь к стене. Беллман беспечно шел по самому краю, то и дело тыча лучом фонарика в необъятность тьмы, которая тут же поглощала слабый свет.

Чем дальше, тем больше ширина дороги, пологий наклон и полукруглая арка наводили на мысль о ее искусственном происхождении. Но кто мог вырубить эту дорогу и кто ею пользовался? В какие забытые века и для каких таинственных целей ее задумали? Воображение землян пасовало перед глубокими пропастями марсианской древности, оставлявшими без ответов эти мрачные вопросы.

Беллман считал, что дорога незаметно заворачивает, следуя за стеной. Не было никаких сомнений, что со временем они обогнут пропасть целиком. Вероятно, эта громадная спираль опускалась все ниже и ниже, до самых марсианских недр.

Он и его товарищи так оробели, что переговаривались все реже. И ужасно испугались, услышав из глубины знакомый странный протяжный звук – или сочетание звуков. Теперь звук рождал новые образы: шелест напоминал скрежет напильника; мягкое методичное шлепанье отдаленно походило на шум, издаваемый какой-то чудовищной тварью, которая вытаскивает ноги из трясины.

Необъяснимость звука ужасала. Отчасти ужас крылся в его удаленности и, стало быть, мощи, что лишний раз подчеркивало глубину пропасти. Услышанный в этой планетарной бездне под мертвой пустыней, звук поражал – ошеломлял. Даже Беллман начал поддаваться бесформенному страху, который, словно излучение, поднимался из тьмы.

Звук постепенно затихал и в конце концов исчез вовсе, отчего-то наводя на мысль, что его источник спустился по перпендикулярной стене в нижние области бездны.

– Может быть, вернемся? – спросил Чиверс.

– Почему бы и нет, – тут же согласился Беллман. – Чтобы все здесь обследовать, потребуется вечность.

И они отправились в обратный путь вдоль уступа. Все трое, ощущая скрытую угрозу на сверхтактильном уровне, держались настороже. И хотя пропасть в очередной раз погрузилась в молчание, они знали, что не одни. Никто не ведал, откуда ждать нападения, но все трое ощущали тревогу, почти панику. Никто не делился с товарищами своими страхами, и равно никто не горел желанием обсудить жуткую загадку, на которую они наткнулись.

Теперь впереди шел Маспик. Они успели преодолеть по меньшей мере половину пути до старого канала, и тут луч фонаря, плясавший в двадцати футах перед ними, уперся в белесые фигуры, по три в ряд, которые преграждали им путь. Свет фонариков Беллмана и Чиверса, подоспевших сзади, высветил омерзительные подробности их анатомии, но о численности толпы приходилось только догадываться.

Существа, стоявшие неподвижно и в совершенном молчании, словно поджидая землян, были сродни айхаям. Вероятно, они представляли собой девиантную разновидность этих марсианских аборигенов, а их белесые тела свидетельствовали о веках, проведенных под поверхностью Марса. Ниже взрослого айхая – футов пять ростом, – вывернутые ноздри, лопоухость, бочкообразная грудь и длинные марсианские конечности, – но все троглодиты были безглазыми: на месте глаз у одних были узкие рудиментарные щели, у других глубокие пустые орбиты, наводившие на мысль об удалении глазных яблок.

– Боже, что за жуткое сборище! – воскликнул Маспик. – Откуда они взялись и чего от нас хотят?

– Понятия не имею, – ответил Беллман. – Однако ситуация щекотливая, если, конечно, они не настроены дружелюбно. Думаю, когда мы вошли в пещеру, они прятались на верхних уступах.

Храбро выступив вперед, он обратился к существам на гортанном айхайском наречии, звуки которого давались землянам с большим трудом. Существа беспокойно зашевелились, издавая пронзительный писк, мало похожий на марсианский язык. Очевидно, Беллмана они не понимали, а поскольку были слепы, язык жестов для них тоже не годился.

Беллман вытащил револьвер, предлагая остальным последовать его примеру.

– Видимо, придется прорываться, – сказал он. – И если они не намерены дать нам дорогу… – Фразу эту завершил щелчок взведенного курка.

Казалось, белые слепые твари только и ждали этого металлического щелчка – толпа немедленно пришла в движение и ринулась на землян. Это напоминало наступление автоматов – неудержимый натиск механизмов, методичный и согласный, направляемый некоей скрытой силой.

Беллман нажал на спусковой крючок раз, два, три, стреляя в упор. Промахнуться было невозможно, но пули были как камешки, брошенные в ревущий поток. Безглазые твари не дрогнули, хотя на телах у двоих выступила желтовато-алая марсианская кровь. Самый ближний, невредимый и двигавшийся с дьявольской уверенностью, длинными четырехсуставчатыми пальцами вцепился Беллману в руку и выхватил револьвер, не успел тот снова спустить курок. Как ни странно, тварь не сделала попытки лишить его и фонарика, сжатого в левой руке; и Беллман успел увидеть стальной блеск кольта, отправленного в космическую тьму рукой марсианина. Затем белые, как плесень, тела, сгрудившиеся в узком проходе, окружили его, мешая сопротивляться. Чиверс и Маспик после нескольких выстрелов также были разлучены с револьверами, однако по странной прихоти нападавших им было позволено сохранить фонарики.

Толпа замедлилась лишь на краткое время; двух своих товарищей, подстреленных Чиверсом и Маспиком, марсиане, недолго думая, сбросили в пропасть. Передние ряды, ловко расступившись, окружили землян и заставили повернуть назад. Затем их, плотно сжатых в тисках движущихся тел, понесло дальше. Скованные страхом уронить фонарики, земляне были бессильны против кошмарного потока. Не разбирая дороги, они устремились все глубже в бездну, видя только освещенные спины и конечности тварей перед собой и влившись в слепую таинственную армию.

Казалось, позади бегут десятки марсиан, неумолимо гнавших их вперед. Спустя некоторое время от невыносимости такого положения разум стал отказывать. Путешественникам чудилось, что они и сами передвигаются не человеческим шагом, а неостановимой механической походкой липких тварей, что давили на них со всех сторон. Мысль, воля, даже страх были парализованы неземным ритмом, который выстукивали попирающие бездну твари. Захваченные этим ритмом и ощущением полной нереальности происходящего, земляне переговаривались редко, односложно, да и сами слова утратили смысл, будто произносились автоматами. Слепцы же двигались в совершенном молчании – ни звука, кроме непрекращающегося, неустанного топота по камням.

Бежали часы, черные, как уголь, не принадлежавшие ни ночи, ни дню. Петляя, дорога медленно закручивалась внутрь, точно сворачиваясь кольцом внутри слепой космической Вавилонской башни. Землянам чудилось, будто они уже несколько раз обогнули пропасть по ужасной спирали, однако пройденное расстояние, как и размеры непостижимой бездны, по-прежнему оставались загадкой.

За исключением света фонариков, ночь оставалась непроницаемой и неизменной. Она была старше солнца, она вызревала здесь тысячелетиями. Ночь нависала над ними чудовищным бременем; ночь устрашающе зияла у них под ногами. Это от нее поднимался смрад застоявшихся вод. И по-прежнему вокруг не раздавалось ни звука, кроме тихого и размеренного топота марширующих ног, что спускались в бездонный Аваддон.

[После абзаца, который начинается словами: «Пол между массивными и, вероятно, бесконечно вздымающимися во тьму колоннами…»]

Земляне смотрели на статую, и их странная, неестественная сонливость только усиливалась. Позади них беспокойно толпились марсиане, точно паломники, что стремятся подобраться поближе к своему идолу. Беллман почувствовал, как его схватили за руку. Он обернулся, и перед ним предстало поразительное и решительно нежданное видение. Существо было таким же грязным и белесым, как прочие пещерные обитатели, и на месте глаз у него зияли пустые глазницы, но оно напоминало человека или, по крайней мере, когда-то им было! Человек был бос, а из одежды на нем сохранились только несколько лохмотьев цвета хаки: остальное истлело от времени. Белая борода и волосы были перепачканы слизью и замараны чем-то невообразимым. Некогда он был высоким, как Беллман, но теперь сгорбился, став ростом с карликовых марсиан, и страшно исхудал. Бедняга дрожал, как в лихорадке, а на том, что некогда было человеческим лицом, застыло почти идиотическое выражение безнадежности и ужаса.

– Господи, вы кто?! – воскликнул Беллман, сразу проснувшись.

Поначалу мужчина что-то бормотал, словно забыл слова человеческой речи или разучился их произносить. Затем слабо прохрипел, постоянно запинаясь:

– Так вы земляне! Они сказали мне, что схватили вас… так же, как схватили меня… я был археологом… Меня звали Чалмерс… Джон Чалмерс. С тех пор прошли годы… не знаю, сколько лет. Я изучал древние руины в пустыне Чаур. Они схватили меня, эти твари из бездны… и с тех пор я здесь. Отсюда нет выхода. Хозяин бездны об этом позаботится.

– Но кто они такие? И что им от нас нужно? – спросил Беллман.

Казалось, Чалмер собирается с мыслями, явно навеки разбежавшимися. Его голос стал четче и увереннее.

– Они – выродившиеся потомки йорхов, древней марсианской расы, которая населяла планету до айхаев. Все считают, что они давно вымерли. Руины их городов до сих пор встречаются в пустыне Чаур. Если я правильно их понял (теперь я умею говорить на их языке), племени пришлось спуститься под поверхность Марса из-за обезвоживания пустыни и последовать за убывающими водами озера на дно этой пропасти. Сейчас они немногим отличаются от зверей и поклоняются странному монстру, который живет в озере… Хозяину бездны… тому, кто поднимается по утесу. Маленькая статуя на алтаре – его изображение. Они сейчас будут проводить очередную религиозную церемонию и хотят, чтобы вы приняли участие. Мне полагается вас наставлять… и так вы приобщитесь к жизни йорхов.

Земляне слушали странные речи Чалмерса в изумлении пополам с отвращением. Незрячее белесое создание с грязной бородой несло признаки вырождения, замеченного ими у пещерных обитателей-марсиан. Едва ли его можно было считать человеком. Впрочем, неудивительно, что долгое заточение во тьме среди представителей чуждой расы сломило его. Со всех сторон землян окружали омерзительные тайны; а пустые глазницы Чалмерса рождали вопрос, который никто из них не отваживался задать.

– Что за церемония? – спросил Беллман после паузы.

– Идемте, я покажу.

Странная горячность слышалась в неразборчивых словах Чалмерса. Он схватил Беллмана за рукав и уверенно начал взбираться на пирамиду, явно проделывая это не в первый раз. Словно во сне, Беллман, Чиверс и Маспик последовали за ним.

Озаряемый четырьмя ущербными карликовыми лунами Циккарфа, Тильяри преодолел бездонную топь Сурм, где не обитала ни одна рептилия, на зыбкую поверхность не рисковал опуститься ни один дракон и лишь черная как смоль трясина жила своей жизнью, беспрестанно вздымаясь и ворочаясь. Воспользоваться высокими мостками из корунда, соединявшими берега болота, он не осмелился и потому с опасностью для жизни пробирался с одного поросшего осокой островка на другой, ощущая под ногами отвратительное дрожание студенистой массы. Выбравшись на твердый берег и нырнув в заросли высоких, точно пальмы, тростников, он не пошел к бледно-порфировой лестнице, что через головокружительные ущелья, раскалывавшие земную твердь до самой ее сердцевины, вела вверх вдоль зеркальных обрывов к загадочному и страшному дворцу Маал-Двеба. Мостки и лестницу охраняли те, с кем встречаться ему не хотелось, – безмолвные железные слуги Маал-Двеба, чьи руки заканчивались длинными серповидными лезвиями закаленной стали, грозно занесенными вверх и неумолимо поражавшими любого, кто дерзнул вступить во владения их господина без его дозволения.

Обнаженное тело Тильяри было с головы до пят умащено соком растения, которое отпугивало все живые существа на Циккарфе. Таким образом охотник надеялся беспрепятственно пробраться мимо свирепых обезьяноподобных тварей, что привольно бродили по утесам в пышных садах и по коридорам во дворце тирана. С собой Тильяри нес моток сплетенной из волокнистых корней веревки, легкой и крепкой, с медным шаром на конце, при помощи которой собирался взобраться на гору. На боку у него в ножнах из кожи химеры в такт шагам покачивался острый как бритва нож, смазанный смертоносным ядом летучей змеи.

Многие до Тильяри, вдохновленные той же благородной мечтой убить тирана, пытались пересечь болото и взобраться по отвесным скалам. Назад не вернулся ни один, и о судьбе тех, кто достиг дворца Маал-Двеба, оставалось лишь гадать, ибо никто больше не видел их ни живыми, ни мертвыми. Но Тильяри, искусный охотник, знавший джунгли как свои пять пальцев и не раз выходивший победителем из схваток с самыми лютыми и коварными зверьми, не дрогнул перед более чем ужасающими перспективами, которые обещал этот путь.

Даже в ярком свете всех трех солнц Циккарфа это восхождение было бы в высшей степени рискованным. Остроглазый, как ночной птеродактиль, Тильяри накидывал свой канат на узкие уступы и углы отвесного утеса. С обезьяньей ловкостью карабкался он от одной зыбкой опоры до другой, пока не добрался наконец до крохотного пятачка у подножия последнего утеса. Оттуда он без труда закинул веревку так, что она обвилась вокруг скрюченного дерева с листьями, похожими на ятаганы, что с обрыва свисало в бездну из сада Маал-Двеба.

Увернувшись от острых полуметаллических листьев, едва не исполосовавших его, когда дерево гибко склонилось под тяжестью его тела, Тильяри выбрался на плоскую вершину легендарной зловещей горы и, предусмотрительно пригнувшись, некоторое время стоял неподвижно. Здесь, как говорили, полудемонический волшебник один, без чьей-либо помощи, превратил горные вершины в стены, купола и башни, а оставшуюся часть горы сровнял, так что вокруг дворца образовалась большая площадь. Равнину эту он посредством магических чар покрыл суглинистой почвой и засадил диковинными смертоносными деревьями из далеких миров за солнцами Циккарфа и цветами, которые, вероятно, прежде произрастали в каком-нибудь изобильном аду.

Об этих садах известно было не слишком многое; но говорили, что растения, окружавшие дворец с северной, южной и западной сторон, менее опасны, нежели обращенные к восходу трех солнц. Мифы гласили, что многие из этих последних были посажены и подстрижены таким образом, что образовывали опасный хитроумный лабиринт, в котором путника на каждом шагу подстерегали коварные ловушки и чудовищные напасти, изобретенные жестоким Дедалом. Памятуя об этом, Тильяри приблизился к дворцу со стороны тройного заката.

Запыхавшись и ощущая, как ноют после долгого и полного опасностей подъема руки, он затаился во мраке сада. Вокруг тяжелые гроздья цветов склонялись в ядовитой истоме, льнули к нему, раскрыв чашечки, источавшие дурманящий аромат, и осыпали пыльцу, вселяющую безумие в того, кто ее вдохнет. Уродливые, бесконечно разнообразные, с очертаниями, от которых стыла кровь, а мозг пронзало ужасом, деревья Маал-Двеба, казалось, тайно сговорившись, подбирались к Тильяри и окружали его. Некоторые принимали вид увенчанных плюмажем извивающихся питонов или хохлатых драконов, другие шевелили светящимися ветками, похожими на мохнатые лапы гигантских пауков. Они как будто незаметно сжимали кольцо вокруг Тильяри. Они грозно потрясали устрашающими, точно дротики, шипами и похожими на ятаганы листьями. Они зловещим затейливым кружевом темнели на фоне четырех лун. Они тянулись вверх от бесконечно свивающихся корней, прикрытые снаружи сомкнутыми щитами гигантской листвы.

Снова и снова просчитывая и продумывая каждый свой шаг, охотник пробирался вперед в надежде отыскать брешь в этой чудовищной шеренге хищной растительности. Все его чувства, и так постоянно настороженные, еще сильнее обострились от мучительного страха и лютой ненависти. Боялся он не за себя, а за Атле, свою возлюбленную и первую красавицу племени, которая этим вечером в одиночестве поднялась по корундовым мосткам и порфировой лестнице по приказанию Маал-Двеба. Ненависть Тильяри была ненавистью отважного мужчины и кипящего гневом влюбленного ко всемогущему и ужасному тирану, которого никто никогда не видел, из чертога которого ни одна женщина не вернулась назад, – тирану, который разговаривал металлическим голосом, слышным в дальних городах и в самых диких уголках джунглей, и наказывал непокорных смертью от низвергающегося с небес пламени, что поражало жертву быстрее молнии.

Маал-Двеб всякий раз выбирал прекраснейшую из всех девушек планеты Циккарф, и ни один дом ни в равнинных городах, ни в глухих пещерах не мог укрыться от его незримого и всевидящего ока. Не менее пятидесяти девушек были избраны им за три десятка лет властвования и, покинув возлюбленных и родных, чтобы не навлечь на них гнев Маал-Двеба, одна за другой добровольно поднимались в горную цитадель и исчезали за ее неприступными стенами. Там они становились одалисками стареющего волшебника, жили в залах, что многократно умножали их красоту посредством тысяч зеркал, и, как утверждала молва, им прислуживали медные женщины и железные мужчины, которые двигались и говорили в точности как живые.

Тильяри окружал Атле неуклюжим обожанием, принося к ее ногам пойманную им дичь, но у него было немало соперников, и он не был уверен в благосклонности девушки. Холодная, точно речная лилия, и равно безучастная, она принимала поклонение Тильяри и всех прочих, среди которых, пожалуй, наиболее грозным был воин Мокейр. Вернувшись с охоты, Тильяри нашел соплеменников в горестных стенаниях и, узнав, что Атле отправилась в гарем Маал-Двеба, тотчас же последовал за ней. Он никого не оповещал о своем намерении, поскольку у Маал-Двеба уши были повсюду, и не знал, опередил ли его Мокейр или кто-нибудь еще в этой отчаянной и благородной гонке. Мокейр, впрочем, куда-то исчез, – весьма не исключено, что он и впрямь уже бросил вызов зловещей и опасной горе.

Одной мысли об этом оказалось достаточно, чтобы Тильяри поспешил вперед, не обращая внимания на ядовитые пресмыкающиеся цветы и воинственные листья. Вскоре он достиг просвета в ужасной роще и увидел шафранно-желтый свет, лившийся из нижних окон Маал-Двеба, а также темное скопление башен и куполов, рвавшихся к усыпанному звездами небосводу. Огни выглядели бдительными, словно глаза недремлющего дракона, и как будто бы с мрачной настороженностью наблюдали за ним. Но Тильяри сквозь просвет рванулся туда и услышал лязг саблевидных листьев, сомкнувшихся за его спиной.

Перед ним расстилалась ровная лужайка, поросшая странной травой, что извивалась под босыми ногами подобно бесчисленным червям. Задерживаться на этой лужайке никакого желания у него не было, и он широкими скользящими шагами поспешил вперед. На траве не было видно следов ног, но, приблизившись к галерее, охотник увидел кем-то отброшенный моток тонкой веревки и пришел к выводу, что Мокейр все-таки его опередил.

Вокруг дворца бежали дорожки из крапчатого мрамора и булькали, точно кровь в перерезанных глотках каких-то чудовищ, фонтаны и водопады. Открытые ворота никто не охранял, и в здании, освещенном тусклыми лампами, стояла тишина, как в мавзолее. За яркими желтыми окнами не было видно ни единой тени, а меж высоких башен и куполов спала ничем не тревожимая тьма. Тильяри, однако, не доверял этой видимости дремотной тишины и довольно долго пробирался боковыми тропками, прежде чем решился приблизиться к дворцу.

Несколько больших призрачных животных, которых он принял за обезьяноподобных чудовищ Маал-Двеба, во мраке прокрались мимо него. Они были мохнатыми и нескладными, с покатыми лбами. Некоторые бегали на четырех ногах, остальные передвигались в полусогнутом состоянии, подобно человекообразным обезьянам. Напасть на Тильяри они не пытались, а, жалобно поскуливая, спешили прочь, будто избегая его. Этот признак говорил о том, что они настоящие животные и не выносят запаха, исходившего от его умащенного зловонным снадобьем тела.

Наконец он очутился в темном портике с множеством колонн и бесшумно, точно змея из диких джунглей, проскользнул в наводящий ужас загадочный дворец Маал-Двеба. Дверь, скрытая темными колоннами, была не заперта, и за ней охотнику открылась сумрачная пустота бескрайнего зала.

С удвоенной осторожностью Тильяри переступил порог и двинулся вдоль занавешенной стены. Воздух в помещении был напоен незнакомыми запахами, тяжелыми и усыпляющими, и неуловимо тонкими курениями, как будто источаемыми кадильницами в скрытых любовных альковах. Аромат был Тильяри неприятен, а тишина все больше тревожила его. Казалось, тьма полнилась неслышными вздохами и каким-то неуловимым для глаза зловещим движением.

Медленно, словно распахивающиеся гигантские желтые глаза, медные лампы на стенах зала разгорелись ярким огнем. Тильяри спрятался за шпалерой, но, в трепидации подсматривая из своего убежища, увидел, что зал все еще пуст. Наконец он решился двинуться дальше. Повсюду вокруг пышные занавеси, расшитые изображениями пурпурных мужчин и лазурных женщин на кроваво-красном фоне, словно бы тревожно колыхались, как живые, на ветру, которого он не ощущал. Однако ничто не выдавало присутствия поблизости Маал-Двеба, и ни его металлических прислужников, ни одалисок тоже нигде видно не было.

Все двери на противоположной стороне зала, с искусно подогнанными створками из черного дерева и слоновой кости, были закрыты. В дальнем углу Тильяри заметил тоненький лучик света, пробивавшийся сквозь темную двойную шпалеру. Очень медленно раздвинув шпалеры, Тильяри увидел огромный, ярко освещенный покой и сначала решил, что попал в гарем Маал-Двеба, ибо там собрались все девушки, которых колдун за годы правления забрал в свой горный чертог. И в самом деле, их здесь были, казалось, сотни: одни сидели или полулежали на богато украшенных кушетках, другие стояли, застыв кто непринужденно, а кто в испуге. Тильяри различил в толпе красавиц из Омму-Заина, чья кожа была белее кристаллов пустынной соли; стройных девушек Утмайи, словно выточенных из дышащего, трепещущего гагата; царственных янтарных дочерей экваториальной Ксалы и миниатюрных женщин Илапа, оттенком кожи напоминавших только что позеленевшую бронзу. Но его лилейной красавицы Атле среди них не было.

Его очень удивило число женщин и абсолютная неподвижность, с которой они сохраняли свои причудливые позы. Не поднимались и не опускались веки, не шевелились руки, не изгибались и не приоткрывались губы. Эти женщины казались не то изваяниями из живого раскрашенного мрамора, не то богинями, спавшими зачарованным сном в зале вечности.

Тильяри, бесстрашный охотник, был поражен и напуган. Ему явилось доказательство легендарных деяний Маал-Двеба. Эти женщины – если они и вправду женщины, а не простые статуи – были скованы подобным смерти заклятием бессмертного сна. Словно незримый эфир нерушимого безмолвия заполнял зал, окружал всех этих женщин, – безмолвия, в котором, казалось, ни один смертный не мог даже вздохнуть.

Однако, если Тильяри намеревался продолжить поиски Маал-Двеба и Атле, ему необходимо было пересечь этот зачарованный покой. Опасаясь, как бы мраморный сон не поразил и его самого, едва он переступит порог, охотник вошел, затаив дыхание и ступая неслышно, как крадущийся леопард. Женщины вокруг были по-прежнему неподвижны. По всей видимости, чары настигли каждую в миг некоего определенного чувства: страха, удивления, любопытства, самодовольства, скуки, гнева или сладострастия. Женщин оказалось меньше, чем он предположил с первого взгляда, да и сам покой был не так огромен, но металлические зеркала, которыми были отделаны стены, создавали иллюзию многолюдности и необъятности.

В дальнем конце Тильяри раздвинул вторую двойную шпалеру и вгляделся в сумрак соседних покоев, тускло освещенных двумя курильницами, что испускали разноцветное сияние и красный, точно испаряющаяся кровь, дым. Курильницы были установлены на обращенных друг к другу треногах в противоположных углах. Между ними под балдахином из какого-то темного тлеющего материала с бахромой, заплетенной на манер женских кос, стоял диван цвета полночного пурпура, украшенный оборкой в виде серебряных птиц, сражающихся с золотыми змеями. На диване полулежал мужчина в скромной одежде, как будто дремал или просто устал и прилег отдохнуть. Лицо его, полускрытое в зыбких колышущихся тенях, казалось бледной маской таинственности, но Тильяри даже не пришло в голову, что это может быть кто-то еще, кроме как грозный тиран, которого он явился убить. Он понял, что это Маал-Двеб, кого ни один человек не видел во плоти, но чья сила была очевидна всем, – таинственный и всеведущий правитель Циккарфа, повелитель трех солнц со всеми их планетами и лунами.

Словно призрачные стражи, символы величия Маал-Двеба и воплощения его владычества ожили и надвинулись на Тильяри. Но мысль об Атле красной пеленой затмевала все. Он позабыл свои суеверные страхи, свой трепет перед колдовским чертогом. Ярость обездоленного влюбленного и свирепость искусного охотника пробудились в нем, направили его бесшумные шаги и укрепили его мощные мышцы. Кроме неподвижного тела на диване, в покоях никого не было. Тильяри приблизился к погруженному в забытье колдуну, пальцы сжались вокруг острого ножа, смазанного змеиным ядом.

Тиран лежал перед ним с закрытыми глазами; отпечаток таинственной усталости застыл на его устах и сомкнутых веках. Создавалось впечатление, что он скорее размышляет, чем спит, будто человек, блуждающий в лабиринте давнишних воспоминаний или предающийся грезам. Стены вокруг были задрапированы траурными занавесями с темным и непонятным узором. Курения образовывали клубящуюся дымку и наполняли комнату снотворной миррой, от которой все чувства Тильяри странно притупились.

Пригнувшись подле серебряных птиц с золотыми змеями, как тигр перед прыжком, он приготовился нанести удар. Затем, преодолевая легкое головокружение от дурманящего аромата, он распрямился, и рука его стремительным движением, подобным броску мощной, но гибкой гадюки, направила острие прямо в сердце колдуна.

С таким же успехом он мог бы попытаться поразить стену из какого-нибудь твердого камня. В воздухе, не доходя и немножко выше раскинувшегося на подушках волшебника, нож его наткнулся на незримую и непроницаемую преграду, и острие, отколовшись, звякнуло об пол у ног Тильяри. Ничего не понимая, сбитый с толку, он смотрел на существо, которое только что пытался убить. Маал-Двеб не пошелохнулся и не открыл глаз, но загадочное лицо его неуловимым образом приобрело легкий оттенок злорадства.

Тильяри нерешительно протянул руку, чтобы проверить только что пришедшую ему в голову любопытную мысль. Как он и подозревал, между курильницами вовсе не было ни дивана, ни балдахина – только сплошная, вертикальная, отполированная до зеркального блеска поверхность, в которой отражались ложе и спящий на нем человек. Тильяри пытался убить отражение. Но, к еще большему его изумлению, самого его в зеркале видно не было.

Он стремительно обернулся, полагая, что Маал-Двеб должен находиться где-то в комнате. Как только он оглянулся, занавеси со зловещим шелестом обнажили стены, будто их отдернула чья-то незримая рука. Покои внезапно залил яркий свет, стены словно раздвинулись, и у каждой возникли обнаженные шоколадно-коричневые великаны в угрожающих позах, чьи тела блестели, будто намазанные маслом. Глаза их сверкали, как у диких зверей, и каждый держал в руке огромный нож с отколотым острием.

Уверенный, что это какое-то грозное колдовство, Тильяри пригнулся и настороженно, точно угодившее в силок животное, стал ожидать нападения великанов. Но эти существа, точно так же пригнувшись, повторили все до единого его движения, и он понял, что они – всего лишь его собственные отражения, чудовищно увеличенные и многократно повторенные колдовскими зеркалами.

Он снова обернулся. Балдахин с бахромой, ложе цвета полуночного пурпура с узорчатой оборкой и лежавший на нем человек – все исчезло. Остались лишь курильницы, возвышающиеся перед зеркальной стеной, в которой, как и во всех остальных, отражался Тильяри.

Изумление и ужас парализовали дикарский мозг охотника. Он чувствовал, что Маал-Двеб, всевидящий и всемогущий чародей, играет с ним, как кот с мышью, и морочит ему голову своими колдовскими ухищрениями. Поистине неосмотрительной была попытка Тильяри использовать примитивную силу мышц и хитрость охотника против существа, столь нечеловечески искушенного в демонических уловках. Он не решался шевельнуться и едва отваживался дышать. Чудовищные отражения, казалось, внимательно наблюдали за ним, как великаны, стерегущие пленного лилипута. Свет, что лился будто из потайных ламп в зеркалах, горел все ярче и безжалостней, безмолвно и страшно пригвождая охотника к месту. Покои дворца, это царство иллюзий, продолжали расширяться; и далеко в полумраке Тильяри различил клубы дыма с человеческими лицами, что плавились и постоянно меняли очертания.

Колдовское свечение разгоралось все ярче и ярче; клубящиеся лица, словно сернистый дым преисподней, рассеивались и вновь сгущались за неподвижными гигантами в бесконечно уходящей вдаль перспективе. За этой тишиной как будто таился неслышный хохот, злобный и презрительный. Тильяри не смог бы сказать, как долго длилось его ожидание, ибо сияющий, леденящий ужас этого зала существовал вне пределов времени.

Затем в ярко освещенном пространстве раздался голос – невыразительный, размеренный и бесплотный. Он звучал чуть презрительно, немного утомленно и неуловимо жестоко. Понять, откуда он идет, было совершенно невозможно: Тильяри слышал его, как слышат биение собственного сердца, и все же голос доносился будто из каких-то невообразимых далей.

– Что ты ищешь, Тильяри? – спросил голос. – Ты рассчитывал безнаказанно проникнуть во дворец Маал-Двеба? Другие – о, их было немало, и все с такими же намерениями – уже являлись сюда до тебя. И все они дорого заплатили за свою опрометчивость.

– Я ищу девушку, Атле, – отвечал Тильяри. – Что ты с ней сделал?

Слова показались ему странно чужими, далекими, как будто их произносил кто-то другой.

– Атле прекрасна, – отозвался голос. – Маал-Двеб желает найти ее красоте достойное применение. Применение, которое не должно заботить ловца диких зверей. Ты неблагоразумен, Тильяри.

– Где Атле? – упорствовал тот.

– Она ушла за своей судьбой в лабиринт Маал-Двеба. Не так давно воин Мокейр, последовавший за ней в мой чертог, по моему предложению отправился искать ее в нескончаемых закоулках лабиринта. Ступай же, Тильяри, и тоже попытайся отыскать ее. В моем лабиринте множество загадок, и среди них, быть может, найдется и та, которую тебе суждено разгадать.

Охотник увидел, что в отделанной зеркалами стене открылась дверь. В глубине зеркал возникли двое железных слуг Маал-Двеба. Выше любого живущего человека, с головы до ног сияющие невыносимым блеском, словно полированные мечи, они ринулись к Тильяри. Правая рука у каждого заканчивалась великанской серповидной ладонью. Охотник опрометью кинулся в распахнутую дверь. Створки с лязгом сомкнулись за ним.

Короткая ночь планеты Циккарф еще не закончилась, но все луны уже скрылись. Тильяри увидел перед собой вход в легендарный лабиринт, подсвеченный пылающими сферическими плодами, что свисали, подобно фонарям, с прихотливо изогнутых ветвей. Ведомый их зловещим мертвенным сиянием, он вступил в лабиринт.

Поначалу охотнику показалось, что он очутился в маленьком мирке эльфийских фантазий и чудес. Там были извилистые тропки, окаймленные тонкими, причудливо искривленными деревьями и увитые насмешливо скалящимися орхидеями; тропки эти вели в удивительные тайные жилища гоблинов. Складывалось впечатление, что все эти хитросплетения были сооружены исключительно с целью заманить путника, заморочить его и зачаровать.

Однако очень скоро стало казаться, что настроение создателя лабиринта с каждым шагом постепенно портилось, становилось все мрачнее и злобнее. Корявые переплетающиеся стволы деревьев, окаймлявших дорожку, походили на изваяния Лаокоона, олицетворяющие борьбу и мучения, и освещали их великанские грибы, которые словно держали дьявольские свечи. Тропинка то спускалась, то взбегала вверх по опасно наклоненным выступам сквозь пещеры, образованные густой листвой, сверкавшей подобно медной чешуе дракона. На каждом повороте дорожка раздваивалась, ветвление становилось все сложнее, и Тильяри, который никогда не плутал в джунглях, был бы бессилен вернуться по закоулкам этого лабиринта обратно. Он шел вперед, поддерживаемый надеждой, что какая-нибудь счастливая случайность выведет его к Атле, и много раз выкрикивал он ее имя, но ответом ему было лишь далекое насмешливое эхо или заунывный вой какого-то невидимого зверя, безнадежно заблудившегося в лабиринте Маал-Двеба.

Вскоре охотник подошел к зловещим озерам, озаренным зыбкими, верткими ведьмиными огнями, что дрожали в темной глубине потаенных гротов меж древесных корней. Раздутые зеленоватые руки утопленников потянулись к нему сквозь переливчатую фосфоресцирующую пленку на поверхности, а один раз ему померещилось, что он видит уходящее на дно лицо Атле. Он нырнул в неглубокое озеро, но не нашел ничего, кроме зловонной слизи да какой-то мерзкой распухшей твари, которая медленно корчилась от его прикосновения.

Теперь он пробирался сквозь гроздья щупалец смертоносных гидр, которые то хаотично свивались в кольца, то вновь разворачивались. Темнота понемногу отступала, светившиеся в ночи цветы и плоды тускнели и бледнели, точно угасающие свечи на шабаше ведьм. Взошло первое из трех солнц; янтарно-желтые лучи его просачивались сквозь причудливый ужас бахромчатых ядовитых лоз.

Вдалеке, будто обрушившись на лабиринт с незримой вершины, зазвучал хор медных голосов, похожих на вещие колокольчики или гонги. Охотник не мог разобрать слов, но интонации походили на мрачное и торжественное объявление. В них звучала мистическая окончательность и предначертанная свыше обреченность. Затем голоса смолкли, и больше ни один звук не нарушал тишину, кроме шипения и шелеста колышущихся растений.

Тильяри шел дальше. Извилистый лабиринт становился все безумней и извращенней. Из земли выпячивались многоярусные выросты, похожие на непристойные скульптуры или архитектурные формы не то из камня, не то из металла. Другие напоминали чудовищные мясистые отростки, которые с плотоядным чавканьем вспухали, пожирали друг друга и совокуплялись в отвратительной зловонной жиже. Уродливые твари с омерзительными шанкроподобными цветками бесстыдно демонстрировали себя на инфернальных обелисках. Живые мхи-паразиты малинового цвета ползали по чудищам растительного происхождения, которые надувались и разбухали за колоннами проклятых павильонов.

Каждый шаг Тильяри теперь был словно бы неумолимо предопределен заранее. Охотник больше не волен был выбирать свой путь, ибо многие тропинки заросли кошмарными растениями, с которыми он не отваживался иметь дело, другие же преграждали ужасающие сплетения кактусов или водоемы, кишевшие пиявками с тунца размером. Взошли второе и третье солнца, озарив своими изумрудными и алыми лучами ужасы кошмарной паутины, неумолимо стягивающей свои сети вокруг Тильяри.

Он взбирался вверх по ступенькам, увитым шипящими ползучими цветами, и по уступам, заросшим хищными воинственными столетниками. Редко-редко удавалось ему видеть хитросплетения лабиринта где-нибудь внизу или уровни, к которым он шел. В каком-то тупике ему встретилась одна из обезьяноподобных тварей Маал-Двеба – угрюмое свирепое создание, чья шерсть лоснилась и блестела, как у мокрой выдры, будто оно только что окунулось в один из водоемов. Животное пробежало мимо Тильяри с хриплым рыком, шарахнувшись, как и другие, от его тела, умащенного дурно пахнущим снадобьем… Но нигде не видел он ни Атле, ни Мокейра, который вошел в лабиринт прежде него.

Охотник добрался до причудливой маленькой площадки из оникса, продолговатой и со всех сторон, кроме той, откуда он пришел, окруженной огромными цветами с бронзовыми стеблями и склоненными великанскими чашечками-колокольчиками, напоминавшими пасти зевающих химер, разверстые настолько, что видны были малиновые глотки. Протиснувшись сквозь узкий просвет в этой своеобразной изгороди, он ступил на площадку и остановился в нерешительности перед сомкнутым рядом цветов, ибо тропка здесь, похоже, заканчивалась.

Оникс под ногами у Тильяри был влажным и липким. Голова у него шла кругом от изумления, странности и чудовищного замысловатого ужаса всего того, что он успел увидеть, однако внутри вдруг забрезжило смутное ощущение опасности. Он развернулся к щели, сквозь которую пришел, хотел выбраться обратно на тропинку, но было поздно. Длинные и прочные, точно медная проволока, щупальца с поразительной быстротой отделились от основания каждого стебля и молниеносно обвились вокруг его щиколоток. Плененный, он беспомощно стоял в центре натянутого силка. Он забился, пытаясь вырваться, но стебли уже склонялись и тянулись к нему, пока их алые рты не оказались на уровне его колен, подобно кольцу низкопоклонствующих чудовищ.

Они придвигались все ближе, уже почти касаясь Тильяри. С мясистых губ их, поначалу медленными каплями, потом тонкими струйками начала сочиться прозрачная бесцветная жидкость, заливая ему ступни, лодыжки и голени. Охотник ощутил сперва неописуемое покалывание в ногах, затем мимолетное странное онемение, а потом в его плоть точно впились жала тысяч свирепых мошек разом. Сквозь плотное кольцо чудовищных цветочных чашечек он видел, как ноги его претерпевают жуткие и загадочные изменения. Их природная волосатость усилилась и стала похожа на темную мохнатую шерсть обезьяны, голени каким-то образом укоротились, ступни же, напротив, удлинились, а пальцы уродливо вытянулись, как у встреченных им зверей Маал-Двеба!

В невыразимом смятении Тильяри выхватил обломанный нож и принялся кромсать коварные цветы. С таким же успехом он мог бы попытаться отсечь покрытые панцирем головы дракона или рубить громадные железные колокола. Нож обломился у самой рукоятки. А растения, приподнявшись, склонили головы над талией Тильяри и принялись поливать своей прозрачной гибельной слюной его бедра.

Вероятно, господин, тебе известно имя моего отца, ибо именно его заботам халиф аль-Мутасим доверил плодородный край Маср. И отец был бы владыкой, достойным такой высокой чести, но ввиду людских невежества и слабости непомерное желание повелевать будущим почитается непростительным грехом.

Однако же эмиру Абу Тахиру Ахмаду, ибо так звали моего отца, эта истина была неведома. Слишком часто пытался он перехитрить само Провидение и направить ход событий вопреки велениям небес. О, как ужасны эти веления! Рано или поздно они непременно претворяются в жизнь! И напрасно пытаемся мы противиться им!

Долгие годы Маср процветал под рукой моего отца, и имя Абу Тахира Ахмада не забудется среди имен других благородных эмиров, благополучно правивших в том прекрасном краю. Отцу не чужд был авантюрный дух, и потому он взял на службу сведущих нубийцев, рожденных неподалеку от истоков Нила, – эти умельцы знали реку вдоль и поперек и помогали привести в исполнение его богопротивные замыслы, ибо эмир хотел управлять разливами Нила. Он засадил все пышнейшей растительностью, которая впоследствии истощила землю. Люди всегда судят лишь по ярким одеждам, а потому с восторгом принимали его начинания и неотступно трудились, копая по его указанию бесчисленные каналы; ослепленные успехами отца, они почти не замечали его неудач. Если ему вдруг приходило в голову снарядить в путь десяток кораблей, а возвращался с богатым грузом только один, на гибель остальных девяти закрывали глаза. Более того, поскольку благодаря его бдительному надзору и заботам торговля в Масре процветала, он и сам с радостью обманывался в том, что касалось его потерь, и одному лишь себе приписывал все победоносные свершения.

Так все и шло, и вскоре Абу Тахир Ахмад уверовал, что сможет обрести безграничное могущество, если сумеет восстановить утерянные знания древних египтян. Он полагал, что в стародавние времена людям отчасти удалось поставить себе на службу божественную премудрость, а потому они вершили истинные чудеса, и не терял надежды вернуть те славные дни. Для этого он приказал прочесывать руины, коими были изобильны те края, и искать загадочные скрижали, с помощью которых, если верить ученым мужам, наводнившим эмирский двор, можно было овладеть утерянными знаниями, найти спрятанные сокровища и одолеть охранявшие их силы. Никогда до моего отца ни один мусульманин столько не ломал голову над древними иероглифами. По его приказу их искали повсюду, в самых отдаленных уголках страны, и обнаруженные загадочные знаки кропотливо перерисовывали на льняные тряпицы. Тысячу раз видела я эти тряпицы, разложенные на крыше нашего дворца. Придворные ученые мужи корпели над ними с усердием, которому позавидовали бы вьющиеся над цветками медоносные пчелы. Но мудрецы по-разному трактовали значение таинственных символов, а посему среди них то и дело разгорались споры, а потом и настоящие свары. Не только днем занимались мудрецы изысканиями, но часто продолжали их и при свете луны. Зажигать на плоской крыше факелы они не осмеливались, опасаясь пугать правоверных мусульман, ибо у тех любовь Абу Тахира Ахмада к идолопоклонническим древностям вызывала негодование и все они взирали на раскрашенные тряпицы с благочестивым ужасом.

Меж тем эмир, который ради своих причуд никогда не забрасывал торговые дела, пусть даже самые ничтожные, с легкостью пренебрегал религиозными обрядами и часто забывал свершить положенные законом омовения. Наложницы из его гарема не раз это замечали, но боялись с ним заговорить, поскольку по разным причинам уже не имели на эмира большого влияния. И вот в один прекрасный день верховный евнух Шабан, весьма набожный старик, явился к своему господину с кувшином и золотой чашей в руках и промолвил:

– Воды Нила дарованы нам для того, чтобы смывать нашу нечистоту, и проистекают они из небесных облаков, а не из языческих храмов; прими же эту воду, ибо она нужна тебе.

Эмир, на которого произвели должное впечатление Шабан и его речи, поддался на уговоры евнуха и, даже не распаковав очередной тюк с тряпицами, который только что доставили ему издалека, приказал накрыть трапезу в Зале золотых решеток, созвать туда всех наложниц и привести всех птиц, которые во множестве обитали во дворце в сандаловых клетках.

И тут же зазвучала музыка и появились наложницы, разодетые в прекраснейшие свои наряды, и каждая вела на поводе павлина, чьи перья были белее снега. Лишь одна девушка, чей стан был тонок, а легкий шаг услаждал взор, явилась без птицы и не поднимала покрывало.

– Зачем же затмилось это светило? – спросил эмир.

– О мой повелитель, – ответил Шабан, чье лицо лучилось довольством, – я прозорливее всех твоих астрологов, ибо именно я отыскал эту прекрасную звезду. Однако же пока она для тебя недосягаема, ибо ее отец, святой человек, достопочтенный имам Абзендеруд, никогда не согласится осчастливить тебя ее прелестями, если ты не будешь, как надлежит, свершать омовения и не распрощаешься со своими учеными мужами и их треклятыми иероглифами.

Ничего не ответив Шабану, отец мой так проворно бросился к Гуленди Бегум (ибо так звали дочь имама), чтобы сорвать с нее покрывало, что перевернул по пути несколько корзин с цветами и едва не затоптал двух павлинов. Сей внезапный порыв сменился восторженным оцепенением. Наконец эмир воскликнул:

– Какую божественную красоту вижу я! Немедля приведи сюда сусуфского имама, и пусть через час приготовят свадебные покои и обустроят все, что должно, для церемонии!

– Но господин мой! – в ужасе воскликнул Шабан. – Ты забываешь, что Гуленди Бегум не может сочетаться с тобой браком без благословения своего отца, а тот поставил условие, согласно которому ты должен…

– Что за глупости ты болтаешь? – разгневался эмир. – Неужели ты думаешь, что я такой дурак и предпочту этой юной деве, свежей, словно утренняя роса, кучу тряпок с иероглифами, посеревших и покрытых плесенью? Что же касается имама Абзендеруда, иди и позови его, если тебе так угодно, но поспеши, ибо я не желаю терпеть ни мгновением дольше необходимого.

– Поспеши же, Шабан, – скромно молвила Гуленди Бегум. – Поспеши, ибо ты видишь, что я не в тех обстоятельствах, чтобы противиться воле эмира.

– Это я виноват, но я сделаю все, что смогу, дабы исправить свою ошибку, – пробормотал евнух и удалился.

Выйдя из дворца, он немедля устремился на поиски Абзендеруда. В тот день верный слуга Аллаха спозаранку ушел из дома и отправился в поля, где предавался богоприятному делу – изучал плоды земли и малых букашек. Когда Шабан настиг его, словно ворон, что зловещим вестником спикировал с небес, и запинаясь поведал, что эмир ничего не обещал, а сам Абзендеруд может не успеть навязать владыке давно взлелеянные добродетельные условия, лицо святого человека сделалось бледным, будто у мертвеца. Тем не менее он не утратил решимости и добрался до дворца мигом, но, к несчастью, по пути так запыхался, что рухнул на мягкий диван и больше часа сидел там, не в силах отдышаться.

Пока остальные евнухи хлопотали вокруг имама, Шабан взбежал в покои, отведенные для услад Абу Тахира Ахмада, но пыла у него сразу поубавилось, ибо дверь туда охраняли двое арапов, которые, потрясая саблями, сообщили, что стоит ему сделать еще хоть один шаг, и он споткнется о собственную отсеченную голову. Шабану не оставалось ничего иного, кроме как вернуться к Абзендеруду; тот все еще громко пыхтел, сидя на диване, и верховный евнух взирал на него с превеликой тревогой, причитая и проклиная собственное неблагоразумие, что побудило его привести Гуленди Бегум во дворец эмира.

Хоть мой отец и был очень занят, развлекая новоиспеченную султаншу, он все же расслышал, как спорят между собой арапы и Шабан, и более или менее понял, что происходит. А потому, выждав приличествующее время, вместе с Гуленди Бегум отправился в Зал золотых решеток, где сидел Абзендеруд, и рассказал святому человеку, что в ожидании его прихода сделал ее своей женой.

Услышав это, имам издал горестный вопль, излив наконец тисками сдавившую грудь тоску; престрашным образом он закатил глаза и сказал новоявленной супруге султана:

– Презренная, неужели не знаешь ты, что безрассудные поступки всегда приводят к ужасному концу? Твой отец охранил бы тебя, но ты не стала дожидаться, пока он выполнит задуманное. Небеса располагают там, где человек предполагает. Ничего более не прошу я у эмира, отныне пусть распоряжается тобой и своими иероглифами, как ему вздумается! Я предчувствую грядущее неописуемое зло, но сам его не увижу. Радуйтесь, пока можете, предавайтесь пагубным удовольствиям. Я же призову себе на помощь ангела смерти и, надеюсь, через три дня уже буду мирно покоиться в объятиях великого Пророка!

С этими словами он с трудом поднялся на ноги. Тщетно дочь пыталась удержать его. Имам вырвал край своих одежд из ее дрожащих рук. Гуленди Бегум в забытье упала на пол, и, пока встревоженный эмир пытался привести ее в чувство, упрямец Абзендеруд, гневно бормоча себе под нос, вышел из дворца.

– Это исключительно странное место, – сказал Эмбервилль, – но я не представляю даже, как передать то впечатление, которое оно на меня произвело. Любые описания покажутся слишком блеклыми и обыденными. Это просто заросший осокой луг, с трех сторон окруженный склонами холмов, покрытых желтым сосняком. С четвертой стороны втекает ручей, бесследно теряющийся в зарослях камыша и питающий болотистую почву. Ручей, что течет все медленнее, образует довольно протяженную заводь, обрамленную несколькими чахлыми ольхами, которые будто силятся отодвинуться подальше от берега, не желая находиться рядом. Над заводью склоняется засохшая ветла, так что бледные призрачные отражения ее голых мертвых ветвей сплетаются с зеленой тиной на поверхности воды. Там нет ни дроздов, ни зуйков, ни даже стрекоз, которых обыкновенно видишь в подобных местах. Все тихо и пустынно. Это место дышит злом – мне просто не под силу описать ощущение потусторонней жути, которое от него исходит. Я почувствовал неодолимую потребность нарисовать его, практически против воли, поскольку подобные странности не в моем вкусе. Собственно, я сделал целых два наброска. Сейчас я вам их покажу, если хотите.

Поскольку я всегда был высокого мнения о художественных талантах Эмбервилля и давно считал его одним из самых выдающихся пейзажистов своего поколения, я, разумеется, горячо пожелал увидеть его рисунки. Он, впрочем, даже не стал дожидаться от меня изъявления интереса и тут же открыл этюдник. Жесты его и гримаса, с которой он вытащил и продемонстрировал мне два своих акварельных наброска, выдавали какую-то странную смесь неодолимой тяги и внутреннего противления.

Пейзаж, изображенный на них, был мне незнаком. По всей очевидности, я ни разу не забредал туда в своих беспорядочных блужданиях по холмистым окрестностям крохотной деревушки Боумен, где двумя годами ранее приобрел заброшенное ранчо, которое с тех самых пор обеспечивало мне уединение, столь необходимое для плодотворной писательской деятельности. Две недели у меня в гостях Фрэнсис Эмбервилль без устали исследовал окружающую местность на предмет красот, способных вдохновить его на будущие живописные полотна, и, вне всякого сомнения, успел изучить ее куда лучше, чем я. Всю первую половину дня он обыкновенно бродил по округе с этюдником под мышкой и таким образом нашел уже не один сюжет для своих новых творений. Подобный порядок дел устраивал нас обоих как нельзя лучше, поскольку я в его отсутствие усердно стучал по клавишам своего древнего «ремингтона».

Я вгляделся в акварели. Обе, хотя и были выполнены на скорую руку, отличались характерным изяществом и живостью, присущими художественной манере Эмбервилля. Однако меня с первого же взгляда поразила одна черта, которая была совершенно чужда духу прочих его работ. Элементы пейзажа выглядели в точности так, как их описал Эмбервилль. На одном рисунке заводь была полускрыта завесой камышей, а сухая ветла униженно клонилась к стоячей воде под пугающим углом, будто каким-то таинственным образом застыла в падении. За ней, словно пытаясь отодвинуться подальше, ольхи растопыривали свои корявые узловатые корни. На втором рисунке большую часть переднего плана занимала заводь, а голое мертвое дерево зловеще чернело сбоку. Камыши в дальнем конце заводи, казалось, шуршали и шептались на слабеющем ветру, а заросший соснами крутой косогор на краю луга высился мрачно-зеленой стеной, оставляя осеннему небу лишь бледную каемку на самом верху.

Все это, как и сказал художник, выглядело вполне обыденно. И все же на меня мгновенно обрушилось ощущение кромешного ужаса, который таился в этих простых элементах – они выражали его, подобно искаженным злобой чертам какого-то демонического лица. В обеих акварелях угроза читалась одинаково явственно, как будто одно и то же лицо изобразили в профиль и анфас. Я бы не определил, из чего именно складывалось такое впечатление, но чем дольше смотрел, тем откровеннее и жутче становилась эта гнусность неведомого зла, дух отчаяния, злобы и одиночества, исходивший от рисунков. Весь пейзаж словно искажала какая-то незримая макабрически-сатанинская гримаса. Казалось, он вот-вот заговорит вслух, начнет изрыгать проклятия какого-то гигантского дьявола или брызнет в разные стороны тысячами птиц, чьи хриплые крики предвещают несчастье. Запечатленное в рисунках зло было абсолютно нечеловеческим – неизмеримо древнее человека. Каким-то непостижимым образом – как бы фантастически это ни прозвучало – луг походил на состарившегося вампира, во всем облике которого явственно читались бесчисленные века невообразимой мерзости. И смутно, неуловимо он жаждал чего-то иного, нежели медлительный ручеек, чьи воды его питали.

– Где это? – спросил я через пару минут, бросив молча разглядывать акварели.

Мне представлялось совершенно невероятным, что подобное место могло существовать наяву – и что натура столь здравая, как Эмбервилль, оказалась восприимчива к его атмосфере.

– Внизу заброшенного ранчо, примерно в миле отсюда, если идти по тропинке к Бэр-ривер, – отвечал он. – Вы наверняка знаете. У вершины холма вокруг дома сад, а нижний склон, который упирается в этот луг, совершенно дикий.

Я принялся соображать, где это может быть.

– Должно быть, это старое ранчо Чапменов, – решил я наконец. – Никакие другие под ваше описание не подпадают.

– Ну, кому бы оно ни принадлежало, я в жизни своей не видал ничего жутче. Мне доводилось сталкиваться с пейзажами, в которых было что-то не то, – но с этим они не идут ни в какое сравнение.

– Может, там живет призрак, – пошутил я. – Судя по вашим словам, это тот самый луг, где старого Чапмена однажды утром обнаружила мертвым его младшая дочь. Это случилось через несколько месяцев после того, как я здесь поселился. Судя по всему, старик умер от сердечного приступа. Когда его нашли, он успел уже совсем остыть и, похоже, пролежал там всю ночь, потому что родные хватились его, когда он не вышел к ужину. Я не слишком хорошо его помню, но припоминаю, что он слыл чудаком. За некоторое время до его смерти люди стали поговаривать, что он сходит с ума. Подробности я уже запамятовал. В общем, вскоре после того, как он умер, его жена и дети уехали, и с тех пор дом пустует, а садом никто не занимается. Трагедия для сельской местности совершенно обыденная.

– Я не очень-то верю в привидения, – отозвался Эмбервилль, который, должно быть, принял мою шутку про призрака за чистую монету. – Что бы за сила там ни обитала, природы она явно нечеловеческой. Впрочем, если задуматься, пока я рисовал, у меня пару раз возникало совершенно дурацкое ощущение, как будто кто-то за мной наблюдает. Странное дело – я об этом практически забыл и вспомнил, только когда вы завели разговор о привидениях. Мне показалось, я краем глаза уловил, как он промелькнул за самой границей сцены, которую я зарисовывал: оборванный старик с грязными седыми бакенбардами и злобным взглядом. И поразительно, что в моем мозгу так отчетливо запечатлелся его образ, хотя я даже толком на него не смотрел. Я решил, что это какой-то бродяга, которого занесло на луг. Однако же, когда я повернулся, чтобы получше его рассмотреть, его не было. Такое впечатление, что он просто растворился в болотистой почве, в зарослях камыша, в осоке.

– А ведь это довольно-таки точное описание Чапмена, – заметил я. – Его бакенбарды я помню – практически белые, если не брать во внимание бурых пятен от табачной жижи. Древний старикан, к тому же весьма неприветливый. Вид под конец у него был совсем уже свирепый, что, без сомнения, подкрепило легенду о его сумасшествии. Я припоминаю кое-какие тогдашние слухи. Говорили, он постепенно совсем запустил свой сад. Вечно торчал на том самом лугу – встанет и смотрит отсутствующим взглядом на воду и деревья. Возможно, потому люди и считали, что он сходит с ума. Но я совершенно определенно никогда не слыхал про этот луг ничего странного или предосудительного – ни когда умер Чапмен, ни после. Место там уединенное, и вряд ли туда теперь кто-то ходит.

– Я наткнулся на него по чистой случайности, – сказал Эмбервилль, – из-за густого сосняка его не видно с дороги… Но вот что еще удивительно: сегодня с утра я вышел из дома с совершенно отчетливым предчувствием, будто меня ждет нечто необычайно интересное. Я отправился прямиком на луг – и должен признаться, что предчувствие меня не обмануло. Это место вызывает у меня отвращение – и притом завораживает. Я просто обязан разгадать эту тайну, если таковая имеется, – добавил он, словно оправдываясь. – Завтра вернусь туда с утра пораньше с мольбертом и красками и начну писать маслом.

Поскольку я был хорошо знаком с полными радости и света работами, благодаря которым Эмбервилля сравнивали с Сорольей, сейчас я удивился.

– Это что-то новенькое, – заметил я. – Надо будет мне тоже в самом ближайшем времени наведаться туда и взглянуть на луг своими глазами. Подобные вещи скорее уж в моем духе, чем в вашем. Если этот луг и впрямь таков, как вы рассказываете и рисуете, с ним и впрямь что-то нечисто.

Прошло несколько дней. В то время все мои мысли были заняты хитросплетениями завершающих глав нового романа, который я как раз дописывал; дело это было кропотливое и требующее сосредоточения, и потому я раз за разом откладывал посещение луга. Эмбервилля, в свою очередь, новый сюжет явно поглощал всецело. Каждое утро, прихватив мольберт и тюбики с красками, он уходил из дома и возвращался только под вечер, не являлся даже на обед, который в прошлые свои вылазки на пленэр никогда не пропускал. На третий день он вернулся уже на закате и, вопреки обыкновению, не показал мне то, что сделал за день, а на расспросы о том, как продвигается работа над картиной, отвечал туманно и уклончиво. Ему почему-то не хотелось об этом говорить, равно как не желал он обсуждать и сам луг, а в ответ на мои прямые вопросы лишь снова рассеянно и равнодушно повторил свой рассказ, который я уже слышал от него в первый день. Его настроение каким-то непостижимым, неуловимым образом изменилось.

То была не единственная произошедшая в моем друге перемена. Казалось, он утратил свою всегдашнюю жизнерадостность. Я то и дело замечал, что он хмурится; прежде взгляд его всегда был открыт, но теперь в глазах затаилось вороватое выражение. Во всем его облике сквозили мрачность и угрюмость, которые, насколько позволяли мне судить пять лет нашей с ним дружбы, были в его характере чертой совершенно новой. Наверное, не будь я так поглощен собственными заботами, я всерьез задумался бы о причинах этой его непривычной хмурости, которую поначалу легкомысленно списывал на какую-нибудь техническую загвоздку в работе, не дававшую ему покоя. В нем оставалось все меньше и меньше от того Эмбервилля, которого я знал, а когда на четвертый день он вернулся домой в сумерках, лицо его было чернее тучи, что совершенно не вязалось с его жизнерадостной натурой.

– Что случилось? – отважился спросить я. – У вас затык в работе? Или луг старого Чапмена с его нечистой силой действует вам на нервы?

На сей раз Эмбервилль сделал над собой усилие и попытался преодолеть свою мрачность, неразговорчивость и дурное настроение.

– Это все луг с его инфернальной загадкой, – объявил он. – Я просто обязан разгадать ее, так или иначе. Он наделен собственной сущностью, самостоятельной личностью. Она присутствует там, подобно душе в человеческом теле, но я не могу ни уловить ее суть, ни прикоснуться к ней. Вы же знаете, я не суеверен, но, с другой стороны, меня нельзя назвать и отъявленным материалистом; кроме того, мне в свое время доводилось сталкиваться с необъяснимым. Возможно, на этом лугу обитает существо, которое древние именовали genius loci — гений места. Я и прежде не раз подозревал, что подобные вещи могут существовать – изначально присутствовать в определенном месте в силу его внутренней природы. Однако никогда прежде у меня не было оснований заподозрить присутствие сущности столь неприкрыто злобной и враждебно настроенной. Другие, чье присутствие я ощущал, были либо добрыми в общем, расплывчатом, безличном смысле, либо не интересовались человеческим благополучием – возможно, даже не подозревали о существовании человечества. Эта же сущность не просто осведомлена о нас, но внимательно за нами наблюдает с недобрыми намерениями: я чувствую, что сам луг – или же та сила, которая в нем воплощена, – ни на миг не спускает с меня глаз. Как будто это не луг, а голодный вампир, поджидающий удобного момента, чтобы высосать из меня всю кровь. Это средоточие всего самого злого, подстерегающее неосторожного путника, который может попасться и быть проглочен. Но говорю вам, Мюррей, я не могу не ходить туда.

– Такое впечатление, что это место и в самом деле готовится вами завладеть, – сказал я, донельзя изумленный этой необычной речью и той боязливой угрюмой убежденностью, с которой он ее произнес.

Эмбервилль, по всей видимости, меня не услышал, поскольку ничего не ответил на мое замечание.

– Есть и еще один аспект, – продолжал он с лихорадочной горячностью в голосе. – Вы же помните, что в первый день мне почудился старик, который маячил в отдалении и наблюдал за мной? Так вот, я видел его снова, и не раз, краем глаза, а в последние два дня он стал показываться мне уже прямо, хотя и, как бы странно это ни прозвучало, по частям. Порой, когда я очень пристально вглядываюсь в сухую ветлу, я вижу в складках коры его насупленное лицо с грязной седой бородой. А в следующую минуту оно вдруг возникает уже в ее голых ветвях, будто запуталось в них. Иногда сквозь тину на воде проступает узловатая рука или обтрепанный рукав куртки, точно утопленник всплывает со дна на поверхность. Потом, мгновение спустя – или в тот же момент, – его плечо или, допустим, нога мелькает в ольхах или среди стеблей камыша. Эти видения всегда мимолетны и, когда я пытаюсь разглядеть их получше, тают в воздухе, словно болотные испарения. Но этот старый негодяй, кем бы или чем бы он ни был, обосновался на этом лугу давно и прочно. Он ничуть не менее отвратителен, чем все остальное, хотя я чувствую, что его вклад там не главный.

– Боже правый! – воскликнул я. – Ничего себе видения! Если вы не против, завтра во второй половине дня я ненадолго к вам присоединюсь. Эта тайна начинает действовать мне на нервы.

– Разумеется, я не против. Приходите.

К нему вдруг безо всякой видимой причины вернулась неестественная молчаливость последних четырех дней. Он исподтишка бросил на меня взгляд, который был хмурым и почти враждебным. Словно какой-то незримый барьер, на время опустившийся, вновь возник между нами. Заметно было, что художником снова овладела прежняя странная мрачность, и все мои попытки продолжить разговор вознаграждались только рассеянно-отрывистыми односложными ответами. Впрочем, меня это не обидело, а скорее встревожило, и я впервые обратил внимание на необычайную бледность его лица и яркий, лихорадочный блеск глаз. Вид у него был слегка болезненный, подумалось мне, – словно часть кипучей витальности покинула его, оставив вместо себя чуждую энергию сомнительного и менее здорового свойства. Я молча отказался от попыток вытянуть его из кокона мрачной безучастности, в которой он замкнулся. Весь остаток вечера я делал вид, что читаю роман, а Эмбервилль продолжал пребывать в состоянии странной отрешенности. Я ломал голову над всеми этими загадками до самого отхода ко сну, но так ни до чего толком и не додумался. Однако я твердо решил побывать на лугу Чапмена. В потусторонние силы я не верил, но невозможно было отрицать, что это место влияет на моего друга пагубно.

Когда на следующее утро я встал, мой слуга-китаец сообщил мне, что художник уже позавтракал и, взяв мольберт и тюбики с красками, ушел. Это очередное свидетельство его одержимости встревожило меня, однако всю первую половину дня я дисциплинированно посвятил работе над своим романом.

Пообедав, я тотчас же сел в машину, выехал на шоссе, с него свернул на узкую грунтовку к Бэр-ривер и оставил автомобиль на густо заросшем соснами косогоре над старым домом Чапменов. Хотя на лугу мне никогда прежде бывать не доводилось, я хорошо представлял себе, где он находится. Миновав заросшую травой настолько, что ее было уже практически не видно, дорогу, которая вела к дому с садом, я зашагал через лес к маленькой уединенной долине. В просветах между деревьями на противоположном склоне время от времени мелькали яблони и груши запущенного сада и обветшалая лачуга, когда-то принадлежавшая Чапменам.

Стоял теплый октябрьский день, и тишина была полна такой безмятежности, а свет и воздух так по-осеннему мягки, что невозможно было даже помыслить о существовании чего-то недоброго или зловещего. Добравшись до луга на дне долины, я уже готов был посмеяться над россказнями Эмбервилля, а сам луг на первый взгляд показался мне попросту довольно унылым и удручающим. Пейзаж в целом выглядел так, как мой друг его описал, но я не чувствовал того беспримесного зла, которым дышали заводь, ветла, ольхи и камыши на его акварелях.

Эмбервилль сидел спиной ко мне на складном стульчике перед мольбертом, который он установил между островками темно-зеленого мятлика на открытом со всех сторон пятачке земли над заводью. Однако вместо того, чтобы работать над картиной, он пристально смотрел на раскинувшийся перед ним пейзаж, рассеянно сжимая в пальцах забытую кисть. Стебли осоки заглушали мои шаги, и Эмбервилль не слышал, как я подошел.

Я с немалым любопытством взглянул через его плечо на большое полотно, над которым он трудился. На мой непросвещенный взгляд, картина уже была доведена до исключительной степени технического совершенства. Подернутая тиной водная гладь, белесый скелет склоненной над ней ветлы, корявые, с полуобнаженными корнями, ольхи и дрожащий камыш были воспроизведены на холсте с почти фотографической точностью. Однако от нее исходило в точности то же самое ощущение сатанинского макабра, что и от акварельных набросков: луг, казалось, затаился и наблюдал за нами, словно искаженное злобой лицо. То был омут злобы и отчаяния, обособленный от осеннего мира вокруг; чумной очаг природы, навеки проклятый и покинутый.

Я снова взглянул на пейзаж – и увидел, что он выглядит в точности так, как Эмбервилль его изобразил. Гримаса обезумевшего вампира, полная злобы и настороженности! И в тот же миг меня неприятно царапнула неестественная тишина. Не было ни птиц, ни насекомых, как и рассказывал художник; казалось, лишь слабеющее дыхание обессиленных ветров долетало до этой депрессивной долины. Тонкий ручеек, затерявшийся в болотистой почве, наводил на мысль о душе, канувшей в небытие. Это тоже было частью загадки: я не припоминал, чтобы видел где-нибудь в нижней части косогора ручей, который указывал бы на выход подземных вод.

Сосредоточенный взгляд Эмбервилля и даже самое положение его головы и плеч напоминали позу человека под гипнозом. Я совсем уже было собрался оповестить его о моем присутствии, но тут у меня возникло отчетливое ощущение, что мы с ним на лугу не одни. Прямо за границей моего поля зрения маячил силуэт человека, который как будто исподтишка наблюдал за нами. Я крутанулся посмотреть – но там никого не оказалось. Потом я услышал испуганный вскрик Эмбервилля и, обернувшись, увидел, что он смотрит на меня. В его диком взгляде ужас мешался с изумлением, однако лицо все еще хранило следы гипнотического транса.

– О господи! – сказал он. – Я принял вас за того старика!

Кажется, ни один из нас не проронил больше ни слова. Во всяком случае, я запомнил мертвую тишину. После единственного восклицания Эмбервилль впал в непроницаемую отрешенность, как будто начисто позабыл о моем присутствии – или, удостоверившись, что это я, тут же выкинул меня из головы. Я же ощущал странную, неодолимую скованность. Этот больной зловещий пейзаж действовал на меня крайне угнетающе. Казалось, болотистая почва каким-то немыслимым образом пытается меня засосать. Уродливо искривленные ольхи зазывно тянули ко мне свои корявые ветви. Заводь, над которой древесным воплощением смерти нависала костлявая ветла, бесстыдно манила меня своими застойными водами.

Более того, помимо гнетущей атмосферы, царившей на самом лугу, я остро чувствовал еще большую перемену, произошедшую в Эмбервилле, – улавливал в нем настоящее отчуждение. Его угрюмость – или что это было – сгустилась неимоверно: он еще глубже погрузился в болезненный сумрак, и в нем не осталось ничего от того веселого и жизнерадостного человека, каким я его знал. Казалось, им понемногу овладевало безумие, и мысль об этом приводила меня в ужас.

Медленно, точно сомнамбула, даже не оглянувшись на меня, он возобновил работу над картиной, и я некоторое время наблюдал за ним, не понимая ни что делать, ни что сказать. Он то и дело надолго прерывался и устремлял завороженный взгляд на какой-нибудь элемент пейзажа. У меня промелькнула нелепая мысль о странном сродстве, загадочном раппорте, которые крепли между Эмбервиллем и лугом. Казалось, это место каким-то непостижимым образом завладело частицей его души – а взамен отдало ему частицу себя. У него был вид человека, которому доверили какой-то дьявольский секрет, – человека, ставшего хранителем некоего потустороннего знания. Во вспышке чудовищного озарения я вдруг с убийственной уверенностью понял, что луг этот – настоящий вампир, а Эмбервилль – его добровольная жертва.

Не помню, сколько времени я так простоял. Потом в конце концов подошел к нему и грубо тряхнул за плечо.

– Вы слишком много работаете, – сказал я. – Послушайте моего совета, сделайте перерыв на денек-другой.

Он обернулся с заторможенным видом человека, пребывающего в наркотической одури. Потом это выражение очень медленно уступило место яростному, угрюмому гневу.

– Подите к дьяволу! – рявкнул он. – Вы что, не видите, что я занят?

Похоже, поделать тут ничего было нельзя, и я предоставил его самому себе. Все происходящее было настолько диким и нереальным, что я против воли усомнился в собственной нормальности. Мои впечатления от луга – и от поведения Эмбервилля – были пронизаны нутряным ужасом, подобного которому я ни разу не испытывал, будучи в здравом уме и ясном сознании.

У подножия поросшего желтой сосной косогора я с болезненным любопытством обернулся, чтобы бросить на Эмбервилля прощальный взгляд. Художник не сдвинулся с места и по-прежнему не сводил глаз с сатанинского пейзажа, подобно кролику перед удавом. Я до сих пор не уверен, не был ли то обман зрения, но в этот миг я различил слабую зловещую ауру, которая не была ни светом, ни туманом и зыбко колыхалась над лугом, повторяя очертания ветлы, ольх, камышей и заводи. С каждой минутой она росла и удлинялась, словно тянула к Эмбервиллю призрачные руки. Видение было совсем смутным и вполне могло быть иллюзией, но от этого зрелища я содрогнулся и поспешил укрыться в тени высоких мирных сосен.

Остаток дня и весь вечер прошли под знаком того сумеречного ужаса, который я пережил на лугу Чапмена. Кажется, в основном я бессмысленно спорил сам с собой, пытаясь убедить рациональную часть своего сознания в том, что все увиденное и испытанное мной – полный бред. Однако ни к какому выводу я так и не пришел, если не считать убеждения, что непонятная потусторонняя сила, обитавшая на лугу, подвергает опасности душевное здоровье Эмбервилля. Пагубный дух этого места, его неосязаемый ужас, загадка и неодолимая притягательность точно паутиной опутали мой мозг, и, как я ни старался, у меня не выходило освободиться от их власти.

И тем не менее два решения я все же принял. Во-первых, следовало незамедлительно написать невесте Эмбервилля, мисс Эвис Олкотт, и пригласить ее составить жениху компанию у меня в гостях до конца срока его пребывания в Боумене. Не исключено, думалось мне, что ее влияние поможет противостоять той неведомой силе, под воздействием которой он находился. Поскольку я неплохо знал мисс Олкотт, приглашение не показалось бы предосудительным. Эмбервиллю я решил ничего не говорить: элемент неожиданности, надеялся я, окажется особенно благотворным.

Во-вторых, я решил по возможности ни в коем случае не ходить больше на луг. Кроме того, я намерен был исподволь – поскольку прекрасно отдавал себе отчет в том, что бороться с чужой одержимостью в открытую неосмотрительно, – заставить художника выкинуть это место из головы и переключить его внимание на другие темы. Допустим, организовать какие-нибудь увеселительные поездки и развлечения, пусть даже ради этого мне пришлось бы на некоторое время отложить работу над своим романом.

В размышлениях примерно такого свойства меня и застигли дымчатые осенние сумерки; Эмбервилль между тем все не возвращался и не возвращался. Меня уже начинали мучить самые чудовищные опасения, неясные и невыразимые. За окном совершенно стемнело; на столе стыл несъеденный ужин. Наконец часов около девяти, когда я уже собирался с духом, чтобы отправиться на поиски, Эмбервилль ворвался в дом. Он был бледен, всклокочен и совершенно запыхался, а в глазах его застыло затравленное выражение, как будто что-то до смерти его напугало.

Он не извинился за опоздание и вообще ни словом не упомянул о моем появлении на лугу. По всей видимости, весь этот эпизод попросту целиком изгладился у него из памяти – и собственная грубость тоже.

– С меня довольно! – закричал он. – Я туда больше не вернусь! Сколько можно! Ночью это еще более адское место, чем днем. Я не могу рассказать вам, что я видел и пережил, – я должен постараться забыть это, если смогу. Там обитает какая-то эманация – нечто такое, что открыто выходит наружу после захода солнца, а днем дремлет. Она навела на меня какой-то морок… заставила задержаться до темноты… и я едва не стал ее жертвой. Боже правый! Никогда не думал, что такое возможно… эта отвратительная мешанина из…

Он умолк, не договорив. Глаза его расширились, словно в памяти всплыло что-то слишком чудовищное и потому неописуемое. И тут мне вспомнился болезненный, затравленный взгляд старого Чапмена, которого я время от времени встречал в окрестностях деревушки. Он не особенно меня интересовал, поскольку я считал его самым обычным неотесанным деревенщиной со склонностью к каким-то темным нездоровым вывертам. Теперь, видя то же самое выражение в глазах тонкого и чувствительного художника, я с некоторым трепетом начал задаваться вопросом, не мог ли и Чапмен знать о странном зле, что обитало у него на лугу. Возможно, в каком-то смысле за гранью человеческого постижения он тоже был жертвой этого зла… Он там и умер, и в его смерти никто не усмотрел ровным счетом ничего загадочного. Но возможно, в свете всего, чему свидетелями стали мы с Эмбервиллем, случай этот был вовсе не столь банален, как все полагали?

– Расскажите мне, что вы видели, – отважился предложить я.

Стоило мне задать вопрос, как между нами словно опустилась какая-то завеса, неосязаемая, но отчетливо темная. Человеческий ужас, который, видимо, на некоторое время привел Эмбервилля в чувство и даже сделал почти разговорчивым, отступил, и тень темнее страха, непроницаемый потусторонний мрак вновь накрыли его. Меня внезапно пробил озноб, скорее психического, нежели телесного свойства, и у меня снова мелькнула безумная мысль о крепнущем сродстве художника с этим сатанинским лугом. Рядом со мной в ярко освещенной комнате в человеческом обличье сидело и ждало чего-то существо, которое было уже не вполне человеком.

Описывать последующие несколько дней в подробностях я не стану. Невозможно передать однообразный фантасмагорический ужас, в котором мы жили и передвигались.

Я немедля написал мисс Олкотт с настоятельной просьбой приехать ко мне на время пребывания Эмбервилля, а чтобы гарантированно заручиться ее согласием, в письме туманно намекнул, что меня беспокоит здоровье ее жениха и я рассчитываю на ее помощь. Между тем в ожидании ее ответа я пытался отвлечь моего друга, снова и снова предлагая ему вылазки в разнообразные живописные места, которыми изобиловали окрестности. Однако все мои предложения он неизменно с холодным безразличием отвергал, в чем мне виделась скорее отрешенная замкнутость, нежели сознательная грубость. Он буквально игнорировал мое существование и более чем недвусмысленно давал понять, что желает, чтобы я оставил его в покое, как я, отчаявшись, в конце концов и поступил в ожидании прибытия мисс Олкотт. Каждое утро Эмбервилль, по обыкновению, уходил из дома с красками и мольбертом и возвращался на закате или немного позднее. Куда он ходит, он мне не говорил, а я не спрашивал.

Мисс Олкотт приехала на третий день после моего письма, во второй половине дня. Юная, грациозная и ультраженственная, она была всецело предана Эмбервиллю. Пожалуй, она даже преклонялась перед ним. Я рассказал ей все, что осмелился, и предупредил о пугающей перемене, которая произошла с ее женихом, приписав эту перемену разыгравшимся нервам и переутомлению. Заставить себя упомянуть луг Чапмена и его пагубное влияние я попросту не смог: все это было слишком невероятным, слишком фантасмагорическим, современная девушка не поверит. При виде бессильной тревоги и замешательства, с которыми она слушала мое повествование, я подумал, что хорошо бы ей быть тверже и решительнее, не так безусловно подчиняться Эмбервиллю. Более сильная женщина могла бы спасти его, но уже тогда я усомнился, способна ли Эвис противопоставить что-то неведомому злу, которое затягивало в свои сети ее жениха.

Эмбервилль вернулся, когда в темном небе уже висел грузный месяц, похожий на набрякший кровью рожок. К невыразимому моему облегчению, присутствие Эвис, похоже, оказало на моего друга в высшей степени целительный эффект. Едва увидев ее, Эмбервилль вышел из своего странного помрачения, которое, как я опасался, завладело им бесповоротно, и стал почти прежним. Возможно, все это было лишь для отвода глаз, с целью скрыть свои истинные намерения, но я тогда ничего не заподозрил. Я уже хвалил себя за то, что применил верное средство. Мисс Олкотт, со своей стороны, испытывала явное облегчение, хотя я ловил ее устремленные на него слегка обиженные и озадаченные взгляды, когда порой он вдруг ни с того ни с сего вновь впадал в мрачную рассеянность, будто ненадолго забывая о невесте. Однако в общем и целом это было превращение, которое в свете его недавней хмурой отрешенности иначе как магическим назвать было нельзя. Посидев для приличия с ними еще некоторое время, я в конце концов пожелал им доброй ночи и удалился к себе.

На следующее утро я заспался и встал очень поздно. Эвис с Эмбервиллем, как выяснилось, уже ушли, захватив с собой ланч, который выдал им мой китайский повар. По всей очевидности, они отправились вместе на пленэр, и я понадеялся, что мой друг уверенно встал на путь выздоровления. Мне почему-то даже в голову не пришло, что он повел ее на луг Чапмена. Зловещая тень последних событий начинала рассеиваться; я порадовался, что теперь могу с чистой совестью снять с себя ответственность, и впервые за неделю смог наконец всецело сосредоточиться на работе над романом.

Вернулись эти двое в сумерках, и я немедленно понял, как жестоко ошибался. Эмбервилль снова замкнулся в угрюмом молчании. На фоне его, высокого и широкоплечего, его невеста выглядела совсем маленькой, несчастной и насмерть перепуганной. Такое впечатление, будто она столкнулась с тем, что было за пределами ее понимания, и справиться с этим ее человеческой психике оказалось не под силу.

Ни он, ни она за весь вечер толком не проронили ни слова. Они не рассказали мне, где были, – впрочем, если уж на то пошло, спрашивать было излишне. Молчаливость Эмбервилля, как обычно, проистекала, видимо, то ли из угрюмого настроения, то ли из мрачной задумчивости. А вот Эвис, на мой взгляд, находилась в двойном напряжении, как будто, помимо некоего ужаса, во власти которого она пребывала, ей воспрещено было говорить о событиях и переживаниях дня. Я знал, что они ходили на этот проклятый луг, но не понимал, ощущала ли сама Эвис присутствие странной потусторонней сущности или же была просто напугана нездоровой переменой, которая произошла там с ее возлюбленным. В любом случае теперь совершенно ясно было, что она целиком и полностью ему подчинена, и я корил себя за то, что вообще пригласил ее в Боумен, – хотя время самых горьких сожалений было для меня еще впереди.

Вся последующая неделя прошла в точности так же: художник с невестой ежедневно совершали вылазки, Эмбервилль держался все с той же непонятной зловещей отчужденностью и скрытностью, а девушка выглядела все такой же беспомощной, напуганной, напряженной и покорной. Я не представлял, чем все это закончится, но боялся, что нехорошие перемены в характере в конце концов приведут Эмбервилля к некоему психическому расстройству, если не к чему похуже. Все предлагаемые мной развлечения и вылазки на природу мои гости последовательно отвергали, а несколько прямых попыток расспросить Эвис натолкнулись на стену чуть ли не враждебной уклончивости: надо полагать, Эмбервилль потребовал от нее не рассказывать ничего и, по всей видимости, ловко обманул относительно моего подлинного к нему отношения.

– Вы его не понимаете, – твердила она. – У него очень непростой характер.

От загадочности всего происходящего голова у меня шла кругом, но мне все отчетливее казалось, что и сама девушка сильнее и сильнее, вольно или невольно запутывается в той же фантасмагорической паутине, которая уже оплела моего друга.

Я предполагал, что Эмбервилль написал несколько новых пейзажей с лугом, но мне он не показал ни одного и ни словом о них не обмолвился. Со временем мои воспоминания о луге приобрели необыкновенную яркость, граничившую с галлюцинаторной. Невероятная мысль о какой-то силе или сущности, злой и даже вампирской, незримо обитавшей на лугу, против воли укоренилась в моем сознании и стала убежденностью, в которой я сам себе не признавался. Этот луг не давал мне покоя, мысли о нем неотступно преследовали меня, жуткие и в то же время притягательные. Меня одолевало необоримое болезненное любопытство, нездоровое желание снова отправиться туда и разгадать, если получится, его загадку. Я нередко думал о словах Эмбервилля относительно genius loci, который обитал на лугу, и о человекоподобном видении, которое, видимо, каким-то образом было с ним связано. Кроме того, я ломал голову над тем, что же такое художник мог увидеть в день, когда задержался на лугу дотемна и вернулся домой в неописуемом ужасе. Похоже, повторить этот эксперимент он не отваживался, несмотря на неведомую, но неоспоримую власть, которую это место над ним имело.

Развязка наступила резко и неожиданно. Однажды мне понадобилось отлучиться по деловой надобности в город, и вернулся я только поздно вечером. В темном небе над чернеющими силуэтами поросших соснами холмов висела полная луна. Я ожидал найти Эвис и моего друга в гостиной, однако их там не оказалось. Ли Синг, мой верный мастер на все руки, сообщил мне, что они вернулись к ужину. Часом позже, пока девушка сидела у себя в комнате, Эмбервилль втихомолку куда-то отбыл. Когда Эвис несколько минут спустя спустилась в гостиную и обнаружила, что жениха нет, она пришла в неописуемое волнение и отправилась, судя по всему, за ним следом, не сказав Ли Сингу ни куда идет, ни когда вернется. Все это случилось тремя часами ранее, и ни он, ни она до сих пор так и не появились.

Леденея, я слушал рассказ Ли Синга и в душе моей крепло черное ужасающее предчувствие. Я не без оснований полагал, что Эмбервилль поддался искушению во второй раз побывать на этом чертовом лугу в ночное время. Видимо, зов потусторонней силы оказался сильнее ужаса перед тем, что ему довелось пережить в прошлый раз, – уж не знаю, что это было. Эвис, понимая, куда он пошел, и, вероятно, опасаясь за его рассудок – или жизнь, – отправилась его искать. Меня охватила твердая уверенность в том, что им обоим грозит какая-то опасность – что-то жуткое и неназываемое, во власти чего они, возможно, уже оказались.

Кляня себя за нерадивость и легкомыслие, теперь я не стал медлить. Несколько минут бешеной гонки на машине в бледном свете луны – и вот я уже очутился у поросших сосной холмов на краю участка Чапмена. Там я, как и в прошлый раз, оставил машину и не разбирая дороги помчался через ночной лес. Полный ужаса пронзительный крик вдруг донесся до меня снизу, со дна долины, и так же резко оборвался. Я был совершенно уверен, что голос принадлежал Эвис, но больше я его не слышал.

Я мчался со всех ног и остановился, лишь когда вынырнул из леса на краю луга. Ни Эвис, ни Эмбервилля видно не было, но мне на беглый взгляд показалось, что повсюду загадочно извиваются и переплетаются белесоватые змейки испарений, сквозь которые мертвая черная ветла и прочая растительность проглядывают лишь смутно. Я бросился к подернутой тиной заводи и как громом пораженный застыл при виде внезапно открывшегося мне двойного кошмара.

В неглубокой воде плавали рядышком тела Эвис и Эмбервилля, полускрытые густой массой водорослей. Мертвые руки художника крепко вцепились в девушку, как будто он насильно утащил ее за собой на эту чудовищную смерть. Лицо ее облепила отвратительная зеленоватая слизь; лица Эмбервилля, которое было повернуто к ее плечу, видно не было. Казалось, их смерти предшествовала борьба; теперь же оба, безропотно покорившись своей судьбе, были тихи и недвижимы.

Но не только это зрелище заставило меня сломя голову бежать, содрогаясь и не предприняв ни малейшей попытки вытащить утопленников из воды. Подлинный ужас крылся в том, что я с расстояния принял за завихрения медленно поднимающегося от земли тумана. Это были вовсе не испарения, этого вообще не могло существовать в разумном мире – этой недоброй, опалесцирующей, мертвенной эманации, что окутывала всю сцену передо мной, словно зыбкое, жадно колышущееся продолжение ее очертаний, призрачная проекция белесой мертвой ветлы, умирающих ольх, камышей, стоячей заводи и ее добровольных жертв. Пейзаж смутно проступал сквозь нее, как сквозь пленку, однако местами она словно бы створаживалась и постепенно сгущалась, живя какой-то жуткой потусторонней жизнью. Из этих сгустков, будто исторгнутые окружающим маревом, прямо у меня на глазах возникли три человеческих лица, сотканные из той же зыбкой материи, которая не была ни туманом, ни плазмой. Одно лицо отлепилось от ветки призрачной ветлы, второе и третье поплыли, извиваясь, из завихрений фантомной заводи вверх, и бесформенные тела их заколыхались меж чахлых сучьев. То были лица старого Чапмена, Фрэнсиса Эмбервилля и Эвис Олкотт.

Сквозь эту жуткую эфемерную проекцию самого себя выглядывал настоящий пейзаж, проникнутый все тем же инфернальным вампирским духом, что и при свете дня. Только теперь в нем, казалось, не осталось ничего неподвижного: он кипел отвратительной тайной жизнью, тянулся ко мне своими мутными водами, костлявыми пальцами своих деревьев, призрачными лицами, что всплывали из глубин его гибельного омута.

Даже клубящийся внутри меня темный ужас на мгновение заледенел. Я стоял и смотрел, как зловещее мертвенное марево медленно поднимается все выше над лугом. В колыхании опалесцирующей массы сгустков три лица стали сближаться друг с другом. Каким-то неописуемым образом они медленно слились воедино и превратились в одно бесполое лицо, ни молодое и ни старое, которое в конце концов растворилось в удлиняющихся фантомных сучьях ветлы – руках древесной Смерти, и они тянулись ко мне, желая схватить. И тогда, не в состоянии долее выносить это зрелище, я бросился бежать…

Больше рассказать особо нечего: что бы я ни добавил к своему повествованию, это ни в малейшей степени не прояснит жуткой тайны. Луг – или та кошмарная сущность, что на нем обитает, – уже заполучил троих жертв… и порой я задаюсь вопросом, не пополнится ли в скором времени этот список четвертой. Похоже, лишь я один среди живущих разгадал тайну смерти Чапмена и Эвис с Эмбервиллем; и, по-видимому, никто больше не почувствовал злобного духа-хранителя этого луга. С того самого утра, когда тела моего друга и его невесты вытащили из заводи, я туда не возвращался… равно как не смог набраться решимости и уничтожить или каким-либо другим способом избавиться от четырех масляных и двух акварельных пейзажей, написанных Эмбервиллем на этом лугу. Быть может… несмотря на все доводы против… я отправлюсь туда вновь.

Очевидно, почти все, кто прочтет это повествование, скажут, что я, вероятно, изначально находился не в своем уме и что даже самое первое явление, описанное здесь, было галлюцинацией, предвещавшей какое-то опасное психическое расстройство. Возможно, я безумен и сейчас, когда волна воспоминаний уносит меня в бездну, когда я снова оказываюсь во власти зловещего света и той необъяснимой высшей силы, что открылись мне на пороге последней стадии моего приключения. Но я был совершенно нормален вначале и в известной мере нормален сейчас, чтобы четко и ясно изложить на бумаге отчет обо всем, что со мной произошло.

Моя привычка к уединенной жизни вкупе с репутацией человека эксцентричного и экстравагантного, несомненно, будет обращена многими против меня и поддержит гипотезу о моей психической ненормальности. Те же, кто достаточно открыт необычайному, чтобы не усомниться в моем здравом рассудке, с насмешкой отнесутся к этому рассказу и сочтут, что я покинул сферу нетрадиционного изобразительного искусства (где я до некоторой степени преуспел) ради лавров на поприще фантастической литературы.

Однако я мог бы, если бы хотел, представить множество доказательств, подтверждающих реальность описанных ниже странных событий. Некоторые из этих явлений не остались незамеченными другими жителями округи, чего, впрочем, я тогда не знал в силу полной своей изоляции. Одна или две краткие невразумительные заметки, дающие всему произошедшему рациональное объяснение в контексте падающих метеоритов, были напечатаны вскоре после этого в центральных журналах, откуда их в еще более кратком и невразумительном виде перепечатали научные бюллетени. Я не буду приводить их здесь, чтобы избежать повторения подробностей, которые более или менее сомнительны и неубедительны сами по себе.

Мое имя Дориан Вирмот. Возможно, некоторые читатели вспомнят меня по циклу моих иллюстраций к стихам Эдгара По.

В силу целого ряда причин, вдаваться в которые здесь нет необходимости, я решил провести год в Сьеррах. На берегу крошечного сапфирового горного озера, в долине, скрытой от посторонних глаз величественными кедрами и гранитными утесами, я построил себе грубую хижину и набил ее запасами провизии, книгами и принадлежностями своего искусства. На некоторое время я мог не зависеть от мира, чьи соблазны и чары больше меня, скажем так, не прельщали.

Край этот, однако, обладал в моих глазах и иными достоинствами, кроме уединенности. Повсюду – на голых хребтах и вершинах, на заросших можжевельником скалах и покрытых льдом утесах – я видел смесь грандиозности и гротеска, которая невыразимо волновала мое воображение. Хотя мои рисунки и картины никогда и ни в каком смысле не являлись зарисовками с натуры, а зачастую были откровенно фантастическими, я всегда с большим тщанием изучал природные творения, понимая, что самые причудливые проявления неизведанного, по сути своей, есть лишь рекомбинация знакомых нам форм и цветов точно так же, как даже самые далекие миры – просто соединения элементов, привычных земной химии.

Поэтому в окрестных видах я отыскал для себя много такого, что дало мне пищу для дальнейших размышлений и что я мог вплести в причудливый узор своих фантастических воображаемых эскизов или изобразить непосредственнее, как суровый пейзаж в полуяпонском стиле, с которым я тогда экспериментировал.

Место, где я поселился, находилось в отдалении от крупных автомагистралей, железных дорог и воздушных трасс. Единственными моими соседями были горные вороны, сойки да бурундуки. Изредка во время прогулок мне доводилось встретить рыбака или охотника, но округа радовала поразительным отсутствием туристов. Я вел безмятежную жизнь, занимаясь хозяйством и делая наброски, и мое уединение не нарушал ни один человек. Явление, положившее конец моему пребыванию там, пришло, я уверен, из областей, не нанесенных на карты географами и не зарегистрированных астрономами.

– Мордиггиан – бог Зуль-Бха-Саира, – возвестил трактирщик с подобострастной торжественностью. – Он был богом с тех незапамятных времен, что теряются в памяти людей во тьме более глубокой, чем подземелья его черного храма. В Зуль-Бха-Саире нет иного бога. И все умершие в стенах города уходят к Мордиггиану. Даже цари и вельможи после смерти попадают в руки его жрецов. Таков наш закон и обычай. А очень скоро жрецы придут и за твоей юной супругой.

– Но Илейт не умерла, – уже в третий или четвертый раз в отчаянии жалобно возразил юный Фариом. – Ее недуг – лишь мнимое подобие смерти. Уже дважды до этого она утрачивала все чувства, а щеки ее покрывала мраморная бледность, и сама кровь останавливалась так, что ее почти нельзя было отличить от тех, кто покинул наш мир, и дважды она просыпалась вновь через несколько дней.

Трактирщик с выражением оглушительного недоверия взглянул на девушку, бледную и недвижную, точно сорванная лилия, лежавшую на убогом ложе в бедно обставленной чердачной комнате.

– Тогда тебе не следовало привозить ее в Зуль-Бха-Саир, – заявил он с неуклюжей иронией. – Лекарь подтвердил ее смерть, и жрецы уже оповещены. Она должна отправиться в храм Мордиггиана.

– Но мы чужеземцы и здесь ненадолго. Мы прибыли из Ксилака, что на далеком севере, и сегодня утром должны были отправиться через Тасуун к Фарааду, столице Йороса, который лежит на берегу южного моря. Ваш бог не может предъявлять права на Илейт, даже если бы она и впрямь была мертва.

– Все, кто умирает в Зуль-Бха-Саире, принадлежат Мордиггиану, – наставительно сказал трактирщик. – И чужеземцы тоже. Мрачная утроба его храма вечно разверста, и никто – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок – за все эти годы не ускользнул от нее. Вся плоть смертных должна, когда суждено, стать пищей бога.

От этого елейного и напыщенного заявления Фариома затрясло.

– Я что-то слышал о Мордиггиане в туманных легендах, которые путешественники рассказывают в Ксилаке, – признал он. – Однако я позабыл название его города, и мы с Илейт случайно попали в Зуль-Бха-Саир. Но даже знай я об этом, я усомнился бы в существовании чудовищного обычая, о котором ты говоришь. Что это за божество такое, которое ведет себя точно гиена или гриф? Да он же не бог, а упырь!

– Эй, поосторожнее, а то так и до богохульства недалеко! – предостерег трактирщик. – Мордиггиан стар и всемогущ, как сама смерть. Ему поклонялись еще на древних континентах, до того как из морских вод поднялась Зотика. Он спасает нас от тления и могильных червей. Точно так же, как люди других стран дарят своих мертвых всепожирающему пламени, мы отдаем наших богу. Величествен храм Мордиггиана, обитель ужаса и зловещей тьмы, никогда не освещаемой солнцем, куда его жрецы приносят мертвых и кладут на огромные каменные столы, где те ждут появления бога из глубин подземного склепа, в котором он обитает. Никто из живущих, кроме жрецов, не видел его, а лица жрецов скрыты за серебряными масками, и на их руках всегда перчатки, ибо никому не дозволено смотреть на тех, кто видел Мордиггиана.

– Но ведь есть же в Зуль-Бха-Саире царь? Я подам ему прошение с жалобой на эту жуткую и жестокую несправедливость! Он должен мне помочь!

– Наш царь – Фенквор, но он не смог бы помочь тебе, даже если бы и захотел. Твое прошение даже не выслушают. Мордиггиан превыше всех царей, и его закон свят. Слышишь – жрецы уже идут.

Не в силах отвратить нависшую над его юной женой жестокую гибель в ужасном склепе, в этом кошмарном неведомом городе, Фариом с упавшим сердцем услышал, как зловеще и приглушенно заскрипели ступени, ведущие на чердак постоялого двора. Скрип с нечеловеческой скоростью приближался, и мгновение спустя в комнату вошли четыре странные фигуры в серебряных масках в виде черепов, плотно закутанные в траурный пурпур. Настоящий их облик определить было совершенно невозможно, ибо в полном соответствии со словами хозяина даже руки их были скрыты перчатками без пальцев, а пурпурные одеяния ниспадали просторными складками, которые волочились по полу, словно размотанные саваны. Этих людей окружал ореол ужаса, и зловещие маски были лишь самой ничтожной его частью: ужас сквозил в их неестественных согбенных позах, в той звериной быстроте, с какой они двигались, несмотря на свои сковывающие движения одежды.

Служители страшного бога принесли с собой диковинные носилки, сделанные из сплетенных полос кожи и огромных костей, служивших рамой и ручками. Явно от долгих лет использования кожа успела засалиться и потемнеть. Не сказав ни слова ни хозяину, ни Фариому, без промедлений или формальностей, жрецы направились к кровати, на которой лежала Илейт.

Не смущенный их более чем пугающим обликом, совершенно обезумевший от горя и ярости, юноша выхватил из-за пояса короткий кинжал, единственное свое оружие. Не обращая внимания на предупреждающий крик хозяина, он как бешеный кинулся на закутанные фигуры. Он был быстр и силен и, кроме того, облачен в легкие облегающие одежды, что на первый взгляд давало ему небольшое преимущество перед грозными соперниками.

Жрецы стояли к нему спиной, но, точно предвидя каждое его движение, двое отпустили костяные ручки носилок и со стремительностью тигров развернулись. Один еле заметным глазу жестом, напоминавшим бросок разъяренной змеи, выбил из руки Фариома кинжал. Затем оба разом накинулись на юношу, осыпая градом чудовищных ударов, которые отшвырнули его через полкомнаты в пустой угол. Оглушенный, Фариом на несколько минут потерял сознание.

Когда в конце концов он очнулся, перед глазами у него все плыло. Над ним, точно сальная луна, склонялся толстый хозяин. Мысль об Илейт, болезненнее, чем удар кинжалом, вернула его в мучительную действительность. С опаской оглядев темную комнату, он увидел, что жрецы уже ушли, а ложе опустело. До него донесся напыщенный, замогильный голос трактирщика:

– Служители Мордиггиана милостивы, они прощают помешательство и неистовство тех, кто только что понес утрату. Повезло тебе, что им не чужды сострадание и чуткость.

Фариом резко вскочил на ноги, как будто его ушибленное и ноющее тело опалил внезапный огонь. Остановившись лишь затем, чтобы поднять свой кинжал, все еще валявшийся на полу посреди комнаты, он устремился к двери. Его остановила рука хозяина, схватившая его за плечо.

– Остерегайся перейти границы милости Мордиггиана. Очень дурно преследовать его жрецов и еще дурнее входить без разрешения под смертоносные и священные своды его храма.

Фариом едва слышал эти увещевания. Он нетерпеливо вырвался из толстых пальцев трактирщика и рванулся к выходу, но рука вновь схватила его.

– По крайней мере, прежде чем уходить, отдай мне то, что задолжал за еду и комнату, – потребовал толстяк. – И вдобавок нужно еще заплатить лекарю, но, если ты дашь мне нужную сумму, я могу сделать это вместо тебя. Плати сейчас, ибо никто не поручится, что ты вернешься.

Фариом вытащил кошелек, в котором лежало все его состояние, и, даже не пересчитывая, вытряхнул на жадно подставленную ладонь кучку монет. Не удостоив трактирщика на прощание ни словом, ни взглядом, он сбежал по грязным выщербленным ступеням захудалой гостиницы, точно за ним гнался инкуб, и очутился в лабиринте мрачных извилистых улочек Зуль-Бха-Саира.

Пожалуй, город не слишком отличался от любых других, которые ему довелось повидать, разве что был древнее и мрачнее, но Фариому, охваченному мучительной болью, улицы, по которым он шел, представлялись подземными коридорами, ведущими в бездонный чудовищный склеп. Над мостовой нависали дома, и, хотя в небе стояло солнце, юноша не видел света, кроме тусклого, скорбного мерцания, что словно просачивалось из мира живых во мрак гробницы. Люди здесь, возможно, и были во всем похожи на любых других, но юноша видел их сквозь призму своего несчастья, и они казались ему вурдалаками и демонами, спешившими по своим гнусным надобностям по улицам некрополя.

С горечью и отчаянием он вспоминал прошлый вечер, когда в сумерках они с Илейт вошли в Зуль-Бха-Саир. Девушка ехала верхом на единственном верблюде, пережившем переход по северной пустыне, а он, Фариом, шел рядом с ней, уставший, но довольный. Бледный пурпур вечерней зари омывал городские стены и купола, густо сияли золотые глаза ярко освещенных окон – им предстал прекрасный безымянный город мечты, и они планировали задержаться тут на день-другой, чтобы отдохнуть, прежде чем продолжать долгое и изнурительное путешествие в Фараад, столицу Йороса.

Путешествие это было продиктовано необходимостью. Фариом, юноша из знатного, но обедневшего рода, был изгнан из Ксилака из-за политических и религиозных убеждений его семьи, не совпадавших с воззрениями правящего императора Калеппоса. Взяв с собой молодую жену, Фариом отправился в Йорос, где поселились его дальние родственники, которые готовы были предложить ему свое братское гостеприимство.

Они путешествовали с большим караваном торговцев, направлявшимся на юг прямо до Тасууна. За границами Ксилака, в красных песках Целотианской пустыни, на караван напали разбойники, перебившие большинство путешественников и разогнавшие немногих уцелевших. Фариом и его жена, которым удалось сбежать на своих верблюдах, заблудились и, очутившись одни в пустыне, сбились с дороги на Тасуун и нечаянно пошли по другой тропе, которая и привела их в Зуль-Бха-Саир, обнесенный высокой стеной город на юго-западной окраине пустыни, куда заходить они не планировали.

Войдя в Зуль-Бха-Саир, юная чета из соображений экономии остановилась в захудалом трактире в бедном квартале. Там-то ночью Илейт и настиг третий приступ каталептического недуга, которым она страдала. Лекари Ксилака распознали истинную природу предыдущих приступов, случившихся до ее замужества, и их искусное врачевание дало свои плоды. Казалось, болезнь отступила навсегда и больше не вернется. Третий приступ был, без сомнения, вызван утомлением и тяготами долгого путешествия. Фариом был уверен, что Илейт поправится, но лекарь из Зуль-Бха-Саира, поспешно вызванный хозяином, заявил, что она действительно мертва, и, подчиняясь странному закону этого города, без промедления доложил об этом служителям Мордиггиана. Отчаянные протесты несчастного мужа были оставлены без внимания.

Какая-то дьявольская предопределенность, казалось, была во всей цепи обстоятельств, из-за которых Илейт, все еще живая, хотя внешне и неотличимая от мертвой, что было свойственно ее недугу, попала в лапы приверженцев загробного бога. Фариом до одури размышлял об этой предопределенности, в бесцельной яростной спешке шагая по извилистым людным улицам.

К неутешительным сведениям, полученным им от трактирщика, он прибавлял все новые и новые смутно вспоминавшиеся ему легенды, которые слышал в Ксилаке. Поистине зловещей и сомнительной была слава Зуль-Бха-Саира, и Фариом удивлялся, как мог забыть о ней, последними словами ругая себя за эту кратковременную, но ставшую роковой забывчивость. Уж лучше бы Илейт вместе с ним сгинула в пустыне, чем вошла в широкие врата зловещего храма смерти, вечно распахнутые в ожидании добычи, как предписывал обычай Зуль-Бха-Саира.

Это был большой торговый город, где иноземные путешественники появлялись, но никогда не задерживались надолго из-за омерзительного культа Мордиггиана, незримого пожирателя мертвых, который, как поговаривали, делил добычу со своими закутанными в пурпур служителями. Ходили слухи, что мертвые тела по нескольку дней лежат на столах в темном храме и бог не приходит за ними до тех пор, пока они не начинают разлагаться. Люди шептались между собой и о вещах даже более чудовищных, чем некрофагия, о святотатственных обрядах в подземельях вурдалаков и о немыслимых целях, в которых использовали тела, прежде чем их забирал Мордиггиан. Во всех других землях удел тех, кто умирал в Зуль-Бха-Саире, стал угрожающей поговоркой и проклятием. Но для обитателей самого города, выросших с верой в этого кровожадного бога, таково было обыкновенное, привычное погребение умерших. Могилы, гробницы, катакомбы, погребальные костры и прочие досадные ухищрения благодаря этому в высшей степени полезному божеству стали не нужны.

Фариом был поражен, увидев на улицах людей, полностью поглощенных своими повседневными делами и хлопотами. Спешили куда-то носильщики с тюками домашней утвари на плечах. На корточках в своих лавках как ни в чем не бывало сидели торговцы. Покупатели и продавцы шумно торговались на базарах. Смеялись и беззаботно болтали с соседками женщины. И лишь по пышным одеяниям в красных, черных и фиолетовых тонах да по странному грубоватому выговору юноша мог отличить жителей Зуль-Бха-Саира от таких же чужестранцев, как и он сам. Черная пелена горя потихоньку спадала с его глаз, и мало-помалу, пока он бродил по улицам, глядя на картины повседневной городской жизни, окружавшие его со всех сторон, владевшее им отчаяние слегка ослабило свои тиски. Ничто не могло рассеять ужас его утраты и чудовищной участи, которая грозила Илейт. Но теперь с холодной рассудочностью, порожденной жестокой нуждой, Фариом принялся обдумывать неразрешимую на первый взгляд задачу – как вызволить жену из храма бога-вурдалака.

Он взял себя в руки и постарался придать своей лихорадочной ходьбе вид праздной прогулки, чтобы никто не догадался о тяжелых мыслях, разрывавших его изнутри. Притворившись, что разглядывает товары торговца мужской одеждой, Фариом завел разговор о Зуль-Бха-Саире и его обычаях, задавая вопросы, которые не выглядели подозрительными в устах пришельца из далекой страны. Собеседник ему попался словоохотливый, и вскоре юноша узнал от него, как добраться до храма Мордиггиана, который стоял в самом сердце города. Также торговец поведал ему, что святилище открыто круглые сутки и люди вольны входить туда и выходить. Однако у этого бога не было никаких ритуалов поклонения, кроме некоторых тайных обрядов, проводимых жрецами. Немногие отваживались входить в храм, ибо среди горожан бытовало убеждение, что любой живой человек, дерзнувший вступить под эти темные своды, в скором времени вернется туда уже как божественная пища.

Мордиггиан, по всей видимости, в глазах обитателей Зуль-Бха-Саира был божеством милостивым. Как ни странно, ему не приписывали никаких определенных личных черт. Он был, если можно так сказать, некой безликой силой, чем-то сродни природным стихиям – всепоглощающей и очищающей энергией, как огонь. Его служители были столь же загадочными: они жили в храме и выходили из него лишь ради исполнения своих погребальных обязанностей. Никто не знал, каким образом их нанимают, но многие считали, что среди них есть как мужчины, так и женщины, что позволяло поддерживать их численность из поколения в поколение, не привлекая сторонние силы. Другие полагали, что жрецы были вовсе не людьми, но группой подземных существ, живших вечно и питавшихся трупами, как и сам бог. Из-за этих верований в последнее время в городе возникла опасная ересь, чьи приверженцы утверждали, что бог – это выдумка жрецов, которые сами же и пожирают мертвую плоть. Упомянув об этой ереси, торговец поспешил с негодованием от нее отречься.

Фариом еще некоторое время поболтал с ним о посторонних вещах, а затем двинулся по городу дальше, пробираясь к храму настолько прямой дорогой, насколько позволяли извилистые улочки. У него не было пока четкого плана, но он хотел изучить окрестности. Из всего, что рассказал ему торговец одеждой, утешало, пожалуй, лишь то, что врата храма были открыты круглые сутки и входить туда дозволялось всем, кто отважится. Однако немногочисленность посетителей могла сделать присутствие Фариома в храме подозрительным, а он более всего желал бы избежать ненужного внимания. С другой стороны, никто, похоже, не слышал о попытках выкрасть из храма мертвое тело – подобное безрассудство не приснилось бы жителям Зуль-Бха-Саира даже в страшном сне. Самая дерзость замысла могла бы отвести от Фариома подозрения и помочь ему спасти Илейт.

Улицы плавно пошли вниз под уклон и стали сужаться, становясь темнее и извилистее. На мгновение Фариому показалось, что он сбился с пути, и он уже готов был попросить кого-нибудь из прохожих указать ему дорогу, но тут прямо перед ним из узкого переулка вынырнула четверка жрецов Мордиггиана со странными, похожими на подстилку носилками из кости и кожаных ремней.

На носилках лежало тело девушки, и Фариом, на миг содрогнувшись в шоке и смятении, подумал было, что это Илейт. Но, приглядевшись, он понял, что ошибся. Платье умершей, хотя и скромное, было сшито из какого-то необыкновенного экзотического материала. Лицо ее, такое же бледное, как у Илейт, обрамляли густые кудри, напоминавшие лепестки тяжелых черных маков. Ее красота, теплая и чувственная даже после смерти, отличалась от светлой чистоты Илейт, как роскошная тропическая лилия отличается от скромного нарцисса.

Стараясь держаться на безопасном расстоянии, Фариом бесшумно двинулся следом за зловещими закутанными фигурами. Он заметил, что прохожие с благоговейной готовностью расступаются перед носилками, а зычные голоса торговцев и носильщиков затихают, когда жрецы проходят мимо. Случайно подслушав приглушенный разговор двух горожан, юноша узнал, что девушку звали Арктела и она была дочерью Кваоса, высокородного вельможи и судьи Зуль-Бха-Саира. Умерла она очень быстро и столь же загадочно от неизвестного врачам недуга, который ни в малейшей степени не попортил ее редкостную красоту. Некоторые подозревали не болезнь, а действие какого-то необнаружимого яда, другие считали ее жертвой губительного колдовства.

Жрецы невозмутимо шествовали дальше, и Фариом старался, насколько это было возможно в лабиринте темных улиц, не терять их из виду. Дорога становилась все круче, не давая возможности видеть то, что было внизу, и дома, казалось, все ближе теснились друг к другу, точно пытались отодвинуться от края обрыва. Наконец через головы своих страшных проводников юноша заметил впереди округлую ложбину в самом центре города, где поодаль от других зданий одиноко высился храм Мордиггиана, окруженный мостовой из траурного оникса и кольцом мрачных кедров, чьи кроны чернели, будто погруженные в вечный мрак склепа.

Здание построили на странной каменной плите, окрашенной черноватым пурпуром телесного гниения, отрицавшим и яркий свет дня, и торжествующее пламя рассветного и закатного сияния. Приземистое и не имеющее окон, формой оно напоминало огромный мавзолей. Врата его зловеще зияли в тени кедров.

Фариом видел, как жрецы скрылись за воротами с Арктелой на носилках, точно привидения, несущие призрачную ношу. Широкая мощеная площадь между храмом и окружавшими его домами была пуста, но юноша не отважился пересечь ее в предательски ярком свете дня. Обходя площадь, он заметил, что у огромного храма имеется еще несколько входов и все они открыты и никем не охраняются. Нигде не было ни намека на то, что внутри происходит какое-то действо, но юноша задрожал, представив, что скрывают эти высокие храмовые стены, как мраморные надгробия скрывают пир червей.

Все гнусности, о которых он слышал, вновь всплыли в его воображении, точно извергнутые могилой, и опять он очутился в шаге от безумия, подумав о том, что Илейт сейчас лежит вместе с мертвыми в храме, в темной атмосфере мерзости, в то время как он, едва не теряя рассудок, вынужден дожидаться благодатного покрова темноты, прежде чем приступить к исполнению своего шаткого плана, успех которого представлялся ему весьма сомнительным. А Илейт тем временем может очнуться и погибнуть, не выдержав окружающего ее ужаса… Или произойдет что-нибудь еще более страшное, если верить историям, что передаются шепотом из уст в уста…

Абнон-Тха, колдун и некромант, поздравлял себя с удачной сделкой, которую заключил со служителями Мордиггиана. Пожалуй, не без оснований полагал Абнон-Тха, никому более не хватило бы ума замыслить и воплотить в жизнь все то, благодаря чему стала возможной эта сделка, которая превратит Арктелу, дочь надменного Кваоса, в безропотную рабыню некроманта. Ни один влюбленный, говорил он себе, не мог бы проявить подобную изобретательность и добиться желаемой женщины таким способом. Арктела, помолвленная с Алосом, молодым вельможей, была для колдуна птицей слишком высокого полета. Абнон-Тха, однако, был не каким-то там обычным захудалым волшебником, а величайшим знатоком черной магии, давно и прочно вставшим на путь постижения самого ужасного и могущественного ее знания. Он знал заклятья, убивавшие быстрее и надежнее отравленного ножа, причем на расстоянии, но владел и чарами, позволявшими воскрешать мертвых даже после долгих лет и веков тления. Он умертвил предмет своей страсти так, что никто не мог понять, в чем дело, слепив из воска ее миниатюрное изображение и пронзив его кинжалом, и теперь тело Арктелы лежало среди мертвых в храме Мордиггиана. Сегодня вечером, с молчаливого согласия ужасных закутанных жрецов, Абнон-Тха возвратит ее обратно к жизни.

Абнон-Тха не был уроженцем Зуль-Бха-Саира, но многие годы назад прибыл в город со зловещего полумифического острова Сотар, расположенного где-то к востоку от огромного континента Зотика. Точно лоснящийся молодой гриф, он обосновался в тени храма склепов и процветал в окружении очень быстро появившихся у него учеников и помощников.

Его отношения со жрецами были долгими и разносторонними, а та сделка, которую он заключил сейчас, – далеко не первой. Жрецы разрешали ему временно пользоваться телами тех, кого призвал Мордиггиан, поставив условием лишь, чтобы во время некромантических экспериментов тела не покидали пределов храма. Поскольку нарушение этого условия с точки зрения служителей бога было незаконным, Абнон-Тха счел за лучшее подкупить их – пусть и не золотом, а обещанием щедро снабжать материями более зловещими и тленными, чем золото. Соглашение было достаточно выгодным для всех сторон: с тех пор как колдун поселился в городе, мертвые потекли в храм гораздо более обильным потоком, у бога не было недостатка в пище, а Абнон-Тха никогда не испытывал затруднений, если ему требовалось на ком-нибудь опробовать самые гибельные чары.

Словом, у колдуна не имелось причин быть недовольным собой. Более того, он полагал, что, помимо искушенности в магии и непревзойденной находчивости, он проявил и почти беспримерное мужество. Он планировал ограбление, равносильное святотатству, – похищение воскресшего тела Арктелы из храма. О подобного рода похищениях как оживших, так и бездыханных тел, а также о полагающихся за это наказаниях ходили лишь легенды, ибо за последние века не произошло ни одного такого случая. И втрое ужаснее, как гласила молва, была участь тех, кто на подобном преступлении попадался. Некромант отнюдь не закрывал глаза на опасность своей затеи, но, с другой стороны, она не останавливала и не пугала его.

Два его помощника, Наргхай и Вемба-Тситх, посвященные в намерения своего наставника, со всей должной секретностью производили необходимые приготовления к их побегу из Зуль-Бха-Саира. Неодолимая страсть, которой колдун воспылал к Арктеле, не была единственной причиной, по которой он хотел покинуть город. Вдобавок им двигала и жажда перемен, ибо он уже подустал от странных законов, которые ограничивали его колдовскую деятельность, хотя в каком-то смысле ей и способствовали. Он собирался направиться на юг и поселиться в одном из городов Тасууна, царства, знаменитого количеством и древностью своих мумий.

Время подходило к закату. Пять беговых верблюдов ожидали во внутреннем дворе дома Абнона-Тха, высокого величественного здания, которое, казалось, нависало над открытой круглой площадью, принадлежавшей храму. На одного из верблюдов навьючили тюк с самыми ценными магическими книгами, манускриптами и прочими колдовскими принадлежностями. Товарищам его предстояло нести самого Абнона-Тха, двух его помощников и Арктелу.

Наргхай и Вемба-Тситх предстали перед наставником и доложили, что все готово. Они были много младше Абнона-Тха, но, как и он, оба были чужаками в Зуль-Бха-Саире. Молодые колдуны происходили из смуглых и узкоглазых обитателей Наата, острова, что скверной славой немногим уступал Сотару.

– Чудесно, – отозвался некромант, поглядев на опустивших глаза долу помощников, когда те договорили. – Осталось лишь дождаться благоприятного часа. Между закатом солнца и восходом луны, когда жрецы будут ужинать в нижнем склепе, мы войдем в храм, где совершим все обряды и воскресим Арктелу. Сегодня трапеза их будет изобильной, ибо я знаю, что много мертвых на огромном столе в верхнем святилище дозрели, и, возможно, сам Мордиггиан тоже насытится. Никто не придет проследить за нами.

– Но, учитель, – сказал Наргхай, слегка дрожа под своей кроваво-красной мантией, – так ли мудро затевать все это?.. Вам непременно нужно забирать девушку? Раньше вы всегда довольствовались тем, что позволяли жрецы, и, как они велели, возвращали мертвых назад бездыханными. В самом ли деле необходимо нарушать закон бога? Говорят, гнев Мордиггиана, хотя проявляется и редко, гораздо грознее, чем гнев других богов. Поэтому в последнее время никто не отваживался обмануть его и похитить тело из его храма. Рассказывают, давным-давно один знатный городской вельможа унес оттуда тело возлюбленной и бежал с ним в пустыню, но жрецы пустились за ним в погоню, стремительнее, чем шакалы… и гибель, настигшая беглеца, была столь ужасной, что легенды шепчут о ней весьма уклончиво…

– Я не боюсь ни Мордиггиана, ни его прихвостней, – объявил Абнон-Тха с мрачным тщеславием в голосе. – Мои верблюды обгонят жрецов, даже если они и не люди, а вурдалаки, как утверждают некоторые. Кроме того, вряд ли они станут преследовать нас, ибо после своего вечернего пиршества будут спать, как обожравшиеся стервятники. А утром, прежде чем они пробудятся, мы будем уже далеко на пути в Тасуун.

– Учитель прав, – вмешался Вемба-Тситх. – Нам нечего бояться.

– Но говорят, что Мордиггиан никогда не спит, – настаивал Наргхай, – и что из своего черного склепа под храмом он вечно за всем зрит.

– Я слышал то же самое, – сухим наставительным тоном ответил Абнон-Тха. – Но я считаю, что это всего лишь предрассудки. Эти пожиратели падали до сих пор ничем их не подтвердили. Пока что я ни разу не видел Мордиггиана, ни спящего, ни бодрствующего, но, по всей вероятности, он всего лишь самый обычный вурдалак. Я знаю этих тварей и их привычки. Они отличаются от гиен разве что своим чудовищным видом и размерами, да еще бессмертием.

– И все-таки, я считаю, обманывать Мордиггиана неправильно, – пробормотал Наргхай себе под нос.

Чуткие уши Абнона-Тха уловили его слова.

– О нет, тут нет никакого обмана. Я славно послужил Мордиггиану и его жрецам – я в изобилии поставлял мертвецов на их черный стол. Кроме того, в каком-то смысле я намерен выполнить условия сделки, касающейся Арктелы, – в уплату за мою привилегию некроманта я обеспечу им нового покойника. Завтра же юный Алос, жених Арктелы, займет ее место среди мертвых. А сейчас ступайте и оставьте меня, ибо я должен обдумать заклятие, которое сгрызет сердце Алоса, точно червь, пожирающий спелый плод.

Фариому, дрожащему и отчаявшемуся, казалось, что безоблачный день тянется с медлительностью заваленной трупами реки. Не в силах унять тревогу, он бесцельно бродил по многолюдным базарам до тех пор, пока западные башни не превратились в темные силуэты на фоне шафранных небес, а сумерки серым комковатым морем не окутали дома. Тогда он вернулся в трактир, где Илейт настиг роковой приступ, и забрал из стойла верблюда. Погоняя животное по темным улицам, освещенным лишь слабыми огоньками ламп и факелов, что мерцали в полуприкрытых окнах, он снова направился к центру города.

Когда он подъехал к открытой площади, окружавшей храм Мордиггиана, сумерки уже сгустились в ночную мглу. Окна особняков, выходившие на площадь, были закрыты, и в них, точно в мертвых глазах, не мелькало ни огонька; темную громаду храма, как и любой мавзолей под зажигающимися звездами, тоже не озарял ни один отблеск. Казалось, внутри нет ни души, и, хотя тишина благоприятствовала начинанию Фариома, юношу бил озноб от нависшей над ним смертельной угрозы и одиночества. Верблюжьи копыта зловеще цокали по мостовой, и он боялся, что чуткие уши затаившихся в тишине вурдалаков непременно услышат его.

Однако же замогильную тьму не нарушало ни одно движение жизни. Достигнув спасительной тени под купой древних кедров, Фариом спешился и привязал верблюда к низко свисавшей ветке. Стараясь держаться за деревьями, он с величайшей осторожностью приблизился к храму и, медленно обойдя его, увидел, что все четыре входа, соответствовавшие четырем сторонам света, открыты, пустынны и одинаково темны. Вернувшись наконец к восточной стене, где он оставил верблюда, юноша отважился нырнуть в черную зияющую дыру ворот.

Переступив через порог, Фариом мгновенно погрузился в мертвую вязкую тьму, и на него неуловимо повеяло запахом тления и зловонием горелых костей и плоти. Он пришел к выводу, что находится в огромном коридоре, и, ощупью продвигаясь вперед вдоль правой стены, вскоре добрался до внезапного поворота, в конце которого, где-то далеко впереди, будто в центральном святилище, брезжило голубоватое сияние. В этом сиянии вырисовывались смутные очертания множества колонн, и вдоль них, когда он подобрался ближе, прошествовали, являя профили огромных черепов, несколько темных закутанных фигур. Две тащили человеческое тело. Фариому, замершему в темном зале, показалось, будто после того, как фигуры удалились, витавший в воздухе запах разложения на мгновение стал сильнее.

Больше никто не появился, и в храме вновь воцарилась мавзолейная тишина. Но юноша, нерешительный и дрожащий, еще много мучительных минут выжидал, прежде чем осмелился продолжить свой путь. Гнет посмертной тайны наполнял воздух, превращая его в удушающие миазмы катакомб. Фариом весь обратился в слух и различил невнятное пение, хор гулких и протяжных голосов, которые, по всей видимости, доносились из склепов под храмом.

Наконец, прокравшись в конец зала, он заглянул в помещение, бывшее, очевидно, главным святилищем, и взгляду его предстала низкая комната с множеством колонн, утопавшая в полумраке, который бессильны были рассеять голубоватые огни, мерцавшие в похожих на урны бесчисленных плошках, венчавших тонкие стелы.

Некоторое время Фариом колебался, не решаясь переступить порог, ибо смесь запахов горелой и разлагающейся плоти чувствовалась здесь гораздо сильнее, как будто он приблизился к их источнику, а голоса доносились из темноты лестничного проема в полу, у стены слева. Но в святилище, по всей видимости, не было никого живого, и не заметно было никакого шевеления, если не считать колеблющихся огоньков и трепещущих теней. В центре Фариом различил в полутьме очертания огромного стола, вытесанного из того же черного камня, что и все здание храма. На столе, тускло освещенные огоньками в урнах или полускрытые в тени массивных колонн, длинными рядами лежали многочисленные мертвые тела, и юноша понял, что перед ним черный алтарь Мордиггиана, на котором располагались тела тех, кого бог призвал к себе.

В душе Фариома безумный удушающий страх боролся с еще более безумной надеждой. Дрожа, он подошел к столу; от близости мертвых на лбу его выступил липкий холодный пот. Стол, поддерживаемый дюжиной крепких ножек, был футов около тридцати в длину и доходил юноше до пояса. Начав с ближайшего конца, Фариом двинулся мимо рядов трупов, боязливо вглядываясь в лица. Здесь были люди обоих полов, всех возрастов и разных сословий. Дворяне и богатые торговцы лежали вперемежку с нищими в грязных лохмотьях. Некоторые умерли совсем недавно, другие же, видимо, лежали на ужасном столе не первый день, так что тела их уже обезобразило разложение. В упорядоченных рядах там и сям зияли пустоты: по всей видимости, некоторые трупы куда-то унесли. Фариом продолжал свой страшный обход, разыскивая любимые черты Илейт. Наконец, когда он приблизился к дальнему концу стола и уже начинал опасаться, что ее здесь нет, он увидел ту, которую искал.

Объятая зловещей бледностью и оцепенением загадочной болезни, Илейт лежала на холодном камне, прекрасная, как и всегда. Душу его затопила волна горячей благодарности, ибо он знал, что она не мертва – и не успела очнуться в этом ужасном храме. Если ему удастся беспрепятственно вывезти ее из ненавистных окрестностей Зуль-Бха-Саира, она поправится от своего подобного смерти недуга.

Взгляд Фариома случайно упал на лицо женщины, лежавшей рядом с Илейт, и в ней он узнал прекрасную Арктелу, ту самую, за чьими носилками днем дошел почти до самых ворот храма. Больше на нее не глядя, он склонился над столом, чтобы поднять Илейт.

В тот же миг он услышал негромкие голоса, доносившиеся от двери, сквозь которую он вошел в святилище. Решив, что вернулся кто-то из жрецов, Фариом рухнул на четвереньки и забрался под омерзительный стол – больше в зале укрыться было негде. Там, в темноте, куда не проникал голубоватый свет огоньков в высоких урнах, он затаился, выглядывая из-за толстой, точно колонна, ножки стола.

Голоса стали громче, и он увидел три пары ног, обутые в диковинные сандалии, над которыми колыхались коротковатые одеяния. Все трое новоприбывших подошли к столу и остановились на том самом месте, где несколькими мгновениями ранее стоял он. Фариом терялся в догадках, кто они такие, но их легкие темно-красные одеяния были не такими, как у служителей Мордиггиана. Он не знал, заметили они его или нет, и, скорчившись в три погибели под столом, на всякий случай вытащил из ножен свой кинжал.

Теперь он различал три голоса: один – торжественный и повелительный, другой – слегка гортанный и раскатистый, а третий – пронзительный и гнусавый. Выговор был чужим, отличавшимся от речи жителей Зуль-Бха-Саира, и многих слов Фариом не понимал, а кроме того, мало что мог расслышать.

– …Здесь… в конце, – произнес торжественный голос. – Быстрее… нельзя терять времени…

– Да, учитель, – отозвался раскатистый голос. – Но кто эта вторая?.. Она очень красивая.

Похоже, разгорелся тихий спор. Очевидно, обладатель гортанного голоса на чем-то настаивал, а двое других с ним не соглашались. До Фариома, скорчившегося под столом, доносились только обрывки слов, но из них он уловил, что первого звали Вемба-Тситх, а тот, кто говорил пронзительно и гнусаво, носил имя Наргхай. Наконец их заглушил мрачный голос того, которого они называли учителем:

– Твоя идея не слишком мне нравится… Это задержит наш отъезд… К тому же тогда двоим придется ехать на одном верблюде. Но ты, Вемба-Тситх, можешь взять ее, если справишься с заклинаниями без моей помощи. У меня нет времени произносить сразу две формулы… Это будет хорошим испытанием твоего мастерства.

Вемба-Тситх забормотал слова согласия или благодарности, но учитель оборвал его:

– Замолчи и не трать времени понапрасну.

Фариом, мучительно силившийся догадаться, что означает весь этот странный разговор, увидел, что двое шагнули к столу ближе, как будто склонившись над мертвыми. Он услышал шорох ткани, а в следующий миг все трое уже удалялись в направлении, противоположном тому, откуда пришли в святилище. Двое несли какой-то груз, бледно и неразличимо мелькавший в полумраке.

Черный ужас сжал сердце Фариома, ибо он прекрасно понял, что за ноша пригибала к земле эти фигуры и кому принадлежало одно из похищенных тел. В мгновение ока он выбрался из своего укрытия и увидел, что Илейт действительно исчезла со стола вместе с Арктелой. Темные фигуры скрылись во мраке, окутывающем западную стену зала. Юноша не знал, были ли похитители вурдалаками или кем-то еще ужаснее, но бросился следом за ними, от беспокойства за Илейт позабыв обо всех других опасностях.

Посреди стены он обнаружил выход в коридор и нырнул в его узкое жерло. Где-то далеко впереди брезжил красноватый мерцающий свет. Затем что-то глухо лязгнуло, и полоса света сузилась, как будто пробивалась теперь сквозь неширокую щель: кто-то прикрыл дверь зала, из-за которой доносилось мерцание.

Ощупью двигаясь вдоль стены, Фариом дошел до щели, сквозь которую просачивался алый свет. Бронзовая дверь, испятнанная темной патиной, была приоткрыта, и глазам Фариома предстало странное и жуткое зрелище, озаряемое зыбкими кроваво-красными огоньками, горевшими в урнах на траурных постаментах.

Комната была обставлена с чувственной роскошью, до странности не вязавшейся с тусклым и мрачным камнем храма смерти. Диваны были обиты великолепными узорчатыми тканями, пол устилали роскошные ковры – алые, золотые, лазурные, серебряные; в углах возвышались богато изукрашенные драгоценными камнями кадильницы из неведомого металла. Низенький столик сбоку у стены был заставлен странными бутылями и диковинными приспособлениями, которые могли бы использоваться для врачевания или колдовства.

Илейт лежала на одном из диванов, а рядом с ней на другом диване было распростерто тело Арктелы. Похитители, которых Фариом впервые увидел в лицо, были заняты некими непонятными приготовлениями, весьма его озадачившими. Первым его побуждением было ворваться внутрь, но желание это быстро сменилось изумлением, и юноша, оцепенев, остался стоять за дверью.

Один из троицы, высокий мужчина средних лет, которого Фариом посчитал учителем, собрал какие-то диковинные сосуды, среди которых были маленькая жаровня и курильница, и расставил их на полу подле ложа Арктелы. Второй, помладше, с похотливыми раскосыми глазами, установил точно такие же предметы перед Илейт. Третий, тоже молодой и неприятный, стоял и смотрел на все происходящее с боязливой и беспокойной гримасой.

Фариом догадался, что перед ним колдуны, когда со сноровкой, достигнутой за долгие годы практики, они разожгли в курильницах и жаровнях огонь и одновременно нараспев затянули заклятия на странном языке, сопровождая их через равные промежутки времени разбрызгиванием темных масел, капли которых с громким шипением падали на угли в жаровнях и порождали огромные клубы жемчужного дыма. Над курильницами взвивались темные струйки испарений, сплетаясь, точно вены, внутри расплывчатых, бесформенных фигур, образованных клубами более светлого дыма и походивших на призрачных гигантов. По залу распространился нестерпимо едкий запах каких-то снадобий; они раздражали все чувства Фариома, перед глазами у него все плыло и теперь казалось неестественно громадным, причудливо разрасталось и искажалось, как в наркотическом сне.

Голоса некромантов выводили нечестивую песнь, которая то оглушительно взмывала ввысь, то вновь затихала. Повелительные и строгие, они, похоже, умоляли о том, чтобы свершилось запретное святотатство. Точно столпившиеся призраки, извивающиеся и кружащиеся, наполненные недоброй жизнью, пары поднимались над диванами, на которых лежала мертвая девушка и девушка, объятая видимостью смерти.

Потом, когда зловеще извивавшиеся дымки стали рассеиваться, Фариом увидел, как бледная фигура Илейт зашевелилась, точно пробуждаясь ото сна. Она открыла глаза и вскинула бессильную руку. Молодой некромант прекратил песнопение, резко оборвав каденцию, другой же так и продолжал петь, а Фариом все еще был опутан странной колдовской паутиной, не дававшей ему сдвинуться с места.

Дымка медленно развеялась, как толпа тающих в воздухе призраков. Арктела сомнамбулически поднялась. Звучная песнь Абнона-Тха, стоявшего перед ней, смолкла. В наступившей ужасной тишине Фариом услышал слабый вскрик Илейт, а следом ликующий раскатистый голос Вембы-Тситха, склонившегося над ней:

– Смотри, о Абнон-Тха! Мои чары быстрее твоих, ибо моя избранница проснулась прежде Арктелы!

Фариом очнулся от оцепенения, точно какие-то злые чары утратили над ним власть. Он рванул тяжелую дверь из потемневшей бронзы, и она с недовольным скрежетом подалась. С кинжалом в руке юноша ворвался в комнату.

Илейт, в жалобном изумлении распахнув глаза, повернулась к нему и сделала бесплодную попытку подняться со своего ложа. Арктела, безмолвная и покорная Абнону-Тха, казалось, не обращала внимания ни на что, кроме приказаний некроманта. Выглядела она как прекрасный бездушный механизм. Колдуны, резко обернувшиеся на скрежет двери, с исключительным проворством отскочили, прежде чем Фариом успел напасть, и выхватили из ножен короткие кривые мечи. Наргхай выбил кинжал из пальцев Фариома, метнув свой меч, который отсек тонкое лезвие от рукоятки, а Вемба-Тситх замахнулся и убил бы юношу на месте, если бы не вмешался Абнон-Тха, велевший ему остановиться.

Разъяренный Фариом стоял под занесенными мечами, не решаясь пошевельнуться, и его насквозь прожигали темные испытующие глаза Абнона-Тха, похожие на глаза хищной ночной птицы.

– Я желаю знать, что значит это вторжение, – произнес некромант. – Ты воистину дерзок, если решился войти в храм Мордиггиана.

– Я пришел за девушкой, которая лежит вон там, – объявил Фариом. – Это Илейт, моя жена, которую бог призвал по ошибке. Но скажите мне, для чего вы перенесли ее в эту комнату со стола Мордиггиана и кто вы такие, если смогли поднять мертвую так же, как подняли мою жену?

– Я Абнон-Тха, некромант, а это мои ученики, Наргхай и Вемба-Тситх. Благодари Вембу-Тситха, ибо он вернул твою жену из царства мертвых с мастерством, превзошедшим мастерство его наставника. Она очнулась еще прежде, чем завершилось заклинание!

Фариом с безжалостным подозрением взглянул на некроманта.

– Илейт не умерла, а всего лишь впала в транс, – возразил он. – Вовсе не колдовство твоего ученика пробудило ее. И жива она или мертва, не касается никого, кроме меня. Позволь нам уйти, ибо я хочу покинуть Зуль-Бха-Саир, где мы не собирались задерживаться надолго.

С этими словами он повернулся спиной к колдунам и подошел к Илейт, которая глядела на него изумленно, но еле слышно произнесла его имя, когда он заключил ее в объятья.

– Какое замечательное совпадение, – промурлыкал Абнон-Тха. – Мы с учениками тоже намерены уехать из Зуль-Бха-Саира сегодня ночью. Возможно, вы удостоите нас своим обществом?

– Благодарю тебя, – отрывисто ответил Фариом. – Но я не уверен, что наши пути совпадают. Мы с Илейт направляемся в Тасуун.

– И снова, клянусь черным алтарем Мордиггиана, совпадение, еще более поразительное, ибо Тасуун также и наше место назначения. Мы возьмем с собой и воскресшую Арктелу, которую я нахожу чересчур прекрасной для бога смерти и его лизоблюдов.

За насмешливыми вкрадчивыми речами некроманта Фариом чувствовал темное затаившееся зло. Не укрылись от него и зловещие знаки, которые Абнон-Тха тайком подавал своим помощникам. Безоружный, Фариом мог лишь притворно согласиться на это издевательское предложение. Он прекрасно понимал, что живым из храма ему не выйти, ибо узкие глаза Наргхая и Вембы-Тситха, пристально его рассматривавших, налились красной жаждой убийства.

– Идемте, – бросил Абнон-Тха повелительно. – Время не ждет.

Он обернулся к неподвижной фигуре Арктелы и произнес непонятное слово. С пустыми глазами, как сомнамбула, она двинулась следом за ним к открытой двери. Фариом помог Илейт подняться, шепча ей на ухо слова ободрения, стараясь смягчить растущий ужас и тревогу, которые плескались в ее глазах. Она могла идти сама, хотя медленно и неуверенно. Вемба-Тситх и Наргхай посторонились, уступая дорогу девушке и Фариому, но тот, понимая, что, как только он повернется к ним спиной, его убьют, подчинился неохотно, отчаянно озираясь в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить ему оружием.

Прямо у него под ногами стояла одна из металлических жаровен, полная тлеющих углей. Быстро нагнувшись, он схватил ее и обернулся к некромантам. Как он и подозревал, Вемба-Тситх крался за ним по пятам с занесенным мечом, готовясь нанести удар. Фариом метнул жаровню вместе с тлеющим содержимым молодому некроманту прямо в лицо, и тот, задыхаясь, с ужасным криком рухнул на пол. Наргхай свирепо зарычал и бросился на безоружного юношу. Занесенный для удара ятаган блеснул в тусклом свете, но так и не опустился, и Фариом, уже приготовившийся к жестокой смерти, увидел, что потрясенный взгляд Наргхая устремлен куда-то ему за спину, а сам некромант замер, точно обращенный в камень призраком горгоны.

Словно подчиняясь чьей-то чужой воле, юноша обернулся – и увидел, что отвело от него удар Наргхая. Силуэты Арктелы и Абнона-Тха, застывших перед открытой дверью, четко вырисовывались на фоне гигантской тени, которую ничто в комнате отбрасывать не могло. Она затопляла все дверные проемы от края до края и возвышалась над притолокой, а потом вдруг мгновенно превратилась в нечто большее, нежели простая тень, – теперь это было бескрайнее облако тьмы, черное и непроницаемое, но при этом непостижимым образом слепившее глаза странным сиянием. Казалось, оно всасывает в себя огоньки из красных урн и наполняет комнату леденящим холодом смерти и пустоты. Облако это походило на червеобразную колонну, огромную, как дракон, и, пока все новые и новые кольца его еще вползали в комнату из темного коридора, само оно беспрестанно меняло форму, кружась и извиваясь, точно живое существо, полнясь бурлящей энергией темных эпох. На мгновение оно приобрело сходство с каким-то безглазым, безруким и безногим демоническим великаном, а затем, перекидываясь с места на место и расползаясь во все стороны, точно дымное пламя, поглотило всю комнату.

Абнон-Тха отшатнулся, отчаянно бормоча проклятия и заговоры, призванные защитить от нечистой силы, но Арктела, бледная, хрупкая и бездвижная, оказалась прямо на пути чудовищного создания; окружив девушку со всех сторон, оно принялось оплетать ее своими голодными языками, пока она полностью не скрылась из виду.

Фариом, поддерживавший жену, которая бессильно повисла у него на плече, будто собиралась лишиться чувств, не мог сдвинуться с места. Кровожадный Наргхай был забыт; Фариом с Илейт были словно бледные тени перед лицом этого воплощения смерти и разложения. Юноша видел, как темнота разрослась и сгустилась, как взметнулось жадное пламя, поглотившее Арктелу; он видел, как оно переливалось завихряющимися сумрачными радугами, точно спектр темного солнца. На мгновение до него донесся негромкий шелест, похожий на треск пламени. Затем облако быстро и устрашающе схлынуло из комнаты. Арктела бесследно исчезла, будто, подобно бесплотному призраку, растаяла в воздухе. По залу внезапно прокатилась волна поразительным образом перемешанных жара и холода, и в воздухе разлился едкий запах, точно от догоревшего погребального костра.

– Мордиггиан! – пронзительно завопил Наргхай в приступе панического ужаса. – Это был бог Мордиггиан! Он забрал Арктелу!

Казалось, на его крик отозвалось многоголосое насмешливое эхо, нечеловеческое, как вой гиен, но тем не менее совершенно отчетливо повторявшее имя Мордиггиана. Из темного зала в комнату ворвалась орда кошмарных тварей, в которых Фариом лишь по фиолетовым одеяниям узнал служителей бога-вурдалака. Они сняли маски в виде черепов, обнажив головы и лица, которые оказались наполовину человеческими, наполовину псиными и абсолютно дьявольскими; перчаток на жрецах тоже не было… Фариом насчитал их по меньшей мере дюжину. Их изогнутые когти блестели в темноте, точно крюки из тусклого темного металла; рычащие рты обнажали острые и длинные, как гвозди в крышке гроба, зубы. Подобно стае шакалов, жрецы плотным кольцом окружили Абнона-Тха с Наргхаем и оттеснили в дальний угол. Еще несколько, появившихся позже, со зверской жестокостью набросились на приходящего в себя Вембу-Тситха, который со стонами корчился на полу среди рассыпавшихся из жаровни углей.

Фариома и Илейт жрецы словно не замечали, а те смотрели на них, точно застыв в смертельном трансе. Однако последний жрец, прежде чем присоединиться к тем, что уже рвали в клочья Вембу-Тситха, обернулся к юной чете и произнес хриплым и гулким, точно отраженным от сводов гробницы, лающим голосом:

– Ступайте прочь, ибо Мордиггиан справедливый бог, который призывает к себе лишь мертвых и не трогает живых. А мы, слуги Мордиггиана, жестоко караем тех, кто нарушает его закон, похищая мертвых из храма.

Фариом, поддерживая по-прежнему опирающуюся на его плечо Илейт, вышел в темный зал, а вслед ему несся ужасный шум, в котором вопли трех некромантов мешались с рыком, напоминавшим шакалий, и хохотом, напоминавшим гиений. Когда они вступили в мерцающее голубым светом святилище и двинулись к внешнему коридору, шум смолк, и тишина, воцарившаяся в храме Мордиггиана, вновь стала безбрежной, как безмолвие мертвых на черном столе-алтаре загробного бога.

На Зотике, последнем земном континенте, солнце больше не сияло слепящей белизной, как некогда в зените славы, – теперь оно с трудом пробивалось сквозь тусклую кровавую дымку. Новые звезды без числа проявились на небе, а тени бесконечности сгустились и подступили ближе. И из теней к людям вернулись древние боги, – боги, забытые со времен Гипербореи, со времен Му и Посейдониса, все те же боги, но под другими именами. И древние демоны тоже вернулись, жирея в дыму нечестивых жертвоприношений и поощряя древнее колдовство.

В те дни на континенте развелось множество колдунов и некромантов, а истории об их злодеяниях и чудесах передавались из уст в уста. И не было среди колдунов никого могущественнее Намирры, наложившего хищную длань на города Ксилака, а позднее, в приступе гордыни, возомнившего себя ровней самому богу зла Тасайдону.

Намирра построил себе дом в Уммаосе, столице Ксилака, откуда пришел из опустевшего Тасууна, и мрачная слава о его черном волшебстве клубилась за ним, словно пустынная буря. Однако никто не знал, что Намирра вернулся в родной город, ибо все почитали его уроженцем Тасууна. Никто и представить не мог, что великий колдун, которого в те давние времена звали Нартосом, был нищим попрошайкой, сиротой, не знавшим родителей и просившим подаяние на улицах и базарах Уммаоса. Одинокий и всеми презираемый, влачил он горькие дни, а в сердце тлела ненависть к жестокому богатому городу, выжидая часа, чтобы вспыхнуть пожаром, способным пожрать все сущее.

С детства и ранней юности пылала в груди колдуна злоба, и людей он ненавидел. Однажды принц Зотулла, бывший в те времена немногим старше Нартоса, ехал верхом на норовистом жеребце и на площади перед императорским дворцом наткнулся на мальчишку, который попросил у него милостыню. Принц, презрев его мольбу, пришпорил коня и с надменным видом поскакал дальше, сбив Нартоса с ног. Много часов провалялся мальчишка на площади ни жив ни мертв, а люди равнодушно шли мимо. Придя в себя, Нартос потащился в свою убогую лачугу, но с тех пор прихрамывал, а отметина от копыта, словно клеймо, навечно отпечаталась у него на теле. Позже он покинул Уммаос, и люди быстро забыли о нем. Направляясь на юг, он заблудился в великой пустыне Тасууна и был близок к гибели, пока не набрел на маленький оазис, где обитал колдун Уфалок – отшельник, компании людей предпочитавший общество честных гиен и шакалов. И Уфалок, разглядев в голодном мальчишке великое зло и коварство, приютил его. Много лет прожил Нартос с Уфалоком, став его учеником и наследником знаний, силой вырванных у демонов. Странным вещам обучился Нартос у отшельника, питаясь фруктами и злаками, выросшими не из орошенной водой почвы, и запивая их вином, которое не было соком земного винограда. Подобно Уфалоку, Нартос овладел дьявольским колдовским искусством и установил связь с архидемоном Тасайдоном. Когда отшельник умер, Нартос назвался Намиррой, и вскоре это имя гремело среди кочевников пустыни и глубоко зарытых в песках мумий Тасууна. Однако колдун никогда не забывал свое жалкое детство в Уммаосе и зло, причиненное ему Зотуллой, и год за годом сплетал в голове черную паутину мести. Между тем слава Намирры росла, и люди страшились его далеко за пределами Тасууна. Приглушенным шепотом судачили о деяниях Намирры в городах Йороса и в Зуль-Бха-Саире, обители отвратительного божества Мордиггиана. Поэтому задолго до его возвращения жители Уммаоса почитали Намирру величайшим злом, пострашнее самума или чумы.

Спустя годы после ухода Нартоса из Уммаоса отец Зотуллы Питхаим был укушен гадюкой, заползшей к нему в кровать холодной осенней ночью в поисках тепла. Некоторые говорили, что змею велел подбросить Зотулла, но доказать никто не мог. После смерти Питхаима его единственный сын стал императором Ксилака и жестоко правил страной, восседая на троне в Уммаосе. Был Зотулла изнежен и деспотичен, привержен странным прихотям и жестокостям, но люди, которые и сами были обращены ко злу, поощряли его порочность. Зотулла процветал, и боги преисподней и небес не покарали его. Меж тем красные солнца и пепельные луны уходили на запад от Ксилака и падали в забытое море, которое, если верить рассказам мореходов, бурной рекой разливалось у пресловутого острова Наат и водопадом устремлялось в нижние сферы с далекого отвесного края Земли.

Со временем Зотулла совершенно погряз в пороке, и грехи его были подобны набухшим плодам, что зреют над бездонной пропастью. Но ветра времени дули слабо, и не падали те плоды в пропасть. А Зотулла смеялся в окружении шутов, евнухов и наложниц; истории о его распутствах разносились далеко за границы просвещенных земель, и дивились им чужеземцы, как дивились они колдовству Намирры.

Корону царей Устайма создали из самых редких материалов, какие только есть на свете. Покрытый магическими знаками обруч был из золота, добытого из громадного метеорита, который упал на южном острове Цинтром, встряхнув его от берега до берега; золото это было тверже и ярче земных самородков и переливалось цветами от огненно-красного до желтого, подобного молодой луне. Украшали корону тринадцать самоцветов, единственных в своем роде, равных которым было не сыскать. Камни эти, чудо из чудес, придавали короне странный беспокойный блеск, и обруч вспыхивал, будто глаза василиска. Однако удивительнее всего было чучело птицы газолбы, которое цеплялось за обруч стальными когтями и царственно возвышалось прямо надо лбом, сияя великолепным оперением зеленого, фиолетового и кроваво-красного цветов. Клюв птицы был оттенка полированной меди, глаза напоминали мелкие темные гранаты в серебряной оправе, семь кружевных карминовых перьев торчали из покрытой черными пятнышками головы, а белый хвост ниспадал веером, будто лучи светила, свешиваясь над обручем сзади. Если верить морякам, убившим птицу на почти легендарном острове Сотар далеко на востоке от Зотики, газолба была последней представительницей своего вида. Девять поколений царей Устайма носили чучело птицы в короне, привыкнув смотреть на нее как на священную реликвию своего царствования и неотделимый от царской власти талисман, утрата которого навлекла бы на страну неисчислимые бедствия.

Эуворан, сын царя Карпума, был девятым. Два года и десять месяцев после смерти отца, последовавшей от неумеренного употребления фаршированных угрей и заливных яиц саламандры, он гордо и величественно носил корону на голове. Она украшала чело молодого царя на всех официальных празднествах, утренних приемах, ежедневных аудиенциях и отправлениях правосудия, придавая ему грозное величие в глазах смотрящих. А кроме того, корона отлично скрывала то прискорбное обстоятельство, что царь Эуворан рано начал лысеть.

Случилось так, что однажды поздней осенью на третий год правления, после обильного завтрака, состоявшего из двенадцати перемен блюд и двенадцати вин, царь, по своему обыкновению, отправился в зал правосудия, занимавший целое крыло дворца в Арамоаме, чьи стены разнообразных оттенков мрамора глядели на покрытую рябью морскую лазурь с поросших пальмами холмов.

Хорошенько подкрепившись, Эуворан чувствовал, что готов распутать самые запутанные клубки преступных деяний и, не теряя времени зря, наказать всех злоумышленников. Рядом с ним, справа от трона в форме кракена из слоновой кости, стоял палач, опираясь на булаву со свинцовым навершием, закаленным до твердости железа. Зачастую кости самых злостных преступников дробились немедленно по вынесении приговора, а их мозги в присутствии царя брызгали на пол, посыпанный черным песком. Слева от трона, дабы устрашить злодеев, пыточных дел мастер возился с винтами и шкивами своих ужасных орудий. Впрочем, далеко не всегда винты вращались, а шкивы затягивались впустую, а железные станины пустовали.

Этим утром перед царем предстали несколько мелких воришек и подозрительных бродяг, и не было ни одного тяжкого преступления, которое оправдало бы использование булавы или пыточных орудий. Поэтому царь, предвкушавший удовольствие, был несколько разочарован и с большой строгостью допросил мелких злоумышленников, пытаясь вытянуть из них признание в грехах посерьезнее тех, в которых их обвиняли. Впрочем, было очевидно, что воришки были виновны только в воровстве, а бродяг можно было заподозрить только в бродяжничестве; Эуворан уже было смирился с тем, что утро пройдет без развлечений, ибо за такие преступления по закону не полагалось ничего серьезнее битья палками по пяткам.

– Вышвырните этих оборванцев! – проревел царь стражникам, и корона на его голове возмущенно закачалась, а газолба на лбу закивала. – Уберите их, ибо они недостойны дышать со мной одним воздухом. Каждому сотню ударов шиповником по голым ступням, и про пятки не забудьте. Затем вышвырните их из Арамоама к помойным кучам и тыкайте раскаленными трезубцами, если будут ползти медленно.

Но прежде, чем стражники исполнили царский приказ, в зал правосудия вошли два запоздавших судейских, таща странного и неприятного субъекта при помощи многозубых крючьев с длинными ручками, которыми в Арамоаме пользовались для поимки злоумышленников. Несмотря на то что крючья пронзили не только грязное тряпье, служившее ему одеждой, но и плоть пленника, время от времени тот подпрыгивал по-козлиному, и его недостойные ужимки были вынуждены повторять судейские, благодаря чему вся троица напоминала акробатов. После финального па, от которого судейских подбросило в воздух, словно хвост воздушного змея, странный субъект остановился перед царем. Эуворан, моргая, взирал на него в изумлении, явно не одобряя той невероятной гибкости, с которой пленник поклонился в пол, заставив судейских утратить только что обретенное равновесие и постыдно растянуться во весь рост в присутствии царя.

– И что это значит? – грозно вопросил тот.

– Государь, еще один бродяга, – отвечали запыхавшиеся судейские, изобразив более почтительный поклон. – Он так и разгуливал бы по Арамоаму, не останавливаясь и не снижая высоты прыжков, если бы мы его не схватили.

– Подозрительное поведение, – с надеждой прорычал Эуворан. – Злодей, назови свое имя, происхождение и род занятий, а также позорные преступления, в коих ты, вне всякого сомнения, виновен.

Пленник был косоглаз и одним взглядом окинул царя Эуворана, палача, а также заплечных дел мастера со всеми его орудиями. Бродяга отличался редкой непривлекательностью; нос, уши и прочие черты его без конца двигались, отчего грязная борода подпрыгивала и извивалась, как водоросли в бурлящем водовороте.

– У меня много имен, – нахально отвечал пленник таким резким и писклявым голосом, что царь заскрипел зубами, словно металл заскрежетал по стеклу. – Что до того, откуда я родом и чем занимаюсь, то тебе, царь, будет мало пользы от этого знания.

– Ты, любезный, совсем стыд потерял. А ну, отвечай, если не хочешь, чтобы тебе допрашивало раскаленное железо! – рыкнул царь.

– В таком случае да будет тебе известно, что я некромант родом из царства, где встречаются закат и рассвет, а луна в своей яркости не уступает солнцу.

– Некромант, – хмыкнул царь. – Разве тебе неведомо, что в Устайме некромантия карается смертью? Уж поверь, мы найдем способ наказать тебя за твои преступные деяния.

По знаку царя судейские потащили пленника к пыточным орудиям. К их удивлению, несмотря на прежнюю ретивость, тот без возражений позволил приковать себя цепями к железной станине, предназначенной для того, чтобы растягивать конечности испытуемого. Официальный смотритель механических диковин принялся орудовать рычагами, и пыточное ложе с угрюмым скрежетом принялось удлиняться, пока не стало казаться, что суставы пленника вот-вот треснут. Дюйм за дюймом конечности пленника вытягивались, и, хотя спустя некоторое время он прибавил в длину пол-локтя, казалось, это ничуть его не тревожит; наконец, к изумлению присутствующих, стало ясно, что растяжимость его рук, ног и тела превосходит длину станины, ибо последняя уже закончилась.

Все замерли, глазея на это чудо; Эуворан встал и подошел к станине, как будто не верил собственным глазам. Пленник сказал ему:

– Лучше бы ты меня освободил, о царь Эуворан.

– Что ты сказал? – вскричал Эуворан в гневе. – Мы в Устайме знаем, как обращаться со злодеями! – Он сделал тайный знак палачу, который выступил вперед и занес над головой пленника булаву со свинцовым навершием.

– Ну тогда пеняй на себя, – промолвил некромант и внезапно встал со своего ложа, разорвав цепи, словно травинки.

Благодаря растянутым на дыбе суставам вознесшись на немыслимую высоту, некромант наставил на царскую корону длинный указательный палец, черный и высохший, как у мумии. И одновременно произнес какое-то слово на чужом наречии, прозвучавшее жутко и пронзительно, словно крик перелетных птиц в ночи. В ответ над головой Эуворана громко захлопали крылья, и царское чело избавилось от привычной и приятной тяжести. Тень упала на Эуворана, и все увидели, что в воздухе парит чучело газолбы, убитой моряками более двухсот лет назад на далеком острове. Сияющие живым великолепием крылья были расправлены, и птица все еще сжимала стальными когтями обруч короны. Газолба ненадолго зависла над троном; царь наблюдал за ней в безмолвном ужасе и благоговении. Затем с металлическим жужжанием белый хвост, будто лучи летящего солнца, развернулся, птица выпорхнула в открытую дверь и полетела навстречу утреннему свету над морем, подальше от Арамоама.

За ней высокими козлиными прыжками ускакал некромант, и никто не посмел его удержать. Те, кто видел его уход, клялись, что он направился вдоль берега моря на север, в то время как птица полетела на восток – вероятно, к полумифическому острову, где была рождена. Некроманта больше никто не видел в Устайме – он словно переместился в другие земли одним прыжком. Однако матросы торговой галеры с острова Сотар, приставшей позднее в Арамоаме, рассказывали, что птица газолба пролетела над ними в открытом море, как многоцветное лучезарное сияние, держа курс в сторону рассвета. Моряки утверждали также, что когти птицы сжимали корону из переливчатого золота с тринадцатью самоцветами. И хотя моряки эти давно занимались торговлей среди архипелагов чудес и повидали немало странного, они сочли подобное событие редчайшим и беспрецедентным знамением.

Царь Эуворан, столь необычным образом лишившийся своего птичьего головного убора, с плешью, бесстыдно представшей взорам воров и бродяг, походил на несчастного, по воле богов пораженного молнией. Если бы солнце на небе почернело или обрушились стены его дворца, едва ли это ошеломило бы его сильнее. Царю казалось, что вся его царственность упорхнула вместе с короной – символом и талисманом его отцов. Более того, само это происшествие было противно природе, отменяло божественные и человеческие законы, ибо никогда раньше, ни в истории, ни в легендах, мертвая птица не улетала из Устайма.

Потеря была невосполнимой, и Эуворан, надев объемный тюрбан из пурпурной парчи, призвал мудрейших, дабы решить государственную проблему. Министры были напуганы и встревожены не меньше царя, ведь заменить птицу и корону было нечем. Более того, слух об этой беде разнесся по всему Устайму, земля полнилась сомнениями, и некоторые начали замышлять против Эуворана недоброе, заявляя, что нельзя быть царем, если у тебя нет короны с птицей газолбой.

Как всегда в годину бедствий, Эуворан отправился в храм Геола, бога земли и главного божества Арамоама. В одиночестве, с непокрытой головой и босыми ногами, как было предписано, вошел он в полутемное святилище, где пузатое изваяние Геола из коричневого фаянса возлежало на спине, разглядывая пылинки в узком луче солнечного света, падавшем из щели в стене. Рухнув ничком в пыль, что веками собиралась вокруг идола, царь вознес молитву Геолу и попросил оракула просветить и направить его в нужде. Спустя некоторое время из пупка божества донесся голос, напоминавший подземный грохот. И сказал голос царю Эуворану:

– Ступай и найди газолбу на островах, что лежат под восточным солнцем. Там, о царь, на далеких рассветных берегах, ты снова узришь живую птицу, символ и судьбу твоей династии; и там собственной рукой ты убьешь ее.

Эуворан был утешен, ибо оракул никогда не ошибался. По мнению царя, тот недвусмысленно велел ему вернуть корону Устайма, увенчанную ожившей ныне птицей газолбой. Во дворце Эуворан послал за капитанами своих гордых боевых кораблей, стоявших в тихой гавани Арамоама, и наказал им немедленно подготовить суда к долгому плаванию на восток и к утренним архипелагам.

Когда все было готово, царь Эуворан взошел на борт флагманского корабля, высокой квадриремы с веслами из ярры, парусами из виссона, выкрашенного в желто-алый цвет, и длинной хоругвью на верхушке мачты, изображавшей газолбу в натуральных цветах на поле небесного кобальта. Гребцами и матросами были могучие негры с севера, воинами – свирепые наемники из Ксилака на западе. Царь прихватил с собой на борт нескольких наложниц, а также шутов, и слуг, и большой запас вина и редких яств, чтобы во время плавания ни в чем не нуждаться. Памятуя о пророчестве Геола, Эуворан вооружился длинным луком и колчаном со стрелами, оперенными пухом попугая, а также пращой из львиной шкуры и духовой трубкой из черного бамбука, стрелявшей крохотными отравленными дротиками.

Кажется, боги благоволили путешественникам, ибо с утра в день отплытия подул сильный ветер с запада и флот из пятнадцати галер с раздувающимися парусами устремился навстречу встающему за морем солнцу. Прощальные крики подданных Эуворана, собравшихся на пристани, вскоре стихли, и мраморные дома Арамоама на четырех поросших пальмами холмах погрузились в море вслед за быстро оседающей лазурной грядой – береговой линией Устайма. И много дней после этого форштевни из древесины бакаута бороздили слегка волнующееся море цвета индиго, окружавшее галеры до самой безоблачной густой сини небес.

Доверив свою судьбу Геолу, божеству земли, никогда не подводившему его предков, Эуворан, по своему обыкновению, приятно проводил время; полулежа под шафранным балдахином на корме квадриремы с изумрудным кубком в руке, он потягивал вина и наливки из дворцовых подвалов, хранившие тепло ярких древних светил, ныне покрытых черным инеем забвения. Царь хохотал над выходками шутов, вечными непристойностями, над которыми смеялись еще цари затерянных в море древних континентов. Любовные игры, которыми ублажали царя наложницы, были старше Рима и Атлантиды. И всегда рядом с ложем лежало оружие, ибо царь, как велел оракул, собирался снова убить птицу газолбу.

Ветра неизменно благоприятствовали, флот шел вперед, громадные чернокожие гребцы на веслах весело пели, роскошные полотнища парусов громко хлопали, а длинные хоругви ровно трепетали, как языки пламени. Спустя две недели путники пристали к острову Сотар, чей низкий берег, где выращивали саго и кассию, преграждал путь к морю на сотню лиг с севера на юг. В Лойте, главном порту острова, они расспросили местных о птице газолбе. Ходили слухи, что, когда она пролетала над островом, Иффибос, самый коварный колдун Сотара, своими чарами заставил ее опуститься на землю и посадил в клетку сандалового дерева. Эуворан высадился на Сотаре, полагая, что его путешествие близится к концу, и в сопровождении капитанов и стражи отправился навестить колдуна, который жил в центре острова, в уединенной горной долине.

Путешествие было утомительным; Эуворана сильно раздражали огромные злобные мошки, которые не питали никакого уважения к царской власти, так и норовя залезть царю под тюрбан. Проблуждав в дремучих джунглях, Эуворан вышел к дому колдуна на высоком шатком утесе и обнаружил, что в клетке сидит местный стервятник с ярким оперением, которого колдун на досуге решил приручить. Эуворан вернулся в Лойте несолоно хлебавши, грубовато отвергнув предложение колдуна показать царю особые приемы соколиной охоты, которым обучил стервятника. В столице Эуворан задержался не дольше, чем требовалось для того, чтобы загрузить на борт пятьдесят кувшинов арака местного разлива, лучшего в восточных землях.

Обогнув южные скалы и мысы, где море ревело в пещерах глубиной в милю, корабли Эуворана миновали Сотар и направились к Тоску, жители которого больше походили на обезьян и лемуров, чем на людей. Эуворан пытался расспросить их о птице газолбе, но в ответ получил невнятное обезьянье бормотание. Поэтому царь велел своим ратникам поймать нескольких дикарей и за их неучтивость распять на деревьях какао. С утра до вечера ратники преследовали проворных аборигенов среди деревьев и валунов, которыми изобиловал остров, но так ни одного и не поймали. Царь утешился, распяв самих ратников, посмевших не исполнить его приказ, и отплыл к семи атоллам Юматот, где жили в основном каннибалы. За атоллами, дальше которых корабли из Устайма, державшие путь на восток, обычно не заплывали, флотилия царя Эуворана вошла в Илозианское море и по очереди принялась приставать к полумифическим берегам, нанесенным только на карту истории.

Описывать в подробностях плавание, в котором Эуворан и его капитаны неизменно держали курс к истокам зари, довольно утомительно. Разнообразны и неисчислимы были удивительные чудеса, которые встретились им на архипелагах за атоллами Юматот; и нигде не нашли они даже перышка, подобного оперению птицы газолбы, а странные жители островов ничего о ней не слышали.

И все же царю не раз довелось наблюдать стаи неизвестных птиц с огненным оперением, пролетавшие над галерами, когда те петляли между островками, не нанесенными на карту. Царь упражнялся в стрельбе из лука на лорикетах, лирохвостах и олушах, с духовой трубкой выслеживал желтохохлых какаду, преследовал на безлюдных берегах дронта и динорниса. А однажды с высоких голых скал флотилию атаковали могучие грифоны, гнездившиеся на вершинах, и крылья их сияли, словно оперенная медь под солнцем в зените, издавая громкий лязг, как от сотрясаемых в бою щитов. С большим трудом свирепых и упрямых грифонов отогнали камнями, выпущенными из катапульт.

Корабли все дальше продвигались на восток, и повсюду птиц было в изобилии. И вот на закате, в четвертую луну после отплытия из Арамоама, галеры подошли к безымянному острову, чьи утесы из черного голого базальта на милю возвышались над морем, и оно ревело у их подножия, а над крутыми обрывами не слышно было птичьих криков и не видно птичьих крыл. Венчали скалы корявые кипарисы, каким место на продуваемом всеми ветрами кладбище; остров угрюмо встречал последние лучи вечерней зари, словно пропитываясь темной запекшейся кровью. Высоко в скалах виднелись странные карнизы с колоннами, напоминавшие жилища забытых троглодитов, но, очевидно, неприступные для людей; пещеры эти, которыми был изрыт весь остров на лиги вокруг, выглядели необитаемыми. Эуворан велел своим капитанам бросить якорь, чтобы назавтра поискать место для стоянки, ибо в стремлении вернуть газолбу не собирался пропускать ни одного острова в открытом море.

Безлунная тьма быстро опустилась на море, и скоро от галер во тьме остались только кормовые фонари. Эуворан ужинал в своей каюте, заедая золотистый арак с острова Сотар манговым желе и мясом фламинго. Кроме вахтенных, остальные матросы и ратники тоже трапезничали, а гребцы ели свой инжир и чечевицу на весельных палубах. Внезапно раздались и тут же смолкли крики вахтенных, и громадные галеры закачались и осели в воде, точно придавленные огромной тяжестью. Никто не понял, что случилось, на галерах поднялся переполох, а некоторые матросы решили, что на флотилию напали пираты. Те, кто выглядывал из иллюминаторов и портов, успели заметить, как фонари соседних галер внезапно погасли, тьма, подобно низко висящим тучам, забурлила и мириады омерзительных черных тварей размером с людей, но крылатых, как упыри, вцепились в расставленные весла. А те, кто осмелился приблизиться к открытым люкам, обнаружили, что такие же твари облепили палубы, такелаж и мачты. Вероятно, они вели ночной образ жизни и, подобно летучим мышам, обитали на острове в пещерах.

Затем, будто в кошмарном сне, чудища ринулись на люки и порты, своими жуткими когтями царапая тех, кто пытался защищаться. Крылья мешали им втиснуться в порты, и поначалу тварей удавалось отгонять при помощи копий и стрел, но густеющая черная масса напирала снова и снова, издавая слабый мышиный писк. Вне всяких сомнений, то были и впрямь упыри, ибо, свалив человека с ног, они дружно, сколько хватало места, присасывались к нему и выкачивали из несчастного всю кровь, оставляя кожу да кости. Наполовину открытые верхние весельные палубы были захвачены сразу, а их команды поглотило клубящееся месиво; гребцы с нижних палуб вопили, что вода заливает весельные порты, ибо под тяжестью упырей галеры погружались в воду все ниже и ниже.

До самого утра люди Эуворана, сменяя друг друга, сражались с упырями у портов и люков. Многих упыри утащили и досуха высосали на глазах у товарищей; казалось, что оружие на них не действует, хотя из их ран струилась человеческая кровь, которой твари успели насытиться. Они напирали, пока биремы не шли ко дну, а гребцы на нижних палубах трирем и квадрирем не захлебывались морской водой.

Царь Эуворан был разгневан суматохой, прервавшей его ужин, и, когда золотистый арак расплескался, а блюдо с деликатесным мясом опрокинулось на пол из-за сильной качки, он решил, вооружившись до зубов, задать негодникам трепку, но не успел распахнуть дверь каюты, как что-то тихо и грозно забилось в иллюминаторы позади него. Женщины завизжали, а шуты завопили от ужаса. В свете лампы царь увидел жуткую морду с ноздрями и зубами летучей мыши, которая протиснулась внутрь. Царь вытолкнул морду обратно и потом до самого рассвета сражался с упырями оружием, которым намеревался убить газолбу; капитан галеры, ужинавший вместе с ним, защищал другой иллюминатор, орудуя клеймором, а два евнуха с ятаганами обороняли остальные. Защите благоприятствовала малочисленность иллюминаторов, а также то, что крылатые твари все равно не могли в них протиснуться. Наконец после беспросветных и утомительных часов сражения тьма начала редеть, сменяясь хмурым полумраком, и упыри черной тучей взмыли в воздух, возвращаясь в свои скальные пещеры на безымянном острове.

Тяжело было на сердце у царя, когда он увидел, какой ущерб нанесло ночное побоище его кораблям, ибо из пятнадцати галер семь затонули, утащенные на дно ордами упырей. Палубы оставшихся были залиты кровью, как на скотобойне, а половина матросов, гребцов и ратников вяло распласталась на них, как пустые бурдюки из-под вина, жадно высосанные упырями. Паруса и хоругви были изодраны в клочья, и все вокруг, от форштевня до руля, было загажено стимфалийскими пернатыми тварями. Чтобы следующий вечер не застал их на расстоянии полета крыла от проклятого острова, царь велел оставшимся в живых капитанам поднять якоря, и галеры – несмотря на то что морская вода заливала нижние палубы, некоторые даже с утонувшими гребцами, все еще сидевшими на веслах, – медленно и тяжело двинулись на восток, пока изрытые пещерами скалы не скрылись в морской дали. К вечеру горизонт был по-прежнему пуст, а спустя два дня они подошли к коралловому рифу с тихой лагуной, где обитали только морские птицы. И лишь тогда Эуворан велел капитанам бросить якоря, чтобы починить изодранные паруса, откачать воду из трюмов и смыть кровь и мерзость с палуб.

Несмотря на это несчастье, царь ни в коей мере не отступился от цели – плыть навстречу истокам дня, покуда, как предсказал Геол, он не настигнет газолбу и не сразит ее собственной царственной рукой. Поэтому на протяжении следующей луны они шли мимо еще более странных архипелагов, все глубже забираясь в область мифов и легенд.

Храбро вплывали они в амарантовые утра в сопровождении позолоченных лори и в закаты мрачно пылающего сапфира, где розовые фламинго бродили по нехоженым берегам. Менялся рисунок звезд, и под чужими созвездиями матросы внимали диким и печальным крикам лебедей, что летели на юг от зим одних неведомых миров, чтобы найти лето среди нетореных троп других. Держали речь со сказочными людьми, которые укрывались вместо плащей саженными перьями птицы Рух, что волочились за ними по земле, и с людьми, облаченными в перья эпиорниса. Вели беседы с кривляющимися аборигенами, чьи тела были покрыты пухом, как у только что вылупившихся птенцов, и с теми, чья плоть была утыкана перьевыми пеньками. Но нигде и слыхом не слыхивали о птице газолбе.

Однажды в середине дня, в начале шестого месяца плавания, из морских глубин поднялся неведомый берег, протянувшийся на многие мили с северо-востока на юго-запад, с тихими гаванями, скалами и острыми утесами вперемежку с зелеными долинами. Подойдя ближе, Эуворан и его капитаны увидели, что на вершинах самых высоких утесов построены башни, однако в гавани под скалами не было ни кораблей на якоре, ни рыбацких лодок, а сам дикий берег порос травой и деревьями. В гавани также не было заметно следов человека, кроме башен на утесах.

Местность, впрочем, кишела всевозможными птицами размером от синиц с воробьями до пернатых с размахом крыльев больше, чем у кондора или орла. Они кружили над галерами мелкими выводками и большими пестрыми стаями, любопытные и настороженные; Эуворан заметил, что по большей части птицы носились туда-сюда над лесом между деревьями и башнями на утесах. Подумав, царь решил, что это подходящее место, чтобы поискать птицу газолбу, и, вооружившись и взяв с собой нескольких ратников, пристал к берегу на маленькой лодке.

Птицы, даже самые крупные, вероятно, отличались безобидным и робким нравом, ибо, когда царь высадился на берег, деревья словно взлетели в воздух – так многочисленны были пернатые, взмывшие с веток и устремившиеся вглубь острова или к скалам, куда не долетали стрелы. На берегу не осталось никого, и Эуворан изумился такому коварству и даже слегка рассердился: ему не хотелось уходить с пустыми руками, даже если не удастся добыть птицу газолбу. Такое птичье поведение царь счел еще удивительнее ввиду того, что остров был явно необитаем: здесь не было троп, кроме тех, что могли проложить дикие лесные звери, а леса и луга выглядели совершенно нетронутыми; башни казались заброшенными, и в их пустые окна влетали и вылетали птицы.

Прочесав дикий лес вдоль берега, царь и его люди вышли к крутому склону, поросшему кустарником и карликовыми кедрами, который поднимался к самой высокой башне. У подножия склона Эуворан заметил маленькую сову, что спала на одном из кедров, как будто не замечая шума, производимого другими птицами. Царь наложил стрелу на тетиву и выстрелил, хотя обычно щадил столь ничтожную добычу. Он уже собирался подобрать упавшую сову, когда один из его людей тревожно вскрикнул. Склонившийся под листвой кедра царь повернул голову и увидел стаю громадных птиц, крупнее прочих, уже виденных им на острове, которые устремились к нему с башен, словно разящие молнии. Не успел Эуворан наложить другую стрелу, птицы накинулись на него, грохоча могучими крыльями, повалили на землю, и Эуворан оказался поглощен ураганом мелькающих перьев, когтей и клювов. И прежде, чем ратники бросились к нему на помощь, одна из птиц вцепилась когтями в пелерину царской мантии, не пощадив также плоти под тканью, и понесла его в башню на утесе, как кречет уносит зайчонка. Эуворан был совершенно беспомощен, ибо под натиском птиц его длинный лук выпал из рук, духовая трубка соскользнула с перевязи, а стрелы и дротики рассыпались по земле. У царя не осталось никакого оружия, кроме острого кинжала, которым он все равно не смог бы воспользоваться, вися в воздухе.

Он стремительно приближался к башне, а стайка мелких птичек, кружась вокруг царя, насмешливо посвистывала, пока он совсем не оглох. Из-за высоты и резкого подъема на Эуворана накатила тошнота; между тем мимо проплывали стены башни с широкими, как ворота, окнами. Царя вырвало, и птицы грубо швырнули его на пол высокой и просторной комнаты.

Эуворан растянулся на полу лицом вниз; некоторое время его рвало, и он ничего не видел вокруг. Немного придя в себя, царь сел и только тут заметил перед собой нечто вроде помоста – огромный насест из красного золота и желтой слоновой кости в виде изогнутого дугой молодого полумесяца. Насест помещался между столбами из черной яшмы, как будто окропленными кровью, и на нем сидела самая большая и необычная птица на свете, взирая на Эуворана с видом суровым, мрачным и страшным. С таким видом император мог бы смотреть на ничтожного мерзавца, которого его стражники схватили за непотребное поведение. Оперение птицы было цвета царского пурпура, клюв походил на могучую кирку из светлой бронзы, позеленевшую на конце, а когти, которыми она цеплялась за насест, были длиннее, чем пальцы кольчужной перчатки. Голову венчали бирюзовые и янтарно-желтые перья, словно шипы короны, а на шее, длинной, лишенной перьев и заскорузлой, как драконья чешуя, висело необычное ожерелье из человеческих голов и голов диких зверей – ласки, лесной кошки, горностая и лисы, – усохших до размеров земляного ореха.

Птица пугала Эуворана, и его замешательство не уменьшилось, когда он увидел, что другие птицы, размером уступавшие только первой, расселись по всей комнате на менее скромных насестах, как могли бы сидеть вельможи в присутствии государя. За спиной Эуворана, будто стражники, маячили пернатые, которые подняли его на башню.

Затем, к его полному изумлению, огромная птица с пурпурным оперением обратилась к нему на человеческом языке, промолвив резко, но властно и высокопарно:

– Как посмел ты, о ничтожный человечишка, нарушить покой священного острова Орнава, бессмысленно убив одного из моих подданных? Ибо знай, что я – господин всех птиц, что летают, ходят, переплывают или переходят вброд водоемы на этом земноводном шаре, именуемом Землей; в Орнаве мой трон и мой стольный град. Так знай же, что правосудие свершится! Однако, если тебе есть что сказать в свою защиту, я готов тебя выслушать, ибо не желаю, чтобы даже самые мерзкие из земных паразитов и самые пагубные из них обвиняли меня в несправедливости и деспотизме.

Хорохорясь, однако в глубине души умирая от страха, Эуворан ответил птице:

– Я пришел сюда в поисках газолбы – птицы, что в Устайме украшала мою корону; птицу эту подло и злонамеренно похитил вместе с короной нечестивый некромант. Знай же, что я Эуворан, царь Устайма, и я не склонюсь ни перед какой из птиц, даже могущественнейшей среди своего племени.

Казалось, слова царя еще сильнее рассердили повелителя птиц, и он подверг Эуворана строгому допросу, интересуясь птицей газолбой. Узнав же, что из птицы, убитой матросами, сделали чучело и единственная цель путешествия Эуворана состояла в том, чтобы поймать ее, еще раз убить и набить чучело снова, повелитель птиц возопил:

– Все это тебя не оправдывает, а лишь доказывает, что ты виновен в двойном преступлении и тройном бесчестии, ибо ты владел омерзительным предметом, противным природе. В моей башне я и сам, как повелось издревле, собираю человеческие тела, набитые моими таксидермистами, но нельзя стерпеть, чтобы люди так поступали с птицами! Ради справедливого возмездия я передам тебя моим слугам, которые сделают из тебя чучело. Чучело царя (раз даже у вас, паразитов, есть свои цари), пожалуй, украсит мою коллекцию. – После чего повелитель птиц велел стражникам: – Уберите отсюда эту мерзость! Поместите в человеческую клетку и не спускайте глаз.

Подгоняемый клевками стражников, Эуворан был вынужден подняться по своего рода лестнице с широкими ступенями из тикового дерева, которая вела в комнату на вершине башни. В центре ее стояла бамбуковая клетка, куда с легкостью поместилось бы шесть человек. Царя впихнули в клетку, и птицы ловкими, как пальцы, когтями заперли дверцу. После чего одна птица-стражник осталась рядом с клеткой, бдительно всматриваясь в пленника сквозь прутья, а другая вылетела в окно и больше не возвращалась.

Царь уселся на соломенную подстилку, не найдя ничего более удобного. Отчаяние овладело им, ибо его положение было и ужасным, и позорным. Особенно тягостно было думать, что птица владеет человеческим языком, оскорбляя и понося человеческую расу; столь же чудовищным находил он, что птица считает себя правителем, обладая поистине царской властью и командуя слугами, готовыми исполнить любое ее повеление. Размышляя об этих нечестивых чудесах, Эуворан сидел в человеческой клетке и ждал своей участи; спустя некоторое время ему принесли воду и сырое зерно в глиняных сосудах, но царь не ел зерна. Когда день начал клониться к вечеру, Эуворан услышал крики людей и пронзительные птичьи вопли, доносившиеся от подножия башни. Затем крики перекрыл лязг оружия и глухие удары, будто валуны падали со скалы. Эуворан догадался, что его матросы и ратники, увидев, как царя взяли в плен, пытаются его освободить. Шум усилился, превратившись в свирепый гул, раздавались крики смертельно раненных людей и мстительный визг сражающихся гарпий. Вскоре шум стих, и Эуворан понял, что его людям не удалось штурмом взять башню. Надежда угасала, умирая во мраке отчаяния.

Так прошел день, склоняясь к морю, и наконец ровные солнечные лучи упали из западного окна и коснулись Эуворана, будто в насмешку окрасив прутья его клетки золотом. Вскоре солнечные лучи истончились, и сумерки сплели в меркнущем свете трепетную паутину. Перед наступлением темноты ночной страж сменил дневного. Новоприбывший оказался никталопом со светящимися желтыми глазами; был он выше Эуворана, фигурой и оперением напоминал дородную сову и имел крепкие лапы большенога. Эуворан с тревогой ощущал на себе птичий взгляд, ибо по мере того, как сумерки сгущались, глаза горели все ярче. Едва ли царь сумел бы выдержать этот пристальный взгляд, но вскоре взошла уже убывающая луна и залила комнату призрачной ртутью, а глаза птицы побледнели; и тогда Эуворан задумал отчаянный план.

Похитители, решив, что царь лишился оружия, забыли снять мизерикорд с его пояса – длинный, обоюдоострый, тонкий на конце, как игла. Украдкой сжав рукоять под мантией, Эуворан изобразил внезапный приступ боли: застонал, заметался, забился в конвульсиях, откинувшись на прутья клетки. Как и было задумано, огромный никталоп подошел посмотреть, что с пленником; наклонившись, птица просунула совиную голову между прутьями над Эувораном, и царь, притворно дернувшись в сильнейшей конвульсии, выхватил из ножен кинжал и вонзил его птице в горло.

Удар был точен – мизерикорд проткнул глубокие вены, и птичий крик захлебнулся в крови; никталоп упал, хлопая крыльями, и Эуворан испугался, что этот звук перебудит всю башню. Впрочем, его опасения оказались напрасными, ибо никто больше в комнату не вошел; вскоре хлопанье крыльев прекратилось и никталоп затих, возвышаясь на полу грудой взъерошенных перьев. Следуя своему плану, царь с легкостью отодвинул засовы широкой бамбуковой двери. Затем, подойдя к лестнице из тикового дерева, что вела вниз, он увидел повелителя птиц, который мирно спал в лунном свете на насесте из золота и слоновой кости, спрятав ужасный клюв-кирку под крыло. Эуворан боялся спускаться, опасаясь его разбудить. К тому же царю пришло в голову, что нижние этажи башни могут охранять такие же птицы, как убитый им ночной страж.

Отчаяние снова овладело им, но, будучи человеком ловким и коварным, Эуворан придумал новый план. С большим трудом он освежевал кинжалом могучего никталопа и, как мог, очистил оперение от крови. Затем он завернулся в шкуру – голова никталопа возвышалась над его головой, а в его горле Эуворан проделал отверстия для глаз. Грудь у царя была впалая, а живот выпяченный, так что шкура пришлась ему как раз впору; его тощие голени были скрыты могучими голенями никталопа. Подражая осанке и походке птицы, Эуворан спустился по лестнице, передвигаясь аккуратными шажками, чтобы не упасть, и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить повелителя птиц. Правитель был один в зале и не шелохнулся, пока Эуворан шел мимо, к другой лестнице, что вела в помещение этажом ниже.

Здесь, на насестах, спало много крупных птиц, и царь, минуя их, был ни жив ни мертв от ужаса. Некоторые птицы зашевелились и сонно чирикнули, словно заметив его присутствие, но никто не бросил ему вызов. Спустившись еще на этаж ниже, Эуворан испытал потрясение, ибо все пространство оказалось заполнено людьми: одни – в одежде матросов, другие облачены как купцы, третьи обнажены и разрисованы охрой, подобно дикарям. Люди стояли сурово и неподвижно, словно заколдованные, и царь боялся их немногим меньше, чем птиц. Впрочем, вспомнив слова правителя, Эуворан понял, что этих людей, как и его самого, захватили в плен, убили и набили из них чучела. Дрожа, он спустился еще ниже и попал в комнату, наполненную чучелами кошек, тигров, змей и прочих врагов птичьего рода. Окна первого этажа башни охраняли гигантские ночные птицы, подобные той, в чью шкуру завернулся царь. И это стало самой большой для него угрозой и самым суровым испытанием его мужества, ибо птицы впились в него огненно-золотистыми глазами и приветственно заухали. Колени Эуворана подогнулись и стукнулись друг о дружку, но, издав звук, похожий на совиное уханье, он прошел мимо, и стражи его не тронули. Дойдя до ворот башни, царь увидел, что от залитого лунным светом утеса его отделяет не более двух локтей. Он по-птичьему спрыгнул с порога и принялся осторожно перебираться с уступа на уступ, пока не достиг вершины склона, у подножия которого себе на беду убил сову. Спуск стал легче, и вскоре царь добрался до леса, что окаймлял гавань.

Но не успел он войти в лес, как вокруг пронзительно запели стрелы, и одна задела царя, который взвыл от ярости и сбросил с плеч птичью шкуру. Это и спасло Эуворана, едва не погибшего от рук собственных людей, которые направлялись к башне с намерением совершить ночной штурм. Царь не сходя с места простил подданных, подвергших опасности его жизнь, однако счел за благо воздержаться от штурма и как можно скорее покинуть остров. Вернувшись на флагманскую галеру, царь приказ капитанам немедленно отплыть, ибо, понимая, как будет разгневана птица-монарх, имел все основания опасаться преследования и почел за благо к рассвету оставить широкую полосу морского простора между островом и своими галерами. Галеры вышли из тихой гавани и, обогнув северо-восточную оконечность Орнавы, устремились на восток, прочь от луны. Измученный долгим постом в клетке, Эуворан, сидя в каюте, ублажал себя обильными яствами; кроме того, царь выпил галлон пальмового вина, после чего осушил еще кувшин золотистого арака с острова Сотар.

На полпути между полуночью и рассветом, когда остров остался далеко позади, рулевой заметил на фоне заходящей луны быстро надвигающуюся стену черных как смоль туч. Стена в небесах росла, постепенно расползаясь и гремя раскатами, точно с грохотом рушились башни; наконец она достигла галер Эуворана и погнала их вперед сквозь хаос, будто ураганы из глубин преисподней вырвались на волю. Галеры разбросало, и на рассвете царская квадрирема осталась одна посреди бушующих волн, а ее мачта была вдребезги разбита вместе с веслами из ярры; ибо для демонов бури галера была всего лишь игрушкой.

Три дня и три ночи, без единого проблеска звезд или солнца в бушующем мраке, галеру мотало по воле волн в водовороте стихий, что низвергались в бездонную пропасть за гранью этого мира. Рано утром четвертого дня тучи отчасти разошлись, но ветер еще рвал и метал, дыша погибелью. Затем впереди смутно замаячила тонкая полоска земли, но рулевой и гребцы были бессильны развернуть обреченную галеру. Вскоре, ломая резной нос и оглушительно треща обшивкой, она врезалась в риф, скрытый летящей пеной, и ее нижние палубы немедленно ушли под воду; судно накренилось, корму задрало вверх, вода вспенилась у фальшбортов с подветренной стороны.

Берег за рифом, едва проступавший сквозь яростно пенящуюся завесу, был угрюм, скалист и суров, а надежда достичь его ничтожна. Не дожидаясь, пока галера уйдет на дно, Эуворан привязал себя пальмовым канатом к пустой бочке из-под вина и бросился в бушующее море с накренившейся палубы, а те из его людей, кто не захлебнулся в трюме и не был сметен за борт ураганом, прыгнули вслед за ним: кто – надеясь доплыть до берега сам, кто – цепляясь за бочки, рангоуты и доски. Большинство нашли смерть в бурлящих водоворотах, кто-то разбился о скалы; из всей команды выжил и выбрался на сушу только царь, в ком жестокое море не сумело погасить искру жизни.

Чуть не захлебнувшись морской водой, царь без чувств лежал там, где прибой вышвырнул его на пологий пляж. Вскоре шторм усмирил свой гнев, гребни волн опали, на небе проступили жемчужные облака, и солнце, поднявшись над скалами, посмотрело на Эуворана с безукоризненно-ясной лазури небес. И царь, в чьих ушах еще яростно бились волны, смутно, как во сне, услышал крик неизвестной птицы. Открыв глаза, он узрел между собой и солнцем парящее на распростертых крыльях разноцветное перистое великолепие, что звалось газолбой. Снова издав резкий и пронзительный крик, похожий на крик павлина, птица на миг зависла над ним, а затем скрылась в расщелине между скалами.

Позабыв о невзгодах и потере гордых боевых галер, Эуворан поспешно отвязал себя от бочки и шатаясь последовал за птицей. И хотя теперь он был безоружен, царю казалось, что пророчество Геола вот-вот исполнится. Вооружившись вместо дубинки доской, которую прибило к берегу, и подобрав с песка тяжелую гальку, он пошел вслед за газолбой.

За расселиной в высоких скалах открывалась покойная долина с тихими ручьями, буйной растительностью и пахучими восточными кустарниками в цвету. Перед изумленным взором Эуворана с ветки на ветку сновало множество птиц в ярком оперении газолбы, но среди них он ни за что не узнал бы ту, за которой гонялся, по праву считая ее перистым украшением своей потерянной короны. Количество этих птиц не укладывалось в голове, ибо сам царь и его народ привыкли считать газолбу единственной в своем роде, как и прочие части короны Устайма. Выходило, что его предки были обмануты моряками, которые клялись, будто птица, убитая ими на далеком острове, была последней представительницей своего вида.

И все же, хотя гнев и смятение были в его сердце, Эуворан решил, что в Устайме любая птица из стаи сойдет за реликвию и талисман его царствования и оправдает его странствия среди рассветных островов. Отважно швыряя палки и камни, он попытался сбить одну из газолб. Но птицы, наполняя воздух трепетанием великолепных царственных перьев и отвратительно вереща, перелетали с дерева на дерево. Наконец, то ли благодаря собственной меткости, то ли по воле случая, Эуворан убил-таки свою газолбу.

Направившись к упавшей птице, царь заметил мужчину в изодранной одежде грубого покроя, вооруженного примитивным луком; с плеча мужчины свисала связка газолб, перемотанная жестким стеблем травы. На голове его красовалось не что-нибудь, а головной убор из кожи и перьев газолбы! Незнакомец зашагал к царю, что-то неразборчиво крича в спутанную бороду; Эуворан воззрился на него с удивлением и гневом и воскликнул:

– Мерзкий раб, как смеешь ты убивать птицу, священную для царей Устайма?! Разве тебе неведомо, что только цари могут носить ее на голове? Я, царь Эуворан, заставлю тебя жестоко заплатить за твои преступные деяния.

В ответ на это, странно поглядывая на Эуворана, незнакомец разразился издевательским хохотом, как будто считал, что царь несколько повредился умом. Казалось, его смешил сам облик царя, чья мантия перепачкалась, смялась и стояла колом от соленой морской воды, а тюрбан унесли морские волны, обнажив лысину. Отсмеявшись, незнакомец сказал:

– Поистине это первая и единственная шутка, услышанная мною за девять лет, поэтому ты должен простить мне этот смех. Девять лет назад я, капитан корабля из далекой земли на юго-западе, что зовется Уллотрой, и единственный выживший из команды, потерпел крушение у берегов этого острова. Все эти годы я беседовал сам с собой, ибо остров удален от морских путей и нет здесь народу, кроме птиц. А что до твоих вопросов, то на них я легко отвечу: я убиваю птиц, чтобы не страдать от голода, ибо на острове больше нет ничего съедобного, кроме кореньев и ягод. А их шкуру и перья ношу на голове, ибо мой тарбуш забрали волны, когда грубо выбросили меня на берег. Мне неведомы странные законы, о которых ты толкуешь, и меня они не волнуют, потому что на острове нет царей, да и вообще никого, кроме нас с тобой, а я сильнее тебя и лучше вооружен. Поэтому будь благоразумен, царь Эуворан, и, поскольку ты сам убил птицу, советую тебе поднять ее и последовать со мной. Может статься, я научу тебя запекать ее на вертеле: полагаю, ты привык иметь дело с готовыми блюдами и ничего не смыслишь в стряпне.

Когда царь услышал эти слова, гнев угас в его груди, как пламя, которому не хватает масла. Он ясно видел то бедственное положение, в которое угодил, и только теперь с горечью разглядел иронию в пророчестве Геола. Царь понимал, что обломки его флота разбросаны по затерянным островам или унесены морями, куда не заплывают мореходы. Царю пришло в голову, что ему никогда больше не видать мраморных стен Арамоама, не нежиться в роскоши, не вершить правосудия, стоя меж палачом и пыточных дел мастером, не носить корону с газолбой, внимая рукоплесканиям подданных. Поэтому, будучи все-таки отчасти в своем уме, он подчинился судьбе своей и сказал капитану:

– Твои слова не лишены смысла. Поэтому веди меня за собой.

Нагруженные честно добытыми трофеями, Эуворан с капитаном, которого звали Наз Оббамар, дружно двинулись в сторону пещеры в скалистом склоне холма в глубине острова, где обитал капитан. Там Наз Оббамар развел костер из сухих кедровых веток и показал царю, как ощипывать и правильно жарить птицу, медленно поворачивая ее на ветке коричника над огнем. Голодный Эуворан обнаружил, что мясо газолбы вполне съедобно, хотя несколько суховато и обладает резким привкусом. Покончив с трапезой, Наз Оббамар принес из пещеры грубый кувшин из местной глины – в кувшине было вино, которое капитан делал из неких местных ягод. По очереди отхлебывая из кувшина, они поведали друг другу о своих приключениях, на время забыв о скудости и безысходности собственной участи.

Вдвоем они поселились на острове, где убивали и поедали газолб ради утоления голода. Иногда, чтобы побаловать себя, они убивали и ели других птиц, которые редко встречались на острове, хотя, вероятно, водились в Устайме и Уллотрое. Царь Эуворан соорудил себе головной убор из шкуры и перьев газолбы, как поступил до него капитан Наз Оббамар. И эти головные уборы они оба носили до конца своих дней.

Со стороны могло показаться, что у Боба Хейнса и Пола Септимуса Ченлера мало общего, кроме затруднительного положения, в котором они оказались – в чужом мире, да еще с пустыми карманами.

Хейнс, третий пилот эфирного лайнера, был обвинен в нарушении субординации и оставлен в Игнархе, торговой столице и единственном космическом порту Марса. Обвинение против него выдвинули из личной неприязни, однако с той поры Хейнс так и не нашел работы; месячное жалованье, выплаченное при увольнении, было с ужасающей скоростью поглощено пиратскими расценками «Теллурианского отеля».

Ченлер, профессиональный писатель-фантаст, прилетел на Марс с похвальным стремлением поставить свой литературный дар на прочный фундамент наблюдений и опыта, ибо одного живого воображения, которое было его коньком, не хватало. Неиссякаемый оптимист, к тому же не друживший с арифметикой, он отправился в этот амбициозный полет, не озаботившись хорошенько все просчитать. Деньги закончились спустя несколько недель, а свежих гонораров от издателя пока не случилось.

Этих двоих, помимо свалившихся на них неприятностей, объединяло безграничное любопытство ко всему марсианскому. Любовь к местной экзотике, склонность забираться в места, которых прочие земляне избегали, сблизили их, несмотря на очевидные различия в темпераменте и образовании, и очень скоро они стали не разлей вода.

Стремясь отвлечься от забот, приятели целый день бродили по причудливому лабиринту старого Игнарха, который местные именовали Игнар-Ватх, на восточном берегу великого Яхан-канала. Возвращаясь на закате вдоль канала по набережной из пурпурного мрамора, они почти дошли до моста длиной в милю, который привел бы их в новые районы, Игнар-Лутх, где располагались земные консульства, транспортные конторы и гостиницы.

То был молитвенный час, когда айхаи собираются в храмах без крыш, чтобы воззвать к заходящему солнцу, заклиная его взойти поутру. Воздух пронизывала лихорадочная вибрация металлических импульсов – звон бесчисленных гонгов. На диво кривые улочки почти опустели, и только несколько барж с громадными ромбовидными парусами, лиловыми и алыми, ползали взад-вперед по темно-зеленым водам.

Свет за массивными башнями и пагодообразными пирамидами Игнар-Лутха на глазах угасал, бросая медный отсвет на матовую эмаль медленных вод канала. Холод наступающей ночи уже заполнял тени гномонов, которые во множестве выстроились вдоль берега. Жалобный звон гонгов в Игнар-Ватхе внезапно стих, оставив после себя тишину, наполненную странными шепотами. Странные здания древнего города с немигающими огнями цвета шафрана громоздились на фоне темнеющего изумрудного неба, усеянного ледяными звездами.

Сумерки заполняла смесь не поддающихся определению экзотических ароматов. Эти ароматы были чужды землянам, волновали и тревожили, и, приближаясь к мосту, приятели замолчали, ощущая гнет чего-то странного и жуткого, что сгустилось в подступающем мраке. При дневном свете приглушенное дыхание и тайные движения чужой жизни, непостижимой для детей иных планет, ощущались не так глубоко, как в сумерках. Космическую бездну, что отделяла Землю от Марса, они давно преодолели, но как преодолеть эволюционную пропасть между землянином и марсианином?

Марсиане были в меру дружелюбны в своей особой сдержанной манере; они смирились с земным вторжением, разрешив торговлю между планетами. Их языки и история были изучены земными учеными. Однако, похоже, обмен идеями так и не состоялся, ибо цивилизация марсиан во всей своей сложности и многообразии успела состариться еще до того, как ушла под воду Лемурия; их наука, искусство и верования поседели от невообразимой древности, а самые простые обычаи и психологические черты были плодами чужеродных условий.

Сейчас, сознавая ненадежность своего положения и угрозу долгого или даже постоянного изгнания, Хейнс и Ченлер испытали ужас перед миром, в котором все дышало этой неизмеримой древностью.

Приятели ускорили шаг. Широкая мостовая по берегам канала выглядела пустынной, а легкий мост без перил охраняли десять колоссальных изваяний марсианских героев в воинственных позах, по пять статуй с каждой стороны, маячивших перед первым подвесным пролетом.

Земляне успели слегка испугаться, когда живая фигура, размером немногим меньше гигантских статуй, выступила из сгущающихся теней у моста и широкими шагами двинулась им навстречу.

Почти десяти футов в высоту, фигура была на целый ярд выше среднего айхая, однако форма массивной выпуклой груди и костлявые суставчатые конечности безошибочно выдавали марсианина. Голову украшали торчащие уши, а бездонные ноздри сужались и расширялись в полутьме. Глаз было почти не видать, только в глубоких глазницах горели крохотные искорки. Согласно местному обычаю, странный субъект был полностью обнажен, однако нечто, напоминающее обруч на шее (плоская серебристая проволока необычной чеканки), указывало на то, что он слуга какого-то знатного господина.

Хейнс и Ченлер были поражены – им еще не доводилось видеть марсианина такого роста. По мостовой из цельного мрамора он явно двигался землянам наперерез и вскоре остановился перед ними. Его раскатистый, вибрирующий голос поразил землян еще больше – словно квакала гигантская лягушка. Гортанные звуки и невнятное произношение некоторых гласных и согласных не мешало, однако, понять, что говорит незнакомец на земном языке.

– Мой хозяин вас призывает, – проревел колосс. – Ему известны ваши затруднения. Он окажет вам щедрую помощь в обмен на содействие, которое окажете ему вы.

– И попробуй возразить, – пробурчал Хейнс. – Идем? Вдруг это какой-то щедрый айхайский правитель, прослышавший о наших стесненных обстоятельствах. Обычно они не ищут дружбы землян. Что за игру он затеял?

– Думаю, надо идти, – с живостью согласился Ченлер. – Его предложение звучит, словно завязка триллера. И мы никогда не узнаем, в чем дело, если откажемся.

– Ладно, – обратился Хейнс к гиганту. – Веди нас к своему хозяину.

Несмотря на поверхностное знакомство с марсианским этикетом, он знал, что задавать вопросы не принято. Вежливость не допускала выяснения личности и мотивов того, кто их пригласил, однако столь безапелляционную просьбу легко можно было отклонить, не нанеся оскорбления.

Неспешно, приноравливаясь к шагам землян, колосс повел их прочь от моста, охраняемого героями, в зеленовато-пурпурный сумрак, затопивший Игнар-Ватх. Впереди зиял переулок, похожий на отверстие пещеры, зажатое между неосвещенными особняками и складами, чьи широкие балконы и выступающие крыши почти сливались в вышине. Переулок был пуст. Айхай громадным призраком маячил впереди, а затем, словно тень, замер в массивном дверном проеме. Догнав его, Ченлер и Хейнс услышали пронзительный металлический скрежет, издаваемый дверью, которая, как и все марсианские двери, поднималась на манер средневековой замковой решетки. Шафранный свет, исходивший от радиоактивного минерала в стенах и потолке круглой прихожей, освещал силуэт их проводника. По обычаю, тот вошел первым; последовав за ним, земляне оказались в пустой прихожей. Без видимых усилий и каких-либо манипуляций дверь за ними мягко опустилась.

Оглядев комнату без окон с наглухо запертой внутренней дверью, Ченлер ощутил смутную тревогу, своего рода боязнь замкнутого пространства. Никаких причин подозревать опасность или вероломство не было, но внезапно его охватило беспокойство и непреодолимое желание бежать куда глаза глядят.

Хейнс, со своей стороны, был слегка озадачен тем, что хозяин не вышел их поприветствовать. Странно, но дом производил впечатление нежилого, и в тишине, их окружившей, была какая-то пустота.

Айхай, стоя в центре пустой комнаты без мебели, развернулся к землянам, словно хотел им что-то сказать. Его непроницаемые глаза взирали на них из глубоких орбит; марсианин открыл рот, обнажив двойной ряд острых зубов; губы двигались, но слов было не слышно. Звуки, которые он издавал, вероятно, относились к той шкале обертонов, которые способны издавать марсианские голоса, но не воспринимает человеческое ухо. Вне всяких сомнений, механизм двери приводился в действие подобными обертонами; теперь же пол из темного бесшовного металла начал медленно опускаться в бездонную пропасть. Перепуганные Хейнс и Ченлер смотрели, как шафранные огни уплывают, а сами они вместе с великаном погружаются во мрак широкой круглой шахты. От непрерывного скрежета и визга металла на невыносимо высокой ноте сводило челюсти.

Подобно сужающемуся скоплению желтых звезд, огни в вышине уменьшались и гасли; земляне больше не различали лиц друг друга в иссиня-черной тьме, сквозь которую падали. В мозгу крутились тысячи подозрений; не поступили ли они опрометчиво, приняв приглашение айхая?

– Куда мы направляемся? – бесцеремонно спросил Хейнс. – Ваш хозяин живет под поверхностью Марса?

– Мы идем к моему хозяину, – загадочно ответил марсианин. – Он ждет вас.

Скопление огней наверху превратилось в единственную звезду и померкло в бесконечной ночи. Землян преследовало ощущение непостижимой глубины, как будто они оказались в самой сердцевине чужого мира. Странность происходящего наполняла сердца беспокойством. Они необдуманно позволили вовлечь себя в таинственную историю, и положение становилось все рискованнее. О том, чтобы вытянуть что-то из проводника, можно забыть. Отступать некуда, да и оружия у них нет. Цели этого спуска они не понимали, и с каждым мгновением приключение принимало все более зловещий оборот.

Скрипучий скрежет металла обернулся мрачным воем. Землян ослепило красноватое сияние, что падало из круга тонких колонн, сменивших стены шахты. Еще мгновение они перемещались сквозь световой поток, затем пол под ними застыл. Теперь он был частью пола громадной пещеры, которую освещали малиновые полусферы, встроенные в потолок. Пещера была круглой, и во всех направлениях от центра, точно спицы от ступицы колеса, расходились коридоры. Вокруг суетливо сновали марсиане, габаритами не меньше их проводника, целиком поглощенные какими-то загадочными приготовлениями. Странный приглушенный лязг и громоподобный гул скрытых механизмов пульсировал в воздухе и сотрясал пол вибрациями.

– Куда это нас занесло? – пробормотал Ченлер. – Думаю, между нами и поверхностью много миль. Никогда о таком не слыхал, разве что в древних айхайских мифах. Что, если это Равормос, субмарсианский мир, где злое божество Вултум погружен в тысячелетний сон в окружении своих почитателей?

Проводник услышал его слова.

– Мы в Равормосе, – зловеще прогудел он. – Вултум проснулся и будет бодрствовать тысячу лет. Это он вас призвал, и сейчас я отведу вас в зал для приемов.

Потрясенные до крайности, Хейнс и Ченлер проследовали за ним от странного лифта по одному из ответвляющихся проходов.

– Глупость какая-то, – пробормотал Хейнс. – Я слышал о Вултуме, но ведь это суеверие, он для них что-то вроде черта. Современные марсиане в него не верят, однако его культ распространен среди парий и низших каст. Держу пари, какой-то мятежный аристократ задумал сместить правящего императора Сайкора и устроил в подземельях Марса свою штаб-квартиру.

– Похоже на то, – согласился Ченлер. – Этот революционер мог назваться Вултумом в расчете на марсианскую психологию. Местные любят высокопарные метафоры и фантастические титулы.

Оба замолчали в некоем благоговении перед необъятностью мира-пещеры, чьи освещенные коридоры простирались во все стороны. Первоначальные догадки уже не казались землянам разумными: невозможное становилось возможным, сказочное – реальным, и эта новая реальность затягивала их все сильнее. Далекий таинственный лязг как будто производился некой сверхъестественной силой; спешащие по своим делам гиганты поражали сверхъестественной целеустремленностью и энергичностью. Хейнс и Ченлер, оба высокие и крепкие, ощущали себя пигмеями, ибо ни один из марсиан не был ниже девяти-десяти футов. Рост некоторых приближался к одиннадцати, и все до единого отличались мощным и пропорциональным телосложением. Судя по лицам, возрастом они были старше мумий, что не вязалось с их ловкостью и проворством. Землян они, казалось, не замечали; взгляд глубоко посаженных глаз устремлялся к неким незримым видениям.

Под сводчатым потолком коридора через определенные промежутки, словно похищенные светила, сияли красные полусферы – несомненно, из искусственного радиоактивного металла. По огромной лестнице, ступени которой легко преодолевал их проводник, шедший впереди, им пришлось спускаться прыжками. Наконец проводник остановился у открытого проема одной из комнат, высеченной, как и остальные, в темной, твердой, словно адамантин, скале.

– Входите, – сказал марсианин и посторонился.

Помещение было небольшим, но возносилось вверх, точно внутреннее пространство остроконечной башни. Пол и стены пятнало темно-багровое свечение единственной полусферы высоко под куполом. Комната была пуста, за исключением странной треноги из черного металла, установленной в самом центре. На треноге лежал овальный кусок хрусталя, а из него, как из замерзшего пруда, поднимался покрытый изморозью цветок, раскрывая лепестки из гладкой и тяжелой слоновой кости, розоватой от странного света, что лился сверху. Кусок хрусталя, цветок и тренога казались частями одной скульптуры.

Перешагнув порог, земляне поняли, что рокочущие раскаты и гулкий грохот из глубин стихли, сменившись глубокой тишиной, словно они вступили в святилище, огороженное от звуков мистическим барьером. Дверь стояла открытой. Вероятно, проводник удалился, но странным образом земляне ощущали, что находятся в комнате не одни, словно с пустых стен на них смотрели невидимые глаза.

Ошеломленные и озадаченные, они уставились на бледный цветок; семь лепестковых язычков мягко изгибались из дырчатой сердцевины, напоминающей курильницу. Ченлер уже прикидывал, резной ли это камень или настоящее растение, минерализованное марсианской химией, когда, к их немалому удивлению, из цветка донесся голос, чарующе сладкий, чистый и звучный, но идеальные, четкие интонации выдавали чужака – не землянина и не айхая.

– Я, говорящий с вами, зовусь Вултум, – промолвил голос. – Не удивляйтесь и не пугайтесь, ибо я предлагаю вам дружбу в обмен на услугу, которую, надеюсь, вы не сочтете невыполнимой или чрезмерно трудной. Впрочем, сначала я должен прояснить все то, что вас тревожит… Не сомневаюсь, вам доводилось слышать народные легенды обо мне, и вы сочли их суевериями. Как и во всех мифах, в них хватает и правды, и вымысла. Я не бог и не демон, а обитатель иной вселенной и прибыл на Марс много тысячелетий назад. Хотя я не бессмертен, однако по продолжительности жизни со мной не сравнится ни одно существо в Солнечной системе. Я подчиняюсь иным биологическим законам, а моя жизнь – чередование сна и бодрствования длиной в столетия. По сути, айхаи не ошибаются: я действительно сплю тысячу лет, затем тысячу лет бодрствую… В те времена, когда ваши предки еще были кровными братьями обезьян, я отправился в космическое изгнание, спасаясь от заклятых врагов. Марсиане говорят, что я свалился с неба, как огненный метеор: миф повествует о том, как спустился с небес мой эфирный корабль. Я обнаружил на Марсе зрелую цивилизацию, которая, впрочем, значительно уступала моей, поэтому марсиане взирали на меня со смесью благоговения и враждебности. Марсианские правители и священники прогнали бы меня, однако я обзавелся приверженцами среди местных и снабдил их оружием, значительно превосходившим то, до чего успела додуматься марсианская наука; после великой войны я утвердил свои права и приобрел новых последователей. Я не хотел завоевывать Марс, а удалился в этот пещерный мир, где с тех пор обитаю вместе с моими приверженцами. За их верность я даровал им сравнимое с моим долголетие, а чтобы поддерживать его, наделил своим даром сна. Мои приверженцы засыпают и просыпаются вместе со мной… Веками мы поддерживали такой порядок вещей. Я редко вмешивался в дела живущих на поверхности, они же превратили меня в подобие божества или злого духа, хотя для меня понятие зла лишено смысла… Я обладаю чувствами и способностями, превосходящими чувства и способности как землян, так и марсиан. По своему желанию я могу проникать в удаленные области пространства и времени. Так я узнал о вашем затруднительном положении и позвал вас сюда в надежде увлечь неким планом. Сказать по правде, устал я от Марса, одряхлевшего мира, что неуклонно движется к погибели; я решил обосноваться на планете помоложе. Земля прекрасно мне подойдет. Прямо сейчас мои приверженцы строят корабль, на котором я намерен совершить путешествие… Не хочу повторять ошибку, совершенную на Марсе, когда я оказался среди аборигенов, которые ничего обо мне не знали и были поголовно враждебно настроены. Вы земляне – вы могли бы подготовить собратьев к моему прибытию и призвать прозелитов, готовых мне служить. Вашей общей наградой будет эликсир долголетия. Есть у меня и другие дары… Драгоценные самоцветы и металлы, которые вы цените так высоко. Есть цветы, с соблазнительным ароматом которых ничто не сравнится. Вдохнув его, вы забудете о золоте… вдохнув его, вы и ваши собратья будете служить мне с готовностью.

Голос смолк, оставив в воздухе вибрацию, которая еще несколько мгновений смущала слушателей, будто чарующая сладкая музыка, скрывающая за нежной мелодией обертоны зла. Эта вибрация действовала на Хейнса и Ченлера, убаюкивая их изумление; и сам голос, и его слова оба впитывали не противясь, как во сне.

Ченлер попытался сбросить наваждение.

– Где ты? – спросил он. – И откуда нам знать, говоришь ли ты правду? Твое предложение слишком странное и удивительное, тут нельзя решать сгоряча.

– Я рядом с вами, – промолвил голос, – но пока в мои планы не входит представать перед вами в истинном обличье. В свое время вы получите доказательства моих слов. Я могу понять ваше недоверие. Перед вами один из тех цветов, о которых я говорил. Это не скульптура, как вы, вероятно, вообразили, а антолит, ископаемый цветок из мира, откуда я родом. При обычных температурах он не имеет запаха, но при нагревании начинает источать аромат. Что же до самого аромата… судите сами…

До сего мгновения воздух в комнате не был ни теплым, ни холодным. Теперь Хейнс и Ченлер ощутили перемену, как будто где-то включили подогрев. Казалось, от металлического треножника и куска хрусталя, словно излучение невидимого тропического светила, исходит тепло, волнами обрушиваясь на землян. Жар усиливался, но был переносим. Одновременно приятели почувствовали аромат, не похожий ни на один из тех, что им доводилось вдыхать. Тонкая, ускользающая струйка сладости иного мира овевала ноздри, медленно, но неумолимо превращаясь в пряный поток, в котором тенистая прохлада странным образом мешалась с удушливым зноем.

Ченлера куда сильнее, чем Хейнса, затопила волна любопытных галлюцинаций, хотя, за исключением правдоподобия этих видений, ощущения землян были до странности схожи. Ченлеру показалось, что аромат уже не вполне чужд и как будто принадлежит временам и местам, о которых он, Ченлер, успел забыть. Землянин пытался вспомнить эти времена и места, и воспоминания, будто извлеченные из запечатанных резервуаров прошлой жизни, обратились реальностью. Хейнс отсутствовал в этой новой реальности, исчез из поля зрения, а потолок и стены пещеры уступили место лесу из деревьев, больше похожих на папоротники. Их тонкие жемчужные стволы и нежная листва купались в сияющем великолепии, словно Эдем, озаренный первозданным рассветом. Высоки были эти деревья, но еще выше тянулись цветы, изливая из белоснежной плоти качающихся курильниц неодолимый сладостный аромат.

Ченлер испытывал неописуемый экстаз. Он словно вернулся к истокам первозданного мира, и из восхитительного света и аромата, пропитавшего его до последнего нерва, вбирал неиссякаемую жизнь, молодость и энергию.

Экстаз переполнял его, и Ченлеру показалось, что из уст цветов он слышит пение, подобное пению гурий, и оно обращает его кровь в золотистое приворотное зелье. В том смятении чувств, в котором он пребывал, звук отождествлялся с ароматом. Звук воспарял на головокружительные высоты; и Ченлеру мнилось, будто цветы тянутся за ним, точно огненные всполохи, а за цветами тянулись деревья; сам Ченлер был раздуваемым пламенем и устремлялся вверх за пением в попытке достичь пика наслаждения. Целый мир уносился ввысь в приливе восторга, а голос пел, и теперь слова были вполне различимы: «Я Вултум, ты мой от начала миров и пребудешь моим вовек…»

Ченлер очнулся в обстановке, возможно, бывшей продолжением воображаемых миров, которые ему привиделись. Он лежал на постели из подстриженной темно-зеленой травы в окружении цветов тигровой окраски, и мягкое сияние янтарного заката слепило глаза сквозь ветви удивительных деревьев с малиновыми плодами. Не сразу придя в себя, он осознал, что разбудил его голос Хейнса, который сидел рядом на этом странном газоне.

– Эй, ты собираешься приходить в себя?

Ясный и четкий вопрос прозвучал будто сквозь тонкую пелену сна. Мысли кружились, воспоминания смешались с псевдовоспоминаниями, почерпнутыми из других жизней, которые промелькнули перед ним в забытьи. Было нелегко отличить реальность от вымысла, однако постепенно рассудок прояснялся. Одновременно на Ченлера навалилась чудовищная усталость и ощущение нервного перевозбуждения – значит он только что побывал в фальшивом раю под действием сильного наркотика.

– Где мы? И как мы тут оказались? – спросил он.

– Насколько я могу судить, – отвечал Хейнс, – это нечто вроде сада, разбитого в Равормосе. Кто-то из этих громадных айхаев привел нас сюда после того, как мы поддались аромату. Я сопротивлялся дольше и перед тем, как впасть в забытье, слышал голос Вултума. Голос сказал, что дает нам сорок восемь земных часов на раздумья. Если мы примем его предложение, он вернет нас в Игнарх, снабдив баснословной суммой и запасом наркотических цветов.

Ченлер совершенно очнулся, и они с Хейнсом принялись обсуждать сложившееся положение, но к решению пришли не сразу. Ситуация складывалась загадочная и непостижимая. Неизвестное существо, называвшее себя именем марсианского дьявола, предложило им стать его агентами, или эмиссарами. Мало того что им предлагали подготовить почву для его прибытия – вдобавок они должны были познакомить родную планету с наркотиком, мощью не уступавшим морфину, кокаину или марихуане и, вероятно, не менее пагубным.

– А если мы откажемся? – спросил Ченлер.

– Вултум сказал, что тогда мы не сможем вернуться. Он не стал уточнять, что именно с нами случится, но намекнул, что ничего хорошего.

– Тогда, боюсь, нам придется искать способ отсюда выбираться.

– Ищи не ищи, все без толку. Думаю, от поверхности Марса нас отделяет много миль, и едва ли землянин сумеет разобраться в механизме работы здешних лифтов.

Не успел Ченлер ответить, как среди деревьев появился один из гигантов-айхаев с марсианской посудой в руках, называемой кулпаи. То были два больших блюда из глины и металла, снабженные съемными чашками и вращающимися графинами, – в кулпаи подавалась любая еда, как жидкая, так и твердая. Марсианин поставил блюда перед Хейнсом и Ченлером и замер, неподвижный и непостижимый. Голодные земляне набросились на еду, вырезанную или вылепленную в виде различных геометрических фигур. Пища, хотя и, вероятно, синтетическая, была тем не менее восхитительно вкусна, и земляне съели все до последнего ромба и конуса, запив алой жидкостью из графинов, напоминавшей вино.

Когда они покончили с едой, марсианин подал голос:

– Вултум пожелал, чтобы вы обошли Равормос и полюбовались чудесами пещер. Вы вольны гулять без присмотра; однако, если пожелаете, я стану вашим проводником. Меня зовут Та-Вхо-Шай, и я готов ответить на любые вопросы. Вы также можете отослать меня в любую минуту.

Коротко посовещавшись, Хейнс и Ченлер решили принять услуги шаперона. Они последовали за айхаем вглубь сада, чью протяженность было трудно определить в мягком янтарном сиянии, что как будто наполняло сад светящимися атомами, создавая впечатление безграничного пространства. Свет, как рассказал им Та-Вхо-Шай, исходил от крыши и стен под действием электромагнитной силы с длиной волны, меньшей, чем у космических лучей, и обладал всеми свойствами солнечного света.

Сад состоял из странных растений и цветов, зачастую экзотичных для Марса, – вероятно, их завезли из чужой солнечной системы, откуда был родом Вултум. Некоторые цветы походили на ковры из лепестков, словно сотни орхидей соединили в единое соцветие. Одни деревья напоминали кресты с невероятно длинными и пестрыми листьями вроде геральдических вымпелов или свитков с загадочными письменами, с ветвей других свисали диковинные плоды.

За пределами сада их ждал мир открытых коридоров и укромных пещер, где хранились какие-то механизмы, бочки, урны. В других пещерах были сложены громадные слитки драгоценных и полудрагоценных металлов, а огромные сундуки сияли стоцветными каменьями, будто нарочно соблазняя землян.

Большинство механизмов работали, хотя за ними никто не присматривал, и Хейнсу с Ченлером объяснили, что вся эта машинерия может крутиться так столетиями и тысячелетиями. Принципов их работы не понимал даже опытный механик Хейнс. Вултум и его народ преодолели пределы спектра и различимых звуковых вибраций, призвав скрытые силы вселенной и подчинив их себе.

Повсюду раздавались громовые металлические пульсации, слышалось бормотание, словно плененные ифриты переговаривались с подобострастными железными титанами. С резким лязганьем открывались и закрывались клапаны. В одних комнатах хрипели динамо-машины, в других беззвучно, подобно солнцам и планетам в пустоте космоса, таинственно вращались какие-то сферы.

Земляне поднялись на уровень выше по ступеням, громадным, как в пирамиде Хеопса. Хейнса одолевало смутное ощущение, что он уже спускался по этим ступеням, и он решил, что они рядом с пещерой, где беседовали с невидимым Вултумом. Впрочем, уверенности не было; между тем Та-Вхо-Шай вел их анфиладой обширных комнат, вероятно служивших лабораториями. В большинстве из них древние колоссы, подобно алхимикам, склонялись над печами, в которых пылал холодный огонь, и ретортами, из которых поднимались клубы пара, напоминавшие странные нити и веревки. В одной из комнат не было ничего, за исключением трех громадных бутылей прозрачного бесцветного стекла в форме римских амфор выше человеческого роста. Судя по всему, бутыли были пусты, однако запечатаны пробками, открыть которые одному человеку было не под силу.

– Что это? – спросил Ченлер проводника.

– Это бутыли сна, – отвечал марсианин напыщенным и назидательным лекторским тоном. – Каждая заполнена особым невидимым газом. Когда для Вултума приходит время тысячелетнего сна, газ высвобождается. Он заполняет собой атмосферу Равормоса даже в самых нижних пещерах, усыпляя тех, кто служит Вултуму. И тогда время перестает существовать, и для спящих эоны становятся мгновениями, и они пробуждаются только после того, как проснется Вултум.

Хейнс и Ченлер, преисполненные любопытства, завалили марсианина вопросами, однако он отвечал расплывчато и двусмысленно, торопясь увести их в другие потайные места Равормоса. Он не ответил на вопрос о химическом составе газа; Вултум же, если верить словам проводника, скрывался даже от своих приверженцев, и большинству ни разу не довелось видеть его воочию.

Та-Вхо-Шай выпроводил землян из комнаты с бутылями и повел по длинной, совершенно пустой и прямой пещере, где их встретил грохот и стук бесчисленных двигателей. Шум обрушился на них Ниагарой злобных громов, когда они оказались в галерее с колоннами, окружавшей пропасть шириной в милю, освещенную ужасными языками пламени из глубин.

Перед землянами словно предстал круг ада из злого света и измученной тени. Далеко внизу они заметили колоссальное сооружение – изогнутые сверкающие балки, точно соединенные под странными углами металлические кости железного бегемота, распростертого на дне пропасти. Печи вокруг изрыгали пламя, будто пасти драконов; громадные краны поднимались и опускались, как длинные шеи плезиозавров; пышущие жаром фигуры гигантов, словно усердные демоны, двигались посреди зловещих отсветов.

– Они построили корабль, на котором Вултум отправится на Землю, – объяснил Та-Вхо-Шай. – Когда все будет готово, корабль пробьет себе путь на поверхность при помощи ядерных дезинтеграторов. Скала расплавится и обратится в пар. Игнар-Лутх, который находится прямо над нами, будет сметен, как если бы пламя из ядра планеты вырвалось наружу.

Потрясенные Хейнс и Ченлер не нашлись с ответом. Их ошеломили тайна и величие, ужас и угроза пещерного мира, где зловещая сила, вооруженная тайнами науки, вынашивала покорение новых пространств, втайне замышляла погубить населенные миры этой системы. Земляне были бессильны предупредить Марс о грозящей опасности, и даже собственная их судьба была покрыта непроницаемым мраком.

Когда они заглянули за край пропасти, порыв обжигающего металлического пара опалил им ноздри. Земляне отпрянули – обоих замутило, закружилась голова.

– А что за пропастью? – спросил Ченлер, поборов головокружение.

– Галерея ведет к другим пещерам, которые мало используются, и дальше, к высохшему руслу древней субмарсианской реки. Русло тянется на много миль и выходит наружу в пустынной местности гораздо ниже уровня моря к западу от Игнарха.

Земляне насторожились – возможно, здесь кроется путь к спасению, – однако оба сочли за благо скрыть свой интерес. Притворившись усталыми, они попросили айхая отвести их куда-нибудь, где они смогут отдохнуть и обсудить предложение Вултума.

Та-Вхо-Шай сказал, что полностью в их распоряжении, и отвел землян в комнату за лабораториями – своего рода спальню с двумя ярусами кушеток вдоль стен. Судя по длине, кушетки предназначались для гигантов-марсиан. Там Та-Вхо-Шай, рассудив, что его присутствие больше не требуется, оставил Хейнса и Ченлера одних.

– Итак, – начал Ченлер, – кажется, если мы доберемся до русла, то мы спасены. Я хорошо запомнил коридоры на обратном пути от галереи. Сбежать отсюда не составит труда, если, конечно, за нами не наблюдают.

– Как-то все слишком просто… В любом случае, почему бы не попробовать? Все лучше, чем ждать неведомо чего. После всего, что я увидел и услышал, я и впрямь начинаю верить, что этот Вултум – настоящий дьявол, что бы он сам о себе ни говорил.

– Эти десятифутовые айхаи вгоняют меня в дрожь, – заметил Ченлер. – Я готов допустить, что им миллион лет или около того. Их рост и стать, возможно, объясняются продолжительностью жизни. Большинство зверей, живущих дольше обычного срока, со временем становятся гигантами. Может, и эти марсиане развивались подобным образом?

Оказалось, что вернуться к галерее с колоннами, окружавшей бездну, несложно. Большую часть пути им пришлось идти по главному коридору, и только шум двигателей направлял их в нужную сторону. Земляне никого не встретили; айхаи, которых они видели за открытыми проходами в лабораториях, были глубоко поглощены своими манипуляциями.

– Не нравится мне это, – пробормотал Хейнс. – Слишком все гладко.

– Почему бы нет? Возможно, Вултуму и его приспешникам не приходит в голову, что мы способны сбежать. Мы ничего не знаем про их психологию.

Прижимаясь к внутренней стене и прячась за колоннами, земляне двинулись по длинной извивающейся галерее вправо. Только дрожащие языки пламени из бездны освещали им путь. Так они были вне поля зрения гигантов, если бы тем пришло в голову бросить взгляд наверх. Время от времени налетали порывы ядовитого ветра и адский жар печей; лязг сварки, грохот странных механизмов обрушивались ударами молота.

Наконец они обогнули пропасть и оказались на дальней стороне, где галерея сворачивала влево, обратно к главному коридору. Здесь, в полумраке, виднелся неосвещенный вход в огромную пещеру.

Эта пещера вполне могла привести их к высохшему руслу, о котором говорил Та-Вхо-Шай. К счастью, у Хейнса был фонарик, и он направил луч вглубь пещеры, осветив прямой коридор с мелкими ответвлениями. Ночь и тишина поглотили землян одним махом, и стоило им вступить в пустой коридор, как громыханье работающих механизмов загадочно стихло.

В потолок были встроены темные металлические полусферы, ранее, вероятно, служившие для освещения, как и повсюду в Равормосе. Мелкая пыль поднималась с пола под торопливыми шагами; вскоре воздух стал холодным и разреженным, а мягкое и влажное тепло центральных пещер улетучилось. Прав был Та-Вхо-Шай: сюда редко кто забредал.

Землянам казалось, по этому коридору, словно ведущему в Тартар, они прошли около мили. Затем стены начали сужаться, пол стал грубым и неровным. Развилки больше не попадались, и, осознав, что они вышли из искусственных туннелей в естественные пещеры, земляне обрадовались. Вскоре туннель расширился, а его пол стал снижаться, и по ярусам, напоминавшим полки, они спустились в глубокую пропасть – вероятно, то самое речное русло.

Света фонарика едва хватало, чтобы во всей протяженности освещать водный путь, где от доисторических вод не осталось и струйки. Глубоко изрытое эрозией и усеянное острыми валунами дно составляло более ста ярдов в ширину, а потолок пещеры терялся в непроницаемом мраке. Осторожно обследовав дно на маленьком отрезке, Хейнс и Ченлер по небольшому наклону определили, куда некогда текла река. Следуя этим курсом, они решительно двинулись вперед, молясь, чтобы дорогу не перегородило непреодолимое препятствие вроде пересохшего водопада. Если забыть о возможной погоне, иных трудностей они не предвидели.

Смутно различимые изгибы речного русла вели их сначала в одну сторону, затем поменяли направление; двигаться приходилось на ощупь. Иногда пещера расширялась, и земляне спускались к уходящим вдаль пляжам, расположенным террасами и отмеченным следами постепенно убывавшей воды. Иногда на пляжах им попадались необычные образования вроде гигантской плесени, какая росла в пещерах под современными марсианскими каналами. Эти образования, по виду напоминавшие палицу Геркулеса, порой достигали трех футов в высоту. Хейнсу, впечатленному их металлическим блеском, пришла в голову любопытная идея. И хотя Ченлер возражал против задержки, Хейнс взобрался на выступ, чтобы рассмотреть наросты поближе. Как он и подозревал, они оказались не живыми, а окаменевшими и густо поросли кристаллами. Он попытался оторвать один, но не преуспел. В итоге удалось отбить нарост камнем – основание обломилось, и он зазвенел на камнях. Эта штука была очень тяжелой, с утолщением на конце, похожа на булаву и в случае необходимости могла служить оружием. Хейнс отломил дубинку для Ченлера, и, вооружившись, они продолжили путь.

Невозможно было подсчитать расстояние, которое они преодолели. Канал изгибался и извивался, местами резко кренился вбок и часто шел уступами, сверкая неземными рудами и странно блестевшими оксидами цвета лазури, охры и багрянца. Земляне по щиколотку увязали в ямах с черным песком и с трудом перелезали через похожие на плотины баррикады ржавых валунов, громадных, словно менгиры. Время от времени они ловили себя на том, что с ужасом прислушиваются, нет ли погони. Над непроглядным киммерийским каналом висела тишина, нарушаемая только топотом и треском их шагов.

Вскоре, не веря глазам, они заметили, как вдали, в глубине пещеры, забрезжил бледный свет. Арка за аркой, подобно зеву Аверна, подсвеченному снизу, перед ними предстала громадная пещера. Земляне возликовали, решив, что выбрались к устью канала, но свет разрастался, и его жуткий пугающий блеск походил скорее на пламя печей, нежели на солнечный свет, проникший в пещеру. Ослепляя их, неумолимый свет полз по стенам и дну, и фонарик Хейнса лишился всякого смысла.

Казалось, что зловещий непостижимый свет угрожал им, что он за ними наблюдал. Изумленные земляне медлили в нерешительности, не зная, идти вперед или отступить. Затем из пылающего воздуха раздался сладкозвучный голос Вултума.

– Возвращайтесь тем же путем, которым пришли, о земляне! – промолвил он с мягким упреком. – Никто не может покинуть Равормос без моего ведома или против моей воли. Узрите! Я послал стражей – они сопроводят вас.

Только что воздух был пуст, а речное русло населено лишь нелепыми нагромождениями камней и тенями валунов. Теперь же в десяти футах перед Хейнсом и Ченлером возникли два странных создания, неизвестных ни марсианской, ни земной зоологии.

Они восстали с каменистого дна, высотой с жирафов, с коротенькими ножками, отдаленно напоминающими лапы китайских драконов, и удлиненными спиралевидными шеями размером со средние кольца гигантских анаконд. Их головы были трехликими, как у тримурти субмарсианского мира, лица безглазыми, а из глубоких орбит под скошенными бровями вырывались языки пламени. Пламя неудержимой рвотой изливалось из разинутых пастей горгулий. Из голов торчали светящиеся тройные багровые гребни с острыми зазубренными краями; алыми спиралями завивались бороды. Шеи и горбатые позвоночники были утыканы лезвиями размером с мечи, к хвостам уменьшавшимися до кинжалов; и вся эта устрашающая амуниция и сами туловища горгулий тлели изнутри, словно только что выпрыгнули из раскаленной добела печи.

От адских химер исходил ощутимый жар, и земляне отпрянули перед огненными клочьями бликов, которыми сыпали струи пламени, бившие из глаз и пастей.

– Господи! Какие сверхъестественные создания! – потрясенно воскликнул испуганный Ченлер.

Хейнс, хоть и пораженный до глубины души, был склонен к более рациональному объяснению.

– Похоже на телевизионную передачу, – заметил он. – Хотя я не понимаю, как можно передавать трехмерные образы и одновременно создавать иллюзию жара… Кажется, за нами следили.

Подняв тяжелый обломок кристалла, он швырнул его в одну из светящихся химер. Нацеленный верной рукой, осколок угодил прямо в лоб чудищу, взорвавшись дождем искр. Вспыхнув, чудище вздулось; явственно послышалось огненное шипение. Волной палящего жара Хейнса и Ченлера отбросило назад, а стражи двинулись к ним по неровному речному дну. Оставив надежду на спасение, земляне повернули обратно в Равормос, увязая в податливом песке, карабкаясь по уступам, преследуемые чудищами, которые не отставали, хотя и не приближались.

Добравшись до места, откуда начинался спуск к руслу, земляне обнаружили, что наверху караулят еще два дракона. Иного выхода не было: пришлось вскарабкаться вверх по уступам в туннель. Утомленные долгой ходьбой и охваченные отчаянием, они снова оказались во внешней пещере, но теперь их вели за собой два внушающих дьявольский ужас стража. После того как Вултум продемонстрировал им свою неодолимую и непостижимую силу, приятели пребывали в ошеломлении; и даже Хейнс хранил молчание, хотя его мозг отчаянно искал выход. Более чувствительный Ченлер с его хорошо развитой писательской фантазией живо воображал ужасы ситуации, в которую они угодили.

Наконец земляне вышли к галерее с колоннами, опоясывающей громадную пропасть. На полпути передние химеры внезапно развернулись и извергли из себя устрашающие столпы пламени; в то же время задние подбирались к землянам все ближе, шипя, как сатанинские саламандры. Жара в этом сужающемся пространстве стояла как в топке, и даже колонны не давали укрытия. Из пропасти, где продолжали трудиться марсианские титаны, донесся оглушительный громовой раскат; ядовитые пары, извиваясь, устремились вверх.

– Похоже, они намерены столкнуть нас в пропасть!

Хейнс задыхался, ловя ртом раскаленный воздух. Они шатались перед надвигающимися чудищами, и, пока Хейнс говорил, еще два адских призрака вспыхнули на краю галереи, словно восстав из пропасти в попытке предотвратить роковое падение, которое только и могло спасти землян от наступающих тварей.

Почти теряя сознание, приятели заметили, что грозные химеры изменились. Их пылающие тела потускнели и съежились, жар спал, огонь погас в пастях и глазных впадинах. Химеры приближались, омерзительно виляя хвостами, выкатив белесые языки и глазные яблоки цвета гагата.

Затем эти языки раздвоились, побледнели… теперь они напоминали лепестки какого-то цветка, которые Хейнс и Ченлер уже где-то видели. Дыхание химер, подобно легкому ветерку, овевало лица… и в этом дыхании чудился прохладный и пряный аромат, который они уже вдыхали когда-то… наркотический аромат, унесший их с собой после разговора с невидимым хозяином Равормоса. Между тем чудища на глазах превращались в пышные соцветия; колонны галереи становились гигантскими стволами в сиянии первозданного рассвета; громовые раскаты из бездны стихли, убаюканные нежным дыханием эдемских морей. Ужасы Равормоса, угрожавшие землянам погибелью, перестали существовать. Хейнс и Ченлер впали в сладостное забытье, которое дарил неизвестный наркотик…

Еще не вполне очнувшись, Хейнс обнаружил, что в одиночестве лежит на каменном полу в колоннаде, а огненные химеры исчезли. Тени опиатного забытья развеял грохот, который все еще доносился из пропасти по соседству. С растущим смятением Хейнс вспоминал, что случилось.

Он с трудом встал, всматриваясь в полумрак галереи в поисках своего спутника. Дубинка из окаменевшей плесени, которую нес Ченлер, а также его собственная, валялись там, где выпали из ослабевших пальцев. Ченлера, однако, нигде не было, и Хейнс принялся выкрикивать его имя, но ответом ему было только долгое грозное эхо в глубинах галереи.

Решив во что бы то ни стало отыскать Ченлера, Хейнс подобрал тяжелую булаву и пошел вдоль галереи. Таким оружием не одолеть сверхъестественных слуг Вултума, но увесистая металлическая дубинка придавала уверенности.

В большом коридоре, что вел к сердцу Равармоса, он с великой радостью обнаружил Ченлера, который шел ему навстречу. Не успел Хейнс радостно вскрикнуть, как услышал голос товарища:

– Привет, Боб, это мое первое телевизионное выступление в трехмерной форме. Неплохо, да? Я нахожусь в личной лаборатории Вултума, который убедил меня принять его предложение. Как только ты последуешь моему примеру, мы вернемся в Игнарх с инструкциями относительно нашей земной миссии и миллионом долларов каждому. Подумай об этом, и ты поймешь, что другого выхода нет. Когда решишь к нам присоединиться, следуй по главному коридору, где встретишь Та-Вхо-Шая, который отведет тебя в лабораторию.

Завершив эту удивительную речь, фигура Ченлера, не дожидаясь ответа, переступила через край пропасти и повисла среди клубов пара. Затем, улыбнувшись Хейнсу, исчезла, подобно призраку.

Хейнс стоял как громом пораженный. Фигура и голос определенно принадлежали настоящему Ченлеру из плоти и крови. Тавматургия Вултума, способная создать столь достоверную проекцию, внушала леденящий ужас. Хейнса безмерно огорчил и ошеломил тот факт, что Ченлер сдался; ему и в голову не пришло, что здесь может скрываться обман.

«Все-таки этот дьявол его уговорил, – думал Хейнс. – Никогда бы не поверил. Не такой Ченлер человек».

Грусть, гнев, изумление и замешательство терзали его, пока он шагал по галерее, и, войдя во внутренний зал, Хейнс так и не решил, что предпринять. Сдаться, как поступил Ченлер, было немыслимо. Если бы Хейнс мог снова его увидеть, возможно, ему удалось бы убедить товарища передумать и открыто выступить против козней инопланетного существа. Для землянина было унижением и изменой человечеству поддержать Вултума в его более чем сомнительных замыслах. И если даже забыть о планах вторжения и распространения на Земле этого странного и коварного наркотика, нельзя допустить разрушения Игнар-Лутха, которое случится, когда корабль Вултума пробьет путь на поверхность Марса. Его долг – и долг Ченлера – предотвратить беду, если это, конечно, в человеческих силах. Так или иначе, им – или, если придется, ему одному – нужно остановить злодея, который вынашивает злобные планы в этой чудовищной пещере. Хейнс был человек прямолинейный – у него и в мыслях не было лавировать и ловчить.

Все еще сжимая дубинку, он несколько минут шагал вперед, а его мозг тщетно бился над разрешением ужасной проблемы. По доведенной до автоматизма привычке опытного пилота никогда не прекращать наблюдение он заглядывал в дверные проемы, мимо которых проходил; за ними над ретортами и чашами корпели вековые колоссы. Затем он свернул к пещере, где стояли три могучих сосуда, которые Та-Вхо-Шай называл бутылями сна. Хейнс не забыл, что сказал марсианин об их содержимом.

В мгновенной вспышке вдохновения Хейнс смело вошел внутрь, от всей души надеясь, что в эту минуту Вултум за ним не следит. Если уж следовать дерзкому плану, медлить нельзя.

Огромные, выше Хейнса, выпуклые и пустые на вид амфоры мерцали в застывшем свете. Подойдя к ближайшей, он увидел в вытянутом сосуде свое искаженное изображение – точно портрет гигантской луковицы.

В голове была только одна мысль, одно решение. Чего бы это ни стоило, надо разбить бутыли, и газ, проникнув в атмосферу Равормоса, погрузит приспешников Вултума – если и не самого Вултума – в тысячелетний сон. Хейнс с Ченлером будут обречены разделить этот сон, но для них, кто не испробовал тайного эликсира бессмертия, пробуждения не случится. Однако в сложившихся обстоятельствах выбирать не приходится; благодаря их жертве, двум планетам будет дарована тысячелетняя отсрочка приговора. Это был шанс, и другого не будет.

Хейнс поднял каменную булаву, размахнулся и изо всех сил обрушил ее на выпуклое стекло. Раздался звучный и продолжительный звон, словно ударили в гонг; по бутыли пошли трещины. От второго удара стекло с пронзительным звуком, почти членораздельным воплем, проломилось внутрь, и в лицо Хейнсу пахнуло прохладой, нежной, как женский вздох.

Задержав дыхание, он развернулся к следующей бутыли. Она разбилась от первого удара, и Хейнс снова ощутил нежное дыхание, хлынувшее из щели.

Громовой голос заполнил пещеру, когда Хейнс поднял булаву, чтобы ударить по третьей бутыли:

– Идиот! Этим деянием ты обрекаешь себя и своего собрата на погибель!

Последние слова смешались с грохотом: Хейнс разбил последний сосуд. Наступила гробовая тишина, и даже приглушенный гул двигателей отступил. Мгновение землянин смотрел на разбитые бутыли, а затем, уронив бесполезный обломок расколовшейся на куски булавы, выбежал из пещеры.

Привлеченные грохотом, в коридор выскочили айхаи. Они бессмысленно носились кругами, словно мумии, поддерживаемые в движении слабеющим гальванизмом. Никто даже не пытался схватить землянина. Насколько быстро газ погрузит их всех в сон, Хейнс не знал, однако воздух в пещере вроде бы не изменился: никакого запаха, никаких помех при дыхании. Однако даже на бегу Хейнс уже ощущал легкую сонливость, словно тонкая пелена окутала его чувства. В воздухе повисли слабые испарения, и даже стены как будто утрачивали прочность.

Бежать было некуда и незачем. Хейнс не испытал особого удивления, обнаружив, что скользит по воздуху. Его словно подхватил стремительный поток или невидимые облака. Двери сотен потайных комнат, входы в сотни таинственных залов пролетали мимо, и он видел, как раскачиваются и кивают в такт дремоте колоссы, еще спешившие по своим странным делам. Он смутно разглядел, что влетел в пещеру с высоким сводом, где на треножнике из хрусталя и черного металла стоял ископаемый цветок. В сплошной каменной стене открылась дверь, и Хейнс бросился к ней. В следующее мгновение он падал среди громоздящихся повсюду безымянных механизмов прямо на вращающийся диск, который адски гудел; затем встал на ноги, комната обрела устойчивость, а диск теперь вращался рядом. Затем перестал вращаться, но воздух еще сотрясали его адские вибрации. Хейнс словно угодил в механический кошмар, но среди путаницы сверкающих катушек и динамо-машин он увидел Ченлера – тот был привязан металлическими шнурами к раме, напоминавшей дыбу. Рядом с ним неподвижно замер гигант Та-Вхо-Шай, а перед марсианином возлежало невероятное существо, чьи конечности и прочие органы терялись среди скопища механизмов.

Отчасти это существо напоминало гигантское растение с бесчисленными корнями, бледными и раздутыми, которые ответвлялись от выпуклого ствола. Ствол, наполовину скрытый от глаз, венчала алая чаша, похожая на гигантский цветок; из цветка торчала миниатюрная фигурка жемчужного цвета, изысканной красоты и симметрии; фигурка повернула лилипутское лицо к Хейнсу и заговорила звучным голосом Вултума:

– Ты одержал победу, пусть и ненадолго, но я не питаю к тебе злобы. Я виню лишь собственную беспечность.

Голос Вултума казался Хейнсу дальним раскатом грома, который слышишь в полудреме. Шатаясь, чуть не падая, он повернулся к Ченлеру. Бледный и измученный, тот со странной гримасой молча смотрел на него из металлической рамы.

– Я… разбил бутыли. – Собственный голос Хейнса звучал странно, словно во сне. – Больше ничего не оставалось… после того как ты перешел на сторону Вултума.

– Но я не переходил, – медленно ответил Ченлер. – Это все был обман… чтобы хитростью заманить тебя сюда. Они пытали меня, но я не сдался…

Голос смолк; вероятно, то были последние слова Ченлера. Следы боли и усталости разглаживались – неумолимо подступающий сон точно стирал их с его лица.

С трудом соображая, Хейнс заметил в руке Та-Вхо-Шая зловещего вида инструмент – какой-то заостренный металлический прут. Многочисленные наконечники прута, похожие на иглы, непрерывно искрили. Рубашка Ченлера была разорвана на груди, а кожу от подбородка до диафрагмы испещряли крошечные синевато-черные отметины. Хейнс ощутил смутный тошнотворный ужас.

Сквозь воды Леты, которые захлестывали его чувства, он осознал, что Вултум снова заговорил; и спустя некоторое время до него дошел смысл сказанного.

– Все способы убеждения оказались напрасными, но теперь это не важно. Я отдамся сну, хотя, если бы захотел, мог бы бодрствовать, преодолевая действие газа благодаря моей науке и жизненной силе. Мы все уснем, но для меня и моих последователей тысяча лет – все равно что одна ночь. Для вас, чей срок короток, она станет вечностью. Скоро я проснусь и снова обращусь к моим планам завоевания, а ты, посмевший перечить мне, будешь лежать рядом со мной, словно мелкая пылинка… и эту пылинку унесет ветер.

Голос оборвался; казалось, миниатюрное существо уже клевало носом в своей огромной алой чаше. Хейнс и Ченлер смотрели друг на друга, но глаза застилал встававший между ними серый туман, размывая все вокруг. В пещерах повисла тишина, точно адские механизмы остановились, а титаны прервали свои труды. Ченлер обмяк на своей дыбе, и его веки опустились. Хейнс пошатнулся, упал и остался недвижим. Та-Вхо-Шай, все еще сжимая зловещий инструмент, гигантской мумией лежал на полу. Сон, подобно безмолвному морю, затопил пещеры Равормоса.

Распоряжения Фаморга, пятьдесят девятого царя Тасууна, были подробными и недвусмысленными, а их нарушение грозило карами, в сравнении с которыми обычная смерть была не лишена приятности. Выезжая утром из дворца в Мираабе, Янур, Гротара и Тирлейн Людох, трое самых закаленных царских воинов, с некой иронией рассуждали, что обернется большим злом: исполнить царский приказ или ослушаться.

Поручение Фаморга было сколь странным, столь и неприятным. Им предстояло отправиться в Хаон-Гакку, заброшенную столицу царей Тасууна, лежавшую более чем в девяноста милях к северу от Мирааба среди пустынных холмов; в усыпальницах под разрушенным дворцом они должны были найти и привезти царю все, что осталось от мумии царя Тнепрееза, основателя династии, к которой принадлежал Фаморг. Столетиями никто не входил в Хаон-Гакку, и никто не знал, сохранились ли мумии; однако, даже если от Тнепрееза остался один череп, кость мизинца или горстка пыли, трем воинам надлежало беречь их, как святые реликвии.

– Это поручение для гиен, а не для воинов, – пробурчал Янур в черную бороду-лопату. – Клянусь Юлулуном, хранителем гробниц, скверное это дело – тревожить покой мертвецов. Хорошо ли людям вступать в Хаон-Гакку, где смерть основала столицу, собрав туда всех упырей, чтобы воздавали ей почести?

– Надо было посылать бальзамировщиков, – заметил Гротара. Он был самым молодым и крупным из троих, на голову выше Янура и Тирлейна Людоха, и, как и старшие товарищи, успел побывать в самых отчаянных переделках.

– Я и говорю, поручение для гиен, – гнул свое Янур. – Царь понимал, что, кроме нас, во всем Мираабе никто из смертных не осмелится войти в проклятые склепы Хаон-Гакки. Двести лет назад царь Мандис, пожелав поднести в дар любимой наложнице золотое зеркало царицы Авейны, послал двух храбрецов в склепы, где мумия Авейны восседала на троне, держа зеркало в сморщенных руках… И они отправились в Хаон-Гакку… и не вернулись; а царь Мандис, послушавшись совета предсказателя, не стал больше испытывать судьбу и поднес наложнице другой подарок.

– Янур, твои басни порадуют висельников, – сказал Тирлейн Людох, старший из троицы, чья каштановая борода под солнцем пустыни стала пенькового цвета, – но я тебя не виню. Всем известно, что в склепах обитают существа похуже призраков или оживших мертвецов. Давным-давно туда пришли демоны из безумной и нечестивой пустыни Длот; я слышал, что цари покинули Хаон-Гакку из-за теней, что каждый день в полдень являлись в дворцовых покоях. Никто не знает, чьи это были тени, но, когда свет перемещался, они оставались неизменными, а заклинания жрецов и колдунов на них не действовали. Говорили, что плоть того, кто осмеливался коснуться тени или на нее наступить, мгновенно чернела, как у месячной давности трупа. Когда одна из теней уселась на трон Агмени, правая рука царя в ту же минуту сгнила до запястья и отвалилась, как струп прокаженного… И с тех пор никто не жил в Хаон-Гакке.

– Я слышал другое, – сказал Янур. – Город забросили, когда после землетрясения, что оставило в земле глубокие пропасти, из колодцев и хранилищ пропала вода. Царский дворец раскололся до сводов самого нижнего склепа, и, вдохнув адские пары из разлома, Агмени впал в помешательство; и до конца жизни, даже после ухода из Хаон-Гакки и основания Мирааба, царь так и не обрел ясности рассудка.

– Вот в это я верю, – сказал Гротара. – Похоже, Фаморг унаследовал безумие своего предка Агмени. Царский род близок к вырождению. Шлюхи и колдуны кишат во дворце, словно могильные черви; а в принцессе Луналии из Ксилака, которую Фаморг взял в жены, царь обрел и шлюху, и колдунью. Это по ее наущению он послал нас в склепы – мумия Тнепрееза нужна Луналии для ее нечестивых колдовских дел. Говорят, Тнепреез был великим колдуном, и Луналия хочет использовать его кости и прах для варки своих зелий. Тьфу! Не по душе мне служить ее поставщиком. В Мираабе хватает мумий для зелий, чтобы сводить с ума любовников царицы. Она одурманила и одурачила Фаморга.

– Берегись, – предостерег его Тирлейн Людох, – Луналия не откажется попить кровушки молодых и сильных… если нам повезет выбраться живыми из этой переделки, ты можешь оказаться следующим. Видел я, как она на тебя смотрела.

– Да я лучше лягу с дикой ламией! – возмутился Гротара.

– Твое бахвальство тебе не поможет, так что не зарекайся, – сказал Тирлейн Людох. – Видал я тех, кто испробовал ее зелья… Однако перед нами последняя винная лавка на пути, а у меня заранее першит в горле при мысли о нашем походе. Чтобы смыть эту пыль, мне нужно осушить добрую бутыль вина из Йороса.

– Твоя правда, – согласился Янур. – Я и сам высох, как мумия царя Тнепрееза. А ты, Гротара?

– Я готов выпить что угодно, кроме зелья царицы Луналии.

Верхом на трех быстрых и выносливых дромадерах – четвертый нес на спине легкий саркофаг для останков царя – воины оставили позади шумные улицы Мирааба, поля сезама, абрикосовые и гранатовые сады, раскинувшиеся на многие мили вокруг столицы. Еще до полудня они свернули с караванного пути на тропу, которой пользовались разве что львы да шакалы. Заблудиться воины не боялись – колеи от древних колесниц еще прорезали пустынную почву, с тех пор не знавшую дождя.

Первую ночь они провели под холодным хороводом звезд, по очереди карауля у костра, чтобы их не застиг врасплох лев или чтобы гадюка не заползла погреться между спящими. На второй день путь лежал между крутых холмов и глубоких оврагов, которые замедляли продвижение. Змеи и ящерицы не шелестели по камням, и только голоса путешественников и шаркающая поступь верблюдов нарушали тишину, что немым проклятием лежала на пустыне. Иногда над высохшими склонами холмов, на фоне мрачного неба, путники видели ветви столетних кактусов или стволы деревьев, сгоревших в незапамятные времена.

Закат второго дня застал их в виду Хаон-Гакки, чьи полуразрушенные стены возвышались на расстоянии менее четырех лиг в широкой долине. Подойдя к придорожному святилищу Юклы, маленького и нелепого божка смеха, чье покровительство считалось благом, воины порадовались, что до утра можно не продолжать путь, а укрыться в полуразрушенном святилище от демонов и вурдалаков, которые могли обитать вблизи проклятых руин. Они привезли с собой из Мирааба бурдюк с крепким рубиновым вином Йороса; хотя бурдюк уже опустел на три четверти, в сумерках воины плеснули вина на разбитый алтарь и помолились Юкле, прося даровать хоть какую защиту от демонов ночи.

Они улеглись прямо на истертых холодных плитах вокруг алтаря; вахту снова несли по очереди. Гротара нес третью: заметив, что низко висящие звезды начинают бледнеть, он разбудил товарищей на рассвете, что пеплом проступал сквозь угольно-черную тьму.

После скудной трапезы из инжира и сушеной козлятины воины продолжили путь, петляя по усеянным валунами склонам долины, если натыкались на бездонные разломы в земле и скалах. Из-за этих маневров дорога к руинам оказалась небыстрой и извилистой. Вдоль нее тянулись ряды давным-давно мертвых фруктовых деревьев, хлевов и амбаров, в которых избегали устраивать логово даже гиены.

Только к полудню они въехали на гулкие улицы Хаон-Гакки. Разрушающиеся дома плотно закутались в свои пурпурные тени, точно в драные плащи. Повсюду виднелись следы землетрясения, а изрытые трещинами проспекты и осевшие особняки подтверждали версию Янура.

Несмотря на разрушения, царский дворец высился над прочими руинами, хмурясь грудой темного порфира на низком акрополе в северной части города. Для сооружения акрополя в давние времена с холма красного сиенита срыли почву и обтесали его до отвесных стен, вдоль которых к вершине медленно вилась дорога. По ней и направились воины, а уже перед воротами внутреннего двора путь им преградила глубокая скальная расщелина. В ширину расщелина была меньше ярда, но дромадеры отказывались идти дальше. Воины спешились и, оставив верблюдов, легко перемахнули через расщелину. Гротара и Тирлейн Людох, неся саркофаг, вместе с Януром, который нес бурдюк, прошли под навесной башней.

Широкий двор был завален обломками башен и балконов, через которые воины пробирались с осторожностью; все трое вытащили мечи из ножен и всматривались в каждую тень, будто штурмовали валы, возведенные притаившимися врагами. Всех троих напугала бледная обнаженная женская статуя, возлежавшая на битом камне и кирпиче в портике дворца. Однако, подойдя ближе, они обнаружили, что это не демоница, как им почудилось издали, а кариатида, что некогда возвышалась среди величественных колонн.

Следуя указаниям, полученным от Фаморга, троица вступила в главный зал. Здесь, под расколотой и осыпающейся крышей, они двигались с особенной осторожностью, опасаясь, что шепот или легкий толчок обрушат нависшие глыбы им на голову. Опрокинутые треножники из позеленевшей меди, столы и таганы из расщепленного черного дерева, яркие осколки фарфора мешались с обломками фундамента, пилястров и перекрытий; на руинах помоста из зеленого с кровавыми прожилками гелиотропа, среди изуродованных яшмовых сфинксов, что навечно застыли в карауле, кренился царский трон из потускневшего серебра.

В дальнем конце зала они обнаружили свободную от обломков нишу, из которой в катакомбы вела лестница. Прежде чем спускаться, Янур без церемоний приложился к бурдюку, значительно его облегчив, прежде чем передать Тирлейну Людоху, взглянувшему на товарища с беспокойством. Тирлейн Людох с Гротарой разделили последние капли, и Гротара не стал сетовать, что ему достался осадок. Подкрепившись, воины зажгли три факела из смолистого терпентинного дерева, которые принесли в саркофаге. Янур с обнаженным мечом и пылающим факелом в левой руке первым отважно углубился во мрак. За ним следовали товарищи, неся саркофаг, в который, слегка его приоткрыв, вставили факелы. Крепкое вино Йороса ударило им в голову, прогнав неясные страхи и дурные предчувствия. Впрочем, всем троим к выпивке было не привыкать, и воины двигались с изрядной осторожностью, ни разу не споткнувшись на плохо освещенных неровных ступенях.

Пройдя винные подвалы, заваленные треснувшими и расколотыми кувшинами, после множества зигзагообразных спусков они вышли в широкий коридор, вырубленный в сиените ниже уровня улиц. Коридор уходил в бесконечный мрак, его стены были целы, а потолок не пропускал ни единого луча. Они словно вступили в неприступную цитадель мертвых. По правую руку тянулись гробницы древних царей, по левую – цариц; боковые проходы вели к склепам членов царской семьи, а в конце коридора им предстояло отыскать погребальную камеру Тнепрееза.

Держась правой стены, Янур подошел к первой гробнице. По обычаю открытые врата делались очень низкими – и каждый, кто входил, должен был отвесить смерти смиренный поклон. Янур поднес факел к притолоке и с запинкой прочел высеченную в камне надпись, которая гласила, что здесь покоится царь Ахарнил, отец Агмени.

– Похоже, – промолвил он, – тут одни безобидные мертвецы. – Затем, побуждаемый выпитым вином, он пригнулся и сунул факел внутрь гробницы.

От изумления Янур грубо и громко выругался, отчего остальные бросили свою ношу и столпились у него за спиной. Заглянув в квадратную сводчатую камеру царских размеров, воины увидели, что внутри никого нет. Высокое кресло резного золота и черного дерева, в котором мумии полагалось восседать в короне и при параде, стояло у дальней стены на низком помосте. Карминно-черная мантия и серебряная корона в форме митры, украшенная черными сапфирами, лежали на кресле, как будто мертвый царь снял их и вышел вон!

Испуганные и быстро трезвеющие, воины ощутили, как по спине ползет холодок неведомой тайны. Впрочем, взяв себя в руки, Янур вошел в камеру, осмотрел темные углы, поднял и встряхнул мантию, но так и не понял, куда исчезла мумия. Пыли в гробнице не было, как не было ни малейших признаков разложения или зловония.

Янур вернулся к товарищам, и все трое некоторое время смотрели друг на друга в оцепенении, а затем занялись осмотром зала; Янур, подходя к дверям каждой гробницы, останавливался и вонзал факел в колеблющийся мрак, только чтобы обнаружить пустой трон и оставленные царские регалии.

Казалось, нет никакого разумного объяснения пропаже; при бальзамировании применялись восточные пряности вкупе с едким натром, которые делали мумии практически вечными. Непохоже было, что мумии похитили, ибо грабители прихватили бы драгоценные камни, ткани и металлы; еще менее вероятно, что мумии пожрали дикие звери, – тогда остались бы кости и клочья одеяний. Мифические ужасы Хаон-Гакки обретали мрачную неотвратимость; и искатели, продолжая путь в тишине погребального коридора, в страхе вслушивались и вглядывались во тьму.

Убедившись, что более дюжины гробниц пусты, воины заметили на полу мерцание каких-то металлических предметов. Оказалось, это два меча, два шлема и две кирасы слегка устаревшего фасона, какие некогда носили воины Тасууна. Вероятно, они принадлежали тем храбрецам, которых царь Мандис отправил на поиски зеркала Авейны.

Разглядывая зловещие находки, Янур, Гротара и Тирлейн Людох внезапно ощутили безумное желание как можно скорее разделаться с царским поручением и выбраться на солнечный свет. Они заспешили, больше не останавливаясь, чтобы осмотреть отдельные гробницы, на ходу обсуждая назревающую дилемму: что, если мумия, которой так жаждали Фаморг и Луналия, исчезла вместе с прочими? Царь велел принести ему останки Тнепрееза, и воины знали, что в случае неудачи никакие объяснения и оправдания приняты не будут. В подобных обстоятельствах о возвращении в Мирааб нечего было и думать; придется воспользоваться караванными тропами, что ведут в Зуль-Бха-Саир или Ксилак.

Казалось, воины уже давно бредут мимо самых древних гробниц. Камень здесь был мягче и легче крошился, а землетрясение нанесло гробницам самый ощутимый урон. Пол усеивали обломки, стены покрылись трещинами, в некоторых камерах обвалился потолок, и, чтобы убедиться в их пустоте, Януру с товарищами надо было просто повернуть голову.

Вблизи дальней стены путь преграждала пропасть, разделившая стены и крышу, а также порог и притолоку последней гробницы. Шириной эта пропасть была четыре фута, а измерить глубину факел Янура не помог. На притолоке они обнаружили имя Тнепрееза – древнюю надпись, повествующую о титулах и деяниях царя, разорвало надвое. Пройдя по узкому выступу, Янур вошел в склеп. Гротара и Тирлейн Людох, оставив саркофаг за дверью, втиснулись следом. Разбитый погребальный трон Тнепрееза опрокинулся поперек трещины, которая пролегала от стены до стены. От мумии не осталось и следа, – несомненно, она рухнула в эти зияющие глубины, когда упал трон.

Не успели искатели поделиться друг с другом тревогой и разочарованием, тишину нарушил тихий рокот, похожий на дальние громовые раскаты. Камень затрясся у них под ногами, стены дрогнули и закачались, а грохот, долетавший длинными раскатистыми волнами, стал громким и зловещим. Твердый пол вздыбился и с головокружительной неотвратимостью пошел в стороны; а когда воины развернулись, чтобы бежать, вселенная обрушилась на них ревущим потоком ночи и разрушения.

Очнувшись во тьме, Гротара ощутил мучительную тяжесть, как будто на его раздавленных голенях и ступнях кто-то воздвиг монументальную колонну. Голову раздирала пульсирующая боль, словно его оглушили булавой. Руки и тело были свободны, но, когда он попытался освободить ноги, боль стала невыносимой, и он снова впал в забытье.

Ужас вцепился в него, точно пальцы вурдалаков, когда Гротара понял, что случилось. Пришло землетрясение, подобное тому, что изгнало жителей из города; и теперь он и его товарищи погребены в этих склепах. Он звал Янура и Тирлейна Людоха, громко повторяя их имена, но в ответ не доносилось ни стона, ни шороха – ни единого доказательства, что товарищи живы.

Вытянув в сторону правую руку, он наткнулся на груду камней. А развернувшись, заметил среди крупных обломков гладкий и округлый предмет с острым гребнем, в котором опознал шлем одного из своих спутников. Даже стиснув зубы, Гротара не смог бы продвинуться дальше, чтобы опознать владельца шлема. Металл был сильно помят, а гребень погнулся, словно на него обрушилось что-то огромное.

Бойцовская натура Гротары отказывалась поддаваться отчаянию. Он сел и, согнувшись пополам, ухитрился дотянуться до громадной глыбы, придавившей его нижние конечности. Титаническим усилием он надавил на нее, ярясь, как лев в силках, но глыба не сдвинулась с места. Часами сражался он с глыбой, как с чудовищным какодемоном. Только изнеможение погасило его ярость. Наконец Гротара откинулся на спину, и тьма навалилась на него, как живая, впиваясь клыками боли и ужаса.

Подступало забытье, и Гротаре показалось, что из каменных недр земли доносится какое-то отвратительное гудение. Звук становился все громче, как будто поднимался из глубин расколотого ада. Над Гротарой плясал слабый свет, неверными проблесками освещая разрушенный потолок. Приподнявшись, он понял, что свет льется из прорезанной землетрясением трещины в полу.

Ему еще не доводилось видеть такого света; мертвенный блеск не был отражением светильника, факела или головни. Странным образом, как будто смешались зрение и слух, Гротара связал этот свет с отвратительным гудением.

Подобно рассвету, лишенному солнца, сияние кралось среди руин. Гротара видел, что вход в гробницу и почти весь сводчатый потолок обвалились. Обломок, упавший ему на голову, лишил его чувств, а потолок придавил ноги.

Тела Тирлейна Людоха и Янура лежали рядом с расширившейся пропастью. Гротара не сомневался, что оба мертвы. Седая борода Тирлейна Людоха потемнела и стала заскорузлой от крови из раздробленного черепа; Янура наполовину погребло под грудой обломков, из которых торчали его торс и левая рука. Факел догорел в его крепко сжатых пальцах, как в почерневшем гнезде.

Все это Гротара видел будто сквозь сон. Затем он заметил источник странного свечения. Сияющий холодным светом шар, круглый, как гриб-дождевик размером с человеческую голову, поднялся над трещиной и парил над ней, словно маленькая луна, слабо, но непрерывно вибрируя. И точно вызванный этой вибрацией, из шара исходил гул и неверный свет.

Смутный трепет охватил Гротару, но ужаса он не испытывал, будто звук и свет воздействовали на его чувства подобно летейским чарам. Забыв и боль, и отчаяние, он неподвижно сидел на полу, а шар, несколько мгновений повисев над пропастью, медленно поплыл в воздухе, пока не завис над запрокинутым лицом Янура.

С той же нарочитой медлительностью, той же сводящей с ума дрожью шар приблизился к лицу и шее мертвеца, которые, по мере того как он опускался, таяли, словно жир. Гудение сделалось громче, шар вспыхнул жутким блеском, и его мертвенная белизна пошла грязными радужными пятнами. Затем шар начал мерзко раздуваться и вспухать, а голова воина сморщивалась внутри шлема; пластины кирасы провалились внутрь, словно тело под ними съежилось.

Глаза Гротары ясно видели ужасную сцену, но его мозг онемел, словно от милосердного болиголова. Трудно было вспоминать, трудно думать… но в голове всплыли гулкие гробницы, пустые короны и облачения. Загадка исчезнувших мумий, над которой он с товарищами ломал голову, разрешилась. Создание, пожиравшее Янура, было непостижимым для человеческого разума; омерзительный обитатель нижнего мира, освобожденный демонами землетрясения.

Оцепенев, Гротара смотрел, как постепенно оседают груды обломков над ногами и бедрами Янура. Шлем и кольчуга теперь напоминали пустые скорлупки, вытянутая рука усохла, укоротилась, и даже кости съежились, как будто расплавились и потекли. Зато шар стал огромным. Он отливал грязным рубиновым светом, словно вурдалачья луна. Из шара выползали веревки и нити, жемчужные, переливчатые; нити крепились к обломкам пола, стен и потолка, подобно паутине. Отростки множились, становясь гуще, образуя завесу между Гротарой и пропастью, цепляясь за него и Тирлейна Людоха, и теперь он различал кровавое сияние шара сквозь арабески зловещего опала.

Паутина заполнила собой всю гробницу. Она переливалась сотней переменчивых оттенков, источала лучезарное сияние, вбирая в себя весь спектр распада. Паутина, это порождение некромантии, расцветала призрачными цветами, шевелилась листвой, что распускалась и увядала. Гротара был ослеплен и все сильнее запутывался в странных нитях. Неземные и хладные, как пальцы смерти, трепещущие паутинки липли к лицу и рукам.

Гротара не мог сказать, как долго ткалась паутина и как долго он пробыл в ее плену. Наконец он стал замечать, что светящиеся нити истончаются, дрожащие арабески втягиваются в шар. Дьявольски прекрасная тварь, живая, обладающая непостижимым сознанием, поднялась из пустых доспехов Янура. Уменьшившись до первоначального размера и утратив цвета крови и опала, шар еще немного повисел над пропастью. Гротара чувствовал, что тварь наблюдает за ним… наблюдает за Тирлейном Людохом. Затем, подобно космическому спутнику нижних пещер, шар медленно опустился в расщелину, и свет померк, оставив Гротару в густой тьме.

После этого миновали века лихорадки, жажды, безумия, мук, дремоты и повторяющихся сражений с глыбой. Гротара что-то бормотал, выл, как волк, или, откинувшись навзничь, бездвижный и безгласный, слушал, как бормочут упыри, сговариваясь наброситься на него. Гангрена прогрессировала, раздробленные ноги пульсировали с титанической силой. В бреду Гротара выхватил меч и попытался отпилить себе ноги у голени, но лишился сознания от потери крови.

Почти не в силах поднять голову, Гротара смутно очнулся и увидел, что свет возвратился и вибрирующее гудение снова заполнило склеп. Разум Гротары был ясен, и внутри шевельнулся слабый ужас: он знал, что Ткач опять восстал из пропасти, и знал причину, которая заставила его вернуться.

С трудом ворочая головой, Гротара наблюдал за светящимся шаром; повисев в воздухе, тот медленно опустился на лицо Тирлейна Людоха. И снова Гротара видел, как шар непристойно раздувается, будто наливающаяся кровью луна, высасывая соки из тела старого воина. И снова, полуослепнув, любовался тем, как ткется нечистая радужная паутина, смертоносным узором заплетая разрушенные склепы странными иллюзиями. И снова, как умирающий жук, запутался в ее хладных неземных нитях, и цветы, порождения некромантии, распускались и увядали, заплетая пустоту над ним. Но прежде, чем Ткач втянул свою паутину, на Гротару опустилось забвение, принесшее тьму, населенную демонами; и Ткач завершил свои труды и вернулся в пропасть никем не замеченный.

Гротара метался в аду лихорадки, лежал в черном дьявольском надире забвения. Однако смерть медлила, до поры до времени обходя его стороной; воин продолжал жить благодаря молодости и гигантской физической силе. И еще один раз, ближе к концу, его чувства прояснились, и он снова узрел нечестивый свет и в третий раз услышал омерзительное гудение. Ткач завис над ним, белесый, сияющий, вибрирующий… и Гротара знал, что тварь ждет его смерти.

Слабыми руками подняв меч, он попытался ее отогнать. Но тварь парила над ним вне пределов досягаемости, настороженная и бдительная, и мысленно Гротара сравнивал ее со стервятником. Меч выпал из его руки. Светящийся ужас и не думал отступать, он приближался к Гротаре, словно упрямое безглазое лицо; и, когда воин упал в объятия смерти, ужас последовал за ним, спикировав сквозь беспредельную ночь.

И больше некому было любоваться великолепием узора, пока Ткач плел свою последнюю паутину в гробнице Тнепрееза.

– Ах, Атле, – вздохнул Маал-Двеб, – надо мной тяготеет ужасное проклятие всемогущества. На всем Циккарфе и пяти планетах тройных солнц никто и ничто не может оспаривать мое владычество. Это навевает на меня нестерпимую скуку.

Девичьи глаза Атле, как обычно, взирали на него удивленно, что, однако, объяснялось вовсе не странным заявлением чародея. Атле была последней, пятьдесят первой женщиной, которую Маал-Двеб обратил в статую, дабы уберечь от неумолимого времени, безжалостно, точно жадный червь-древоточец, разрушающего хрупкую и недолговечную женскую красоту. С тех пор как, движимый похвальным желанием избегать однообразия, волшебник решил никогда больше не прибегать к этому колдовству, он лелеял Атле с той особой любовью, какую художник питает к своему последнему шедевру. Он водрузил ее в покоях для размышлений на небольшой постамент рядом с креслом из слоновой кости и нередко обращался к ней с вопросами или монологами. То обстоятельство, что она никогда ему не отвечала и даже не слышала его слов, было в его глазах ее выдающимся и несомненным достоинством.

– Есть лишь одно средство против моей скуки, – продолжал он. – Нужно отказаться, хотя бы на время, от той слишком очевидной силы, которая всему виной. Поэтому я, Маал-Двеб, повелитель шести миров и их лун, тайно отправлюсь в путешествие, совершенно один, и не стану брать с собой ничего, кроме того, чем может владеть любой начинающий колдун. Быть может, таким образом я сумею вернуть утраченное очарование неопределенности будущего и давно забытое волшебство грозящей опасности. Я переживу приключения, которых не смогу предвидеть, и грядущее будет подернуто восхитительной дымкой таинственности. Осталось только решить, куда я направлюсь.

Маал-Двеб поднялся с украшенного затейливой резьбой кресла и, отмахнувшись от четверки железных роботов, имевших сходство с вооруженными людьми, которая бросилась было за ним следом, двинулся по залам своего дворца, где расписанные пурпуром и киноварью гобелены в красках изображали грозные предания о его могуществе. Створки дверей черного дерева бесшумно распахнулись, подчиняясь пронзительной команде, и Маал-Двеб очутился в зале, где у него был планетарий.

Стены, пол и своды здесь были из темного кристалла, в котором мерцали и переливались бесчисленные огоньки, создававшие иллюзию бескрайней вселенной со всеми ее звездами. В воздухе, без цепей и вообще любой видимой опоры, плавали шары разной величины, представлявшие три солнца, шесть планет и тринадцать лун системы, управляемой Маал-Двебом. Миниатюрные солнца, янтарное, изумрудное и карминовое, заливали свои замысловато вращающиеся миры ярким светом, воспроизводя условия реальной солнечной системы, а крошечные спутники кружили по орбитам, сохраняя соответствующее положение относительно своих планет.

Колдун прошел вперед, точно ступая по бездонной пропасти ночи, над звездами и галактиками. Парившие в воздухе словно сами по себе миры висели на высоте его плеч. Не обращая внимания на шары, соответствовавшие Морноту, Циккарфу, Улассе, Ноуфу и Рхулу, он подошел к Вотальпу, самому отдаленному, достигшему афелия и расположенному в дальнем конце комнаты.

Вотальп, большая безлунная планета, успела еле заметно повернуться, пока чародей ее рассматривал. В одном полушарии солнце из кармина полностью затмевало янтарную сферу, но вопреки этому и несмотря на то, что расстояние от Вотальпа до солнечной триады было самым большим, планета была довольно ярко освещена. Вотальп походил на огромный дымчатый опал, испещренный пятнами странных оттенков; пятна эти были микроскопическими океанами, островами, горами, лесами и пустынями. Чародей всматривался в игрушечную планетку, будто в магический кристалл, и у него на глазах картина росла и углублялась. Фантастические пейзажи на мгновение становились объемными и выпуклыми, как в калейдоскопе, обретая четкость и перспективу реальных ландшафтов, а затем вновь таяли в расплывчатой радужной дымке. Маал-Двеб, подглядывая за планетой, точно небесный шпион, наблюдал мелькание бьющей ключом разнообразной жизни, невероятные сцены и чудовищные события.

Но, казалось, ни одно из этих необычайных происшествий и экзотических чудес не развлекало и не забавляло его. Перед его глазами одна картина сменяла другую, появляясь и исчезая по воле волшебника, как будто он перелистывал читаную-перечитаную книгу. Схватки гигантских перепончатокрылых вивернов, брачные игры чудовищных полурастений-полуживотных, диковинные водоросли, заполнявшие один океан живой шевелящейся массой, поразительные порождения полярных ледников – все это не зажгло ни искорки интереса в его потухших глазах цвета темного изумруда.

Наконец на том континенте, где безлунная ночь еще только сменялась двойным рассветом, Маал-Двеб заметил одно происшествие, которое завладело его вниманием. Теперь он принялся рассчитывать точную широту и долготу.

– Вот, – сказал он себе, – где складывается небезынтересная ситуация. Пожалуй, происходящее достаточно необычно и любопытно, чтобы мое вмешательство было оправданным. Наведаюсь-ка я на Вотальп.

Он оставил планетарий и приступил к нехитрым приготовлениям. Сменив алую мантию владыки мира, подбитую соболем, на грубый домотканый плащ и сняв все амулеты и обереги, за исключением двух талисманов, которыми обзавелся еще в пору ученичества, колдун вышел в сад, окружавший его затерянный в горах дворец. Никаких распоряжений своим многочисленным слугам он оставлять не стал, ибо слуги эти были роботами из железа и латуни и он знал, что они безо всяких приказов будут исправно выполнять свои обязанности до тех пор, пока он не вернется.

Преодолев хитроумный лабиринт, выход из которого мог отыскать лишь он один, чародей подошел к краю отвесного обрыва, откуда похожие на питонов мясистые лианы свешивались в бездну, а металлические пальмы грозили смертоносными саблевидными листьями бескрайним горизонтам планеты Циккарф. Города и империи, покорные его магической власти, простирались перед ним, но, едва удостоив их равнодушным взглядом, он зашагал по дорожке из черного мрамора вдоль самого края обрыва. Вскоре он добрался до узкого мыса, над которым постоянно клубилось густое бесцветное облако, заслоняя вид на земли, лежавшие под ним.

Тайна этого облака, открывавшего проход в другие измерения и самые укромные уголки вселенной, известна была одному лишь Маал-Двебу. На этом мысе он соорудил серебряный подъемный мост и, перекидывая его на облако, мог попасть в любое место на Циккарфе или даже пересечь безвоздушное пространство между планетами.

Произведя кое-какие крайне замысловатые расчеты, он переместил легкий мостик так, чтобы другой конец опустился в то самое место на Вотальпе, которое планировалось посетить. Затем, убедившись, что расчеты и настройки безупречны, чародей прошествовал по серебряному мосту в сумрачный хаос облака. Погружаясь в непроницаемый серый мрак, он почувствовал, как все его тело словно растягивается над необъятной бездной, а руки и ноги изгибаются под немыслимыми углами. Любой неверный шаг мог забросить Маал-Двеба в такие закоулки вселенной, откуда его не смогло бы вернуть даже самое изощренное колдовство, но он частенько бродил этими тайными тропами и не потерял равновесия. Переход, казалось, занял целое столетие, но наконец колдун вынырнул из облака и спустился с мостика.

Глазам его предстало зрелище, которое и привлекло его внимание к Вотальпу. Перед ним во всем неописуемом разнообразии растительности раскинулась субтропическая долина, ровная и открытая на переднем плане, но постепенно уходившая вверх и ощерившаяся вдали, у скал и ущелий мрачных гор, зубами из кроваво-красного камня. Рассвет еще только занимался, но янтарное солнце, медленно высвобождаясь из плена карминового светила, уже понемногу заливало ночную долину странным медно-рыжим светом. Изумрудное солнце все еще скрывалось за горизонтом.

Выход из межпланетного тоннеля пришелся на поросший мхом бугор, за которым теперь клубилось бесцветное облако, точно такое же, как у потайного мыса на Циккарфе. Маал-Двеб ступил на холмик, нимало не заботясь о мосте. До возвращения странствующего волшебника мост пребудет там, где его оставили. Если же за время отсутствия Маал-Двеба какое-нибудь создание с Вотальпа дерзнет пересечь бездну и вторгнуться в его горную цитадель, наглеца будет ждать ужасная гибель в западнях и закоулках лабиринта или от рук верных железных слуг во дворце.

Спустившись с холма в долину, волшебник услышал жуткое заунывное пение, словно сирены оплакивали какое-то непоправимое горе. Пела группа необычных существ, наполовину женщин, наполовину цветов, росших в низине у сонной пурпурной реки. Маал-Двеб насчитал несколько десятков этих прелестных чудовищ, чьи жемчужно-розовые женственные тела распростерлись на алых бархатных ложах трепещущих лепестков, к которым они крепились. Лепестки эти держались на толстых, напоминающих матрасы, листьях и массивных коротких стеблях с цепкими корнями. Цветы росли неровными кругами, густо теснясь в центре и зияя прорехами в своих рядах по краям.

Маал-Двеб приблизился к женщинам-цветам с некоторой опаской, поскольку знал, что они вампирши. Руки их плавно переходили в щупальца, длинные и бледные, как слоновая кость, стремительнее и гибче змеи в броске; этими щупальцами они обыкновенно опутывали опрометчивых путников, привлеченных их колдовским пением. Конечно, хорошо зная неумолимые законы природы, Маал-Двеб в своей мудрости не порицал такой вампиризм, но при этом отнюдь не жаждал оказаться его жертвой.

Он обогнул эту диковинную клумбу, держась от нее на почтительном расстоянии, скрытый от взглядов женщин-цветов огромными валунами, на которых пышно разрослись высокие желтые и красные лишайники. Вскоре он приблизился к разбросанному в беспорядке внешнему ряду цветов, расположенному чуть выше по течению реки от того холма, где он сошел с моста. И тут глазам его предстала картина, подтверждавшая то, что он увидел в искусственном мирке своего планетария: дерн был разворочен в том месте, где пять цветков, росших поодаль от других, были с корнем выдраны из земли и куда-то унесены. В своем видении колдун стал свидетелем похищения пятого цветка и сейчас понял, что подруги оплакивают ее.

Внезапно, точно женщины-цветы разом забыли свое горе, причитания их переросли в громкое, мелодичное и сладострастное пение Лорелеи. Так волшебнику стало ясно, что его присутствие раскрыто. Хотя и привычный к разного рода колдовским чарам, он обнаружил, что вовсе не остался равнодушен к манящему хору опасных голосов. Вопреки собственным намерениям, словно забыв об опасности, он выглянул из-за поросших лишайником спасительных валунов. Коварно и незаметно песня зажгла в его крови огонь странного возбуждения и ударила в голову, точно хмельное вино. Шаг за шагом, постепенно теряя осторожность, чему он сам впоследствии не мог дать внятного объяснения, колдун приблизился к сладкоголосым цветам.

Теперь, остановившись на некотором расстоянии, которое он в своем колдовском опьянении счел безопасным, Маал-Двеб отчетливо различал получеловеческие черты вампирш, склонявшихся к нему в причудливых зазывных позах. Эти экзотические раскосые глаза, похожие на смертоносные продолговатые опалы чистейшей воды, змеящиеся локоны бронзово-зеленых волос, губительный яркий кармин губ, плотоядно шевелившихся даже во время пения, внезапно пробудили в нем ощущение угрозы. Слишком поздно он попытался воспротивиться искусно наведенным чарам. Распрямившись движением мгновенным, как солнечный луч, длинное бледное щупальце одной из чаровниц обвилось вокруг него, и колдун, несмотря на тщетные попытки отбиваться, в мгновение ока очутился на ее ложе.

Сестры ее немедленно прекратили пение и разразились ликующими вскриками, шипящими и пронзительными. Те, что располагались по соседству от поимщицы, в предвкушении залопотали, надеясь, видимо, что та поделится с ними добычей.

Маал-Двеб, однако, смог теперь пустить в ход свои колдовские способности. Не выказывая ни страха, ни беспокойства, он пристально разглядывал прелестное чудовище, которое затянуло его на край своего бархатного ложа и теперь ласкало плотоядным взглядом.

Применив элементарные основы ясновидения, он получил кое-какие сведения относительно пленившего его создания. Узнав ее истинное, тайное имя, которым назывались и ее сестры, он произнес его вслух твердым, но нежным тоном и, таким образом при помощи первичных законов магии получив власть над своей захватчицей и над всем ее племенем, в мгновение ока освободился от пут. Женщина-цветок, в чьих странных глазах промелькнули страх и изумление, отшатнулась от него, точно испуганная ламия, но Маал-Двеб принялся успокаивать и утешать ее на полубессвязном языке этого племени. Вскоре он завоевал расположение всех остальных сестер. Эти простые и наивные существа мгновенно позабыли свои кровожадные намерения и свое изумленное замешательство и, казалось, приняли чародея так же, как принимали три солнца и погодные условия планеты Вотальп.

Разговорившись с ними, волшебник убедился в правильности сведений, которые получил, разглядывая крошечный шарик в своем планетарии. Поскольку по природе своей женщины-цветы были ближе скорее к растениям и животным, нежели к людям, их мысли и эмоции были мимолетными, но потеря одной за другой пяти сестер, по одной каждое утро, наполнила их горем и ужасом, которые они были не в состоянии забыть. Похищенные цветы куда-то унесли. Похитителями были громадные рептилии с крыльями, как у птеродактилей, которые приходили из не так давно построенной цитадели в горах на дальнем краю долины. Эти существа, именуемые испазарами, которых насчитывалось семеро, стали грозными колдунами и развили свой разум вкупе с многочисленными эзотерическими способностями до высот, недоступных их сородичам. Сохранив холодную и гибельно загадочную природу рептилий, они превратились в знатоков нечеловеческих наук. Но Маал-Двеб до настоящего времени не обращал на них внимания и не считал нужным мешать их развитию.

Теперь же, повинуясь своей прихоти, в поисках приключений он решил помериться с испазарами силой, не используя никаких колдовских средств, кроме своего разума и воли, своих познаний и ясновидения, а также двух простых талисманов, которые были при нем.

– Будьте спокойны, – заверил он бедняжек, – я накажу этих негодяев по заслугам.

При этих словах женщины-цветы оглушительно загомонили все разом, пересказывая истории о крепости испазаров, принесенные людьми-птицами из долины. Стены цитадели отвесно возвышались на скрытой от всех глаз горной вершине, куда не ступала нога человека; в ней не было ни дверей, ни окон, за исключением отверстий в самых верхних бастионах, через которые крылатые рептилии проникали внутрь и наружу. Женщины-цветы поведали Маал-Двебу и другие истории, свидетельствовавшие о свирепости и жестокости испазаров…

Со снисходительной улыбкой выслушав этот полудетский лепет, Маал-Двеб переключил их внимание на другие темы и принялся рассказывать им о многочисленных поразительных чудесах и удивительных происшествиях в далеких мирах, а тем временем оттачивал свой план, как пробраться в логово колдовских рептилий.

За этой болтовней он и не заметил, как пролетел день и три солнца одно за другим скрылись за краем долины. Стало смеркаться, женщины-цветы уже рассеянно клевали носом и позевывали в сгущающихся сумерках, и Маал-Двеб приступил к некоторым приготовлениям, которые составляли существенную часть его плана.

Воспользовавшись даром ясновидения, он определил, которой из женщин-цветов суждено на следующее утро стать жертвой рептилий. Так случилось, что ею оказалась та самая, что пыталась его пленить. Как и остальные, сейчас она готовилась укладываться на ночь на свое пышное ложе из лепестков. Поведав ей часть своего плана, Маал-Двеб пустил в ход один из амулетов и уменьшился до размеров лилипута. В таком виде он с помощью своей сонной сирены спрятался в потайном местечке между лепестками и, надежно укрытый, как пчела в розовом бутоне, спокойно проспал всю короткую безлунную ночь.

Разбудил его рассвет, проникший в его убежище словно сквозь прозрачные пурпурно-рубиновые занавеси. Волшебник слышал, как сонно перешептываются женщины-цветы, раскрывая лепестки навстречу первым солнечным лучам. Их мирное бормотание, однако, вскоре сменилось криками беспокойства и страха, которые перекрывал резонирующий грохот, похожий на хлопанье драконьих крыльев. Маал-Двеб выглянул из своего укрытия и в отблеске двойного рассвета увидел снижающихся испазаров, чьи перепончатые крылья заслонили солнечный свет и погрузили долину во тьму. Они подлетели ближе, и колдун разглядел их холодные алые глаза под чешуйчатыми лбами, длинные извилистые тела, ящеричьи лапы с цепкими когтями и услышал низкое, внятное шипение их голосов. Потом лепестки над ним наглухо сомкнулись, сжимаясь и дрожа, словно пытались защитить хозяйку от отвратительных пикирующих чудовищ. Вокруг царил ужас, сумбур, суматоха; но судя по тому, что видел чародей, наблюдая за предыдущим похищением, двое испазаров змеиными хвостами обвили толстый стебель цветка и тянули его из земли, как колдун человеческого племени мог бы тащить корень мандрагоры.

Маал-Двеб чувствовал предсмертную агонию выдранного с корнем цветка и слышал горестные вопли ее сестер. Потом все заглушило дробное хлопанье крыльев, и накатило головокружительное ощущение подъема в воздух и полета.

Все это время Маал-Двеб сохранял исключительное присутствие духа и ничем себя не выдал. Спустя много томительных минут бешеный полет замедлился, и колдун понял, что рептилии приближаются к своей цитадели. Еще мгновение спустя красноватая полумгла сомкнутых лепестков потемнела и стала пурпурной – они покинули солнечный свет и влетели во тьму. Грохот крыльев внезапно стих; еще живой цветок с высоты сбросили на какую-то твердую поверхность, и сила удара чуть было не выкинула Маал-Двеба из его укрытия. Слабо постанывая и бессильно содрогаясь, женщина-цветок лежала там, где ее бросили похитители. Кудесник слышал шипящие голоса колдовских рептилий и неприятный пронзительный скрежет хвостов по каменному полу, сопровождавший их уход.

Шепча слова утешения умирающему цветку, он почувствовал, как лепестки, скрывающие его, обмякли. Очень осторожно он выбрался наружу и очутился в бескрайнем зале с нависшими сводами и окнами, похожими на выходы из глубокой пещеры. Зал выглядел как лаборатория алхимиков, обитель чуждого колдовства и хранилище омерзительных зелий. Повсюду в полумраке виднелись чаны, пробирки, жаровни, перегонные кубы и реторты, совсем не похожие на человеческие и казавшиеся лилипутским глазам Маал-Двеба неестественно массивными и огромными. Неподалеку дымился, точно кратер пробуждающегося вулкана, исполинский котел из черного металла, чьи закругленные стенки вздымались много выше головы волшебника. Он не видел ни одного испазара, но, зная, что крылатые твари в любой момент могут вернуться, поторопился подготовиться к борьбе с ними, в первый раз за многие годы испытывая возбуждение от надвигающейся опасности и предвкушения битвы.

При помощи своего второго амулета он вернул себе нормальный размер. Комната, хотя все еще просторная, больше не казалась колдуну залом великанов, а котел уменьшился и теперь доставал ему всего лишь до плеча. Заглянув внутрь, Маал-Двеб увидел, что внутри булькает дьявольская смесь, в которой, кроме всего прочего, варились мелко искромсанные части похищенных женщин-цветов, желчь химер и амбра левиафанов. Подогреваемое незримыми огнями, содержимое котла бурно кипело и пенилось шапкой черных как смоль пузырей, испуская тошнотворный пар.

Проницательным оком опытного мастера алхимии Маал-Двеб некоторое время обозревал содержимое котла и наконец смог определить, для каких целей предназначалось зелье. Заключение, к которому он пришел, несколько его ошеломило и невольно укрепило его уважение к могуществу и способностям колдовских рептилий. Он понял, что приостановить их развитие и впрямь было бы исключительно благоразумным шагом.

После непродолжительных раздумий он пришел к выводу, что, в соответствии с химическими законами, добавка некоторых несложных компонентов в адское зелье приведет к такому результату, какого испазары не только не желали, но и совсем не предвидели. На высоких столах, расставленных вдоль стен лаборатории, в изобилии громоздились кувшины, флаконы и пузырьки, содержавшие хитрые снадобья и сильнодействующие вещества, отчасти добытые в самых тайных природных царствах. Не обращая внимания на лунную пыль, угли из звездного огня, желе из мозгов горгон, ихор саламандр, споры смертоносных грибов, спинной мозг сфинксов и другие столь же диковинные и вредоносные вещества, волшебник разыскал нужные ему эссенции. Влить их в кипящий котел было минутным делом, и, закончив, он стал хладнокровно ждать возвращения рептилий.

Женщина-цветок тем временем перестала стонать и содрогаться в конвульсиях. Маал-Двеб понял, что она умерла, ибо существа подобного рода, столь варварски вырванные из родной земли, не могли выжить. Она поникла на своем ложе из лепестков, что окутывали ее темно-красным саваном. Маал-Двеб бросил на нее короткий взгляд, в котором читалось сочувствие, но тут раздались голоса семи испазаров, вернувшихся в лабораторию.

Они приблизились к колдуну, двигаясь прямо, подобно людям, на своих коротких ящеричьих лапах и сложив на спинах темные рубчатые крылья, а их глаза светились во мраке лаборатории красным огнем. Двое были вооружены длинными зазубренными клинками, а остальные несли огромные алмазные пестики, намереваясь, вне всякого сомнения, растолочь ими останки вампирского цветка.

При виде кудесника они изумились и рассердились. Шеи и тела их начали раздуваться, как клобуки кобр, и все семеро громко, устрашающе зашипели, что напоминало свист струи пара. Вид их ужаснул бы любого обычного человека, но Маал-Двеб невозмутимо смотрел им в глаза, ровным тихим голосом повторяя вслух заклинание верховной защитной силы. Испазары бросились к нему. Одни зазмеились по полу, другие, отчаянно хлопая крыльями, взвились в воздух, чтобы атаковать сверху. Но все они тщетно бились о невидимую защитную сферу, которую Маал-Двеб создал вокруг себя магическим заклинанием. Странно было видеть, как рептилии кровожадно царапают пустой воздух и тщетно размахивают своим оружием, которое отскакивало, звеня, точно от медной стены.

Тогда, убедившись, что перед ними колдун, они пустили в ход свою нечеловеческую магию. Создав из воздуха заряды багрового пламени, что извивалось и металось непрестанно, подобно гигантским питонам, они попытались поразить защитную сферу, оттесняя ее назад, как щит, который подается под натиском превосходящей силы. Но им так и не удалось полностью разрушить ее. Кроме того, они запели зловещие шипящие руны, призванные оковать память колдуна и стереть из памяти заклинания его магии. Маал-Двебу пришлось немало потрудиться, отражая змеящиеся молнии и борясь с руническим колдовством, и кровь мешалась с потом на его взмокшем от напряжения лбу. Но все же, хотя молнии били все ближе и ближе, а пение звучало все громче и громче, он твердил заклятие силы, и оно по-прежнему защищало его.

Внезапно грозные песнопения заглушило шипение котла, который кипел намного более бурно, чем прежде, из-за тех веществ, которые Маал-Двеб тайком туда подсыпал. Между вспышками змеистых молний волшебник увидел, как густой дым, черный, словно испарения предвечной трясины, поднимается над котлом и расползается по лаборатории.

Вскоре эти испарения окутали испазаров, точно облако мрака, и те вдруг начали необъяснимо извиваться и спотыкаться в приступе странной агонии. Огненные ленты зарядов растаяли в воздухе, и шипение крылатых тварей стало невнятным, похожим на змеиное. Повалившись на пол под густеющим черным облаком, они ползали на животах туда-сюда, как обыкновенные рептилии. Сквозь клубы густого дыма время от времени видно было, что они становятся все меньше и меньше, съеживаются, как будто адское пламя пожирает их изнутри.

Все произошло в точности так, как рассчитал Маал-Двеб. Испазары позабыли свою науку и магию: стремительное вырождение, отбросившее их на начальную ступень развития змей, поразило их из-за колдовского действия пара. Однако, прежде чем это превращение завершилось, Маал-Двеб впустил одного испазара в свою сферу, служившую ему теперь для защиты от испарений. Существо лизало его ноги, точно ручной дракон, признавая в нем хозяина. Некоторое время спустя черное облако стало рассеиваться, и взгляду колдуна предстали оставшиеся испазары, которые теперь были размером не больше самых обычных болотных змей. Крылья их сморщились, превратившись в бесполезные придатки, и они с шипением ползали по полу среди перегонных кубов, тиглей и реторт. Вот и все, что осталось от их утраченного знания.

Маал-Двеб несколько секунд глядел на них не без гордости за собственное колдовство. Борьба была трудной, даже опасной; пожалуй, он полностью победил свою тоску – во всяком случае, на некоторое время. С практической точки зрения он поступил весьма предусмотрительно, ибо, избавив женщин-цветов от их мучителей, он одновременно устранил возможную угрозу своему владычеству над миром трех солнц в будущем.

Повернувшись к испазару, которого сохранил для своих целей, Маал-Двеб удобно устроился у него на спине, за толстым гребнем, где сходились крылья, и произнес магическое слово, понятное укрощенному чудищу. Взмахнув огромными крыльями, оно послушно поднялось в воздух, вылетело через высокое окно, навсегда покинув цитадель, куда не было доступа ни человеку, ни любому другому бескрылому существу, пронесло волшебника над красными отрогами мрачных гор, через долину, где обитало племя цветов-вампирш, и опустилось на мшистом холме, у конца того серебряного мостика, по которому Маал-Двеб попал на Вотальп. Там колдун спешился и в сопровождении ползущего за ним испазара пустился в обратный путь на Циккарф через бесцветное облако над бездной, существующей сразу во многих измерениях.

Посреди этого необычного перехода он неожиданно услышал за спиной громкое хлопанье крыльев, которое почти тут же резко стихло и больше не повторялось. Оглянувшись, он увидел, что испазар упал с моста и бессильно соскальзывает в бездну умопомрачительной геометрии, откуда нет возврата.

Лаборатория выглядела как цитадель. Она стояла на высоком крутом утесе, к которому с одной стороны подступали горы еще выше, а с другой открывался вид на бессчетные долины, покрытые еловым лесом и рассеченные зубчатыми кряжами. По утрам солнце всходило над заснеженными пиками, а вечерние закаты пылали за речной равниной, где поля былых сражений уже заросли деревьями, а среди руин некогда сибаритствовавших городов рыскали дикари в одеждах из звериных шкур.

Люди, построившие эту лабораторию в годы стремительного крушения величайшей земной цивилизации, проектировали ее как неприступную твердыню науки, предназначенную для спасения существенной части знаний и мудрости человечества, которому предстояло долгое нисхождение во тьму варварства.

Стены были возведены из отесанных валунов с ледниковой морены, а для деревянных конструкций использовались толстые доски и брусья из горного кедра – сродни тем, что пошли на строительство Соломонова Храма. Высоко над главным зданием поднималась башня обсерватории, пригодной для наблюдения как за небосводом, так и за окружающей местностью. Плоская вершина холма была расчищена от сосен и елей. Отвесные скальные обрывы не позволяли подобраться к заднему фасаду здания, а в остальном доступ непрошеным гостям перекрывало силовое поле, мощность которого при желании могла быть доведена до смертоносного уровня. Все это питалось энергией от устройств, превращавших солнечный свет в электричество.

Ученые в лаборатории полагали себя ни много ни мало жрецами священной истины. Именовались они Хранителями. Изначально их было восемь супружеских пар: сплошь высокоинтеллектуальные и глубоко эрудированные мужчины и женщины, специалисты во всех основных областях науки, нашедшие здесь укрытие от разоренного всеобщей войной, голодом и болезнями мира, в котором все прочие ученые и инженеры были обречены на гибель. В ту пору местность вокруг лаборатории была безлюдной, и возведенное в полной секретности здание избежало разрушения в ходе военных действий, которые целиком выкашивали города и накрывали великие империи облаками смерти.

Позднее в холмы и долины у подножия утеса начали перебираться жалкие остатки населения равнинных городов. С этими беженцами, уже деградирующими после перенесенных бед и лишений, горстка ученых почти не контактировала. От поколения к поколению численность Хранителей, вступавших в браки между собой, неуклонно сокращалась из-за бесплодия, тогда как выжившие люди в окрестностях вовсю размножались, одновременно все больше и больше скатываясь к варварству. Память о погибшей цивилизации, потомками которой они были, сохранялась лишь в смутных преданиях.

Ютясь в горных пещерах или убогих лачугах и пробавляясь охотой на лесных животных с помощью грубо сработанных копий и луков, они растеряли последние крупицы высших знаний и навыков, в прошлом позволявших людям господствовать над природой. Им уже было непонятно назначение машин, что ржавели среди рассыпающихся в прах городов. Вернувшись к первобытному анимизму, они начали поклоняться стихийным силам, которые прежде были покорены и взяты под контроль их предками. Сначала дикарская тяга к грабежам и кровопролитию побудила их атаковать цитадель, но, понеся огромные потери в зоне гибельного силового поля, они вскоре сняли осаду. Со временем они стали воспринимать Хранителей как полубогов, обладающих загадочной, поистине чудовищной силой и творящих непостижимые чудеса. Теперь уже мало кто из дикарей рисковал появляться вблизи здания или выслеживать кабанов и оленей в лесных долинах у подножия утеса.

На протяжении многих лет обитатели окрестных холмов не видели ни одного Хранителя. Иногда в дневное время они замечали странные испарения, поднимавшиеся к облакам над обсерваторией, а по ночам ее окна сияли на вершине скалы, как опустившиеся с неба звезды. Поговаривали, что полубоги втайне от смертных куют там свои громы и молнии.

Но как-то раз поутру из этого грозного дома неожиданно сошел в долину одинокий Хранитель. При нем не было никакого оружия, только пачка толстых книг. Подойдя к поселению дикарей, он поднял правую руку в общепонятном примирительном жесте.

Многие в панике бежали прочь и попрятались в своих хижинах либо в густых зарослях, но некоторые, менее робкие селяне все же вышли ему навстречу, вопреки подозрениям и суеверным страхам. Говоря на едва понятном им языке, Хранитель сообщил, что намерен присоединиться к племени. Звали его Атуллос. Постепенно он завоевал их доверие, а потом стал жить с одной из местных женщин. Подобно Прометею, принесшему огонь древнему человечеству, он хотел просветить одичалых людей и, в частности, пытался воссоздать для них некоторые из имевшихся в лаборатории полезных устройств. Он ни разу не обмолвился о причинах своего расставания с другими Хранителями и не поддерживал с ними никакой связи после того, как пришел к людям на холмах.

Атуллос не захватил из лаборатории ничего, кроме нескольких книг. Посему, за отсутствием простейших инструментов и материалов, его созидательные усилия были сопряжены с немалыми трудностями. Местные жители деградировали до такой степени, что утратили даже знания о металлах. Они пользовались оружием каменного века и вспахивали землю сошниками из кривых палок, разве что обожженных для большей прочности. Атуллосу пришлось потратить годы на добычу и выплавку руд, необходимых для его инструментов и механизмов, а также предпринять несколько долгих и опасных путешествий в поисках определенных материалов, отсутствующих в этих краях. Из одного такого путешествия Атуллос не вернулся. Судя по всему, его убили воины враждебного и очень кровожадного племени, в чьи земли он ненароком забрел.

У Атуллоса был ребенок – мальчик по имени Торквейн, мать которого скончалась вскоре после родов. Кроме того, в наследство Атуллос оставил племени кое-какие орудия из меди и железа, а также навыки их производства, обучив этому наиболее сноровистых мужчин. Но сложные устройства, над которыми он усердно и терпеливо трудился, так и остались недоделанными, и после исчезновения Атуллоса уже никто не мог завершить его работу. Предназначались они для выработки электроэнергии, а также для контролируемого использования определенных космических излучений, однако местные помощники Атуллоса не имели понятия о функциях и принципах действия этих устройств.

Все знания Хранителей Атуллос намеревался передать своему сыну, чтобы древние науки, столь ревностно сберегавшиеся избранными, могли со временем снова стать достоянием всего человечества. Но Торквейну было только четыре года, когда исчез его отец, и он успел обучиться лишь алфавиту и простым арифметическим действиям. Без дальнейшего отцовского руководства ему было мало пользы от этих рудиментарных знаний. Так что, даже будучи одаренным и не по годам развитым ребенком, Торквейн не мог самостоятельно продолжить обучение, начатое Атуллосом.

Но все то время, пока мальчик рос и мужал в компании своих простецких сверстников, в его душе продолжала тлеть искра какого-то неутоленного стремления и наследственной тяги к познанию, что всегда выделяло его среди остальных.

Он сохранил больше воспоминаний об отце, чем это обычно бывает с детьми, теряющими родителей в столь раннем возрасте. Со слов окружающих он знал, что Атуллос был одним из Хранителей, которым в их племени приписывали почти божественные силы и способности. Считалось, что Хранители изгнали Атуллоса, не одобряя его стремления развивать и просвещать людей холмов. И постепенно созревающий разум Торквейна усваивал благородные цели отца, стремившегося вернуть научное знание в этот окутанный тьмой невежества мир.

В целом Торквейн вел бесхитростный образ жизни: охотился на зайцев, кабанов и оленей, лазал по горным склонам и отвесным скалам. Успешно овладевая дикарскими навыками, он закалялся и обретал уверенность в себе. Внешне он мало отличался от людей своего племени – разве что более светлой кожей и правильными чертами лица, да еще мечтательным выражением, порой туманившим его обычно ясный взгляд. Незадолго до совершеннолетия он уже верховодил всеми юнцами племени, пользуясь особым уважением благодаря покойному родителю, которого в деревне продолжали почитать как своего рода бога-покровителя.

Периодически Торквейн посещал глубокую сухую пещеру, служившую Атуллосу мастерской. Здесь хранились отцовские инструменты, недостроенные машины, химикаты, книги и рукописи. Торквейн осматривал их с большим вниманием, все чаще и глубже впадая в задумчивость. Он тщетно пытался разгадать секреты машин и мучительно, буква за буквой, прочитывал непонятные ему слова в полуистлевших книгах. При этом он чувствовал себя подобно человеку, который долго прозябал во тьме, отчаянно тоскуя по солнцу, и вдруг очутился на пороге какого-то светлого мира; однако доступа к свету у Торквейна не было, и все попытки перешагнуть этот порог лишь повергали его в смятение.

По мере взросления он стал чаще задумываться над загадкой высокой недоступной цитадели, откуда в свое время спустился его отец, чтобы присоединиться к племени. С некоторых, более возвышенных точек в предгорьях были хорошо видны башни обсерватории, угрюмо нависавшие над безлесной вершиной утеса. Товарищи Торквейна, как и их предки, из суеверного страха сторонились этого места, где молнии Хранителей могли вмиг испепелить нарушителя. Уже давным-давно никому не случалось узреть Хранителей или услышать их голоса, некогда громовыми раскатами сотрясавшие горы в порядке угрозы или предупреждения всей округе. Так говорили старожилы, но ни один человек даже помыслить не мог о том, чтобы потревожить их уединение.

Однако Торквейн, зная о своем родстве с Хранителями, очень много о них размышлял. Странное любопытство вновь и вновь притягивало его к холмам у самого подножия утеса. Но оттуда он не мог разглядеть обитателей лаборатории или хоть какое-то движение в ее стенах. Все было тихо и спокойно, и это понемногу ободряло юношу, побуждая его с каждым разом подбираться чуть ближе к внушающей трепет горной крепости.

И вот однажды, используя все свои охотничьи навыки и ступая с предельной осторожностью, дабы не выдать себя хрустом веточки или сухого листа, он двинулся вверх по наименее крутому склону утеса, покрытому густым лесом. Наконец, затаив дыхание, он с тревожным трепетом выглянул из-за ствола кривой сосны, стоявшей на самой границе запретной зоны.

Прямо перед ним, на фоне легких облаков, сурово вздымались ровные стены и квадратные угловые башни цитадели. Окна тускло мерцали, скрывая свои секреты. На фасаде здания имелся арочный проем с распахнутыми воротами, за которыми Торквейн различил пляшущие серебристые струйки фонтанов посреди внутреннего дворика.

Сосновая и еловая молодь уже захватывала ровный расчищенный участок. Отдельные деревца были высотой по плечо, но большинство – лишь по пояс или до колен, в целом не очень затрудняя обзор. А из этой поросли до Торквейна доносилось сердитое гудение, словно там затаился пчелиный рой. Высота звука и местоположение его источника оставались неизменными. Подкравшись ближе, Торквейн обнаружил полосу голой земли шириной в ярд, пролегавшую среди зелени. Очевидно, звук исходил от нее. Спустя мгновение он догадался, что эта полоса обозначала невидимый защитный барьер, а гудела его энергия, готовая отражать или убивать посторонних.

Почти вся земля под стенами лаборатории была занята овощными грядками, дополненными небольшим цветником. Все указывало на тщательный уход и регулярный полив, но никаких садовников в эти минуты здесь не было. Торквейн продолжал всматриваться и вслушиваться, и тут из глубин здания донесся пульсирующий металлический звон, причину которого он не мог даже вообразить, ничего не зная о машинах и механизмах. Застигнутый врасплох этим внезапным шумом, нарастающим и как будто исполненным таинственной угрозы, Торквейн пустился наутек вниз по лесистому склону и впоследствии много дней не осмеливался вернуться.

Но в конце концов любопытство – а также более глубокое чувство, природу и происхождение которого он не понимал и сам, – заставило его вновь посетить это место, несмотря на остаточные суеверные страхи и внутреннее чутье, предупреждавшее об опасности.

Как и в предыдущий раз, он затаился среди старых сосен и наконец впервые увидел кого-то из обитателей здания. В ухоженном цветнике, на расстоянии не более двадцати ярдов от Торквейна, над фиалками и анютиными глазками склонилась девушка.

Торквейну показалось, что перед ним богиня, ибо среди девиц в его деревне не было ни одной и вполовину такой прелестной и грациозной, как это дивное создание. В платье оттенка нежной апрельской зелени, с покрывающим плечи золотистым облаком волос, она как будто озаряла своим сиянием цветы на клумбе.

Поддавшись дотоле неведомым ему чарам, юноша забыл обо всех страхах и показался из своего укрытия. И только когда девушка случайно взглянула в его сторону и, встретившись с ним взглядом, издала негромкий испуганный возглас, Торквейн осознал, что по неосторожности выдал свое присутствие.

Теперь он разрывался между позывом к бегству и сильным, необъяснимым влечением, побуждавшим его остаться. Он понимал, что эта девушка – одна из Хранителей, а Хранители, будучи полубогами, не снисходили до общения с простыми смертными. И все же благодаря своему отцу Торквейн мог претендовать на родство с этими высшими существами. Девушка была такой красивой, а ее глаза, смотревшие поверх цветника, были такими добрыми и кроткими даже при всем изумлении, что он перестал опасаться немедленной – и, вероятно, заслуженной – кары за свою дерзость. Возникла уверенность, что, если он не убежит и попробует завязать разговор, девушка не сразит наглеца ужасной молнией Хранителей.

Подняв руку в знак мирных намерений, он двинулся вперед через хвойную поросль и остановился только перед зловещим гудением незримого барьера. Девушка потрясенно взирала на Торквейна. Ее глаза расширились, а по лицу, сначала заметно побледневшему, разлилась краска, когда она отметила привлекательность юноши и нескрываемый восторг в его взгляде. Казалось, она вот-вот повернется и уйдет в здание. Но потом, как будто преодолев нерешительность, она слегка приблизилась к барьеру.

– Ты должен уйти, – сказала она.

Слова звучали непривычно – они отличались от диалекта, знакомого Торквейну. Но тот вполне уловил смысл, а сама по себе странность произношения показалась ему божественной. Проигнорировав предостережение, он не двинулся с места, как зачарованный.

– Уходи быстрее, – сказала она уже резче. – Никому из варваров не дозволено здесь появляться.

– Но я не варвар, – гордо заявил он. – Я сын Хранителя Атуллоса. Меня зовут Торквейн. Разве мы не можем подружиться?

Девушка явно удивилась и озадачилась. При упоминании имени Атуллоса в ее глазах промелькнула тень. А за этой тенью различалось что-то похожее на страх.

– Нет-нет, – возразила она, – это исключено. Ты не должен приходить сюда снова. Если мой отец узнает…

В этот момент резко усилилось гудение защитного барьера – громкое и злое, подобное миллиону жужжащих ос, – и Торквейн кожей ощутил электрическое покалывание, как бывало при очень сильных грозах. Тотчас же в воздухе засверкали искры и яркие огненные нити, а затем накатила волна нестерпимого жара. Сосенки и елочки перед Торквейном разом пожухли, а некоторые вдруг объялись пламенем.

– Уходи! – услышал он крик девушки, пятясь под натиском энергетического барьера. А она поспешила к лаборатории, то и дело оглядываясь через плечо.

Уже полуослепленный вьющимися огненными нитями, Торквейн успел разглядеть в дверном проеме мужчину, вероятно вышедшего встретить девушку. Тот был стар, седобород и суров лицом – вполне под стать разгневанному божеству.

Безусловно, сей властитель обнаружил присутствие чужака. Стоило еще немного промедлить – и юноше грозила участь опаленных растений. И он, вновь охваченный суеверным ужасом, кинулся в спасительный сумрак древнего леса.

До той поры Торквейну были знакомы лишь бесцельные подростковые чаяния. Он проявлял мало интереса к девушкам-дикаркам из своего племени, хотя иные из них были весьма недурны собой. Разумеется, со временем он бы выбрал одну из них; но сейчас, повидав прекрасную дочь Хранителя, он думал только о ней, и сердце его было охвачено смятением страсти, особенно бурной в подобных случаях, когда самонадеянная дерзость сталкивается с очевидной безнадежностью.

По натуре гордый и замкнутый, он скрывал эту любовь от своих товарищей, которых порядком удивляли его периодические приступы хандры и лени, вдруг сменявшиеся тяжелым трудом или разного рода состязаниями.

Иногда он с утра до вечера просиживал в глубоких раздумьях над машинами и книгами Атуллоса, а в другие дни возглавлял молодых охотников в погоне за каким-нибудь опасным зверем, рискуя своей жизнью как никогда безрассудно. Помимо этого, он часто в одиночку отправлялся в лес, никому не рассказывая о том, где был и что делал.

Эти походы всегда были направлены к лаборатории. Столь пылкого и отважного юношу опасность таких предприятий скорее дополнительно возбуждала, нежели отпугивала. Впрочем, он был достаточно осторожен, чтобы не появляться в поле зрения Хранителей и держаться на почтительной дистанции от гудящего барьера.

Он часто видел девушку во время садовых работ, когда она ухаживала за цветами и пропалывала овощные грядки. Такие минуты подпитывали его отчаянное желание и самые безумные мечты – например, утащить ее силой или захватить всю лабораторию, став там хозяином. Он не без оснований предполагал, что Хранители малочисленны, поскольку до сих пор видел только девушку и старика, вероятно ее отца. Но ему и в голову не приходило, что эти двое были единственными обитателями громадной цитадели.

Руководимый логикой влюбленных, Торквейн полагал, что девушка не испытывает к нему отвращения. Да, она потребовала, чтобы он ушел, и назвала его варваром. Но в то же время ему показалось, что ее не оскорбила его бесцеремонная попытка знакомства. И он был уверен, что сможет добиться ее любви, если только представится случай. А через брак с дочерью Хранителя ему открывался доступ в мир света и знаний, откуда произошел его отец, – в тот мир, о котором сам он так томительно мечтал. И Торквейн без устали строил планы и придумывал способы, как преодолеть силовой барьер или связаться с девушкой, не навлекая на себя гнева Хранителя.

Однажды лунной ночью он попытался вскарабкаться по скалам позади лаборатории, рискованно перебираясь от выступа к выступу. Но от этой затеи пришлось отказаться, когда он достиг нависающей скальной стены, гладкой, как откованная полоса металла.

И однажды настал день, когда Торквейн, в очередной раз поднявшись по лесистому склону к лаборатории, отметил непривычную для этих мест гнетущую тишину. Несколько секунд он пребывал в растерянности, не понимая причины, а затем до него дошло: исчезло гудение защитного барьера.

Участок перед зданием был пуст, а массивные кедровые ворота впервые оказались закрытыми. И никаких звуков или иных признаков присутствия людей.

Поначалу Торквейн заподозрил неладное – инстинкт дикаря предостерегал о возможной ловушке. При своей технической неграмотности разве мог он догадаться, что изношенные генераторы в глубине здания прекратили подачу отражающей энергии? Изумленный и обескураженный, Торквейн прождал несколько часов, надеясь увидеть девушку. Но огород и цветник оставались пустыми, и никто не распахнул створки ворот под насупленным сводом.

Юноша был настороже, продолжая внимательно наблюдать. Послеполуденные тени леса начали удлиняться, вползая на запретную территорию. С ветки сосны над головой Торквейна с резким криком вспорхнула голубая сойка и невредимой пролетела через участок, ранее защищенный от любых живых тварей смертоносным барьером. Любопытная белка прошмыгнула меж деревцами, пересекла полосу силового поля и с торжествующим писком накинулась на посадки бобов и кукурузы. Только теперь – да и то с трудом – Торквейн поверил, что преграда исчезла, но все равно осторожность взяла верх, и он предпочел отступить.

В новолуние в полночь, когда в Сазране горели лишь редкие фонари, а звезды скрылись за медленно плывущими по небу осенними облаками, царь Гадейрон послал в спящий город дюжину вернейших своих безъязыких рабов. И они сразу же растворились в ночи, отправившись каждый своим путем, будто скользнувшие в небытие тени, а через время направились обратно в темный дворец в сопровождении таких же безмолвных и скрытных гостей, укутанных с головы до пят.

Вот так пробирались ощупью за посланцами по извилистым дорожкам под непроницаемой сенью кипарисов в царских садах, карабкались по подземным лестницам, шествовали по темным покоям двенадцать могущественнейших чародеев Сазрана, пока не оказались наконец глубоко-глубоко под самым дворцовым фундаментом в огромном сводчатом зале, чьи мертвенно-серые гранитные стены источали влагу.

Вход в зал караулили демоны земли, служившие царскому советнику, архимагу Маранапиону. Эти демоны оторвали бы руки и ноги любому, кто осмелится явиться без приличествующей жертвы – свежей крови. Внутри горела колеблющимся светом одна-единственная лампада, подвешенная на чудовищной тали и питаемая аспидным маслом. Тут поджидал чародеев Гадейрон, без короны, в темно-пурпурном свободном одеянии, на троне из известняка, высеченном в форме саркофага. По правую руку от него неподвижно застыл Маранапион, до самого подбородка укутанный в похоронное облачение. Перед ним на треноге из орихалка, доходившей до самых его плеч, лежало огромное голубое око поверженного циклопа, оправленное в серебро, с помощью которого, по слухам, архимаг погружался в диковинные видения. На это око, зловеще поблескивающее в свете лампады, и смотрел неотрывно Маранапион, недвижимый, словно труп.

Увидав все это, двенадцать чародеев догадались, что царь собрал их по какому-то исключительно тайному и темному делу. Абсолютно всё – полночный час, безъязыкие посланцы, подземный зал, чудовищные демоны-элементали, облаченный в простое платье Гадейрон, – все свидетельствовало о том, что здесь потребна необычайная скрытность.

Все молчали; чародеи, почтительно поклонившись, ждали, когда Гадейрон объявит им свою волю. И вот царь заговорил отрывистым шепотом:

– Что знаете вы о Малигрисе?

При звуках страшного имени чародеи побледнели и задрожали, а потом те, кто стоял ближе к царю, один за другим принялись рассказывать, словно читая вызубренные наизусть строки.

– Малигрис обитает в черной башне, возвышающейся над Сазраном, – молвил первый. – Темная ночь его силы все еще тяжко давит на Посейдонис, а мы, обычные чародеи, странствуем в этой ночи, подобно теням убывающей луны. Он повелевает всеми королями и кудесниками. О да, этой ночи не избегнуть даже держащим курс в Тартесс триремам и далёко залетающим морским орлам.

– Ему служат демоны всех пяти стихий, – подхватил второй. – Даже неискушенные в искусстве простолюдины часто замечают, как они птицами вьются вокруг башни или юркими гадами взбираются по ее стенам.

– Малигрис восседает в зале наверху башни, – провозгласил третий. – И к его ногам в полнолуние складывают подношения все города Посейдониса. Ему достается десятина от любого груза любой галеры и доля серебра и благовоний, золота и слоновой кости, которые жертвуют храмам. Он богаче покоящихся на дне морском владык Атлантиды… и даже твоих царственных предков, о Гадейрон.

– Малигрис сравнялся годами с самой луной, – пробормотал четвертый. – Он будет жить вечно, ибо темная лунная магия хранит его от смерти. И сама смерть стала рабой в его башне и трудится наравне с его прихвостнями, забирая жизни его врагов.

– Многое из того, что вы поведали, когда-то было правдой, – проговорил царь зловещим шепотом. – Но нынче у нас зародились сомнения… ибо Малигрис, возможно, мертв.

По толпе чародеев пролетела дрожь.

– Нет, – возразил тот, что рассказывал про бессмертие Малигриса. – Как могло случиться подобное? Сегодня на закате двери его башни были отворены и жрецы морского бога преподнесли ему в дар жемчуга и пурпур – они видели Малигриса, восседавшего на троне, вырезанном из бивней мастодонтов. По своему обыкновению, держался он надменно и не произнес ни слова, но его прислужники, полулюди-полуобезьяны, явились безо всякого зова и унесли подношения.

– Этой самой ночью я видел светильники в окнах черной башни, – вторил другой, – они горят над городом, словно глаза бога зла Таарана. После гибели колдуна его покидают фамильяры, но фамильяры Малигриса по-прежнему с ним, и никто не слыхал их стенаний и причитаний во тьме.

– О да, – согласился Гадейрон, – не внове людям поддаваться обману. А Малигрис издавна был искусен в иллюзиях, лжи и лукавстве. Но среди нас есть тот, кому под силу распознать правду. С помощью ока циклопа Маранапион заглянул далеко и узрел сокрытое. Вот и сейчас вглядывается он в лицо древнейшего своего врага, Малигриса.

Закутанный в похожее на саван одеяние Маранапион чуть вздрогнул и словно вышел из прорицательского транса. Он поднял взгляд от треноги, и глаза его мерцали янтарем, а зрачки в них были темным-темны.

– Не единожды видел я Малигриса, – сказал он собравшимся. – Множество раз наблюдал я за ним в надежде вызнать столь тщательно оберегаемые тайны его волшебства. Шпионил днем, вечером и глухой бессонной ночью, когда гасли все огни. В пепельных предрассветных сумерках и в свете занимающегося огнем восхода. И всегда заставал его в одной и той же позе – на огромном троне из слоновой кости в зале на самом верху башни сидит он, хмурый и словно целиком погрузившийся в созерцание. Ладони его стиснуты на подлокотниках, вырезанных в виде василисков, а немигающий, неотрывный взгляд устремлен на восточное окно, в которое видно лишь небо со звездами или проплывающими облаками. Таким я вижу его вот уже целый год и целый месяц. И каждый день чудовищные прислужники подносят ему блюда с редчайшими яствами и кубки с редчайшими винами, а чуть позже уносят их нетронутыми. Ни разу не заметил я, чтобы Малигрис шевельнул губами или двинул ногой или рукой. Посему я заключаю, что он мертв, но все так же сидит на своем троне, нетленный и неподвластный могильному червю, поскольку был сверх меры искушен в темных магических искусствах. Его чудища и фамильяры все так же ходят за ним, обманываясь этим подобием жизни, и сила его, обратившаяся ныне пустой подделкой, все так же темным ужасом тяготеет над Посейдонисом.

Медленно-медленно говорил Маранапион, но вот в подземелье снова воцарилась тишина. В глазах царя Гадейрона тлело темное торжество, ведь на него, уязвляя его гордость, давно и тяжко давила власть Малигриса. Среди дюжины чародеев не нашлось бы ни одного, кто желал бы некроманту добра, и ни одного, кто бы его не боялся, а потому вестям о его возможной кончине они внимали с радостью, к которой примешивались ужас и недоверие. Некоторые усомнились в его смерти и решили, что Маранапион ошибся, но на всех двенадцати лицах, будто в мрачных зеркалах, отражался страх перед великим волшебником.

Маранапион, который ненавидел Малигриса более прочих, как один колдун может ненавидеть другого, чья сила превосходит его собственную, стоял, надменный и невозмутимый, словно ждущий своего часа стервятник.

Наконец тяжкую тишину нарушил царь Гадейрон:

– О чародеи Сазрана, не просто так созвал я вас ныне в это подземелье: нам предстоит важное дело. Неужто воистину труп некроманта будет и дальше терзать нас? Здесь кроется тайна, и нам следует проявить осторожность, ибо мы не ведаем и не можем проверить, сколь долго будет действовать черное волшебство. Но я созвал вас, чтобы храбрейшие посовещались с Маранапионом и помогли ему измыслить такое колдовство, которое явит всем обман Малигриса, дабы люди убедились, что он сгинул, – и не только люди, но и нелюди, что все еще прислуживают ему, его ручные чудовища.

Чародеи встревоженно загомонили, и те, кто сомневался более прочих и опасался выступать против Малигриса каким бы то ни было образом, умолили Гадейрона отпустить их. В конце концов их осталось всего семеро…

На следующий же день тайными и мрачными путями слухи о смерти Малигриса разлетелись по всему острову Посейдонис. Многие не поверили, ибо в самих душах тех, кто стал свидетелем его волшбы, каленым железом была выжжена вера в могущество некроманта. Но многие вспомнили, что за последний год мало кто видел его, а на тех, кто видел, сам волшебник даже не взглянул – он лишь безмолвно и неотрывно смотрел в окно, словно там, вдалеке, его взору открывалось нечто скрытое от прочих. За весь этот год он никого не призывал, никому не отправлял посланий или повелений, не изрекал пророчеств, а пред его очи являлись в основном те, кто по издревле сложившемуся обычаю доставлял положенные подношения.

Кое-кто решил, что некромант погрузился в долгое забытье, нирвану или оцепенение, от которых со временем должен очнуться. Другие, однако же, утверждали, что он умер и каким-то образом поддерживает видимость жизни при помощи заклинания, пережившего его самого. Ни один человек не осмеливался войти в высокую черную башню, так что ее тень все так же лежала на Сазране, словно тень чудовищного гномона, ползущего по зловещему циферблату; все так же неподвижно лежала она и на людских умах, погружая их в затхлый могильный мрак.

Среди тех пятерых чародеев, которые умолили царя Гадейрона отпустить их, ибо побоялись примкнуть к своим собратьям и сотворить колдовство против Малигриса, нашлись двое, к которым чуть погодя, когда они из других источников получили подтверждение того, что Маранапион увидал с помощью ока циклопа, отчасти вернулась храбрость.

Были они братья – Нигон и Фустулес. Устыдившись своей трусости и возжелав восстановить доброе имя в глазах прочих чародеев, они измыслили дерзкий план.

Дождавшись безлунной ночи, когда морской ветер гнал по небу облака, то и дело скрывая звезды, Нигон и Фустулес темными улицами пробрались к высокому холму в самом сердце Сазрана, где с почти незапамятных времен возвышалась угрюмая цитадель Малигриса.

Холм этот зарос кипарисами, чьи ветви даже на ярком солнце оставались черными и мрачными, словно их навсегда запятнали колдовские миазмы. Они корчились по обе стороны аллеи и, будто безобразные духи ночи, гнулись над темными адамантовыми ступенями, что вели в башню. Нигон и Фустулес вскарабкались по ступеням и задрожали от страха, когда под порывом жестокого ветра ветви кипарисов угрожающе потянулись к ним. Лица колдунов обдало крупными солеными каплями, словно в них брызнула демонова слюна. Темная роща полнилась ужасающими вздохами, загадочными стенаниями, тихими завываниями – так могли бы скулить чертенята, отлученные от своих сатанинских матерей.

Сквозь колыхающиеся ветви виднелись окна башни, и чем ближе подходили чародеи, тем сильнее отдалялся, тем неприступнее становился заоконный свет. Не единожды эти двое пожалели о своем безрассудстве. Но все же они не встретили на пути никаких осязаемых препятствий и препон и приблизились к дверям, всегда стоявшим нараспашку; из-за дверей в черную ветреную ночь изливался ровный свет немигающих лампад.

Хоть двое братьев и замыслили гнусность, они сочли за лучшее войти в башню прямо и открыто. А если кто-то остановит их или спросит о причинах визита, они договорились солгать, будто бы явились получить от Малигриса пророчество, ибо чародей славился по всему острову как непогрешимейший из прозорливцев.

Порыв резко посвежевшего морского ветра обрушился на башню, взвыл подобно войску демонов, летящих из преисподней в преисподнюю, швырнул полы длинных мантий в лица чародеям. Но когда братья вошли внутрь, завывания ветра мгновенно стихли, как и его беззастенчиво неотступные порывы. Сделав лишь шаг, Нигон и Фустулес очутились в гробовой тишине. Вокруг ровный свет лампад играл на черномраморных кариатидах, мозаиках из драгоценных каменьев, чудодейственных металлах, свисающих с самого верха башни гобеленах, и повсюду в неподвижном воздухе висел аромат, гнетущий, как смерть.

Два чародея невольно содрогнулись: эта могильная тишина показалась им противоестественной. Но внутри башни они не увидели никакой охраны, ни одного из подручных Малигриса, а потому решились идти дальше и вскарабкались по мраморным ступеням в следующий зал.

Повсюду в свете роскошных лампад представали перед ними бесценные чудесные сокровища. Столики из черного дерева, с инкрустированными рунами из жемчуга и белого коралла; тонкие, как паутинки, ткани с прихотливыми узорами, отделанные серебром и парчой; ларцы из электрума, битком набитые драгоценными амулетами; крошечные фигурки божков из жада и агата; огромные статуи демонов из золота и слоновой кости. Здесь, в башне, лежали грудами в небрежении богатства, скопленные за долгие годы, не охраняемые никем, без замков и запоров, так и просившиеся в руки любому случайно забредшему сюда воришке.

Братья медленно поднимались из одного покоя в другой, глядя на это великолепие с алчным любопытством; никто не тревожил их, не выходил им навстречу, и вот наконец они добрались до самого верхнего зала, где имел обыкновение принимать посетителей Малигрис.

И здесь двери тоже стояли нараспашку и лампады горели ровно, будто погрузившись в транс. Сердца волшебников пылали жаждой наживы. Они никого не встретили на пути, а потому расхрабрились еще больше и смело вошли в зал, полагая, что во всей башне нет ни единой живой души.

Как и в нижних покоях, здесь было полно драгоценных диковин: окованные железом и бронзой фолианты, полные оккультных тайн и страшных секретов некромантии; золотые и глиняные курильницы и бутыли из небьющегося хрусталя – все это в беспорядке лежало на мозаичном полу. А в самой середине зала восседал на троне из древней слоновой кости старый архимаг, неподвижным взглядом уставившийся в черную ночь за восточным окном.

Нигон и Фустулес снова ощутили дыхание страха, ибо слишком хорошо помнили трижды недоброе колдовство, что когда-то творил этот человек; познания в области демонологии, которыми он обладал; произносимые им заклинания, которые не мог разрушить ни один другой чародей. Призраки его могущества восстали перед ними, словно вызванные к жизни последней волшбой некроманта. Устремив взгляды в пол и натянув угодливые гримасы, братья двинулись вперед, то и дело подобострастно кланяясь. А потом, следуя заранее оговоренному плану, Фустулес громко попросил у Малигриса провозгласить для них пророчество.

Ответа не последовало, и тогда чародеи осмелились посмотреть на старца на троне, чей вид немало их успокоил. Одна лишь смерть могла так окрасить серым его чело, столь плотно сомкнуть губы, похожие теперь на застывшую глину. Глаза Малигриса были холодны, как лед в глубине пещеры, и в них отражался лишь ровный свет лампад. Под некогда черной, а ныне наполовину серебряной бородой виднелись впалые щеки, как будто уже поеденные разложением; резко проступали очертания черепа. Жуткие руки, усохшие и посеревшие, унизанные кольцами с зачарованными бериллами и рубинами, намертво вцепились в подлокотники, вырезанные в виде двух вздыбленных василисков.

– Воистину, нам нечего опасаться, – пробормотал Нигон. – Погляди же, это и правда всего-навсего труп старика, который слишком долго скрывался от могильного червя, лишая его заслуженной трапезы.

– О да, – подхватил Фустулес. – Но когда-то этот старик был величайшим из некромантов. Самое распоследнее колечко на его мизинце – это могущественнейший талисман. С помощью рубина-балэ, украшающего большой палец правой руки, можно вызвать демонов из глубин. В разбросанных здесь манускриптах таятся загадки давно почивших богов и сгинувших в незапамятные времена планет. А бутыли полны зелий, которые могут вызывать необычайные видения и поднимать умерших. И мы с тобой сможем взять здесь что пожелаем.

Нигон с жадностью оглядел кольца некроманта и выбрал одно, из орихалка, выкованное в виде змеи, которая шесть раз обвивала указательный палец на правой руке Малигриса и сжимала в пасти берилл в форме яйца грифона. Однако все усилия оказались напрасными: сколько ни пытался чародей, он так и не сумел разогнуть намертво сомкнутые на подлокотнике пальцы. Бормоча себе под нос, Нигон нетерпеливо нашарил за поясом кинжал, чтобы отрубить злополучный палец. Тем временем Фустулес тоже схватился за нож, вознамерившись заняться левой рукой почившего чародея.

– Оградил ли ты сердце свое от страха, о брат? – свистящим шепотом спросил он. – Если дух твой тверд, сможешь ты обрести не только волшебные кольца. Ибо известно, что самые тела колдунов, которые достигают такого могущества, какого достиг Малигрис, проходят совершенную метаморфозу и плоть их обращается в вещество куда менее грубое. Кто отведает ее, пусть даже и крошечный кусочек, обретет толику сил усопшего.

Нигон кивнул и склонился к указательному пальцу:

– Я тоже об этом подумал.

Но не успели они с Фустулесом приняться за свое омерзительное дело, как из-за пазухи Малигриса послышалось злобное шипение. Чародеи испуганно отпрянули, а из-под бороды некроманта выскользнул маленький коралловый аспид; змейка быстро проползла по коленям сидящего и извилистой алой струйкой стекла на пол. Там она подобралась, будто изготовившись к броску, и поглядела на воров злобными холодными глазами, блестевшими, как две замерзшие капельки яда.

– Клянусь черными рогами Таарана! – воскликнул Фустулес. – Да это же один из фамильяров Малигриса. Я слышал про этого аспида…

Братья хотели было броситься прочь от трона, но не успели сделать и шага, как стены вокруг разошлись, а двери зала отдалились так резко и стремительно, будто на полу внезапно разверзлась пропасть. Головы у чародеев закружились, перед глазами все завертелось, и крошечные камешки мозаики под ногами мгновенно разрослись гигантскими плитами. Разбросанные в беспорядке фолианты, курильницы и бутыли сделались огромными – теперь они возвышались над братьями и загораживали путь к выходу.

Оглянувшись через плечо, Нигон увидал, что аспид обратился в чудовищного багряного питона, чье длинное тело стремительно змеилось по полу. На исполинском троне, освещенная солнцами-лампадами, восседала колоссальная фигура мертвого архимага, а Нигон и Фустулес были перед ним все равно что пигмеи перед великаном. Губы Малигриса по-прежнему не шевелились, а глаза все так же неотрывно смотрели в черноту за окном. Но в страшном зале вдруг загрохотал голос, подобный обрушившемуся с небес грому, мощный и глухой:

– Глупцы! Вы осмелились просить у меня пророчество. Вот вам мое пророчество – смерть!

Нигон и Фустулес, уже угадавшие свою судьбу, рванулись прочь в порыве отчаянного ужаса. Где-то за громадными курильницами и пирамидами из исполинских фолиантов мелькал порог, далекий, словно горизонт. Темный и недостижимый, он как будто убегал от них. Чародеи мчались, тяжело дыша, как в дурном сне, а за ними полз алый питон. Он настиг братьев, когда они огибали окованный бронзой манускрипт, и пожрал, словно мышей…

В конце концов, оставшись в зале один, маленький коралловый аспид заполз обратно в свое укрытие за пазухой Малигриса…

Вечер, пришедший из пустыни в Фараад, принес с собой последних отставших от караванов путешественников. В винном погребке неподалеку от северных ворот множество бродячих торговцев из далеких стран, изнуренных и томимых жаждой, восстанавливали иссякшие силы прославленными винами Йороса. Сказитель, прерываемый лишь звоном кубков, тешил слушателей историями.

– Поистине велик был Оссару, царь и маг. Он властвовал над половиной Зотики. Армии его были многочисленны и ужасающи, точно пески, гонимые пустынным самумом. Он повелевал джиннами бурь и тьмы, он вызывал духов солнца. Люди боялись его колдовства, – так зеленые кедры трепещут перед ударом молнии.

Почти бессмертный, он жил многие века, умножая свои мудрость и силу до самой смерти. Тасайдон, темный бог зла, покровительствовал всем его чарам и начинаниям. А в последние свои годы царь нашел себе товарища, ужасающего исполина Ниотха Коргхая, спустившегося на землю из другого мира верхом на огнегривой комете.

Оссару, будучи чрезвычайно искушен в астрологии, предвидел появление Ниотха Коргхая и в одиночку отправился в пустыню, чтобы встретить его. Люди многих стран видели, как падала зловещая комета, точно солнце, заходящее в ночи, но лишь царь Оссару лицезрел прибытие Ниотха Коргхая. Вернувшись в Йорос темной безлунной ночью, в предрассветный час, когда все спали, Оссару привел Ниотха Коргхая в свой дворец и поселил в склепе под тронным залом, где приготовил для странного исполина жилище.

После своего прибытия великан, никем не видимый, безвестно и безвылазно жил в склепе. Говорили, что он давал советы Оссару и наставлял его в науках далеких планет. В дни определенного стояния звезд Ниотху Коргхаю в подземный склеп посылали женщин и молодых воинов. Ни один из них не вернулся обратно, дабы рассказать, что они там видели. Никто не догадывался, каков облик исполина, но все, кому доводилось бывать во дворце, неизменно слышали в подземном склепе приглушенный шум, похожий на медленный грохот огромных барабанов, и странное бульканье, какое мог бы издавать подземный фонтан, а иногда из подвала доносилось зловещее кудахтанье, словно в подземелье был заточен безумный василиск.

Многие годы Ниотх Коргхай служил царю Оссару верой и правдой, а тот взамен оказывал услуги ему. Потом великана поразил странный недуг, и никто больше не слышал кудахтанья из ужасного склепа, и грохот барабанов и клекот фонтанов стали почти неразличимыми, а вскоре и вовсе смолкли. Все чары царя были бессильны предотвратить смерть великана, но, когда тот испустил дух, Оссару окружил его тело двойным магическим кругом и запечатал склеп. А потом, когда и сам Оссару умер, склеп открыли сверху, и рабы опустили туда мумию царя, чтобы тот покоился рядом с останками Ниотха Коргхая.

С тех пор утекло немало времени, и имя Оссару помнят лишь сказители старинных легенд. Никто не знает, где тот дворец, в котором он жил, и окружавший его город: одни утверждают, что он стоял в Йоросе, другие – что в царстве Синкор, где позже династия Нимботов основала город Йетхлиреом. Доподлинно известно лишь одно: где-то в закрытом склепе до сих пор лежит мертвое тело великана из чужих миров, а рядом с ним царь Оссару. И они все еще окружены внутренним кругом царского заклятия, которое уберегает их тела от тления все эти годы, пока рушатся города и государства, а вокруг него есть еще один внешний магический круг, что защищает место их вечного сна от любого вторжения. Каждый, кто войдет в дверь склепа, в мгновение ока умрет и обратится в тлен еще прежде, чем упадет на землю.

Вот что гласит легенда о царе Оссару и Ниотхе Коргхае. Никто не сумел найти их гробницу, но колдун Намирра в своем туманном пророчестве многие столетия назад предсказал, что несколько путников, идущих через пустыню, однажды наткнутся на нее, сами о том не подозревая. И сказал он, что путники эти войдут в склеп, минуя дверь, и узрят странное чудо. Пророк не говорил, что это за чудо, упомянул лишь, что Ниотх Коргхай, будучи существом из чужого мира, в смерти своей, как и в жизни, подчиняется иным законам. И до сих пор ни один человек не раскрыл тайну предсказания Намирры.

Братья Милаб и Марабак, торговцы драгоценностями из Устайма, завороженно внимали каждому слову рассказчика.

– Воистину, это очень странная сказка, – покачал головой Милаб. – Однако всем известно, что в былые времена жили великие волшебники, владевшие могущественными заклятиями и творившие удивительные чудеса; были тогда и истинные пророки. А пески Зотики скрывают множество забытых могил и заброшенных городов.

– Удивительная история, – согласился Марабак, – только у нее нет конца. Прошу тебя, о сказитель, поведай нам еще что-нибудь. Не похоронен ли вместе с великаном и царем клад из золота и драгоценностей? Я видел гробницы, где мертвых окружали стены из золотых слитков, и саркофаги, из которых, точно загустевшая вампирская кровь, изливались потоки бесценных рубинов.

– Я пересказываю эту легенду так, как услышал ее от отца, – пожал плечами сказитель. – Те, кому суждено найти гробницу, доскажут остальное, если им посчастливится вернуться назад.

Милаб и Марабак с большой выгодой распродали в Фарааде все свои запасы неограненных камней, резных камей, талисманов, яшмовых и сердоликовых идолов. И теперь с грузом черных сапфиров и винных гранатов Йороса, а также розовых и пурпурно-черных жемчужин из южных морей вместе с другими такими же торговцами они через Тасуун возвращались на север, в родной далекий Устайм на берегу восточного моря.

Путь их лежал через умирающий край. Теперь, когда караван уже приближался к границам Йороса, пустыня стала совершенно безжизненной. Темные и неприветливые холмы напоминали лежащие навзничь мумии огромных великанов. Пересохшие русла рек впадали в сухие озера, покрытые коростами соли. Гребни серого песка вздымались на осыпающихся утесах, где когда-то текли спокойные воды. Клубы пыли вздымались и опадали, будто мимолетные призраки. Зловещее око стареющего солнца, словно чудовищно огромный уголь, равнодушно взирало на выжженную землю с обуглившихся небес.

Караван осторожно углублялся в эту гористую пустыню, по всей видимости необитаемую и совершенно бесплодную. Подгоняя верблюдов, крупной рысью скакавших по глубоким узким ущельям, торговцы держали наготове копья и палаши и настороженным взглядом обшаривали бесплодные горы, ибо здесь в потаенных пещерах скрывались в засадах дикие и жестокие полулюди-полузвери, которых именовали гориями. Подобно вурдалакам и пустынным шакалам, гории были пожирателями падали, но не брезговали и человечиной, питаясь преимущественно телами путешественников и выпивая их кровь вместо воды и вина. Эти страшные создания наводили ужас на всех, кому приходилось путешествовать между Йоросом и Тасууном.

Солнце подбиралось к зениту, и палящие лучи его пробивались на дно самых тесных и темных ущелий. Песок, мелкий и невесомый, как пепел, был абсолютно неподвижен, не тревожимый ни единым дуновением горячего ветра. Ни одна ящерица не отваживалась показаться на раскаленных камнях.

Дорога плавно пошла под уклон, следуя вдоль русла какой-то древней реки между отлогими берегами. Здесь вместо бывших лужиц остались лишь ямы, заполненные голышами или зыбучими песками, в которых верблюды увязали по колено. И тогда, как гром среди ясного неба, овраг за изгибом извилистого русла заполонила буйная и бешеная толпа омерзительных, бурых, как земля, гориев, которые налетели сразу со всех сторон, по-волчьи прыгая с каменистых склонов или же, подобно пантерам, бросаясь на путников с высоких уступов.

Эти отвратительные создания были невыразимо свирепыми и стремительными. Они не издавали ни звука, если не считать хриплого кашля и фырканья; вооруженные лишь острыми зубами и серповидными когтями, они вздымающейся волной нахлынули на караван. Казалось, на каждого всадника приходились десятки этих существ. Несколько верблюдов сразу же упали на землю, едва гории принялись зубами рвать их ноги, бока и спины или, подобно бешеным собакам, повисли, вцепившись им в горло. А всадники скрылись из виду, погребенные под телами беснующихся чудищ, которые немедленно бросились их пожирать. Сундуки с драгоценностями и тюки дорогих материй были вскрыты в свалке, яшмовые и ониксовые статуэтки бесславно валялись в пыли, жемчуга и рубины, никем не замечаемые, лежали в лужах крови, ибо в глазах гориев они не имели ни малейшей ценности.

Так уж получилось, что Милаб с Марабаком ехали в хвосте каравана. Они немного отстали, хотя и не по собственному желанию, потому что верблюд, на котором ехал Милаб, споткнулся о камень и захромал, и благодаря этому счастливому стечению обстоятельств братья избежали нападения мерзких гориев. В ужасе остановившись, они видели страшную судьбу, постигшую их товарищей, чье сопротивление было подавлено с ужасающей быстротой. Гории, однако, не заметили братьев, ибо слишком были увлечены своим омерзительным пиршеством, жадно пожирая не только верблюдов и торговцев, которых им удалось сбить, но и собственных соплеменников, раненных мечами и копьями путешественников.

Милаб и Марабак чуть было не ринулись вперед с копьями наперевес, чтобы мужественно и бессмысленно разделить гибель своих товарищей. Но, испуганные страшным шумом, запахом крови и зловонием, исходившим от тел гориев, верблюды заартачились и ускакали прочь, унося своих всадников назад по дороге, ведущей в Йорос.

Во время этой дикой скачки братья вскоре увидели другую шайку гориев, которые показались вдали на южных склонах и бросились им наперерез. Уходя от новой опасности, Милаб и Марабак повернули своих верблюдов в ответвляющееся ущелье. Хромой верблюд не мог бежать быстро, и братья, страшась в любой момент обнаружить мчащихся за ними по пятам гориев, многие мили ехали на восток, к нависшему над самой землей солнцу, пока около полудня не добрались до низкого и засушливого водораздела этой древней земли.

Сверху они оглядели изрезанную трещинами и выветренную равнину, посреди которой виднелись белые стены и купола неведомого поселения. Братьям показалось, что до него всего лишь несколько лиг пути. Решив, что нашли в далеких песках какой-то затерянный город, и надеясь наконец-то убежать от своих преследователей, они начали спуск по длинному склону к равнине.

Два дня шли они по припорошенной пылью вязкой земле к постоянно отступавшим от них куполам, которые казались такими близкими. Положение стало почти отчаянным, ибо с собой у братьев была лишь горсть сушеных абрикосов и на три четверти опустевший бурдюк с водой. Вся их провизия вместе с грузом драгоценностей осталась с верблюдами каравана. Очевидно, братьям удалось избавиться от преследования гориев, но теперь их окружили красные демоны жажды и черные демоны голода. На второе утро верблюд Милаба отказался вставать и не отозвался ни на брань хозяина, ни на уколы его копья. Поэтому братьям пришлось поделить между собой оставшегося верблюда, и они ехали на нем вдвоем или по очереди.

Часто они теряли из виду сверкающий город, появлявшийся и вновь исчезавший, точно причудливый мираж. Но за час до заката, на второй день, они проследовали за длинными тенями разбитых обелисков и осыпавшихся сторожевых башен в переплетение древних улиц.

Очевидно, когда-то это была блестящая столица, но сейчас большинство величественных дворцов превратились в груды обвалившихся камней. Барханы пришли в город через горделивые триумфальные арки, заполонив мостовые и дворы. Шатаясь от усталости, с тяжелым сердцем, оплакивая крушение своих надежд, Милаб и Марабак брели по улицам в поисках колодца или пруда, который пощадили бы жестокие годы опустошения.

В сердце города, где стены храмов и величественных зданий все еще преграждали дорогу всепоглощающим пескам, они обнаружили развалины старинного акведука, ведущего к бакам, сухим, точно печки. Братья видели забитые пылью фонтаны на рыночных площадях, но нигде не было ни намека на присутствие воды.

Утратив всякую надежду, они вышли к развалинам высокого строения – похоже, дворца какого-то забытого монарха. Высокие стены, неподвластные разрушительному времени, все еще стояли, как обломки былого величия города. Ворота, по обеим сторонам охраняемые позеленевшими медными изваяниями мифических героев, круглились уцелевшими арками. Поднявшись по мраморным ступеням, путешественники очутились в огромном зале без крыши, с гигантскими колоннами, что словно подпирали пустынные небеса.

Широкие плиты пола были усыпаны обломками обвалившихся сводов, балок и пилястров. В дальнем конце зала виднелось возвышение из белого мрамора с черными прожилками, на котором, по всей видимости, в давние времена стоял царский трон. Приблизившись, Милаб и Марабак услышали тихое и неотчетливое бульканье, похожее на журчание скрытого от глаз ручья или фонтана и доносившееся как будто из глубин под полом дворца.

Отчаянно пытаясь определить источник этого звука, они взобрались на возвышение. Здесь с высокой стены рухнула огромная глыба, мрамор треснул под ее весом, и часть плиты обрушилась в подземелье, образовав темный зияющий пролом. Из этой дыры и исходило журчание, непрестанное и ритмичное, словно биение сердца.

Братья склонились над ямой, вглядываясь в оплетенную паутиной тьму, сквозь которую пробивалось неверное мерцание, исходившее от неведомого источника. Они не смогли ничего разглядеть. В нос им ударил сырой и затхлый запах, точно дыхание сокровищницы, что долгие годы простояла запечатанной. Братьям казалось, будто равномерный, похожий на гул фонтанов шум раздается всего лишь в нескольких футах ниже, во тьме, ближе к краю разлома.

Глубину подземного склепа оба не понимали. Коротко посовещавшись, братья сходили к верблюду, невозмутимо ждавшему у входа во дворец, и, сняв с него упряжь, связали поводья в один длинный ремень, который мог послужить веревкой. Затем, вернувшись к мраморному возвышению, они закрепили один конец ремня на выступе упавшей глыбы, а другой сбросили в темную яму.

Крепко держась за веревку, Милаб слез на глубину футов десяти или двенадцати, прежде чем ноги его нащупали твердую опору. Все еще не решаясь отпустить конец ремня, он стоял на ровном каменном полу. За стенами дворца быстро смеркалось, но сквозь дыру в плите над головой Милаба пробивалось слабое сияние, и бледный полумрак, проникавший в подземелье из каких-то невидимых склепов или с лестницы, позволял различить смутные очертания опасно покосившейся полуоткрытой двери.

Пока Марабак проворно спускался вслед за братом, Милаб оглядывался вокруг в поисках источника шума, так похожего на журчание вожделенной воды. Он различил перед собой в ореоле колеблющихся теней смутные и странные очертания какого-то предмета, который мог уподобить лишь огромной клепсидре или же фонтану, окруженному причудливой резьбой.

Подземелье быстро затопила непроницаемая тьма. Без факела или свечи затрудняясь распознать природу непонятного предмета, Милаб оторвал лоскут от подола своего пенькового бурнуса, поджег и поднял медленно горящий обрывок в вытянутой руке. В свете тускло тлеющего огонька путешественники яснее разглядели чудовищно огромный предмет, что громоздился перед ними, вздымаясь от усеянного осколками пола до теряющегося во тьме свода подземелья.

То был точно нечестивый сон безумного дьявола. Его основная часть, или тело, формой напоминала урну, стоявшую, словно на пьедестале, на странно накрененной глыбе камня в центре склепа. Была она серовато-белой, изрытой бесчисленными отверстиями. От груди и нижней части отходило множество похожих на руки и ноги отростков, свисавших до полу, будто чудовищные распухшие щупальца, а еще два, упруго наклонившись, корнями тянулись вбок, в открытый и на первый взгляд пустой саркофаг из позолоченного металла, с выгравированной на нем затейливой вязью древних письмен.

Похожий на урну чудовищный торс венчали две головы сразу. Одна была украшена острым, словно у каракатицы, клювом и длинными раскосыми разрезами на том месте, где полагалось находиться глазам. Другая же, уютно расположившаяся рядышком с первой на узких плечах, была головой старика, мрачного, царственного и ужасного, с горящими, словно кровавые лалы, глазами и длинной седой бородой, разросшейся, точно тропический мох, поверх омерзительного ноздреватого ствола. На стволе этом, с того бока, что был под человеческой головой, прорисовывались смутные очертания ребер, а часть выростов-щупалец заканчивались человеческими кистями и ступнями или обладали человекоподобными суставами.

В головах, членах и уродливом теле периодически раздавалось то самое загадочное журчание, которое и побудило Милаба и Марабака проникнуть в склеп. При каждом повторении звука из чудовищных пор сочилась слизкая влага, медленно катившаяся вниз нескончаемыми каплями.

Онемевшие братья замерли, объятые липким ужасом. Не в состоянии отвести глаза, они наткнулись на зловещий взгляд человеческой головы, взирающей на них с высоты своего неземного величия. Потом, когда пеньковый лоскуток в пальцах Милаба медленно угас, дотлевая, и тьма вновь заполнила склеп, они увидели, как невидящие щели во второй голове постепенно раскрылись, испуская горячий, желтый, нестерпимо слепящий свет, и превратились в огромные круглые глазницы. В тот же миг путники услышали странный, похожий на барабанную дробь, грохот, словно громко забилось сердце огромного чудища.

Братья осознавали только, что перед ними странный неземной – или только отчасти земной – кошмар. Ужасное зрелище лишило их всех мыслей и воспоминаний. И менее всего они вспоминали сказителя из Фараада с его преданием о спрятанной гробнице Оссару и Ниотха Коргхая, а равно пророчество, что усыпальница будет найдена теми, кто придет в нее, не подозревая об этом.

Угрожающе распрямившись и рванувшись вперед, чудовище молниеносно вскинуло передние щупальца, переходящие в коричневые сморщенные старческие руки, и потянуло их к оцепеневшим от ужаса братьям. Из мерзкого, будто у каракатицы, клюва раздался пронзительный дьявольский клекот, а из уст царственного старика полились слова торжественного песнопения на незнакомом Милабу и Марабаку языке, звучавшие как колдовские руны.

Братья отпрянули от омерзительно шевелящихся рук. Охваченные безумным паническим страхом, в сиянии пылающих глазниц они увидели, как отвратительное чудище поднялось со своего каменного сиденья и подалось вперед, неуклюже и неуверенно шагая на разномастных ногах. Раздался топот слоновьих подошв и спотыкающиеся шаги человеческих ступней, неспособных нести свою часть отвратительной туши. Исполин вытащил два щупальца из золотого саркофага; концы их покрывал пустой, расшитый драгоценными камнями саван из бесценного пурпура, который вполне подошел бы мумии какого-нибудь царя. С беспрестанным безумным кудахтаньем и оглушительной бранью, переходящей в старческое брюзжание, двуглавое чудище нависло над Милабом и Марабаком.

Развернувшись, братья без оглядки бросились бежать через огромный склеп. Перед ними, освещаемая лучами света из глазниц великана, виднелась покосившаяся внутрь полуоткрытая дверь из темного металла с проржавевшими петлями и задвижками. Ширина и высота двери были поистине гигантскими, точно ее создавали для существ неизмеримо огромнее, чем люди. За ней виднелся сумрачный коридор.

В пяти шагах от двери на пыльном полу была прочерчена тоненькая красная линия, повторявшая очертания комнаты. Марабак, слегка опередивший брата, пересек линию и остановился, споткнувшись, точно ударился о невидимую стену. Тело его как будто растаяло под бурнусом, а сам бурнус мгновенно превратился в лохмотья, словно пережившие неисчислимое множество лет. Над полом прозрачным облаком заклубилась пыль, и там, где только что были протянутые руки Марабака, блеснули белые кости. Потом исчезли и они, а на пол осела куча истлевших лохмотьев.

Неуловимый запах тлена достиг ноздрей Милаба. Недоумевая, он на миг остановился и вдруг ощутил на плечах объятие липких сморщенных рук. Клекот и шепот двух голов оглушили его дьявольским хором. Барабанный бой и плеск фонтанов гремели в его ушах. С последним мгновенно замершим криком он вслед за братом пересек красную черту.

Мерзкое чудище, наполовину человек, наполовину кошмарное порождение далеких звезд, неописуемый сплав сверхъестественного воскрешения, не останавливаясь, неуклюже ковыляло вперед. Руки Оссару, позабывшего про собственное заклинание, потянулись к двум кучкам пустого тряпья. И так чудовище зашло в смертоносную полосу распада и разложения, которой Оссару сам окружил себя, чтобы навсегда защитить гробницу от вторжения извне. Через миг в воздухе уже как будто таяло бесформенное облако, словно оседал легкий пепел. Потом в склеп вернулась тьма, а вместе с ней и мертвая тишина.

Ночь окутала своим черным покрывалом эту безымянную страну, этот безвестный город, и под ее покровом явились гории, которые преследовали Милаба и Марабака по пустынной равнине. В мгновение ока они убили и сожрали верблюда, терпеливо дожидавшегося своих хозяев у входа во дворец. В древнем зале с колоннами они обнаружили отверстие в мраморном помосте, сквозь которое братья спустились в склеп. Гории жадно обступили дыру, принюхиваясь к запаху подземной гробницы. А потом разочарованно поплелись прочь, ибо чуткие ноздри сказали им, что след пропал, а в гробнице нет ни живых, ни мертвых.

Сабмон-отшельник не меньше славился своим благочестием, чем пророческой мудростью и глубокими познаниями в темном колдовском искусстве. На протяжении жизни двух поколений он обитал в одиночестве на краю северной пустыни Тасууна в странном доме, пол и стены которого были сложены из крупных костей дромадеров, а крыша сплетена из мелких костей диких собак, людей и гиен. Эти кладбищенские реликвии были отобраны за белизну и симметричность, туго стянуты ремнями из хорошо выделанной кожи и подогнаны с удивительной точностью, чтобы в дом не задувало песок. Дом был гордостью отшельника, который ежедневно подметал его веником из волос мумии, пока тот не начинал сиять изнутри и снаружи, как полированная слоновая кость.

Несмотря на удаленность и уединение его смиренного жилища, жители Тасууна часто прибегали к советам отшельника, а порой его мудрости искали даже паломники с дальних берегов Зотики. Однако, не будучи по природе нелюбезным и черствым, Сабмон не всегда удовлетворял любопытство паломников, которые желали, чтобы им погадали на будущее, или спрашивали совета в мирских делах. С возрастом отшельник становился все неразговорчивее и необщительнее. Говорили – возможно, не без оснований, – будто он предпочитал беседовать с неумолчно шепчущими пальмами, что росли вкруг его колодца, или с блуждающими звездами, что кружили над его обителью.

Летом того года, когда Сабмону исполнилось девяносто три, к нему пришел юный Амальзайн, его внучатый племянник и сын племянницы, к которой, до того как отправиться в свое гимнософическое уединение, дядя питал особую благосклонность. Амальзайн, проведший двадцать один год в родительском доме, направлялся в Мирааб, столицу Тасууна, где ему предстояло стать виночерпием царя Фаморга. Этот пост, который выхлопотали для него влиятельные друзья отца, был предметом зависти среди его молодых соплеменников, и заслужи Амальзайн благосклонность царя, он добился бы многого. Следуя желанию матери, юноша пришел к Сабмону испросить наставления о том, как вести себя в мирской жизни.

Сабмону, чьи глаза не утратили зоркости, несмотря на возраст и долгие годы, которые он смотрел на звезды и корпел над томами древних заклинаний, понравился Амальзайн, унаследовавший материнскую красоту. Поэтому старик щедро поделился с юношей накопленной мудростью и, произнеся множество рассудительных и разумных поучений, добавил:

– Воистину благо, что ты пришел ко мне, ибо, не ведая о мирской порочности, ты направляешься в город странных грехов и странного колдовства. Порок процветает в Мираабе. Тамошние женщины – ведьмы и блудницы, чья красота есть мерзость, что завлекает и губит юных, отважных и сильных.

Затем, перед уходом Амальзайна, Сабмон дал ему маленький серебряный амулет с причудливой гравировкой в виде изящного девичьего скелета, и напутствовал следующими словами:

– Советую тебе никогда не снимать этого амулета. В нем щепоть пепла с погребального костра Йоса Эбни, мудреца и архимага, который в свои преклонные годы возвысился над людьми и демонами, поборов земные искушения и волнения плоти. Добродетель, что содержится в этом пепле, охранит тебя от зла, которое победил Йос Эбни. И все же, вероятно, в Мираабе хватает злых сил и чар, от которых амулет не защитит. Тогда возвращайся ко мне. Я буду внимательно присматривать за тобой и узнаю все, что случится с тобой в Мираабе, ибо давно уже обладаю зрением и слухом, для коих расстояние не помеха.

Амальзайн, будучи несведущ в материях, на которые намекал отшельник, был этими речами несколько ошарашен, однако принял амулет с благодарностью. Затем, почтительно попрощавшись с Сабмоном, продолжил путь в Мирааб, гадая, какая судьба уготована ему в этом греховном и легендарном городе.

Фаморг, успевший среди распутств одряхлеть и впасть в старческое слабоумие, правил стареющей полупустынной страной; двор его был полон изысканной роскоши и утонченного разврата. Амальзайн, привыкший к простым манерам, грубым добродетелям и порокам сельских жителей, поначалу был поражен столичным сибаритством. Однако врожденная сила духа, подкрепленная родительскими наставлениями и советами двоюродного деда Сабмона, уберегла его от серьезных промахов и ошибок.

Прислуживая виночерпием на вакхических пирах, юноша сохранял трезвость, каждую ночь подливая в отделанный рубинами кубок Фаморга сводящие с ума вина, смешанные с коноплей, и дурманящий арак, сдобренный маком. С чистым сердцем и недрогнувшей плотью взирал на позорные представления, которые, соперничая друг с другом в бесстыдстве, разыгрывали придворные, пытаясь развеять скуку правителя. Испытывая лишь удивление и брезгливость, наблюдал за тем, как похотливо извиваются гибкие чернокожие танцовщицы из северной Дузы-Тхом и девушки с телами цвета шафрана с южных островов. Его родители, свято верившие в сверхъестественные добродетели монархов, не подготовили юношу к лицезрению царских пороков; однако почтение, которое они внушили Амальзайну, заставляло его относиться к этим порокам как к необычным, но таинственным привилегиям, дарованным царям Тасууна.

В первый месяц пребывания в Мираабе Амальзайн наслушался многого о принцессе Улуа, единственной дочери Фаморга и царицы Луналии, но, поскольку женщины царского рода редко бывали на пирах и не появлялись на публике, увидеть ее юноше до сих пор не довелось. Однако огромный мрачный дворец полнился слухами о любовных похождениях Улуа. Говорили, что принцесса унаследовала колдовской дар от матери, ныне дряхлой старухи, чьи роскошные смуглые прелести некогда воспевались околдованными поэтами. Любовников у принцессы было не счесть, и нередко она добивалась взаимности или верности, пуская в ход не только собственные чары. Ростом чуть выше ребенка, принцесса была изящно сложена и наделена красотой тех демониц, что преследуют юношей во снах. Улуа многие боялись, и заслужить ее неодобрение считалось делом опасным. Фаморг, который был слеп к ее чарам и грехам, как некогда был слеп к чарам и грехам Луналии, во всем потакал дочери.

Обязанности Амальзайна оставляли ему много свободного времени, ибо из-за старческой немощи Фаморг после вечерних возлияний спал как убитый. И большую часть досуга юноша посвящал изучению алгебры и чтению старинных стихов и героических поэм. Однажды утром, когда Амальзайн занимался алгебраическими вычислениями, к нему вошла громадная негритянка, о которой он знал, что та была служанкой Улуа. Служанка без обиняков заявила юноше, что он должен последовать за ней в покои принцессы. Сбитый с толку и пораженный столь удивительной переменой в своих ученых занятиях, Амальзайн на миг лишился дара речи. Заметив его колебания, огромная негритянка подхватила юношу своими обнаженными ручищами и легко понесла через дворцовые залы. Вскоре, рассерженный и смущенный, Амальзайн оказался в покоях, увешанных бесстыдными рисунками, где среди паров афродизиаков на него с огненно-красного ложа взирала принцесса. Она была крошечная, точно лесная фея, и обладала пышными формами ламии. Благовония овевали ее, словно узорчатые покровы.

– Ты не обязан вечно подливать вино одурманенному правителю и корпеть над томами, изъеденными червями, – на свете есть и иные занятия, – промолвила она голосом, который тек, словно расплавленный мед. – Господин виночерпий, твоя молодость заслуживает лучшего применения.

– Мне не нужно иных занятий, кроме моих обязанностей и ученых штудий, – нелюбезно отвечал Амальзайн. – Скажи, о принцесса, чего ты хочешь? И почему твоя служанка доставила меня к тебе столь неподобающим образом?

– Для такого начитанного и умного юноши вопрос излишний, – ответила Улуа, криво усмехнувшись. – Разве ты не видишь, как я хороша собой, как чувственна? Так узри же! Руки мои – врата незабываемого блаженства. Наслаждения, которые я дарю, острее, чем муки того, кого сжигают заживо. Мертвые цари Тасууна будут ревниво шептать о нашей страсти мертвым царицам в древних склепах под Хаон-Гаккой. Тасайдон, черный владыка преисподней, позавидовав нашим любовным восторгам, пожелает воплотиться в смертном теле, дабы их испытать.

Пары, густо поднимавшиеся от кадильниц перед ложем, рассеялись, словно кто-то отдернул занавес; и Амальзайн узрел, что на принцессе Улуа только нагрудные чашечки из кораллов и жемчуга, а еще гагатовые браслеты на щиколотках и запястьях.

– То, о чем ты толкуешь, не имеет надо мной власти, – не дрогнув, промолвил юноша.

Улуа звонко рассмеялась, и пары заколыхались в унисон ее смеху, принимая непристойные формы.

– Скоро ты заговоришь по-другому, – молвила она юноше. – На свете немногие мужчины упрямились, не желая мне уступить, и эти немногие впоследствии жалели о своем упрямстве. Можешь идти, но скоро ты вернешься, причем по доброй воле.

Колдун Эваг, который жил на берегу арктического моря, стал замечать среди лета множество странных и несвоевременных знамений. Хладно пылало суровое солнце на безоблачном и тусклом, как лед, небосводе. Вечером полярное сияние занавешивало все небо от земли до зенита, словно шпалера в чертоге, где обитают божества. Тусклые и бледные, стояли маки и анемоны в скрытых горами долинах за домом Эвага, а у плодов из его сада была бледная кожура и зеленая сердцевина. Днем колдун наблюдал, как, вопреки времени года, огромные стаи с тайных островов за Мху Туланом устремляются на юг, в ночи слышал тревожный гомон все новых стай. И всегда в шуме ветра и плаче прибоя различал он странные шепоты из царства вечной зимы.

Предзнаменования тревожили его не меньше, чем простых рыбаков в гавани. Будучи непревзойденным знатоком магических чар и провидцем, Эваг пытался разгадать смысл этих знаков. Но днем глаза застилало облако, а по ночам тьма мешала найти просветление в снах. Самые хитроумные гороскопы не помогали; фамильяры молчали или отвечали уклончиво; геомантия, гидромантия и гаруспиции не давали результата. Эвагу казалось, что какая-то неведомая сила издевательски разрушает его чары, которые доселе никто не мог разрушить. По некоторым признакам, понятным колдунам, Эваг знал, что это злая сила, а ее знамения предвещают людям беду.

День за днем рыбаки в середине лета выходили в море на лодках из лосиных шкур и ивовых прутьев, чтобы забросить неводы. И неводы вытаскивали мертвых, словно обожженных огнем или морозом рыб, и живых чудищ, каких не видали самые опытные капитаны: ужасных трехголовых существ с хвостами и плавниками и черных бесформенных тварей, что на глазах становились жидкой мерзостью и ускользали между ячеек; безголовых монстров, похожих на раздутые луны, ощетинившиеся зелеными сосульками, и чешуйчатоглазых, с бородами застывшей слизи.

Затем с севера, где между арктическими островами курсировали корабли из Кернгота, приплыла галера, что дрейфовала с брошенными веслами и бесцельно вращающимся штурвалом. Приливом ее прибило к лодкам, что больше не выходили в море и праздно валялись на песчаном берегу под скалой, на которой стоял дом Эвага. Рыбаки, столпившиеся вокруг галеры в благоговейном ужасе, увидели, что гребцы сидят на веслах, а капитан стоит у штурвала. Но лица их и руки отвердели, как кость, и побелели, точно плоть прокаженного; зрачки открытых глаз поблекли и ничем не отличались от белков; белый ужас застыл в них, будто лед в промерзших до дна глубоких озерах. И Эваг, который спустился на пляж, чтобы посмотреть на это диво, много размышлял об этом знамении.

Рыбаки не хотели прикасаться к мертвецам; они бубнили, что на море, на всех обитателях морских, на рыбарях и мореходах лежит проклятье. Однако Эваг, рассудив, что тела будут гнить на солнце и вызовут мор, велел обложить галеру плавником и, когда куча поднялась выше фальшборта и скрыла гребцов от взора, сам запалил костер.

До небес взвилось пламя, и черный, как грозовая туча, дым поднялся выше башен Эвага на утесе. Однако после того, как костер погас, тела гребцов все так же сидели среди тлеющих углей, и руки их тянулись к веслам, и пальцы были сжаты, хотя сами весла обратились головнями и пеплом. Тело капитана стояло прямо, а рядом лежал сгоревший штурвал. Огонь поглотил только одежду трупов, и теперь они сияли белизной, словно омытый лунным светом мрамор над обуглившимся деревом; пламя даже не опалило их.

Сочтя это злым колдовством, рыбаки пришли в ужас и бросились искать укрытия в самых высоких скалах. На берегу остался только Эваг и двое его слуг, мальчишка по имени Ратха и старая карга Ахилидис, которым часто доводилось видеть его магические манипуляции и к колдовству было не привыкать. Вместе с этими двумя колдун ждал, пока догорят головни.

Головни догорели быстро, но дым от костра поднимался в небо до самого вечера; и когда день уже клонился к закату, угли все еще были слишком горячи, чтобы по ним ходить. Поэтому Эваг велел слугам залить их морской водой. И когда дым рассеялся, а шипение стихло, он подошел к бледным трупам. Вблизи колдун ощутил великий холод, словно излучаемый трансарктическими льдами; от холода этого заломило руки и уши, и Эваг задрожал под меховым плащом. Подойдя еще ближе, он дотронулся до одного из трупов кончиком указательного пальца; и, хотя прикосновение было легким, а колдун тут же отдернул руку, палец словно опалило пламенем.

Эваг был потрясен: ему еще не доводилось видеть таких трупов, и магическая наука была бессильна объяснить ему, откуда они взялись. Он решил, что на мертвых лежит проклятие – колдовство, сотканное бледными полярными демонами или ведьмами в снежных пещерах. И колдун счел за благо удалиться вместе со слугами, дабы проклятие не подействовало на живых.

Вернувшись домой до наступления ночи, колдун зажег у каждой двери и в каждом окне смолы, особенно невыносимые для северных демонов, а в каждом углу, откуда могли войти духи, поставил фамильяра для охраны. Затем, после того как Ратха и Ахилидис уснули, засел за труды Пнома, в которых было собрано множество могущественных заклинаний. Перечитывая для успокоения души старинные тексты, колдун снова и снова с горечью вспоминал изречение пророка Литха, чьих предсказаний никто из людей не понимал: «Есть Тот, кто обитает в краю абсолютного холода, Тот, кто может дышать там, где никто другой не может. Настанут дни, когда Он явится среди островов и людских городов и, подобно белому року, принесет с собой ветер, что дремлет в Его жилище».

Лорд Ралибар Вуз, верховный судья Коммориома и четвероюродный брат царя Хомкуата, в сопровождении двадцати шести самых храбрых слуг охотился на дичь, которая в избытке водилась в черных Эйглофианских горах. Оставляя охотникам-любителям больших ленивцев и летучих мышей-вампиров, обитающих в близлежащих джунглях, а равно мелких, но зловредных динозавров, Ралибар Вуз со товарищи стремительным однодневным маршем преодолел расстояние между столицей Гипербореи и целью своего похода. Ровные утесы и суровые валы Вурмисадрета, самой высокой из Эйглофианских гор, нависли над ними, средь бела дня заслоняя опаленными вершинами солнце и полностью скрыв от глаз великолепный закат. Охотники провели ночь под нижними утесами, выставив стражу, подкидывая в костер сухие ветви криптомерии и вслушиваясь в собачий скулеж диких недочеловеков вурмов, в честь которых назвали гору. Слышали они и рев альпийских катоблепасов, преследуемых вурмами, и дикий рык саблезубого тигра, на которого напали и повалили на землю; Ралибар Вуз счел, что звуки предвещают хорошую охоту.

Он и его люди поднялись рано и, позавтракав сушеной медвежатиной и запив ее кислым красным вином, известным бодрящими свойствами, не мешкая начали подъем в гору, чьи верхние утесы испещрены были полыми пещерами, в которых обитали вурмы. Ралибару Вузу уже доводилось охотиться на этих тварей, и стены одной из комнат его дома в Коммориоме были завешаны их толстыми лохматыми шкурами. Вурмы считались самыми грозными представителями гиперборейской фауны; даже просто подняться на Вурмисадрет, не наткнувшись на ее обитателей, было деянием, сопряженным с немалой опасностью, но Ралибара Вуза, имевшего вкус к рискованным авантюрам, банальное давно не соблазняло.

Ралибар Вуз и его команда были отлично вооружены и экипированы. Одни слуги несли веревочные мотки и крючья для подъема на крутые утесы, другие – тяжелые арбалеты и сабли с длинными рукоятями, лучшее оружие против вурмов в ближнем бою. Вдобавок каждый охотник запасся дополнительными ножами, дротиками, двуручными ятаганами, булавами, кинжалами и зазубренными топорами. Все они были в куртках и штанах из шкуры динозавра, а на ногах носили сапоги с медными шипами. На Ралибаре Вузе была легкая медная кольчуга, гибкая, словно ткань, и не стеснявшая движений. Также он нес небольшой круглый щит, обтянутый шкурой мамонта, с длинным бронзовым шипом в центре, который мог быть использован как колющее оружие, а на плечах и перевязи охотника, который был мужчиной видным и широкоплечим, болтался целый арсенал.

Некогда гора Вурмисадрет была вулканом, но все ее четыре кратера вроде бы давно потухли. Несколько часов охотники карабкались вверх по устрашающим уступам из черной лавы и обсидиана, видя, как отвесные скалы отступают назад, в безоблачный зенит, как будто смертному не суждено к ним приблизиться. Быстрее их по небу двигалось солнце, яростно обрушиваясь на охотников сверху и так нагревая каменные уступы, что охотники обжигали руки и ноги, словно прикасались к стенкам печи. Однако Ралибар Вуз, которому не терпелось пустить оружие в ход, не позволял им отдохнуть ни в тенистом ущелье, ни под скудным покровом можжевельников.

В тот день, впрочем, самих вурмов на горе Вурмисадрет не наблюдалось. Не было сомнений, что они пировали всю ночь после того, как гиперборейцы слышали их победные охотничьи крики. Возможно, придется исследовать пещеры выше в горах – серьезное испытание даже для такого крепкого мужчины, как Ралибар Вуз. Лишь до немногих пещер можно было добраться без помощи веревок, особенно если учесть, что вурмы, обладавшие нечеловеческим коварством, швыряли на головы нападавших булыжники и щебень. Большинство пещер были узкими и темными, что представляло для охотников изрядное неудобство; к тому же вурмы будут отчаянно сражаться, защищая самок и детенышей, обитающих в задних пещерах; что до самок, то своей яростью и свирепостью они, как ни поразительно, даже превосходили самцов.

Подъем становился круче, над головами охотников показались устья нижних пещер, и теперь Ралибар Вуз и его сотоварищи все чаще заговаривали о грозящих опасностях. Говорили они о храбрых охотниках, вошедших в пещеры и сгинувших там безвозвратно; еще горячее обсуждались пищевые привычки и вкусы вурмов и то, что пещерные жители вытворяли с пленниками до и после того, как их умертвить. Также многое было сказано о происхождении вурмов, которые, как считалось в народе, были потомками местных женщин и ужасных существ, в незапамятные времена вышедших из мрачных пещер подземного мира в глубинах горы Вурмисадрет. Где-то там, под горой с четырьмя вершинами, обитал ленивый и злобный бог Цатоггуа, переселившийся на Землю с Сатурна вскоре после ее сотворения; кладя поклоны у его черных алтарей, приверженцы Цатоггуа всегда поворачивались лицом в сторону горы Вурмисадрет. Иные, еще более странные создания, чем Цатоггуа, спали под потухшими вулканами или рыскали в скрытом подземном мире; однако мало кто, помимо их адептов или спятивших колдунов, решался утверждать, будто хоть что-нибудь о них знает.

Ралибар Вуз, который питал вполне современное презрение ко всему сверхъестественному, открыто и недвусмысленно выразил скептицизм, слушая, как его спутники потчуют друг друга этими древними байками. Перемежая свою речь непристойными ругательствами, он заявил, что никаких богов не существует, ни над горой Вурмисадрет, ни под горой. А что до вурмов, то происхождения они темного, но, даже пытаясь его проследить, незачем выходить за пределы законов природы. Вурмы – всего-навсего остатки выродившегося племени аборигенов, которые, глубже и глубже погрязая в дикости и жестокости, нашли прибежище в этих вулканических горах после прихода истинных гиперборейцев.

Седые ветераны качали головами, слушая эти еретические речи, но из уважения к высокому положению и храбрости Ралибара Вуза не осмеливались открыто ему возражать.

Спустя несколько часов героического восхождения охотники заметно приблизились к пещерам. Под ними в головокружительной перспективе лежали лесистые холмы и прекрасные плодородные долины Гипербореи. Охотники были одни в мире черных расколотых скал, окруженные со всех сторон зияющими расщелинами. Прямо над ними в почти перпендикулярной скале было три отверстия, напоминавшие вулканические фумаролы, но на блестящей обсидиановой поверхности почти не за что было зацепиться: ни выемок, ни выступов. Даже вурмам, ловким как обезьяны, такой подъем был не по зубам; оценив скалу стратегически, Ралибар Вуз решил, что подобраться к их логову можно только сверху. Диагональная расщелина, что шла от уступа под ногами охотников к вершине горы, несомненно, служила обитателям пещер и входом и выходом.

Впрочем, сначала нужно было забраться наверх – само по себе испытание не из легких. С одной стороны длинного откоса, на котором стояли охотники, была извилистая расщелина, которая заканчивалась в тридцати футах от вершины, а дальше шла ровная и гладкая поверхность. Добравшись до конца расщелины, ловкий скалолаз мог подбросить веревку с крюком и зацепиться за край.

Решать надо было быстро, поскольку вурмы как раз принялись забрасывать охотников камнями и требухой. Среди отбросов попадались куски человеческих тел, хорошо обглоданные и разложившиеся. Ралибар Вуз, подгоняемый гневом, а равно охотничьим азартом, повел двадцать шесть сотоварищей на штурм и вскоре добрался до конца расщелины, где можно было упереться ногами. Чтобы зацепиться крюком за край обрыва, ему потребовалось три броска, после чего охотник поднялся наверх по веревке.

Он очутился на широком и относительно ровном выступе нижнего пика горы Вурмисадрет, которая возвышалась над ним еще на две тысячи футов, словно отвесная стена пирамиды. Черный лавовый камень был изрезан низкими гребнями и странными напластованиями, похожими на пьедесталы огромных колонн. Скудная трава и увядшие альпийские цветы выглядывали из неглубоких котловин с темной почвой; несколько кедров – пораженных молнией или карликовых – пустили корни в растрескавшейся скале. Между черными хребтами, причудливо извиваясь в неподвижном полуденном мареве, поднималась и исчезала на невероятной высоте дымная струйка, причем казалось, что до нее рукой подать. Ралибар Вуз решил, что на скале обитает кто-то цивилизованный, не чета вурмам, которые огня не признавали. Удивленный этим открытием, он не стал ждать товарищей и отправился прямиком к тому месту, откуда вился дымок.

Поначалу ему представлялось, что слабый дымок вьется всего в нескольких шагах, за первой из странных лавовых полос. Однако он обманулся: охотник взбирался с гребня на гребень, огибал любопытные широкие дольмены и огромные доломиты; меж тем бледный дымный завиток не становился ближе.

Ралибар Вуз, верховный судья и грозный охотник, был удивлен и раздосадован таким поведением струйки дыма. Смущал его и обманчивый, сбивающий с толку вид скал. Он слишком много времени потратил на праздные исследования, далекие от его истинных целей; однако не в характере Ралибара Вуза было останавливаться на полпути. То и дело окликая товарищей, которые, вероятно, уже преодолели подъем и теперь гадали, куда подевался их предводитель, он двинулся в направлении неуловимого дымка.

Пару раз ему показалось, что он слышит ответные крики, слабые и неразборчивые, как будто от остальных охотников его отделяла пропасть шириной в милю. Он снова громко их окликнул, но ответа не дождался. Вскоре между скал ему послышался странный гул и бормотание четырех-пяти голосов. Похоже, голоса были гораздо ближе струйки дыма, которая вновь отступила, словно мираж, не желая рассеиваться. Один из голосов определенно принадлежал гиперборейцу; однако тембр и акцент его собеседников, несмотря на то что Ралибар Вуз разбирался в местных народностях, не позволяли соотнести их ни с какой из известных ему ветвей человеческого рода. Звуки были весьма неприятные и напоминали то жужжание громадных насекомых, то треск огня, то журчание воды, то скрежет металла.

Ралибар Вуз издал энергичный и несколько раздраженный рев, чтобы объявить о себе тем, кто прятался в скалах. Громко бренча оружием, он взобрался на иззубренный лавовый гребень, из-за которого раздавались голоса.

Картина, представшая перед охотником, была одновременно странной и неожиданной. В круглой впадине стояла грубая хижина, сложенная из валунов и обломков камней и крытая кедровыми ветками. Перед лачугой на плоском куске обсидиана горел костер, а его пламя попеременно вспыхивало то синим, то зеленым, то белым; от костра и исходила та струйка дыма, что ввела Ралибара Вуза в заблуждение.

У костра стоял сморщенный старец, не внушающий доверия, в одеянии не менее ветхом и отвратительном, чем он сам. Он явно не собирался стряпать, а поскольку солнце палило во всю мощь, едва ли нуждался в тепле, исходящем от пламени странного цвета. Напрасно Ралибар Вуз шарил глазами вокруг – он так и не понял, куда подевались остальные участники беседы, которую он случайно подслушал. Мимолетное движение смутных корявых теней у обсидиановой плиты на миг привлекло его внимание, но тени мигом расплылись в воздухе и исчезли; не заметив ни людей, ни предметов, которые могли бы их отбрасывать, Ралибар Вуз решил, что стал жертвой еще одной неприятной оптической иллюзии, на которые оказалась щедра гора Вурмисадрет.

Старец гневно воззрился на охотника и, пока тот спускался в лощину, бранил его энергично, хотя и в несколько старомодных выражениях. Тем временем птица с хвостом, как у рептилии, и угольно-черными перьями, принадлежащая, вероятно, к какому-то ночному виду археоптериксов, защелкала зубастым клювом и принялась хлопать крыльями с пальцами на концах. Восседала птица на заостренной, неприличной формы стеле, служившей ей насестом, – эту стелу, торчавшую с подветренной стороны костра, Ралибар Вуз заметил не сразу.

– Да поразит тебя демонское проклятие от пяток до макушки! – вскричал злобный старец. – Ты, неуклюжий ревущий идиот, ты умудрился разрушить такое многообещающее заклинание! Не возьму в толк, как ты здесь очутился! Я окружил это место двенадцатью кругами иллюзий, чей эффект умножается их бесчисленными пересечениями; возможность того, что незваный гость явится в мою обитель, была математически ничтожна! Но именно это и случилось: те, кого ты спугнул, не явятся более, пока звезды не повторят эту редчайшую и быстро преходящую конфигурацию; и много мудрости я упущу за это время!

– Что это значит, плут? – выпалил Ралибар Вуз, удивленный и рассерженный таким приветствием, из которого, впрочем, он мало что понял – разве только что его появление не обрадовало старца. – Как смеешь ты обращаться так дерзко к верховному судье и брату царя Хомкуата? Советую тебе обуздать свою спесь, ибо в моей власти обойтись с тобой так, как обычно я обхожусь с вурмами. Впрочем, сдается мне, – добавил он, – твоя шкура слишком грязна и вонюча, чтобы занять место среди моих трофеев.

– Знай, я колдун Эздагор, – провозгласил старец, и его голос страшно громыхнул между скалами. – По своей воле я удалился от мира, и даже вурмы не смеют тревожить меня в моем уединении. Мне нет дела, какого свинства ты судья и какому собачьему царю брат. В наказание за разрушенные тобой чары, за то, что ты погубил своим неуклюжим вторжением, я наложу на тебя самое страшное и горькое заклятие.

– Слова твои – свидетельство самых дремучих предрассудков, – сказал Ралибар Вуз, против воли пораженный пышным ораторским стилем, которым Эздагор излагал свои инвективы.

Старец, казалось, его не слушал.

– Да падет на тебя мое заклятие, о Ралибар Вуз! – прогремел колдун. – Ты должен разоружиться и отправиться в логово вурмов; голыми руками ты сразишься с ними, с их женщинами и детьми, после чего отыщешь тайную пещеру в глубинах Вурмисадрета под их логовом, где с древнейших времен обитает бог Цатоггуа. Ты узнаешь его по непомерной толщине, меху, как у летучей мыши, а еще он всегда похож на сонную черную жабу. Он не поднимется с места, даже одолеваемый сильным голодом, а будет в божественной своей лености ждать кровавого подношения. Приблизившись к божеству Цатоггуа, ты должен сказать ему: «Меня прислал тебе в дар колдун Эздагор». Затем, ежели такова будет воля Цатоггуа, он примет мое подношение. А чтобы ты ненароком не заблудился, мой фамильяр, птица Рафтонтис, проведет тебя за собой по горам и в пещерах. – Странным жестом колдун указал на ночного археоптерикса, восседавшего на непристойной стеле, и добавил, как бы в задумчивости: – Рафтонтис будет с тобой до завершения твоих испытаний и до самого конца твоего пути под горой Вурмисадрет. Он знает подземный мир и места обитания Древних. Если наше божество Цатоггуа отвергнет кровавую жертву и в своей щедрости отошлет тебя своим собратьям, Рафтонтис поведет тебя по пути, предначертанному божеством.

Ралибар Вуз обнаружил, что не в состоянии ответить на эту возмутительную речь в том духе, которого она заслуживала. Сказать по правде, он был не способен вымолвить ни слова: как будто кто-то запер его рот на замок. Более того, к величайшему ужасу и недоумению охотника, челюстной паралич сопровождался непроизвольными движениями весьма тревожного свойства. Чувствуя, что не в силах противиться кошмарному принуждению и одновременно испытывая ужас человека, которому кажется, будто он сходит с ума, Ралибар Вуз начал снимать с себя оружие, которым был увешан с головы до пят. Щит с шипом, булава, палаш, охотничий нож, топор и поясной кинжал с иглой на конце звякали, падая на землю подле обсидиановой плиты.

– Я разрешу тебе оставить кольчугу и шлем, – промолвил колдун после этой процедуры. – Иначе, боюсь, ты не доберешься до Цатоггуа в том состоянии телесной цельности, которое необходимо для жертвоприношения. Зубы и когти вурмов остры, равно как и их аппетит.

Бормоча что-то невразумительное, Эздагор принялся тушить трехцветный огонь смесью пыли и крови из неглубокой медной миски. Не удостоив охотника прощальным напутствием или повелением удалиться, колдун повернулся к нему спиной, криво махнув рукой птице Рафтонтису. Расправив сумрачные крылья и щелкнув пилообразным клювом, та покинула насест и зависла в воздухе, злобно косясь тлеющим угольком глаза на Ралибара Вуза. Затем, не отворачивая змеиной шеи и сохраняя бдительное выражение, полетела между лавовыми хребтами к пирамидальному конусу горы Вурмисадрет; Ралибар Вуз, повинуясь принуждению равно непостижимому и неодолимому, последовал за ней.

Похоже, демоническая птица знала все повороты зачарованного лабиринта, которым окружил свое жилище колдун, ибо вывела оттуда охотника, почти не плутая. По дороге Ралибар Вуз слышал далекие крики своих людей, но его собственный голос был тонок, словно писк летучей мыши. Вскоре он оказался высоко на склоне, у подножия изрытого пещерами горного уступа. Ему еще не случалось бывать с этой стороны горы.

Рафтонтис поднялся к нижней пещере и парил у входа, пока охотник с риском для жизни пробирался между грудами обглоданных костей, кремнями и прочим не заслуживающим упоминания хламом, который выбросили вурмы. Эти отвратительные жестокие дикари, высунув омерзительные физиономии из темных отверстий пещер, приветствовали продвижение Ралибара Вуза свирепым воем и неисчерпаемыми запасами мусора. Впрочем, Рафтонтиса они не трогали и, казалось, изо всех сил старались в него не попасть, а когда Ралибар Вуз приблизился к нижней пещере, широкие крылья парившей впереди птицы заметно мешали дикарям целиться.

Отчасти благодаря этому охотнику удалось добраться до входа в пещеру, избежав серьезного вреда здоровью. Отверстие оказалось довольно узким; Рафтонтис налетел на вурмов с раскрытым клювом, отогнав их вглубь пещеры, пока Ралибар Вуз закреплял позиции на пороге. Некоторые вурмы, впрочем, пали ниц, уступая дорогу птице, а когда она пролетела мимо, вскочили и атаковали Ралибара Вуза, вступившего в смрадную тьму их жилища. Они передвигались на полусогнутых, огрызаясь, словно псы, а их косматые гривы доходили им до колен; они царапали охотника крюкообразными когтями, но когти застревали в звеньях его кольчуги.

Повинуясь заклятию, безоружный Ралибар Вуз сражался с ними, колотя по омерзительным физиономиям латной перчаткой с подлинным ожесточением, далеким от охотничьего азарта. Он слышал, как трещат когти и зубы вурмов, ломаясь о звенья его кольчуги, однако по мере того, как он продвигался вглубь пещеры, место выбывших из строя занимали другие; их самки бросались ему под ноги, точно змеи, а детеныши, еще не успевшие отрастить клыки, мусолили его лодыжки беззубыми челюстями.

Впереди Ралибар Вуз слышал хлопанье крыльев Рафтонтиса и резкие крики – наполовину шипение, наполовину карканье, – которые птица то и дело издавала. Тьма душила Ралибара Вуза тысячей смрадных запахов, ноги оскальзывались в крови и грязи. Однако вскоре вурмы отстали. Пещера шла под уклон; теперь к вони примешивались едкие неорганические запахи.

Спускаясь на ощупь по крутому склону сквозь непроглядную тьму, спустя некоторое время Ралибар Вуз оказался в подземном зале, где было не темно и не светло. Каменные арки подсвечивались какими-то скрытыми лунами. Мимо обрывистых гротов, вдоль бездонных ущелий Рафтонтис вел его в подземный мир под горой Вурмисадрет. Все вокруг было залито мутным искусственным светом, источника которого Ралибар Вуз не находил. Крылья, слишком широкие для летучей мыши, скользили над его головой; порой во мраке пещер мелькали громадные тени, напоминавшие бегемотов и гигантских рептилий, какие топтали Землю в доисторические времена, но в полумраке он не мог разглядеть, были это живые существа или каменные изваяния.

Сильно было заклятие, наложенное на Ралибара Вуза; его страх притупился, и теперь он ощущал только ошеломленное изумление. Воля его и мысли отныне как будто принадлежали не ему, а другому человеку. Охотник брел к неизвестному, но неминуемому концу по темному, но предначертанному пути.

Наконец Рафтонтис остановился и многозначительно завис в пещере, отличавшейся особо сложным смрадом. Поначалу Ралибару Вузу показалось, что пещера пуста. Продвигаясь к Рафтонтису, он спотыкался о склизкие останки, напоминавшие обтянутые кожей скелеты людей и зверей. Проследив за горящим, как уголь, взглядом демонической птицы, охотник различил возлежащую в темной нише бесформенную массу. При его приближении масса шевельнулась, бесконечно ленивым движением приподняла огромную жабью голову, словно пробуждаясь от дремы, и на черном лице без бровей показались две сочащиеся фосфором щелки.

Среди зловония, забившего ноздри, Ралибар Вуз уловил запах свежей крови. Его охватил ужас; охотник заметил лежащую перед жутким чудищем съежившуюся шкурку, не принадлежавшую ни человеку, ни зверю, ни вурму. Ралибар Вуз замер, боясь приблизиться и не имея возможности отступить. Впрочем, подгоняемый сердитым шипением археоптерикса и хлестким ударом клюва между лопаток, он подошел так близко, что сумел разглядеть густой темный мех, покрывавший тело чудища, и его сонно выставленную голову.

В нахлынувшем ужасе, с чувством кошмарной обреченности Ралибар Вуз услышал свой голос, говорящий помимо его воли:

– О божество Цатоггуа, меня прислал тебе в дар колдун Эздагор.

Последовал вялый наклон жабьей головы; щелки глаз чуть расширились, и свет потек из них вязкими струйками над сморщенными нижними веками. Ралибару Вузу показалось, что он слышит низкий рокот, но неясно было, в сумрачном воздухе это рокочет или в его голове. Рокот обернулся звуками и словами, хотя и не совсем внятными:

– Следует поблагодарить Эздагора за его дар. Но поскольку я только что принял кровавую дань, мой голод утолен, и я не требую подношения. Однако другие Древние могут испытывать жажду или голод. И поскольку ты пришел сюда с поручением, негоже отпускать тебя просто так. Поэтому я налагаю на тебя новое заклятие и велю спускаться вниз до тех пор, пока не достигнешь бездонной пропасти, в которой божественный паук Атлах-Наха вьет бесконечную паутину. Ты должен будешь сказать ему: «Я дар, присланный Цатоггуа».

Ведомый Рафтонтисом, Ралибар Вуз покинул Цатоггуа другим путем, не тем, которым пришел. Дорога все круче забирала вниз, пролегая через пещеры, которые невозможно было окинуть взглядом; она вела вдоль отвесных обрывов, под которыми на невообразимой глубине волны вяло плескались о скалы черной пеной и сонно бормотали подземные моря.

Наконец на краю пропасти, дальний берег которой терялся во тьме, ночная птица зависла, расправив крылья и опустив хвост. Ралибар Вуз подошел к краю и увидел, что через определенные промежутки к нему крепились толстые паутины, заплетая пропасть бесчисленными серыми нитями толщиной с веревку. Перейти пропасть можно было только по ним. Вдалеке на одной из нитей охотник различил темный силуэт размером с человека, сидящего на корточках, только конечности у него были длинные, как у паука. Затем, словно из кошмарного сна, он услыхал собственный громкий голос:

– О Атлах-Наха, я дар, присланный Цатоггуа.

Темный силуэт метнулся к нему с невообразимой быстротой. Когда тварь приблизилась, Ралибар Вуз разглядел между многосуставчатых ног на приземистом, иссиня-черном туловище нечто, напоминающее лицо. Лицо смотрело вверх со странной гримасой, удивленно и вопросительно; и ужас пробежал по жилам храброго охотника, когда он встретился взглядом с лукавыми глазками, заросшими шерстью.

Тонким и пронзительным, как жало, был голос паучьего божества Атлах-Нахи:

– Премного признателен за такой дар. Однако, поскольку больше некому замостить эту пропасть, а для выполнения задачи требуется вечность, я не стану тратить время на то, чтобы извлечь тебя из этих металлических колечек. Возможно, колдун Хаон-Дор, еще до появления людей обитавший на дальней стороне пропасти в своем дворце изначальных чар, найдет тебе применение. Мост, который я только что закончил, ведет к порогу его обители; а ты испытаешь прочность моей паутины. Я налагаю на тебя заклятие пересечь мост и предстать перед Хаон-Дором со словами: «Меня прислал Атлах-Наха».

С этими словами паучье божество перенесло свой вес с паутины на край ущелья и скрылось из виду, несомненно торопясь возвести новый мост где-то подальше.

И хотя третье заклятие сковало его волю неодолимой тяжестью, Ралибар Вуз не слишком охотно последовал за Рафтонтисом над черной как ночь пропастью. Паутина Атлах-Нахи выглядела прочной и лишь слегка раскачивалась под ногами; но охотнику казалось, что между ее нитями в бездонных глубинах он видит, как порхают драконы с когтистыми крыльями и какие-то устрашающих размеров черные глыбы, словно бурлящая тьма, то возникают, то снова исчезают во мраке.

Наконец Ралибар Вуз и его проводник добрались до противоположного края пропасти, где паутина Атлах-Нахи соединялась с нижней ступенью роскошной дворцовой лестницы. Лестницу охранял свернувшийся змей, чьи пятна размером напоминали щиты, а кольца обхватом превосходили торс крепкого воина. Роговой хвост змея гремел, как систр, а когда змей вскинул голову, клыки его были подобны секачам. Однако, заметив Рафтонтиса, змей свернул свои кольца и позволил Ралибару Вузу подняться по ступеням дворца.

Повинуясь третьему заклятию, Ралибар Вуз вступил в тысячеколонный дворец Хаон-Дора. Странными и безмолвными были залы этого дворца, вырезанные из древней седой породы. Безликие фигуры из дыма и тумана беспокойно перемещались туда-сюда; статуи изображали многоголовых чудищ. Светильники во мраке верхних сводов горели перевернутым пламенем, как будто плавился лед и камень. Холодный дух изначального зла за пределами человеческого разумения витал в этих залах; древние страхи и ужасы расползались по ним, как невидимые змеи, пробужденные ото сна.

Облетая лабиринты дворца с таким видом, будто прекрасно изучил все его закоулки, Рафтонтис привел Ралибара Вуза в высокий зал, стены которого описывали круг с единственным проемом, куда и вошел охотник. Никакой мебели, за исключением кресла на пяти столбах, на которое невозможно было забраться без лестницы или крыльев, в зале не было. В кресле сидела фигура, окутанная густой черной тьмой, а голову и лицо ее скрывала ужасная тень.

Рафтонтис зловеще закружил над креслом, а Ралибар Вуз с изумлением услышал голос, сказавший:

– О Хаон-Дор, меня прислал Атлах-Наха.

И только после того, как слова были произнесены, он осознал, что сам их и произнес.

Долгое время стояла мертвая тишина. Фигура в кресле не шелохнулась. Ралибар Вуз, со страхом всмотревшись в стены, заметил, что прежде гладкую поверхность испещряют теперь тысячи безумных демонических лиц, искаженных и перекошенных. Шеи, удлиняясь, тянулись вперед; уродливые плечи и тела дюйм за дюймом выступали из камня вслед за шеями. Пол под ногами Ралибара Вуза был вымощен другими лицами, которые беспокойно гримасничали, разевая демонические пасти и пуча глаза.

Наконец окутанная тьмой фигура в кресле подала голос; и, хотя таких слов не было в смертных языках, слушателю показалось, что он смутно понимает их смысл.

– Я благодарю Атлах-Наху за подарок. Если тебе показалось, что я замешкался с ответом, то потому лишь, что я сомневаюсь в твоей полезности. Мои фамильяры, толпящиеся в стенах и под полом этой залы, проглотят тебя в мгновение ока, однако для них такой лакомый кусочек – капля в море. В общем и целом, лучшее применение, которое я могу для тебя найти, – это отправить моим союзникам, змеиному народу. Их ученые труды не знают себе равных, а в тебе может содержаться какой-нибудь полезный для их химических опытов ингредиент. Поэтому считай, что на тебе заклятие, и отправляйся в пещеры, где обитает змеиный народ.

Повинуясь заклятию, Ралибар Вуз начал спуск в самые нижние слои первозданного подземного мира под дворцом Хаон-Дора. Рафтонтис не оставлял его; наконец охотник оказался в просторных пещерах, где змеиный народ не сидел без дела. Змеи извивались на ходу, прямоходящие и волнообразные; конечности их были куда архаичнее конечностей млекопитающих, а пестрые безволосые тела отличались большой вертлявостью. Они сновали туда-сюда, и в воздухе висело неумолчное шипение – змеи бормотали химические формулы. Одни змеи выплавляли адские черные руды; другие выдували из расплавленного обсидиана колбы и реторты; третьи отмеряли химикалии, переливали в бутыли странные жидкости или коллоиды. Все были ужасно заняты, и, казалось, им совершенно не было дела до Ралибара Вуза и его проводника.

После того как охотник много раз произнес вслух послание Хаон-Дора, одна из рептилий наконец заметила его присутствие. Существо всмотрелось в него с холодным, но весьма смущающим любопытством и издало звучное шипение, перекрывшее рабочие шумы. Остальные змеи немедленно прекратили свои труды и столпились вокруг Ралибара Вуза. Судя по тому, как они шипели, между змеиным народом не было согласья. Некоторые подползли к гиперборейцу, трогая его лицо и руки холодными чешуйчатыми пальцами и любопытствуя, что у него под кольчугой. Он чувствовал, что они методично изучают его анатомию. В то же время змеи совершенно не обращали внимания на Рафтонтиса, который угнездился на большом перегонном кубе.

Спустя некоторое время несколько змей ушли, но вскоре вернулись с двумя огромными стеклянными колбами, заполненными прозрачной жидкостью. В одной колбе плавал хорошо развитый, зрелый самец вурма, в другой – крупный и столь же совершенный представитель человечества в лице гиперборейца, в общих чертах похожий на Ралибара Вуза. Колбы поставили рядом с охотником, после чего оба химика по очереди прочли, со всей очевидностью, высокоученые доклады по сравнительной биологии.

Эта серия лекций, в отличие от множества ей подобных, оказалась довольной краткой. Затем рептильные химики вернулись к своим трудам, а колбы унесли. Один ученый обратился к Ралибару Вузу с неким подобием человеческой речи, хотя и несколько пришепетывая:

– Со стороны Хаон-Дора было весьма любезно прислать тебя. Однако, как ты мог видеть, у нас уже есть образец твоего вида; в прошлом мы тщательно препарировали другие образцы, узнав все, что можно знать об этой форме жизни, очень грубой и отклоняющейся от нормы. А поскольку наши химические опыты почти полностью посвящены производству сильных токсичных веществ, мы не испытываем нужды в чрезвычайно примитивных материалах, из которых состоит твое тело. В них нет никакой фармацевтической ценности. Более того, мы уже давно отказались от употребления нечистой натуральной еды, ограничив себя синтетическими видами пищи. Сам видишь, тебе нет места в нашем мире. Однако, возможно, ты пригодишься прототипам. По крайней мере, ты будешь для них в новинку, поскольку ни один образчик человеческой эволюции доселе не спускался в глубины, где они обитают. Поэтому мы подвергнем тебя настоятельному и действенному виду гипноза, который на языке чернокнижников зовется заклятием. И под действием этого гипноза ты спустишься в пещеру прототипов.

Воистину странно, что Джон Милуорп и его сочинения столь быстро и почти полностью позабылись. Книги его, в цветистом романтическом стиле описывавшие жизнь Востока, были популярны еще несколько месяцев назад, но теперь, несмотря на их широту охвата и глубину проникновения в умы, мало кто вспоминает об их удивительном словесном волшебстве, и, похоже, каким-то необъяснимым образом они исчезли с полок книжных магазинов и библиотек.

Даже загадка смерти Милуорпа, озадачившая как представителей закона, так и ученых, пробудила лишь мимолетный интерес, вскоре вновь убаюканный и забытый.

Я был хорошо знаком с Милуорпом не один год, но мои воспоминания о нем затуманиваются, словно отражение в запотевшем зеркале. Его мрачная, не от мира сего личность, его увлеченность оккультизмом, его многообразные познания о жизни и преданиях Востока вспоминаются с немалым трудом, подобно неотчетливому ускользающему сновидению. Порой я даже сомневаюсь, существовал ли он вообще. Как будто некая загадочная сила, ускорившая естественный процесс забвения, стерла из человеческой памяти его самого и все, что с ним связано.

В завещании он назначил меня своим душеприказчиком. Я тщетно пытался заинтересовать издателей романом, что нашелся среди его бумаг и оказался ничем не хуже всего прочего, им написанного. Говорят, будто мода на Милуорпа прошла. И теперь я публикую в виде рассказа для журнала дневник, который вел Милуорп в период, предшествовавший его кончине.

Возможно, непредубежденному читателю этот дневник разъяснит загадку смерти автора. Похоже, ее обстоятельства тоже практически забылись, и я повторяю их здесь, желая возродить и сохранить память о Милуорпе.

Милуорп вернулся в свой дом в Сан-Франциско после долгого путешествия по Индокитаю. Мы, знавшие его, догадывались, что он побывал в краях, куда редко заглядывают жители Запада. Ко времени своей смерти он как раз завершил редактуру романа, где описывались романтические и загадочные стороны жизни Бирмы.

Утром 2 апреля 1933 года немолодую экономку Милуорпа удивил яркий свет из-за приоткрытой двери в его кабинет. Казалось, будто вся комната охвачена пламенем. Войдя, испуганная женщина обнаружила, что хозяин дома сидит в кресле за столом, одетый в роскошную темную мантию из китайской парчи, которую он использовал в качестве домашнего халата. Он сидел, напряженно выпрямившись, с застывшим в пальцах пером над раскрытыми страницами рукописи. Над ним, точно нимб, светилось и мерцало странное сияние, и единственное, что пришло экономке в голову, – что на нем горит одежда.

Она с криком бросилась к нему, и в то же самое мгновение странный нимб вспыхнул с невыносимой яркостью, затмив свет раннего утра и электрических ламп, что еще горели после ночной работы. Экономке показалось, будто что-то случилось с самой комнатой: стены и стол исчезли, и разверзлась гигантская светящаяся бездна, на краю которой, уже не в мягком кресле, но на огромном сиденье из грубого камня, женщина увидела неподвижно застывшего хозяина. Его парчовые одежды исчезли тоже; с головы до ног он был оплетен ослепительно-белыми огненными кольцами в виде скрученных цепей. Не в силах вынести яркого света, исходящего от этих цепей, экономка попятилась, прикрыв рукой глаза. Когда она снова осмелилась взглянуть, сияние погасло и комната снова выглядела как прежде, а за столом все в той же позе неподвижно сидел Милуорп.

Потрясенная и напуганная до глубины души женщина все же нашла в себе смелость подойти к хозяину. Из-под его одежд исходил чудовищный запах горелой плоти, хотя сами они выглядели нетронутыми. Он был мертв; пальцы его сжимали перо, а на лице застыла мучительная гримаса агонии. Шею и запястья покрывали страшные глубокие ожоги, плоть обуглилась. Коронер обнаружил в ходе осмотра, что ожоги эти, сохранившие очертания тяжелых звеньев цепи, продолжаются длинной непрерывной спиралью вокруг ног, рук и туловища. Вероятно, именно эти ожоги и стали причиной смерти Милуорпа, – казалось, будто его обмотали раскаленными добела железными цепями.

Рассказу экономки мало кто поверил, но никто не мог предложить разумного объяснения странной загадки. В свое время велось немало бесплодных дискуссий, но, как я уже упоминал, интерес быстро угас. Старания разгадать эту тайну были, скорее, простой формальностью. Химики пытались определить природу снадобья в виде серой пыли с жемчужными гранулами, к которому пристрастился Милуорп, но анализ показал лишь присутствие некоего алкалоида, чьи происхождение и свойства были неизвестны западной науке.

С каждым днем всей этой невероятной истории уделялось все меньше внимания, а те, кто знал Милуорпа, стали выказывать столь же необъяснимую, как и его странная гибель, забывчивость. Экономка, вначале упрямо отстаивавшая свою правоту, со временем начала разделять всеобщие сомнения, а рассказ ее всякий раз оборачивался все смутнее и противоречивее. Казалось, она постепенно, деталь за деталью, забывала о невероятных обстоятельствах, каковые сама в непреодолимом ужасе наблюдала.

Рукопись, над которой Милуорп, судя по всему, работал прямо перед смертью, передали мне вместе с другими его бумагами. Это оказался дневник, и последняя запись в нем обрывалась внезапно. Едва прочитав, я поспешил переписать этот дневник своей рукой, поскольку по некоей загадочной причине чернила оригинала уже выцветают, записи кое-где сделались неразборчивыми.

Читатель заметит в тексте некоторые лакуны: они соответствуют фразам, записанным алфавитом, который ни я, ни мои знакомые ученые оказались не в состоянии транслитерировать. Эти отрывки, похоже, составляют неотъемлемую часть повествования и встречаются в основном ближе к концу, словно пишущий все больше переключался на язык, который помнил по своему древнему воплощению. С тем же психическим перевоплощением, вероятно, связана и необычная датировка, к которой временами переходит Милуорп, – от современного к доисторическому счислению неведомых лет, – хотя и продолжает при этом писать по-английски.

Далее я привожу весь текст дневника, который начинается с примечания без даты.

Вглядываясь в прошлое сейчас, когда неразрешимые сомнения усугубляются провалами в памяти, я не могу с уверенностью сказать, что именно подвигло нас отправиться в те безлюдные края. Однако я припоминаю, что мы стали обладателями единственного сохранившегося экземпляра старинной книги, в которой было четко указано местоположение грандиозных руин, оставленных дочеловеческой цивилизацией среди голых плато и крутых скал. Каким образом эта книга попала к нам в руки, я не помню; но мы с Себастьяном Полдером посвятили всю свою юность и большую часть взрослой жизни поискам тайных знаний. И как раз в этом фолианте были собраны сведения обо всем, что люди забыли или проигнорировали в своем стремлении отвергать необъяснимое.

Мы же всегда чрезвычайно интересовались подобными вещами и пытались разрешить загадки, оставленные без внимания материалистической наукой, а посему много времени провели в размышлениях над этими страницами, разбирая буквы старинного алфавита. Место, где следует искать эти руины, было описано весьма подробно, хотя и архаичными географическими терминами. Помню, как мы ликовали, определив его координаты на современном глобусе. Мы горели желанием повидать этот чуждый нашему миру город, ничуть не сомневаясь, что сможем до него добраться. Возможно, мы хотели проверить собственную, весьма странную и пугающую теорию касательно первых разумных обитателей Земли; а может, рассчитывали отыскать там сведения о давно утерянных науках… или преследовали какую-то другую, потаенную цель…

Я не могу вспомнить первые этапы нашего путешествия, которое наверняка было долгим и трудным. Но отчетливо помню многодневный поход по унылым безлесным плоскогорьям, которые уступ за уступом поднимались к гряде пирамидальных вершин, охранявших объект наших устремлений. Проводником у нас был местный индеец, апатичный молчун, интеллектом ненамного превосходивший вьючных лам, которые везли наши припасы. Руины он никогда не посещал, но нас заверили, что ему известен ведущий к ним тайный маршрут, давно забытый большинством его соплеменников. Местные предания о древнем городе и его строителях были крайне скудны, и все наши расспросы ничего не добавили к сведениям, ранее почерпнутым из книги. Люди всегда избегали тех мест и не знали названия древнего города.

От любопытства и радостного предвкушения нас буквально трясло, как при тропической лихорадке, а все опасности и тяготы путешествия были нам нипочем. Вверху раскинулась вечная лазурь безоблачных небес, пустота коих вполне гармонировала с пустынным ландшафтом вокруг. Подъемы становились все круче, и теперь пред нами постоянно маячили обрывистые, изрезанные ущельями скалы, где обитали только зловещие ширококрылые кондоры.

То и дело мы теряли из виду особо приметные пики, служившие нам ориентирами. Но проводник, похоже, отлично знал дорогу, словно ведомый неким инстинктом, более надежным, чем память или разум; во всяком случае, он шел вперед без малейших колебаний. Несколько раз мы натыкались на частично сохранившиеся участки мощеной дороги, некогда пересекавшей весь этот гористый регион: широкие, циклопические плиты из гнейса, изборожденные бурями неведомых людям эпох. А на дне некоторых глубоких ущелий виднелись источенные эрозией опоры гигантских мостов, сооруженных в доисторические времена. Эти открытия нас обнадеживали, поскольку в той самой книге как раз упоминались монументальные мосты и широкая дорога, ведущая в легендарный город.

Мы с Полдером уже заранее ликовали; но к этому чувству примешивался, пожалуй, необъяснимый ужас, который мы впервые ощутили, пытаясь прочесть глубоко вырезанные на истертых камнях надписи. Ни один человек, даже владей он всеми языками Земли, не смог бы понять эти знаки; вероятно, нас напугала именно эта их чужеродность. Много лет мы вели упорные и напряженные поиски всего, что тем или иным образом – своей чрезвычайной древностью, обособленностью или оригинальностью – поднималось над уровнем бренного бытия; мы жаждали сопричаститься всему запредельному и диковинному; однако эта жажда порой сочеталась со страхом и отвращением. В отличие от тех, кто привык ходить по проторенным дорожкам, мы ясно сознавали опасности, подстерегающие одиноких изыскателей на неизведанном пути.

Первое время мы часто рассуждали о загадке построенного высоко в горах города, выдвигая самые фантастические предположения. Но с приближением к цели нашего путешествия, замечая вокруг всё новые следы предначальной расы, мы стали погружаться в долгие периоды молчания, уподобляясь всегда невозмутимому проводнику. Нас посещали столь причудливые мысли, что мы даже не пытались облечь их в слова; ледяное дыхание неизмеримой древности проникло в наши сердца – и уже их не покидало.

День за днем мы брели меж пустынными скалами и безоблачным небом, вдыхая разреженный, терзающий легкие воздух, словно пропитанный космическим эфиром. И вот однажды в полдень с очередного перевала нам открылась головокружительная панорама, которую далеко впереди и выше замыкал город, описанный как безымянные руины в древнейшей из всех известных книг.

Город был возведен на вершине горы, что стояла особняком среди других бесснежных пиков, еще выше и суровее. С одной стороны горы крепостная стена нависала над тысячефутовой пропастью; с другой громоздились скалистые утесы; но с третьей, обращенной к нам стороны крутой склон с обрывистыми уступами и длинными расщелинами не представлял особой сложности для опытных альпинистов. Горные породы на всей этой возвышенности отличались от соседних пиков необычной чернотой и очень сильной эрозией, хотя стены города, тоже порядком обветшалые и разрушенные, были отчетливо видны даже с расстояния в несколько лиг.

Созерцая сей итог наших всесветных поисков, мы с Полдером не спешили делиться мыслями и эмоциями. Индеец тоже не произнес ни слова, а лишь с бесстрастным видом указал на увенчанную руинами далекую гору. Мы ускорили шаг в надежде завершить наш поход при свете дня и после спуска в глубокую затененную долину около трех часов пополудни начали подниматься по склону к стенам города.

И вновь нас поразила аномальная чернота и множественные расщепления горной породы. Это напоминало развороченные и опаленные останки титанической цитадели. Повсюду склон был расколот на огромные угловатые глыбы, местами оплавленные до стекловидного состояния; так что подъем оказался труднее, чем мы ожидали. Несомненно, эти камни когда-то подверглись воздействию чудовищных температур; однако в горах поблизости мы не заметили ни одного вулканического кратера. Крайне озадаченный этим обстоятельством, я вдруг припомнил отрывок из той же книги с малопонятным намеком на страшную участь, которая в давние времена постигла население города:

«Ибо создатели града сего чересчур высоко вознесли свои стены и башни, дотянувшись до облачного царствия; и тогда облака в гневе низвергли на город губительное пламя; и не выжил никто из построивших сию твердыню первозданных гигантов; и с той поры лишь облака стали ее обитателями и стражами».

Но из этих строк я не мог сделать никаких определенных выводов: все описанное было слишком фантастичным и воспринималось как неясно на что намекающее иносказание.

Трех наших вьючных лам мы оставили у подножия склона, взяв с собой лишь немного провизии – только на одну ночевку. Налегке мы продвигались довольно быстро, несмотря на разнообразные препятствия, и через некоторое время достигли вырубленной в скале лестницы, ведущей к вершине. Правда, ступени ее рассчитаны были на шаги каких-то великанов и местами вспучивались или кренились, так что наш подъем почти не ускорился.

Солнце стояло еще высоко над западным перевалом позади нас, и потому меня изрядно удивила вдруг начавшая сгущаться на скалах угольная чернота. Обернувшись, я увидел несколько сероватых туманных объектов – не то облаков, не то клубов дыма, – которые неспешно дрейфовали над горами по обеим сторонам перевала; и один из этих объектов, напоминающий гигантскую вертикальную фигуру без конечностей, заслонил от нас солнце.

Себастьян и проводник также отметили эту странность. Облака среди лета в столь засушливой местности – дело неслыханное; да и дыму там вроде неоткуда было взяться. Вдобавок эти серые объекты держались как-то очень обособленно друг от друга и были до странности непрозрачными и резко очерченными. Они вообще не походили ни на какие известные нам виды облачности, создавая обескураживающее впечатление чего-то плотного и массивного. Проплывая в небе над перевалом, они сохраняли неизменными свои контуры и свою обособленность. А по мере приближения к нам на фоне голубого неба – притом что мы не ощущали ни малейшего дуновения ветра – они как будто раздавались вширь и ввысь. Их можно было сравнить с рядами массивных колонн или с великанами, марширующими строем по обширной равнине.

Думаю, все мы ощутили тревогу, хотя еще не понимали, что происходит. С этого момента начало казаться, будто неведомые силы окружают нас, отрезая пути к отступлению. Теперь смутные легенды из древней книги оборачивались вполне реальной опасностью. Мы рискнули проникнуть в места, таящие скрытую угрозу, – и вот эта угроза уже нависала над нами. В самом движении облаков чувствовалось что-то настороженное, сосредоточенное и неумолимое. И Полдер дрогнувшим от ужаса голосом озвучил мысль, уже пришедшую в голову мне:

– Это здешние стражи – и они нас заметили!

Тут раздался резкий крик индейца. Проследив за его взглядом, мы увидели, что на вершине, к которой мы подбирались, над мегалитическими руинами возникло еще несколько таких же непонятных туманных образований. Одни были наполовину скрыты остатками стен, словно заняли там оборону, тогда как другие поднялись на самые высокие башни и парапеты, грозно набухая, как тучи перед бурей.

А затем со всех четырех сторон разом объявилось множество новых облачных фигур: одни выплыли из-за ближайших аскетичных вершин, другие как будто возникли прямо из воздуха. Двигаясь с одинаковой скоростью и легкостью, словно по чьей-то беззвучной команде, они выстроились в шеренги над венчающими пик руинами. И мы, и весь склон вокруг нас, и долина внизу погрузились в сумрак, неестественный и кошмарный, как при солнечном затмении.

Воздух по-прежнему был недвижим, однако давил на нас, словно обремененный тяжестью крыльев тысячи демонов. Помнится, я отчетливо осознал уязвимость нашей позиции: мы стояли на широкой площадке между двумя маршами вырубленной в скале лестницы. Можно было бы найти укрытие среди расколотых глыб рядом на склоне, но в тот момент никто из нас не мог даже пошевелиться. Мы совсем обессилели, задыхаясь в разреженной атмосфере, а наши тела пронизывал холод высокогорья.

Подобно сомкнувшей ряды армии, облака собирались вокруг нас и над нами. Они поднялись к самому зениту, раздуваясь до невероятных размеров и насыщаясь тьмой, как боги Тартара. Солнце исчезло полностью, ни единым лучиком не подтверждая, что все еще висит на прежнем месте, не уничтоженное и не скинутое с небес.

Под безглазыми взорами этого жуткого судилища, уже готового вынести нам приговор, я чувствовал себя так, будто сам превращаюсь в груду битого камня. Мы бесцеремонно вторглись на территорию, давным-давно завоеванную странными стихийными силами; мы посмели приблизиться к их главной цитадели – и теперь нас ждала заслуженная кара. Все эти мысли черной молнией пронзили мой мозг.

Тогда-то я впервые уловил звук – если это слово применимо к столь ненормальному ощущению. Казалось, что давивший на меня груз вдруг сделался слышимым, как будто меня волнами накрывали и обволакивали осязаемые громы. Я их чувствовал – точнее, слышал – каждым нервом, и они проносились в моей голове подобно ревущим потокам из открытых шлюзов какой-то гигантской плотины в мире джиннов.

Когорты облачных фигур двинулись на нас все разом, этаким мощным маршем атлантов – в данном случае, правда, безногих. Стремительность их была подобна урагану в горах. Воздух, разрываемый буйством тысячи бурь, наполнился неизмеримым стихийным злом. Дальнейшие события я помню лишь отчасти, но впечатление нестерпимого мрака, демонических воплей и топота, как и этот давящий громовой натиск, не изгладятся из памяти вовек. Еще я слышал резкие призывные кличи, сопутствующие битвам богов, – ужасные слова, что никогда не предназначались для простых смертных.

Мы и секунды не смогли бы выстоять против этих мстительных сил. И в безумном порыве мы устремились вниз по накрытым тьмой ступеням исполинской лестницы. Полдер и проводник бежали чуть впереди и левее меня. В зловещем сумраке сквозь струи внезапно хлынувшего ливня я разглядел их на краю глубокого провала – чуть ранее, при подъеме на гору, нам пришлось долго его обходить. Я увидел, как они прыгнули вместе, но готов поклясться, что в пропасть они не упали, ибо уже в полете их настигла и, закружив, подхватила одна из облачных фигур. Далее случилось немыслимое, противоестественное слияние форм, какого не увидишь и в горячечном бреду. Оба человека мгновенно обратились в пар, который вздулся и взметнулся вихрем, поднимаясь ввысь вместе с накрывшим их облаком; а само облако теперь уподобилось двуликому Янусу с двумя теперь уже нечеловеческими головами и телами, растворяющимися в этой туманной колонне…

После этого я не запомнил уже ничего, кроме чувства головокружительного падения. Должно быть, мне удалось добраться до края провала и прыгнуть вниз, избежав участи моих спутников. Почему меня не схватили облачные стражи, навсегда останется загадкой. Возможно, по какой-то непостижимой причине они просто позволили мне уйти.

Очнувшись, я увидел над собой холодные и безразличные глаза звезд между черными иззубренными краями провала. С наступлением ночи горный воздух стал морозным. Мое тело болело от сотни ушибов, а правая рука безвольно обвисла, когда я попытался встать. Мысли мои сковывал темный туман ужаса. Превозмогая боль, я кое-как поднялся на ноги и громко позвал своих спутников, хотя и понимал, что никто не откликнется. Затем, зажигая спичку за спичкой, я огляделся. Как и следовало ожидать, на дне провала я был один. От моих спутников не осталось и следа; они исчезли полностью – как тают в небе облака…

Каким-то образом я все же смог в темноте, со сломанной рукой, выбраться из глубокой расщелины, после чего спустился по гибельному склону этой безымянной горы, населенной и охраняемой призраками. Помнится, небо было чистым и звезды светили ярко, не заслоняемые ни единым облачком. А в долине я нашел одну из наших лам, нагруженную провизией…

Стражи просто не стали меня преследовать. Может, они заботились лишь о том, чтобы оградить загадочный первозданный город от вторжения людей. Мне не суждено узнать секреты этих полуразрушенных стен и башен, как и судьбу моих спутников. Но до сих пор в мои ночные сны и дневные видения с громом и неистовством тысячи бурь врываются темные облачные фигуры; и душу мою вдавливает в землю бремя неотвратимой угрозы; и они проносятся надо мною с быстротой и необъятностью мстительных богов; и до меня долетают с небес их жуткие, потрясающие этот мир кличи, слова коих не дано распознать простым смертным.

«Куда идешь ты, незнакомец, в скорбном рубище пилигрима и сбитых сандалиях, коим знакомы пыль и слякоть многих неисповедимых путей? Чужеземные солнца до черноты опалили твой лоб, а холодный свет чужих лун выбелил твои волосы. Что надеешься ты отыскать в этих скитаниях: города еще величавее Рима, где высятся стены из хрусталя и опала, а храмы своей белизной затмевают летние облака и пену гиперборейских морей? Иль безлюдье доселе неведомых мест, пустыни без солнца, где гибельными маяками неугасимо пылают жерла вулканов вокруг? Может, путь твой лежит к берегам еще более дальним, где у недвижной воды вздымаются величаво сонмы чудовищных красных лилий со свитой пламенников, коим несть числа?»

«Нет, не ищу я все эти места, но извечно держу путь в ту землю, в тот город, откуда я родом. С самых ранних, еще незапамятных лет моей юности и по сей день продолжается этот поиск, так что пыль многих царствий и многих дорог на моих оседала одеждах. Видел я города величавее Рима и храмы белее чистейших облаков лета; побывал я в безлюдных, дотоле неведомых землях и на берегах, где теснятся ряды чудовищных красных лилий. Я видел даже эфирные стены призрачных городов в самой дальней дали и шафрановые луга заката, но нигде не нашел той земли и тех мест, откуда я родом».

«Где же находится твоя родная земля? Как нам ее называть? Как отличить вести о ней от вестей из всех прочих земель?»

«Увы, я не знаю, в какой стороне лежит эта земля, ибо нет о ней упоминаний в пространных, потемневших от времени свитках географов, да и старые мореходы, обошедшие семь морей, не отметили ее на своих картах. И названия этой земли я не знаю, хотя мне известно, как зовутся даже империи среди невидимых нашему глазу созвездий. Говорил я на множестве языков и дикарских наречий, о которых не ведает и Вавилон; и я слышал речь многих народов, в том числе на таинственных островах в море пламени и в море снега. Слышал громы небес и земные мелодии лютни; слышал бой боевых барабанов, нескончаемый звон мошкары, сокрушительные стенанья самума, сладкозвучье эбеново-хрустальных лир; слышал звон малахитовых колоколов с языками из чистого золота; слышал песни диковинных птиц, подобные женским вздохам или журчанью фонтанов; слышал шепот и яростный рев огня, сонный лепет ночных городов и галдеж городов на рассвете; слышал плеск уходящей воды на пороге пустыни. Все, все это я слышал, но никогда и нигде, ни на одном языке, не прозвучало ни слова иль звука, хоть немного похожего на названье, кое тщусь я узнать».

Давно уже опустошительное лето пасло свои солнца, точно огненно-красных жеребцов, на бурых холмах, что притулились в предгорьях Микразианских гор, в диком Синкоре, на восточном краю земли. Полноводные потоки, берущие начало в горах, превратились в вялые ручейки и жалкие лужицы, гранитные валуны облупились от жары, голая земля растрескалась и раскололась, а чахлая низкая трава выгорела до самых корней.

Поэтому юному Кситре, пасшему черных и пегих коз своего дяди Порноса, приходилось с каждым днем уходить со своим стадом все дальше и дальше по ущельям и вершинам холмов. Как-то раз под вечер на излете лета он набрел на глубокую скалистую лощину, в которой никогда прежде не бывал. Подземные родники питали здесь темное и прохладное горное озеро, а уступы крутых берегов заросли травой и кустарниками, которые не вовсе утратили еще свою свежую зелень.

Удивленный и очарованный, юный козопас последовал за своим резвым стадом в этот затерянный рай. Едва ли козы дядюшки Порноса по доброй воле покинули бы такое изобильное пастбище, поэтому Кситра решил не утруждать себя присмотром за стадом. Завороженный пейзажем, он, утолив жажду прозрачной родниковой водой, сверкавшей, словно золотистое вино, отправился исследовать долину.

Уголок этот казался ему поистине райским садом. Повсюду взор его пленяли все новые и новые прелести, которым каким-то чудом удалось спастись от безжалостных солнц, – цветы, крошечные и бледные, как вечерние звезды, резные нежно-зеленые пахучие папоротники, растущие в сырой тени валунов, и даже съедобные оранжевые ягоды, которые в этом уединенном раю никто не объедал.

Позабыв и о том, как далеко уже и без того забрался, и о гневе дядюшки Порноса, неминуемом, если он, Кситра, опоздает вовремя привести стадо на вечернюю дойку, юный козопас все дальше углублялся в извилистые скалы, опоясывавшие долину. С каждым шагом утесы становились все более дикими и неприступными, а долина сужалась, и вскоре он достиг ее конца, где дорогу преграждала скалистая стена. Однако здесь он наткнулся на нечто такое, что показалось ему еще заманчивее, чем цветы, папоротники и ягоды.

Перед ним у самого подножия отвесной скалы зиял таинственно разверстый зев пещеры. Можно было подумать, скала расступилась перед самым появлением Кситры, ибо на камнях были явственно видны линии разлома, а трещины в земле вокруг отверстия не успели еще зарасти мхом, обильно покрывавшим все вокруг. На растрескавшемся скалистом уступе над входом в пещеру виднелось чахлое деревце, чьи недавно обломанные корни висели в воздухе, а стержневой корень упрямо цеплялся за скалу у ног Кситры, где, по всей видимости, дерево росло прежде.

Удивленный и заинтригованный, мальчик вгляделся в манящий сумрак пещеры, откуда на него необъяснимым образом вдруг повеяло нежным благоуханным ветерком. Воздух был напоен странными ароматами, какие бывают разве что в ночных грезах. Они вызывали в памяти терпкий запах храмовых курений и дарующих дремотную негу роскошных опиумных цветов. Ароматы эти растревожили все чувства Кситры, суля невиданные чудеса. Казалось, пещера была вратами в какой-то неведомый мир – и врата эти гостеприимно распахнулись прямо перед Кситрой. Будучи натурой пылкой и склонной к приключениям, он не испытывал страха, который одолел бы на его месте почти любого другого. Охваченный безудержным любопытством, он подобрал валявшийся под деревом сухой смолистый сук и, соорудив из него факел, вошел в пещеру.

Он очутился в галерее с неровными сводами, которая уходила вниз, точно глотка некоего чудовищного дракона. Пламя факела затрепетало, вспыхивая и чадя, под порывом теплого ароматного ветерка, все сильнее дувшего из глубин пещеры. Склон под ногами стал опасно крутым, но Кситра отважно двигался дальше, спускаясь по неровным каменным уступам.

Как это случается во сне, он был полностью поглощен загадкой, на которую набрел, и даже думать забыл о своих обязанностях. Он не смог бы сказать, сколько времени уже длится его спуск. Но тут вдруг порыв горячего ветра, налетевший, точно выдох озорного демона, затушил факел.

Кситра беспомощно затоптался в темноте, пытаясь найти на этом опасном склоне надежную опору для ног, и на мгновение чары развеялись. Черной волной накатила паника, но не успел он даже вновь зажечь факел, как понял, что ночь вокруг вовсе не кромешная, а где-то далеко внизу, в глубинах пещеры, слабо брезжит золотистое сияние. Это новое диво так поразило его воображение, что он, позабыв про тревогу, двинулся на загадочный огонек.

Добравшись до конца долгого спуска, он протиснулся сквозь узкий лаз и очутился на ярком свету. Ослепленный и ошеломленный, мальчик на мгновение решил, что подземные блуждания вывели его обратно во внешний мир, в какую-то неведомую страну между Микразианскими холмами. Однако расстилавшаяся перед ним местность совершенно определенно не могла находиться в выжженном солнцем Синкоре, ибо тут не было ни холмов, ни гор, ни черно-сапфирового неба, с которого стареющее, но по-прежнему деспотичное солнце с неутолимой жаждой взирало на многочисленные царства Зотики.

Он стоял на краю плодородной равнины, простиравшейся во все стороны, на сколько хватало глаз, до необъятного свода золотистого горизонта. Вдали в сияющей дымке смутно виднелись какие-то расплывчатые громады – быть может, купола, шпили или бастионы. Под ногами расстилался ровный луг, густо поросший кудрявой травой, зеленой, точно старая медная монета. Дерн пестрел странными цветами, которые под взглядом юного козопаса поворачивались и шевелились, будто глаза живого существа. Неподалеку, за лугом, виднелся как будто сад – густая роща фруктовых деревьев, в чьей буйной листве он различил многочисленные огоньки аппетитных темно-красных плодов. Равнина, казалось, была совершенно безлюдна, и ни одной птицы не летало в огненно-рыжем воздухе и не сидело на ветках, что гнулись под тяжестью спелых плодов. Ни один звук не нарушал тишину, лишь шелестели на благоуханном ветерке листья, и шорох их, тревожный и неуловимый, чем-то напоминал шипение множества невидимых глазу змеек.

Мальчику из выжженной солнцем холмистой страны это уединенное царство виделось райскими кущами неизведанных наслаждений, манившими сладостью сочных плодов на деревьях и мягкостью травы на зеленых лужайках. И все же его на мгновение обожгло ощущением странности всего окружающего, чувством, будто весь этот пейзаж живет какой-то своей жутковатой потусторонней жизнью. Казалось, огненные чешуйки падали с небес и таяли в зыбком воздухе, трава омерзительно шевелилась, цветы-глаза пристально смотрели на него в ответ, деревья трепетали, как будто в них тек не древесный сок, а алый ихор, а хор гадючьих голосков в листве звучал все громче и пронзительней.

Кситру, впрочем, несмотря на все загадки, смущала лишь мысль о том, что такая прекрасная и плодородная земля должна принадлежать ревнивому хозяину, который наверняка будет возмущен вторжением. Козопас настороженно осмотрел безлюдную равнину и, решив, что никто за ним не наблюдает, поддался искушению сорвать манящий красный плод.

Он бросился к близлежащим деревьям, чувствуя, как в такт каждому шагу пружинит под подошвами земля. Ветви клонились, сгибаясь под грузом великолепных плодов. Он сорвал несколько самых крупных и бережно спрятал за пазухой ветхой туники. Потом, не в силах дольше терпеть, поднес один ко рту. Нежная кожица лопнула под его зубами, и словно поистине царское вино, сладкое и терпкое, брызнуло ему в рот из переполненной чаши. По горлу и груди стремительно разлилось сладкое тепло, чуть было не задушившее его; в ушах странно зазвенело, все чувства пугающе обострились. Но это ощущение быстро прошло, и Кситра вздрогнул от неожиданности, услышав голоса, доносившиеся как будто с небесных высот.

Он мгновенно понял, что голоса принадлежат не людям. Они звучали у него в ушах грохотом зловещих барабанов, отзывавшимся грозным эхом, но при этом Кситра вроде бы различал слова, хотя и произнесенные на чужом языке. Взглянув вверх сквозь густые ветви, он увидел зрелище, наполнившее его душу ужасом. Два исполинских существа, высоких, как сторожевые башни горцев, вздымались над деревьями, и те достигали им лишь до пояса! Казалось, великаны словно по волшебству появились из зеленеющей земли или сошли с золотых небес, ибо купы деревьев, которые рядом с ними казались не более чем кустами, ни за что не смогли бы скрыть их от глаз Кситры.

Фигуры были с ног до головы закованы в черную броню, тусклую и мрачную, какую могли бы носить демоны, служившие Тасайдону, повелителю бездонной преисподней. Кситра был совершенно уверен, что они заметили его, и, возможно, их неразборчивый разговор касался его присутствия. Он задрожал, решив, что по неведению забрался в сад к джиннам. Вид этих созданий устрашал его все больше, ибо под забралами черных шлемов, склоненных над ним, он не мог разглядеть черт лица, но огненные желтовато-красные глаза-точки, беспокойные, как болотные огни, двигались туда-сюда в пустом мраке, где полагалось быть лицам.

Кситра рассудил, что густая листва не укроет его от пристального взгляда этих созданий, стражей земли, в которую он так опрометчиво вторгся. Его охватило чувство вины, и всё вокруг – шипящие листья, рокочущие голоса гигантов, цветы-глаза, – казалось, обвиняло его в посягательстве на покой колдовского сада и в воровстве. И в то же самое время его озадачивала странная и непривычная раздвоенность его собственной личности: каким-то образом он был не козопасом Кситрой… а кем-то иным… кто нашел сверкающее королевство-сад и вкусил кроваво-красный плод. У этого незнакомого ему «я» не было ни имени, ни отчетливых воспоминаний, но в мозгу его мерцали беспорядочные огни и слышался шепоток неразличимых голосов, мешаясь со взбудораженными призраками его собственного разума. И вновь он ощутил пугающее тепло и мгновенную лихорадку, которые охватили его, едва он отведал злополучный плод.

Очнулся он от багрово-синей вспышки света, пробившейся сквозь листву. Впоследствии он не мог с уверенностью сказать, был ли это удар молнии с ясного неба или один из вооруженных колоссов взмахнул огромным мечом. Свет обжег глаза, и Кситра во власти страха понесся, полуослепленный, по мягкой земле. Впереди сквозь всполохи цветных молний виднелся высокий отвесный утес, а в нем – вход в пещеру, через который Кситра попал сюда. За спиной гремели раскаты летнего грома… или то был смех великанов?

Даже не остановившись, чтобы подхватить все еще горевший факел, который он оставил на выходе, мальчик отчаянно нырнул в темную пещеру и даже каким-то образом умудрился в этом стигийском мраке ощупью отыскать путь наверх по крутому склону. Шатаясь, оступаясь и натыкаясь на что-то на каждом повороте, он наконец добрался до внешнего выхода в укромную долину за холмами в Синкоре.

К ужасу Кситры, за время его отсутствия на внешний мир опустились сумерки. Звезды зажглись над угрюмыми утесами, что опоясывали долину, и небеса цвета выгоревшего пурпура пронзил острый рог месяца цвета слоновой кости. Все еще опасаясь преследования гигантских стражей и предчувствуя гнев дядюшки Порноса, Кситра поспешил назад, к горному озерцу, собрал своих коз и погнал их домой по бескрайним темным холмам.

В пути его то настигала, то отпускала лихорадка, принося с собой причудливые видения. Он забыл свой страх перед Порносом; более того, забыл, что он Кситра, бедный и бесправный пастух. И возвращался он не в жалкую мазанку Порноса, а в иное жилище. В городе с высокими куполами пред ним распахнутся врата из полированного металла; и кроваво-красные знамена будут реять в благоуханном воздухе; и серебряные трубы, голоса белокурых одалисок и черных дворецких станут приветствовать его в тысячеколонном зале. Древняя роскошь царской власти, привычная, как воздух и свет, вновь окружит его, и он, царь Амеро, недавно взошедший на престол, будет править, как до него правили его отцы, над всем царством Калиц на берегу восточного моря. Жестокие кочевники станут приезжать на косматых верблюдах в его столицу и привозить подати – финиковое вино и пустынные сапфиры, а галеры с утренних островов станут выгружать в его портах полугодовую дань специй и диковинных пестрых материй…

Возникая и исчезая, точно приступы бреда, только отчетливого, как повседневные воспоминания, безумие накатывало и отступало, и он снова становился племянником Порноса и в сумерках запоздало возвращался домой со своим стадом, растерянный и напуганный.

К тому времени, когда Кситра добрался до грубо сколоченного деревянного загона, в котором дядюшка Порнос держал своих коз, красная луна разящим клинком уже вонзилась в небосвод над темными холмами. Как Кситра и думал, старик поджидал его у ворот с глиняным фонарем в одной руке и колючей хворостиной – в другой. Он принялся со старческой брюзгливостью бранить племянника, размахивая хворостиной и грозя выпороть Кситру за опоздание.

Тот даже бровью не повел в ответ на эти угрозы. В своем видении он снова был Амеро, юным царем Калица. Озадаченный и изумленный, в зыбком свете фонаря он видел перед собой грязного и дурно пахнущего старца, которого даже не знал. Он едва разбирал речь Порноса; стариковский гнев удивлял, но не пугал юношу; а козий дух оскорблял обоняние, привыкшее исключительно к изысканным ароматам. Как будто впервые в жизни он услышал блеяние утомленного стада и в изумлении воззрился на плетеный загон и стоявшую за ним хижину.

– Так-то ты платишь мне за мое добро? – закричал Порнос. – И это после того, как я, выбиваясь из сил, растил тебя как собственного сына! Треклятый идиот! Неблагодарное отродье! Если ты потерял хоть одну дойную козу или козленка, я шкуру с тебя спущу!

И, приняв молчание племянника за непокорность, он накинулся на Кситру с хворостиной. После первого же удара яркое облако, затмившее разум Кситры, развеялось, и, проворно уворачиваясь от хворостины, он попытался рассказать дяде о новом пастбище, которое нашел среди холмов. При этих словах старик перестал его бить, и юноша продолжил свой рассказ о странной пещере, что привела его в неведомый сад. В подтверждение своих слов он сунул руку за пазуху в поисках краденых кроваво-красных плодов, но их там не оказалось, и непонятно было, то ли он потерял их в темноте, то ли они исчезли посредством каких-то присущих им злых чар.

Порнос, то и дело прерывая рассказ племянника бранью, поначалу слушал с явным недоверием. Однако вскоре умолк, а когда тот договорил, Порнос вскричал дрожащим голосом:

– Будь проклят этот злосчастный день, ибо ты блуждал в заколдованном краю. Поистине, среди холмов нет такого озера, как ты описал, и в эту пору года ни один пастух не смог бы отыскать такое пастбище. Все это был морок, чтобы сбить тебя с пути, и я готов поклясться, что это была не простая пещера, а врата ада. Мне доводилось слышать от стариков, что сады Тасайдона, повелителя семи преисподних, в наших краях подходят близко к поверхности земли, и пещеры уже открывались прежде, и смертные, не подозревая об этом, входили в проклятые сады и, прельщенные адскими плодами, вкушали их. И тогда их настигало безумие, и многие печали, и вечные муки, ибо говорят, что Демон не забывает ни об одном украденном яблоке и в конце концов взимает свою плату. О горе мне, горе! Козье молоко теперь целый месяц будет кислым от травы с колдовского пастбища; и после того, как я столько лет тебя кормил и заботился о тебе, мне придется взять другого отрока пасти мое стадо.

И снова обжигающее облако бреда окутало Кситру, пока он слушал слова дяди.

– Старик, я тебя не знаю, – произнес он недоуменно, а потом продолжил, используя учтивые слова придворной речи, половина из которых была Порносу непонятна: – Я, кажется, заблудился. Позволь осведомиться, где находится царство Калиц? Я его царь, недавно коронованный на царство в стольном городе Шатайре, где многие тысячи лет правили мои предки.

– Ай! Ай! – запричитал Порнос. – Мальчишка спятил. Вот что бывает, если отведать дьявольское яблоко. Сейчас же прекрати бормотать и помоги мне подоить коз. Ты не кто иной, как сын моей сестры Аскли, родившийся девятнадцать лет тому назад, после того как ее муж, Аутот, умер от дизентерии. Она пережила его ненадолго, и я, Порнос, вырастил тебя как сына, а козы выкормили своим молоком.

– Я должен отыскать мое царство, – упорствовал Кситра. – Я заблудился в темноте в этом неведомом краю и не помню, как пришел сюда. Старик, ты дашь мне кров и пищу на эту ночь, а на рассвете я отправлюсь в Шатайр, к восточному морю.

Порнос, дрожа и испуганно что-то бормоча, поднес глиняный фонарь к самому лицу мальчика. Перед ним стоял незнакомец, в чьих широко раскрытых удивленных глазах отражалось пламя золотых ламп. В поведении Кситры не было ничего безумного, лишь благородная гордость и отрешенность, а держался он, несмотря на ветхую тунику, со странным достоинством. Однако мальчишка явно был не в себе, ибо его манеры и речь были совершенно немыслимыми. Старик что-то пробормотал себе под нос, но принуждать племянника не решился и принялся за дойку сам.

Астролог Нушаин изучил вращение ночных небесных тел во множестве дальних земель, в меру своего умения составил множество гороскопов для мужчин, женщин и детей. Он странствовал из города и город, из царства в царство, нигде подолгу не задерживаясь: либо местные магистраты норовили прогнать его, как обычного шарлатана, либо, когда со временем в его вычислениях обнаруживались ошибки, люди переставали к нему ходить. Не раз доводилось Нушаину бродить по свету голодным и оборванным, и никто не оказывал астрологу должного почтения. Единственными, с кем разделял он изменчивую судьбу, была несчастная дворняга, что приблудилась к нему в городе Зуль-Бха-Саир, что стоит посреди пустыни, и немой одноглазый негр, которого астролог задешево купил в Йоросе. Собаку Нушаин назвал Ансаратом в честь собачьей звезды, а негра – Муздой, что означало «тьма».

Долго странствовал астролог по свету, и однажды его занесло в столицу Ксилака Уммаос, построенную на месте древнего города с тем же названием, который был разрушен яростью колдуна. Вместе с Ансаратом и Муздой Нушаин поселился на полуразрушенном чердаке ветхого строения со множеством бедных каморок и по вечерам наблюдал за положением и перемещениями небесных тел с крыши, где их не затуманивали городские дымы. Время от времени хозяйки и служанки, носильщики, коробейники и мелкие торговцы поднимались по шаткой лестнице к нему на чердак и за небольшую плату получали гороскопы, которые Нушаин составлял с великим тщанием, то и дело обращаясь к потрепанным книгам по астрологии.

Когда, что случалось нередко, после изучения потрепанных книг он все еще пребывал в недоумении относительно того, как следует трактовать то или иное небесное сближение или противостояние, Нушаин советовался с Ансаратом, извлекая глубокие прозрения из хаотичных движений облезлого собачьего хвоста или того, как пес ловил блох. Некоторые из таких предсказаний сбывались, что сильно поднимало авторитет астролога в глазах местных жителей. Люди, прослышав о его славе прорицателя, стали захаживать чаще; к тому же в Ксилаке были разрешены любые виды колдовства и ворожбы, и никто не преследовал его по закону.

Казалось, что впервые в жизни благоприятные звезды его судьбы сошлись, вытеснив недоброжелательные планеты. За привалившую удачу и монеты, что сыпались в его кошелек, Нушаин благодарил Вергаму, которого на всем континенте Зотика почитали как самого могущественного и таинственного из духов, что правил на небесах и на земле.

Однажды летней ночью, когда звезды, словно огненные песчинки, густо усеивали черно-лазурный небесный свод, Нушаин поднялся на крышу. Как часто случалось, он взял с собой негра Музду, чей единственный глаз обладал удивительной зоркостью и порой сильно выручал близорукого астролога. При помощи хорошо продуманной системы знаков и жестов немой сообщал Нушаину о своих наблюдениях.

В ту ночь созвездие Большого Пса, под которым родился Нушаин, было в асценденте на востоке. Астролог разглядывал его подслеповатыми глазами, и вдруг что-то в конфигурации созвездия его насторожило. Однако что именно было не так, он долго не понимал, пока изрядно взволнованный Музда не привлек его внимание к трем новым звездам второй величины, появившимся в непосредственной близости от задних лап небесного Пса. Эти удивительные карликовые новые, которые Нушаин различал только в виде красноватых пятен, образовывали небольшой равносторонний треугольник. Нушаин и Музда могли поклясться, что в предыдущие вечера их на небе не наблюдалось.

– Клянусь Вергамой, удивительные творятся дела! – воскликнул ошеломленный астролог.

Не сходя с места, он принялся вычислять, как повлияют эти новшества на будущие прогнозы, прекрасно понимая, что, согласно закону астральных эманаций, новые звезды самым кардинальным образом изменят его собственную судьбу, которая во многом управлялась созвездием Большого Пса.

Впрочем, не сверившись с книгами и таблицами, Нушаин не мог определить, каковы будут эти изменения, хотя сознавал, что от них зависят его будущее благополучие или злосчастие. Оставив Музду наблюдать за небом в поисках новых чудес, он немедленно спустился на чердак. Там, сопоставив мнения астрологов старых времен о могуществе новых, он занялся составлением собственного гороскопа. В великом волнении трудился он всю ночь и не закончил чертить, пока не забрезжил рассвет, смешав мертвенную серость с желтоватым светом свечей.

Переменам в небесах существовало единственное толкование. Треугольник в Большом Псе неоспоримо свидетельствовал, что вскоре Нушаину предстоит отправиться в путешествие, которого он не планировал, через по меньшей мере три стихии. Музда и Ансарат будут его сопровождать; три проводника, по очереди и каждый в свой срок, приведут астролога к намеченной цели. Ничто, однако, не предсказывало, благоприятным или погибельным окажется путешествие, и его начало, цель и направление также оставались тайной.

Странное и двусмысленное предсказание сильно встревожило астролога. Перспектива неминуемого отъезда не радовала, ибо ему не хотелось покидать Уммаос, где он успел завоевать уважение доверчивых граждан, а множество условий и неясный исход путешествия пробуждали сильные опасения. Все это наводило астролога на мысль о тайном вмешательстве грозных сил; к тому же обычное путешествие не потребовало бы тройного руководства и преодоления трех стихий.

В последующие ночи они с Муздой наблюдали, как таинственные новые уходят на запад, удаляясь от пылающего Пса. Нушаин ломал голову над своими таблицами и томами, надеясь найти в собственном прочтении ошибку, но неизменно возвращался к единственной интерпретации.

Время шло, и астролога все больше тревожила мысль о нежеланном и таинственном путешествии, которое ему суждено совершить. В кои-то веки он процветал, и казалось, что нет никакой разумной причины покидать Уммаос. Он словно ждал тайного и зловещего приглашения, не подозревая, в какой час и откуда оно поступит. С тревогой и страхом всматривался астролог в лица желающих получить гороскоп – он опасался, что первый из трех проводников может явиться без предупреждения и остаться неузнанным.

Бессловесные создания, негр Музда и собака Ансарат, подспудно ощущали странное беспокойство, охватившее их хозяина, и разделяли его чувства: негр – демонически гримасничая, пес – забиваясь под стол или бегая взад-вперед с поджатым плешивым хвостом. Подобное поведение домочадцев, в свою очередь, усиливало беспокойство Нушаина, который считал его дурным предзнаменованием.

Однажды вечером Нушаин в пятидесятый раз перечитывал свой гороскоп, который нарисовал цветными чернилами на листе папируса, и был поражен, когда на чистом нижнем поле увидел любопытный иероглиф, который явно нацарапал не он. Темно-коричневый иероглиф изображал мумию, чьи ножные покровы были ослаблены, а ступни расставлены так, словно мумия собиралась сделать шаг. Иероглиф был обращен к той четверти таблицы, где располагался Большой Пес, который в Зотике считали зодиакальным созвездием.

Нушаин разглядывал иероглиф, и удивление уступило место страху, ибо астролог был уверен, что накануне вечером поля папируса были чисты. В течение дня астролог не покидал чердака, а Музда не осмелился бы прикоснуться к таблице, да и писать негр не умел. К тому же у Нушаина не было чернил того тусклого коричневого цвета, которым был написан иероглиф, выделявшийся печальной загогулиной на белом папирусе.

Столкнувшись со зловещим и необъяснимым явлением, Нушаин встревожился. Не подлежало сомнению, что не человеческая рука начертала иероглиф в виде мумии, точно знак чуждой планеты, которая собиралась вторгнуться в его гороскоп. Как и в случае с появлением трех новых, речь, несомненно, шла о потустороннем вмешательстве. Тщетно много часов подряд пытался астролог разгадать тайну – ни в одной из книг он не нашел ничего, что могло бы его направить, ибо подобные события не имели прецедента в астрологии.

Весь следующий день астролог трудился над составлением небесных карт жителей Уммаоса. Завершив свои, по обыкновению, тщательные и кропотливые вычисления, он снова развернул папирус, и руки его дрожали. Паника охватила Нушаина, когда он увидел, что коричневый иероглиф переместился с поля папируса в одно из нижних созвездий, однако по-прежнему был обращен в сторону находящегося в асценденте Большого Пса.

С любопытством и благоговейным трепетом наблюдал астролог за роковым, но неотвратимым предзнаменованием. Ни разу в часы размышлений над папирусом он не замечал в нем никаких изменений, однако каждый вечер, когда разворачивал папирус, мумия, поднимаясь от одного созвездия к другому, приближалась к Большому Псу…

Наконец фигурка добралась до порога созвездия. Исполненная скрытой угрозы, постичь которую астролог был не в силах, она, казалось, ждала, когда сквозь затянувшуюся ночь проступит серая рассветная дымка. Изнуренный долгими изысканиями и ночными бдениями, Нушаин уснул в кресле, и никакие сновидения не тревожили его; Музда берег сон хозяина, а посетителей в тот день не было. Так прошло утро, прошел день и наступил вечер, а астролог все спал.

Проснулся Нушаин вечером от громкого и тоскливого собачьего воя, доносившегося из дальнего угла комнаты. Не успев открыть глаза, он в некоторой растерянности ощутил аромат прогорклых специй и резкую вонь едкого натра. Затем сквозь смутную пелену сна увидел в свете желтоватых свечей, зажженных Муздой, высокую, напоминавшую мумию фигуру, молча стоявшую рядом с ним. Голова, руки и туловище мумии были плотно обмотаны темно-коричневыми бинтами, но вниз от бедра покровы были распущены, и мумия словно занесла вперед иссохшую ногу.

Ужас захлестнул Нушаина, когда до него дошло, что фигура в погребальных покровах, будь то труп или призрак, в точности повторяет позу странного иероглифа, что двигался от созвездия к созвездию по карте его судьбы.

Из плотных покровов донесся неразборчивый голос:

– Приготовься, о Нушаин, ибо я – первый из проводников в том путешествии, что предначертано тебе звездами.

Съежившись от страха, Ансарат продолжал завывать под хозяйской кроватью, но теперь астролог заметил рядом с ним Музду. И хотя Нушаина терзал холод, словно в присутствии неминуемой смерти, а само видение он и вовсе принял за старуху с косой, он встал с кресла с приличествующим астрологу достоинством, которое сохранял, несмотря на все жизненные превратности. Он позвал Музду и Ансарата, и те подчинились и вылезли из-под кровати, хотя от мумии явно пребывали в ужасе.

Встав рядом с товарищами по несчастью, Нушаин повернулся к гостю.

– Я готов, – сказал астролог почти не дрожащим голосом. – Но я бы не отказался взять с собой кое-что из вещей.

Мумия покачала перебинтованной головой:

– Не бери ничего, кроме гороскопа, ибо только его сохранишь ты в самом конце.

Нушаин наклонился над столом, на котором лежал гороскоп, но прежде, чем свернуть папирус, заметил, что иероглиф с мумией исчез. Можно было подумать, что нарисованный символ, переместившись поперек его гороскопа, материализовался в фигуре проводника. Однако на нижнем поле по диагонали от Большого Пса виднелся новый иероглиф цвета морской волны, изображавший водяного с хвостом, как у карпа, и наполовину человеческой, а наполовину обезьяньей головой; из-за спины этого тритона выглядывал черный иероглиф в виде маленькой барки.

На мгновение удивление пересилило страх, и Нушаин аккуратно свернул папирус и сжал в правой ладони.

– Идем, – сказал проводник. – Времени мало, а тебе еще предстоит преодолеть три стихии, что охраняют жилище Вергамы от нежданных гостей.

Слова мумии до некоторой степени подтверждали догадку астролога, но тайну его судьбы не прояснял намек на то, что он войдет – предположительно в конце путешествия – в таинственный дом того, кого звали Вергамой и одни почитали самым скрытным из богов, другие – самым загадочным из демонов. В землях Зотики о Вергаме ходили противоречивые слухи и небылицы, но все единодушно приписывали ему почти абсолютное могущество. Никто не знал, где находится его обитель, но веками и тысячелетиями люди входили в его дом, чтобы никогда не вернуться.

Нушаин часто поминал Вергаму, ругаясь или клянясь, как свойственно людям. Но теперь, услыхав это имя из уст жуткого гостя, астролог исполнился самых мрачных предчувствий; впрочем, он постарался подавить их и с легким сердцем подчиниться воле звезд. С Муздой и Ансаратом за спиной астролог последовал за шагающей мумией, которой почти не мешали волочащиеся сзади погребальные покровы.

С сожалением бросив прощальный взгляд на разбросанные книги и папирусы, Нушаин спустился по лестнице с чердака и до самого первого этажа. От обмоток мумии как будто исходило слабое свечение – другого света не было, а в доме повисла странная тишина и темнота, словно жители ушли или умерли. С городских улиц не доносилось ни звука, и Нушаин видел только, как за окнами, выходящими на освещенную улицу, сгущается тьма. Ему показалось также, что лестница изменилась, ступени стали шире и вывели его не во внутренний двор, а, коварно нырнув в непредвиденный затхлый подвал, углубились в грязные, унылые, воняющие селитрой коридоры.

Самый воздух здесь был пропитан смертью, и сердце Нушаина упало. Повсюду, в затененных склепах и глубоких нишах, он ощущал присутствие бесчисленных мертвецов. Ему чудилось, он слышит печальный шелест потревоженных погребальных покровов, вздохи окоченевших тел, сухое клацанье зубов в безгубых ртах. Но тьма была непроглядной, и астролог видел только светящийся силуэт проводника, который уверенно шел вперед, словно был у себя дома.

Нушаину казалось, что он движется сквозь бесконечные катакомбы, где смерть и разложение обитают с начала времен. Позади он слышал шарканье Музды и время от времени тихое подвывание Ансарата, поэтому знал, что эти двое верны ему. Вокруг вместе со смертоносной сыростью сгущался ужас; с отвращением живой плоти астролог сторонился своего мумифицированного проводника и тех других, что разлагались в бездонном мраке.

Отчасти чтобы подбодрить себя звуком собственного голоса, Нушаин принялся расспрашивать мумию, хотя язык прилипал к гортани, как у парализованного.

– Неужели сам Вергама повелел мне отправиться в это путешествие? Зачем он призвал меня? И в какой земле находится его жилище?

– Тебя призвала твоя судьба, – ответствовала мумия. – И в конце, но не раньше назначенного часа, ты узнаешь зачем. А что до третьего вопроса, то, если я назову местность, где дом Вергамы скрыт от посягательств смертных, ее название ни о чем тебе не скажет, ибо земля эта не нанесена ни на земные, ни на звездные карты.

Двусмысленными и тревожными показались Нушаину эти ответы, и по мере того, как он углублялся в подземные склепы, им овладевали ужасные предчувствия. Поистине мрачна, думал он, цель моего путешествия, раз первый его отрезок увлек меня так глубоко в царство смерти и разложения; и разве можно верить тому, кто прислал мне проводником сморщенную мумию, облаченную в погребальные покровы?

Пока он почти до исступления задавался этими вопросами, уступчатые стены подземелья озарились смутным заревом, и вслед за мумией астролог вступил в склеп, где черные смоляные свечи в потускневших серебряных подсвечниках горели вокруг огромного одинокого саркофага. На крышке и стенках саркофага Нушаин не заметил ни рун, ни скульптур, ни иероглифов, однако, судя по размеру, внутри лежал гигант.

Мумия без остановки проследовала насквозь, однако Нушаин, увидев, что впереди одна кромешная тьма, отпрянул, не в силах с собой бороться; и пускай путь его предопределен звездами, человеческая плоть не в состоянии вынести таких тягот! Движимый внезапным порывом, он схватил одну из свечей длиной в ярд; держа ее в левой руке, а правой по-прежнему сжимая папирус, Нушаин вместе с Муздой и Ансаратом двинулся в обратный путь, надеясь при свете свечи отыскать дорогу в Уммаос.

Мумия их не преследовала. Однако смоляная свеча время от времени страшно вспыхивала, обнажая ужасы, которые раньше милосердно скрывала тьма. На бегу Нушаин видел человеческие кости, сваленные грудой вместе с костями каких-то отвратительных тварей, а также расколотые саркофаги, откуда торчали полуразложившиеся части тел, и это не были головы, руки или ноги. Склепы разделялись и ветвились, и Нушаину пришлось выбирать дорогу наугад, не зная, выведет ли она в Уммаос или заведет в нехоженые глубины.

Вскоре на пути им попался огромный скошенный череп какой-то дикой первобытной твари, что лежал на земле, уставив вверх глазницы; за черепом виднелся заплесневелый скелет, который полностью перегораживал проход. Ребра скелета упирались в сужающиеся стены, как будто неизвестная тварь заползла сюда и, застряв в проходе, сдохла во тьме. Белые пауки с головами демонов и размером с обезьяну заплели паутиной пустые арки костей; стоило беглецам приблизиться, и паучья масса зашевелилась, а когда она вздыбилась и хлынула на землю, скелет как будто заколыхался вместе с ней. Навстречу троице, теснясь и покрывая собой каждую косточку скелета, устремилась несметная армия пауков. Нушаин со спутниками был вынужден отступить и, бегом вернувшись к перекрестку, выбрать другой коридор.

Там его не преследовали демонические пауки, но вскоре путь преградила пропасть от стены до стены, до того широкая, что человеку не перепрыгнуть. Учуяв запах, исходивший из пропасти, собака Ансарат отпрянула, огласив пещеру безумным воем; подняв свечу, Нушаин различил далеко внизу, как по черной маслянистой жидкости пробежала рябь и в ее центре возникли и закачались над водой две кроваво-красные точки. Затем до него донеслось шипение, точно из громадного котла, подогреваемого колдовским пламенем; чернота словно вскипела, устремившись вверх с явным намерением выплеснуться наружу, а красные точки злобно пялились из мрака, будто горящие глаза…

Нушаину ничего не оставалось, как развернуться и бежать со всех ног обратно, и, добежав до перекрестка, он снова встретил мумию.

– Похоже, о Нушаин, ты не слишком-то доверяешь собственному гороскопу, – промолвил его проводник не без иронии. – Впрочем, даже плохой астролог порой верно читает небесные знаки. Так подчинись звездам, которые предсказали тебе это путешествие.

После этого Нушаин следовал за проводником безропотно. Вернувшись в склеп с саркофагом, мумия велела ему вставить в подсвечник украденную свечу. И дальше астролог пробирался сквозь зловоние дальних оссуариев только при фосфоресцирующем свете погребальных покровов. Наконец через пещеры, где во мраке забрезжил тусклый рассвет, они вышли под затянутые небеса на дикий берег моря, шумевшего в тумане и пенных брызгах. Отшатнувшись от света и резкого морского воздуха, мумия попятилась во тьму и промолвила:

– Здесь кончается моя власть, и я оставляю тебя ждать второго проводника.

С едким запахом морской соли в ноздрях, с развевающимися на ветру одеждой и волосами, Нушаин услышал металлический лязг и увидел, как закрылась ржавая бронзовая дверь в пещеру. Пляж с обеих сторон окружали крутые скалы, так что ждать пришлось волей-неволей; вскоре прилив расступился, и астролог увидел сине-зеленого водяного с наполовину человечьей, а наполовину обезьяньей головой; позади водяного плыла маленькая барка, которой никто не правил. Тут Нушаин вспомнил иероглифы, изображавшие морское существо и лодку, и, развернув папирус, с удивлением увидел, что оба рисунка исчезли. Теперь он не сомневался, что они, подобно мумии, прошествовали через все зодиакальные созвездия прямиком к тому, что управляло его судьбой, а там воплотились в телесном облике. Но теперь напротив Большого Пса виднелся иероглиф, изображавший огненную саламандру.

Водяной комичными жестами подозвал Нушаина, широко ухмыляясь и показывая белоснежные и зазубренные акульи зубы. Астролог, повинуясь этим знакам, забрался в лодку, а верные Музда и Ансарат последовали за ним. Водяной бросился в бурлящий прибой и поплыл, а барка сама, словно по волшебству управляемая рулем и веслами, развернулась и, ловко борясь с ветром и волнами, вышла в мрачное безымянное море.

Едва различимый среди морской пены и тумана водяной уверенно плыл впереди. Очевидно, законы времени и пространства утратили над путешественниками власть; Нушаин, словно перестав быть смертным существом, не испытывал ни жажды, ни голода. Зато душа его дрейфовала по морям сомнений и отчуждения; и туманный морской хаос пугал его не меньше зловонного сумрака пещер. Время от времени он пытался расспросить морское создание о цели их плавания, но ответа не дождался. Ветра, дующие с неведомых берегов, перешептывались с волнами, стремящимися к неведомым заливам, и в шепоте этом слышался благоговейный ужас.

Нушаин ломал голову над тайной своего путешествия, и его посетила мысль, что, пройдя через смертную долину, он пересекает серый лимб несотворенных вещей; о третьем отрезке путешествия думать не хотелось, да и рассуждать о его цели астролог не осмеливался.

Внезапно туман рассеялся, и сверху водопадом обрушились солнечные лучи. Совсем рядом, с подветренной стороны, возвышался высокий остров с зелеными деревьями и легкими куполами в форме раковин, а его цветущие сады парили в ослепительном свете полудня. Там прибой с сонным журчанием замирал на низком травянистом береге, не знавшем гнева штормов, а над водой нависали виноградные лозы и ветви в цвету. Казалось, остров источает чары забвения и дремоты, и тот, кто высадится на нем, будет жить там, ничего не страшась, словно в ярких солнечных снах. Нушаина охватила тоска по зеленому тенистому приюту; он не хотел больше плыть в пустоте окутанного туманом моря. Среди этого ужаса и тоски он совершенно забыл о судьбе, предначертанной ему звездами.

Барка плыла вдоль острова, не отклоняясь от курса, однако все ближе к берегу; Нушаин увидел, что прибрежные воды чисты и неглубоки и высокий человек легко дойдет до пляжа вброд. Он выпрыгнул из лодки, подняв над головой папирус, и побрел к берегу; Музда и Ансарат последовали за ним и поплыли бок о бок.

Длинное одеяние намокло и несколько мешало идти, но астролог надеялся благополучно добраться до манящего острова; к тому же водяной, кажется, не намеревался ему мешать. Сначала вода доходила Нушаину почти до подмышек, потом до пояса, и вот она уже плещется в складках мантии у колен, а виноградные лозы и цветочные ветви склоняются над астрологом, наполняя воздух дивным благоуханием.

Всего в шаге от зачарованного пляжа астролог услышал громкое шипение и увидел, что виноградные лозы, ветви, цветы, даже травы кишат миллионами извивающихся змей. Со всех концов великолепного острова неслось шипение, змеи с омерзительными пятнистыми телами ползали и скользили везде, куда ни кинь взгляд; не было ни одного свободного ярда земли, и человеку просто некуда было ступить.

С отвращением отвернувшись от берега, Нушаин обнаружил, что водяной и барка ждут его неподалеку. В отчаянии он вместе со спутниками вернулся на барку, и, словно по волшебству, она поплыла, а водяной, заговорив впервые с отбытия, отрывисто и неразборчиво, однако не без иронии буркнул через плечо:

– Похоже, о Нушаин, тебе не хватает веры в собственные предсказания. Однако даже самый плохой астролог порой составляет правильный гороскоп. Перестань же бунтовать против того, что предначертано звездами.

Барка плыла все дальше в море, и скоро туман окутал ее, и остров под полуденными солнечными лучами скрылся из виду. Спустя некоторое время солнце опустилось за тучи и набегающие волны; и пала темнота, подобная изначальной тьме. Наконец через просвет в тучах Нушаин увидел незнакомое небо с неизвестными звездами, и его сковал черный ужас бескрайнего одиночества. Вскоре просвет снова затянуло тучами и туманом, и Нушаин не видел ничего, только водяного впереди лодки, окруженного бледным фосфоресцирующим свечением.

Барка плыла и плыла, и спустя некоторое время астрологу показалось, что за туманом встает алое утро, душное и пылающее. Лодка вошла в расширяющийся световой круг, и Нушаина, который надеялся еще раз увидеть солнце, ослепило зрелище странного берега, где пламя возвышалось сплошной высокой стеной, вечно подпитываясь, по-видимому, голыми камнями и песком. С ревом, подобным рокоту прибоя, пламя взметнулось вверх, и жар, словно от множества печей, распространился по морю. Барка приблизилась к берегу, и водяной, неловко помахав на прощание, скрылся в волнах.

Нушаин с трудом мог смотреть на пламя и выносить его жар, но барка коснулась узкого языка суши между морем и пламенем. И из стены огня перед астрологом возникла пылающая саламандра, очертаниями и цветом напоминающая последний иероглиф в его гороскопе. С невыразимым ужасом астролог осознал, что это его третий проводник.

– Иди за мной, – промолвила саламандра голосом, похожим на потрескивание хвороста.

Нушаин шагнул с барки на берег, горячий, как печь, и за ним, хоть и с явной неохотой, на берег сошли Музда и Ансарат. И вновь, следуя за саламандрой и почти теряя сознание от жара, астролог был побежден слабостью плоти; и вновь, пытаясь уйти от судьбы, бросился бежать по узкой полосе пляжа между морем и огненным берегом, но успел сделать только несколько шагов, когда саламандра, издав огненный рев, скачками преградила ему путь и погнала его назад ужасными взмахами драконьего хвоста, дождем рассыпая искры. Нушаин не мог на нее смотреть и был уверен, что стоит ему войти в пламя и оно поглотит его, как лист бумаги, но в огненной стене появилось нечто вроде отверстия, языки пламени изогнулись, образовав арку, и, ведомый саламандрой, Нушаин со своими спутниками прошел под аркой и вступил в пепельную страну, затянутую стелящимися к земле дымом и паром. И тут саламандра не без иронии заметила:

– Ты не ошибся, о Нушаин, в толковании своего гороскопа. Твое путешествие подходит к концу, и больше услуги проводника тебе не нужны.

Произнеся эти слова, саламандра оставила его, угаснув, точно костер, в дымном воздухе. Нушаин, застывший в нерешительности, увидел прямо перед собой белую лестницу, что уходила вверх среди клубов пара. У него за спиной неприступным валом вставало пламя; а с обеих сторон, угрожая астрологу, из дыма что ни миг складывались демонические фигуры и лица. Он начал подниматься по лестнице, а демонические фигуры толпились внизу и вокруг него; ужасные, как фамильяры колдуна, они не отставали ни на шаг, поэтому астролог даже думать боялся о том, чтобы замешкаться или отступить. Он поднимался в дымном мареве, и вдруг перед ним возникли распахнутые ворота, которые вели к дому из серого камня, чьи размеры терялись в полумраке.

Неохотно, подгоняемый толпой призраков, Нушаин вместе со своими спутниками вошел в эти ворота. Длинные пустые залы внутри извивались, словно изгибы морской раковины. Здесь не было ни окон, ни ламп, но казалось, что в воздухе рассеяны и растворены яркие серебристые светила. Спасаясь от адских призраков, астролог миновал извилистые коридоры и вступил в зал, где было заточено само пространство. В центре, в мраморном кресле, сидела молчаливая и невозмутимая фигура колосса в капюшоне. Перед ней на столе лежал раскрытый объемистый том.

Нушаин ощутил благоговейный трепет, словно в присутствии божества или демона высшей касты. Призраки исчезли, и он остановился на пороге – от необъятности у него закружилась голова, точно от пустоты между мирами. Он хотел повернуть назад, но существо в капюшоне заговорило, и голос его был мягок, как голос разума астролога:

– Я Вергама, которого иначе зовут Судьбой; Вергама, к которому ты взывал невежественно и праздно, как люди по привычке обращаются к своим тайным властителям; я Вергама, который позвал тебя в путешествие, что рано или поздно, так или иначе совершают все. Подойди, о Нушаин, и почитай из моей книги.

Будто невидимая рука притянула астролога к столу. Наклонившись над столом, он увидел, что огромный том открыт посередине, а его страницы покрывают мириады знаков, написанных чернилами разных цветов и изображающих людей, богов, рыб, птиц, чудищ, зверей, созвездия и много чего еще. В самом низу последней колонки на правой странице, где для записей оставалось совсем мало места, Нушаин заметил иероглифы, расположенные в виде равностороннего звездного треугольника, что недавно появился на небе рядом с Большим Псом; за ними следовали иероглифы, напоминающие мумию, водяного с баркой и саламандру, которые появлялись и исчезали из его гороскопа и в конце концов привели в дом Вергамы.

– В моей книге, – промолвила фигура в капюшоне, – записаны и сохранены символы всех вещей. В начале все видимые формы были лишь знаками, записанными мною, и в конце будут существовать только в виде знаков. Ненадолго они выходят на свет, присваивая себе то, что именуют материей… Именно я, о Нушаин, расположил на небе звезды, что предсказали твое путешествие; я послал за тобой трех проводников. Исполнив свое предназначение, теперь, как и прежде, они – всего лишь развесистые символы.

Вергама замолчал, и в комнате воцарилась мертвая тишина, а разум Нушаина был охвачен изумлением. Затем фигура в капюшоне продолжила:

– Одно время среди людей жили человек по имени Нушаин, астролог, а также собака Ансарат и негр Музда, которые разделяли его судьбу… Но сейчас, уже совсем скоро, я должен перевернуть страницу, а прежде нужно ее дописать.

Нушаину показалось, что по залу с легким вздохом прошелся порыв ветра, хотя было непонятно, откуда он взялся. Астролог заметил, что шерсть собаки, которая жалась к его ногам, от ветра встала дыбом. Затем под его изумленным взором Ансарат начал съеживаться, словно опаленный неведомой магией; пес уменьшился до размеров крысы, затем – мыши, насекомого, сохраняя, однако, прежнюю форму. Подхваченное порывом печального ветра, крошечное существо пролетело мимо астролога, подобно комару; проследив за его полетом, астролог заметил, что рядом с иероглифом саламандры в самом низу страницы внезапно появился иероглиф собаки. И кроме этого иероглифа, от Ансарата не осталось ни следа.

И снова по комнате пронесся порыв ветра и, обогнув Нушаина, взъерошил рваную одежду Музды, который съежился рядом с хозяином, словно умоляя его о защите. И немой сморщился и усох, и в конце от него осталось не больше невесомого обломка от крыла черного жука, и ветер поднял его в воздух. И снова Нушаин наблюдал, как иероглиф в виде одноглазого негра появился в книге рядом с собакой; и от Музды не осталось ничего.

Нушаину, постигшему свою участь, больше всего на свете хотелось оказаться подальше от Вергамы. Отвернувшись от раскрытой книги, он бросился к двери, а его поношенная дешевая мантия развевалась вокруг худых голеней. Но в ушах астролога мягко зазвучал голос Вергамы:

– Вотще люди пытаются сопротивляться или следовать судьбе, которая превращает их в символы. В моей книге, о Нушаин, найдется место даже для плохого астролога.

И снова в воздухе пронесся странный вздох, холодный воздух коснулся Нушаина, и на полпути к двери астролог остановился, будто упершись в стену. Легкий ветерок обдувал его тощую костлявую фигуру, лохматил седеющие волосы и бороду, мягко теребил папирус, который астролог все еще сжимал в ладони. Перед затуманенным взором Нушаина комната раскачивалась и бесконечно расширялась. Уносимый головокружительным вихрем, он смотрел на сидящую фигуру, что вырастала над ним все выше и выше в бескрайности космоса. Затем божество растворилось в свете, а Нушаин стал невесомым иссохшим скелетом опавшего листа, что кружился и танцевал в ослепительном вихре.

В книге Вергамы, в самом низу последней колонки на правой странице, появился иероглиф тощего астролога со свернутым папирусом.

Вергама склонился над столом и перевернул страницу.

Многие и многие земли объехал Ядар, принц кочевого народа из полупустынного края, именуемого Зирой, ведомый путеводной нитью, которая часто была эфемернее разорванной паутинки. Вот уже тринадцать лун кряду искал он Далили, свою нареченную, которую работорговцы Ша-Карага, стремительные и коварные, словно пустынные стервятники, похитили с племенного стойбища вместе с девятью другими девушками, пока Ядар со своими людьми охотился на черных зиранских газелей. Страшным было горе Ядара, но еще страшней был его гнев, когда вечером он вернулся к разоренным шатрам. И дал он нерушимый обет найти Далили, на невольничьем ли рынке, в публичном ли доме или в гареме, живую или мертвую, хоть завтра, хоть множество безрадостных лет спустя.

Следы каравана работорговцев вели в направлении железных ворот Ша-Карага, лежавшего во многих лигах к западу. Из-за подобных набегов кочевники давно уже враждовали с обитателями этого печально известного торгового города, где главным товаром были женщины. Зная, что взять высокие стены Ша-Карага приступом ему с небольшой ватагой товарищей не под силу, Ядар переоделся торговцем коврами и в сопровождении четверых своих соплеменников в таких же одеяниях, нагрузив на верблюдов скудное достояние своего племени под видом товаров, появился перед запертыми воротами города, где стражники без лишних вопросов пропустили его внутрь. Там, прислушиваясь к базарным толкам, он узнал, что разбойники не стали задерживаться в Ша-Караге, а, сбыв большую часть пленниц местным торговцам, без промедления отправились дальше, к великим империям на закате, взяв с собой Далили и еще нескольких самых пригожих невольниц. Поговаривали, что работорговцы надеялись продать Далили какому-нибудь богатому царю или императору, который согласится щедро заплатить за редкостную первобытную красоту туземной принцессы.

Многотрудным и полным опасностей было путешествие, в которое пустились Ядар и его спутники. Все в том же обличье торговцев коврами они присоединились к каравану, который уходил тем же маршрутом, по которому направились работорговцы. Так странствовали они от царства к царству по зыбкому следу и порой сбивались с пути, поверив ложным слухам.

В Тинарате, прослышав о том, что царь не так давно приобрел новую невольницу дивной прелести из кочевого племени, они под покровом ненастной ночи проникли в дворцовый гарем, перебив грифоноподобных чудовищ, что стерегли балконы, и преодолев чудовищные ловушки, что поджидали незваных гостей в коридорах дворца. Они отыскали девушку, которая оказалась не Далили, но другой соплеменницей Ядара, тоже похищенной со стойбища, и посреди переполоха во дворце забрали ее с собой в ненастную ночь. О судьбе Далили ей было известно немногое, ибо работорговцы увезли принцессу из Тинарата в Зуль-Бха-Саир, поскольку царь Тинарата отказался платить за красивую невольницу неслыханную цену, которую заломили работорговцы.

Теперь, когда они уже отъехали на безопасное расстояние от границ Тинарата, Ядар отослал девушку обратно в Зиру в сопровождении одного из своих соплеменников, а сам двинулся с остальными дальше, и все они едва не сложили головы в дюнах безводной пустыни между Тинаратом и Зуль-Бха-Саиром. А в Зуль-Бха-Саире Ядар узнал, что работорговцы предложили Далили царю, но тот, не любитель смуглой красоты кочевниц, отказался ее покупать, и тогда принцесса и ее поработители поехали куда-то на север. Однако не успели кочевники пуститься за ними в погоню, как спутников Ядара одного за другим стремительно скосила странная лихорадка, и тела их, в соответствии с местными обычаями, забрали жрецы обитавшего в храме громадного упыря, которому поклонялись жители города. Так и вышло, что в дальнейший путь Ядар пустился один и после долгих скитаний добрался до Орота, порта на западном побережье Ксилака.

Здесь он впервые за несколько месяцев услышал сплетни, которые могли иметь отношение к Далили, ибо жители Орота до сих пор судачили об отплытии богатой галеры с чужеземной девушкой невиданной красы, которую император Ксилака купил и отправил в дар правителю далекого южного царства Йорос в честь заключения союза между двумя этими царствами.

Ядар, который почти уже отчаялся, вновь обрел надежду найти возлюбленную, ибо, судя по тому, как описывали невольницу люди, это была не кто иная, как его Далили. От драгоценных ковров его племени, которые Ядар возил с собой на продажу, давным-давно ничего не осталось, но, сбыв с рук верблюдов, он выручил за них достаточную сумму для того, чтобы оплатить место на судне, отплывавшем в Йорос.

Это была маленькая торговая галера, груженная зерном и винами; ходила она вдоль извилистого западного побережья Зотики и никогда не отваживалась выйти в открытое море. Погожим летним днем мореплаватели покинули порт и пустились в плавание, которое по всем признакам обещало быть спокойным и безмятежным. Но на третий день с низких берегов, вдоль которых они шли, вдруг задул бешеный ветер, море и небеса омрачились, и на корабль опустилась мгла, непроницаемая, как густооблачная ночь. Паруса и весла были бессильны против натиска стихии, и волны, подхватив суденышко, в слепой злобе понесли его в морскую даль.

Два дня спустя яростный ветер улегся и вскоре превратился в смутный шепот, а небеса очистились, явив ясный лазурный свод от одного края горизонта до другого. Но нигде не видать было суши, и тишину нарушал лишь шум волн, все еще ревевших и бурливших, несмотря на безветрие, и катившихся на запад таким стремительным и сильным потоком, что галера не могла ему противостоять. И это странное течение неодолимо, точно ураган, уносило их.

Ядар, который был единственным пассажиром, немало тому изумился; поразили его и бледные от ужаса лица капитана и команды галеры. И, вновь взглянув на море, заметил он необыкновенное потемнение вод, оттенок которых с каждым мгновением все более походил на цвет запекшейся крови и все более мешался с чернотой, хотя солнце над головой ярко сияло, не заслоняемое ни одним облачком. Поэтому Ядар решил все разузнать у капитана, седобородого уроженца Йороса по имени Агор, который бороздил океанские просторы вот уже сорок лет; и капитан отвечал ему, обильно пересыпая свои слова морскими ругательствами:

– Я предчувствовал это, когда шторм понес нас на запад: мы стали пленниками грозного океанского течения, которое мореплаватели именуют Черной Рекой. Все сильнее и быстрее поток стремится на закат, пока наконец не низвергнется с края мира. Теперь между нами и этой последней гранью стоит только зловещая земля Наата, которую называют еще островом Некромантов. Я не знаю, какая участь страшнее: быть выброшенным на треклятый остров или низвергнуться в никуда вместе с водой, падающей с края земли. Ни оттуда, ни оттуда живому человеку нет пути назад. И никто никогда не покидал острова Наат, кроме злых колдунов, населяющих его, и мертвых, которых они воскрешают и над которыми властвуют посредством своих гнусных чар. На волшебных кораблях, которые могут противостоять течению Черной Реки, колдуны путешествуют куда хотят; а мертвые, находящиеся под их чарами, в течение многих дней и ночей без устали плывут всюду, куда бы ни послали их с поручениями гнусные хозяева.

Ядар, никогда не слыхавший о колдунах и некромантии, отнесся к словам капитана с некоторым недоверием. Однако темнеющие воды все яростнее и стремительнее неслись к горизонту, словно текли по какому-то подводному склону, который становился все круче, уходя к последнему краю, и почти не оставалось уже надежды на то, что галера сможет вернуться к прежнему курсу на юг. И сильнее всего терзала Ядара мысль о том, что ему не суждено достичь Йороса, где он мечтал отыскать прекрасную Далили.

Весь день суденышко неслось без остановки, увлекаемое темными морскими водами, под безветренными и безоблачными небесами. Свет дня сменился оранжевым закатом, за которым последовала ночь; и небо озарилось огромными немигающими звездами, которые в свой черед погасли с безмолвным наступлением янтарного рассвета. Но течение по-прежнему не замедлялось, и в бескрайнем просторе вокруг галеры по-прежнему не видать было ни земли, ни облачка.

Ядар почти не разговаривал с Агором и командой после того, как спросил у них, почему вода так потемнела, чего никто из мореходов не понимал. Им овладело отчаяние, но, стоя на палубе, он смотрел на небо и волны с настороженностью, порожденной его кочевой жизнью. Чуть за полдень он разглядел вдалеке странное судно с похоронными пурпурными парусами, которое плыло к востоку против могущественного течения. При виде этого он вскрикнул от изумления и позвал капитана, и тот, бормоча сквозь зубы страшные ругательства, сказал ему, что это корабль некромантов Наата, чья пагубная магия могущественней течения Черной Реки.

Вскоре пурпурные паруса скрылись из виду, но чуть погодя Ядар различил в воде какие-то предметы, похожие на человеческие головы, которые покачивались на высоких волнах с подветренной стороны от галеры, словно без усилий плыли следом за кораблем некромантов к берегам Зотики. Понимая, что ни один смертный на земле не может так плавать, и припоминая, что Агор сказал о мертвых пловцах с Наата, Ядар ощутил трепет, какой охватывает любого храбреца при виде вещей сверхъестественных. Никому говорить о том, что видел, он не стал, а товарищи его, должно быть, плывущих голов не заметили.

Галера меж тем все шла и шла вперед, но гребцы праздно сидели на веслах; и капитан безучастно стоял у бесполезного кормила.

С приближением ночи, когда солнце начало клониться над бурным, черным как смоль океаном, на западе как будто заклубилась огромная гряда грозовых облаков. Длинная и поначалу висевшая низко над горизонтом, она стремительно вздымалась своими громадными верхушками и зубчатыми башнями к небесам. Все выше и выше делалась она, наводя на мысль о том, что за ней могут таиться груды острых скал или грозных мрачных рифов, но форма ее не менялась, как меняются облака, и Ядар, пристально за ней наблюдавший, наконец догадался, что там, вдали, в длинных лучах заходящего солнца, вздымается из морских вод остров. От него веяло леденящим душу злом, и недобрая тень ложилась на и без того мрачные воды, словно на них опустилась преждевременная ночь; и пенные гребешки волн, игравших на подводных рифах, в этой тени казались белыми, точно оскаленные зубы смерти. И испуганные пронзительные крики спутников Ядара лишь подтвердили его догадку, что перед ними ужасный остров Наат.

Течение страшно ускорилось, бушуя, и стремительно понеслось на ощеренное утесами побережье, и голоса мореходов, громко молившихся своим богам, заглушил рев безжалостного прибоя. Ядар, стоя на носу галеры, возносил немую молитву сумрачному кровожадному божеству своего племени; а глаза его, точно глаза поморника, следили за надвигающимися очертаниями острова, замечая и наводящие ужас бесплодные скалы, и поросшие темным лесом пятачки меж утесов, и яростные белые буруны у неприветливого берега. Дальше, за ними, на величественных меловых холмах, там и сям украдкой проглядывали меж кипарисов, чьи траурные кроны чернели во мгле, бледные крыши домов.

Казалось, остров окутывала зловещая завеса, предвещавшая беду, и сердце Ядара упало, как свинцовое грузило уходит ко дну темной морской пучины. Когда галеру подтащило ближе к острову, Ядар как будто смутно различил на пляже людей, мелькнувших в просветах между волнами и вновь скрывшихся за пеной и солеными брызгами. Прежде чем он увидел их во второй раз, галеру с оглушительным грохотом и скрежетом швырнуло на риф, скрытый под стремительно несущимися волнами. Камни пропороли нос и днище, и, поднятое с рифов следующим валом, суденышко молниеносно заполнилось водой и затонуло. Из всех, кто покинул берега Орота, один лишь Ядар успел выпрыгнуть за борт, прежде чем галера погрузилась в воду, но, будучи не слишком искусным пловцом, он быстро ослабел и пошел ко дну, увлекаемый водоворотами этого жестокого моря.

Он лишился чувств, и в мозгу его навеки утраченным прошлогодним солнцем ослепительно сверкнул образ Далили, а вместе с ним яркой фантасмагорией промелькнула череда счастливых дней, закончившихся, когда он потерял ее. Видения померкли, и с отчаянным усилием Ядар очнулся, ощущая горечь морской воды во рту, ее неумолчный шум в ушах и ее стремительную темноту повсюду вокруг. И, немного придя в себя, он различил какую-то фигуру, что плыла рядом, и руки, что поддерживали его над водой.

Он запрокинул голову и как сквозь пелену увидел бледную шею, повернутое прочь лицо своего спасителя и длинные черные волосы, покачивающиеся на волнах. Коснувшись тела, он понял, что это женщина. И хотя и ошеломленный ударами волн, он смутно ощутил что-то знакомое и подумал, что где-то, когда-то очень давно, в прежней жизни, он встречал женщину с такими же черными волосами и с такой же линией щеки. Силясь вспомнить, он еще раз дотронулся до женщины и поразился странной холодности ее обнаженной кожи, но быстро забыл о своем изумлении, сражаясь с яростными волнами, которые, без сомнения, захлестнули бы его, если бы не бесстрашная пловчиха, которая его поддерживала.

Поистине сверхъестественными были сила и искусство этой женщины, ибо она с легкостью скользила по бурным волнам, которые то вздымались, то вновь опадали. Ядар, покоившийся на ее руке, словно в колыбели, с вершины вала увидел приближающееся побережье; и казалось, что ни одному пловцу, сколь угодно искусному, не под силу живым выбраться на каменистый берег сквозь эти бешеные буруны. Наконец обоих с головокружительной скоростью подбросило кверху, как будто прибой намеревался швырнуть их о самый высокий утес; но вдруг, точно укрощенная каким-то неведомым заклятием, волна медленно и лениво опала и откатилась назад, и Ядар со своей спасительницей, совершенно целые и невредимые, остались лежать на камнях.

Ни слова не говоря и даже не обернувшись, женщина поднялась на ноги и, знаком приказав Ядару следовать за ней, зашагала прочь в мертвенных синих сумерках, опустившихся на Наат. Ядар встал, двинулся за женщиной и тут услыхал странное зловещее песнопение, заглушавшее рев яростных волн, и увидел невдалеке странный костер из плавника. Женщина шла прямо на свет и голоса, целеустремленно, точно сомнамбула, и Ядар, чьи глаза уже привыкли к неверным сумеркам, увидел, что огонь пылает у входа в полузатопленную расселину между утесами, подступавшими к берегу, а за костром, словно высокие зловещие тени, темнеют силуэты поющих.

Из глубин его памяти всплыли слова капитана галеры о некромантах Наата и их чудовищных злодействах, а вместе с воспоминаниями нахлынули и дурные предчувствия. Даже самый звук этого мрачного песнопения, пусть и на незнакомом языке, казалось, леденил кровь в жилах и сковывал сердце могильным холодом. И хотя Ядар почти совсем ничего не смыслил в подобных вещах, ему почудилось, что слова эти обладают магическим весом и силой.

Выступив вперед, женщина низко, точно рабыня, склонилась перед поющими и покорно застыла. Люди, которых было трое, не прерываясь, продолжали творить заклятие, как будто не замечали присутствия Ядара, уже шагнувшего в круг света. Костлявые, как изголодавшиеся цапли, огромного роста, они походили друг на друга как братья; лица их были угловатыми, с темными провалами щек, а запавшие глаза можно было заметить лишь по красным искрам отраженного в их глубине пламени. И когда они пели, взгляды их точно устремлялись вдаль, к чернеющему морю и тому, что было скрыто сумраком и расстоянием. И Ядар, приблизившись к ним, мгновенно ощутил тошнотворный ужас и отвращение, как будто очутился в склепе, где торжествует всепоглощающее разложение.

Пламя взметнулось ввысь, извивающиеся языки его напоминали синих и зеленых змей, сплетающихся с желтыми змеями. И когда яркий свет заиграл на лице и грудях женщины, что спасла Ядара от смертоносных вод Черной Реки, он, впервые отчетливо разглядев ее, понял, отчего в его мозгу зашевелились смутные воспоминания, ибо то была не кто иная, как его потерянная любовь, Далили!

Позабыв и о мрачных колдунах, и о скверной славе острова, куда волны вынесли его, Ядар бросился обнять любимую, в исступленном порыве выкрикивая ее имя. Но она не ответила ему и на его объятие отозвалась лишь легким трепетом. И Ядар, жестоко ошеломленный и напуганный, ощутил мертвящий холод ее тела, сковавший его пальцы и проникший даже сквозь одежду. Смертельно бледны и безжизненны были уста, которые он целовал, и видно было, что дыхание не пробивается сквозь сомкнутые губы и не вздымает грудь, прижатую к его груди. В прекрасных, широко распахнутых глазах, устремленных на Ядара, он видел лишь пустоту забытья и бледную тень узнавания, словно у спящего, когда, на миг проснувшись, он вновь стремительно ускользает обратно в пучину сна.

– Ты ли это, о Далили? – спросил Ядар.

И она отвечала сонно, невнятно и безучастно:

– Да, я Далили.

Ядару, озадаченному этой тайной, иззябшему, измученному и истосковавшемуся, показалось, будто голос ее доносится из страны более далекой, чем весь тот утомительный путь, что ему пришлось проделать по всей Зотике в поисках своей нареченной. Страшась осознать перемену, произошедшую с ней, он нежно промолвил:

– Ты же знаешь меня, Далили, ибо я возлюбленный твой, принц Ядар, кто прошел за тобой полмира и переплыл ради тебя безбрежное море.

И она отвечала, точно опоенная зельем, бездумным эхом повторяя его слова:

– Я же знаю тебя.

Но Ядара не утешил ее ответ; и волнения его не успокоило странное эхо его собственных слов, которым она откликалась на все его ласковые речи и расспросы.

Он не услышал, что трое поющих прекратили свое колдовство; он позабыл даже о самом их присутствии. Крепко прижав любимую к своей груди, он стоял неподвижно, когда они подошли к нему и один из них стиснул его локоть. Незнакомец окликнул Ядара по имени и обратился к нему, хотя и несколько неуклюже, на языке, на котором говорили во многих уголках Зотики, со словами:

– Мы приветствуем тебя на острове Наат, откуда ни одному живущему нет пути обратно.

Ядар, исполнившись страшных подозрений, набросился на незнакомца с вопросами:

– Что вы за создания? Как моя Далили очутилась здесь? Что вы с ней сотворили?

– Я Вакарн, некромант, – был мгновенный ответ, – а эти двое – мои сыновья, Вокал и Ульдулла, они тоже некроманты. Мы живем в доме за скалами, и нам прислуживают утопленники, которых мы своим колдовством вызываем из морских пучин, вдыхая в них зримость жизни. Среди них и эта девушка, Далили, вместе с командой корабля, на котором она плыла из Орота. Как и твою галеру, их корабль унесло далеко в море, и его тоже подхватила Черная Река и выбросила на рифы Наата. Мы с сыновьями, произнеся могущественное заклятие, не требующее ни магических кругов, ни пентаграмм, призвали к себе всех, кого поглотило ненасытное море, как сейчас призвали команду другого судна, из которой лишь ты один был спасен мертвой Далили, с определенной целью.

Вакарн умолк и застыл, внимательно вглядываясь в синюю мглу, и Ядар услыхал за спиной медленные шаги по прибрежной гальке, которые приближались от линии прибоя. Обернувшись, он увидел, как из пурпурных сумерек показался старый капитан галеры, на которой он, Ядар, против воли прибыл в Наат, а за капитаном вереницей тянулись гребцы и матросы. Ступая словно лунатики, они приблизились к костру, и морская вода градом катилась с одежды их и волос, выливалась из их ртов. Некоторые были черны от синяков, другие спотыкались или едва тащились на перебитых о подводные скалы ногах, и на лицах их лежала жуткая печать жребия тех, кому суждено было найти свою кончину на дне моря.

Чопорно, как роботы, по очереди кланялись они Вакарну и его сыновьям, признавая над собой власть тех, кто вызвал их из глубин смерти. Остекленевшие глаза их не узнавали Ядара и словно не видели ничего вокруг, а речь казалась тупыми заученными ответами на несколько непонятных слов, с которыми к ним обращались некроманты.

Ядару почудилось, что и он тоже один из этих утопленников, объятый темным, глухим, полубессознательным сном. Но он все равно зашагал рядом с Далили впереди остальных мертвецов, следуя за колдунами сквозь мрачное ущелье, которое, петляя, поднималось к гористой области Наата. Он шагал за ними послушно и безропотно, однако в сердце его не было радости оттого, что он отыскал наконец свою возлюбленную; а любовь мешалась со смертельным отчаянием.

Вакарн головней, вынутой из костра, освещал их путь, и в слабом ее мерцании Ядар смутно различал черные скалистые обрывы по крутым склонам ущелья и карликовые сосны, что кровожадно тянули к ним корявые ветви с высоких уступов, точно хотели навести на путников порчу. Вскоре над яростно бушующим морем восстала распухшая луна, красная, как сукровица, и, прежде чем диск ее мертвенно побледнел, они вышли из ущелья на каменистую пустошь, где стоял дом некромантов.

Длинный и приземистый, дом этот был построен из темного гранита, и крылья его утопали в листве густых кипарисов. За домом высился утес, а над ним в лунном свете мрачно темнели горные склоны и острые хребты, уходящие вдаль к гористому центру Наата.

Ядару показалось, будто особняк этот опустошен смертью, ибо в воротах и окнах не было ни огонька, а тишина, стоявшая в его стенах, могла соперничать с безмолвием темного неба. Но, ступив на порог, Вакарн произнес какое-то слово, эхом прокатившееся по залам и коридорам, и, словно в ответ, повсюду внезапно вспыхнули лампы, заполняя дом своими чудовищными желтыми глазами, а в воротах, подобные почтительным теням, появились люди. Но лица этих людей заливала могильная бледность, а некоторые были тронуты зелеными пятнами тления или изъедены червями…

Лишь после бесконечных споров с самим собой, после многих попыток изгнать темный бесплотный легион собственных страхов Джон Себастьян вернулся в дом, который столь поспешно покинул. Он отсутствовал всего три дня, но даже они стали беспрецедентной паузой в его уединенной жизни ученого, которой он всецело отдался после того, как унаследовал старый особняк и большое состояние. Он так и не смог до конца понять, что вынудило его к побегу, но другого выхода из положения не видел. Его словно подгоняло некое чувство крайней опасности, но теперь, решив наконец вернуться, он списал случившееся на нервное перенапряжение, вызванное слишком долгим сидением за книгами. Да, ему кое-что привиделось, но видения эти были абсурдны и ничем не обоснованы.

Даже если тревожные феномены и не были всего лишь игрой воображения, наверняка у них имелся некий естественный резон, в свое время не пришедший в разгоряченную голову. Вдруг пожелтевший только что купленный блокнот, осыпающиеся по краям листы – наверняка виной тому попросту низкое качество бумаги; записи, всего за одну ночь уподобившиеся древним письменам, выцвели из-за дешевых химикалий в чернилах. Неожиданная, хрупкая, источенная червями древность некоторых предметов мебели и комнат особняка могла объясняться внезапно проявившимся, а до того скрытым разрушением, которого он не замечал, погруженный в свои мрачные исследования. Проведенные в уединении годы трудов могли стать и причиной его преждевременного старения – потому утром того дня, когда он бежал из дома, его и потрясло собственное отражение в зеркале, где он увидел как будто сморщенную мумию. Что касается слуги Тиммерса… что ж, сколько он себя помнил, Тиммерс всегда был стариком, так что, скорее всего, лишь из-за расстроенных нервов тот показался ему полной развалиной, которая вот-вот, даже не дожидаясь смерти, падет жертвой смертного распада.

Да, Себастьян мог объяснить все случившееся, не прибегая к древним познаниям, забытым демонологиям и прочим магическим системам, которые он изучал. Строки из «Заветов Карнамагоса», над которыми он в странном смятении размышлял, были из области ужасов, какие вызывали безумные чародеи в давно минувшие эпохи.

Набравшись уверенности, Себастьян на закате вернулся в свой дом. Не дрожа, не спотыкаясь, он пересек поросший соснами участок и быстро взбежал на крыльцо. Ему показалось, будто за это время на ступенях появились новые следы разрушения, а сам дом слегка накренился, словно у него начал крошиться фундамент; впрочем, Себастьян сказал себе, что это всего лишь иллюзия, вызванная сгущающимися сумерками.

Свет не горел, но Себастьяна это нисколько не удивило, ибо он знал, что Тиммерс, предоставленный самому себе, склонен бродить в полумраке, точно дряхлый филин, еще долго после того, как следовало бы зажечь свет. Себастьян, напротив, никогда не любил темноту или даже глубокую тень, а в последнее время эта нелюбовь лишь возросла. Он обязательно зажигал в доме все лампы до единой, едва начинало смеркаться. Раздраженно бормоча ругательства в адрес Тиммерса, он распахнул дверь и поспешно потянулся к выключателю в коридоре.

Вероятно, из-за волнения, в котором он никогда бы себе не признался, нашарить выключатель удалось не сразу. В прихожей царила темнота, и последние лучи солнца, падавшие между высоких сосен в дверной проем за его спиной, словно не могли преодолеть порог. Себастьян ничего не видел, будто прихожую затянула тьма древних эпох, а в ноздри ему ударил сухой едкий запах застарелой пыли – запах трупов и гробов, давно превратившихся в прах.

Наконец он нашел выключатель, но вспыхнувший свет отчего-то оказался слишком тусклым, и Себастьяну почудилось, будто лампа слегка мерцает, словно из-за какого-то дефекта в проводке. Тем не менее он обрадовался, что дом во всех отношениях выглядит точно так же, как в тот день, когда он отсюда ушел. Возможно, Себастьян подсознательно опасался обнаружить прогнившие дубовые панели и изъеденные молью клочья ковра, ощутить под ногами с треском ломающиеся половицы.

«Где же Тиммерс?» – подумал Себастьян. Старый слуга, несмотря на всю свою немощь, всегда появлялся быстро, и, даже если он не слышал, как Себастьян вошел, включенный свет сразу же должен был сообщить ему о возвращении хозяина. Но, как Себастьян ни вслушивался, ему не удалось различить знакомых семенящих шагов. Тишина занавесила все, точно недвижный похоронный гобелен.

Наверняка, решил Себастьян, все объясняется просто. Тиммерс отправился в близлежащую деревню – пополнить запасы провизии или в надежде получить письмо от хозяина, – а он, Себастьян, разминулся с ним по пути со станции. Или, может, старик заболел и теперь беспомощно лежит в своей комнате. С этой мыслью Себастьян зашагал прямо в спальню Тиммерса, находившуюся на первом этаже в задней части дома. Там никого не оказалось, а постель была аккуратно заправлена, – очевидно, ею не пользовались с прошлой ночи. Себастьян облегченно вздохнул, чувствуя, как спадает с души тяжкий камень, и решил, что его первое предположение было верно.

Ожидая возвращения Тиммерса, он набрался храбрости и направился в свой кабинет. Он не готов был честно сказать себе, что опасается там увидеть, но на первый взгляд ничего не изменилось: все стояло на своих местах точно так же, как и в момент его поспешного бегства. К высоченной груде рукописей, томов и блокнотов на письменном столе, похоже, никто, кроме него самого, не прикасался; столь же нетронутыми выглядели и книжные полки с причудливым набором трудов по черной магии, некромантии и прочим подвергаемым осмеянию или объявленным вне закона наукам. На старой конторке, которой Себастьян пользовался для чтения тяжелых томов, лежали «Заветы Карнамагоса» в переплете из шагреневой кожи с застежками из человеческих костей, раскрытые на той самой странице, что так напугала его своими сверхъестественными откровениями.

Затем, шагнув между конторкой и столом, он вдруг заметил, что все вокруг усыпано пылью. Пыль лежала повсюду – тончайший порошок из мертвых атомов. Пыль тонкой пленкой покрывала рукописи, толстым слоем осела на креслах, абажурах, книгах, омрачила даже красно-желтые узоры на восточных коврах. Как будто многие годы прошли через кабинет с ухода Себастьяна, стряхнув прах столетий со своих саванов. Себастьяна пробрал холод, ибо он знал, что комнату прибирали дочиста всего три дня назад, а в его отсутствие Тиммерс тщательно вытирал бы пыль каждое утро.

Пыль поднялась вокруг легким клубящимся облаком, заполняя ноздри тем же сухим запахом древнего распада, что встретил Себастьяна в прихожей. В то же мгновение Себастьян почувствовал ворвавшийся в комнату порыв холодного ветра. Он подумал было, что осталось открытым окно, однако хватило одного взгляда, дабы убедиться, что окна плотно затворены ставнями, а дверь за его спиной закрыта. Ветерок был легок, как дыхание призрака, но повсюду на его пути вздымалась тончайшая невесомая пыль, что крайне медленно оседала затем на пол. Себастьян ощутил странную тревогу, будто ветер этот подул откуда-то из неведомых измерений или загадочной бездны, и вдобавок его тотчас скрутил приступ долгого и жестокого кашля.

Источника, откуда дул ветер, он определить не мог, но, беспокойно перемещаясь по комнате, заметил возле кресла, где обычно сидел, делая записи, невысокую длинную горку серой пыли, прежде скрытую из виду столом. Рядом лежала метелка из перьев, которой Тиммерс ежедневно смахивал пыль во время уборки.

Себастьяну почудилось, будто все его существо пронизал жуткий смертельный холод. Несколько минут он не мог пошевелиться, уставившись на необъяснимую груду пыли. В центре ее виднелась легкая вмятина, напоминавшая крошечный отпечаток ступни, наполовину стертый порывами ветра, которые, вероятно, развеивали эту кучу по комнате.

Наконец к Себастьяну вернулась способность двигаться. Не сознавая, что делает, он наклонился за метелкой, но, едва ее коснулся, ручка и перья рассыпались в тончайшую пыль, которая осела низкой горкой, смутно сохранявшей изначальные очертания предмета!

Страшная слабость навалилась на Себастьяна, будто на плечи в одно мгновение обрушился груз многих лет и смертности. Все поплыло перед глазами в свете лампы, и он понял, что, если немедленно не сядет, лишится чувств. Он протянул руку к стоявшему рядом креслу – и кресло тотчас же осело на пол легкими облачками пыли.

Позже – Себастьян не знал, насколько позже, – он обнаружил, что сидит на высоком табурете перед конторкой, на которой лежали раскрытые «Заветы Карнамагоса». Словно в тумане, он удивился, что сиденье под ним не развалилось. Как и в прошлый раз, его охватило неожиданное и неодолимое желание бежать прочь из проклятого дома; но еще ему казалось, что он слишком постарел, устал и ослаб, и его уже мало что волновало, даже жуткая судьба, которую он предчувствовал.

Пока он сидел, пребывая отчасти в ужасе, отчасти в оцепенении, взгляд его упал на магический фолиант с творениями злобного колдуна и пророка Карнамагоса, найденный тысячу лет назад в греко-бактрийской гробнице и переписанный монахом-отступником по-гречески кровью порожденного инкубом чудовища. В фолианте этом содержались хроники великих чародеев прошлого, истории земных и внеземных демонов и подлинные заклинания, с помощью которых этих демонов можно вызывать, управлять ими и отсылать обратно. Себастьян, посвятивший жизнь изучению подобных материй, давно считал, что «Заветы Карнамагоса» – всего лишь средневековая легенда, и был крайне удивлен, хотя и весьма доволен, когда ему попался этот экземпляр на полках торговца старинными манускриптами и инкунабулами. Говорили, будто экземпляров существовало всего два и второй был уничтожен испанской инквизицией в начале тринадцатого века.

Свет замерцал, словно от взмаха грозных крыльев. Слезящимися глазами Себастьян вновь перечитал зловещий последний абзац, вновь пробудивший в нем темные страхи:

«Хотя Куачиль Уттаус является редко, многие могли засвидетельствовать, что причиной его появления далеко не всегда были прочитанные руны и начертанные пентакли… Мало кто из чародеев способен вызвать столь злобного духа… Но тому, кто читает эти слова в тишине кабинета, стоит помнить, что приведенное ниже заклинание таит в себе немалый риск, если в душе читающего живет открыто или тайно желание смерти и уничтожения. Ибо, возможно, Куачиль Уттаус явится к нему, неся с собой злой рок, от коего тело превращается в вечную пыль, а душа – в рассеявшийся навсегда пар. Явление же Куачиля Уттауса можно предсказать по некоторым признакам, ибо сам вызывающий, а порой и те, кто его окружает, внезапно начинает стареть, а на доме его и вещах, к коим он прикасался, остаются следы преждевременного распада и древности…»

Себастьян не осознавал, что вслух бормочет эти строки, а затем – следующее за ними кошмарное заклинание… Мысли его ползли медленно, будто замороженные. В отупении страха у него уже не оставалось сомнений, что Тиммерс вовсе не отправился в деревню. Следовало предупредить его перед уходом, закрыть и запереть под замок «Заветы Карнамагоса»… ибо слуга и сам был в некотором роде ученым и проявлял немалое любопытство в отношении оккультных занятий своего хозяина. Тиммерс вполне мог прочитать написанные по-гречески слова Карнамагоса… даже страшную душераздирающую формулу, которая вызывала из внешней пустоты Куачиля Уттауса, демона всеобщей погибели… Себастьян уже догадался, откуда взялась серая пыль, отчего все вокруг загадочным образом разваливается…

Он вновь ощутил желание бежать, но тело отказывалось подчиняться, подобно высохшему мертвому инкубу. Впрочем, подумал он, все равно уже слишком поздно, ибо налицо все признаки неминуемой гибели… Но ведь в его душе никогда не было жажды смерти или разрушения. Ему хотелось лишь глубже проникнуть в черные тайны, окружавшие мир смертных. И он всегда был осторожен, не любил возни с магическими кругами, не вызывал зловещие сущности. Он знал, что есть духи зла, гнева, гибели, уничтожения, но никогда по собственной воле не стал бы вызывать их из темных бездн…

Оцепенение и слабость все нарастали, будто в мгновение ока пронеслись десятилетия и Себастьян превратился в дряхлого старика. Мысли путались, восстановить их ход удавалось с трудом. Воспоминания, даже страхи балансировали на грани окончательного забвения. Как в тумане, он слышал треск ломающихся где-то в доме деревянных балок, а перед мутным одряхлевшим взором в черноте мерцали и гасли огни.

Казалось, будто над ним обрушились катакомбы, погрузив весь мир в кромешную черноту. Порой он чувствовал легкое дуновение непонятного ветра и ощущал запах пыли. Затем Себастьян понял, что в комнате все же не совсем темно, поскольку сумел различить смутные очертания конторки. Плотно закрытые ставни не пропускали света, но какое-то слабое освещение все же было. С немалым усилием подняв взгляд, Себастьян с удивлением увидел, что во внешней стене, под потолком в северном углу, появилась большая неровная дыра, сквозь которую светила единственная звезда, холодная и далекая, точно смотрящий из космической бездны глаз демона.

От звезды – или из пространства далеко за ней – к Себастьяну копьем устремился синевато-багровый луч, бледный и смертоносный. Широкий, как доска, неподвижный, непреклонный, он, казалось, пригвоздил к месту само его тело, образовав мост между ним и мирами невообразимой черноты.

Себастьян окаменел, точно от взгляда горгоны. А затем по лучу сквозь дыру в комнату скользнуло застывшее и стремительное нечто. Стена распалась, дыра распахнулась.

Существо было ростом не больше ребенка, но высохшее и сморщенное, словно тысячелетняя мумия, с безволосой головой на тонкой, как у скелета, шее и лишенным черт, покрытым сеткой морщин лицом. Телом оно напоминало чудовищный выкидыш, так и не успевший сделать первый вдох. Трубчатые руки заканчивались острыми, растопыренными, словно в смертельной судороге, когтями. Короткие ноги со ступнями, как у пигмейской Смерти, были плотно сдвинуты вместе, будто спеленутые погребальными бинтами: они не шевелились, не шагали. Неподвижно вытянувшись во весь свой рост, кошмарное создание мчалось вдоль смертоносного луча прямо к Себастьяну.

Вот оно надвинулось: голова прямо напротив лба Себастьяна, ноги – напротив груди. Летучий ужас мимолетно коснулся ученого вытянутыми руками и плотно сжатыми ступнями. А затем слился с ним, стал с ним един. Себастьян почувствовал, как вены заполняются пылью, а мозг распадается клетка за клеткой. А потом он перестал быть Джоном Себастьяном, превратившись в целую вселенную мертвых звезд и планет, уносимых в клубящуюся тьму чудовищным порывом ледяного межзвездного ветра…

Во имя дружбы лучник Зобал и копьеносец Кушара пролили немало кроваво-красных вин Йороса и крови царских врагов. Их взаимная привязанность и преданность – лишь иногда приятелям случалось не поделить девку или бурдюк с вином – сохранялась все десять лет многотрудной службы царю Хоарафу. На долю друзей выпадали жестокие сражения и неслыханные, поразительные опасности, и со временем слава об их доблести достигла царских ушей. В числе самых отборных стражников Зобалу и Кушаре было поручено охранять царский дворец в Фарааде, а порой им доставались тайные поручения, требовавшие недюжинной отваги и непререкаемой верности.

В компании евнуха Симбана, главного поставщика многочисленного гарема Хоарафа, они отправились в утомительное путешествие по пустыне Издрель, прорезавшей запад Йороса ржавым клином запустенья. Царь послал их узнать, есть ли хоть доля правды в рассказах путешественников о небесной красоте юной девы из племени скотоводов, живущих за пустыней. На поясе у Симбана висел кошель с золотыми монетами, которые пригодились бы евнуху для выкупа, если красота юной девы была соизмерима с ее славой. Царь решил, что во избежание непредвиденных обстоятельств Зобал и Кушара сопроводят евнуха в путешествии через пустыню, ибо, по слухам, хотя в Издреле не водилось ни разбойных, ни, собственно говоря, вообще каких бы то ни было людей, злобные демоны, ростом с великанов и горбатые, как верблюды, порой нападали на путников, а прекрасные, но злонамеренные ламии заманивали их в свои сети, обрекая на жуткую смерть. Симбан, подрагивая в седле тучным телом, был не в восторге от дальнего путешествия, но лучник и копьеносец, полные здорового скептицизма, отпускали непристойные шутки то в адрес робкого евнуха, то по поводу неуловимых бесов.

Без происшествий, если не считать лопнувший бурдюк с забродившим молодым вином, они добрались до зеленых пастбищ за унылой пустыней. Здесь, в глубоких долинах вдоль среднего изгиба реки Вос, пастухи разводили крупный рогатый скот и дромадеров и два раза в год присылали Хоарафу дань из своих многочисленных стад. Симбан с воинами разыскали девушку, которая жила с бабкой в селении у реки, и даже евнуху пришлось признать, что они не зря отправились в такую даль.

Кушару и Зобала наповал сразили чары девушки, которую звали Рубальса. Она была стройна и царственно высока, ее кожа была бела, как лепестки белых маков, а тяжелые черные кудри отливали на солнце тусклой медью. И пока Симбан визгливо торговался со старой ведьмой, ее бабкой, воины исподтишка поглядывали на прелестницу и осторожно отпускали любезности, которые считали уместными в присутствии евнуха.

Наконец сделка была заключена, и сумма, изрядно истощившая кошель евнуха, уплачена. Теперь Симбан рвался поскорее доставить царю свою добычу и, казалось, совершенно забыл о подстерегающих в пустыне опасностях. Перед рассветом Кушара и Зобал были разбужены нетерпеливым евнухом, и все трое, прихватив еще сонную Рубальсу, покинули спавшую мирным сном деревню.

Полдень с раскаленной медью солнца в черно-синем зените застал их далеко среди ржавых песков и железнозубых хребтов пустыни Издрель. Дорогу, по которой ехали путники, уместней было бы назвать тропой, ибо, хотя пустыня в тех местах шириной не превышала тридцати миль, немногие путешественники выбирали эти кишащие злодеями лиги; большинство предпочитало кружную пастушью тропу, пролегавшую к югу от зловещей пустыни, следуя изгибам реки Вос почти до впадения в Индаскийское море.

Внушительный Кушара в доспехах из бронзы, на громадной пегой кобыле, облаченной в кожаный катафракт, отделанный медью, возглавлял кавалькаду. Рубальса в красной домотканой одежде женщин-скотоводов следовала за ним на черном мерине с шелковой и серебряной сбруей, которого прислал для нее Хоараф. Чуть позади, величественный в своем разноцветном одеянии из сендаля, в окружении туго набитых седельных сумок грузно восседал бдительный евнух, который всегда передвигался на сером ослике неопределенного возраста, поскольку боялся лошадей и верблюдов. В руке Симбан держал поводок другого осла, нагруженного сверх всякой меры бурдюками с вином, кувшинами с водой и прочей провизией. Зобал с луком в руках, стройный и жилистый в легкой кольчуге, прикрывал тылы на нервном рыжем жеребце, который постоянно натягивал поводья. Колчан Зобала был полон стрел, над которыми, макая их в сомнительные жидкости, прочел особые заклинания против демонов придворный колдун Амдок. Зобал вежливо принял стрелы, но впоследствии не поленился проверить, не пострадали ли от трюков Амдока черные железные наконечники. Амдок предложил заколдованное копье и Кушаре, однако тот наотрез отказался, заявив, что против его верного копья бессильны плевки хоть сотни демонов.

Из-за Симбана и двух его ослов продвигались они небыстро и тем не менее до наступления ночи надеялись пересечь самую дикую часть пустыни. Симбан подозрительно разглядывал унылую пустошь, но было очевидно, что он куда больше беспокоится о своей драгоценной подопечной, чем о воображаемых бесах и ламиях. Кушара и Зобал погрузились в любовные мечты, грезя о соблазнительной красавице Рубальсе, и почти не смотрели по сторонам.

Все утро девушка скромно молчала. Теперь же она вдруг вскрикнула, и от волнения нежный голос прозвучал пронзительно. Остальные придержали лошадей, и Симбан тревожно забормотал, обращаясь к Рубальсе. Она в ответ показала на горизонт к югу, и ее компаньоны уже и сами увидели, что там непроглядная тьма закрыла большую часть неба и холмы, поглотив их полностью. Тьма, источником которой не была ни туча, ни песчаная буря, приближалась к путникам, растянувшись полумесяцем в обе стороны. Не прошло и минуты, как тьма, словно черный туман, заволокла тропу спереди и сзади, а ее дуги слились воедино, окружив отряд с севера. Не более чем в сотне футов от путников тьма остановилась. Глухая и непроницаемая, она окружила их, оставив просвет только наверху, откуда все еще светило солнце, далекое, мелкое и бесцветное, как будто они смотрели на него со дна глубокой ямы.

– Ай-ай-ай! – завопил евнух, съежившись между седельных сумок. – Так и знал, что без какой-нибудь чертовщины не обойдется!

В то же мгновение ослы громко заревели, а лошади неистово заржали и задрожали под седоками. Жестко пришпорив жеребца, Зобал заставил его приблизиться к кобыле Кушары.

– Может быть, это ядовитый туман? – спросил тот.

– Никогда такого не видел, – с сомнением отвечал Зобал. – Да и откуда в пустыне взяться испарениям? По-моему, это дым семи преисподних, которые, по слухам, лежат прямо под Зотикой.

– Подъедем ближе? – предложил Кушара. – Попробую проткнуть его копьем.

Коротко ободрив Рубальсу, друзья пришпорили лошадей, намереваясь подобраться к стене тьмы. Однако, сделав несколько неверных шагов, кобыла и жеребец заартачились. Потея и фыркая, лошади отказывались идти дальше. Кушара и Зобал спешились и продолжили путь на своих двоих.

Не зная природы и источника напасти, с которой они столкнулись, приятели приблизились к стене с опаской. Зобал натянул тетиву, а Кушара выставил вперед копье с бронзовым наконечником, словно на поле боя. Обоих все больше смущал этот мрак, который при их приближении не рассеялся, подобно туману, а остался непроницаемым.

Кушара уже собирался ткнуть копьем в стену, и тут без всякой прелюдии во тьме раздались звуки: барабаны, трубы, тарелки, звон доспехов, резкие голоса, оглушительный лязг железных подошв по камням. Кушара и Зобал в изумлении отпрянули, а шум все нарастал и ширился, заполняя воинственным бряцаньем круг таинственной тьмы.

– Думаю, нам есть о чем беспокоиться, – прокричал Кушара товарищу, когда они вернулись к лошадям. – Похоже, какой-то царь с севера послал на Йорос своих воинов.

– Согласен, – сказал Зобал… – Вот только не пойму, где они были до того, как пала тьма. Да и сама она какая-то странная.

Не успел Кушара ответить, лязг и крики внезапно смолкли. Вместо них загремели неисчислимые систры, зашипели змеи, хрипло заухали тысячи зловещих птиц, собираясь в стаи. И к этим невыносимым звукам теперь добавлялось яростное лошадиное ржание и неистовый ослиный рев, почти перекрывавшие вопли Рубальсы и Симбана.

Тщетно пытались Кушара и Зобал успокоить лошадей и утешить до смерти перепуганную девушку. Стало ясно, что не армии смертных осаждают их, ибо звуки все время менялись, а злобный вой и рев адских тварей заглушали все вокруг.

Тьма оставалась непроглядной, но ее круг, не расширяясь, но и не сужаясь, начал быстро передвигаться. Чтобы оставаться в центре круга, воины и их подопечные были вынуждены сойти с тропы и свернуть на север, обходя зазубренные хребты и ложбины. Зловещие звуки продолжали преследовать их, не приближаясь, но и не отдаляясь.

Солнце склонилось к западу, и его лучи больше не проникали сверху в ужасную передвигающуюся воронку. Глубокие сумерки окутали путников. Зобал и Кушара ехали как можно ближе к Рубальсе, насколько позволяла пересеченная местность, и постоянно оглядывались в поисках вражеских когорт. Обоих воинов переполняли самые мрачные опасения, ибо было очевидно, что сверхъестественные силы сбивают их с верного пути на нехоженые тропы.

С каждым мгновением непроглядная тьма сгущалась, а за ней клубилось и бурлило что-то чудовищное. Лошади спотыкались о валуны и выходы горных пород, а тяжело нагруженным ослам приходилось развивать невиданную скорость, чтобы поспевать за перемещением круга, который пугал их несмолкаемым шумом. Рубальса молчала, то ли от усталости, то ли смирившись со своей участью, а пронзительные крики евнуха сменились пугающими хрипами.

Время от времени путникам казалось, что из тьмы на них смотрят огромные огненные глаза, то низко у земли, то из невиданной выси. Зобал начал пускать в них зачарованные стрелы, и каждый полет стрелы сопровождался пугающим взрывом сатанинского смеха и улюлюканьем.

Так они и двигались, потеряв счет времени и утратив направление. Измученные животные стерли копыта. Симбан был ни жив ни мертв от страха и усталости. Рубальса поникла в седле, а воины, охваченные благоговейным ужасом, впали в оцепенение, понимая, что против такого врага их оружие бесполезно.

– Никогда больше не усомнюсь в правдивости историй, которые рассказывают о пустыне Издрель, – мрачно изрек Кушара.

– Думаю, у нас осталось не так уж много времени сомневаться или верить, – заметил Зобал.

В довершение всего местность становилась бугристее, и они бесконечно взбирались на склоны крутых холмов и спускались в унылые долины. Вскоре путники вышли на плоскую каменистую местность. И тут разноголосица злобных звуков отступила – удалилась и растворилась в слабом, нерешительном шепоте, затихшем в невообразимой дали. Одновременно клубящаяся тьма поредела, в небе просияли звезды, а на фоне алого неба проступили четкие очертания пустынных холмов. Путники остановились, разглядывая друг друга в полумраке, ничуть не отличимом от ранних сумерек.

– Что за новая демоническая напасть? – спросил Кушара, не веря, что адская осада снята.

– Не знаю, – ответил лучник, всматриваясь в полумрак. – Но вот, похоже, один из демонов.

Теперь и остальные увидели, что к ним приближается смутная фигура с зажженным фонарем из полупрозрачного рога. На некотором расстоянии позади него в квадрате тьмы, который путники заметили только что, зажглись огни. Очевидно, темная масса была большим строением со множеством окон.

В тусклом желтоватом свете фонаря стало видно, что фигура принадлежит чернокожему мужчине огромного роста, облаченному в просторную шафранную мантию, какие носили монахи некоторых орденов, и увенчанному пурпурной двурогой шапкой аббата. Появление монаха было необъяснимым и неожиданным, ибо, если в бесплодных пустынных землях и существовали монастыри, мир о них не ведал. Впрочем, порывшись в памяти, Зобал вспомнил, что слышал о негритянском ордене, процветавшем в пустыне много веков назад. Орден давно распустили, и никто уже не помнил, где стоял монастырь. В Йоросе чернокожие встречались редко, а те, что еще остались, состояли евнухами при вельможных и купеческих сералях.

При приближении чужака животные забеспокоились.

– Кто ты? – грозно вопросил Кушара, сжимая рукоять копья.

Негр широко ухмыльнулся, показав ряды пятнистых зубов – его резцы напоминали собачьи. Ухмылка морщила пухлые обвислые щеки складками невероятного числа и размера, а раскосые, близко посаженные глаза подмигивали, окруженные кожистыми мешками, дрожащими, как эбеновое желе. Ноздри незнакомца раздувались, синеватые пухлые губы пускали слюни и слегка подрагивали. И прежде, чем ответить Кушаре, негр облизал их непристойным, толстым и красным языком.

– Я Уджук, настоятель монастыря в Патууме, – промолвил он, и низкий, звучный голос его, казалось, исходил из земли под ногами. – Вижу, ночь застала вас вдали от хоженых троп, и предлагаю свое гостеприимство.

– Да, сегодня ночь для нас наступила рано, – сухо ответил Кушара.

Ни от него, ни от Зобары не ускользнуло, с каким вожделением в непристойно мерцающих раскосых глазах настоятель поглядывал на Рубальсу. Более того, теперь оба воина заметили, как отвратительно длинны черные ногти на громадных руках и босых растопыренных ногах этого Уджука.

Впрочем, Рубальсу и Симбана, кажется, не впечатлили эти омерзительные подробности, или они вовсе ничего такого не заметили: оба с готовностью приняли предложение аббата и стали убеждать воинов последовать их примеру и не упрямиться. Кушара и Зобал уступили уговорам, про себя решив глаз не сводить с черного настоятеля Патуума.

Высоко подняв фонарь, настоятель повел путников к массивному зданию, сиявшему огнями неподалеку. При их приближении высокие ворота из темного дерева бесшумно распахнулись, и они вошли в просторный двор, вымощенный истертыми, сальными камнями и тускло освещенный факелами в ржавых гнездах. Внезапно перед путниками, которым с первого взгляда двор показался пустым, возникли несколько монахов. Все они обладали необычайно мощным телосложением, а чертами лица до странности походили на своего настоятеля, отличаясь от него только желтыми капюшонами, которые носили вместо рогатой пурпурной шапки. Сходство распространялось даже на изогнутые когтеобразные ногти непомерной длины. Двигались монахи бесшумно. Не промолвив ни слова, они взяли на себя заботу о скотине. Кушара и Зобал с неохотой, которой не разделяли Рубальса и евнух, доверили подозрительным конюхам своих лошадей.

Монахи также выразили готовность освободить Кушару от тяжелого копья, а Зобала – от лука из древесины бакаута и наполовину опустошенного колчана с зачарованными стрелами. Но тут воины воспротивились, отказавшись выпускать оружие из рук.

Уджук подвел их к внутренней двери, которая открывалась в трапезную. То была большая комната с низким потолком, освещенная старинными бронзовыми светильниками, какие могли бы извлечь из засыпанной песками гробницы вурдалаки. С людоедской ухмылкой Уджук предложил гостям занять места за длинным массивным столом черного дерева, на стульях и скамьях из того же материала.

Пока они рассаживались, Уджук занял место во главе стола. Тут же в трапезную вошли четыре монаха, неся подносы с ароматными дымящимися яствами и глубокими глиняными кувшинами с темным янтарно-коричневым напитком. Эти монахи, как и те, которых путники повстречали во внутреннем дворе, были грубыми, черными как смоль подобиями настоятеля и в точности повторяли его каждой чертой. Кушара и Зобал не решались пригубить напиток, который, судя по запаху, был исключительно крепким сортом эля, ибо их подозрения сгущались с каждой секундой. Также, несмотря на голод, воины воздерживались от еды, состоявшей в основном из запеченного мяса неизвестного обоим происхождения. Симбан и Рубальса, однако, принялись поглощать угощение с аппетитом, обострившимся от долгого воздержания и странных перипетий этого дня.

Воины заметили, что перед настоятелем не поставили ни еды, ни питья, из чего заключили, что тот успел отужинать ранее. С растущей яростью они наблюдали, как настоятель сидит в своем кресле, грузно развалившись и похотливо поглядывая на Рубальсу; взгляд его не отрывался от девушки ни на миг, разве что изредка настоятель, не переставая усмехаться, подмигивал. Этот пристальный взгляд начал смущать Рубальсу, и вскоре ее смущение сменилось смятением и страхом. Она перестала есть; и Симбан, который до этого был поглощен ужином, встревожился, видя, что у Рубальсы пропал аппетит. Казалось, только теперь он обратил внимание на отнюдь не монашеский взгляд настоятеля и грозно нахмурился. Вслух евнух громким пронзительным голосом многозначительно заметил, что девушка предназначена для гарема царя Хоарафа. На это Уджук только ухмыльнулся, словно Симбан отпустил изысканную шутку.

Зобал и Кушара с трудом подавляли гнев – руки у них так и чесались проткнуть жирную тушу настоятеля. Однако тот, видимо, понял намек евнуха и, отведя глаза от девушки, уставился на воинов с той же омерзительной алчностью во взоре, немногим менее отвратительной, чем взгляды, которые он бросал на Рубальсу. Упитанный евнух тоже получил свою долю внимания от настоятеля, который оценивал его голодным взглядом гиены, злорадно примеряющейся к добыче.

Перепуганный Симбан, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, попытался завести с настоятелем застольную беседу и, не дожидаясь расспросов, выложил многое о себе, своих компаньонах и цели путешествия, что привело их в Патуум. Однако его слова не заинтересовали Уджука, а Зобал с Кушарой, которые не принимали участия в разговоре, уверились, что он не настоящий монах.

– Как далеко мы отклонились от дороги в Фараад? – спросил Симбан.

– Не думаю, что вы отклонились, – прогрохотал своим подземным голосом Уджук, – ибо вы оказались в Паттуме очень вовремя. У нас бывает мало гостей, и мы терпеть не можем расставаться с теми, кто принял наше гостеприимство.

– Царь Хоараф будет с нетерпением ждать нашего возвращения, – затрепетал Симбан. – Завтра рано утром мы выступаем.

– Завтра другое дело, – промолвил Уджук тоном елейным и зловещим. – Возможно, к утру вы позабудете о своей прискорбной спешке.

До конца ужина сказано было мало – так же, впрочем, как выпито и съедено; даже Симбан, похоже, утратил свой ненасытный аппетит. Уджук, который все еще ухмылялся, словно какой-то замечательно смешной шутке, известной ему одному, был, очевидно, не склонен усердно потчевать гостей.

Монахи вошли без приглашения и вышли, унося полные блюда, и, когда они удалялись, Зобал и Кушара заметили кое-что странное: монахи не отбрасывали теней на освещенный пол, в отличие от утвари, которую несли! Тяжелая и бесформенная тень Уджука, впрочем, лежала рядом с его креслом, словно распростертый инкуб.

– Похоже, здесь плодятся демоны, – прошептал Зобал Кушаре. – Мы много сражались с людьми, но ни разу с теми, у кого и тени-то нет.

– Ты прав, – пробормотал копьеносец. – Но этот аббат нравится мне куда меньше монахов, хотя из них он один отбрасывает тень.

Тут Уджук встал и сказал:

– Думаю, вы устали и не откажетесь хорошенько выспаться.

Рубальса и Симбан, отдавшие должное крепкому элю Патуума, сонно закивали. Зобал и Кушара, заметив их сонливость, были рады, что отказались от выпивки.

Аббат повел гостей по коридору, темноту которого почти не рассеивало пламя факелов на сильном сквозняке, что задувал неведомо откуда, заставляя метаться толпы теней. По обеим сторонам коридора располагались кельи, занавешенные полотнищами из грубой парусины. Монахи куда-то исчезли, кельи были пусты, и монастырь пронизывал дух векового запустения вместе с вонью гниющих костей, сложенных в какой-то тайной гробнице.

Посередине коридора Уджук остановился и отвел в сторону полотнище, закрывавшее вход в ничем не примечательную келью. Внутри горела лампада на старинной железной цепи причудливого плетения. Келья была пустой, но просторной, а у дальней стены под открытым окном стояла кровать черного дерева с роскошными стегаными покрывалами старинной работы. Настоятель жестом показал, что келья предназначалась Рубальсе, а затем предложил воинам и евнуху осмотреть их покои.

Симбан, как будто вдруг проснувшись, заартачился и не пожелал разлучаться со своей подопечной. Кажется, Уджук предвидел его возражения и даже успел распорядиться: тут же возник монах, который принес одеяла и расстелил их прямо на плитах пола. Симбан растянулся на импровизированной постели, а воины вышли из кельи вслед за Уджуком.

– Идемте, – сказал аббат, и его волчьи клыки сверкнули в пламени факелов. – Обещаю, вы хорошо выспитесь на кроватях, которые я для вас приготовил.

Однако Зобал и Кушара заняли позиции по обе стороны дверного проема кельи Рубальсы, сказав Уджуку, что отвечают за девушку перед царем и не собираются спускать с нее глаз.

– Тогда желаю приятного бодрствования, – промолвил Уджук со смехом – словно гиена захохотала из подземелья.

С его уходом древняя черная дрема окутала монастырь. Вероятно, Рубальса и Симбан немедленно погрузились в сон, поскольку из-за полотнища не доносилось ни звука. Чтобы не разбудить девушку, воины разговаривали шепотом. Держа оружие наготове, они бдительно всматривались в темный коридор, ибо не доверяли тишине, будучи твердо уверены, что мерзкие какодемоны только и ждут благоприятного момента, чтобы напасть.

Впрочем, пока их опасения не подтверждались. Сквозняк, гулявший по коридору, напоминал лишь о древних смертях и вековом запустении. Постепенно воины начали замечать, какими ветхими были монастырские стены и пол. Странные, жутковатые мысли одолевали друзей: им казалось, что развалины монастыря необитаемы уже тысячу лет; что черный аббат Уджук и монахи, не отбрасывающие тени, – всего лишь плод воображения; что движущийся круг тьмы, демонические голоса, которые гнали их к Патууму, были кошмаром наяву, и теперь воспоминания о нем рассеивались, подобно снам.

Голод и жажда терзали воинов, которые ели только с утра и за целый день позволили себе только несколько торопливых глотков вина или воды. Обоих начало клонить в сон, и с учетом обстоятельств ничего хуже и придумать было нельзя. Воины клевали носом, вздрагивали и снова просыпались. Но тишина, подобно голосу сирены из маковых грез, уверяла их, что опасность миновала, что это не более чем иллюзия вчерашнего дня.

Прошло несколько часов, и из восточного окна в коридор проник свет поздней луны. Зобал, не такой сонный, как Кушара, внезапно очнулся, разбуженный суматохой, поднявшейся среди животных во дворе. Лошади громко и пронзительно заржали, словно их что-то испугало; за ними истошно заревели ослы, разбудив наконец и Кушару.

– Постарайся не заснуть, – предостерег копьеносца Зобал. – Я выйду и посмотрю, что там за переполох.

– Хорошая мысль, – одобрил Кушара. – Заодно посмотри, что с нашими припасами. И принеси абрикосов, лепешек с сезамом и бурдюк с красным вином.

Монастырь был тих, когда Зобал спускался, тихо позвякивая нашитыми колечками на кожаных сапогах. Дверь стояла открытая, и он вышел во двор. Не успел он подойти, животные уже затихли. Он плохо видел в темноте, ибо все факелы во дворе, кроме одного, догорели, а низкая луна еще не перебралась через стену. Кажется, все было хорошо: ослы стояли подле горы провизии и седельных сумок, лошади мирно дремали. Зобал решил, что его жеребец и кобыла Кушары повздорили, что-то не поделив.

Он подошел убедиться, что другой причины для беспокойства нет. Потом направился к бурдюкам утолить жажду, прежде чем вернуться к товарищу с запасом еды и питья. Однако не успел лучник одним долгим глотком смыть из гортани песчаную пыль пустыни, как услышал жуткий шепот, который доносился непонятно откуда. Казалось, шепот то звучал у него в ушах, то удалялся, погружаясь в глубокие подземелья. Постоянно меняясь, шепот не затихал, и Зобал почти различал слова, и слова эти были наполнены безнадежной печалью мертвого, который согрешил при жизни и осужден в черной могильной тьме веками раскаиваться в своем грехе.

От жуткой муки в этом иссохшем шепоте волосы у Зобала на затылке встали дыбом, и лучник познал ужас, какого не переживал в пылу сражений. И в то же время сердце его исполнилось жалости глубже той, что вызывали предсмертные муки товарищей на поле боя. Голос умолял лучника о помощи и странным образом подчинял своей воле, не давая ослушаться. Зобал не до конца понимал, о чем его просят, но именно он должен был облегчить безысходную тоску мертвеца.

Шепот то становился громче, то снова затихал, и лучник забыл, что оставил товарища одиноко нести стражу в окружении смертельных опасностей; забыл, что и шепот мог обернуться демонской уловкой, заманить его в ловушку и погубить. В поисках его источника Зобал, навострив уши, принялся обыскивать двор и после некоторых сомнений решил, что голос исходит из-под земли в дальнем углу напротив ворот. Между камнями, которыми был вымощен двор, прямо там, где сходились две стены, он обнаружил большую плиту из сиенита с ржавым железным кольцом. И тут же убедился в своей правоте, ибо голос стал громче и разборчивее, и Зобалу почудилось, будто голос говорит ему: «Подними плиту».

Схватившись за ржавое кольцо и собрав все силы, лучник рванул плиту, и ему показалось, что спина вот-вот треснет от натуги. Из отверстия хлынула такая невыносимая могильная вонь, что Зобалу пришлось отпрянуть и его чуть не вырвало, но из темноты донесся горестный шепот, и шепот этот велел ему: «Спускайся».

Зобал вытащил из гнезда единственный горевший во дворе факел. В зловещем свете он различил истертые ступени, которые вели вниз, в зловонный могильный мрак; спустившись, он очутился в каменном склепе с глубокими нишами по обеим сторонам. Уходившие во тьму полки были завалены костями и мумифицированными телами, – очевидно, здесь были монастырские катакомбы.

Шепот умолк, и Зобал оглядел склеп в недоумении, смешанном с ужасом.

– Я здесь, – прошелестел из ближайшей груды останков сухой голос.

Вздрогнув и снова ощутив, как волосы на затылке встают дыбом, Зобал направил факел на узкую нижнюю нишу. Там, в груде разрозненных костей, лежал полуразложившийся труп, чьи длинные тонкие конечности и впалый торс были прикрыты обрывками желтой ткани. То были клочки рясы, какую носили монахи Патуума. Ткнув факелом в нишу, Зобал различил усохшую голову мумии, украшенную рогатой шапкой настоятеля. Труп был черен как смоль; несомненно, при жизни настоятель был негром выдающегося роста. Судя по виду, труп пролежал тут много столетий и, однако, источал свежее зловоние, от которого Зобал отпрянул, подняв плиту.

Тот стоял, разглядывая труп, и на миг ему показалось, что мумия шевелится, пытаясь привстать. Зобал увидел блеск глазных яблок в глубоко запавших глазницах, скорбные изогнутые губы растянулись, и между оскаленных зубов прошелестел жуткий шепот, который и привел лучника в монастырские катакомбы:

– Слушай внимательно. Мне многое нужно рассказать, а тебе придется многое сделать, когда я закончу рассказ… Я Улдор, аббат Патуума. Тысячу с лишним лет назад я с моими монахами пришел в Йорос из Илькара, черной империи на севере. Император изгнал нас, потому что наш культ безбрачия и поклонения богине-девственнице Оджхал был ему ненавистен. И здесь, в пустыне Издрель, построили мы наш монастырь, где жили не тужили. Поначалу нас было много, но годы шли, и один за другим братья сходили в катакомбы, которые сами и вырыли, чтобы в них упокоиться. Они умирали, и некому было их заменить. Остался я один, потому что обрел святость, какая достигается годами неустанного служения, а еще потому, что поднаторел в колдовском искусстве. Время было демоном, которого я удерживал на расстоянии, будто стоя в центре магического круга. Я был еще полон сил и продолжал жить отшельником в монастыре… Поначалу уединение мне не досаждало, ибо я полностью погрузился в изучение тайн природы. Со временем, впрочем, оказалось, что этого мало. Я осознал свое одиночество, и меня принялись осаждать демоны пустыни, которые до сей поры мой покой не смущали. Прекрасные, но гибельные суккубы, ламии с мягкими и округлыми женскими телами соблазняли меня в часы одиноких ночных бдений. Я держался… но была одна дьяволица, хитрее остальных, что проникла в мою келью в образе девушки, которую я любил давным-давно, до того как принял обет. Перед ней одной я не смог устоять, и от этого нечестивого союза родился получеловек-полудемон Уджук, называющий себя аббатом Патуума… Совершив грех, я возжелал смерти… А когда увидел плод этого греха, возжелал смерти еще пуще. Поскольку я нанес богине Оджхал слишком глубокое оскорбление, на меня была наложена страшная епитимья. Я продолжал жить, и каждый день меня терзал демон Уджук, который быстро рос, как свойственно его племени. Когда он вошел в полную силу, на меня снизошла такая слабость, что я понадеялся на скорую смерть. Я едва мог шевелиться, и, воспользовавшись этим, Уджук отнес меня на своих жутких руках в катакомбы и положил среди мертвецов. С тех пор я лежу здесь, вечно умирая и разлагаясь – и все-таки оставаясь живым. Почти тысячу лет, не зная сна, я мучаюсь раскаянием, не приносящим искупления… Благодаря святости и колдовскому зрению, которые никогда меня не покидали, я обречен наблюдать за грязными делишками и мерзкими беззакониями, творимыми Уджуком. Облаченный в рясу настоятеля, наделенный демоническими способностями и обладающий своего рода бессмертием, он веками правит Патуумом. Монастырь скрыт его чарами и зрим только теми, кем Уджук хочет утолить свой омерзительный голод, свои желания инкуба. Мужчин он пожирает, а женщины вынуждены удовлетворять его похоть… Я же обречен видеть все его низости, и это – самое тяжкое наказание за мой грех.

Шепот стих; Зобал, внимая ему с благоговейным трепетом – чему едва ли стоит удивляться, ведь он слышал речь живого мертвеца, – на миг заподозрил, что Улдор скончался; однако голос прошелестел:

– Лучник, я взываю к твоему милосердию; взамен же я подскажу тебе, как расправиться с Уджуком. В твоем колчане заколдованные стрелы, и волшебство того, кто заколдовал их, было обращено к добру. Стрелы эти способны сразить бессмертные силы зла. Они сразят и Уджука, и даже то зло, что пребывает во мне, не позволяя умереть. Лучник, даруй же мне стрелу в сердце, а если не поможет – стрелу в правый, а затем в левый глаз. Стрелы не вытаскивай, можешь позволить себе их оставить – Уджуку хватит и одной. Что до монахов, которых ты видел, открою тебе тайну… Числом их двенадцать, однако…

Едва ли Зобал поверил бы словам Улдора, если бы предыдущие события начисто не лишили его способности сомневаться. Настоятель продолжал:

– Когда я буду мертв, сними с моей шеи талисман. Это пробирный камень, и, если его приложить, он развеет чары, которые создают видимость.

Только теперь Зобал заметил талисман, простой овальный камень серого цвета на черной серебряной цепочке, который лежал на усохшей груди Улдора.

– Поспеши же, о лучник, – взмолился Улдор.

Зобал воткнул факел в груду гниющих костей подле несчастного и с неохотой, но словно под принуждением вытащил стрелу из колчана, наложил на тетиву и решительно прицелился. Стрела глубоко и ровно вошла в сердце; Зобалу оставалось ждать. Но вскоре с губ черного настоятеля сорвалось бормотание:

– Лучник, еще стрелу!

И снова натянулась тетива, и стрела вошла в пустую правую глазницу. И опять спустя некоторое время раздалась еле слышная мольба:

– Еще стрелу, лучник!

И вновь лук из древесины бакаута пропел в тишине подземелья, и стрела, дрожа от силы удара, вонзилась в левый глаз. На сей раз никакого звука не сорвалось с гниющих губ, однако Зобал услышал странный шелест, точно вздох осыпающегося песка. Под взглядом лучника черные конечности и торс Улдора рассыпались, лицо и голова провалились внутрь, а стрелы накренились, ибо, кроме кучки пыли и рассыпавшихся костей, их больше ничто не удерживало.

Оставив стрелы в ранах, как велел ему Улдор, Зобал пошарил в пыли, нащупывая серый талисман, а найдя, аккуратно прикрепил к перевязи рядом с мечом. Возможно, рассуждал лучник, до утра талисман еще пригодится.

Более не медля, Зобал развернулся и поднялся по лестнице во двор монастыря. Кривая шафранная луна висела высоко над стеной, и Зобал осознал, как затянулось его отсутствие. Впрочем, вокруг по-прежнему стояла тишина: дремлющие животные не шевелились, из темного монастыря не доносилось ни звука. Захватив полный бурдюк с вином и припасы, о которых просил Кушара, лучник поспешил к открытой двери.

Однако не успел он войти, как альковную тишину монастыря нарушил ужасающий гвалт. Лучник различил вопль Рубальсы, визг Симбана, яростный рев Кушары, но они тонули в омерзительном хохоте, который становился все громче, будто сальные и густые от гнили подземные воды неудержимо рвались из тьмы.

Зобал бросил бурдюк и мешок с припасами на пол и кинулся вперед, на бегу снимая с плеча лук. Крики его компаньонов еще были слышны, но теперь их заглушал чудовищный хохот инкуба, словно заполнивший собой весь монастырь. Добежав до кельи Рубальсы, Зобал увидел, что Кушара яростно бьет древком копья по глухой стене, где больше нет дверного проема, занавешенного парусиной. За стеной визг Симбана сменился булькающим стоном, будто евнуха разделывали, как бычка, но вопли Рубальсы еще прорывались сквозь глухой безудержный смех.

– Эту стену построили демоны! – бушевал копьеносец, тщетно молотя древком по гладкой каменной кладке. – Я не смыкал глаз, но ее выстроили у меня за спиной в мертвой тишине. А теперь в келье творятся еще более омерзительные дела.

– Обуздай свой гнев, – велел Зобал товарищу, пытаясь взять себя в руки среди безумия, угрожавшего захлестнуть и его. Затем подумал про серый овальный камень Улдора, который висел у него на перевязи; ему пришло в голову, что стена – только видимость и можно попытаться использовать против нее талисман, как советовал Улдор.

Зобал схватил камень и поднес туда, где раньше был дверной проем. Кушара взирал на это в изумлении, точно решив, что товарищ спятил. Однако стоило талисману слегка звякнуть о каменную кладку, как стена растворилась и остался только грубый занавес, который немедленно распался в клочья, словно тоже был колдовской иллюзией. На этом распад не прекратился, вся стена растворилась, осталась только груда истертых камней; в лунном свете монастырь Патуум бесшумно рассыпался, и теперь на его месте возвышались руины без крыши!

Все это длилось несколько мгновений, но у воинов не было времени на раздумья. Под мертвенным лунным ликом, что взирал с небес, будто изъеденное червями лицо трупа, пред ними предстало зрелище столь чудовищное, что они позабыли обо всем остальном. На растрескавшихся плитах пола, из щелей которого росли пустынные травы, распростерся мертвый Симбан. Его одеяние было располосовано на сотню узких клочков, в растерзанном горле пузырилась темная кровь, и даже кожаные кошели, которые он носил на поясе, были разодраны, и вокруг мертвого евнуха валялись золотые монеты, пузырьки с микстурами и другие безделушки.

За ним, у полуразрушенной стены, на груде истлевших тряпок и деревянных обломков, бывших некогда роскошно убранной кроватью, лежала Рубальса. Выставив руки, она отбивалась от чудовищно раздувшейся фигуры, что нависала над ней горизонтально, как будто поддерживаемая в воздухе летящими складками шафранного одеяния, похожими на крылья. Фигура принадлежала аббату Уджуку.

Оглушительный хохот стих, и черный инкуб повернул к воинам искаженное дьявольской яростью и похотью лицо. Зубы его громко клацнули, глаза сверкнули, словно бусины раскаленного металла, он выпрямился и жутким призраком завис посреди руин, заслоняя девушку от воинов.

Не успел Зобал наложить стрелу на тетиву, как Кушара рванулся вперед с занесенным копьем. Однако стоило копьеносцу перешагнуть через порог, как омерзительно раздутая фигура Уджука распалась на дюжину фигур в шафранных рясах, которые бросились Кушаре навстречу. Вызванные к жизни адской уловкой, монахи поспешили на помощь своему настоятелю.

Зобал издал предостерегающий возглас, но монахи уже сгрудились вокруг Кушары, уворачиваясь от его копья и яростно царапая кольчугу копьеносца ужасными трехдюймовыми когтями. Кушара доблестно сражался, но вскоре рухнул на пол, а сверху на него навалились монахи и принялись терзать свою добычу, словно стая прожорливых гиен.

Вспомнив слова Улдора, хотя в них и трудно было поверить, Зобал не стал переводить стрелы на монахов. Натянув лук, он ждал, когда над толпой, набросившейся на поверженного копьеносца, в поле его зрения окажется Уджук. Зобал прицелился в маячившую над схваткой фигуру инкуба, совершенно поглощенного дракой, которой он, казалось, и управлял – управлял силой мысли, а не словом или жестом. Верная стрела оторвалась от тетивы и ликующе запела, ибо доброй была магия Амдока, который заколдовал ее; Уджук пошатнулся и упал, и его ужасные пальцы тщетно цеплялись за древко стрелы, что впилась в его тело почти до орлиного оперения.

Затем случилось удивительное: инкуб упал и принялся извиваться на полу в предсмертных корчах – и все двенадцать монахов отпрянули от Кушары и задергались в конвульсиях, словно были лишь дрожащими тенями того, кто умирал. Зобалу показалось, что их фигуры расплываются, становятся прозрачными, и он уже видел сквозь них трещины в каменной кладке пола; затем корчи монахов стали слабее; затих и Уджук. И когда инкуб испустил дух, нечеткие фигуры монахов пропали, будто стертые с земли и из воздуха. Не осталось ничего, кроме омерзительной туши демона, отпрыска Улдора и ламии. Его тело под осевшей рясой съежилось, и над ним повисло сильное зловоние, словно все человеческое, что оставалось в этой дьявольской твари, быстро разлагалось.

Кушара вскочил и принялся изумленно озираться. Тяжелая броня защитила его от когтей, но царапины покрывали ее от поножей до шлема.

– Куда они делись? – спросил он. – Всего секунду назад они терзали меня, словно стая диких собак – упавшего тура.

– Монахи были всего лишь воплощениями Уджука, – ответил Зобал. – Множественными видениями, которые он по своей воле выпускал из себя и вбирал обратно. Без него монахи не могли существовать, и с его смертью они стали меньше, тем тени.

– Воистину, это поразительно, – заметил копьеносец.

Затем воины обернулись к Рубальсе, которая с трудом села среди обломков кровати. Гнилые клочки стеганого одеяла, которые она стыдливо прижала к себе, когда воины приблизились, почти не скрывали ее округлостей цвета слоновой кости. Девушка была смущена и испугана, как будто очнулась от ужасного ночного кошмара.

– Инкуб повредил тебе? – с беспокойством спросил Зобал.

Растерянный, еле слышный ответ был отрицательным. Отводя взгляд от ее едва прикрытых девичьих прелестей, лучник, привычный к жарким и недолгим женским ласкам, ощутил глубоко в сердце любовь, какой не знал прежде, страсть, исполненную такой нежности, которой никогда не испытывал в своей полной превратностей жизни. Украдкой взглянув на Кушару, он с тревогой осознал, что товарищ испытывает те же чувства.

Воины отошли и скромно отвернулись, пока Рубальса одевалась.

– Мне кажется, – тихо сказал Зобал, чтобы девушка не услышала, – что сегодня мы претерпели такие опасности, которые не прописаны в нашем контракте с Хоарафом. И поскольку мы испытываем к этой девушке одинаковые чувства, она слишком дорога нам, чтоб отдавать ее развратному царю. А стало быть, в Фараад нам дороги нет. Если пожелаешь, мы разыграем Рубальсу и проигравший будет, как верный товарищ, сопровождать победителя, пока мы все втроем не выберемся из пустыни и не окажемся за пределами земель, где царствует Хоараф.

С этим Кушара согласился. Когда Рубальса оделась, воины принялись оглядываться в поисках нужных предметов. Кушара предложил монету с профилем Хоарафа, одну из тех, что выкатились из разорванного кошеля евнуха. Однако Зобал покачал головой, разглядев на полу то, что, по его мнению, решило бы задачу изящнее. Это были когти инкуба, чей труп успел съежиться и сильно разложиться: голова сморщилась, а руки и ноги стали заметно короче. Из-за этого когти отвалились и теперь лежали на полу. Сняв шлем, воин сложил в него пять жутких когтей с правой руки настоятеля, среди которых самым длинным был коготь указательного пальца.

Затем он сильно встряхнул шлем, как встряхивают ящик с игральными костями, и когти демона загремели внутри. После чего Зобал протянул шлем Кушаре, промолвив:

– Тому, кто вытянет самый длинный, достанется девушка.

Кушара сунул руку в шлем и быстро отдернул, вытянув коготь большого пальца, который был самым коротким. Зобалу достался коготь среднего пальца. Со второй попытки Кушара вытянул коготь мизинца. Затем, к глубокому огорчению копьеносца, Зобал обрел желанный ноготь с указательного пальца настоятеля.

Рубальса, которая наблюдала за этой удивительной игрой с нескрываемым любопытством, спросила:

– Что вы делаете?

Зобал начал было объяснять, но закончить не успел, ибо дева возмущенно воскликнула:

– Хоть бы один из вас удосужился спросить меня!

Затем, мило надув губки, она отвернулась от расстроенного лучника и повисла на шее копьеносца Кушары.

Девушка, которую звали Рубальса, была сиротой и жила с бабкой в селении на реке Вос. Окинув ее пристальным взглядом профессионального оценщика женских прелестей, Симбан немедленно решил, что Рубальса не из племени скотоводов. Жены пастухов были смуглы и в молодости склонны к приятной полноте. Рубальса была стройна и царственно высока, ее кожа была бела, как лепестки белых маков, а волнистые и тяжелые черные кудри отливали на солнце тусклой медью. Симбану доводилось встречать таких девушек, но ни одна из них не была родом из долин Воса.

[…]

Наконец сделка была заключена, и сумма, изрядно истощившая кошель евнуха, уплачена. После чего Симбан из любопытства расспросил старуху о настоящих родителях Рубальсы. Бабка, опасаясь, что признание может отменить ее право на выкуп, сначала твердила, что Рубальса – дочь ее сына, пастуха Олота, который давно умер, как и его жена. Симбан, разгадав ее опасения, успокоил старуху, соблазнив еще несколькими монетами и кожаной бутылью пальмового арака, которую захватил для собственного утешения. И старуха рассказала евнуху, что однажды вечером Олот, поивший своих коров, обнаружил в грязи у водопоя лодочку, которую медлительное течение Воса прибило к берегу; в лодочке лежал младенец женского пола, запеленутый в богатые ткани невиданного плетения и рисунка. Олот принес младенца домой, и они с бездетной женой вырастили девочку как собственную дочь. И вот спустя восемнадцать лет младенец превратился в странную и прелестную девушку Рубальсу.

В подтверждение своей истории старая ведьма предъявила пеленки из тонкого пурпурного льна, расшитого желтыми и алыми шелками. Также она показала евнуху странный амулет из зеленоватого яшмового оникса, который Олот обнаружил на шее младенца. На амулете был вырезан нелепо ухмыляющийся профиль бога Юклы, покровителя веселья и смеха. Такую ткань и узор, а также резьбу Симбану уже доводилось видеть, и они подтвердили его догадки относительно происхождения девушки. Евнух убедил старуху расстаться с этими реликвиями и быстро спрятал их в кожаный мешок, который всегда носил на поясе рядом с кошелем. Он собирался показать их царю Хоарафу, полагая, что эти предметы добавят таинственности природному очарованию Рубальсы и вернее разбудят желания разборчивого царя.

[Добравшись до монастыря, путники встречают еще одного гостя, мужчину в вышитом плаще, который, выпив крепкого эля, впадает в беспамятство. Следующий отрывок – из финала рассказа; описанное в нем происходит после того, как Зобал и Кушара бросают жребий, решая, кому достанется Рубальса.]

В это мгновение мужчина в вышитом плаще, о чьем существовании все успели забыть, неожиданно появился среди руин и обратился к Зобалу. Мужчина этот выглядел потерянным и сбитым с толку, и, очевидно, его состояние объяснялось не только обильными возлияниями за монастырским столом.

– Мне снился странный сон, – сказал мужчина в вышитом плаще. – Будто я наткнулся на монастырь в пустыне, заблудившись во тьме, окружившей меня средь бела дня. Аббат и его монахи были подозрительно любезны, и после нескольких глотков их крепкого янтарно-коричневого эля я уснул. Проснулся я под луной в грязной яме с осыпающимися стенами, а вокруг меня валялись человеческие кости и гниющие куски плоти, словно объедки вурдалачьей пирушки. Я выбрался из ямы по разрушенной лестнице и очутился среди этих руин, хотя не припомню, чтобы видел их прежде.

Зобал коротко пересказал ему события этой ночи и добавил:

– Тебе повезло, ибо наверняка Уджук оставил тебя для своей омерзительной трапезы после того, как наиграется в инкуба.

– Мне трудно поверить твоим словам, – ответил незнакомец. – И все же я, кажется, видел тебя и твоих спутников за столом аббата… Не мог же я забыть девушку, которая стоит вон там, ибо она напомнила мне ту, что в прежние времена была мне дорога.

Вероятно почувствовав, что сказанного недостаточно, он продолжил:

– Меня зовут Вадарт, и я состою раздатчиком милостыни при царе Илоргхе в Тасууне. По собственной надобности я направляюсь через пустыню Издрель в долины реки Вос… Эта девушка напоминает мне о цели моего путешествия, ибо как две капли воды похожа на Ирали, мою возлюбленную жену, которая умерла почти девятнадцать лет тому назад, едва родив девочку. В возрасте пяти месяцев девочку эту из мести похитил слуга, которого я выгнал за совершенные им проступки. Долго и тщетно разыскивал я хоть какой-нибудь след моей дочери, пока не отчаялся. Но несколько недель назад ко мне пришел человек, который встретил похитителя в далеком городе; похититель, будучи при смерти, признался, что украл моего ребенка, в чем раскаялся; он поведал, что бежал с моей дочерью в Йорос, где положил ее в лодку, пустил по волнам в верховьях реки Вос и с тех пор ничего не знает о ее судьбе. Его рассказ воскресил во мне угасшую надежду: кто знает, возможно, моя дочь выжила? Я намеревался пройти вдоль течения реки и расспросить о ней приграничных жителей.

Кушара с Рубальсой выступили вперед и вместе с Зобалом слушали рассказ мужчины в вышитом плаще с нескрываемым удивлением.

– Воистину, – воскликнул Кушара, – чудеса этой ночи еще не кончились!

И он рассказал Вадарту, как вместе со спутниками нашел Рубальсу в селении у реки Вос, присовокупив историю, которую Симбан вытряс из старой ведьмы, – о том, как ее сын Олот нашел девочку в лодке.

– При нас есть вещи, которые старуха отдала Симбану, – вставил Зобал.

Он склонился над мертвым евнухом и порылся в суме у того на поясе, разодранной когтями Уджука. Из дыры торчал кусок вышитой ткани, и Зобал извлек на свет пеленку Рубальсы. Предмет, аккуратно завернутый в пеленку, выпал и звякнул о плиты; не успел Зобал за ним наклониться, как Вадарт с громким воплем упал на колени и схватил упавший предмет.

– Это амулет моей потерянной дочери, а это ее пеленки, – промолвил он дрожащим голосом. – Амулет изображает бога Юклу, и я сам повесил его младенцу на шею, дабы уберечь от злых демонов.

Он встал с пола и обнял Рубальсу, которая, обретя отца, не могла прийти в себя от радости.

Раздатчик милостыни обернулся к Кушаре и Зобалу.

– Вы готовы отправиться со мной в Тасуун? – спросил он. – За храбрость, что вы явили этой ночью, я пристрою вас капитанам стражи царя Илоргха.

– Что до меня, я готов, – сказал Кушара, а лучник добавил:

– Как гласит старая пословица, негоже разлучать ребенка с родителем, влюбленных друг с другом, а товарища с товарищем. Поэтому я пойду с вами.

Как издавна повелось в Тасууне, похороны Илалоты, придворной дамы самочинно вдовствующей царицы Ксантлики, стали поводом для пышных празднеств и необузданного веселья. Три дня, облаченная в роскошные одеяния, лежала Илалота посреди огромного пиршественного зала царского дворца в Мираабе на устланных пестрыми восточными шелками носилках под пологом цвета розовых лепестков, вполне достойном венчать брачное ложе. Вокруг нее от рассвета до заката, от прохладных вечерних сумерек до жаркой хмельной зари неослабно бушевал неистовый водоворот погребальных оргий. Вельможи, сановники, стражники, поварята, астрологи, евнухи, фрейлины, камеристки и рабыни царицы Ксантлики без устали и перерыва предавались неукротимому разгулу, дабы почтить память усопшей так, как она того заслуживала. Своды зала оглашались непристойными песнями и фривольными куплетами, танцоры исступленно кружились в неистовых плясках под сладострастный хор неутомимых лютен. Вина и прочие хмельные напитки лились рекой из гигантских амфор; столы ломились от изобилия пряных яств, которые горами высились на подносах и никогда не иссякали. Бражники поднимали кубки во славу Илалоты, пока шелка, устилавшие ее носилки, не побагровели от пролитого вина. Повсюду вокруг в самых разнузданных и непринужденных позах раскинулись тела тех, кто решил предаться любовным утехам или пал жертвой чересчур обильных возлияний. Лежа с полусмеженными веками и чуть приоткрытыми губами в розоватой тени полога, Илалота ничем не напоминала умершую, а казалась спящей императрицей, что беспристрастно правит живыми и мертвыми. Это обстоятельство, равно как и то, что после смерти ее прекрасные черты странным образом стали еще прекраснее, отмечали многие, а кое-кто даже утверждал, что она словно ожидает поцелуя возлюбленного, а не могильного тлена.

На третий вечер, когда были зажжены многоглавые медные светильники и обряды уже подходили к завершению, ко двору возвратился лорд Тулос, официальный любовник царицы Ксантлики, который неделю назад уехал проведать свои владения на западной границе и не слыхал о кончине Илалоты. Когда, все еще ни о чем не подозревая, он переступил порог зала, вакханалия уже утихала и тех, кто в изнеможении распростерся на полу, насчитывалось больше, чем тех, у кого еще оставались силы двигаться, пить и веселиться.

На лице вельможи не отразилось никакого удивления, ибо к подобным сценам он привык еще с малолетства. Однако же, когда он приблизился к погребальным носилкам, то был несколько изумлен, увидев, кто на них лежит. Среди многочисленных красавиц Мирааба, на которых ему доводилось обратить свой сладострастный взор, Илалота удерживала его интерес дольше многих прочих и, как говорили, оплакивала его непостоянство безутешней остальных. Месяцем ранее ее потеснила Ксантлика, в недвусмысленной манере изъявившая Тулосу свою благосклонность, и тот оставил прежнюю возлюбленную – впрочем, не без сожаления, ибо положение любовника царицы, хотя и не лишенное определенных преимуществ и приятности, было довольно шатким. Поговаривали, что Кcантлика избавилась от покойного царя Архайна при помощи обнаруженного в одной из древних гробниц фиала с ядом, который своим коварством и действенностью обязан был искусству колдунов былых дней. Обретя свободу, царица затем сменила множество любовников, и тех, кому не посчастливилось навлечь на себя ее недовольство, неизменно ждал конец столь же жестокий, как и Архайна. Неистощимо изобретательная и ненасытная, она требовала неукоснительно хранить ей верность, что вызывало у Тулоса некоторую досаду, и тот, сославшись на неотложные дела в своих отдаленных владениях, рад был провести неделю вдали от двора.

Теперь, стоя перед усопшей, Тулос позабыл про царицу и погрузился в воспоминания о летних ночах, исполненных одуряющего аромата жасмина и жасминно-белых прелестей Илалоты. Ему труднее прочих было поверить в ее кончину, ибо нынешний вид ее ничем не отличался от обличья, которое она нередко принимала во времена их связи. Покоряясь его прихоти, она прикидывалась недвижной и безмолвной, точно скованная оцепенением сна или смерти, и он любил ее со всем пылом, не растрачивая силы на тигриную страсть, с какой она обыкновенно отвечала на его ласки или сама вызывала их.

Мало-помалу, точно подчиняясь чарам какого-то могущественного некроманта, Тулос оказался во власти диковинной иллюзии. Ему чудилось, что те жаркие жасминовые ночи вернулись вновь и он очутился в заветной беседке в дворцовом саду, где Илалота ждала его на ложе, усыпанном душистыми лепестками, бездвижная и безмолвная. Он словно перенесся из шумного зала с его слепящим светом и разрумянившимися от хмеля лицами в озаренный луной сад, где цветы сонно клонили свои головки к земле, а возгласы придворных превратились в еле слышный посвист ветра в ветвях кипарисов и жасмина. Июньская ночь полнилась теплым, будоражащим кровь благоуханием, и снова, как в былые времена, казалось, что его источает сама Илалота, а не цветы. Охваченный неодолимым желанием, Тулос склонился над ней и почувствовал, как ее прохладная рука невольно затрепетала под его губами.

Однако грезы его были грубо прерваны полным медоточивого яда шепотом:

– Мне показалось или ты забылся, господин мой Тулос? Впрочем, я едва ли удивлена, ибо многие мои приближенные полагают, что после смерти покойница стала прекраснее, чем была при жизни.

Морок рассеялся, и Тулос, обернувшись, увидел перед собой Ксантлику. Одеяния ее были в беспорядке, распущенные волосы всклокочены, и, пошатнувшись, она впилась в плечо Тулоса острыми ногтями. Полные кроваво-красные губы ее изгибались в недоброй улыбке, а желтые глаза под удлиненными веками горели по-кошачьи ревнивым огнем.

Тулос, охваченный странным замешательством, лишь отчасти помнил наваждение, во власти которого оказался, и не понимал, впрямь ли поцеловал Илалоту и ощутил ответный трепет ее плоти. Поистине, подумалось ему, такого не могло случиться; он просто грезил наяву. Однако гнев Ксантлики и ее слова встревожили его, и полупьяные смешки и непристойные шуточки, которые пробежали по залу, тоже.

– Берегись, Тулос, – шепнула царица; необъяснимая вспышка гнева ее, казалось, миновала. – Ходят слухи, что она была ведьмой….

– Как она умерла? – спросил Тулос.

– Поговаривают, что от любовной лихорадки.

– Ну, тогда она точно не была ведьмой, – произнес Тулос беспечно, однако на душе у него скребли кошки. – От этого недуга у истинной колдуньи непременно нашлось бы противоядие.

– Ее снедала любовь к тебе, – произнесла Ксантлика угрюмо, – а сердце у тебя, как известно любой женщине, чернее и тверже черного алмаза. С ним не совладать ни одним чарам, даже самым могущественным. – Настроение ее внезапно переменилось. – Твое отсутствие слишком затянулось, господин мой. Приходи ко мне в полночь, я буду ждать тебя в южном павильоне.

И, одарив Тулоса знойным взглядом из-под полуопущенных ресниц, она ущипнула его за руку с такой силой, что ногти ее оставили красные отметины на коже даже сквозь рукав, точно кошачьи когти, и отвернулась, чтобы подозвать к себе евнухов.

Тулос же, воспользовавшись тем, что царица отвлеклась, отважился еще раз взглянуть на Илалоту. Из головы у него не шли странные намеки Ксантлики. Он знал, что Илалота, подобно многим дамам при дворе, баловалась магией и приворотными зельями, но это никогда не заботило его, ибо он не испытывал никакого интереса к иным чарам, кроме тех, какими женщин наделила природа. Он не мог поверить, что Илалоту сгубила смертельная страсть, поскольку по его опыту страсть никогда не бывала смертельной.

И снова, когда он посмотрел на нее, обуреваемый противоречивыми чувствами, ему показалось, что она вовсе не умерла. Странное наваждение больше не повторялось, но ему почудилось, будто она неуловимо переменила позу на своем багряном от вина погребальном ложе и едва заметно повернула к нему лицо, как женщина подается навстречу долгожданному возлюбленному, а рука, которую он поцеловал то ли во сне, то ли наяву, лежит чуть дальше от тела.

Тулос склонился над ней, завороженный этой загадкой и влекомый какой-то необъяснимой силой. И вновь он сказал себе, что грезит наяву или просто ошибается, однако в этот миг грудь Илалоты слабо затрепетала и до него донесся еле различимый, но взволновавший его кровь шепот:

– Приходи ко мне в полночь. Я буду ждать тебя… в гробнице.

В это мгновение перед погребальными носилками появились люди в мрачных, цвета ржавчины, одеяниях могильщиков; они безмолвно вошли в зал, не замеченные ни Тулосом, ни прочими. На плечах они несли тонкостенный саркофаг из блестящей бронзы. Они явились забрать тело усопшей и отнести его в усыпальницу ее семьи в старом некрополе к северу от дворцовых садов.

Тулос силился закричать, остановить их, но язык отказался ему повиноваться; он не в силах был шевельнуть ни рукой, ни ногой. Не понимая, сон вокруг него или явь, он смотрел, как могильщики уложили Илалоту в саркофаг и поспешно понесли прочь; ни один из осоловевших гуляк не последовал за ними и даже не проводил взглядом. Лишь когда погребальная процессия удалилась, Тулос смог сойти со своего места перед опустевшим ложем. Мысли у него путались, в голове стоял вязкий тяжелый туман. Охваченный неодолимой усталостью, неудивительной после целого дня в дороге, он удалился в свои покои и мгновенно забылся мертвым сном.

– Куда ты все время спешишь, миленький?

Голос колдуньи матушки Антуанетты напоминал влюбленное кваканье. Круглыми немигающими глазами она с вожделением смотрела на Пьера, молодого подмастерья аптекаря. Складки под подбородком раздулись, словно у гигантской жабы, а огромная грудь, бледная, как лягушачий живот, выпирала из рваного платья, нависая над юношей.

Пьер Боден, как всегда, промолчал; она стояла так близко, что он видел во впадине между ее грудями влагу, блестевшую, как роса на болоте… как слизь земноводных… влагу, которая, казалось, никогда не высыхает.

В ее хрипловатом голосе послышалась настойчивость:

– Останься до утра, милый сиротка. В деревне никто тебя не хватится. А твой хозяин не станет возражать.

Она прижалась к нему дрожащими складками жира. Короткими и плоскими, на вид почти перепончатыми пальчиками колдунья перехватила руку юноши и потянула к своей груди.

Пьер отдернул руку и осторожно отодвинулся. Скорее возмущенный, чем сконфуженный, юноша отвел глаза. Ведьма была вдвое с лишним его старше, и ее неотесанные и непривлекательные черты возбуждали в нем только отвращение. И даже будь она моложе и приятнее, ее репутация была способна отвратить любого. Крестьяне удаленной провинции, где заговоры и зелья до сих пор были в чести, опасались черной магии матушки Антуанетты. Аверуанцы называли ее La Mere des Crapauds, Матерью Жаб. И тому было немало причин. Местность вокруг ее хижины кишела жабами; говорили, что это фамильяры колдуньи, а вокруг ее с ними родства и обязанностей, которые жабы при ней исполняли, ходили темные слухи. Да и как было им не верить, если жабьи черты проступали в облике колдуньи столь явно!

Юноша испытывал к ведьме такую же неприязнь, как к громадным жабам, о которых спотыкался на пути между ее хижиной и деревней Ле Ибу. Вот и сейчас вокруг квакали эти мерзкие твари; странно, но ему казалось, что жабы, словно эхо, повторяют ее слова.

Скоро стемнеет, рассуждал юноша. Идея брести в темноте вдоль болота была ему не по нраву, поэтому Пьер еще проворнее засобирался домой. Не ответив матушке Антуанетте, он потянулся за черным треугольным пузырьком, который колдунья поставила на липкий стол. В пузырьке содержалось особое зелье, за которым Пьера послал хозяин, аптекарь Ален ле Диндон. Деревенский аптекарь тайно приторговывал сомнительными снадобьями, которыми снабжала его ведьма; Пьера часто посылали за ними в хижину, притаившуюся в гуще ивняка.

Старый аптекарь, который слыл грубияном и гулякой, любил подшутить над привязанностью колдуньи к молодому подмастерью.

– Когда-нибудь, мальчик мой, ты у нее заночуешь, – говорил Пьеру аптекарь. – Смотри, чтобы старая жаба тебя не раздавила.

Сейчас, вспомнив эту шутку, юноша сердито вспыхнул и заторопился к выходу.

– Не спеши, – не отставала матушка Антуанетта. – Холодный туман сгущается. К твоему приходу я подогрела красное вино из Ксима.

Сняв крышку с глиняного кувшина, ведьма вылила его дымящееся содержимое в чашу. Пурпурно-красная жидкость восхитительно пенилась, чудесный аромат специй наполнил хижину, заглушая куда менее приятные ароматы, исходившие от кипящего котла, полузасушенных тритонов и гадюк, крыльев летучих мышей и тошнотворных трав, развешенных по стене, а также вонь черных свечей из смолы и трупного жира, днем и ночью горевших в полумраке хижины.

– Я выпью, – сказал Пьер с некоторой неохотой. – Надеюсь, ты не подмешала туда своего варева.

– Здесь только крепкое вино четырехлетней выдержки и аравийские пряности, – обворожительно заквакала ведьма. – Оно согреет твой желудок… и… – что-то неразборчиво добавила она, подавая Пьеру чашу.

Перед тем как выпить, Пьер осторожно втянул ноздрями пары, но не почувствовал ничего неприятного. Определенно в вине не было снадобий и ведьмовских зелий, ибо зелья матушки Антуанетты – Пьер знал по опыту – пахли отвратительно.

И все же Пьер медлил, что-то его смущало. Затем он вспомнил о холодном закате, о тумане, который собирался за его спиной, когда он шел к хижине ведьмы. Вино взбодрит его перед обратной дорогой. Осушив чащу, помощник аптекаря поставил ее на стол.

– И впрямь вино хорошее, – промолвил он. – Однако мне пора.

Не успев договорить, юноша почувствовал, как в желудке и по венам разливается тепло алкоголя, специй… и чего-то еще, чего-то обжигающего. Собственный голос прозвучал странно и непривычно, как будто откуда-то сверху. Тепло растекалось, разгораясь изнутри, словно золотистое пламя, подпитываемое волшебными маслами. Кровь, как бурлящий поток, все быстрее неслась по венам.

В ушах Пьера стоял мягкий гул, перед глазами разливалось розоватое сияние. Хижина как будто расширилась и посветлела. Пьер с трудом узнавал скудную обстановку, мерзкий хлам, на который красноватые огоньки черных свечей изливали свой горячий жар, разрастаясь в мягком полумраке. Кровь юноши вскипела, словно подожженная пульсирующим пламенем свечей.

Какой-то миг Пьер понимал, что все это результат злого колдовства, ведьминских чар, что были в вине. Навалился страх, хотелось бежать куда глаза глядят. И тут он увидел рядом с собой матушку Антуанетту.

Пьер мимолетно поразился произошедшей в ней перемене. И тут же страх и удивление были забыты вместе с недавним отвращением. Он понимал, почему волшебное тепло поднимается внутри него все выше и выше; почему его плоть светится, как красноватый огонек свечей.

Грязная юбка валялась у ее ног, и она стояла перед ним нагая, как первая ведьма, что звалась Лилит. Ее бугристое тело источало чувственность, бледный толстогубый рот манил обещаниями жарких поцелуев, каких никогда не подарят другие губы. Ямки на ее коротких округлых руках, впадинки на чудовищно обвислых грудях, тяжелые складки и выпуклые округлости боков и бедер таили бездны соблазна.

– А теперь я тебе нравлюсь, миленький? – вопросила колдунья.

На этот раз Пьер не отпрянул и, когда она навалилась на него тяжелым телом, дал волю жадным горячим рукам. Ее конечности были влажными и холодными; груди пружинили, как торфяные холмы на болоте. Тело было белым и совершенно безволосым, однако то тут, то там Пьер натыкался на странные наросты… будто на жабьей шкуре… и это не только не убивало, но, напротив, только разжигало желание.

Ведьма была такой огромной, что он с трудом обнимал ее обеими руками, а чтобы прикрыть хотя бы одну грудь, ему потребовались бы обе ладони. Однако вино зажгло кровь Пьера неудержимым любовным пылом.

Ведьма отвела его на кровать за очагом, на котором таинственно булькал громадный котел, испуская пары, что клубились в воздухе, принимая расплывчатые, непристойные очертания. Кровать оказалась жесткой и голой, но мягкая плоть колдуньи была подобна роскошным подушкам…

Все знали, что у Адомфы, царя далекого восточного острова Сотар, есть тайный сад, спрятанный среди обширных владений, окружавших его дворец, и войти в этот сад могли только он и придворный чародей Дверулас. Массивные гранитные стены, высокие, грозные, подобные стенам тюрьмы, виднелись отовсюду, возвышаясь над величественными казуаринами, камфорными лаврами и широкими многоцветными лужайками. Однако никто не знал, что растет в том саду, ибо ухаживать за ним дозволялось только чародею, который следовал указаниям самого Адомфы; обсуждая сад, эти двое говорили загадками. Мощная бронзовая дверь управлялась механизмом, секретом которого царь и чародей ни с кем не делились; Адомфа с Дверуласом, по отдельности или вместе, посещали сад в часы, когда никого не было рядом. И никто не мог похвастаться, что видел хотя бы, как открывалась садовая дверь.

Одни говорили, что от солнца сад защищают огромные щиты из свинца и меди, не оставляя даже щели, куда могла бы заглянуть самая маленькая звездочка. Другие клялись, что перед тем, как хозяева собирались посетить сад, Дверулас, используя свое магическое искусство, насылал на всю округу летейский сон.

Тайна, которую охраняли так рьяно, не могла не вызывать любопытства, и о природе сада болтали разное. Некоторые утверждали, что он засажен ночными растениями, что дают быстрые и сильные яды, применяемые Адомфой, а также иные зловещие и коварные экстракты, используемые колдуном в своей магии. Слухи не были лишены оснований, ибо после того, как разбили сад, при дворе многие умерли от ядов, с другими начали происходить разнообразные несчастья, которые явно насылались колдуном, а еще стали исчезать те, чье присутствие было неугодно колдуну или Адомфе.

Легковерные шептались о совсем уже черных деяниях. Дурная репутация, преследовавшая царя с детства, усугубилась, и теперь ему приписывали еще более отвратительные низости, а Дверулас, который, по всеобщему убеждению, был продан Архидемону матерью-ведьмой еще до рождения, приобрел мрачную славу того, кто погряз в грехе несравнимо глубже других чародеев, и не остановится ни перед чем.

Стряхнув сон и сновидения, которые подарил ему сок черного мака, царь Адомфа очнулся в мертвые застойные часы между заходом луны и рассветом. Тишина во дворце стояла как в склепе, а его обитатели забылись тяжелым сном, вызванным вином, дурманящими веществами и араком. Дворец, сады и столица Лойте спали под тихими звездами безветренных южных небес. Обычно в это время Адомфа и Дверулас навещали обнесенный высокими стенами сад, не опасаясь, что за ними кто-то увяжется.

Адомфа вышел, задержавшись ненадолго, чтобы направить затененный свет черного бронзового фонаря в спальню, смежную с его покоями. Там последние восемь ночей – непривычно долгий срок для Адомфы – спала Тулонея, любимая царская одалиска, но, обнаружив на кровати только смятые шелковые простыни, царь ничуть не смутился. Выходило, что Дверулас его опередил; к тому же чародей не сидел без дела и отправился в сад не с пустыми руками.

Дворец, погруженный в непроницаемую тьму, хранил тайну, как и хотелось царю. Адомфа направился к запертой медной двери в глухой гранитной стене, а приблизившись, издал шипение, похожее на голос кобры. В ответ на этот то нарастающий, то затухающий звук дверь тихо распахнулась внутрь и тихо затворилась, впустив Адомфу.

Тайно засаженный и тайно возделываемый сад был заслонен от небесных сфер металлической крышей и освещался только странным огненным шаром, висевшим в воздухе в самом его центре. Адомфа взирал на него благоговейно, ибо природа и происхождение шара были для него загадкой. Дверулас утверждал, что однажды в безлунную ночь шар восстал из преисподней по его приказу, поддерживался в воздухе дьявольской силой и питался негасимым пламенем тех областей ада, что заставляли фрукты Тасайдона достигать небывалых размеров и придавали им чарующий вкус. Шар излучал яркий алый свет, в котором сад купался, точно в светящемся кровавом мареве. Даже холодными зимними ночами шар излучал алое тепло и, хотя висел в воздухе без всякой поддержки, никогда не падал; под его светом растительность буйствовала, точно в адском саду.

Сказать по правде, земное солнце оказалось бы не в силах взрастить в этом саду что бы то ни было; Дверулас утверждал, что семена садовых растений происходят оттуда же, откуда появился сам шар. Бледные раздвоенные стволы тянулись вверх, будто хотели вырвать себя из земли, разворачивали громадные листья, словно темные ребристые крылья драконов. На дрожащих стеблях толщиной в руку красовались широкие, как подносы, амарантовые цветки. Были и другие странные растения, несходные между собой, как семь преисподних, не имеющие ничего общего, кроме побегов, которые с помощью своей противоестественной некромантии прививал на них Дверулас.

Побеги эти представляли собой части человеческих тел. Безошибочным движением недрогнувшей руки волшебник присоединял их к садовым то ли растениям, то ли живым существам, и привитые побеги прирастали, питаясь живицей, подобной ихору. Это были останки тех, кому выпало несчастье внушить неприязнь или скуку царю и колдуну. Стволы пальм под перистыми пучками листьев были увешаны гроздьями голов мертвых евнухов, напоминавшими огромные черные плоды. Голую безлистную лиану усеивали уши провинившихся гвардейцев. Уродливые кактусы плодоносили женскими грудями и топорщились женскими волосами. Целые торсы и конечности приросли к чудовищным деревьям. На огромных подносах раскрытых цветков трепетали сердца, в середках цветков поменьше открывались и закрывались глаза, окаймленные ресницами. Были и другие прививки, слишком непристойные и отталкивающие, чтобы о них упоминать.

Адомфа шел мимо гибридов, которые начинали шевелиться и шуршать при его приближении. Казалось, головы отвешивают царю легкие поклоны, уши подрагивают, груди трепещут, глаза то расширяются, то сужаются, наблюдая за ним. Адомфа знал, что эти человеческие останки живут расслабленной жизнью растений и способны исполнять только простейшие функции. Когда-то он разглядывал их со странным и болезненным эстетическим наслаждением, их чудовищность и гипернатуральность неудержимо его притягивали. Сейчас царь взирал на них с вялым интересом, предчувствуя тот роковой час, когда сад с его новейшими чудесами перестанет служить убежищем от неодолимой скуки.

В центре огороженного участка, где среди зарослей еще оставалось круглое пустое пространство, Адомфа наткнулся на холмик свежевырытой суглинистой почвы. Рядом, бледная, словно при смерти, распростерлась обнаженная одалиска Тулонея. Возле нее на земле лежали ножи и другие инструменты, флаконы с бальзамами и вязкими смолами, которые Дверулас носил в кожаной сумке. Из разрезов в гладкой коре растения, носящего название дедайм, с напоминающим луковицу, мясистым, бледно-зеленым стволом, чья сердцевина расходилась несколькими похожими на рептилий ветвями, Тулонее на грудь капал желтовато-красный ихор.

Внезапно, словно демон, восставший из подземной берлоги, за суглинистым холмом возник Дверулас. В руках он держал лопату, которой только что закончил копать глубокую могильную яму. Рядом с Адомфой, каковой обладал царственным ростом и обхватом, чародей выглядел усохшим карликом. Облик колдуна наводил на мысль об ужасной древности, как будто пыльные века иссушили его плоть и высосали кровь. Глаза сверкали в глазницах, точно со дна пропасти, впалое лицо почернело, как у трупа, тело скрючилось, словно тысячелетний пустынный кедр. Колдун вечно сутулился, а его худые узловатые руки свисали почти до земли. Адомфа дивился почти демонической силе этих рук; изумлялся тому, как споро Дверулас орудует тяжелой лопатой; как легко, не прибегая к чужой помощи, колдун на спине относит в сад людей, чьи части тел использует в своих опытах. Царь никогда не унижался до того, чтобы помогать Дверуласу; указав на тех, чье исчезновение не вызовет его недовольства, он только наблюдал за причудливыми экспериментами.

– Она мертва? – спросил Адомфа, равнодушно разглядывая роскошные формы Тулонеи.

– Нет, – отвечал Дверулас голосом резким, как скрип ржавых петель в крышке гроба, – но я дал ей сок дедайма, который усыпляет и обездвиживает. Биение ее сердца едва различимо, кровь течет вяло, как этот ихор. Она не проснется, разве только став частью этого сада и разделив его смутное сознание. Я жду ваших указаний. Какую часть… или части?

– У нее были очень ловкие кисти рук, – промолвил Адомфа, словно размышляя вслух. – Сведущие в тонкостях любви, изощренные в любовных утехах. Я хочу, чтобы ты оставил кисти… ничего больше.

Удивительная магическая операция совершилась. Изящные длинные кисти Тулонеи были аккуратно отделены у запястий и тонким швом прикреплены к бледным обрубленным концам двух верхних веток дедайма. Как было заведено у Дверуласа, совершая манипуляции, он использовал смолы адских растений и взывал к силе подземных духов. Словно в мольбе, полурастительные руки тянулись к Адомфе человеческими частями. Царь снова почувствовал интерес к садоводческим опытам Дверуласа; красота и странность привитых растений пробуждали в нем странное волнение. И притом кисти Тулонеи вызывали в нем воспоминания об ушедших ночах, разжигая угасший пыл.

Он совсем забыл о теле наложницы с искалеченными руками, которое лежало рядом. Выведенный из задумчивости внезапным движением Дверуласа, царь обернулся и увидел, что колдун склонился над впавшей в забытье девушкой, которая за время операции ни разу не пошевелилась. Кровь из обрубков запястий собиралась лужами на темной земле. С противоестественной энергичностью, которая была присуща всем его движениям, Дверулас обхватил одалиску своими жилистыми руками и легко поднял в воздух. И хотя вид у него при этом был такой, словно он занят обычной садовой работой, колдун помедлил, прежде чем бросить девушку в яму, где отныне будет ее могила и где под лучами адского шара разлагающееся тело станет питать корни аномального растения, к которому привиты ее кисти. Казалось, Дверуласу не хотелось расставаться со своей роскошной ношей. Адомфа, с любопытством за ним наблюдавший, с особой остротой ощутил зло и порок, которые, подобно непреодолимому зловонию, источало сгорбленное тело и скрюченные руки колдуна.

И хотя царь и сам погряз во всевозможных пороках, он испытал смутное отвращение. Дверулас напомнил ему гадкое насекомое, занятое каким-то омерзительным делом, которое царь как-то раз застиг врасплох. Он вспомнил, как раздавил насекомое камнем… вспомнил, и внезапно его посетило одно из тех смелых озарений, какие обычно побуждали его к столь же внезапным поступкам. Входя в сад, я об этом не думал, сказал царь сам себе, но упустить подобное редкое стечение обстоятельств нельзя. На мгновение Дверулас, сжимая свою тяжелую и обольстительную ношу, повернулся к нему спиной. Схватив железную лопату, царь с воинственным пылом, унаследованным от героических предков-пиратов, обрушил ее на усохший череп колдуна. Карлик, все еще сжимая в руках Тулонею, рухнул в глубокую яму.

Занеся лопату для второго удара, ежели таковой потребуется, царь ждал, но из могилы не доносилось ни звука, ни шороха. Он даже удивился, что так легко сокрушил грозного чародея, в чьих сверхчеловеческих способностях был наполовину уверен; не меньше его удивляло собственное безрассудство. Затем, воодушевленный победой, царь решил, что готов попробовать себя в садовом ремесле, ведь он видел достаточно, чтобы повторить то, что проделывал Дверулас. Голова колдуна станет уникальным и весьма подходящим дополнением к какому-нибудь из растений. Однако, заглянув в яму, он был вынужден отказаться от своих намерений: удар вышел слишком сильным, и в нынешнем своем состоянии голова больше не годилась для экспериментов, ибо прививка требовала некоторой целостности прививаемого органа.

Не без отвращения размышляя о хрупкости чародейских черепов, раздробить которые оказалось не сложнее, чем яйца эму, Адомфа начал засыпать могилу суглинком. Распростертая фигура Дверуласа и скорчившееся под ним тело Тулонеи, равно бесчувственное, вскоре скрылись под мягкими комьями. Царь, в глубине души начинавший бояться Дверуласа, ощутил немалое облегчение, плотно утрамбовав могилу и сровняв ее с окружающей почвой. Он сказал себе, что поступил правильно: в последнее время колдун стал хранителем слишком многих царских секретов; а власть, которой колдун обладал, – была ли она получена от природы или из оккультных сфер, – никогда не могла считаться опорой надежного и долгого царского правления.

При дворе и во всем приморском Лойте об исчезновении Дверуласа высказывались самые разные догадки, но до настоящего расследования дело не дошло. Мнения разнились: стоит ли благодарить за спасительное избавление от колдуна Адомфу или демона Тасайдона? Однако вследствие этого происшествия царя острова Сотар и правителя семи преисподних зауважали, как никогда прежде. Только самый грозный из людей или демонов сумел бы расправиться с Дверуласом, который, как утверждали, жил тысячу лет и, не смыкая глаз, без устали творил беззакония и самые черные колдовские дела.

После жестокого убийства Дверуласа смутный ужас, причин которому не находилось, мешал царю посещать, как прежде, тайный сад. С равнодушной улыбкой внимая диким слухам, ходившим при дворе, он с новой страстью погрузился в омут еще более изощренных удовольствий и изуверских развлечений. Впрочем, без особого успеха; любой путь, даже самый извилистый, вел к скрытой бездне скуки. Царь больше не испытывал тяги к извращенным наслаждения и жестокостям, неуемной роскоши и безумной музыке; отворачиваясь от кадильниц с афродизиаками и чужеземных дев с грудями необычных форм, он с тоской вспоминал полуживые-полумертвые цветочные фигуры, которым Дверулас умудрялся придавать волнующие женственные формы.

Однажды глухой ночью, между заходом луны и рассветом, когда дворец и город погрузились в глубокий сон, царь, покинув наложницу, пошел в сад, который отныне был скрыт ото всех, кроме него.

В ответ на шипение кобры, приводившее в действие хитроумный механизм, дверь отворилась перед Адомфой. Внезапно царь узрел, что сад таинственным образом изменился. Изливая кровавый жар, загадочный шар, подвешенный в вышине, ослепительно сиял, словно раздуваемый разгневанными демонами; растения, которые успели изрядно вымахать и покрыться густой листвой, обдувало дыхание обжигающего багрового ада.

Адомфа колебался, раздумывая о природе этих изменений. На ум пришел Дверулас, и с легкой дрожью царь вспомнил чудеса некромантии, которые творил колдун… Но ведь он собственными царственными руками убил и закопал Дверуласа! Жар и сияние шара и чрезмерный рост растений, – несомненно, следствие какого-то не поддающегося контролю природного процесса.

Охваченный любопытством, царь втянул воздух, и в ноздри ему ударили головокружительные ароматы. Свет ослепил его, наполнив глаза странными, невиданными красками; жар летнего солнцестояния в аду обрушился на него. Царю почудилось, что он слышит голоса, поначалу почти неразличимые, но вскоре превратившиеся в нечеткий шепот, наполнивший уши неземной сладостью. Ему чудилось, что среди неподвижной растительности мелькают полуприкрытые конечности танцующих баядерок, но конечности эти не походили на ростки, которые прививал Дверулас.

Не в силах противиться чарам, словно в дурмане, Адомфа вошел в лабиринт, в это истинное порождение ада. Когда царь приблизился, растения отпрянули, расступившись с обеих сторон, чтобы дать ему проход. В своем древесном маскараде они прятали от него под мантией разросшейся листвы человеческие отростки. Но, сомкнувшись за его спиной, они сбросили маскировку, явив слияния куда неестественнее и ужаснее, чем он помнил. Каждое мгновение они меняли форму, словно видения в кошмаре, и Адомфа не был уверен, дерево перед ним или цветок, мужчина или женщина. Листва билась в конвульсиях, мельтешили извивающиеся тела и конечности. Затем неуловимым образом все изменилось, и ему показалось, что растения больше не врастают корнями в землю, а перемещаются на причудливых ногах, пляшут вокруг него, словно танцоры на безумном празднестве.

Тени, которые были одновременно растениями и людьми, кружились и кружились вокруг Адомфы, пока в голове у него не закружился такой же хоровод. Он слышал шум деревьев, которые раскачивает ураганный ветер, ропот мириад знакомых голосов, что звали его по имени, проклинали и умоляли, насмехались и увещевали: воины, советники, рабы, куртизанки, кастраты и наложницы. И над всем этим зловещий багровый шар сиял еще ярче, а жар становился все невыносимее. Как будто все живое в саду восстало, завертелось и вспыхнуло, устремившись к адской кульминации.

Царь Адомфа совершенно забыл о Дверуласе и его черной магии. Его распалял восставший из ада шар, и царь как будто разделял экстаз и танец смутных фигур, что вращались вокруг. Безумный ихор вскипал в его крови; он воображал удовольствия, которых никогда не испытывал и о которых не подозревал, – удовольствия, недоступные смертному.

Затем посреди этой фантасмагории раздался голос, скрежещущий, словно ржавая петля в крышке саркофага. Слов Адомфа не расслышал, но, вероятно, то было заклинание тишины, ибо сад мигом погрузился в молчание. Царь оцепенел, ибо голос принадлежал колдуну Дверуласу! Адомфа дико озирался, ошеломленный, сбитый с толку, а вокруг неподвижно возвышались растения с пышной листвой. Прямо пред ним рос куст, в котором царь с трудом узнал дедайм; ствол-луковицу и длинные ветви покрывала грива темных, похожих на волосы нитей.

Медленно и осторожно две верхние ветви опустились, и их концы оказались перед лицом Адомфы. Из листвы возникли изящные кисти Туломеи и принялись гладить его щеки с ловкостью и пылом, которых он не забыл. В то же мгновение из широкой и плоской верхушки дедайма, покрытой густой порослью волос, словно из сгорбленных плеч, появилась маленькая усохшая голова Дверуласа…

В невыразимом ужасе взирая на раздавленный череп, покрытый запекшейся кровью, на черные высохшие черты, на глаза, что светились в глубоких впадинах, словно раздуваемые демонами угли, Адомфа почувствовал, что на него со всех сторон напирает толпа. В саду безумных слияний и колдовских превращений больше не было деревьев. В раскаленном воздухе перед ним проплывали лица, которые царь слишком хорошо знал, и эти лица искажала злобная ярость и неутолимая жажда мести. По иронии судьбы, которую оценил бы только Дверулас, нежные пальцы Туломеи продолжали ласкать лицо царя, пока бесчисленные руки разрывали в клочья его одежду и раздирали ногтями его плоть.

Лекция, прочитанная наипочтеннейшим Лоххом Туппиусом, профессором хамурриканской археологии, во Всемирном Чепухамском университетев 365-й день 5998 года

Полагаю, присутствующие здесь особи – мужские, женские, двуполые и бесполые – уже почерпнули из моих прежних лекций по археологии всю дошедшую до нас достоверную и недостоверную информацию о примитивно-реалистических искусствах и литературе древних хамурриканцев. Мне стоило немалых усилий – ввиду фрагментарности сохранившихся артефактов – донести до вас представление об их причудливо-безобразных постройках и нелепых механизмах.

Помимо этого, вы ознакомились с их правовыми и экономическими системами – невообразимо закоснелыми, коррумпированными и неэффективными, – а также с мешаниной из дремучих предрассудков и обрывочных знаний, которым они безосновательно присвоили священное имя «науки». Вы наверняка позабавились, слушая мой рассказ об их смехотворных любовных и социальных обычаях, и наверняка ужаснулись описанию их чудовищного пристрастия ко всем видам насилия и жестокости.

А сегодня я намерен поднять тему, которая еще ярче продемонстрирует низкопробное варварство и вопиющую дикость этих кровожадных и скудоумных существ.

Разумеется, речь пойдет об их практически всеобъемлющем культе человеческих жертвоприношений и самопожертвований во славу бога Ауто – о том самом культе, который многие из моих коллег пытались увязать с поклонением хиндуанскому божеству по имени Йоггуртнот, или Джоккерпот. В этом культе с наибольшей полнотой выразился буйный фанатизм хамурриканцев вкупе с присущими этому народу изуверскими наклонностями.

Даже если принять на веру весьма спорную теорию о связи между культами Ауто и Йаккурнавта, последнего можно расценить как сильно смягченное и облагороженное подобие Ауто, ибо ему поклонялись гораздо более просвещенные и интеллектуально развитые люди. Обряды почитания Йаккурнавта проводились только в определенное время и в специальных местах, тогда как жертвоприношения Ауто могли совершаться в любое время суток на любой улице или шоссейной дороге.

Однако, при всем уважении к отдельным авторитетным специалистам, я склонен сомневаться в том, что эти две религии имеют много общего. Не считая, конечно, ритуального использования давящих колес громоздкого наземного транспорта, каковые вы можете увидеть в наших музеях среди прочих ископаемых предметов старины.

Смею надеяться, что в конечном счете мне удастся найти свидетельства, подтверждающие мою правоту, и тем самым снять с хиндуанцев грязнейшие обвинения, основанные на замшелых легендах или домыслах археологов. И я намерен внести ценный вклад в науку, доказав, что хиндуанцы принадлежат к числу немногих древних народов, так и не поддавшихся искушению дьявольского культа Ауто, который зародился в Хамуррике.

Ввиду вопиюще варварского характера этой религии, иногда высказывается предположение, что хамурриканская культура – если слово «культура» вообще уместно в данном контексте – должна была сформироваться на более раннем этапе развития человечества, нежели культура Хиндуании. Впрочем, когда исследуется период, граничащий с доисторическими временами, такую относительную хронологию можно оставить на откуп сугубым теоретикам.

За понятным исключением нашей сегодняшней, практически идеальной цивилизации, прогресс человечества всегда был очень медленным и неуверенным, неоднократно прерываясь «темными веками» и возвратами к частичной либо полной дикости. На мой взгляд, хамурриканская эпоха – безотносительно того, предшествует она или совпадает по времени с эпохой хиндуанцев, – вполне может быть классифицирована как один из таких «темных веков».

Теперь вновь обратимся к главной теме моей лекции – культу Ауто. Вам, без сомнения, известно, что в последние годы некоторые безответственные лица, почему-то именующие себя археологами, погнались за дешевой сенсацией в ущерб истине и породили фантастический тезис о том, что такого бога, как Ауто, не существовало никогда. Они верят – или притворяются, что верят, – будто жертвоприносительные машины древних, убившие и искалечившие несметное количество людей, никак не связаны с религиозной обрядностью.

Столь абсурдные допущения могут быть выдвинуты лишь безумцами или шарлатанами. Я упомянул об этом единственно с целью их опровергнуть и заклеймить со всем презрением, ими заслуженным.

Конечно, я не отрицаю шаткости некоторых наших археологических доводов. Ведь наши экспедиции сталкивались с огромными трудностями в раскинувшихся по всему континенту пустынях Хамуррики, так что даже съестные припасы и воду приходилось доставлять за тысячи миль.

Сооружения и письмена древних, зачастую созданные с использованием самых недолговечных материалов, погребены в недрах зыбучих песков, где тысячелетиями не ступала нога человека. Посему неудивительно, что порой приходится догадками заполнять пробелы в точных знаниях.

Однако я могу смело сказать, что среди всех умозрительных построений современной науки найдется очень немного столь же тщательно взвешенных и глубоко обоснованных, как те, что касаются культа Ауто. И приведенные нами доказательства, пусть даже косвенные, заслуживают всяческого доверия.

Происхождение данного культа, как и большинства древних религий, покрыто мраком неизвестности. Имя его первого пророка не сохранилось ни в истории, ни в легендах. Изначально жертвоприносительные машины были медленными и неповоротливыми, а сами обряды, вероятно, совершались только изредка и скрытно. Также нет сомнений в том, что потенциальные жертвы часто успевали избежать заклания. Таким образом, Ауто раннего периода едва ли внушал страх и благоговение, как это происходило в последующие эпохи.

Немногие экземпляры хамурриканских печатных текстов, чудом сохранившиеся в герметичных помещениях и расшифрованные прежде, чем они обратились в прах, позволили нам установить имена двух проповедников Ауто раннего периода: Анрифорд и Дходж. Эти двое несметно обогатились, пользуясь легковерием своих невежественных последователей. Именно под влиянием данных проповедников мрачная и зловещая религия начала стремительно распространяться, и вскоре уже ни одна хамурриканская улица или дорога не была безопасна – повсюду грохотали колеса машин, алчущих новых жертв.

У нас нет оснований считать, что Ауто, подобно многим первобытным божествам, когда-либо изображался в виде идола. По крайней мере, при раскопках таких изваяний обнаружено не было. Зато в огромном количестве попадаются ржавые останки построенных из железа храмов Ауто, именовавшихся «грахжами».

В этих «грахжах» были найдены странные сосуды и металлические орудия, культовое применение коих остается загадкой, а также следы масел, несомненно предназначавшихся для ублажения самоходных святынь. Также найдены места погребения этих святынь в виде колоссальных свалочных курганов, занимающих огромные площади. Однако все это проливает мало света на природу самого божества.

Не исключено, что Ауто, также известный под именем Мхотор, был всего лишь персонификацией абстрактных понятий разрушения и гибели, являя себя посредством смертоносной скорости и ярости роковых машин. И дегенераты добровольно бросались под их колеса, таким образом поклоняясь воплощениям бога.

Власть и влияние жрецов Ауто, как и их численность, превосходят все мыслимые пределы. При этом жречество можно условно разделить на три категории.

Во-первых, это «мекиники», или содержатели «грахжей». Во-вторых, «шоффуры», которые управляли священными транспортными средствами. К третьей категории – название которой установить не удалось – принадлежали хранители бесчисленных придорожных святилищ. Именно там внутрь машин посредством незатейливых насосных устройств заливалась минеральная жидкость, именуемая «бюнзен».

Несколько хорошо сохранившихся мумий «мекиников» в жреческих одеяниях, почерневших от ритуальных масел, были найдены при раскопках «грахжей» в центральных хамурриканских пустынях, где они, видимо, были погребены внезапными песчаными бурями.

Химический анализ промасленных одежд пока не смог подтвердить одно старинное поверье, по сей день бытующее среди тех немногочисленных бродячих вырожденцев, что еще проживают на территории некогда кишевшей людьми Хамуррики. Я говорю о поверье, согласно которому масла для ублажения древних машин часто смешивались с человеческим жиром, получаемым из тел их жертв.

Впрочем, такие варварские обряды нисколько не противоречат принципам этого омерзительного культа; так что дальнейшие исследования, возможно, еще докажут правдивость древних легенд.

Собранные нами свидетельства убедительно показывают, как всего за несколько десятилетий с момента своего зарождения культ приобрел неимоверную мощь и повсеместное распространение. Кошмарная кульминация была достигнута спустя чуть более столетия. Я полагаю не случайностью тот факт, что период существования культа Ауто полностью совпадает с эпохой упадка и окончательной гибели Хамуррики.

Кое-кто может счесть мои утверждения слишком категоричными и потребовать новых доказательств помимо вышеизложенных. В качестве ответа достаточно будет сослаться на состояние многих тысяч скелетов, которые были извлечены из могил и склепов, датированных по хамурриканской хронологии.

На протяжении всего временного отрезка, ассоциируемого с культом Ауто, наблюдается стабильный, а затем и ускоряющийся рост числа увечий, зачастую крайне тяжелых. Ближе к концу этого периода, когда страшный культ находился на своем пике, почти все найденные нами скелеты имеют следы хотя бы одного-двух переломов разной степени тяжести.

Плачевное состояние этих скелетов, нередко обезглавленных или полностью расчлененных, выходит за рамки разумного понимания.

О том же свидетельствуют ржавые останки древних транспортных средств. Создаваемые с прицелом на все большую скорость и смертоносность, они с годами претерпевали изменения, по которым можно проследить безудержный рост и развитие культа. Позднейшие типы машин, найденные в огромных количествах, всегда в той или иной степени помяты, покорежены и сломаны – нередко они представляют собой просто груды неописуемо перекрученного металла.

На последнем этапе, похоже, в ряды обезумевшего кровавого жречества влилось почти все население. Ежедневно совершая ритуалы поклонения богу Ауто, они гнали свои машины навстречу друг другу и сталкивались с яростной силой, подобной взрыву снарядов. Всеобщая мания скорости шла рука об руку с манией убийства и суицида.

Представьте себе, если сможете, этот непрерывно нагнетаемый ужас. Безумие человеческих жертвоприношений, охватившее всю нацию. Бесконечный кровавый карнавал. Дороги по всей стране, покрытые телами раздавленных и расчлененных жертв!

Стоит ли удивляться тому, что этот древний народ, вставший на путь самоистребления, доведенный кошмарными предрассудками до ментальной деградации и одичалости, был обречен столь быстро и почти без борьбы пасть под натиском орд с Востока?

Так пусть же история и археология поднимут завесу над этой темой. Мораль предельно проста. Но к счастью, в нашем нынешнем состоянии высокой просвещенности мы можем не опасаться возврата к пагубным заблуждениям вроде тех, что породили культ Ауто.

Некролог, опубликованный посредством трансляции из Чепухама в 1-й день 5999 года

С глубоким прискорбием сообщаем о безвременной смерти профессора Лохха Туппиуса, который только накануне закончил читать курс лекций по хамурриканской археологии в Чепухамском университете.

Возвращаясь тем же вечером к себе домой в Гималаи, профессор Туппиус стал жертвой чрезвычайно несчастного случая. Его стратосферный челнок – одна из новейших и самых скоростных моделей – в нескольких лигах от пункта назначения столкнулся с челноком под управлением Ляппа Чушбреда, студента-химика прославленного Устралиндского университета.

При столкновении челноки взорвались и рухнули на землю единой метеорной массой, которая воспламенила и целиком уничтожила гималайскую деревню. По последним сообщениям, в этом пожаре заживо сгорели сотни человек.

В наши дни такие происшествия случаются все чаще ввиду перегруженности стратосферного трафика. Винить в этом следует прежде всего безрассудных пилотов, превышающих максимальную разрешенную скорость 950 миль в час. Все очевидцы катастрофы утверждают, что оба челнока – Лохха Туппиуса и Ляппа Чушбреда – мчались на скорости намного больше 1000 миль в час.

Однозначно порицая современных лихачей, мы категорически не согласны с выпадами некоторых малоумных сатириков, попытавшихся провести параллель между нынешней высокой смертностью в стратосферных авариях и древними жертвоприношениями богу Ауто.

Религиозный фанатизм – это одно, а наука – совсем другое. Такие археологи, как профессор Туппиус, убедительно доказали, что Ауто-любители были жертвами дремучих и злотворных суеверий. Невозможно поверить в то, что подобные иллюзии когда-нибудь возобладают вновь. Посему, с гордостью за наши достижения и с полной уверенностью в светлом будущем, мы можем смело причислить наипочтеннейшего профессора Лохха Туппиуса к сонму мучеников науки.

Осушив тринадцатый бокал мартини, Гейлорд Джонс удовлетворенно вздохнул и предался вдумчивому созерцанию барного пола. Он был пьян. И сам это знал. Он умел с исключительной точностью вычислять степень собственного опьянения.

В его мозгу вращался яркий луч белого света, и Джонсу не составляло труда направить этот луч в самые темные закоулки ничтожности, именуемой жизнью. Наконец-то он мог по достоинству оценить абсурдную логику космоса. Все было очень просто. Ибо ничто не имело ни малейшего значения.

Все было очень просто и ничто не имело значения до тех пор, пока он оставался под нужным градусом. А вот это было уже проблемой. После долгих и глубоких размышлений Джонс решил, что, дабы удержаться на правильной стадии подпития, потребуется еще один мартини.

Однако в этом баре он уже выпил три бокала подряд. Качество коктейлей его устраивало. Манеры бармена были безупречны. Но Джонс полагал, что не следует отдавать предпочтение тому или иному бару, благо поблизости было немало подобных местечек, также достойных числить его своим завсегдатаем. И одно из таковых находилось буквально за углом, как раз на пути к дому.

– Дивлюсь, что продают его виноторговцы: где вещь, что ценностью была б ему равна? – пробурчал он цитату, неторопливо слезая с барного стула.

Джонс по праву гордился тем, что всегда знал свою меру. До сих пор ему ни разу не случалось ее переоценить. И сейчас он мог бы принять еще одну, две, три или даже четыре порции, а потом ровно пройтись по половице в доказательство своей трезвости. Вот уже более месяца он каждый вечер исправно загружался под завязку в различных питейных гаванях при каботажных перемещениях между своей конторой и домом. Алкоголь не выбивал Джонса из колеи. На всем этом проторенном маршруте никто ни разу не видел, чтобы он оступился или хотя бы чуть-чуть покачнулся. А если и бывали по утрам головные боли, то легкие и недолгие.

Встав на ноги, он посмотрелся в зеркало за барной стойкой. Что верно, то верно – пить он умел. Ни один случайный наблюдатель не догадался бы о трех только что поглощенных мартини, не говоря уже о тринадцати порциях за этот вечер. Взгляд не затуманен, лицо не краснее и не бледнее обычного. Джонс аккуратно поправил галстук, бодро попрощался с барменом и направился к выходу.

Разумеется, он полностью контролировал все свои движения. Он знал, что с этим все будет в порядке, если соблюдать осторожность и действовать без лишней спешки. Органы чувств тоже никогда не подводили Джонса. Но сейчас, пересекая длинный зал, он ощутил некую странность. Зал был почти пуст, лишь несколько клиентов засиделись у стойки и за дальними столиками. При всем том Джонсу вдруг показалось, что он наступает кому-то на пятки – потом еще раз и еще. Это отвлекало и сбивало с толку, ибо непосредственно перед ним и вообще поблизости не наблюдалось никого. А он всякий раз был вынужден резко замедлять шаг, дабы не споткнуться.

Так он и шел, уже слегка тревожась и раздражаясь. И уже перед самой дверью загадочное ощущение повторилось вновь. Как будто носок ботинка зацепил пятку того, кто шел впереди, так что Джонс едва не упал ничком, с трудом устояв на ногах.

– Кто здесь, черт возьми… – сердито начал он и запнулся. Поскольку опять не заметил никого и ничего, могущего стать препятствием. Он посмотрел вниз, но увидел только собственную тень, тянувшуюся к двери при свете электрических люстр у него за спиной.

Джонс стоял, взирая на тень со смутным, но все возрастающим недоумением. «Надо же, какая странная тень, – подумал он. – Должно быть, что-то не так с освещением в этом баре». Уж очень сильно она отличалась от его привычной тени, как и от тени любого нормального человека. Джонса нельзя было назвать слабонервным. Его не особо смущали нарушения эстетических норм или правил благопристойности. Но сейчас, отмечая различные ненормальности в очертаниях тени, он испытал настоящий шок.

Хотя сам он был одет и обут подобающим образом, ничто не указывало на наличие одежды, шляпы или ботинок у того, кто отбрасывал эту тень. И не похоже, чтобы подобные создания вообще пользовались одеждой.

Джонсу вспомнились горгульи Нотр-Дама. Вспомнились античные сатиры. Вспомнились козлы и свиньи. В этой тени было что-то от горгульи и от сатира, что-то козлиное и свиное – или еще похуже. В ней угадывался неуклюжий, уродливый, пузатый монстр, который пытается стоять на задних конечностях, держа передние на весу и слегка раздвинув их в стороны.

Нечеткие контуры тени намекали на покрывающую тело шерсть, точно у какой-нибудь гориллы. Над непомерно раздутой головой торчали два отростка – рога либо длинные уши. Ноги по-звериному выгибались назад, а между ними свисало нечто вроде хвоста. Ступни, скорее, напоминали копыта. Поднятые передние конечности были заметно раздвоены.

Помимо этих отвратительных деформаций, тень поражала своей неестественно густой чернотой. Как лужа дегтя. Кроме того, порой казалось, что она приподнимается над полом, становясь трехмерной.

На какой-то миг Джонс почти протрезвел. Но потом возобновилось накопительное действие тринадцати порций мартини. Свойственная пьяным резкая смена настроения вытеснила из памяти только что пережитые шок и замешательство. Теперь жуткая гротескность тени представлялась Джонсу забавной.

– Наверняка это тень какого-то другого парня, – хмыкнул он. – Но каков, должно быть, сам парень!

Он осторожно шагнул вперед, поднимая правую руку с широко растопыренными пальцами. Тень повторила это движение. Правая верхняя конечность поднялась под аналогичным углом, однако вместо пяти пальцев там по-прежнему были очертания раздвоенного копыта.

Джонс озадаченно покачал головой. Похоже, дело все-таки в здешней подсветке. Чем еще можно такое объяснить?

Он сделал шаг назад, старательно сохраняя равновесие, теперь уже менее устойчивое. Однако в этот раз тень за ним не последовала. Она осталась на том же месте, а между ее копытами и прилично обутыми ногами Джонса образовался просвет.

Это было уже просто возмутительно. Перед такой проблемой отступала даже сияющая пронзительной белизной алкогольная логика. Как быть с тенью, которая отказывается не только воспроизводить силуэт своего хозяина, но и повторять его движения?

Но и это еще не все: он заметил, что тень начала двигаться самостоятельно. Хотя Джонс замер как вкопанный, она извивалась и раскачивалась из стороны в сторону, изображая на полу подобие вульгарной пляски, словно тень пьяного сатира. Она скакала и выделывала коленца, коряво жестикулируя передними конечностями.

В эту минуту с улицы вошел патрульный полисмен, явно собираясь промочить горло после долгого вечернего бдения. Это был человек богатырского роста и телосложения. Он мимоходом окинул Джонса наметанным взглядом и проследовал к стойке бара, не обратив никакого внимания на безобразные выходки совсем отбившейся от рук тени.

Массивная фигура полисмена сопровождалась его тенью, похожей на маленькую мартышку, которая суетливо семенила за своим надменно шествующим хозяином. Выглядела она как тень тщедушного, никчемного заморыша.

Джонс протер глаза. По такому случаю впору было приободриться. Насколько развязно вела себя его собственная тень, настолько же затравленной казалась тень полицейского.

Это интересное наблюдение было тотчас подкреплено действием. Тень, которую он теперь лишь условно считал своей, вдруг прекратила дурацкие кривляния, резко повернулась и промчалась мимо Джонса вслед за полисменом. Одновременно тень-мартышка отделилась от пяток своего хозяина и стремглав кинулась прочь, в самый дальний угол бара. Тень Джонса погналась за ней громадными козлиными прыжками, сопровождая это злобно-угрожающей жестикуляцией. Патрульный, явно не подозревая о своей утрате, продолжил свой путь к барной стойке. Джонс услышал, как он заказывает пиво.

Что до самого Джонса, то ему было нежелательно и дальше задерживаться в данном заведении. Ситуация становилась уже неловкой, чтобы не сказать компрометирующей. С тенью или без нее, пора было перемещаться в соседний бар. А там еще два-три мартини вполне примирят его с исчезновением тени. Пожалуй, оно даже и к лучшему. Пусть полисмен сам призывает эту подлую тварь к порядку, если сумеет с ней справиться.

Улица перед баром была ярко освещена, но практически безлюдна. Подгоняемый навязчивыми мыслями, Джонс поспешил к бару за углом. На тротуар перед собой он старался не смотреть.

Он заказал и выпил один за другим три мартини так быстро, что бармен едва успевал их смешивать. Результат полностью оправдал ожидания. К Джонсу вернулось чувство космической отрешенности и свободы. Что за важность – какие-то тени, в конце концов? Тень от руки бармена, двигавшейся над стойкой, не походила на нормальную тень человеческой конечности, но Джонс этот факт проигнорировал. Теперь ему не было дела до всяких теней.

Он позволил себе еще три порции. Наконец чувство меры сигнализировало о необходимости прекратить возлияния. И он решительно, хоть и не самой твердой походкой, начал преодолевать последний отрезок пути к дому.

Где-то на этом отрезке Джонса настигло осознание, что тень снова с ним. Под уличными фонарями она смотрелась еще чудовищнее – еще гаже и неестественнее. А затем вдруг теней стало две. Впрочем, его это не удивило, потому что к тому времени у него в глазах двоилось все: телефонные будки, огни, машины, пожарные гидранты, пешеходы и прочие объекты.

На следующее утро он проснулся с тупой болью в голове и смутным впечатлением, что привычный порядок вещей был каким-то образом нарушен. Он не сразу смог вспомнить, как и почему это произошло. Накануне он все-таки перебрал с выпивкой и уснул в одежде на застеленной кровати.

Он со стоном поднялся на ватные ноги, спиной к яркому свету солнца, струившемуся в окна квартиры. И тут заметил, как вместе с ним поднялось еще нечто – черный плотный силуэт, на мгновение замерший вертикально. Оцепенев от неожиданности, Джонс наблюдал, как эта штука вновь разлеглась на полу и превратилась в тень. Несомненно, это была вчерашняя тень – помесь горгульи, сатира, козла и свиньи.

Никакие трюки или случайные искажения при любом свете – дневном или искусственном – не смогли бы отобразить голову, конечности и туловище Джонса настолько деформированными. Сейчас, на фоне пятен солнечного света, тень была еще темнее, крупнее и косматее, чем прошлым вечером. При этом, что интересно, она казалась более широкой и менее вытянутой, чем положено быть теням в столь ранний час.

Подумалось о каком-то мерзком инкубе из легенд, подменившем собой обычную тень Джонса.

Теперь он перепугался уже не шутку. Ведь он был совершенно трезв, даже слишком трезв, как это иной раз бывает поутру. Он не верил в сверхъестественные явления. Значит, он стал жертвой серии причудливых галлюцинаций, зацикленных на одном и том же предмете. В остальном его чувственное восприятие не отклонялось от нормы. Возможно, сам того не осознавая, он постепенно допился до какой-то новой разновидности белой горячки. Как известно, последствия алкоголизма далеко не всегда сводятся к видениям розовых слонов и рептилий вишневого цвета.

Или же дело в другом. Существует множество слабо изученных психических расстройств, для которых характерны навязчивые видения или обман чувств. Джонс плохо разбирался в таких вещах, но знал, что их устрашающие варианты бесконечно многообразны.

Оторвавшись от созерцания тени, он скрылся в ванной комнате, куда не проникали лучи солнца. Но даже там его не покидало ощущение постороннего присутствия. Вновь, как и в баре накануне, он будто запинался о пятки кого-то невидимого, идущего впереди.

С кошмарным трудом он сосредоточился на умывании и бритье. Казалось, прямо у него под ногами, посреди добротной реальности знакомых вещей, разверзается бездонная пропасть.

Где-то в недрах многоквартирного дома раздался бой стенных часов, напоминая Джонсу, что он проспал и теперь должен спешить в контору. Времени на завтрак у него уже не было – как, впрочем, и аппетита.

Неотступно преследуемый своей искаженной тенью, он ясным апрельским утром влился в уличную толпу. Тут уже не до смущения – впору было ужаснуться. Ему казалось, что все вокруг должны заметить черного подменыша, который сопровождал его, как фамильяр колдуна.

Однако в этой ранней суете спешащих на работу или стремящихся к удовольствиям людей Джонс и его тень привлекали не больше внимания, чем в любое другое утро. И постепенно он убеждался, что страдает какой-то зрительной галлюцинацией, ибо окружающих ничуть не беспокоили всякие странности, которые он замечал в их тенях.

Завороженно разглядывая эти мелькающие на стенах и на тротуаре тени, он почти забыл о темной уродине у себя под ногами. Казалось, он наблюдает парад теней в каком-то адском зверинце. Ни одна не соответствовала облику своего владельца. Вдобавок то и дело попадались люди, у которых вообще не было тени – совсем как у сказочных вампиров.

Юные скромницы отбрасывали тени похотливых обезьян или кокетничающих сфинксов. За благостным священником тянулась тень кровожадного дьявола. Богатой и почитаемой в обществе матроне составляла пару четвероногая тень горбатой коровы. За респектабельными банкирами и важными чиновниками рысили монстры с мордами гиен.

Джонс отметил, что тени деревьев, домов и всяких неживых объектов не претерпели изменений. Зато тени животных, как и людей, имели со своими владельцами мало общего. Занятно, что тени собак и лошадей нередко обретали человекоподобные черты, тем самым скорее повышая свой статус, нежели деградируя.

Несколько раз Джонс был свидетелем совершенно возмутительного поведения теней, которые, как и накануне вечером, полностью отделялись от хозяев и вытворяли невесть что. Он наблюдал их пантомимы – гротескные, абсурдные и зачастую непристойные.

Чувствуя себя как под колдовским заклятием, Джонс наконец добрался до конторы своей еще молодой, но быстро набирающей обороты страховой компании. Мисс Оуэнс, особа вполне зрелого возраста, уже заняла свое место за пишущей машинкой и не упустила из виду опоздание Джонса, подняв тонко выщипанные брови.

Джонс мельком отметил, что его деловой партнер, Калеб Джонсон, также опаздывает. Но еще минуту спустя в контору вошел и он – крупный багроволицый мужчина заметно старше Джонса. По своему обыкновению, Джонсон выглядел так, будто много ночей подряд предавался разгулу. Темные круги под глазами обозначились резко и отчетливо, как кольца на хвосте енота. Мисс Оуэнс словно не заметила его появления и только ниже склонилась над своей машинкой.

Джонсон буркнул что-то односложное в порядке примитивного приветствия и прошел к своему столу напротив стола мисс Оуэнс. Рабочий день в конторе начался.

Стараясь удержать под контролем бурлящие мысли и сосредоточиться на делах, Джонс радовался хотя бы тому, что свет в помещении был неярким и рассеянным. Кое-как он заставил себя приступить к разбору почты и даже продиктовал ответы на несколько писем. В контору заходили клиенты, в том числе новые, страхуясь от пожаров и несчастных случаев. Джонс немного приободрился, обнаружив, что может вести беседу и отвечать на вопросы, не выдавая другим, какой сумбур творится у него в голове.

Так прошла часть утра. Временами терзавшая его безумная тайна отступала на периферию сознания. Она была слишком нереальной, слишком походила на иллюзии, порожденные снами. Он решил, что впредь не следует налегать на выпивку. Без сомнения, все галлюцинации исчезнут, как только организм очистится от остатков алкоголя. Возможно, уже сейчас нервы пришли в порядок, так что он больше не увидит никаких свихнувшихся теней.

Размышляя таким образом, он взглянул на Джонсона и мисс Оуэнс. Солнце переместилось, и его лучи теперь наискось проникали в широкое фасадное окно, освещая обоих и отбрасывая на пол четкие тени.

Джонс не отличался особой щепетильностью в вопросах морали, но и он едва сдержал краску стыда при виде тени мисс Оуэнс. Фигура, которую эта тень изображала, была не только донага раздетой, но и выказывала наклонности, более подходящие для ведьмовского шабаша, чем для современной деловой конторы. Хотя мисс Оуэнс сидела на своем месте, ее тень с развратными ужимками продвигалась навстречу тени Джонсона, которая… не вдаваясь в детали, никак не соответствовала образу респектабельного джентльмена…

Мисс Оуэнс отвлеклась от своего «ремингтона» и перехватила взгляд Джонса, чье лицо, похоже, ее потрясло. Густо нарумяненные щеки покраснели еще больше.

– Что-то не так, мистер Джонс? – спросила она.

Теперь и Джонсон оторвался от записей в гроссбухе. И тоже как будто напрягся. Его глаза из-под тяжелых век смотрели настороженно.

– Все в порядке, насколько могу судить, – ответил Джонс, сконфуженно отводя взгляд от их теней.

Тут стоило призадуматься… Джонсон был женат и имел двоих детей-подростков. Но Джонс и раньше кое-что подмечал. Он неоднократно заставал Джонсона в компании мисс Оуэнс по окончании рабочего дня. И эта парочка явно не радовалась таким случайным встречам. Конечно, их личные дела никак не касались Джонса. Да он и не интересовался. Что его по-настоящему интересовало сейчас, так это поведение теней. В конце концов, разве не могли явления, которые он счел просто абсурдными галлюцинациями, иногда содержать какой-то скрытый смысл, какой-то намек на реальные события? Самому Джонсу это не обещало ничего приятного. Однако он решил, что надо быть начеку и не делать поспешных выводов.

Пообедал Джонс даже с некоторым аппетитом, чего не ожидал и сам. Ближе к пяти часам пополудни желтое предзакатное солнце начало светить прямо в западное окно. Джонсон встал со своего места, чтобы обрезать и закурить сигару. При этом его плотная черная тень простерлась до ярко освещенной дверцы большого железного сейфа в дальнем углу.

Джонс заметил, что тень не повторяет движений своего хозяина. В ее вытянутой руке не было ничего похожего на тень сигары. Вместо этого темные пальцы как будто пытались манипулировать циферблатом сейфового замка. Они быстро и ловко набрали нужную комбинацию, а затем изобразили усилие, как при открывании тяжелой двери. Тень подалась вперед, нагнулась и частично исчезла внутри сейфа. Когда она выпрямилась вновь, в ее пальцах было что-то зажато. Тут обозначилась вторая рука, и порядком оторопевший Джонс понял, что тень Джонсона пересчитывает пачку теневых купюр. Затем пачка была, видимо, засунута в карман, и тень проделала пантомиму с закрыванием сейфа.

Все это дало Джонсу новый повод для размышлений. До него доходили слухи о том, что Джонсон то ли играет на бирже, то ли делает ставки на скачках. А ведь он бухгалтер фирмы. Сам Джонс уделял мало внимания счетоводству, довольствуясь просмотром отчетов, баланс в которых вроде бы всегда сходился.

Возможно ли, чтобы Джонсон пользовался – или собирался воспользоваться – средствами компании в личных целях? В сейфе часто хранились довольно крупные суммы. Насколько помнил Джонс, сейчас там была тысяча с лишним долларов.

А может, и впрямь стоило отнести это все на счет чрезмерного увлечения коктейлями, вызвавшего необычное психическое расстройство. Уж лучше так, чем подозревать Джонсона в растратах.

Этим вечером Джонс вместо традиционного круиза по барам отправился на прием к врачу. Последний глубокомысленно морщил лоб, выслушивая рассказ Джонса о его загадочном недуге, а затем измерил пульс и температуру пациента, проверил коленный и другие рефлексы, посветил ему в глаза и осмотрел язык.

– У вас нет лихорадки, как нет и признаков белой горячки, – заявил он ободряюще. – Рефлексы в норме, хотя нервы пошаливают. Не думаю, что вы сойдете с ума – по крайней мере, в ближайшее время. Возможно, у вас проблемы со зрением. Советую вам завтра же обратиться к хорошему окулисту. А пока что пропишу успокоительное для вашей нервной системы. Разумеется, вам надо воздержаться от алкоголя – именно он может влиять на ваше зрение.

Джонс почти не слушал эти советы. Он изучал тень доктора, распластанную на дорогом ковре при ярком свете высокого торшера. Эта тень была самая противоестественная и омерзительная из всех, какие он успел повидать. Очертаниями и позой она походила на какого-то монстра-падальщика, склоненного над разложившимся трупом.

[После фразы: «Уж лучше так, чем подозревать Джонсона в растратах».]

Джонс вернулся домой, как уже повелось, далеко за полночь, а перед тем несколько часов систематически и целенаправленно напивался. Тут впору было гордиться: он достиг отупляющей кондиции, при которой любые тени стали ему безразличны. Какие бы формы они ни принимали, это уже не имело значения. Включив свет в спальне, он оставил без внимания густо-черное чудище, по-прежнему составлявшее ему компанию.

И все же Джонс был рад наступившей тьме, когда задернутые шторы сделали тень невидимой – и, надеялся он, несуществующей. Он лежал с плотно закрытыми глазами в ожидании, когда его накроет еще более глубокая тьма пьяного забытья.

Он уже почти достиг того нечеткого рубежа, за которым беспамятство переходит в сон, когда погружение в эту пропасть прервал тоненький, с присвистом, шепот невесть откуда. В своем промежуточном состоянии между сном и явью Джонс не понимал, звучит этот голос у него в голове или где-то рядом.

– Кто это? – спросил он сонно.

– Я твоя тень.

– И какого черта тебе нужно?

Джонс понемногу пробуждался, и вслед за первым изумлением шевельнулся страх.

– Мне понадобится много чего… под конец, – сообщила тень. – А пока что я могу кое-что сделать для тебя.

«Этого следовало ожидать, – подумал Джонс. – После видений настало время слышать голоса».

Однако многочисленные порции мартини, придававшие ему храбрости, выветрились еще не совсем. И он громко спросил:

– Что ты можешь для меня сделать, тень?

– Больше, чем ты полагаешь, – возобновился шепот. – Сегодня тебе был показан преступный замысел твоего партнера. Он собирается осуществить его этой ночью. Если хочешь, я могу ему помешать.

– Ты всего лишь тень, – возразил Джонс, подозревая, что весь этот фантастический диалог – часть исподволь подкравшейся и теперь одолевающей его белой горячки. – Ты бестелесный урод, не видимый никому, кроме меня. Кому и как ты можешь помешать?

– Ты сам наделил меня силой, – прошептал голос. – Теперь я могу повелевать другими тенями, как видимыми, так и незримыми, а также вторгаться в мир материальных причин и следствий.

– Не верю, – хмыкнул Джонс, но в тот же миг по его спине пробежал холодок. Нечто – рука или копыто – все ощутимее давило ему на грудь через одеяло. Давление постепенно нарастало, как водится у инкубов и им подобных тварей. Казалось, ребра, грудина и легкие вот-вот расплющатся о позвоночник. Джонс задыхался, пытаясь глотнуть хоть немного воздуха. Затем страшная тяжесть стала медленно – нестерпимо медленно – убывать.

– Тебе нужны другие доказательства моей власти? – продолжил голос, шептавший в непроглядной тьме прямо над ним.

К этому времени страх уже полностью овладел Джонсом, а сумбур в голове и чувство кошмарной беспомощности только усугубляли ситуацию.

– Нет! Нет! – закричал он. – Убирайся, тень! Делай, что хочешь, а меня оставь в покое!

И внезапно постороннее присутствие как будто исчезло. Не было больше никаких пронзительных шепотов и никакого сокрушительного давления на грудь. Несколько минут Джонс прислушивался с тем отчаянным напряжением, на какое способны лишь алкоголики. Страх ослабевал, тогда как хмель вновь накатывал волной, и наконец Джонс погрузился в сон без сновидений и без каких-либо посторонних вмешательств.

До утра он пробуждался лишь один раз. Его рот и горло жестоко иссушила жажда, обычная спутница питейных излишеств. Он встал, на ощупь добрался до ванной комнаты и там кое-как отыскал выключатель. Наполняя водой второй подряд стакан, все еще осоловелый Джонс обнаружил, что при свете лампы, висевшей у него за спиной, тело его не отбрасывает на стену, раковину или водопроводный кран вообще никакой тени – ни нормальной, ни противоестественной.

– Так-то лучше! – пробормотал он, возвращаясь в постель. – Черт, ну и кошмар мне приснился!

– Нет уж, простофиля несчастный! Я ни за что не выйду за тебя, – объявила Ансельму девица Доротея, единственная дочь сира де Флеше, надув вишневые, как спелые ягоды, губки. Ее голос был словно мед, но за его притворной сладостью скрывались острые пчелиные жала. – Не так уж ты и уродлив. И манеры у тебя хорошие. Но очень жаль, что у меня нет зеркала, которое показало бы тебе, какой ты болван!

– Но почему? – озадаченно вопросил Ансельм, уязвленный до глубины души.

– Потому что ты всего лишь безмозглый мечтатель, начитавшийся книг, точно монах. Ты любишь только свои глупые рыцарские романы и легенды. Говорят, ты даже пишешь стихи. Большая удача, что ты второй сын графа де Фрамбуазье, – больше тебе никогда никем не стать.

– Но вчера мне казалось, что вы меня чуть-чуть любите, – произнес Ансельм с горечью. – Женщина не видит ничего хорошего в мужчине, которого больше не любит.

– Олух! Осел! – вскричала Доротея, заносчиво тряхнув белокурыми локонами. – Будь ты не таким, как я тебя назвала, ты никогда не напомнил бы мне о вчерашнем. Убирайся, и чтобы я больше тебя не видела.

Предлагаем читателям самим судить о значимости рукописи, оставленной Бернардом Мичемом. Без сомнения, лишь очень немногие сочтут ее чем-то большим, нежели пересказ бредовых видений под воздействием уникального наркотического препарата, изготовленного Мичемом. Но и с такой точки зрения рукопись все же представляет определенный медицинский интерес как поразительная иллюстрация возможностей человеческого восприятия. А для тех, кто без предвзятости отнесется к опытам Мичема, станет очевидным, что они приподняли завесу, скрывающую от нас новый мир, о существовании которого мы до сих пор не подозревали.

Мичем, блестяще одаренный молодой химик, в первую очередь занимался исследованием различных наркотических веществ. Получение солидного наследства избавило его от необходимости растрачивать свои знания и таланты ради заработка, и он смог посвятить все свое время столь увлекавшему его предмету. Жил он затворником и никому не сообщал о цели своих изысканий, так что другие ученые пребывали в неведении относительно его принципиально новой теории. Данная теория, как и результаты его экспериментов, изложены лишь в прилагаемом тексте, каковой, судя по датировке, Мичем написал незадолго до своего необъяснимого исчезновения. Рукопись была обнаружена на его рабочем столе в лаборатории. Ныне мы публикуем ее, следуя указаниям в краткой безадресной записке, также оставленной Мичемом.

Еще в детстве я заподозрил, что мир вокруг нас, возможно, не более чем завеса, за которой сокрыто нечто совсем иное. Это подозрение впервые возникло в то время, когда я болел скарлатиной, что сопровождалось приступами горячечного бреда. Впоследствии мне смутно вспоминались те видения – я словно очутился в каком-то чудовищном мире, населенном странными бесформенными тварями, чьи действия зачастую были исполнены ужаса и угрозы; когда же они не казались опасными, я сполна ощущал их загадочную, неземную природу. Причем это царствие теней представлялось мне столь же реальным, как и наш мир, воспринимаемый обычными органами чувств. И позднее, уже выздоравливая, я сознавал, что это царствие продолжает существовать где-то за углами знакомой мне комнаты, и страшился, что его кошмарные призраки могут вновь явиться предо мной в любой миг.

Ночные видения, зачастую очень яркие и необычные, также подтверждали мои догадки об иных сферах и о скрытых аспектах известного нам мира. Каждую ночь мне чудилось, будто я перехожу границу какой-то объективно существующей области, сопредельной с нашей повседневностью, но доступной нам лишь во снах.

Конечно, вера в подобные вещи – будь это чистая фантазия либо смесь фантазии со смутно прозреваемой истиной – более-менее обычна для детей, наделенных богатым воображением. Однако, даже повзрослев, я так и не выбросил это из головы. Напротив, я все больше размышлял о загадках человеческого восприятия и о механизме работы органов чувств. Вскоре я пришел к выводу, что общепризнанные пять чувств – очень слабые и ненадежные средства познания реальности, а предоставляемые ими сведения о природе внешнего мира могут быть отчасти – а то и полностью – ошибочными. Тот факт, что все так называемые здравомыслящие и нормальные люди, наделенные зрением, слухом и прочими чувствами, получают в основном одинаковые впечатления об окружающей среде, может свидетельствовать лишь о наличии изъянов или ограничений в сенсорной системе всех представителей нашего вида. То, что мы именуем «реальностью», – возможно, лишь массовая галлюцинация; да и наука, конечно же, раз за разом доказывала неуместность претензий человека на совершенство своего восприятия. Образы, распознаваемые человеческим глазом, отличаются от тех, что возникают в фасеточном глазу насекомого, а видимые человеку цвета не улавливаются глазами птиц. И где же тогда истинная реальность?

Размышления на эту тему неизбежно вызвали во мне интерес к действию определенного рода веществ – особенно тех, которые самыми разными фантастическими способами радикально меняют наше восприятие. Я проштудировал «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» Де Куинси, «Искусственный рай» Шарля Бодлера и ныне почти забытый «Гашишеед» Фитца Хью Ладлоу. Увлечение подобной литературой вскоре привело меня к исследованиям химического состава наркотиков и их физиологического воздействия на организм. Я чувствовал, что именно здесь кроются главные загадки, а равно ключи к еще никем не раскрытым секретам.

За этим последовали десять лет изысканий и экспериментов, вследствие которых я к двадцати девяти годам превратился в калеку с напрочь расшатанными нервами. О начальных этапах поведаю лишь вкратце, ибо у меня остается не так много времени рассказать о немыслимом, повергающем в трепет открытии, которое я совершил в самом конце.

Моя лаборатория была оснащена точнейшими, очень чуткими приборами, и я раздобыл для анализа все известные современной химии наркотические препараты, а также кое-какие редкости, привезенные путешественниками из далеких дикарских земель. Опиум и все его производные, экстракт гашиша и высушенная конопля, мескаль, атропин, пейот, кава – все это и многое другое я задействовал в своих экспериментах. Уже в самом начале у меня появились наметки странной теории, идущей вразрез со всеми прочими, а для ее подтверждения надо было проверить, как влияют наркотики на мою собственную сенсорную систему. Ко всему прочему, мне пришлось изготовить чрезвычайно чувствительное фотоэлектрическое устройство, способное улавливать и графически регистрировать даже очень слабые нервные импульсы.

Согласно моей теории, эти наркотические видения (иначе называемые галлюцинациями) возникают не просто из-за расстройства сенсорных нервов, но вследствие возбуждения какого-то нового, еще недостаточно развитого органа чувств. Само это чувство, более сложное и сокровенное, чем остальные, было сродни зрению, а органом этим, по моей догадке, являлась одна из желез – скорее всего, шишковидная. При этом я не отрицал функцию регулирования роста, приписываемую этой железе эндокринологами, но лишь предполагал наличие вторичной функции, которая никак не проявлялась в нашей повседневной жизни.

При мощнейшей стимуляции наркотиками этот «третий глаз» приоткрывался, улавливая искаженные, отрывочные образы более обширной реальности, которую не способны отобразить обычные органы чувств. Вероятно, это позволило бы узреть иные измерения помимо тех трех, коими ограничено наше восприятие. Однако надежность таких показаний была крайне мала: я пришел к выводу, что ни один известный наркотик не обладает достаточной силой для полного пробуждения этого органа. Примерно так же глаз новорожденного младенца видит то, что его окружает, но по-настоящему не воспринимает формы, расстояния, перспективу и взаимосвязь между объектами. Отсюда безумное разнообразие и зыбкость быстро сменяющихся фантазийных образов в наркотических видениях, где чередуются или сливаются воедино ужас, великолепие, гротеск и туманная неопределенность. Впрочем, и этого достаточно, чтобы бесконечная вереница неописуемых миров отбрасывала сумрачные тени на человеческое сознание.

Скажу только, что с помощью изобретенного мною графического устройства удалось выявить непосредственное влияние наркотиков на шишковидную железу, которая в результате некоторое время функционировала подобно оптической системе. Когда я находился под длительным воздействием гашиша, это устройство зафиксировало необычайно сильные реакции, сходные с теми, что обнаруживались в человеческом глазу при получении зрительных образов. Так подтвердилась моя догадка о существовании некоего объективного мира за чехардой порожденных наркотиками фантасмагорий.

Теперь оставалось изобрести или скомпоновать препарат, способный стимулировать «новый глаз» так, чтобы он развился до полноценного познания этого скрытого мира. Я не стану приводить здесь подробности множества провальных экспериментов со смесями всяких экзотических алкалоидов. Не будет здесь и описания сложного состава супернаркотика, с помощью которого я наконец достиг успеха – ценой фатально подорванной нервной системы, а может, и того хуже. Я не хочу, чтобы другие заплатили такую же цену, пойдя по моим стопам.

Мои первые ощущения после приема нового наркотика были схожи с теми, какие вызывает большая доза индийской конопли. То же замедление времени, когда минуты длятся словно целую вечность; то же расширение пространства, когда стены моей лаборатории как будто отодвинулись на громадное расстояние, а мое собственное тело и все знакомые предметы вокруг неимоверно растянулись в длину и высоту. Ножки моего стула вознеслись ввысь подобно знаменитым секвойям. Моя рука, поднимаясь к голове, чтобы проверить крепление датчика над шишковидной железой, словно перелетела провал широкого каньона. Оплетенная бутыль на столе разрослась до размеров гигантского монумента.

Все это было мне знакомо, так что я испытал некоторое разочарование. Неужели этот опыт будет столь же неудачным, как предыдущие?

Я зажмурился, как часто делал прежде, дабы обычные зрительные впечатления не создавали помех «третьему глазу». Некоторые детали исчезли из виду, другие добавились, но в целом картина оставалась прежней. Однако затем начались медленные изменения: сцена передо мной разделилась, образовав то, что я могу описать лишь как два плана или уровня, отличавшихся друг от друга, как вода отличается от суши.

На первом плане находилось мое непосредственное окружение – лаборатория со всей ее обстановкой, теперь ставшая прозрачной, словно ее просвечивало насквозь некое радиоактивное излучение. Прозрачным стало и мое тело, при этом сохранив четкие очертания, как и все объекты вокруг.

А за этим проступил второй план, где все выглядело более плотным и уже не прозрачным. Я увидел там нагромождение странных угловатых структур, словно материализовавшихся из кошмарного сна геометра. Громадные, сложные, загадочные структуры. Постепенно я понял, что они непосредственно продолжают объекты первого плана – именно этим объяснялось мое изначальное впечатление непомерной растянутости и отдаленности всего вокруг.

Мне трудно в точности описать увиденное, поскольку теперь в поле зрения дополнительно попало еще одно измерение. Мои конечности и тело, стул, столы, полки, бутыли, разные химические приборы – все это находило свое продолжение в неестественно косых углах сверхъевклидовых структур, заполнявших новый мир. Подобно младенцу, только привыкающему видеть, я понемногу начал различать детали, выявлять пропорции и перспективу там, где на первый взгляд все казалось лишенным смысла, размытым и хаотичным.

Мое внимание сконцентрировалось на фигуре, которая, видимо, соответствовала моей собственной. Эта фигура, воистину колоссальных размеров, сидела на чем-то отдаленно напоминающем стул. Казалось, вся она состоит из сотни странных граненых выступов и впадин. Однако я смог распознать очертания головы, туловища, рук и ног. Судя по многоугольным подобиям глаз, рта и прочих черт, его огромное – соразмерное всей фигуре – лицо было обращено в мою сторону.

Была ли эта фигура живым существом – таким же, как я? Если да, то связан ли я как-то с этим существом из мира, в который доселе не проникал человеческий взор?

Я не сразу додумался до простейшего эксперимента. Медленно и с некоторым усилием – поскольку действие наркотика ослабляло контроль над мышцами – я начал поднимать правую руку, пока она не оказалась вровень с плечом. Одновременно и так же медленно существо подняло свою конечность, соответствовавшую левой руке. Как будто я смотрел на свое чудовищно увеличенное и искаженное отражение в каком-то кривом зеркале. Вероятно, при взгляде из одного измерения в другое правая и левая стороны зеркально менялись местами.

Я встал на ноги и начал расхаживать по лаборатории, слегка покачиваясь из-за упомянутой частичной потери мышечного контроля. Фигура в другом измерении тоже поднялась и стала передвигаться столь же шаткими, неуверенными шагами. Я взял со стола мензурку. Существо одновременно взяло и подняло повыше причудливой формы сосуд. Однако мензурка выскользнула из моих ослабевших пальцев, упала на пол и разбилась вдребезги. И в тот же миг существо выронило сосуд, осколки которого разлетелись по полу в ином мире.

Похоже, любое мое движение с идеальной синхронностью дублировалось этим невероятным альтер эго.

И только тут меня осенила, казалось бы, очевидная мысль. Подойдя к столу, я взял градуированный флакон, в котором хранился новый наркотик. Затем отмерил одну пятую от ранее принятой дозы, рассудив, что такая добавка не причинит мне большого вреда, растворил порошок в небольшом количестве воды и проглотил.

Существо в лаборатории другого мира повторило все мои действия, используя сосуды более сложных геометрических форм.

Что, если оно тоже экспериментировало, стремясь прорваться сквозь множественные преграды космоса? Был ли я так же виден ему? Стало ли все это таким же откровением для него, как для меня? Может, оно копировало мои действия, чтобы проверить связь между нами? Неужели все предметы, сущности, причины и следствия его мира имели свои отражения в моем?

Возможно, подумал я, наши два мира соотносятся как причина и следствие. Но тогда какой из миров первичен, а какой вторичен? Это я побуждал двигаться «чужого себя» или он побуждал меня?

Я чувствовал, как благодаря небольшой добавочной дозе наркотика обостряется мое новое зрение. Детали другого измерения становились яснее и четче. Если до того там все было бесцветным, как серые тона на фотографии, то сейчас я начал различать цвета, хотя описать их не могу, ибо они принадлежали к иному, неведомому мне спектру.

Ощутив легкое головокружение, я прилег на кушетку, которую ранее установил в лаборатории и порой использовал при экспериментах. Одновременно существо в запредельной лаборатории растянулось на обширном, составленном из множества кубов объекте, соответствующем моей кушетке.

Так мы лежали неподвижно лицом друг к другу. Через какое-то время видение другого мира начало размываться, вновь становясь фрагментарным и хаотичным. Наконец оно исчезло совсем – вокруг снова была только привычная обстановка моей лаборатории.

Незаурядному таланту писателя Фрэнсиса Ла Порта сопутствовало воистину феноменальное трудолюбие. Но, на беду, он всегда был излишне строг к своему творчеству. Маниакальная, мелочная неудовлетворенность позволяла ему закончить разве что одну из дюжины начатых рукописей. Хотя издатели наперебой выпрашивали его новые опусы и охотно покупали те немногие, что он присылал, Фрэнсису редко удавалось добраться до финала прежде, чем его настигал очередной приступ самоедства.

Сотни рукописей разной степени готовности он бросил; как правило, хранились они в двух-трех экземплярах, благо копировальная бумага всегда была у него под рукой. Многие достигали объемов повести или даже романа, тогда как иные были заброшены сразу после начальных абзацев. Порой он делал несколько вариантов одной и той же истории, сокращенных либо расширенных. К этому надо добавить бесчисленные наброски сюжетов, часть которых он попытался развить, а к работе над прочими так и не приступил.

Все это до отказа заполняло ящики его письменного стола, громоздилось шаткими кипами и выпирало из коробок, сложенных вдоль стен рабочего кабинета. Целые горы недоделок, составляющие труд всей его жизни.

В большинстве своем это были донельзя мрачные повествования с ужасами, смертями, колдовством и сатанизмом. На их страницах кишели призраки, нежити, вурдалаки, оборотни и злые духи.

И они часто терзали Ла Порта подобно мукам нечистой совести. Иногда, в темные предрассветные часы, автору даже мерещился укоризненный шепот собственных персонажей. Заснуть ему удавалось, только пообещав им без дальнейших проволочек дописать один или несколько рассказов.

Но, несмотря на эти обещания, бумажные груды в кабинете продолжали покрываться все более толстым слоем пыли. А каждый новый день подбрасывал Фрэнсису идею для нового сюжета. Время от времени он все же заканчивал какую-нибудь вещь – из тех, что покороче и попроще, – и в должный срок получал соответственный гонорар от редакций «Диковинных историй» или «Чудных сказаний». В таких случаях он позволял себе одну из редких пирушек с обильными возлияниями, и тогда в его мозгу начинали клубиться дичайшие фантазии, из которых он мало что мог припомнить впоследствии.

Сам того не подозревая, Ла Порт оказался в положении некроманта, который вызвал духов из адской бездны, но понятия не имел, как их контролировать или как от них избавиться.

Однажды вечером он погрузился в сон, после того как поглотил почти полгаллона дешевого кларета, купленного на выручку от недавней публикации. Сон был тяжелым, но продлился недолго. Пробудил Фрэнсиса какой-то неясный шум, в котором, однако, были различимы отдельные голоса. Озадаченный и еще не совсем протрезвевший, он несколько минут прислушивался, пока шум не стих. Потом вдруг раздался звук, похожий на бумажный шелест. Этот звук становился громче, будто сдвигались, соскальзывая на пол, большие массы бумаги. Далее грянули голоса, словно целая толпа людей заговорила одновременно. Разобрать что-либо в этом гвалте было невозможно, но доносился он, без сомнения, из кабинета.

Когда Ла Порт сел в постели, у него вдоль позвоночника пробежали мурашки. Звуки были таинственными и жуткими – под стать всему тому, что он воображал, сочиняя истории о ночных кошмарах. Теперь ему уже слышалось нечто вроде странной, зловещей дискуссии, в ходе которой какие-то нечеловеческие, судя по тембрам, голоса отвечали другим, больше похожим на голоса людей. Пару раз он уловил собственное имя, произнесенное с невнятным чужеродным акцентом, а это уже намекало на тайный враждебный сговор.

Ла Порт рывком поднялся на ноги. Зажег керосиновую лампу, вошел в кабинет и заглянул в каждый угол, но не заметил ничего, кроме привычных нагромождений бумаг. На первый взгляд все выглядело нетронутым, хотя виделось как сквозь плотную дымку. Сей же миг Ла Порт начал задыхаться и кашлять. Подойдя ближе к рукописям, он обнаружил, что покрывавшая их месяцами и годами пыль теперь была сметена и поднялась в воздух.

Он повторно обыскал весь кабинет, но не выявил никаких других признаков вторжения – ни человеческого, ни сверхъестественного. Возможно ли, чтобы сюда каким-то загадочным образом ворвался сильный ветер, сдувший пыль с бумаг? Однако все окна на поверку оказались плотно закрытыми, да и ночь снаружи была безветренной. Ла Порт вернулся в постель, но вновь заснуть уже не удавалось.

Шорохи и голоса, которые он ранее счел причиной своего пробуждения, больше не повторялись. Это наводило на мысль, что он всего лишь стал жертвой дурных сновидений, навеянных вечерней выпивкой. В конце концов он убедил себя в том, что таково единственное правдоподобное объяснение.

На следующее утро, повинуясь внезапному импульсу, Ла Порт наугад вытянул одну рукопись из бумажных завалов в кабинете. Она была озаглавлена «Незавершенное колдовство» и повествовала о человеке, который добился частичной власти над демонами и элементалями, но не мог подчинить их полностью, пока не найдет некие давно утраченные формулы. В свое время Ла Порт забросил рассказ, ибо затруднился с выбором одного из нескольких вариантов решения колдовской проблемы, предложенных его чересчур богатой фантазией. Теперь же он сел за пишущую машинку, вознамерившись довести дело до конца в наилучшем виде.

На сей раз он не колебался, подбирая нужные слова или отклоняясь от изначального сюжета. Чудесным образом ему все сразу стало ясно, и он провел за работой остаток утра, весь день и весь вечер. К полуночи был дописан финальный абзац, в котором колдун, пережив немало опасностей и потрясений, все же добился успеха и, находясь под защитой магических кругов, заставил ужасных владык четырех частей преисподней исполнять его малейшие капризы.

По ощущению Ла Порта, рассказ получился на редкость удачным. Тут можно было рассчитывать на изрядный гонорар, а заодно и на восторженные отзывы множества верных, но нетерпеливых поклонников. Он решил отослать текст в редакцию с утренней почтой, перед тем, возможно, кое-что подправив. Разумеется, при таком финале прежнее название не годилось, но Фрэнсис не сомневался, что легко придумает замену после ночного отдыха.

Он почти забыл о нелепом сновидении, посетившем его после вчерашней попойки. Спал он глубоким, но не то чтобы мертвым сном. Какая-то часть его сознания временами выныривала из забытья, и тогда ему чудился неумолчный стрекот старенького «ремингтона» в соседней комнате. Однако Ла Порт был слишком утомлен, чтобы полностью пробудиться даже при всей странности такого звука в данных обстоятельствах, и отрешенно воспринял это как одну из необъяснимых причуд царства грез.

Поутру, после скудного завтрака, он стал перечитывать рассказ с карандашом на изготовку, дабы исправлять опечатки или вносить мелкие изменения в текст. Ничего такого не потребовалось на первых страницах, написанных месяцами ранее, и он быстро добрался до места, с которого накануне продолжил описывать злоключения колдуна. И озадаченно замер, не узнавая ни единой фразы из недавно им же самим напечатанных! Продолжив читать, он от озадаченности перешел к полнейшему недоумению: сюжет, события, развитие интриги – все шло вразрез с тем, что он придумал и записал накануне.

Казалось, некая рука, направляемая демоническими силами, переделала и извратила всю историю. Теперь внимание сосредоточилось на преисподней и ее владыках, а колдун с его магическими формулами стал всего лишь пешкой, передвигаемой в чудовищной игре с целью господства над душами, планетами и галактиками. Да и сам стиль повествования разительно отличался от обычной манеры Ла Порта: текст пестрел странными архаизмами и неологизмами, фразы обжигали и сверкали подобно адским самоцветам, образы пламенели и чадили, как зловонные курильницы пред сатанинскими алтарями.

Ла Порт то и дело пытался прервать чтение этой жестоко изувеченной истории. Но какая-то мрачная зачарованность – а равно оцепенение не верящего своим глазам автора – удерживали его вплоть до самого финала, когда злосчастный некромант был раздавлен грудой массивных гримуаров, каковые собирал всю жизнь в надежде достичь всемогущества. Только тогда Ла Порт смог отложить рукопись в сторону. Его пальцы дрожали, словно он прикоснулся к свернувшейся кольцами смертельно опасной змее.

Истязая свой мозг в поисках какого-нибудь здравого объяснения, он вспомнил о стрекоте пишущей машинки, то ли ему приснившемся, то ли услышанном сквозь сон. Что, если он сам в сомнамбулическом припадке поднялся ночью с постели и заново переписал рассказ? Или к этому причастен какой-то демон или иная потусторонняя сила? Без сомнения, текст напечатали на его собственной машинке, о чем свидетельствовали характерные дефекты – слегка смазанные оттиски некоторых букв и знаков препинания.

Эта загадка встревожила его необычайно. Он никогда не замечал за собой предрасположенности к лунатизму или каким-то трансовым состояниям. И хотя сверхъестественное было, так сказать, фирменным литературным товаром Ла Порта, его рассудок наотрез отказывался принимать идею нечеловеческого соавторства.

Совершенно сбитый с толку, Ла Порт попытался занять себя, приступив к новой истории. Но сосредоточиться никак не удавалось, ибо неразрешенная загадка ни на миг не выходила из головы.

Оставив попытки втянуться в работу, он вышел из дома – причем так поспешно, словно за ним гнался по пятам сам дьявол.

Много часов спустя Ла Порт кое-как доплелся до дома при неверном свете сдавленной облаками луны. Перед тем, забыв о своей обычной экономности, он потерял счет заказанным порциям бренди в деревенском баре. Тамошнюю публику он не жаловал, но этим вечером засиделся допоздна. Никогда еще его так не тяготило одиночество собственного жилища, где ему составляли компанию лишь книги да рукописи, а также фантазии, еще не записанные или недописанные.

Так и не избавившись полностью от смутного беспокойства из-за этой загадки, он не удосужился раздеться и зажечь лампу, а просто рухнул поперек кровати и провалился в пьяное забытье.

И тотчас нахлынули дикие сновидения. Мерзостные голоса что-то визжали и бормотали ему в уши; расплывчатые, но оттого не менее кошмарные фигуры носились вокруг, как плясуны на каком-то демоническом шабаше. Сквозь какофонию голосов – похоже, покушавшихся на его спокойствие и безопасность – пробивались беспрестанный стрекот клавиш и скрежет сдвигаемой каретки «ремингтона». Вдобавок грохотали резко открываемые и закрываемые ящики письменного стола и что-то шуршало, будто с места на место перемещалось огромного количества бумаг.

Ла Порт очнулся от этого раз за разом повторяющегося сна – и оказалось, что странные шумы продолжаются наяву. Как и накануне, он вскочил с постели, зажег лампу и направился в кабинет, откуда доносились голоса и звуки.

Там он, все еще полусонный и пьяный, вместо привычной комнаты вдруг обнаружил гигантский зал, до потолка и стен которого не доставал свет лампы в дрожащей руке. Посреди зала вздымались горы рукописей, множась массой и числом прямо на глазах, – как в видениях, порожденных черной магией гашиша. Вершины этих нависавших над ним бумажных гор терялись в сумраке под колоссальными сводами.

А на письменном столе в самом центре он узрел свой «ремингтон», на котором как будто работал некто незримый, причем работал с просто дьявольской скоростью. Черные строчки в считаные секунды возникали на листе, стремительно выползавшем из-под роликов.

Исписанные листы покрывали пол – где россыпью, где стопками – и с шелестом скользили по всему залу в каком-то бесконечном исступлении. Воздух был наполнен все теми же кошмарными бормотаниями и шепотами, что преследовали Ла Порта во сне и затем его пробудили. Они исходили как будто ниоткуда и в то же время отовсюду: от разбросанных по полу страниц, от письменного стола, от сложенных штабелями коробок и уходящих ввысь бумажных утесов, от самой пустоты вокруг.

Оторопело застывший в дверном проеме Ла Порт ощутил на своем лице дыхание ужасающих сил, неких таинственных и запретных существ. Неведомо откуда налетел вихрь и обвил его ледяным серпантином. Казалось, помещение разрастается вширь и ввысь, пол вздувается, загибаясь под какими-то невероятными углами, а стены и башни из распухших рукописей угрожающе клонятся к Ла Порту.

Странный вихрь набирал силу, превращаясь в настоящую бурю, подхватывая и все быстрее кружа бесчисленные листки. Лампа погасла в онемевшей руке Ла Порта, и наступила тьма – головокружительная, безумная тьма, в которой он беспомощно крутился и падал в бездну, со всех сторон атакуемый полчищами злобных тварей под гром нисходящих лавин…

[После фразы «Теперь же он сел за пишущую машинку, вознамерившись довести дело до конца в наилучшем виде».]

Сначала все шло отлично: он более не колебался, подбирая нужные слова или отклоняясь от изначального задуманного сюжета. Казалось, какая-то волшебная лампа осветила его разум, вдруг прояснив все, что прежде ставило его в тупик или ускользало от внимания. Колдун по имени Гийом де ла Кудрэ раздобыл древнюю карту на ветхом листе пергамента и с ее помощью выявил местонахождение охраняемой демонами гробницы, где была спрятана та самая, долго и тщетно искомая магическая формула. В ней заключались сокровенные имена и заклинания, с помощью которых можно было вызывать, удерживать под контролем и отсылать обратно ужасных владык четырех областей преисподней, а также сонмы других, младших демонов и духов. Само по себе обретение пергамента уже несло тайные угрозы для его души и тела. А на пути к гробнице его подстерегали невообразимые преграды и ловушки.

На этом месте вдохновение Ла Порта иссякло, привычно сменившись неудовлетворенностью и замешательством. Он продолжал писать страницу за страницей и тотчас же их отбраковывал. Волшебный свет, на короткое время озаривший эту историю, померк подобно фонарю некроманта в чаду и мраке.

Медленно тянулись часы в этих отупляющих и бесполезных трудах: колдун так и сидел в своей башне среди фолиантов по черной магии и демонологии, ломая голову над заплесневелым, источенным червями пергаментом.

Наконец Ла Порт в состоянии, близком к отчаянию, прекратил напрасные попытки. День уже клонился к закату, и он решил прогуляться до соседней деревни, дабы освежить перетруженный мозг.

Много часов спустя он кое-как доплелся до дома при неверном свете сдавленной облаками луны. Перед тем, забыв о своей обычной экономности, он потерял счет заказанным порциям бренди в деревенском баре. Тамошнюю публику он не жаловал, однако этим вечером засиделся допоздна, оттягивая возвращение домой, к неразрешенным проблемам своего героя и к прочим фантазиям, еще не записанным или недописанным.

В кабинете он зажег лампу и решительно уселся перед пишущей машинкой. Вынул из нее недопечатанный лист и, скомкав, отшвырнул его в сторону. Затем вставил чистый, начал подбирать фразу для продолжения истории – и соскользнул в пьяный сон.

И тотчас нахлынули дикие сновидения. Мерзостные голоса что-то визжали и бормотали ему в уши, покушаясь на его спокойствие и безопасность; расплывчатые, но оттого не менее кошмарные фигуры носились вокруг, как плясуны на каком-то демоническом шабаше, склоняясь все ближе с какими-то гнусными, явно угрожающими жестами.

В одном из сновидений он был Гийомом де ла Кудрэ, сидевшим в своей башне перед ветхой, невесть каким тленом запятнанной картой. Он уже снарядился в поход к запретной гробнице, подготовив все магические средства, какие могли понадобиться. На столе рядом с его правой рукой блестел атам – магический меч из освященного металла, способный защитить от демонов, нежитей и фантомов. Однако он медлил, озадаченно изучая карту, где начертанные гадючьей кровью линии, рисунки и буквы двигались и менялись прямо у него на глазах, пока обозначаемый ими маршрут не стал совсем другим, нежели тот, который он так жаждал и так боялся пройти.

Это был признак противодействия тех самых сил, над которыми ла Кудрэ стремился установить контроль. Эти силы издевались над колдуном, возмечтавшим ими повелевать. Он задрожал, испуганно озирая свою комнату и замечая появление все новых опасных признаков.

Из давно остывшей, забитой золой жаровни, которую колдун обычно использовал в своих ритуалах, вдруг взметнулись причудливые, карминно-красные языки пламени в форме саламандр. Казалось, они вытягиваются и угрожающе наклоняются к нему, а головы огненных рептилий раскаляются добела, до нестерпимой яркости. Затем появились какие-то мертвенно-бледные испарения, что плоскими бумажными языками высовывались из сваленных грудами фолиантов, безудержно раздувались и темнели, обретая черты мерзких джиннов со злобным огнем в глубине глазниц под угольно-черными бровями.

В страхе опустив глаза, некромант заметил, что изменчивые линии и знаки на пергаменте теперь полностью исчезли, а вместо них возникло изображение мрачного, воистину адского лица. Хотя лилово-серые веки были опущены, в нем узнавался образ Аластора, демона мщения… Медленно и грозно голова демона приподнималась над плоскостью пергамента на длинной, змееподобной шее, пока не оказалась прямо перед лицом колдуна. Медленно и ужасающе приоткрылись глаза…

Ла Порт очнулся – или ему показалось, что очнулся, – от некромантического кошмара. Во всяком случае, он узнал обстановку своего дома, где ранее уснул, сидя за пишущей машинкой. Им все еще владел ужас, передавшийся от колдуна во сне. Впрочем, и наяву ничто не поспособствовало его успокоению.

При свете керосиновой лампы, продолжавшей ровно гореть на столе рядом с «ремингтоном», Ла Порт обнаружил прямо перед собой все тот же сатанинский лик со взором василиска, какой ранее в его сне возникал из старой карты. Держалась эта голова на такой же чешуйчатой змееподобной шее коричневато-зеленого цвета с пепельными пятнами. Утолщаясь книзу, шея как будто вырастала из чистого листа бумаги, вставленного в машинку. Лишенные зрачков глаза испускали два луча света, прозрачные и с виду твердые как сосульки; а их взыскующее, жгучее сияние, казалось, до костей пронзало Ла Порта и проникало в самые темные клеточки его мозга.

Тягостно, дюйм за дюймом, как паралитик, он отвернул голову от этого видения – только чтобы узреть фигуры и гримасы адского сборища. Если в недавнем сне элементали огня поднимались над холодной жаровней колдуна, то здесь они возникли над потухшими углями камина и скользили по комнате, изрыгая дым и пламя. Из массы рукописей тянулись нескончаемые спирали тумана, разрастаясь и принимая облик демонов власти и господства. Эти монстры зависали в воздухе, клонясь и плавно продвигаясь к Ла Порту; их телеса содрогались, как омерзительные медузы, и толстые ярко-красные языки свисали из уродливых пастей.

От всех этих тварей, пребывавших в непрерывном бурлящем движении, исходил нестерпимый ужас, нацеленный на Ла Порта; этот ужас был древнее рода людского, древнее этого мира и глубже, чем недра земли или потаенные уголки сознания.

Похоже, он так и не пробудился ото сна и по-прежнему был колдуном в окружении мстительных демонов, над которыми ла Кудрэ хотел получить неограниченную власть. Но в то же время он оставался и Фрэнсисом Ла Портом, по неведению завлекшим в наш мир этих тварей, когда воображал их, а затем описывал в своих незавершенных историях, что было сродни прерванным магическим обрядам, в которых не произнесены заклинания, способные подчинить либо изгнать однажды вызванные силы.

Наяву или во сне, он осознавал грозящую опасность. В нем нарастало умоисступление сверх того безумия, что пронизывало ночные кошмары, а его рассудок как будто падал в пропасть первобытного ужаса. Не зная, откуда явились эти твари, и уже не помня, из каких темных источников почерпнул сведения о них, он начал громко произносить каббалистическую формулу изгнания бесов:

– Заклинаю вас именем Живого Бога, Эль, Эхоме, Этрха, Эйел ашер, Эхьех Адонай Ях Тетраграмматон Шаддай Агиос отер АГЛА исхирос атанатос…

Длинное витиеватое заклинание подошло к концу. Призраки как будто слегка отступили и полукругом выстроились перед Ла Портом. Но, даже не оборачиваясь, он знал, что другие заняли позицию у него за спиной. Они преграждали ему путь к двери; они взяли его в кольцо; они лишили его всех надежд на спасение. По правде говоря, он все равно не смог бы их изгнать без колдовских защитных средств: магических кругов и пентаграмм, намагниченного жезла и кинжала с крестообразной гардой.

Пульсирующий ужас нарастал; кольцо вокруг сжималось все быстрее… Однако среди всех этих жутких существ не было ни одного, ранее не описанного в незавершенных историях Ла Порта. И он стал убеждать себя в том, что все это лишь образы и мысли, в свое время застрявшие у него в голове. Тогда от них можно избавиться другим способом, более простым и действенным, чем ухищрения колдунов.

Стараясь не смотреть на этих тварей, он склонился над «ремингтоном» и нащупал пальцами знакомые клавиши…

[На этом месте текст обрывается. Видимо, последняя страница рукописи была утеряна.]

Помнится, я немного поворчал, когда Миор Люмивикс разбудил меня. Прошлый вечер выдался довольно утомительным, с одним из так знакомых и ненавистных мне бдений, когда я постоянно клевал носом. От заката до того времени, когда с неба исчезло созвездие Скорпиона, что в эту пору происходит далеко за полночь, мне пришлось следить за тем, как готовится отвар из скарабеев, который Миор Люмивикс так любил добавлять в свои пользующиеся большой популярностью приворотные зелья. Он неоднократно предупреждал меня, что нельзя допускать, чтобы варево густело как слишком быстро, так и слишком медленно, поэтому я должен был поддерживать под котлом ровное пламя. Мне уже не раз доставалось от учителя за испорченное зелье, поэтому я изо всех сил старался не поддаться дремоте до тех пор, пока оно не было благополучно перелито из котла и процежено трижды через сито из продырявленной акульей кожи.

Неразговорчивый больше обычного, учитель рано удалился в свою комнату. Его что-то беспокоило – я это понимал, но слишком устал для того, чтобы строить предположения на этот счет, а спросить прямо не осмеливался.

Казалось, я проспал всего несколько мгновений, когда сквозь мои смеженные веки пробился желтый свет фонаря, а жесткая рука учителя стащила меня с койки. Я понял, что больше этой ночью спать мне не придется, ибо старый колдун надел свою однорогую шапку, плащ его был плотно запахнут и подпоясан, а на поясе висел атам в ножнах из шагреневой кожи, с рукояткой, почерневшей от времени и множества рук прикасавшихся к ней когда-то волшебников.

– Ах ты, ленивый недоносок! – бушевал учитель. – Поросенок, объевшийся мандрагоры! Ты собираешься дрыхнуть до посинения? Нам нужно поторапливаться – я узнал, что этот Сарканд добыл карту Омвора и пошел к пристани. Нет никаких сомнений в том, что он собирается погрузиться на корабль и отправиться на поиски храмовых сокровищ. Надо спешить за ним, ибо мы и так уже потеряли уйму времени.

Теперь я вскочил на ноги без дальнейших пререканий и проворно оделся, отлично понимая всю важность этого сообщения. Сарканд, лишь недавно поселившийся в Мируане, уже превратился в самого грозного соперника моего учителя. Говорили, что он родом с Наата, острова в ужасном западном океане, что отцом его был один из тех колдунов-некромантов, которыми так славится Наат, а матерью – женщина из племени чернокожих людоедов, что обитают за горами в центральной части острова. Сарканд унаследовал свирепый характер матери и темное колдовское могущество отца, а кроме того, приобрел множество диковинных знаний и весьма сомнительную репутацию за время своих странствий по восточным странам еще прежде, чем поселился в Мируане.

О легендарной карте Омвора, начерченной в незапамятные времена, грезили многие поколения колдунов. Омвор, древний пират, чья слава не померкла до сих пор, успешно осуществил деяние неслыханного безрассудства. Со своей небольшой командой, переодетой в одежды жрецов, на украденных храмовых барках он под покровом ночи пробрался в тщательно охраняемую дельту и ограбил храм бога Луны в Фарааде, захватив богатую добычу: множество ослепительно-красивых храмовых девственниц, а также драгоценности, золото, жертвенные сосуды, амулеты, талисманы и книги жуткой древней магии. Книги были самой страшной потерей, ибо даже сами жрецы никогда не осмеливались делать с них списки. Эти фолианты были уникальными и невосстановимыми и хранили тайное знание давно минувших эпох.

Набег Омвора породил множество легенд. Он со своей командой и похищенными девственницами на двух маленьких барках бесследно исчез где-то на просторах западных морей. Считалось, что они угодили в Черную Реку, грозное океанское течение, которое с неумолимой быстротой течет мимо Наата к краю земли. Но перед тем, как уйти в свое последнее плавание, Омвор выгрузил из трюмов награбленные сокровища и начертил карту, на которой указал место, где спрятал поистине бесценный клад. Карту эту он отдал на хранение своему верному товарищу, который стал слишком стар для морских переходов.

Сокровище так и не было найдено. Но говорили, что прошедшие столетия пощадили карту и она уцелела, спрятанная в столь же тайном месте, как и сам клад награбленного из храма бога Луны. С недавнего времени ходили слухи, что один моряк, получивший карту от праотцов, привез ее в Мируан. Миор Люмивикс через доверенных лиц как человеческой, так и сверхъестественной природы тщетно пытался отыскать этого морехода, зная, что Сарканд и другие колдуны города также заняты поисками.

Вот что мне было известно об этом деле; но пока я по распоряжению Миора Люмивикса поспешно собирал запас провизии, потребный для морского путешествия продолжительностью в несколько дней, учитель поведал мне еще кое-что.

– Я караулил Сарканда, точно ястреб, стерегущий свое гнездо, – рассказывал он. – Мои фамильяры оповестили меня, что он разыскал владельца карты и нанял вора, чтобы выкрасть ее, и это было все, что они смогли разузнать. Даже глаза моей кошки-демона, когда она попыталась заглянуть в его окно, ничего не увидели в непроглядной, как чернила каракатицы, тьме, которой он посредством своих заклинаний окружает себя, когда захочет… Но сегодня я пошел на очень рискованный шаг, поскольку иного выхода у меня не было. Выпив сок пурпурного дедайма, который погружает в глубочайший транс, я отправил свое ка в его охраняемую элементалями комнату. Элементали обнаружили мое присутствие и кольцом огня и мрака угрожающе окружили меня. Они боролись со мной и выгнали прочь… но я увидел… вполне достаточно.

Учитель прервался, приказав мне заткнуть за пояс священный магический меч, схожий с его собственным, но не столь древний, который никогда прежде не дозволял мне надевать. Я уже успел собрать провизию и воду и сложил все это в прочную сетку, которую без труда мог нести на плече за ручку. Этой сеткой мы пользовались в основном для того, чтобы ловить некоторых морских гадов, из которых Миор Люмивикс добывал яд, обладающий исключительной силой.

И лишь когда мы заперли все ворота и очутились на темных извилистых улочках, что вели к морю, учитель возобновил прерванный рассказ:

– Когда я заходил в покои Сарканда, оттуда как раз вышел какой-то человек. Я видел его совсем мельком, прежде чем шпалеры раздернулись и задернулись вновь, но я узнал бы его, если бы увидел снова. Он был молодым и довольно полным, но полнота его скрывала могучие мышцы, а желтое, почти девичье лицо с раскосыми глазами выдавало жителя южных островов. Из одежды на нем были только короткие штаны и матросские башмаки. Сарканд сидел вполоборота от меня, держа в руках желтый, как лицо того моряка, скатанный свиток папируса и приблизив его к ужасной четырехрогой лампе, в которую он заливает жир кобр. Лампа горела зловещим огнем, точно глаз вурдалака. Но я успел заглянуть через его плечо… и смотрел достаточно долго, прежде чем его демоны прогнали меня прочь из комнаты. Папирус действительно был картой Омвора. Он сморщился от времени, его попортили пятна крови и морской воды. Но заголовок, легенду и то, что нарисовано, все еще можно было различить, хотя письмена и старинные, которые в наши дни мало кто способен прочесть. На карте было западное побережье Зотики и омывающие его моря. Островок, лежащий к западу от Мируана, помечен как место, где зарыт клад. На карте он именовался островом Крабов, но, очевидно, это не что иное, как остров, который сейчас носит имя Ирибос. Его редко посещают, хотя до него всего два дня пути. Кроме него, на расстоянии сотен лиг нет никакого другого острова, ни на севере, ни на юге, за исключением нескольких пустынных утесов и маленьких атоллов.

Подгоняя меня, чтобы шел быстрее, Миор Люмивикс продолжал:

– Я слишком долго пребывал в обмороке, вызванном дедаймом. Кто-нибудь менее опытный совсем не проснулся бы. Мои фамильяры предупредили, что Сарканд вышел из дома добрый час назад. Он приготовился к путешествию и направлялся к пристани. Но мы обгоним его. Я думаю, он никого не возьмет с собой на Ирибос, желая сохранить клад в тайне. Он действительно могущественный и грозный соперник, но его демоны не могут перебраться через воду, поскольку по природе своей способны жить только на суше. Он оставил их здесь вместе с частью своей силы. Тебе не стоит беспокоиться об исходе нашего предприятия.

В Умбри, городе в Дельте, после захода солнца, одряхлевшего и превратившегося в угольно-красную угасающую звезду, огни горели с ослепительной яркостью. И ярче всего блистали и сверкали светильники, озарявшие дом стареющего поэта Фамурзы, чьи анакреонтические баллады, воспевавшие земные радости, вино и любовь, принесли ему немалое состояние, которое он прожигал в безумных оргиях со своими друзьями и лизоблюдами. Здесь, в галереях, залах и комнатах, факелы пылали, точно звезды на безоблачном ночном небе. Казалось, Фамурза хочет разогнать весь мрак, за исключением полутьмы в занавешенных беседках, установленных поодаль для тех гостей, которых внезапно охватит любовная страсть.

Для разжигания этой страсти здесь было все: вина, подогревающие эликсиры, афродизиаки. Желающие могли отведать кушанья и плоды, что возбуждают угасающие чувства. Редкостные заморские зелья обостряли и продлевали наслаждение. В полускрытых нишах стояли диковинные статуэтки, а стены были расписаны сценами чувственной любви, на которых тела людей и сверхъестественных существ сплетались в страстных объятиях. Фамурза нанимал певцов и певиц, исполнявших всевозможные любовные песенки, танцоров и танцовщиц, чьи пляски были призваны возродить пресытившиеся чувства, когда все остальные способы оказывались бессильными.

Но Вальзайн, ученик Фамурзы, известный как своим поэтическим даром, так и сластолюбием, был безразличен ко всем этим ухищрениям.

С равнодушием на грани отвращения, держа в руке полупустой кубок, он взирал из своего угла на веселящуюся вокруг толпу и невольно отводил глаза от некоторых парочек, то ли чересчур бесстыдных, то ли слишком пьяных, чтобы искать уединения для своих утех. Им овладело внезапное пресыщение. Ему отчего-то хотелось вырваться из трясины пьянства и похоти, в которую он еще не так давно погружался с неизменным удовольствием. Казалось, он стоит один на пустынном берегу, омываемом водами отчуждения, и воды эти становятся все глубже.

– Что с тобой, Вальзайн? Или вампир высосал всю твою кровь? – Фамурза, румяный, седовласый, слегка располневший – само воплощение жизнелюбия – тронул его за локоть. Дружески положив одну руку на плечо ученика, другой он вскинул свой внушительный кубок, из которого обыкновенно пил только вино, избегая могущественных эликсиров, столь часто предпочитаемых сибаритами Умбри. – Разлитие желчи? Или безответная любовь? У нас здесь есть лекарства от обоих этих недугов. Только пожелай.

– Моя печаль неисцелима, – отвечал Вальзайн. – Что же касается любви, я бросил беспокоиться, взаимна она или нет. В любом напитке я чувствую лишь осадок. А все поцелуи мне прискучили.

– Да у тебя меланхолия! – В голосе Фамурзы послышалось беспокойство. – Я читал кое-какие из твоих последних стихов. Ты пишешь только о могилах и тисовых деревьях, о червях, призраках и загробной любви. Эта чепуха доводит меня до колик, и после каждой твоей поэмы мне требуется по меньшей меры полгаллона доброго вина.

– Хотя до последнего времени я об этом и не подозревал, – признался Вальзайн, – я открыл в себе интерес к миру духов, жажду того, что лежит вне пределов материального мира.

Фамурза сочувственно покачал головой:

– Хотя я прожил на свете вдвое дольше твоего, я все еще доволен тем, что вижу, слышу и трогаю. Хорошее сочное мясо, женщины, вино, песни звонкоголосых певцов – вот и все, что мне нужно от этой жизни.

– В своих грезах, – задумчиво произнес Вальзайн, – я видел суккубов, которые были чем-то неизмеримо большим, нежели обычные женщины из плоти и крови; я познал наслаждения до того острые, что телу не вынести их наяву. Есть ли источник у таких грез, кроме человеческого разума? Я дорого бы дал, чтобы разыскать этот источник, если он существует. А до той поры мне осталось лишь отчаяние.

– Такой молодой и такой пресыщенный! Ну, коли ты устал от женщин и желаешь любви призрака, осмелюсь высказать тебе одно предложение. Знаешь древний некрополь, расположенный между Умбри и Псиомом, милях примерно в трех отсюда? Пастухи болтают, что там живет ламия – дух принцессы Морфиллы, умершей несколько веков назад и погребенной в мавзолее, который все еще стоит, возвышаясь над более скромными надгробиями. Сходи-ка туда прямо сегодня, навести некрополь. Он больше подойдет твоему настроению, чем мой дом. Возможно, Морфилла покажется и тебе. Но не вини меня, если не вернешься. За все эти годы ламия так и не утолила свою жажду человеческой любви, а ты вполне можешь ей приглянуться.

– Разумеется, я знаю это место, – сказал Вальзайн. – Но по-моему, вы шутите.

Фамурза пожал плечами и смешался с толпой кутил. Смеющаяся танцовщица, белокожая и гибкая, подскочила к молодому поэту и накинула ему на шею аркан из сплетенных цветов, объявив его своим пленником. Он осторожно разорвал этот венок и холодно поцеловал девушку, чем вызвал на ее личике гримасу неудовольствия. Незаметно, но быстро, прежде чем кто-нибудь еще из веселящейся толпы попытался ему навязаться, Вальзайн покинул гостеприимный дом Фамурзы.

Побуждаемый не чем иным, как настоятельным желанием одиночества, он направился к городским окраинам, обходя стороной таверны и лупанарии, в которых толпился народ. Музыка, смех, обрывки песен доносились до него из освещенных дворцов, где богатые жители Умбри каждую ночь закатывали пирушки. Но гуляк на улицах попадалось не слишком много, ибо для тех, кого приглашали на эти сборища, было уже слишком поздно, чтобы собираться, но еще слишком рано, чтобы расходиться.

Теперь, когда дряхлеющее солнце Зотики померкло, огни поредели и улицы погрузились во мрак ночи, окутавшей Умбри и вовсе погасившей дерзкие скопления ярко освещенных окон. Именно об этом, да еще о загадке неизбежной смерти были размышления Вальзайна, когда он окунулся во тьму окраин, столь благословенную для уставших от слепящего света глаз.

Приятной была и тишина, царившая на дороге, по которой он шел, сам не зная куда. Потом по некоторым ориентирам, различимым даже во мраке, он понял, что находится на том самом тракте, который вел из Умбри в Псиом, город-близнец Дельты. На полпути по этой извилистой дороге и располагался давно заброшенный некрополь, город мертвых, куда Фамурза иронически отправил Вальзайна.

Воистину, думал тот, приземленный Фамурза своими циничными словами умудрился постичь до дна ту жажду, что лежала в основе его, Вальзайна, разочарования во всех чувственных удовольствиях. Было бы замечательно провести час или два в городе, чьи обитатели давно возвысились над мирскими страстями, над пресыщением и крушением иллюзий.

К тому времени, когда он достиг подножия невысокого холма, на котором раскинулось кладбище, на небе показалась растущая луна – уже не месяц, еще не четверть. Поэт свернул с вымощенной камнем дороги и начал подниматься по склону, на вершине которого белели блестящие мраморные надгробия. Он шел по неровным тропкам, протоптанным пастухами и их стадами. Размытая и долговязая, тень его двигалась перед ним, точно призрачный проводник. В своем воображении Вальзайн взбирался по слегка покатой, усыпанной тусклыми самоцветами надгробий и мавзолеев груди какой-то великанши. Он поймал себя на том, что по своей поэтической прихоти гадает, умерла эта великанша или всего лишь спит.

Добравшись до обширной ровной площадки на вершине холма, где чахлые карликовые тисы боролись с можжевельниками за место в щелях между замшелыми плитами, он вспомнил историю, о которой упомянул Фамурза, – историю о ламии, что, по слухам, обитает в некрополе. Вальзайн хорошо знал, что его жизнелюбивый учитель не из тех, кто верит в подобные легенды: Фамурза хотел лишь посмеяться над похоронным настроением ученика. Но сейчас, повинуясь какому-то порыву, Вальзайн принялся играть с воображаемым образом некоего существа, неизмеримо древнего, прекрасного и губительного, которое обитало меж древних надгробий и ответило бы на призыв человека, который, сам не веря, тщетно жаждал появления этого сверхъестественного создания.

Пройдя между могильными камнями, залитыми лунным светом, он вышел к почти не тронутому разрушением величественному мавзолею, все еще высившемуся в центре кладбища. Под ним, как говорили, находились необъятные склепы, где лежали мумии членов давно вымершей царской династии, правившей городами-близнецами Умбри и Псиомом в древности. Принцесса Морфилла принадлежала к этой династии.

К изумлению его, на упавшей колонне подле мавзолея сидела женщина или, по крайней мере, существо, выглядевшее как женщина. Он не мог отчетливо ее разглядеть, ибо тень от надгробия окутывала ее тело вниз от плеч. Только лицо, подставленное свету восходящей луны, тускло белело в сумраке. Такой профиль Вальзайну доводилось видеть на античных монетах.

– Кто ты? – спросил он с любопытством, которое заставило его отбросить всякую вежливость.

– Я ламия Морфилла, – отвечала она голосом, слабо и неуловимо отозвавшимся в ночи, точно внезапно прерванный напев арфы. – Берегись меня, ибо мои поцелуи запретны для тех, кто хочет остаться в живых.

Вальзайн был поражен этим ответом, так гармонично вплетавшимся в канву его фантазий. Но рассудок упрямо твердил ему, что никакой это не дух из гробницы, а самая что ни на есть живая женщина, слышавшая легенду о Морфилле и решившая подразнить его и развлечься сама. Впрочем, какая женщина отважилась бы ночью отправиться в столь пустынное и зловещее место в одиночестве?

Вероятнее всего, она была распутницей, пришедшей на условленное свидание среди могил. Он знал, что находились гнусные развратники, которым для возбуждения чувств требовались кладбищенские декорации и обстановка.

– Наверное, ты кого-то ждешь, – предположил поэт. – Я не хотел бы помешать.

– Я жду лишь того, кому судьбою предназначено явиться ко мне. И ожидание мое длится слишком долго, ибо уже два столетия у меня не было возлюбленного. Оставайся, если хочешь, – здесь некого бояться, кроме меня.

Несмотря на все рациональные объяснения, которые придумал Вальзайн, по спине его пополз холодок ужаса, как у человека, который, хоть и без убежденности, подозревает присутствие некой сверхъестественной силы. И все-таки… Это не могло быть ничем иным, кроме игры – игры, к которой он мог присоединиться, чтобы развеять свою скуку.

– Я пришел сюда в надежде встретить тебя, – объявил он. – Мне надоели смертные женщины, мне прискучили все удовольствия, мне опротивела даже поэзия.

– Мне тоже скучно, – ответила она просто.

Луна поднялась выше, освещая давным-давно вышедшее из моды одеяние женщины. Оно плотно облегало ее грудь, талию и бедра, пышными складками ниспадая книзу. Такие одежды Вальзайн видел только на старинных рисунках. Принцесса Морфилла, умершая триста лет тому назад, вполне могла носить похожее платье.

Кем бы ни была эта женщина, она с ее круто вьющимися волосами, цвет которых в неверном свете луны он определить не мог, показалась ему удивительно прекрасной. Губы ее манили невыразимо, а под глазами залегли тени не то усталости, не то печали. Возле правого уголка губ он заметил крохотную родинку.

Доктор Карлос Морено, практикующий психиатр, заканчивал последние приготовления в своей частной лаборатории, которую сам же построил и оборудовал. Вряд ли на эти приготовления благосклонно взглянула бы современная наука, ведь доктор следовал указаниям из старинных гримуаров, которые достались ему от предков, навлекших на себя праведный гнев испанской инквизиции. Согласно одной гнусной семейной легенде, среди арестовывавших их инквизиторов были другие его предки.

У дальней стены продолговатой комнаты, где было отодвинуто в сторону оборудование, возвышался огромный стеклянный шар, чем-то напоминавший аквариум. Вокруг этого аквариума доктор начертал освященным кинжалом – настоящим чародейским атамом – круг, вырезав различные имена Господа на иврите и пентаграммы. В нескольких футах от большого круга был очерчен такой же, но поменьше.

В нем стоял облаченный в черное одеяние без швов и рукавов психиатр. На груди и на лбу у него болтались подвески в виде двойных треугольников, искусно изготовленные из разнообразных металлов. Рядом на подставке горел серебряный светильник с той же эмблемой – единственный источник света в комнате. Вокруг на полу в курильницах тлели алоэ, камфара и стиракс. В правой руке доктор сжимал атам, а в левой – ореховый посох с сердцевиной из намагниченного железа.

Подобно доктору Фаусту, Морено собирался вызвать Дьявола, хоть и с совершенно иной целью.

Он долго размышлял над мрачными и мучительными тайнами мироздания, над различиями между добром и злом и наконец нашел удивительно простое объяснение всему.

Ход его мысли был таков: на свете может существовать лишь один творец – Господь, по сути своей милостивый и благой. Однако все указывало на то, что одновременно действует и другой созидающий принцип – зло, то есть Сатана. А следовательно, Господь, почти как доктор Джекил, страдал от раздвоения личности. И его второе эго, эдакий мистер Хайд, иногда проявляло себя в качестве Дьявола.

Доктор Морено полагал, что расщепление личности – симптом заболевания, которое обычно называют шизофренией, и истово верил в эффективность шоковой терапии. Если Господа Бога подловить в тот момент, когда он полагает себя Дьяволом, и зафиксировать, а потом подвергнуть лечению, то он, возможно, исцелится. А когда Всевышний станет вменяемым и избавится от дьявольской личности, сами собой разрешатся все мировые проблемы и вселенная станет гармоничной.

Морено потратил огромные деньги на то, чтобы изготовить стеклянный шар, в который был вмонтирован электрический аппарат его собственного изобретения. Это устройство было гораздо замысловатее обычных переносных электрошокеров и могло сгенерировать такое напряжение, чтобы разом отправить на тот свет заключенных целой каталажки. Психиатр полагал, что менее мощное устройство не сможет исцелить сверхъестественное создание.

Он выучил наизусть древнее заклинание, призывающее Дьявола и запечатывающее его в бутыль, роль которой прекрасным образом исполнял стеклянный шар.

Заклинание представляло собой гремучую смесь из греческого, латыни и иврита. Его значение оставалось туманным. Там использовались различные имена Господа вроде Эля, Тетраграмматона, SDE, Элиона, Элохима, Шаддая и Саваофа. Несколько раз повторялось слово «Бифронс». Несомненно, то было одно из имен Дьявола. Ведь Дьявол может быть только один.

Морено отвергал ребяческие измышления демонологов древности, полагавших, будто ад населен множеством злых духов и каждый обладает собственным именем, званием и должностью.

Итак, все было готово, и Морено твердым и звучным голосом, точно как святой отец на мессе, прочел заклинание.

Зов настиг Бифронса в самый неподходящий момент – в разгар его амурных упражнений с одной чертовкой по имени Фоти. Бифронс, подобно Янусу, обладал двумя лицами, а также многочисленными конечностями. Поскольку и сама Фоти отличалась весьма необычными формами, их занятия любовью представляли собой нетривиальную задачу.

Втянув разнообразные свои части, которые обвивали чертовку, Бифронс объяснил:

– Какой-то треклятый чародей раздобыл это древнее заклинание с моим именем. Две сотни лет такого не бывало. Придется явиться.

– Ты уж поторопись, – капризно потребовала Фоти, надувая губки, коих у нее было две пары и одна располагалась на брюшке. – И долго не тяни, а то я найду, чем себя развлечь.

Бифронс покинул преисподнюю, и воздух на том месте, где он только что был, зашипел.

Он едва успел скинуть перед трансформацией пальто и шарф. Потом легко вылез из ставших не по размеру большими ботинок, дернул поджарыми задними лапами, чтобы сбросить носки, завилял задом, избавляясь от брюк. В теперешнем обличии он был чересчур широкоплеч, а потому от рубашки так просто отделаться не удалось. Он замотал головой, злобно вздыбив шерсть на загривке, и молниеносно разодрал рубашку клыками – только полетели в разные стороны пуговицы и лоскуты. Стряхнув последние докучливые обрывки, он пожурил себя за спешку. До сих пор он всегда с величайшим тщанием заметал следы. А на рубашке – его монограмма. Нужно не забыть потом всё собрать. После трансформации в человека он распихает клочки по карманам, наденет пальто на голое тело и застегнется на все пуговицы.

Внутри заворочался голод – его алчное ворчание поднималось из брюха до самого горла, из горла перетекало в пасть. Казалось, оборотень ничего не ел уже целый месяц или даже несколько месяцев кряду. Сырое мясо из лавки всегда было недостаточно свежим: полежав в холодильнике, оно становилось мертвецки холодным и утрачивало жизненную силу. Где-то там, в далеком далеке, остались настоящие трапезы и теплая, брызжущая кровью плоть. Но сейчас поблекшая память о них лишь усугубляла голод.

В голове воцарился сумбур. Внезапно на миг всплыло воспоминание о том, как впервые проявил себя его недуг: еще до того как ему начало претить жареное и вареное мясо, появилось отвращение к серебряным столовым приборам. Вскоре эта своего рода аллергия распространилась и на другие серебряные вещицы. Его коробило, даже когда он дотрагивался до мелких монет, а потому он расплачивался бумажными деньгами и отказывался от сдачи. Сталь тоже ему подобным была не по нутру; со временем и ее прикосновение стало для него нестерпимым.

Почему он вдруг вспомнил об этом сейчас? Мерзкие мысли вызывали раздражение на грани с гадливостью, и горло свело от приступа чего-то еще более гнусного, чем тошнота.

Голод снова дал о себе знать – его следовало утолить немедленно. Неуклюжими лапами волколак кое-как затолкал одежду под куст, чтобы на нее не падал свет щекастой луны, которая пялилась с неба, круглая, как налопавшийся вампир. Именно луна пробуждала в его крови безумие, принуждала трансформироваться в зверя. Но нельзя, чтобы в ее свете случайный прохожий заметил брошенную одежду: вещи еще понадобятся ему, когда после ночной охоты он превратится в человека.

Стояла теплая безветренная ночь, и лес, казалось, замер в предвкушении. Оборотень не был единственным на свете монстром, обитавшим в двадцать первом веке, и знал об этом. Кое-где по-прежнему жили надежно оберегаемые людским неверием еще более скрытные и смертельно опасные вампиры. Да и ликантропов, кроме него, оставалось предостаточно: его братья и сестры безраздельно царствовали в темных городских джунглях, тогда как сам он вырос в деревне и придерживался старинных обычаев. К тому же существовали страшилища, о которых умалчивали легенды и суеверия. Но и они в основном промышляли в городах. Сталкиваться с кем-либо из них у него не было ни малейшего желания. Случайная же встреча была практически исключена.

Он бежал по извилистой дорожке, которую исследовал накануне: слишком узкая для автомобилей, она вскоре и вовсе превратилась в тропинку. На развилке волколак укрылся в тени большого дуба, на ветвях которого темнели клубки омелы. По этой тропке частенько ходили припозднившиеся пешеходы, которые жили еще дальше от города. Кто-нибудь из них вот-вот появится.

Оборотень ждал, тихонько поскуливая, как смертельно изголодавшийся пес. Подобных ему чудовищ сотворила сама природа, и они повиновались наипервейшему ее зову: «Убей и насыться». То были истинные страшилища, метисы… истории о них боязливым шепотом пересказывали у костров в доисторических пещерах… а позднейшие легенды наделили их адскими колдовскими способностями. Но волколаки никоим образом не состояли в родстве с противоестественными монстрами, порожденными новым, еще более страшным волшебством, – те убивали не из-за голода и не из злобы.

Не успело пройти и нескольких минут, как настороженные уши уловили вдалеке звук шагов. Шаги эти быстро приближались, и в мозгу сложилась приятная картина: твердая, упругая походка, ритмичная – значит идущий не ведает усталости: он либо молод, либо в самом расцвете зрелости. Достойная добыча – превосходное нежирное мясо и вдосталь живительной крови.

На звериных губах выступила пена. Оборотень больше не скулил. Он ждал, готовый к прыжку, напряженный от кончиков лап до кончика носа, от холки до хвоста.

Тропинка утопала в тени. Но вот показался прохожий; двигался он быстро, лица толком не разглядеть в темноте. Без шляпы, в плаще и брюках – вполне обычная одежда. Ровно такой, как и представлял себе волколак по шагам: высокий, широкий в плечах, грациозный и уверенный. Четко и слаженно работали сильные жилы и мускулы. Незнакомец печатал шаг так бесстрашно, будто никогда в жизни не боялся таящихся во тьме чудищ.

Вот он уже почти поравнялся с дубом, под которым притаился волколак. Хищник больше не в силах был ждать – он выскочил из засады и, оттолкнувшись задними лапами, напрыгнул на человека. Как всегда, звериному натиску невозможно было противиться. Жертва рухнула на спину, раскинув руки, беспомощная, как и другие до нее, и монстр склонился над обнаженным горлом, светлое пятно которого манило, словно зов сирены.

Все всегда заканчивалось одинаково… Но вдруг…

Ошеломленный оборотень в ужасе отпрянул от распростертого на земле прохожего и дрожа присел на задние лапы. Внезапно запустилась обратная метаморфоза, и он раньше положенного срока начал превращаться в человека – вероятно, от потрясения. Волколак выплюнул на землю сначала несколько сломанных волчьих клыков, а потом и несколько человечьих зубов.

Незнакомец поднялся, не выказывая ни малейших признаков страха или неуверенности. Шагнул вперед прямо в лунный луч, пригнулся, разминая пальцы, под розовой оболочкой которых скрывались прочнейшие стержни из бериллиевой стали.

– Кто… Что… Что ты такое? – дрожащим голосом просипел оборотень.

Неизвестный приблизился, не снизойдя до ответа; все до единой нейронные связи в его компьютерном мозгу передавали один и тот же сигнал, который в простейших бинарных терминах можно было бы выразить так: «Опасно. Не человек. Убить!»

Родис и Хилар поднялись из родных пещер на самый верх башни-обсерватории и теперь стояли у восточного окна, тесно обнявшись, чтобы было теплее, и глядели на освещенные немеркнущим светом звезд холмы и долины. Влюбленные пришли сюда посмотреть на восход Солнца: черным диском поднималось оно, заслоняя собой созвездия на своем пути от горизонта до горизонта.

Таким видели его люди вот уже многие тысячелетия. По некой вселенской прихоти, которую не смогли предугадать и объяснить астрономы и физики, светило внезапно остыло, и потому Земля не иссыхала, подобно Меркурию и Марсу, мучительно и в течение долгих веков – за период скорее исторический, чем геологический, ее реки, озера и моря, да и сам воздух замерзли. Стоградусные морозы и надвигающиеся льды погубили миллионы землян, но те, кому удалось уцелеть, воспользовались имевшимися в их распоряжении научными знаниями и успели при помощи атомных экскаваторов выкопать систему разветвленных пещер глубоко под поверхностью, где и обрели убежище от космической ночи.

Там, в пещерах, в свете ламп продолжалась жизнь, согреваемая теплом пока еще не остывших земных недр, точь-в-точь как раньше: на обогащаемых изотопами почвах и в гидропонных садах выращивались деревья, фрукты, травы, овощи и зерновые, которые давали пищу и помогали поддерживать пригодную для дыхания атмосферу. Люди разводили домашних животных, под каменными сводами летали птицы, порхали бабочки, ползали жуки. Необходимое для жизни и здоровья излучение давали ярчайшие неугасимые светильники.

Человечеству удалось сохранить почти все научные знания, но прогресс фактически остановился. Существование свелось к поддержанию огня, загасить который постоянно грозила неумолимая ночь. Сменялись поколения, из-за необъяснимо распространившегося бесплодия количество людей уменьшилось с нескольких миллионов до нескольких тысяч. Со временем бесплодие распространилось и на животных, даже цветы и деревья больше не цвели так пышно, как раньше. Никто из биологов не мог с точностью определить причину упадка.

Быть может, человек и другие земные формы отжили свое и постепенно и неизбежно впадали в дряхлость. А может, люди и прочие существа так и не смогли приспособиться к пещерному свету и воздуху, к жизни в неволе, потому что до этого обитали исключительно на поверхности, и в результате медленно умирали, лишенные того, о чем почти уже забыли.

Тот мир, который раньше цвел, согреваясь в солнечных лучах, превратился в сказку, воспоминания о нем сохранялись в произведениях искусства, книгах, трудах по истории. Льды, снега и смерзшийся воздух опустились на шумные вавилоны прежних дней, плодородные холмы и равнины. Люди могли взглянуть на внешний мир только из высившихся во тьме башен-обсерваторий.

И все же их сны часто озарялись древними воспоминаниями, в которых играли на морской зыби солнечные блики, раскачивались под ветром деревья и травы. И даже пробудившись, люди иногда предавались неизбывной тоске по утерянной Земле.

И вот лучшие умы, обеспокоенные грозящим человечеству вымиранием, измыслили отчаянный, а равно фантастичный план. В случае неудачи он мог погубить всю планету. И все же ученые упорно работали над тем, чтобы воплотить его в жизнь.

Именно о нем беседовали Родис и Хилар, обнявшись на вершине башни-обсерватории в ожидании восхода мертвого солнца.

– Тебе обязательно это делать? – спросила Родис, не глядя Хилару в глаза, и голос ее чуть дрогнул.

– Конечно. Это и мой долг, и огромная честь. Меня признали самым умелым из всех молодых атомщиков. Именно я по большей части и должен выполнить эту важную задачу – определить время взрыва и место, куда нужно сбросить бомбы.

– Но… Ты уверен, что у вас получится? Хилар, это очень рискованный план. – Девушка вздрогнула и еще теснее прижалась к возлюбленному.

– Тут ни в чем нельзя быть уверенным, – согласился Хилар. – Но если наши расчеты точны, после взрыва большого количества бомб с веществами, способными к ядерному распаду, в числе которых будет добрая половина имеющихся на Солнце элементов, должна запуститься цепная реакция, и тогда наша звезда запылает вновь. Разумеется, если взрыв получится слишком сильным и слишком внезапным, он охватит ближайшие планеты, образуется новая. Но мы полагаем, что этого не случится, потому что для такой реакции потребовалось бы взорвать все имеющиеся на Солнце элементы, причем с отдельным запалом для каждого. А ученым до сих пор не удалось расщепить все известные вещества. Если бы они смогли, Земля уж точно погибла бы в далекие времена атомных войн.

Хилар ненадолго умолк, и в его широко распахнутых глазах зажегся мечтательный огонь.

– Какая великолепная идея: мы вернем к жизни звезду с помощью смертоносных бомб, которые наши предки создавали исключительно для того, чтобы уничтожать и сеять смерть. Бомбы долго пролежали в запечатанных пещерах, ими не пользовались с тех самых пор, как много тысячелетий назад люди покинули поверхность Земли. И старинные космические корабли тоже стояли заброшенными… Человечество так и не успело создать двигатель для межзвездных полетов – мы могли лишь странствовать от одной планеты Солнечной системы к другой, а все они необитаемы и не пригодны для жизни. С тех пор как Солнце остыло и почернело, не было больше никакого смысла к ним летать, но корабли все-таки сохранили. Самый новый и самый быстрый, работающий на антигравитационных магнитах, уже подготовили для нашего полета.

Родис тихонько слушала, преисполняясь благоговейным трепетом, который заглушал ее дурные предчувствия, а Хилар все говорил и говорил о невероятном проекте, о полете, в который вот-вот отправятся он и еще шестеро избранных. Тем временем черное Солнце медленно поднималось над горизонтом в окружении сонма холодных сияющих звезд, среди которых не было видно ни одной планеты. Вот оно заслонило жало Скорпиона над восточными холмами. Черный шар был меньше, но ближе, чем пламенное светило из сказок, а в самой его середине циклопическим глазом горел тусклый красный огонь – ученые полагали, что это извергается среди бескрайних черных просторов исполинский вулкан.

Если бы кто-нибудь посмотрел сейчас на обсерваторию из засыпанной снегами долины, озаренное светом окошко на самой вершине показалось бы ему желтым глазком, что глядит с мертвой Земли прямо в гигантское красное око мертвого Солнца.

– Совсем скоро ты вновь поднимешься на эту башню и увидишь утро, которое никто не видел вот уже много сотен лет, – сказал Хилар. – Растает ледяной покров на горах и в долинах, вновь потекут реки, оттают озера и океаны. Воздух снова насытится влагой, воспарит к небесам облаками и туманами, озаренными радужным сиянием. Снова задуют по всей Земле ветра с севера, юга, востока и запада, вырастут травы и цветы, из крошечных ростков проклюнутся будущие деревья. Люди, обитающие в глубоких пещерах в недрах планеты, вернутся сюда и обретут по праву принадлежащее им наследство.

– Как это замечательно, – прошептала Родис. – Но… Ты же вернешься ко мне?

– Я вернусь к тебе… вместе с солнечным светом.

Космический корабль под названием «Люцифер» хранился в огромной пещере в области, которая раньше звалась Атласскими горами. Каменный потолок толщиной в целую милю продырявили атомными зарядами. Из пещеры на поверхность вела огромная шахта, и ее устье раззявленной круглой пастью чернело на горном склоне. Через эту шахту в пещере были видны звезды. Именно на них и нацелился нос «Люцифера».

Все было готово к запуску. Присутствовало с десяток важных сановников и ученых мужей. Чтобы защититься от всепроникающего космического холода, они облачились в громоздкие скафандры и шлемы и потому походили на неуклюжих чудовищ. Хилар и шестеро его товарищей уже взошли на борт и задраили шлюзы.

Наблюдатели ждали молча; из-за больших металлических шлемов выражения лиц было не разобрать. Никто не устраивал никаких церемоний, не произносил прощальных речей – ничего такого, что полагалось бы делать перед полетом, от которого зависела судьба целого мира.

Вот заработали хвостовые ракеты – словно огромные драконы, они извергли огонь, и «Люцифер» бескрылой птицей воспарил через шахту и исчез в небесах.

Хилар, который глядел на удаляющуюся Землю из иллюминатора в нижней части корпуса, увидел желтый огонек на вершине далекой башни, где еще совсем недавно они стояли вместе с Родис. Всего несколько мгновений, а потом освещенное окошко золотой искоркой ухнуло в прожорливую пропасть ночи и пропало. Хилар знал, что там, на башне, наблюдала за запуском его возлюбленная. Это был символ… Символ жизни и памяти… Символ солнца… Всего, что вспыхивает ненадолго, а потом угасает навсегда.

Но Хилар отринул эти мысли. Они были недостойны того, кого товарищи назначили Прометеем, несущим свет, чтобы заново зажечь мертвое Солнце и осветить темный мир.

Предваряя этот рассказ, хочу вас заверить, что все, кого я грабил, в той или иной мере сами были грабителями. За свою долгую и многотрудную злодейскую карьеру я, Сатампра Зейрос из Узулдарума, также прозываемый королем воров, всего-навсего выступал в роли посредника и по справедливости перераспределял богатства. Не является исключением и тот случай, о котором я собираюсь поведать, хоть тогда моя собственная выгода оказалась весьма незначительной, если не сказать жалкой.

Ныне годы берут свое, и я провожу время в праздности, потягивая вино, что так согревает душу на старости лет, – это право я заработал, выйдя живым из множества преопаснейших передряг. Вино воскрешает воспоминания о сказочных трофеях и разудалых авантюрах. Перед глазами у меня встают мешки, до отказа набитые блестящими джалами и пазурами, от которых я так искусно освобождал сундуки бессовестных купцов и ростовщиков. Рубины, что были краснее крови, которая за них проливалась; сапфиры, чей блеск затмевал мерцание полярных льдов; изумруды, сиявшие ярче джунглей по весне. Я вспоминаю, как карабкался по лестницам на зубчатые балконы, взбирался на террасы и башни, которые охраняли люди и чудовища, грабил алтари под самым носом у злобных идолищ и сторожевых змей.

Часто вспоминается мне и Виксила – единственная моя истинная любовь, искуснейшая и храбрейшая моя подельница. Давно уж нет ее на свете: нынче она в тех краях, куда суждено отправиться всем честным ворам и добрым товарищам, и долгие годы я глубоко тоскую по ней. Но до сих пор меня греет память о наших ночах, полных любви и приключений, о наших общих похождениях. Пожалуй, самым славным и дерзновенным из них была кража тридцати девяти поясов.

Эти золотые пояса целомудрия, изукрашенные самоцветами, носили девы, посвященные богу луны Леникве, чей храм с незапамятных времен стоял в пригороде Узулдарума. Дев всегда было тридцать девять. Отбирали их среди самых красивых и юных, а освобождали от службы божеству в тридцать один год.

Пояса крепко-накрепко запирались на бронзовые замки, а ключи от них хранились у верховного жреца. В определенные ночи он на время и за весьма большие деньги одалживал их городским богатеям, жаждущим любовных утех. Так что девами эти женщины оставались лишь на словах: тела их постоянно продавали и перепродавали, но это считалось похвальной жертвой во славу Лениквы.

Когда-то давным-давно Виксила и сама была одной из храмовых служительниц, но сбежала из Узулдарума за несколько лет до того, как пришел срок освободиться из священного рабства. Моя возлюбленная почти ничего о тех временах не рассказывала, а потому я заключил, что ей мало радости доставляло торговать собой, повинуясь божественным прихотям, и жизнь в неволе сильно ей претила. После побега на долю Виксилы выпало множество лишений и злоключений: она долго скиталась по южным городам, но об этом тоже говорила с неохотой, будто опасалась воскрешать мучительные для нее воспоминания.

За несколько месяцев до нашего знакомства Виксила как раз вернулась в Узулдарум. Тридцать один год ей уже миновал, светло-рыжие волосы она перекрасила в иссиня-черный, а потому не особенно боялась попасться на глаза жрецам Лениквы. Как и было заведено в храме, после побега ей быстро нашли замену среди девиц помоложе, и мало кого теперь заботила давным-давно сбежавшая изменница.

Перед тем как мы объединили усилия, Виксила успела взяться за несколько мелких краж, но, поскольку ей недоставало мастерства, она доводила до конца лишь самые простые дела и потому сильно исхудала от голода. Однако красота ее никуда не делась, а вскоре я по достоинству оценил и ее острый ум, и способность быстро учиться и еще больше к ней привязался. Виксила была миниатюрной и ловкой и умела карабкаться на стены не хуже лемура. Она оказывала мне поистине неоценимую помощь, пробираясь через узкие оконца или иные отверстия, куда сам я протиснуться не мог.

Вместе мы провернули несколько весьма прибыльных краж, и тут мне вдруг подумалось: а не забраться ли нам в храм Лениквы и не похитить ли оттуда драгоценные пояса? Сделать это было непросто, трудности на первый взгляд казались почти непреодолимыми. Но меня никогда не пугали такого рода задачки, и я всегда рад был испытать свою смекалку.

Перво-наперво нужно было незамеченными проникнуть внутрь, чтобы нас не изрубили на куски злобные и неподкупные охранники-евнухи, вооруженные серпами и неусыпно оберегавшие храм. К моей радости, Виксила еще во время своей службы там узнала о некоем подземном ходе – им давным-давно не пользовались, но он, насколько ей было известно, никуда не делся. Попасть в него можно было из пещеры где-то в лесах неподалеку от Узулдарума. Когда-то по этому тайному ходу приходили к девам сладострастники, однако ныне они открыто являлись через главные ворота храма или же, если не хотели привлекать внимание, через заднюю дверцу: то ли религиозный пыл в наши времена возрос, то ли скромность пришла в полный упадок. Сама Виксила пещеры не видела, но примерно знала, где это. Ход заканчивался в средней части храма за статуей Лениквы, и его прикрывала каменная плита, которую легко можно было поднять снизу или сверху.

Во-вторых, нужно было правильно рассчитать время и выбрать такой момент, когда пояса расстегнуты и лежат где-нибудь в сторонке. И здесь неоценимой оказалась помощь Виксилы: она знала, когда замки от поясов отмыкаются чаще всего – во время больших или малых празднеств в так называемые жертвенные ночи, главнейшей из которых считалась ночь полнолуния. Именно тогда все до единой храмовые прислужницы были нарасхват.

Однако в такие ночи в храме было полно людей: священники, сами девы, их клиенты – и здесь крылась непреодолимая, казалось бы, загвоздка. Как раздобыть пояса и сбежать с ними на глазах у такой толпы? Признаюсь, эта задачка долго мне не давалась.

Нужно было найти способ изгнать всех из храма или же сделать так, чтобы все потеряли сознание или иным образом обездвижились, пока мы будем осуществлять свой злодейский замысел.

Я раздумывал, не применить ли одно снотворное зелье – не единожды распылял я его в богатых домах, когда нужно было усыпить обитателей. К несчастью, такой способ годился только для небольших помещений: во все покои и закоулки огромного храма зелье не проникнет. Вдобавок, распылив его, вор должен после выжидать целых полчаса с открытыми нараспашку дверьми и окнами, пока дурман не выветрится, иначе он и сам уснет рядом со своими жертвами.

Существовал и другой способ – пыльца редкой лилии из джунглей: если сдуть ее человеку в лицо, его временно разбивал паралич. Но и это средство не годилось: слишком много людей, да и где же раздобыть столько пыльцы?

В конце концов я решил попросить совета у одного волшебника и алхимика по имени Визи Фенквор: к его услугам и услугам его печей и тиглей я не раз прибегал, чтобы переплавить украденное золото и серебро в слитки и иные не вызывающие подозрения предметы. К колдовским способностям Фенквора я относился с недоверием, но признавал его искусство в области токсикологии и аптечного дела. У алхимика под рукой всегда имелись разнообразные смертоносные снадобья, и он вполне мог посоветовать нам что-нибудь дельное.

Когда мы пришли, Визи Фенквор сцеживал зловоннейшее зелье из исходящего паром котелка в глиняные бутылочки. Судя по запаху, то была какая-то особенно смертоносная дрянь: по сравнению с ней мускусные железы хоря благоухали вполне безобидно. Алхимик был так занят, что не сразу нас заметил, но вот зелье было разлито по бутылочкам, а бутылочки плотно закупорены и запечатаны темной клейкой смолой.

– Перед вами любовное зелье, – сказал он елейным голосом. – Оно воспламенит даже грудного младенца, заставит воспрянуть девяностолетнего старца, стоящего одной ногой в могиле. Хочешь?..

– Нет, – решительно сказал я. – Ничего такого нам не нужно. А нужно нам нечто совершенно иное. – В нескольких словах я описал наши затруднения и прибавил: – Помоги нам, и мы доверим тебе без сомнения достойное дело – переплавить золотые пояса. Как всегда, ты получишь треть добычи.

Бородатое лицо Визи Фенквора прорезала презрительная похотливая усмешка.

– Приятное дельце, как на него ни посмотри. Мы освободим храмовых дев от весьма неудобных, если не сказать обременительных вещиц, а для прозябающих зря камушков и драгоценных металлов найдем применение получше, обратив их к собственной выгоде. – Чуть помедлив, он добавил, словно ему в голову пришла интересная мысль: – Как раз сейчас в моем распоряжении имеется весьма необычный состав, с помощью которого вы сможете за очень короткое время выпроводить всех из храма.

С высокой полки в затянутом паутиной углу мастерской алхимик достал пузатый кувшин из прозрачного стекла, заполненный мелким серым порошком.

– Я расскажу вам про необычайные свойства этого порошка и про то, как его использовать, – пообещал он, поднеся кувшин к свету. – Это истинный венец алхимического искусства, пострашнее чумы будет.

Выслушав его объяснения, мы изумились. Потом мы расхохотались.

– Надеюсь, тут обошлось без твоих заклинаний и колдовских фокусов, – сказал я.

Лицо Визи Фенквора обиженно вытянулось, как будто я оскорбил его в лучших чувствах.

– Уверяю тебя, свойства этого порошка, хоть и необычайны, не противоречат природе, – объявил он и, немножко подумав, добавил: – Сдается мне, я могу слегка улучшить ваш план. Когда вы украдете пояса, их надо будет незаметно переправить в город; весят они немало, и вдобавок не исключено, что о вашем чудовищном преступлении уже станет известно и в Узулдаруме будет полно стражи. Вот что я предлагаю…

Мы выслушали и одобрили хитроумный замысел Визи Фенквора, а затем обсудили разнообразные подробности. Когда мы пришли к полному согласию, алхимик принес несколько бутылей с вином, которое на вкус оказалось гораздо приятнее всего, чем он потчевал нас раньше. Прихватив из мастерской кувшин с порошком, за который великодушный Визи Фенквор отказался брать плату, мы вернулись к себе и предались радужным мечтаниям, которые расцветила небольшая толика пальмового вина.

Несколько ночей, что предшествовали полнолунию, мы благоразумно воздерживались от обычных занятий и не отходили далеко от своего жилища, надеясь, что стражи, которые давно уже подозревали нас во многих грехах, решат, что мы либо уехали из города, либо бросили воровать.

И вот наступило полнолуние. Незадолго до полуночи в нашу дверь тихонько постучал Визи Фенквор условным стуком – три раза.

Как и мы сами, он нарядился в домотканые крестьянские одежки, хорошо скрывавшие внешность.

– Я раздобыл у одного деревенского торговца тележку и двух небольших ослов, – сообщил алхимик. – В тележке лежат разнообразные плоды и коренья. Я спрятал ее в чаще как можно ближе к пещере, откуда начинается подземный ход в храм Лениквы. И саму пещеру проверил. Успех предприятия целиком зависит от того, сумеем ли мы учинить достаточный переполох. Если никто не увидит, как мы вошли и вышли через подземный ход, про него, вероятно, и не вспомнят. Жрецы будут искать в других местах. А мы меж тем заберем пояса, спрячем их в тележке, прикроем сверху овощами и фруктами, выждем немного и за час до рассвета вместе с другими торговцами войдем в город.

Мы обогнули Узулдарум, держась подальше от людных мест – кабаков и дешевых притонов, где чаще всего и собирались служители правопорядка; в некотором отдалении от храма Лениквы мы обнаружили дорогу, что вела прочь от города, и отправились по ней. Постепенно домов вокруг становилось все меньше, а джунгли по обеим сторонам смыкались все теснее. Никто не видел, как мы свернули на боковую дорожку, под тень пальм и разросшихся кустов. Преодолев множество прихотливых извивов, мы добрались до запряженной ослами тележки, так искусно укрытой от глаз, что я сам не сумел ее разглядеть – лишь почувствовал резкий запах кореньев и свежего навоза. Ослы были хорошо обучены и прекрасно подходили для воровского промысла: они не ревели и ни единым звуком не выдавали свое присутствие.

Близко к пещере тележка подъехать не могла. Нам пришлось ощупью пробираться сквозь жмущиеся друг к другу стволы и переступать через выпирающие из земли корни. Сам бы я пещеру не заметил, но Визи Фенквор остановился перед взгорком и отвел в сторону занавес из ползучих переплетенных побегов, за которым зияла заваленная камнями дыра, куда можно было пролезть на четвереньках.

Мы зажгли прихваченные с собой факелы и на карачках протиснулись в дыру. Первым шел Визи. К счастью, сезон дождей еще не настал, так что в пещере было сухо, и мы почти не перепачкались, лишь слегка измазали плащи землей – вполне подходящий для крестьян вид.

Кое-где в пещере валялись упавшие с потолка обломки, и в таких местах мне, человеку высокому и дородному, трудно было протиснуться. Неизвестно, сколько мы прошли, но вдруг Визи Фенквор остановился и встал во весь рост перед гладкой, сложенной из камней стеной, в которой виднелись едва заметные ступени.

Мимо него скользнула вперед Виксила. Поднялась по лестнице, и я последовал за ней. Свободной рукой она провела по плоской каменной плите на потолке. И большая плита бесшумно приподнялась, словно крышка сундука. Виксила погасила свой факел и положила его на верхнюю ступеньку, а потом осторожно заглянула в ширившуюся щель, откуда проникал тусклый неровный свет. Когда невидимый механизм полностью поднял плиту, Виксила юркнула наружу и махнула нам рукой.

Выбравшись из лаза, мы оказались в тени огромной колонны в глубине храма. Вокруг не было ни жрецов, ни дев, ни их клиентов, но откуда-то издалека доносилось гудение голосов. Статуя Лениквы, обращенная к нам своим божественным задом, восседала на высоком постаменте в центре зала. Перед ней трепетали алтарные светильники – судорожно дергались золотые, синие и зеленые языки пламени, – отчего тень бога извивалась на полу и задней стене, словно исступленный гигант совокуплялся в танце с невидимой партнершей.

Виксила нащупала тайную пружину и нажала; каменная плита так же бесшумно вернулась на место, и теперь ее было не различить на ровном полу. Мы втроем прокрались вперед, держась в скачущей тени божества. В зале по-прежнему никого не было, но шум из открытых боковых дверей становился все громче: уже различались веселые крики и истеричный смех.

– Действуй, – шепнул Визи.

Я достал из кармана кувшин, острым ножом сковырнул запечатанную воском пробку (она наполовину сгнила от времени и потому поддалась легко) и высыпал содержимое на нижнюю ступеньку постамента позади Лениквы: бойкая и блестящая бледная струйка дрожала и колыхалась в тени божества. Опорожнив кувшин, я поджег порошок.

Огонь вспыхнул мгновенно и ярко. В зале словно раздался сильнейший беззвучный взрыв, в ноздри шибануло склепным смрадом, и в тот же миг воздух вокруг наполнился колышущимися призраками. Мы пошатнулись, задыхаясь от невыносимой вони. Чудовищные фигуры проходили прямо сквозь нас, пролетали над нами, но были совершенно нематериальны. Они устремились во все стороны, как будто каждая крупица горящего порошка породила отдельное привидение.

Торопливо прикрыв носы квадратными лоскутами толстой ткани, прихваченной по указке Визи специально для этой цели, и отчасти восстановив свою обычную бесшабашность и бесцеремонность, мы двинулись вперед сквозь колышущиеся сонмы чудищ. Вокруг извивались сладострастные синие упыри. Над нами нависали полуженщины-полутигрицы. Двухголовые и треххвостые чудища, гули и злые духи, корчась, вырастали до самого потолка, перекатывались, сливаясь с другими неведомыми призраками, парившими пониже. На полу свивали щупальца и брызгали мерзкой слизью зеленые морские твари, похожие на помесь утопленника с осьминогом.

Послышались испуганные вопли служек и гостей, нам навстречу стали попадаться голые мужчины и женщины, которые в ужасе мчались к выходу прямо сквозь призрачное воинство. Те, кто сталкивался с нами лицом к лицу, в испуге отшатывались, будто мы и сами превратились в невыносимо жутких страшилищ.

Первыми мчались голые юнцы. Следом топотали купцы и старейшины в летах, лысые, пузатые, кто-то в исподнем, кто-то в торопливо накинутом плаще, не прикрывавшем ничего ниже пояса. С воплями неслись к дверям женщины, худые, пышные, полногрудые. Мы порадовались, заметив, что пояса целомудрия ни на одной нет.

Последними бежали жрецы и стражи – евнухи успели побросать свои серпы, рты у них были раззявлены в пронзительном крике. Ослепнув от страха, спешили они мимо, следом за остальными, не обращая на нас ни малейшего внимания. Вскоре бегущие скрылись за завесой порожденных порошком призраков.

Уверившись, что в храме не осталось ни служек, ни клиентов, мы отправились в ближайший коридор, где все двери стояли нараспашку. Разделившись, проверили каждую комнату, выискивая на разворошенных постелях и заваленных одежками полах золотые, изукрашенные драгоценными камнями пояса. Встретившись в конце коридора, побросали добычу в прочный, но тонкий мешок, который был у меня за пазухой. Не все призраки успели растаять, и их очертания становились все жутче, они роняли нам на головы свои чудовищные конечности и потихонечку развеивались.

Вскоре покои, отведенные девам, закончились. После третьего по счету коридора в моем мешке лежало тридцать восемь поясов. Одного не хватало, но остроглазая Виксила углядела блеск инкрустированной изумрудами пряжки среди сваленных в кучу предметов мужского туалета под ногами тающего волосатого сатира. Последний пояс она добыла и дальше несла его в руке.

Мы поспешили обратно в зал со статуей Лениквы, понадеявшись, что он уж точно пуст. Каково же было наше замешательство, когда мы обнаружили там верховного жреца: Маркванос (Виксила знала его по имени), стоя перед алтарем, размахивал длинным бронзовым жезлом фаллической формы – знаком своего сана – и отвешивал направо и налево тумаки не успевшим развеяться призракам.

С громким воплем он бросился на нас, замахнувшись на Виксилу, но та проворно скользнула в сторону, избежав ужасного удара, который грозил проломить ей череп. Верховный жрец запнулся и едва не упал. Повернуться он не успел – Виксила с размаху ударила его по выбритой голове тяжелым поясом целомудрия, который все еще сжимала в правой руке. Маркванос рухнул, как бык под резаком мясника. Его распростертое на полу тело слегка подергивалось, из раны на голове, где отпечаталась драгоценная пряжка, ручейками лилась кровь. Мы не стали задерживаться и проверять, умер ли он, и торопливо устремились к выходу.

Вряд ли после пережитого ужаса кто-то из обитателей храма в ближайшие несколько часов осмелился бы вернуться туда. Каменная плита послушно скользнула на место у нас за спиной. Я шел последним и нес тяжеленный мешок, а Виксила с Фенквором помогали протаскивать его сквозь узкие места, где мне с ним на плечах уже было не протиснуться. Без проволочек добрались мы до укрытого побегами входа и, немного выждав, вышли в освещенный луной лес, внимательно прислушиваясь к затихающим вдали крикам. По всей видимости, никто и не подумал проверить заброшенный подземный ход и даже не заподозрил, что жуткие призраки – порождение преступного замысла.

Уверившись, что все в порядке, мы вышли из пещеры и добрались до укрытой в зарослях тележки и сонных ослов. Побросав часть фруктов и овощей в кусты, мы положили на освободившееся место мешок и прикрыли его плодами. Потом опустились на травянистую землю и стали ждать предрассветного часа. Вскоре вокруг послышались шорох и шелест: это украдкой сползалось и сбегалось полакомиться выброшенной снедью мелкое зверье.

Если кто-нибудь из нас и заснул, то спал вполуха и вполглаза. С последними лунными лучами, когда небо на востоке озарилось предрассветными отблесками, мы поднялись.

Ведя ослов под уздцы, дошли до главной дороги и остановились за большим кустом. Мимо со скрипом проехала первая за утро повозка. Потом воцарилась тишина. Мы выступили из леса и, пока не появились остальные торговцы, двинулись к городу.

Пока мы пробирались по отдаленным улочкам Узулдарума, нам повстречалась лишь парочка прохожих, которые не обратили на нас никакого внимания. Возле дома Визи Фенквора мы препоручили волшебнику тележку, и он вместе с ней беспрепятственно скрылся во дворе. Вроде бы никто за ним не следил. Я еще подумал, что теперь у алхимика солидный запас овощей и фруктов…

Два дня мы с Виксилой не отходили далеко от нашего жилища. Было бы неразумно напоминать стражам о своем существовании, открыто появляясь на людях. Под вечер второго дня у нас закончились припасы, и мы решили, вновь облачившись в деревенское, сделать вылазку на ближайший рынок, где раньше никогда не промышляли.

По возвращении мы обнаружили, что в наше отсутствие к нам заглянул Визи Фенквор: хоть все двери и окна оставались запертыми, на столе лежал небольшой золотой куб, а под ним обнаружилась записка:

Не помню, где и с кем я начал пить в тот вечер. И что именно из горячительного, хмельного и спиртного в себя влил. В те подгулявшие ночи своей юности я мог выпить что угодно, а вечер мог начаться где угодно и закончиться в каком угодно месте, весьма далеком от порта погрузки.

А посему с интересом, но без особого удивления я обнаружил себя среди пирующих гостей во дворце горгоны. Не спрашивайте, как я туда попал: я и сам нетвердо это помню. А даже если б и помнил – какой смысл рассказывать, если вы не принадлежите к тем немногим, с кем приключается подобное. А если принадлежите, то и рассказывать ни к чему.

По большей части люди от спиртного впадают в беспамятство, но есть и такие, кому оно дарует свободу от пространства и времени, познание Дао, способность прозреть нынешнее, былое и грядущее. Под спиртным я, само собой, подразумеваю истинное вино, происходящее прямиком из Божественной Бутылки. Хотя при случае божественной становится любая бутылка.

Так что каким образом в тот самый вечер после похода по вполне заурядным земным кабакам я очутился в мифическом дворце горгоны Медузы, было едва ли очевидно, но, несомненно, продиктовано мистической и неотвратимой логикой алкоголя. Ночь выдалась туманной, если не сказать промозглой – в такие ночи забредаешь в самые невероятные места. А мне уже не впервой было путаться в пространственно-временном континууме.

Поскольку я прилежно читал Булфинча и другие книги по мифологии, я сориентировался без особого труда. Как только я вошел в просторный зал в раннем классическом стиле, мне навстречу попалась девушка-рабыня, чей наряд составляли лишь три гирлянды из переплетенных роз, открывающие и подчеркивающие все ее прелести. Она вручила мне вместительный кубок из неглазурованной глины и блестящее серебряное зеркальце, весьма сообразно окаймленное витыми чеканными змеями, которые также обвивали и ручку. А потом на чистейшем доеврипидовском греческом тихонько объяснила, для чего это зеркальце нужно. Кубок можно было наполнять, сколько мне вздумается или же сможется, в фонтане, каковой располагался на самом видном месте; посреди его чаши среди мелкой зыби поднималась мраморная наяда, из открытого рта которой изливалось золотистое вино.

Выслушав предупреждение рабыни, я уже не отводил глаз от зеркала, в котором с потрясающей четкостью отражался весь пиршественный зал. Остальные гости (во всяком случае, те, у кого имелись руки) тоже осмотрительно держались за свои зеркала, с помощью которых можно было безопасно взглянуть на хозяйку, если того требовали правила приличия.

Медуза восседала в самом центре в кресле с высокими подлокотниками, из глаз ее безостановочно струились слезы, но страшные очи все равно сверкали невыносимо ярко. На голове ее неустанно свивались и шевелились змеи. На каждом подлокотнике примостилось по птице с женской головой и грудью – то были гарпии. В двух соседних креслах сидели, уставившись в пол, совершенно неподвижные сестры хозяйки.

Время от времени служанки, отвернув головы, подносили им полные кубки, и все три дамы осушали их, не выказывая ни малейших признаков опьянения.

В зале было полным-полно скульптур: мужчины, женщины, собаки, козы, разные звери и птицы. Проходя мимо, девушка-рабыня, встретившая меня в дверях, нашептала, что это неосторожные жертвы, обращенные в камень взглядом горгоны. Еще чуть понизив голос, служанка поведала, что вот-вот ожидается появление Персея, который должен обезглавить Медузу.

Я понял, что самое время выпить, и двинулся к винному фонтану. Вокруг него топтались нетвердо державшиеся на лапах и забрызганные вином утки и лебеди – они погружали клювы в золотистую жидкость и с явным наслаждением запрокидывали головы. При моем приближении все птицы злобно зашипели. Поскользнувшись на испачканном пометом полу, я шагнул прямо в фонтан, но удержался на ногах и не выронил ни кубка, ни зеркальца. В фонтане оказалось довольно мелко – мне по щиколотку. Громко крякали растревоженные пернатые, хихикали златовласые сирены и меднокудрые нереиды, что сидели на дальнем бортике и болтали в фонтане длинными рыбьими хвостами, поднимая сверкающие волны. Я шагнул вперед, поднес кубок к улыбающимся устам мраморной девы, и туда полилось светлое вино. Чаша наполнилась мгновенно, вино хлынуло через край и залило мою рубашку. Я осушил кубок одним глотком. То был превосходный крепкий напиток, хоть и с сильным привкусом смолы, как и бывает со старинными винами.

Но не успел я во второй раз наполнить чашу, как двери распахнулись и мимо пронесся свирепый порыв ветра, обдавший прохладой мое лицо, будто совсем рядом пролетел некий стремительный бог. Полет этот сопроводила сияющая горизонтальная молния. Позабыв об опасности, я повернул голову в сторону горгоны Медузы: молния на миг замерла над ней, а затем подалась назад, словно занесенный для удара меч.

Я припомнил древнегреческие мифы: разумеется, то и впрямь был меч Персея, прилетевшего сюда в крылатых сандалиях, дарованных Гермесом, и шлеме-невидимке, одолженном у Аида. (Почему меч оставался видимым, не мог объяснить ни один специалист по мифологии.) Клинок обрушился на горгону, голова ее отделилась от тела, покатилась по полу, разбрызгивая кровь, и упала прямо в фонтан, где стоял окаменевший я. Началось натуральное светопреставление. С неистовым громким гоготом прыснули в разные стороны утки и гуси; роняя на ходу зеркальца, с визгом разбежались сирены и нереиды. Голова, подняв тучу брызг, ушла на дно, а потом вновь всплыла. Жуткий умирающий глаз – левый – мимоходом скользнул по мне взглядом, затем голова перевернулась и взмыла вверх – ее за змеиные локоны выхватила из фонтана невидимая рука полубога. В последний раз мелькнула молния меча, и Персей вместе с головой поверженной Медузы удалился через те же двери, через которые сбежали нимфы.

Я вылез из покрасневшего фонтана; я был так потрясен, что даже не задавался вопросом, почему, взглянув на горгону, не утратил способность двигаться. Девушки-рабыни исчезли. Тело Медузы валялось возле кресла, но гарпии по-прежнему восседали на подлокотниках и с визгливым хохотом опорожнялись прямо на сиденье, будто в нужник.

Рядом с трупом Медузы стоял белоснежный крылатый конь, от копыт до гривы забрызганный кровью, до сих пор хлеставшей из шеи поверженного чудовища. Из этой крови он, если верить мифу, и зародился, ибо то, очевидно, был пегас.

Конь, легко ступая, прогарцевал прямо ко мне и проржал на превосходным греческом:

– Нам пора. Воля богов исполнена. Я вижу, что ты чужой здесь и явился из иного времени и пространства. Я отвезу тебя куда пожелаешь или, по крайней мере, как можно ближе.

Пегас подогнул передние ноги, и я вскарабкался ему на спину. Ни поводьев, ни седла у новорожденного коня не имелось.

– Держись крепче за мою гриву. Я не сброшу тебя, – пообещал он, – как бы высоко мы ни забрались и как бы проворно ни мчались.

Он рысью выбежал через открытые двери, распахнул сияющие крылья и взмыл в небеса, устремившись на восток к перьевым облакам, окрашенным предрассветным багрянцем. Чуть погодя я обернулся. Позади раскинулся океан, но ярившиеся грозные валы с такой высоты казались едва заметными морщинками на лике моря. Впереди простирались светозарные утренние земли.

– В какое время и место ты желаешь попасть? – поинтересовался пегас, ритмично взмахивая крыльями.

– Моя родина – страна под названием Америка, двадцатый век от Рождества Христова, – заорал я, пытаясь перекричать это громоподобное биение.

Пегас вскинул голову и чуть было не затормозил прямо в полете.

– Мой пророческий дар возбраняет мне выполнять твою волю. Я не могу отправиться в то столетие, а тем более в ту страну, которые ты назвал. Родившиеся там поэты должны обходиться без меня – пусть карабкаются к вершинам вдохновения своими силами, любимец муз не повезет их. Стоит мне там появиться, как меня тут же запрут, обескрылят, а потом сдадут на скотобойню.

– Ты недооцениваешь их коммерческую жилку, – ответил я. – Скорее всего, тебя продадут в цирк и будут драть немалые денежки со зрителей. Ты в некотором роде знаменитость. На многих заправках можно увидеть твои имя и портрет. Ты ассоциируешься у них если уж не с поэзией, то со скоростью. Ну да ладно, меня мало что там удерживало. Долгие годы я пытался выбраться оттуда при помощи вина. Раз уж удалось сбежать – зачем возвращаться? И дожидаться конца, который рано или поздно наступит? Когда придется сдаться на милость весьма дорогостоящих докторов, сиделок и гробовщиков.

– Твои слова разумны; так назови же место и время, которые тебе по нраву.

Я ненадолго задумался, перебирая в голове известные мне факты из истории и географии, а потом наконец решился:

– Ну что ж, вполне подойдет какой-нибудь островок в южных морях – еще до капитана Кука и всяческих миссионеров.

Пегас ускорился. Мелькали, сменяя друг друга, день и ночь; солнце, луна и звезды превратились в размытые росчерки в небесах, а земли внизу слились в сплошной мазок – не отличишь море от суши, плодородные поля от пустыни. Преодолевая тысячелетие за тысячелетием, мы, по всей видимости, снова и снова облетали землю.

Постепенно крылатый конь замедлил полет. Яркое солнце над головой замерло на безоблачном небосводе. Внизу от горизонта до горизонта простиралось теплое субтропическое море, а на его спокойной глади зеленели многочисленные острова.

На ближайшем из них Пегас приземлился, и я, шатаясь, соскользнул с его спины.

– Удачи, – проржал он на прощание, раскинул крылья, взмыл к солнцу и внезапно исчез, словно прибегнув к помощи машины времени.

Удивившись столь поспешному расставанию, я огляделся по сторонам. Поначалу мне показалось, что это необитаемый остров – коралловый риф, заросший девственными зелеными травами, хлебными деревьями и панданами.

Но вот задрожала листва, и из леса вышли туземцы. Их кожу покрывали многочисленные татуировки, а в руках были деревянные дубинки, утыканные акульими зубами. Дикари в испуге и изумлении размахивали руками: вероятно, они никогда в жизни не видели белого человека, а тем паче лошадь, крылатую или же бескрылую. Подойдя ближе, они побросали наземь дубинки и принялись вопросительно тыкать слегка трясущимися пальцами в небеса, где только что исчез пегас.

– Не обращайте внимания, – сказал я как можно учтивее и спокойнее, а затем, вспомнив о зачатках религиозного воспитания, сложил два пальца и изобразил крестное знамение.

Туземцы робко улыбнулись, продемонстрировав заостренные зубы, едва ли не более зловещие, чем акульи клыки и моляры на дубинках. Наверняка они уже вполне оправились от испуга и решили поприветствовать меня на родном острове. В их внимательных взглядах сквозила необъяснимая беззастенчивость – так детишки смотрят на взрослого в ожидании кормежки.

Все это я пишу в маленьком блокноте, который обнаружился в одном из моих карманов. Вот уже три недели минуло с тех пор, как пегас бросил меня среди этих каннибалов. Они хорошо со мной обращаются – кормят на убой дарами своего острова: колоказией, запеченной свининой, плодами хлебного дерева и кокосами, гуайявой и разными неведомыми, но очень вкусными овощами. Чувствую себя индейкой в преддверии Дня благодарения.

Откуда я знаю, что это каннибалы? Вокруг валяются многочисленные человеческие кости, скальпы и клочья кожи – все равно как коровьи и лошадиные мослы в окрестностях скотобойни. Наверное, местные жители переходят пировать на другое место, только когда из-за останков уже попросту прохода нет. Тут имеются кости мужчин, женщин, детей, а также птиц, свиней и каких-то неведомых мелких четвероногих созданий. Весьма нечистоплотно, даже по меркам людоедов.

Островок маленький: не больше мили в ширину и двух в длину. Названия его я так и не узнал и не очень понимаю, в каком именно отдаленном архипелаге он расположен. Зато я запомнил несколько слов на местном мягком и певучем наречии – в основном названия разнообразной снеди.

Поселили меня в довольно чистой хижине, живу я тут один. Никто из женщин, достаточно миловидных и дружелюбных, не выказал желания ко мне присоединиться. Возможно, из прагматических соображений: вероятно, они боятся, что от любовных утех я исхудаю. Как бы то ни было, оно и к лучшему. Все женщины – каннибалы: даже если они в буквальном смысле и не глодают кости, то пожирают время, деньги и внимание, а вместо благодарности изменяют. Я давно уже их избегаю, всецело посвятив себя хмелю. Он, по крайней мере, ни разу меня не подводил. Ему не надо расточать любезности и льстить, его не надо обихаживать. Он не дает фальшивых обещаний – во всяком случае, мне.

Хоть бы пегас вернулся и унес меня еще куда-нибудь. Как же глупо я поступил, выбрав остров в южном море. Оружия у меня нет, пловец я никудышный. Вздумай я умыкнуть аутригер-каноэ, местные жители мигом меня сцапают. Да и с веслами я не умею толком управляться, с лодками у меня никогда не ладилось, даже в колледже. Если вдруг не случится какое-нибудь чудо, эти дикари набьют мною свои животы.

Последние дни они разрешают мне пить пальмовое вино сколько влезет. Быть может, рассчитывают, что от этого я стану вкуснее. Я валяюсь на спине, время от времени отхлебываю из чаши и смотрю в ярко-голубые небеса, где мелькают попугаи и морские птицы. Никак не удается достойно допиться до горячки, чтобы вообразить, будто одна из них – крылатый конь. Нет, это лишь птицы, и я костерю их на пяти языках: английском, греческом, французском, испанском и латыни. Возможно, будь у меня вдосталь крепкого скотча или бурбона, я сумел бы выбраться из этой передряги и ускользнуть в какое-нибудь совершенно иное место и время… Получилось же у меня сбежать из современного Нью-Йорка в древнегреческий дворец горгоны Медузы.

Джон Монтроз и его жена Милдред пролетали мимо Беларана – звезды, скрытой от земных астрономов небольшой плотной туманностью во многих миллионах миль за альфой Центавра. Эта звезда девятью годами ранее была обнаружена другой земной экспедицией, направлявшейся к более отдаленным космическим объектам. Джон и Милдред составляли весь экипаж корабля «Дедал», на котором они два года назад покинули Землю и с помощью атомных двигателей развили максимальную скорость, преодолевая несколько световых лет за неделю бортового времени.

В системе Беларана – белой звезды одного класса с нашим Солнцем – зеркальные телескопы корабля выявили семь планет. Спектр оказался необычным, поскольку вблизи туманностей большинство звезд были голубыми или красными.

Они почти миновали четвертую планету системы, когда начались проблемы: «Дедал» внезапно и сильно отклонился от курса вправо, по направлению к планете. Джон тотчас проверил рулевое управление и убедился, что оно в полном порядке. Но какая-то странная магнитная сила, не распознаваемая их аппаратурой, притягивала звездолет к поверхности неизвестной планеты, на которой вскоре стал уже различим рельеф, где равнины чередовались с горами. Ежесекундно равнины раздавались вширь, а горы устремлялись ввысь, и все явственнее проступали резкие очертания и окраска вершин и склонов.

– О боги! Мы сейчас разобьемся! – вскричал Джон, вместе с Милдред беспомощно наблюдая за тем, как «Дедал» проносится между высоченными пиками, вместо снежных шапок покрытыми лиловой моховидной растительностью. Затем корабль скользнул в длинное крутое ущелье с потоками воды либо другой жидкости далеко на дне и наконец врезался в подобие горной террасы на склоне, где нос его прочно увяз в каменистом грунте.

Несмотря на шок и физическое потрясение при ударе, супруги довольно быстро пришли в себя. В последний момент они инстинктивно вцепились в свои кресла, хотя это и не спасло их от синяков и ссадин. Все кости, однако, остались целыми. Двигатели смолкли. Неожиданный ветерок, заструившийся по их лицам, привлек внимание экипажа к внешнему люку в слегка продавленной стенке кабины. Крышка люка приоткрылась, и теперь атмосферу корабля разбавлял свежий прохладный воздух снаружи. По первым ощущениям, в нем не было опасных примесей, а содержание кислорода несколько превышало привычный землянам уровень.

Джон протестировал двигатели. Они отключились автоматически из-за поломки стержня, соединявшего их с системой управления. Этот стержень был изготовлен из сплава карборунда и цистурия – недавно открытого химического элемента, добываемого на Луне и некоторых внешних планетах. Как стержень мог переломиться, осталось загадкой, ибо этот сплав прочностью превосходит алмаз (разве что был изначальный дефект).

Без исправления поломки они не могли возобновить путешествие. Джон вполголоса, но яростно чертыхнулся, вспомнив, что они не взяли с собой никаких запчастей. Впрочем, на корабле имелась плавильная установка, и, если нужные материалы найдутся в этих краях, можно будет восстановить стержень, пусть и не до идеального состояния.

Джон сообщил жене о случившемся, добавив:

– Ничего не остается, кроме как идти на поиски. Иначе мы застрянем тут до второго пришествия – Христа, или Вельзевула, или кого там еще.

Джон сложил запас провизии и термос с кофе в рюкзак и протянул его Милдред. Сам же взвалил на плечи лопату, кайло и новейший сложный детектор для обнаружения всех известных минералов и химических элементов на глубине в десять и более футов, после чего шире распахнул люк и кое-как выбрался наружу по ненормально накренившемуся трапу. Милдред надела рюкзак и последовала за ним.

Отсюда открывался вид на прилегающую местность. Далеко внизу, на плоской равнине, маячили какие-то башни или высокие здания. Череда каменных уступов облегчала спуск на дно ущелья, где среди крутых скал, местами покрытых лишайниками или другой растительностью, напоминающей флору арктических регионов Земли, струился ручей с заводями и каскадами.

Спускались они осторожно, проверяя каждый выступ прежде, чем перенести на него вес тела. Жидкость в заводях с виду была неотличима от простой воды, но вполне могла содержать ядовитые элементы. Изыскатели не стали тратить время на ее тестирование, а перешагнули через ручей и начали взбираться на противоположный склон, периодически останавливаясь и включая детектор; однако тот находил лишь обычные минералы и металлы, включая следы золота, серебра, железа и ртути.

Так они постепенно продвигались по диагонали в сторону равнины, перебираясь через скальные гряды и ручьи, один из которых обрывался водопадом, так что пришлось помучиться, его огибая. Наконец на сравнительно пологом склоне обнаружились признаки карборунда, а неподалеку – небольшое месторождение цистурия. Джон начал рыть шурф и, углубившись футов на пять, добрался до карборунда. Милдред наклонилась над ямой, и в этот момент их работа была прервана. Внезапно обоих накрыла и спеленала тяжелая сеть из каких-то клейких жгутов. Сквозь ячейки сети они разглядели группу невообразимых существ голубоватой окраски, с головами рептилий, но с двумя руками и двумя ногами, как у людей. Эти существа стояли на нижних конечностях, выпрямившись в полный рост и натягивая длинные веревки, которые удерживали сеть. У одного из рептилоидов было очень острое копье, которым он по очереди ткнул пленников, проколов их одежду. После касаний копья их тела начали быстро неметь, и вскоре оба потеряли сознание.

В Аверн спуститься нетрудно (лат.).

Гений места (лат.).

Переведено со старофранцузского манускрипта, принадлежавшего Гаспару дю Норду. – Примеч. автора.