Я хотел взять интервью у Станислава Лема.

Как-то я специально для этого поехал из Варшавы, где жил тогда, в Краков. При этом я знал, что никакого интервью не будет. Мне вежливо ответили, что пан Лем не будет его давать, а знающие люди говорили, что он посуровел к русским из-за начавшейся войны на Кавказе. Но я всё же поехал в Краков, чтобы символически побывать в этом городе.

Я знал наверняка, что утилитарная цель моего путешествия несбыточна, это было прочное знание, основанное на официальном ответе. Но из соображений любопытства к знаменитому городу я поселился в профессорском номере в кампусе на окраине (это был номер для приглашённых преподавателей). Рядом был огромный холм со смешным названием «Копец Костюшки». Но это было место с несмешной историей, и, взобравшись на него однажды, обнаружил, что там стоят старики в ветхих мундирах и слаженно поют про червонные маки Монте-Кассино. Они были ровесниками Лема — одного поколения, во всяком случае.

Я не очень отчаивался по поводу интервью — собственно, многие придумывают такое из личного любопытства. Журналиста пускают в дом, в который его не пустили бы в частном порядке. В эту профессию входит посещение музеев и заповедников с оборотной стороны — там, где служители пьют из пакетиков в старинных чашках, а тигр устало жалуется на жизнь. Мне было интересно поглядеть на человека, книгами которого я зачитывался — только-то и всего.

Лем был писателем и философом одновременно — наверное, это меня и привлекало.

Нет, как и все юноши моего поколения, запоем читал о похождениях Йона Тихого и знаменитая цитата, описывающая всю рекурсию нашего существования, пошла с нами по жизни.

«Нашёл следующие краткие сведения: “СЕПУЛЬКИ — важный элемент цивилизации ардритов (см.) с планеты Энтеропия (см.). См. СЕПУЛЬКАРИИ”.

Я последовал этому совету и прочёл: “СЕПУЛЬКАРИИ — устройства для сепуления (см.)”.

Я поискал “Сепуление”; там значилось: “СЕПУЛЕНИЕ — занятие ардритов (см.) с планеты Энтеропия (см.). См. СЕПУЛЬКИ”»1.

У Лема было множество выдуманных слов, с той или иной степенью точности переданных переводчиками с польского.

Один мой друг даже взял себе псевдоним из странной рекламы будущего — «Я стоял долго, пока не увидел, как на фоне каких-то следующих залов (впрочем, не могу с уверенностью сказать, что это были не зеркальные отражения того зала, в котором я стоял) мерно поплыли в воздухе огненные буквы СОАМО СОАМО СОАМО. Перерыв, голубоватая вспышка и потом НЕОНАКС НЕОНАКС НЕОНАКС — быть может, названия станций или реклама продуктов. Мне это ни о чем не говорило»2.

Соамо — прекрасное слово для самоназвания.

У многих из нас с возрастом произошёл дрейф от прозы Лема к его философским произведениям.

Вперемешку с Ландау и Лившицем мы читали «Сумму технологии» и рецензии Лема на вымышленные книги.

«Сумма технологии» была издана у нас с комментариями отечественных учёных, которые Лема поправляли, но это не отменяло красоты его построений.

Ещё Лем написал знаменитую книгу о кризисе научной фантастики, и, признаться, во многом её можно цитировать применительно к нашему времени. Он оказался почти во всём прав, хотя (может быть, именно поэтому) его подвергли остракизму американские фантасты.

Я сознательно не говорю о прозе великого поляка — она более чем очевидна, а вот размышления о том, как устроена наука и культура приводили к жарким спорам куда меньшего круга людей.

Это была настоящая продуктивная философия.

Мне казалось, что с годами настоящий философ должен стать мизантропом.

Это относилось и к Лему.

По крайней мере, я чувствовал эту интонацию в его статьях. Мизантропия ведь не означает старческого брюзжания. Это спокойное осознание того, что мир и окружающие его люди неидеальны, и никому не дано сил сделать их иными. Но отчего ж не поговорить об этой идеальности.

Рассказывали, что под конец жизни он беседовал во сне с разными знаменитостями — живыми и мёртвыми. Мне хочется думать, что это была не шутка, и он действительно разговаривал с Черчиллем, Сталиным и Расселом.

По крайней мере, фантоматическая машина, то и дело встречающаяся в текстах Лема, должна была обязательно включать в себя возможность поговорить со святыми, вышедшими из созерцательного состояния и тиранами, лишёнными охраны. В конце концов, кто-то должен узнать, что думает Сталин о жизни и смерти. Поэту не удалось, но, может, получится у нас.

Нельзя сказать, что философские конструкции Лема были безупречны. (Мне кажутся не вполне удачными построения «Философии случая», как и все попытки положиться на возможность счисления и схематизации литературы — они были и без размышлений Лема). Иногда они были неточны, но всегда интересны. В каком-то смысле Лем стал противоположностью модной современной философии, которая, если верить Пелевину, «…подобие международной банды цыган конокрадов, которые при любой возможности с гиканьем угоняют в темноту последние остатки простоты и здравого смысла».

Просто в силу того, что Лем был талантливым писателем, мысль его была видна, как и в прозе, так и в отвлечённых статьях.

Было понятно, что он хочет сказать — а это дорогого стоит.

Лем оказался очень важным человеком внутри и вовне литературы.

Есть известные обстоятельства его жизни — львовское детство, война, страх попасть в гетто, поддельные документы, переезд в Краков в сорок шестом, жизнь, соответствовавшая колебаниям политического климата, вынужденная эмиграция, возвращение в Краков. В годы моей юности некоторые детали этой жизни не то, чтобы не упоминались, а их оттирали на задний план, как неуклюжих родственников на групповой фотографии.

Это всё интересно для его поклонников, но сам Лем писал в небольшом автобиографическом тексте «Моя жизнь», что, когда «Эйнштейн, когда его попросили написать автобиографию, рассказал не о событиях своей жизни, но о своих любимых детищах — своих теориях. Я не Эйнштейн, но в этом отношении близок к нему: главным в своей биографии я считаю нелёгкий духовный труд. Всё остальное — житейские пустяки».

Главное, как мне тогда казалось, в интересе к механизму мироздания. То есть, литература — только форма рассуждения об этом механизме, и нам кажется, что мир нелогичен и нелеп, ан нет, оказывается, что все шестерёнки в нём для чего-то предназначены, ничего не зря, и всё имеет свой смысл.

В общем, мне было, о чём спросить Лема, да и список вопросов мной был формально составлен.

Но когда мне сказали, что встреча наша не состоится, я не расстроился.

Кругом был город удивительный красоты, с ещё не сожжённой летним солнцем листвой.

Жизнь моя была на переломе, а в такое время хочется заниматься не её устройством, а теорией литературы и вопросами цивилизации.

Фантазировать об этом можно и в одиночестве.

Мне уже нужно было уезжать, и рано утром я пошёл в университет, чтобы отнести какие-то бумаги. Человека, нужного мне, не было на месте, а мобильным телефоном я ещё не обзавёлся. В коридоре я разговорился с красивой студенткой и вышел вместе с ней покурить на улицу. Время текло сквозь пальцы — беспечное и беспощадное.

Однако ж надо было вернуться на факультет, и я взялся за ручку двери.

Навстречу мне шёл лысый старик, шёл очень медленно.

Я инстинктивно открыл дверь и придержал её.

Старик, не глядя на меня, вышел в солнечный день.

И тут я понял, что это Лем.

А я сделал своё дело. Передал соль, так сказать.

Лем ушёл, но день только начинался.

Я читаю Шкловского, сидя на станции.

На платформе, опустив огромные уши по щекам, стоит собака. Я знаю, что эту собаку зовут бассет-хаунд.

Знаю, хорошая это собака.

Проходит поезд. В специальном окошечке на переднем вагоне написано: «Нахабино». Этот поезд можно пропустить.

Я читаю книжку дальше. Вот подошёл другой состав, где в окошечке написано: «Волоколамск» — это, наоборот, перебор. Но, делать нечего — я вхожу в вагон.

Незнайка был всегда. Он был давно и извечен.

Он был, когда меня ещё не было.

Я вырос, а он остался неизменен.

Сначала писатель Носов написал книгу со знаменитым названием и сюжетом, которого мало кто из нынешних детей знает — «Витя Малеев в школе и дома» — это было в 1951 году, а ещё через год Витя получил Сталинскую премию. Писатель Носов что-то писал и до войны, но уж с известностью Виктора Малеева это не сравнить. Затем, в 1957-м, он написал цикл рассказов «Фантазёры». Но главной книгой, вернее, троекнижием, стала история Незнайки. Незнайка изображён даже на могильном камне своего автора, а в его послужном было много разного — первый орден он получил, например, за создание выдающегося учебного фильма «Планетарные трансмиссии в танках» и проявленный при этом трудовой героизм».

Трилогия писалась так — собственно «Приключения Незнайки» окончены в 1954, «Незнайка в Солнечном городе» — 1958, а «Незнайка на Луне» в 1964-65 годах[1].

Там есть Цветочный город, Земляной, Каменный и Солнечный.

История с этими городами-государствами (а, по сути, это именно полисы) интересна. Везде царит разный уклад, но при этом, по русской традиции, между населёнными пунктами — пустота.

Бурьян, жуки, кузнечики и псеглавцы.

Это жизнь до грехопадения, где нет добра и зла, а обиды понарошку.

В этом мире огромны цветы и овощи. Они используются и в утилитарных целях, подобно рецепту другого классика: «Овощи, брат, такие, которые тебе и не снились. Тыквы сдают небогатым семьям под дачи. Дачники и живут в тыкве, и питаются ею. И благодаря этому дача, чем дольше в ней живешь, тем становится просторнее. Вот, брат. Пробовали и арбузы сдавать, но в них жить сыровато»[2].

Коротышки живут в особом мире — без религии и правительства. В Цветочном городе ещё нет денег, в Солнечном — уже нет. Деньги есть только на Луне.

У них — что на Земле, что на её спутнике — один язык, потому что Вавилонская башня чужда и велика им.

Они живут в мире без людей.

Это настоящая вселенная — и потом не люди завоевали её, а сам этот мир завоевал людей, покорил и освоился внутри них.

А пока коротышки шастают между стеблей не опасаясь беды, как Микоян сквозь струй[3].

Вчитка и вычитка

…Если бы губы Никанора Ивановича, да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая есть у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому дородности Ивана Павловича — я тотчас бы решилась…

Николай Гоголь. «Женитьба».

Есть секретные замочные скважины, видные только убеждённому читателю.

То есть, первый тип конструкций, это «романы с ключом», названные вслед испанским и французским романам, в которых изображалась реальная дворцовая жизнь, а персонажи были списаны с очевидных прототипов. Или же, в случае неочевидности, к роману прилагался ключ — список расшифрованных псевдонимов. Точно так же, как спустя два века, экземпляр «Театрального романа» Булгакова или книги Катаева «Алмазный мой венец» сопровождал напечатанный на пишущей машинке самодельный список расшифрованных псевдонимов.

Второй тип — книги, в которых тайны появились неявным способом — автор имел вы виду что-то обыденное, или вовсе не скрывал ничего, но изменения в культуре общества сделали деталь неочевидной и требующей объяснения. Илья Кукулин делает такое замечание: «Пропагандистская изощрённость Михалкова была (и остаётся) настолько велика, что он вставлял в пьесы для детей “взрослые” политические аллюзии: так, в пьесе «Трусохвостик» (1967) репродуктор в аэропорту для зверей приглашает пройти куда-то “пекинскую утку и албанского селезня”; это, очевидно, ехидный намек на произошедший в 1961 году разрыв албанского режима Энвера Ходжи с властями СССР и взятие курса на союзнические отношения с Китаем Мао Цзэдуна. Эта шутка есть в тексте “Трусохвостика”, опубликованном в собрании сочинений[4], однако она изъята из более поздних редакций пьесы (в том числе и из опубликованной в Интернете»[5].

Это намёк очевидный, но разрушенный временем почти до основания.

Третий тип — романы, в которых аллюзии вовсе вчитаны. Например, некоторые комментаторы считают, что прототипом Воланда в «Мастере и Маргарите» был авиаконструктор коммунист Роберто Бартини[6], переехавший в СССР из Италии. Конструкция таких умозаключений проста — Бартини и Булгаков жили в одном городе и в одно время, в булгаковском романе есть иностранный консультант, а тут иностранный инженер, и герой романа, и авиаконструктор нелёгкой судьбы вели себя причудливо — и вот вывод. Меж тем, никаких доказательств такое сходство не даёт, «мог — не значит сделал», и никакой ценности, кроме спекулятивной, такие построения не несут.

Иногда скрытые смыслы прямо раскрываются в дневниках и письмах писателей, в воспоминаниях очевидцев. Их можно восстановить по этим высказываниям (и это почти детективная радость от изучения истории литературы), но в остальных случаях честный читатель должен себя останавливать.

Он должен говорить себе: я вглядываюсь в книгу, как в кляксу Роршаха, и вижу калейдоскопически переливающиеся смыслы. Какой-то объект кажется нам знакомым, потому что он похож на другой, известный нам. Он разбудил наше воображение, но «после — не значит вследствие того», эта и прочие юридические формулы неплохо помогают размышлениям. Вот документ — доступный нам текст, вот контекст — медленно удаляющийся от нас пласт культуры.

Мы всегда можем вчитать в знаменитую трилогию известные нам сюжеты с той или иной степенью изящества.

Например, в упоминавшейся статье Илья Кукулин обнаруживает сходство одного из рассказов Брэдбери с эпизодом лунных приключений Незнайки, когда коротышки имеют один полный комплект одежды на всех, чтобы ходить в город, ибо бродяги без шляпы подлежат аресту[7].

Другое предположение, что сцены хвастовства Незнайки, очутившегося после падения с воздушным шаром среди незнакомых малышек, есть зеркало хвастовства Хлестакова[8].

Следует исключить позицию «автор имел в виду», заменив ее на «читателю напрашивается сравнение».

Дело в том, что такие произведения, как носовская трилогия, стали неотъемлемой частью культуры многих поколений, более того, частью внелитературной культуры.

Поэтому сюжеты находят себе пары так или иначе. История про то, как Незнайка совершил теракт в отделении милиции, хорошо известна. Гораздо интереснее, какой сюжет из этого прорастает.

Контуженный кирпичом милиционер Свистулькин живет в одном из вращающихся домов, построенных архитектором Вертибутылкиным. Свистулькин приходит со службы на час раньше и попадает в другой подъезд — дом не успел повернуться новым подъездом к Макаронной улице. «Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Свистулькин вошел в чужой подъезд, поднялся, как обычно, на лифте на четвертый этаж и вошел в чужую квартиру. В квартире хозяев не оказалось, поэтому никто не указал Свистулькину на его ошибку…» Ну и далее в том же духе: «Отправившись на кухню, которая имела точно такое же устройство, как и в его квартире, милиционер Свистулькин… Наконец Свистулькин проснулся.

— Как вы сюда попали? — спросил он, с недоумением глядя на Шутилу и Коржика, которые стояли перед ним в одном нижнем белье.

— Мы? — растерялся Шутило. — Слышишь, Коржик, это как это… то есть так, не будь я Шутило. Он спрашивает, как мы сюда попали! Нет, это мы вас хотели спросить, как вы сюда попали?

— Я? Как всегда, — пожал плечами Свистулькин.

— "Как всегда"! — воскликнул Шутило. — По-вашему, вы где находитесь?

— У себя дома. Где же еще?

— Вот так номер, не будь я Шутило! Слушай, Коржик, он говорит, что он у себя дома. А мы с тобой где?

— Да, правда, — вмешался в разговор Коржик. — А вот мы с ним тогда, по-вашему, где?

— Ну, и вы у меня дома.

— Ишь ты! А вы в этом уверены?

Свистулькин огляделся по сторонам и от изумления даже привстал на постели.

— Слушайте, — сказал наконец он, — как я сюда попал?

— Ах, чтоб тебя, не будь я Шутило, честное слово! Да ведь мы сами уже полчаса добиваемся от вас, как вы попали сюда, — сказал Шутило» (1960, 342–343).

Сделай в этой истории Шутило школьной учительницей, а Коржика — ее женихом, милиционера — подвыпившим в бане гостем, и вот основа для новогоднего фильма. Потом милиционер Свистулькин попадает в новую передрягу — он случайно надевает куртку Коржика, в кармане которой лежат документы, спотыкается о протянутую ослами-хулиганами веревку и попадает в больницу под именем Коржика с окончательно затуманенным сознанием. И там уж начинается такая идентификация Борна, что прямо святых выноси.

В сказании о Незнайке множество намеков или фраз, кажущихся намеками. Дурацкий остров, куда ссылают безработных лунных коротышек и где они превращаются в баранов, — кажется отсылкой к книге Коллоди о Пиноккио. Прохвост Жулио говорит со скорбящим по своим экспроприированным капиталам Спрутсом в выражениях «безумного чаепития» Кэрролла: «У вас, голубчик, в этой комнате слишком много скопилось дряни… Однако убирать здесь не стоит. Мы попросту перейдем в другую комнату, а когда насвиним там, перейдем в третью, потом в четвертую, и так, пока не загадим весь дом, а там видно будет» (1968, 516).

Коротышка Листик, запойный читатель, превращенный Незнайкой в осла, — персонаж Апулея.

Постмодернизм — загадочное слово, смысла которого никто не понимает, но всяк знает, что его следы повсюду. Гаспаров пишет: «Постмодернизм — поэтика монтажа из обломков культурного наследия: разбираем его на кирпичи и строим новое здание. У этой практики — неожиданные предшественники: так Бахтин учил обращаться с чужим словом, так поздний Брюсов перетасовывал в стихах номенклатуру научно-популярных книг. В конце концов, и Авсоний так сочинял свой центон…»[9]

Про Незнайку написано много — даже на птичьем ученом языке. В одной из превратившихся в прах сетевых дискуссий был такой пассаж: «В этой связи можно задать следующий вопрос — а что сделает пост-Незнайка с опытом Знайки? „Отряхнет его прах” со своих ног или продолжит свои эксперименты в области дополнительности и соответствия культурных практик?» Вышла целая книга, написанная на этом языке, — «Незнайка и космос капитализма»[10]. Там на каждой странице то Лакан, а то Фуко.

Можно найти общие места со всем — от Маркса до Николая Кузанского.

Вряд ли кто думает, что писатель Николай Носов хотел зашифровать в жизни коротышек раздельное, а потом вновь совместное обучение советских школьников (об этом дальше). Но всякая история живет в контексте.

Особенно когда речь идет об утопии среди высокой травы.

Инь и ян, малышки и коротышки

Из всех диких зверей самое опасное — это женщина.

Св. Иоанн Хризостом

Незнайка живет в Цветочном городе, откуда он с другими коротышками под руководством Знайки отправляется в путешествие на воздушном шаре. После падения шара он оказывается в Городе Женщин, который в целях конспирации называется Зеленым городом. Коротышки мужского пола живут в другом месте — у воды, и их поселение называется Змеевка.

Это раздельное проживание с элементами психологии чрезвычайных ситуаций: «Да, в нашем городе остались только малышки, потому что все малыши поселились на пляже. Там у них свой город, называется Змеевка». Они поселились на пляже «Потому что им там удобнее. Они любят по целым дням загорать и купаться, а зимой, когда река покрывается льдом, они катаются на коньках. Кроме того, им нравится жить на пляже, потому что весной река разливается и затопляет весь город.

— Что ж тут хорошего, если вода затопляет город? — удивился Незнайка.

— По-моему, тоже ничего хорошего нет, — сказала Снежинка, — а вот нашим малышам нравится. Они ездят в половодье на лодках и спасают друг друга от наводнения. Они очень любят разные приключения» (1960, 78–79).

Мужское и женское селения долго враждуют, но под конец сливаются в праздничном веселье.

Тут дело вот в чем: почти десять лет — с 1943 по 1954-й — в СССР существовало раздельное обучение мальчиков и девочек, что было введено в городских семилетках. Понятно, что на селе раздельное обучение сделать было невозможно. Как раз в год выхода «Приключений Незнайки» специальное постановление Совета Министров СССР отменило раздельное обучение.

У этого рая есть еще одно свойство — любовь в нем ангельская, без влаги и вожделения — она угловата и нескладна.

«— Ну… — замялся Незнайка. — Просто ты, наверно, влюбилась в меня — вот и все.

— Что?! Я? Влюбилась?! — вспыхнула Кнопочка.

— Ну да, а что тут такого? — развел Незнайка руками.

— Как — что такого? Ах, ты… Ах, ты… — От негодования Кнопочка не могла продолжать и молча затрясла у Незнайки перед носом крепко сжатыми кулачками. — Между нами все теперь кончено! Все-все! Так и знай!

Она повернулась и пошла прочь. Потом остановилась и, гордо взглянув на Незнайку, сказала:

— Видеть не могу твою глупую, ухмыляющуюся физиономию, вот!

После этого она окончательно удалилась. Незнайка пожал плечами.

— Ишь ты, какая штука вышла! А что я сказал такого? — смущенно пробормотал он и тоже пошел домой» (1960, 441–442).

Или: «Концерт между тем продолжался. После Фунтика выступали фокусники, акробаты, танцоры, клоуны. Все это были очень веселые номера, но Кнопочка даже не улыбнулась, глядя на них. Она не на шутку обиделась на Незнайку. Подумать только! Как он смел сказать, что она в кого-то влюбилась!» (1960, 316).

Эта история — история настоящего рая. В мире коротышек нет физической любви, и там не стареют, не говоря уж о смерти.

Гибель утопии

Детство исчезло, как будто упало с плеч.

Юрий Тынянов. «Пушкин»

Солнечный город — настоящая утопия.

Важно то, что путешествие Незнайки происходило во вполне определенное время и от этого времени было несвободно.

Время просачивалось внутрь книги и застывало там. Как мушки в янтаре, внутри книг Носова остались детали быта и движения общественной души.

Вот Незнайка с друзьями долго беседуют с архитектором Кубиком, показывающим им заповедник больного архитектурного искусства: «Когда-то у нас была мода увлекаться строительством домов, которые ни на что не похожи. Вот и наделали такого безобразия, что теперь даже смотреть совестно! Вот, например, дом, который словно какая-то неземная сила приплюснула и перекосила на сторону. В нем все скособочено: и окна, и двери, и стены, и потолки. Попробуйте, поживите с недельку в таком помещении, и вы увидите, как быстро переменится ваш характер. Вы станете злым, мрачным и раздражительным. Вам все время будет казаться, будто должно случиться что-то скверное, нехорошее» (1960, 299–300). То, что показывает Кубик путешественникам, читалось совершенно иначе, чем сейчас, — ведь тогда только что хлопнуло в лоб архитекторам постановление 1955 года «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве».

Поэтому-то Кубик и тычет в кривые и гнутые колонны в архитектурном заповеднике, точь-в-точь как экскурсовод в картины на выставке «Дегенеративное искусство».

Важно, что Солнечный город возник на бумаге на фоне дискуссий о коммунизме. Тогда про это писали много, и эти книги, не запрещенные, но как бы неупоминаемые уже в семидесятые годы из-за своей неудобности, были памятником хрущевской идее быстрого коммунизма.

Быстрый коммунизм как достижимый идеал присутствует еще у Ленина: «Коммунизм есть высшая ступень развития социализма, когда люди работают из сознания необходимости работать на общую пользу. Мы знаем, что сейчас вводить социалистический порядок мы не можем, — дай бог, чтобы при наших детях, а может быть, и внуках он был установлен у нас»[11]. Это говорится в 1919 году, когда еще ничего не решено, а в 1920-м, на знаменитом съезде РКСМ Ленин произносит: «Тому поколению, представителям которого теперь около 50 лет, нельзя рассчитывать, что оно увидит коммунистическое общество. До тех пор это поколение перемрет. А то поколение, которому сейчас 15 лет, оно и увидит коммунистическое общество, и само будет строить это общество»[12].

Среди прочих пропагандистских изданий на эту тему была издана для детей книга «Про жизнь совсем хорошую»[13], которая вышла в 1959 году. Это ответы Льва Кассиля на письма школьников в «Пионерскую правду», как раз про надвигающееся светлое будущее. Школьники начали писать письма о коммунизме давно, а тут подоспел январский 1959 года XXI съезд КПСС, где был официально сделан вывод о том, что «социализм в СССР одержал полную и окончательную победу, что советская страна вступает в период развернутого строительства коммунистического общества». К тому же Никита Хрущев поехал в Америку и сказал там о приближающемся коммунизме довольно много (даже много лишнего).

Так вот, книга Кассиля и еще несколько детских книг перекликаются теми самыми общими местами — лифтами с едой, поднимающимися из столовых в квартиры (идея конструктивистов, взятая еще из двадцатых годов), вращающимися домами и многим другим. Дискуссии о близком коммунизме шли всегда, но особенно сильно со второй половины пятидесятых, и лозунги Хрущева были не столько волюнтаристскими, сколько популистскими — в том смысле, что они возникли не на пустом месте, а из ожиданий общества, потерявшего святость вождя и ищущего новых идеалов.

Окончательно оформил эту идею 1961 год — потому что на XXII съезде КПСС была принята новая Программа партии, а Никита Хрущев поставил задачу построить коммунистическое общество к 1980 году. Иногда считают, что Хрущев в простой запальчивости пообещал, что «нынешнее поколение будет жить при коммунизме». Однако эти слова, утверждавшие уверенность в скором счастливом будущем, еще до выступления Хрущева проговаривали разные выступающие — наконец, эта фраза присутствовала в самом проекте Программы, розданном делегатам. Резолюция по отчету ЦК КПСС, единогласно принятая 31 октября 1961 года, кончалась словами: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»[14] И еще накануне, в речи Хрущева, об этом говорилось определенно: «Наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи! За новые победы коммунизма! (Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают)»[15].

А пока коротышки из разных социальных формаций (один из примитивного бесклассового общества, царства крестьянской общины, первобытного колхоза коротышек, а другие — из реализованного коммунистического) вступают в диалог:

«— Куда там! — махнул Незнайка рукой. — У нас если захочешь яблочка, так надо сначала на дерево залезть; захочешь клубнички, так ее сперва надо вырастить; орешка захочешь — в лес надо идти. У вас просто: иди в столовую и ешь, чего душа пожелает, а у нас поработай сначала, а потом уж ешь.

— Но и мы ведь работаем, — возразила Ниточка. — Одни работают на полях, огородах, другие делают разные вещи на фабриках, а потом каждый берет в магазине, что ему надо.

— Так ведь вам помогают машины работать, — ответил Незнайка, — а у нас машин нет. И магазинов у нас нет. Вы живете все сообща, а у нас каждый домишко — сам по себе. Из-за этого получается большая путаница. В нашем доме, например, есть два механика, но ни одного портного. В другом каком-нибудь доме живут только портные, и ни одного механика. Если вам нужны, к примеру сказать, брюки, вы идете к портному, но портной не даст вам брюк даром, так как если начнет давать всем брюки даром…

— То сам скоро без брюк останется! — засмеялась Ниточка.

— Хуже! — махнул рукой Незнайка. — Он останется не только без брюк, но и без еды, потому что не может же он шить одежду и добывать еду в одно и то же время!» (1960, 359).

Как повод для политэкономической лекции в повествование введен коротышка по имени Пачкуля Пестренький, так же потом будет введен Пончик, своего рода Санчо Панса при своем спутнике: «Беда в том, что на этой почве у некоторых коротышек развивается страшная болезнь — жадность или скопидомство. Такой скопидом-коротышка тащит к себе домой все, что под руку попадется: что нужно и даже то, что не нужно. У нас есть один такой малыш — Пончик. У него вся комната завалена всевозможной рухлядью. Он воображает, что все это может понадобиться ему для обмена на нужные вещи. Кроме того, у него есть масса ценных вещей, которые могли бы кому-нибудь пригодиться, а у него они только пылятся и портятся. Разных курточек, пиджаков — видимо-невидимо! Одних костюмов штук двадцать, а штанов, наверно, пар пятьдесят. Все это у него свалено на полу в кучу, и он уже даже сам не помнит, что у него там есть и чего нет.

Некоторые коротышки пользуются этим. Если кому-нибудь понадобятся спешно брюки или пиджак, то каждый может подойти к этой куче и выбрать что ему нравится, а Пончик даже не заметит, что вещь пропала. Но если заметит, то тут уж берегись — поднимет такой крик, что хоть из дому беги!» (1960, стр. 359).

В упомянутой книге Кассиля говорится: «Сластены, возможно, будут встречаться и при коммунизме. Я так думаю. Но если они будут есть по килограмму конфет за один присест, то у них, несомненно, через день-другой отчаянно разболится живот. Конечно, люди при коммунизме будут здоровее, чем сегодня, потому что жизнь их будет более легкая, более удобная. Да и наука сумеет лечить людей лучше. Но я боюсь, что у тех, кто будет объедаться, животы могут заболеть и при коммунизме…

И вообще, ведь когда мы говорим, что при коммунизме каждый будет получать по своим потребностям, то речь идет о естественных, нормальных, здоровых желаниях человека, а не о сумасбродных прихотях. А то еще какой-нибудь полоумный потребует, чтобы его имя написали крупными буквами во всю Луну, чтобы все с нашей Земли читали… Впрочем, я убежден, что таких нескромных людей при коммунизме почти не будет. А вот всяких продуктов, в том числе и конфет, будет так много, что каждый сможет получить их бесплатно столько, сколько ему захочется, — ешь на здоровье! Однако, повторяю, кому же вздумается есть сладкое не на здоровье, а на муки… Да и касторку-то наука пока еще как будто не обещает отменить в скором будущем. А уж известно, что это за радость…

Нет, трудно представить себе, чтобы при коммунизме оставались подобные обжоры. Ведь на второй день такому уж и смотреть на конфеты будет тошно. Так что конфет каждый сможет брать сколько хочет, но есть их станет с умом, как посоветуют толковые друзья, родители, воспитатели. Надо во всем меру знать. Жадничать или наедаться впрок на неделю вперед будет совершенно незачем. Всего хватит всем — и конфет тоже»[16].

Коммунистический рай Солнечного города был непрочен. Если для гибели прежнего рая хватило одного яблока, то тут понадобились три осла.

Превращенные из ослов в коротышек, троица — «Необходимо напомнить, что все эти дикие выходки происходили потому, что Калигула, Брыкун и Пегасик были не обычные коротышки. В каждом из них осталось кое-что от животного состояния, в котором они пребывали прежде» (1960, 357) — буквально разрушает социальный уклад.

«Нужно сказать, что подражание трем бывшим ослам не ограничивалось одной одеждой. Некоторые коротышки так усердствовали в соблюдении моды, что хотели во всем быть похожими на Калигулу, Брыкуна и Пегасика. Часто можно было видеть какого-нибудь коротышку, который часами торчал перед зеркалом и одной рукой нажимал на свой собственный нос, а другой оттягивал книзу верхнюю губу, добиваясь, чтобы нос стал как можно короче, а губа как можно длиннее. Были среди них и такие, которые, нарядившись в модные пиджаки и брюки, бесцельно шатались по улицам, никому не уступали дороги и поминутно плевались по сторонам.

В газетах между тем иногда стали появляться сообщения о том, что где-нибудь кого-нибудь облили водой из шланга, где-нибудь кто-нибудь споткнулся о веревку и разбил себе лоб, где-нибудь в кого-нибудь бросили из окна каким-нибудь твердым предметом, и тому подобное».

Натурально, началась кампания в прессе — и, как всегда, с писем читателей и требований общественности: «Для того чтобы бороться с ветрогонами, Букашкин предлагал организовать общество наблюдения за порядком. Члены этого общества должны были ходить по улицам, задерживать провинившихся ветрогонов и подвергать их аресту: кого на сутки, кого на двое суток, а кого и больше, в зависимости от размера вины. <…> Со статьями по этому вопросу выступили такие коротышки, как Гулькин, Мулькин, Промокашкин, Черепушкин, Кондрашкин, Чушкин, Тютелькин, Мурашкин, а также профессорша Мордочкина. <…> Особенное внимание обратил на себя коротышка Кондрашкин, который писал статьи в излишне резкой форме, называл ветрогонов разными обидными именами, как, например, обломами, вертопрахами, пижонами, пустобрехами, хулиганами, вислюганами, питекантропами, печенегами и непарнокопытными животными, а милиционеров — растяпами, ротозеями, недотепами, лопоухими губошлепами, рохлями, размазнями, самозабвенными свистунами.

Такая резкость со стороны Кондрашкина объяснялась тем, что его самого облили перед этим на улице водой, а находившийся неподалеку милиционер даже не обратил на это внимания, так как смотрел в другую сторону» (1960, 380–382).

Вся эта история с милиционерами и ветрогонами ассоциировалась у современников рождения Незнайки вот с чем. 2 марта 1959 года ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление «Об участии трудящихся в охране общественного порядка в стране». На предприятиях и в учреждениях под руководством партийных организаций создаются добровольные народные дружины (ДНД), товарищеские суды и другие массовые общественные организации содействия органам охраны правопорядка.

А через несколько месяцев после выхода книги, 13 января 1960 года было упразднено МВД СССР. Это был знаменитый эксперимент Хрущева, в 1966 году его — союзное министерство — восстановили, но кампания была знатная.

И что же произошло в раю после появления трех ослов? «Теперь уже редко можно было увидеть веселые, радостные лица. Все чувствовали себя как бы не в своей тарелке, ходили словно пришибленные и пугливо оглядывались по сторонам. Да и было чего пугаться, так как в любое время из-за угла мог выскочить какой-нибудь ветрогон и сбить пешехода с ног, выплеснуть ему кружку воды в лицо, или, осторожно подкравшись сзади, неожиданно крикнуть над ухом, или еще хуже, дать пинка или подзатыльника. Теперь уже в городе не было того веселого оживления, которое наблюдалось раньше. Пешеходов стало значительно меньше. Никто не останавливался, чтобы подышать свежим воздухом или поговорить с приятелем. Каждый старался проскочить незаметно по улице и поскорее шмыгнуть к себе домой. Многие перестали обедать в столовых, где их мог оскорбить любой затесавшийся туда ветрогон» (1960, 388–389). Солнечный город наводняется средствами безопасности, придумываются радары для одиноких прохожих и ударозащитные пальто.

Только чудо может спасти рай — и вот оно, появляется волшебник, трясет седой бородой. Приходит деус-махина, дура-лекс, крекс-пекс-фекс, эне бене раба, квинтер-минтер жаба. Баста, коротышки, кончилися танцы. Все на исходные: дым в трубу, огонь в поленья, а ослов метлой гонят в вольер.

В Солнечном городе все возвращается к жизни в отсутствии любви и смерти, а вот Незнайка меняется.

Финал книги о Солнечном городе, как конец любой утопии, — это пробуждение к сексуальности.

И Незнайка чувствует неясное томление, но тут страница заканчивается.

Оборотная сторона луны

Познакомился я там с несколькими профессорами. Один из них все время ходил за мной по пятам и разъяснял, что прародина цыган была в Крконошах, а другой доказывал, что внутри земного шара имеется другой шар, значительно больше наружного.

Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны»

«Незнайка на Луне» рождался в 1964 — 1965-м.

Тогда с образом Луны происходила особая трансформация: после полета Гагарина всему человечеству, которое о нем слышало, было понятно, что следующая цель космической гонки — Луна. Поэтому история с коротышками и их несколькими ракетами разворачивалась на фоне следующих событий.

25 мая 1961 года президент Кеннеди обратился к Конгрессу с посланием «О неотложных национальных потребностях», давая отмашку новому этапу космической гонки. И через восемь лет, 20 июля 1969 года спускаемый модуль «Аполло-11» сел на Луну. (Это чуть было не произошло раньше, скажем, в 1965, но сначала американцы задержались с носителем, а потом несколько раз перестраховались, проверяя технику.)

А 3 августа 1964-го принимается Постановление в ЦК КПСС и Совете Министров № 655–268 «О работах по исследованию Луны и космического пространства» с идеей о высадке советских космонавтов на Луне в 1967–1968 годах, к 50-летию Октября. 15 декабря 1965 года оно было утверждено и стало основной лунной программой СССР. Через десять лет, в мае 1974-го работы над лунным носителем прекращаются, и советская лунная программа заканчивается.

Самое удивительное, что Носов как бы заранее сдает Луну капитализму, и советским космонавтам приходится ее наново колонизировать.

Одним словом, советский писатель Николай Носов применяет к Луне теорию полой Земли. Полая Земля уже присутствовала в хорошо известных современникам Носова книгах (таких как «Путешествие к центру Земли (1864) Жюля Верна или «Плутония» (1915) Владимира Обручева).

Оборотная сторона Луны — это внутренняя сторона, вывернутая наизнанку жизнь.

Но немецкий след, популярность теории Полой земли в нацистской Германии дает простор для конспирологических трактовок[17].

Лунные коротышки живут в особом мире.

Они знакомы со смертью — во всяком случае, несколько эпизодических героев-полицейских гибнут во время погони.

Удивительная история книги «Незнайка на Луне» заключается в том, что именно из нее многие будущие воротилы бизнеса получили представление об экономике и узнали слова «акция» и «биржа».

Но еще Носов рассказал обо всем, что будет в нашей жизни.

Он рассказал нам, как мы будем жить, когда попадем на Луну. В подробностях, иногда мрачных, а иногда веселых. Вот, например, история про одну газету: «…доход, который получался от продажи газет, целиком поступал в распоряжение Спрутса. Нужно, однако, сказать, что доход этот был не так уж велик и частенько не превышал расходов. Но господин Спрутс и не гнался здесь за большими барышами. Газета нужна была ему не для прибыли, а для того, чтобы беспрепятственно рекламировать свои товары. Осуществлялась эта реклама с большой хитростью. А именно: в газете часто печатались так называемые художественные рассказы, причем если герои рассказа садились пить чай, то автор обязательно упоминал, что чай пили с сахаром, который производился на спрутсовских сахарных заводах. Хозяйка, разливая чай, обязательно говорила, что сахар она всегда покупает спрутсовский, потому что он очень сладкий и очень питательный. Если автор рассказа описывал внешность героя, то всегда, как бы невзначай, упоминал, что пиджак его был куплен лет десять — пятнадцать назад, но выглядел как новенький, потому что был сшит из ткани, выпущенной Спрутсовской мануфактурой. Все положительные герои, то есть все хорошие, богатые, состоятельные или так называемые респектабельные коротышки, в этих рассказах обязательно покупали ткани, выпущенные Спрутсовской фабрикой, и пили чай со спрутсовским сахаром. В этом и заключался секрет их преуспевания. Ткани носились долго, а сахару, ввиду будто бы его необычайной сладости, требовалось немного, что способствовало сбережению денег и накоплению богатств. А все скверные коротышки в этих рассказах покупали ткани каких-нибудь других фабрик и пили чай с другим сахаром, отчего их преследовали неудачи, они постоянно болели и никак не могли выбиться из нищеты». «Как только Крабс очутился за дверью, господин Гризль взял свою авторучку, положил перед собой чистый листок бумаги и, склонив голову, принялся быстро писать. Буквы у него получались какие-то толстенькие и вместе с тем остроносенькие, с длинными, свешивающимися вниз хвостами. При взгляде со стороны казалось, что он не писал вовсе, а аккуратно рассаживал на полочках жирных хвостатых крыс» (1968, 268–270).

Это, кстати, почти интонация Олеши.

Участь творца

Для того с обеих сторон требуется: с одной — дар, искусство; с другой — восприимчивость, внимание. Но как же требовать его от толпы народа, более занятого собственною личностью, нежели автором и его произведением?

Александр Грибоедов. Заметка по поводу «Горя от ума»[18]

Первая книга приключений Незнайки — это книга о творчестве. Незнайка сначала хочет стать художником, его портреты узнаваемы, но его одергивают точь-в-точь как Хрущев в Манеже: «Самым последним проснулся Тюбик, который, по обыкновению, спал дольше всех. Когда он увидел на стене свой портрет, то страшно рассердился и сказал, что это не портрет, а бездарная, антихудожественная мазня. Потом он сорвал со стены портрет и отнял у Незнайки краски и кисточку» (1960, 20).

Он пытается быть музыкантом, но ему остается только бессмертная фраза, кочующая из века в век, пригодная для использования любым гением: «Моей музыки не понимают, — говорил он. — Еще не доросли до моей музыки. Вот когда дорастут — сами попросят, да поздно будет. Не стану больше играть» (1960, 315).

В романе появляется удивительный персонаж — писатель Смекайло, уповающий на изобретенный коротышками бормотограф. Смекайло нарочно оставляет его в гостях и пытается подслушать чужую жизнь, но коротышки только ржут и кукарекают, зная, что бормотограф спрятан под столом.

Взрослые читатели в этом месте понимающе переглядывались: понятно, что это намек на подслушивающие устройства. Усмешки эти были типовые, но куда интереснее, что метод бормотографа, только организованный и открытый, может писателя сформировать и довести до Нобелевской премии.

А пока пришельцы из Цветочного города спрашивают Смекайло, какую книгу он написал, и он отвечает, что пока не написал никакой. Сначала он ждал, пока будет готов портативный стол, потом ждал бормотографа: «Писателем быть очень трудно» (1960, 110). Так, кстати, приветствовали друг друга Серапионовы братья: «Здравствуй, брат. Писать очень трудно». Так писал Федин Горькому в 1922 году: «Все прошли какую-то неписаную науку, и науку эту можно выразить так: „писать очень трудно”»[19]. Надо еще раз оговориться — пространство культовых книг вовсе не содержит намеки в каждом слове и зашифрованные прототипы. Это читатель в меру своей образованности соединяет обрывки проводов — одни остаются безжизненными, другие искрят, третьи включают экран, на котором дрожит неожиданная картинка.

Продолжаем о творчестве.

После того как коротышки из Цветочного города делают вынужденную посадку неподалеку от Зеленого города, художник Тюбик начинает рисовать местных малышек.

Один из первых же портретов он делает льстивым. Малышка выглядит красивой, но сходства в нем мало. И малышка справедливо спрашивает публику: «Для вас что важнее — красота или сходство»? «Конечно, красота»! — отвечают все хором. Дальше начинается шарж на потоковое искусство, то есть вовсе не только про живопись. Тюбик занимается «рационализацией»: «Поскольку всем требовалось одно и то же, Тюбик решил сделать так называемый трафарет. Взяв кусок плотной бумаги, он прорезал в ней пару больших глаз, длинные, изогнутые дугой брови, прямой, очень изящный носик, маленькие губки, подбородочек с ямочкой, по бокам парочку небольших, аккуратных ушей. Сверху вырезал пышную прическу, снизу — тонкую шейку и две ручки с длинными пальчиками. Изготовив такой трафарет, он приступил к заготовке шаблонов.

Что такое шаблон, сейчас каждому станет ясно. Приложив трафарет к куску бумаги, Тюбик мазал красной краской то место, где в трафарете были прорезаны губы. На бумаге сразу получался рисунок губ. После этого он прокрашивал телесной краской нос, уши, руки, потом темные или светлые волосы, карие или голубые глаза. <…>

Таких шаблонных портретов Тюбик нарисовал множество. Это усовершенствование очень ускоряло работу. К тому же Тюбик сообразил, что по трафарету, изготовленному рукой опытного мастера, каждый коротышка может заготовлять шаблоны, и привлек к этому делу Авоську. Авоська с успехом закрашивал по трафарету шаблоны нужными красками, и шаблоны получались ничем не хуже тех, которые были изготовлены рукой самого Тюбика. Такое разделение труда между Тюбиком и Авоськой еще больше ускоряло работу, что имело огромный смысл, так как количество желающих заказать портрет не уменьшалось, а с каждым днем увеличивалось.

Авоська очень гордился своей новой должностью. Про Тюбика и про себя он говорил с гордостью: „Мы — художники”. Но сам Тюбик не был доволен своей работой и называл ее почему-то халтурой. Он говорил, что из всех портретов, которые он нарисовал в Зеленом городе, настоящими произведениями искусства могут считаться только портреты Снежинки и Синеглазки, остальные годятся лишь на то, чтобы покрывать ими горшки и кастрюли» (1960, 135).

Здесь все хорошо — и купированный денежный интерес, и метод шаблонов, и бригадный подряд с Авоськой, идущий из глубины веков.

Один из самых известных споров архаистов и новаторов описан в четвертой главе книги о Цветочном городе.

Главное и самое известное соприкосновение Незнайки с искусством случается еще до всяких путешествий, когда он решил стать поэтом.

Незнайка пошел к своему приятелю, жившему на улице Одуванчиков. Знаменитого поэта звали Пудик, но в эстетических целях он взял псевдоним Цветик.

Про полет коротышек на воздушном шаре он пишет оду «Огромный шар, надутый паром, поднялся в воздух он недаром», в которой явственно угадывается отсылка к «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром…»

Цветик-Пудик решает проверить способности Незнайки, но на самом деле проверяет его знания, спрашивая о том, что такое рифма. Тут же он сам объясняет, что «рифма — это когда два слова оканчиваются одинаково. Например: утка — шутка, коржик — моржик». Дальше происходит знаменитый диалог, итожащий Тредиаковского и Ломоносова, архаистов с новаторами, ОПОЯЗ и все остальное в литературе.

Цветик требует рифму на слово «палка», и Незнайка дает блестящий ответ: «селедка».

Цветик возмущается, оттого что не видит никакой рифмы в этих словах, на что Незнайка справедливо сообщает, что все соответствует определению самого Цветика. Тот расширяет определение: «Надо, чтобы слова были похожи, так чтобы получалось складно. Вот послушай: палка — галка, печка — свечка, книжка — шишка», и предлагает придумать рифму на слово «пакля».

«Шмакля», — отвечает ему Незнайка.

Цветик не верит в существование такого слова, имплицитно полагая, что поэт не должен выдумывать слова. Взамен «шмакли» ему предлагают «рваклю».

«— Какая шмакля? — удивился Цветик. — Разве есть такое слово? <…> — Ну, тогда рвакля.

— Что это за рвакля такая? — снова удивился Цветик.

— Ну, это когда рвут что-нибудь, вот и получается рвакля, — объяснил Незнайка».

Заочно оппонируя Хлебникову и десяткам других поэтов, Цветик говорит, что «Надо подбирать такие слова, которые бывают, а не выдумывать», а если человек не может подобрать другого слова, то у него нет способностей к поэзии.

Парадоксально то, что с Цветиком происходит конфуз — он ходит потом по комнате, бормоча: «Пакля, бакля, вакля, гакля, дакля, макля», потом сдается и кричит: «Тьфу! Что это за слово? Это какое-то слово, на которое нет рифмы». Наконец он заключает: «Сочиняй так, чтобы был смысл и рифма, вот тебе и стихи».

Незнайка становится на торную поэтическую дорогу и начинает складывать слова. Сначала он пишет, разумеется, про главного коротышку:

Знайка шел гулять на речку, Перепрыгнул через овечку.

Знайка возмущается: «Так ты из-за рифмы будешь на меня всякую неправду сочинять?», на что Незнайка справедливо отвечает: «Зачем же мне сочинять правду? Правду и сочинять нечего, она и так есть». Ему угрожают, но он читает дальше:

Торопыжка был голодный, Проглотил утюг холодный.

Торопыжка возмущен, как возмущен и Авоська несоответствием поэзии и жизни:

У Авоськи под подушкой Лежит сладкая ватрушка.

Поэтический эксперимент заканчивается на докторе Пилюлькине, который консолидирует возмущение масс, и, более того, Незнайке запрещают читать стихи в других краях, заранее порицая «публикации за рубежом»: «Ты еще пойдешь перед соседями нас срамить? Попробуй только! Можешь тогда и домой не возвращаться.

— Ну ладно, братцы, не буду, — согласился Незнайка. — Только вы уж не сердитесь на меня.

С тех пор Незнайка решил больше не сочинять стихов» (1960, 20–24).

Надо сказать, что я сразу же открыл один словарь рифм, обещавший себя в качестве подспорья для сочинения лирических стихов, на слове «пакля». Словарь предложил следующий ряд: сакля, иссякла, обмякла, ракля, спектакля. А к «палке» соответственно — нахалка, профессионалка. Либералка. Мигалка. Моталка. Чесалка. Хабалка. Черпалка. Шпаргалка. Селедки кончились.

Конец перспективы.

Вовремя кончить

Самая крутая речка ближнего Подмосковья — это, вероятно, Незнайка, левый приток Десны. Слово «крутая» употреблено здесь в самом прямом смысле: ее средний уклон составляет 1,5 м/км, что очень много для этого района. Речка эта небольшая, проходится только в пик половодья. Начинать сплав можно от моста Киевского шоссе, а при очень высокой воде — даже от Киевской ж.д. Но начальный участок представляет собой, по существу, один непрерывный завал; часто речка течет напрямую через лес. Разумнее начинать сплав от д/о «Зорька» в нескольких километрах ниже Киевского шоссе. Здесь есть пруд и проходимая плотина. Заканчивается маршрут в с. Марьино, где есть сложная плотина, или в пос. Десна.

Следующая за ней — Моча.

Описание неизвестного байдарочника

Самое интересное в эпических произведениях — а «Приключения Незнайки», несомненно, эпос — это ответвления сюжета, боковые ходы, мимо которых невнимательный читатель проскакивает, как бешеный автомобилист мимо придорожной диковины.

Так Одиссею предсказывают, что его странствия окончатся, когда ему, несущему на плече весло, скажут: «Что за лопата на плече твоем, чужеземец?», у Уэллса интересна судьба не самой машины времени, а ее модели, пущенной в пробное странствие и бесследно канувшей.

Настоящий сказочный мир наполнен множеством лакун.

Мир Незнайки, как всякий эпос, полон оборванных сюжетов, недосказанностей и недомолвок.

В третьей части повествования о Незнайке Знайка на время переезжает в Солнечный город, где «…он познакомился с учеными малышками Фуксией и Селедочкой, которые в то время готовили свой второй полет на Луну». Что там и как случилось в первом полете — неизвестно.

А Незнайка попадает в Солнечный город случайно. Он со своими товарищами останавливается на вполне былинной развилке: «У перекрестка стоял столб, а на нем были три стрелки с надписями. На стрелке, которая показывала прямо, было написано: „Каменный город”. На стрелке, которая показывала налево, было написано: „Земляной город”. И, наконец, на стрелке, которая показывала направо, — „Солнечный город”.

— Дело ясное, — сказал Незнайка. — Каменный город — это город, сделанный из камня. Земляной город — это город из земли, там все дома земляные.

— А Солнечный город, значит, по-твоему, сделан из солнца — так, что ли? — с насмешкой спросил Незнайку Пестренький.

— Может быть, — ответил Незнайка.

— Этого не может быть, потому что солнце очень горячее и из него нельзя строить дома, — сказала рассудительно Кнопочка.

— А вот мы поедем туда и тогда увидим, — сказал Незнайка.

— Лучше поедем сначала в Каменный город, — предложила Кнопочка. — Очень интересно посмотреть на каменные дома.

— А мне вот хочется посмотреть на земляные дома. Интересно, как в них коротышки живут, — сказал Пестренький.

— Ничего интересного нет. Поедем в Солнечный город — и все, — отрезал Незнайка.

— Как — все? Ты чего тут распоряжаешься? — возмутился Пестренький. — Вместе поехали, значит, вместе и решать должны.

Они стали решать вместе, но все равно не могли ни до чего договориться.

— Лучше не будем спорить, а подождем. Пусть какой-нибудь случай укажет нам, в какую сторону ехать, — предложила Кнопочка.

Незнайка и Пестренький перестали спорить. В это время слева на дороге показался автомобиль. Он промелькнул перед глазами путешественников и исчез в том направлении, которое указывала стрелка с надписью «Солнечный город».

— Вот видите, — сказал Незнайка. — Этот случай показывает, что нам тоже надо ехать в Солнечный город.

Но вы не горюйте. Сначала мы побываем в Солнечном городе, а потом можем завернуть и в Каменный, и в Земляной» (1960, 205–206).

Посвященному читателю в этот момент совершенно ясно, что путешественники никогда не побывают ни в Земляном городе, ни в Каменном. Выбор сделан, Рубикон перейден, а масло уже разлито на их путях. Потом, правда, появился фанфик про Каменный город, но дописанные адептами и потомками продолжения — дело опасное. Продолжения вообще.

Появилось, кстати, несколько продолжений[20]. Про эти фанфики много спорили, в том числе и в судах: оказалось, что Носов был самым незащищенным демиургом и ему отказывали в родительских правах. Маленькое существо по имени Незнайка было героем книги Анны Хвольсон «Удивительные приключения лесных человечков», вышедшей в 1913 году. Причем эта книга была пересказом стихов канадского автора Пальмера Кокса. Героями Кокса были несколько десятков домовых-брауни. Кокс выпустил несколько иллюстрированных книжек, которые и пересказала Хвольсон. Среди ее персонажей был и стремительно падающий в забвение Мурзилка, и Незнайка. История прав на лейблы — такие как «Незнайка», «Чебурашка» и другие — скорбна и запутана, за ней стоят большие деньги, суды и скандалы, и сейчас я бы не стал ее трогать даже семиметровой палкой.

Цитатный рай

— Ну да, — согласился Бэрон. — В любой священной книге нас занимает прежде всего последняя глава.

Чайна Мьевиль, «Кракен»

Истории про Незнайку устроены так, что их чрезвычайно легко растаскивать на цитаты и на эпиграфы.

В этом мародерстве нет никакой трудности.

Вот малый набор для желающих:

Эпиграф для статьи об оппозиционере: «Незнайка с испугом отскочил в сторону, выхватил поскорей палочку, замахал ею и закричал:

— Хочу, чтоб стены милиции рухнули и я невредимый выбрался на свободу!» (1960, 292).

Эпиграф для статьи о молодежной культуре и запрещенных веществах: «Потом опять начались заросли мака…

— Здесь, наверно, какие-нибудь макоеды живут, — сказал Пестренький.

— Это какие еще макоеды? — спросил Незнайка.

— Ну, которые любят мак» (1960, 220).

Эпиграф для статьи о мобильных телефонах: «Конечно! В новейших современных машинах вместо троса употребляется радиомагнитная связь» (1960, 224).

Эпиграф для статьи об энергетическом бюджете: «А на чем эти комбайны работают — на спирте или, может быть, на атомной энергии? — спросил Незнайка.

— Не на спирте и не на атомной энергии, а на радиомагнитной энергии, — ответил Калачик.

— Это что за энергия такая?

— Это вроде электрической энергии, только электричество передается по проводам, а радиомагнитная энергия — прямо по воздуху» (1960, 232).

Эпиграф для статьи по национальному вопросу (любой политической ориентации): «Этот Пачкуля Пестренький ходил обычно в серых штанах и такой же серенькой курточке, а на голове у него была серая тюбетейка с узорами, которую он называл ермолкой (Даль определяет ее как «легкая шапочка вплоть по голове, без околыша или какой-либо прибавки; особ. того вида, как нашивали ее евреи» — В. Б.). <…> Необходимо упомянуть, что Пачкуля был довольно смешной коротышка. У него были два правила: никогда не умываться и ничему не удивляться. Соблюдать первое правило ему было гораздо трудней, чем второе, потому что коротышки, с которыми он жил в одном доме, всегда заставляли его умываться перед обедом. Если же он заявлял протест, то его просто не пускали за стол» (1960, 198).

О внешности, ермолках и прочих атрибутах героев можно судить только по иллюстрациям Алексея Михайловича Лаптева (1905–1965), а в «Незнайке на Луне» — Генриха Оскаровича Валька (1918–1998).

Впрочем, персонажей сомнительных национальностей в космос не взяли.

Статья про социальные реформы:

«Парашюты у нас нигде не хранятся, потому что никаких парашютов не нужно.

— Это почему же? — озабоченно спросил Пестренький.

— Потому что, если вы прыгнете с парашютом, он сейчас же запутается в лопастях пропеллера и вас изрубит вместе с парашютом в куски. В случае аварии лучше прыгать вовсе без парашюта» (1960, 324).

Эпиграф к рекламной статье о ксероксах: «Стоило сунуть в отверстие такой машины принесенную писателем рукопись и сделанные художником рисунки, как сейчас же из другого отверстия начинали сыпаться готовые книжки с картинками. В этих машинах печатание производилось электрическим способом, который заключался в том, что типографская краска распылялась внутри машины специальным пульверизатором и прилипала к наэлектризованной бумаге в тех местах, где должны были находиться буквы и картинки. Этим и объяснялась быстрота изготовления книг» (1960, 353). Кстати, копировальный аппарат изобрел человек по фамилии Карлсон. Этот человек без пропеллера был неудачником, жил в Америке и работал в патентном бюро. Он всех замучил своими домашними опытами — так, что от него ушла жена. Самое интересное, что ему помогла теща, пустила его в подсобку и там в октябре 1938-го он сделал первую копию. Сначала он был никому не нужен, но потом ему дали грант, и в 1948-м у него случилась первая публичная демонстрация. Очень интересно эволюционировало название его изобретения — сначала была «электрография», потом «ксерография», а с 1961-го так фирма стала называться — просто Xerox.

Эпиграф к гламурной статье: «Помните, как Иголочка сказала Клепке: „Вы не лошадь и находитесь не в конюшне. Хрюкать будете дома”. Ха-ха-ха! Теперь, как только кто-нибудь из нас засмеется, мы говорим: „Вы не лошадь и находитесь не в конюшне. Пойдите домой, похрюкайте, а потом приходите снова”» (1960, 322).

Эпиграф к футуристической книге: «Биопластмасса — это как бы живая пластмасса. На самом-то деле она, конечно, не живая, но если сделать из нее стержень и пропускать через него электричество, то стержень начнет как бы дергаться, сокращаться, то есть становиться короче, как мускул. <…> Ток от батарейки только возбуждает биопластмассу, то есть заставляет ее сокращаться. Поэтому машину приводит в движение не энергия батарейки, а энергия, накопленная в биопластмассе. Такие двигатели из биопластмассы приводят у нас на фабриках в движение станки и прочие механизмы, и тока от одной маленькой батарейки достаточно, чтоб работала вся фабрика.

— А откуда берется биопластмасса? — спросила Кнопочка.

— Растет на болоте. В ней запасается солнечная энергия, как в деревьях и вообще во всех растениях. При пропускании через биопластмассу электрического тока накопившаяся в ней световая энергия превращается в механическую» (1960, 407).

Каждая книга набита этими историями — в первых же строках эпопеи на Незнайку якобы упал кусок Солнца, и все коротышки это обсуждают. Так сейчас обсуждают не только ужас приближающегося астероида, но и опасность изнутри Земли — ведь от мантии оторвался кусок и летит к нам…

Носов похож на Бэкона. Он нарисовал чертежи таинственных машин, что звались Циркулина (в реальной жизни обратившаяся в шнекоход ЗИЛ-4904 из настоящего металла) и Планетарка, это у него умный самоходный пылесос назывался «Кибернетика». Описанные в «Незнайке на Луне» электрошоковые дубинки приняли на вооружение в американской полиции много лет спустя. Он поведал нам о кратерах Луны, и если на улице спросить у десяти человек — как произошли кратеры на Луне, то первым делом вспомнят про знайкины блины. Носов рассказал нам о первой космической скорости, законе сохранения импульса и прочих вещах.

Итак, трудности подобрать нужный фрагмент нет — но мародер-цитатчик попеременно оказывается в роли одного из мудрецов, ощупывающих слона.

Что-то главное ускользает, чуда нет — только черный угольный порошок высыпается из телефонной трубки, лежит на столе кучкой, как мертвое тело, а душа человеческого голоса уже упорхнула.

Антиподы

Моральное негодование есть коварнейший способ мести. Остерегайтесь морально негодующих людей: им присуще жало трусливой, скрытой даже от них самих злобы.

Фридрих Ницше

Знайка и Незнайка — братья-антиподы. Это Каин и Авель, это два брата Кавалеровы.

Незнайка — настоящий трикстер, в отличие от аккуратного тирана Знайки.

Нормальный читатель проникается ненавистью к Знайке. И правда, он первый прыгает из корзины воздушного шара. А я, тертый калач, учил наизусть «Памятку летному экипажу по действиям после вынужденного приземления в безлюдной местности или приводнения».

И я-то помнил, что «Так как командир обычно покидает самолет последним, то остальные члены экипажа после приземления должны следовать по курсу самолета»[21]. Командир и капитан должны покидать борт терпящего бедствия корабля последними, и этот закон я знал даже не из памятки, а с детства. Я с детства знал это правило, которое выполняли даже неудачники и мерзавцы, а вот Знайка был не таков.

Знайка прыгнул первым.

Это потом про Знайку будет написано так: «Сложив на груди руки и устремив дерзкий свой взор в мировое пространство, он стоял у открытого окна и мечтал. Ракета маячила перед ним, поблескивая стальными боками, словно купалась в золотых лучах восходящего солнца. Свежий утренний ветерок дул прямо в лицо, отчего у Знайки возникало ощущение силы и бодрости. Ему казалось, что все его тело делалось легким и гибким, а на спине появлялись крылья. В такие минуты Знайке хотелось запеть, закричать, сделать какое-нибудь великое научное открытие или подскочить кверху и лететь на Луну» (1968, 399).

Вождь, одно слово.

Знайка вечно в костюме.

Но история маленького человека — это история превращений. Цепочка художественных опытов Незнайки на самом деле — приготовление к главному превращению. Сперва он пытается превратиться в Гуслю, затем в Тюбика и наконец в Цветика. Он музыкант, художник и поэт, но Незнайка всегда в итоге превращается в Знайку. Это трагическое превращение в полной мере случается в тот момент, когда космическая ракета отрывается от Земли и начинает движение к Луне.

Выбор пути

И дышат почва и судьба.

Борис Пастернак

Путешествия Незнайки — это путешествия лилипута.

Незнайка — это советский Гулливер ростом не выше травы, тише воды в Огуречной реке.

Три раза он пускается в странствие и видит разные страны. Он летит в плетеной корзине, бьется горохом о стенки внутри космического корабля, пылит по дороге между социальными формациями — куда бы он ни попал, ничто не будет огромнее его прежнего мира.

Это лилипут, превратившийся в Гулливера и пустившийся в странствие не ради выгоды, а ради любопытства.

Главное, что живет внутри гулливера-коротышки, это любовь к Родине.

Всякий коротышка любит свою Родину, какой бы касторки ни прописывали ее доктора и как бы ни кормили мороженым в чужих городах. Он возвращается всегда, даже если его заставят вечно пилить подосиновики двуручной пилой. Даже бессмысленный обжора Пончик, тот самый успешный Санчо Панса лунного путешествия, — чувствует, как при отъезде деревенеет язык, а голова становится похожа на пустое ведро. Пончик вспоминает слова песни, что слышал когда-то: «Прощай, любимая береза! Прощай, дорогая сосна!», и от этих слов ему становится как-то обидно и грустно до слез.

— Прощай, любимая береза! Вот тебе и весь сказ! — вот что бормочет Пончик, улетая на Луну.

Что уж говорить о Незнайке, который готовится умереть без берез ростом с гору и сосен, теряющихся в небесах.

Настоящие истории всегда развиваются таким образом — сначала они забавны, как пускающие пузыри младенцы, а потом приходит время умирать.

Вот Незнайку выносят по трапу космической ракеты, ставя на античную сцену, и его дыхание перехватывает, когда он видит небо с белыми облаками и солнце в вышине: «Свежий воздух опьянил его. Все поплыло у него перед глазами: и зеленый луг с пестревшими среди изумрудной травы желтенькими одуванчиками, беленькими ромашками и синими колокольчиками, и деревья с трепещущими на ветру листочками, и синевшая вдали серебристая гладь реки.

Увидев, что Винтик и Шпунтик уже ступили на землю, Незнайка страшно заволновался.

— И меня поставьте! — закричал он. — Поставьте меня на землю!

Винтик и Шпунтик осторожно опустили Незнайку ногами на землю.

— А теперь ведите меня! Ведите! — кричал Незнайка.

Винтик и Шпунтик потихоньку повели его, бережно поддерживая под руки.

— А теперь пустите меня! Пустите! Я сам!

Видя, что Винтик и Шпунтик боятся отпустить его. Незнайка принялся вырываться из рук и даже пытался ударить Шпунтика. Винтик и Шпунтик отпустили его. Незнайка сделал несколько неуверенных шагов, но тут же рухнул на колени и, упав лицом вниз, принялся целовать землю. Шляпа слетела с его головы. Из глаз покатились слезы. И он прошептал:

— Земля моя, матушка! Никогда не забуду тебя!

Красное солнышко ласково пригревало его своими лучами, свежий ветерок шевелил его волосы, словно гладил его по головке. И Незнайке казалось, будто какое-то огромное-преогромное чувство переполняет его грудь. Он не знал, как называется это чувство, но знал, что оно хорошее и что лучше его на свете нет. Он прижимался грудью к земле, словно к родному, близкому существу, и чувствовал, как силы снова возвращаются к нему и болезнь его пропадает сама собой.

Наконец он выплакал все слезы, которые у него были, и встал с земли. И весело засмеялся, увидев друзей-коротышек, которые радостно приветствовали родную Землю» (1968, 541–542).

Героя хорошо покинуть в тот момент, когда он стоит будто пораженный громом, погруженный сердцем в бурю ощущений, то есть — в какую-нибудь важную для него минуту.

Поскольку мы долго бродили вместе с Незнайкой по разным мирам, время поздравить друг друга с берегом — тем, на который сходит бледный от качки хоббит, спрыгивает угрюмый Гулливер, разочаровавшийся в йеху, выводит за руку своего календарного друга Робинзон Крузо.

На этом берегу прекрасный старый мир, медленное течение Огуречной реки, звук пилы — чу, это коротышки пилят подберезовики на зиму, это дрожит коммунизм в голосе того самого милиционера-коротышки, что сам запер себя в камере, чтобы наказать за жестокость. И вот Незнайка целует землю точь-в-точь как репатриант.

Знайка бежит, а Незнайка лежит.

Там светятся через лужайку два окна, кто-то расчесывает волосы, движутся тени одуванчиков над домом, лужа продолговата и позволяет коротышке неделю вспоминать о летнем дожде, ночь после странствия предназначена для того, чтобы бражничать.

Извините, если кого обидел

22 сентября 2017

Все хотят Родину любить. Даже те, кто желают это делать издалека. А вот русский интеллигент, часто путается: то со слезой народ жалеет, то боиться его, опять же, со слезой.

Из левого глаза у него ползёт слеза сострадания, а из правого — слеза испуга.

Так и живёт, с мокрыми глазами.

Я расскажу, что нужно для того, чтобы приникнуть к народу — меня об этом иногда спрашивают, и ответ у меня теперь наготове.

Настоящему русскому интеллигенту нужно для утверждения в этом качестве прийти в магазин и, заняв очередь, выйти на волю, в октябрьский промозглый воздух. Закурить “Беломор” с дембельской гармошкой. Гармошку на папиросах я научу тебя делать, не боись.

— Эй, братан, — окликнут тебя. И ты поймёшь, что пока не сделал ошибок.

К тебе подойдёт сперва один человек, тщательно тебя осмотрев. Он спросит, нужен ли тебе стакан. Вместо ответа ты вынешь стакан из кармана и сдуешь с него прилипший мусор. Тогда подойдёт и второй — спросит денег. Надо, не считая, на глаз, отсыпать мелочь.

И вот тебе нальют пойла, оно упадёт в живот сразу, как сбитый самолёт.

— Брат, — скажет тебе первый, — сразу?

А ты ответишь, что занял очередь.

— Не ссы, — ответит второй и свистнет. Из магазина выйдет малолетка, ты дашь ему денег (уже по счёту) и он вынесет тебе полкило колбасы, черняшку, три консервные банки неизвестной рыбы и главное в стекле.

Торопиться будет уже некуда. Вы разольёте по второй и снова закурите.

Ветер будет гнать рваные серые облака, будто сварливые жёны — мужей. И в этот момент надо понять, что ничего больше не будет — ни Россий, ни Латвий, а будет только то, что есть — запах хлеба из магазина, гудрона из бочки и дешёвого курева. И ты будешь счастлив.

В этот момент проковыляет мимо старушка и скажет:

— Ну, подлецы.

И ты улыбнёшься ей.

Если соискатель сумеет в этот момент улыбнуться старухе, улыбнуться такой расслабленной улыбкой, после которой старушке даже расхочется плюнуть ему в залитые бесстыжие глаза — то, значит, он прошёл экзамен. Всё остальное: национальность, политические взгляды, ордена и пенсия — не важно, важна лишь эта улыбка русской небритой Кабирии, воспетой Венедиктом Ерофеевым.

А уж дальше плачь вдосталь — хоть правым глазом, хоть левым.

Потому как ты пьяный, и спросу с тебя никакого нет.

Да и дела, впрочем, нет до тебя никакого.

Заговорили об Олимпиаде и вообще о спорте.

Споры эти жаркие, и такие же бессмысленные, как все публичные и кухонные споры на вечные темы — о мировом заговоре, американцах на Луне и генетически-модифицированных продуктах.

Рассудительный человек должен бежать этих споров, потому что в ругани о профессиональном спорте есть две крайности. Есть люди, что отчаянно любят глядеть на спортсменов, а потом забывают о них на четыре года. Есть некоторое количество людей, что считает большой спорт символом силы и здоровья. Есть, наконец, люди, которые верят в воспитательную силу большого спорта, и в то, что дети потянутся за своим кумиром и выйдут на беговую дорожку.

Хороший писатель Юрий Казаков в своей повести «Северный дневник» рассказывал про то, как он попал в лагерь сборной по лёгкой атлетике. Дело было где-то под Москвой, и Казаков приехал туда как корреспондент газеты «Советский спорт». Он попал в царство красивых людей: «Среди палаток по полянам, под деревьями ходили, бегали, прыгали люди такого роста и такого сложения, что я — молодой крепкий парень — показался себе в тот день ничтожным и слабым. Их было много, они были собраны в одно место, и это место на берегу водохранилища, залитое летним солнцем, было как бы страной будущего, и, глядя на высоких смуглых обитателей этой страны, я думал тогда с восхищением: вот каким может быть человек!»[23]

И Казаков заключал: «Наверное, многие из тех бронзовых богов установили потом на Олимпийских играх в Мельбурне и теперь в Риме свои фантастические рекорды и многие вошли в историю — в прекрасную историю роста человеческой мощи».

Вот на этих играх в Риме впервые, кажется, встал вопрос о допинге. Нет, само понятие было и раньше — на скачках, когда лошади впрыскивали возбуждающее. Но как раз в 1960 году в Риме кто-то из велосипедистов свалился и умер — гонка проходила в жару, одно наложилось на другое… Не помню подробностей, но и не в самой истории допинга дело.

Однако этот образ — красивые люди на берегу водохранилища — оставался со мной. В этом, сформированном в советском детстве, уважении к олимпийскому движению, я пребывал довольно долго. «Спортсменка» всегда сопутствовала «комсомолке» и «красавице».

Советские спортсмены действительно были красавцы, к тому же у них была прекрасная форма — кроссовки «Адидас» и штаны с лампасами. А кроссовки эти продавались по цене месячной зарплаты в тайных местах. Что и говорить, я завидовал спортсменам, которые, наравне с дипломатами, ездили по разным странам.

Но я повзрослел и понемногу узнал разные неприятные вещи.

Для начала я узнал, что большой спорт — это большая индустрия развлечений, со свойственной ей коррупцией, что спортсмены люди, конечно, богатые, но вовсе не всегда здоровые, а химии в их организмах не меньше, чем у честных рок-музыкантов.

Я стал понимать, что большой спорт в смысле битвы за медали — наследие прошлого, что-то вроде космической гонки. Но и по сей день я вижу, как люди с гордостью сравнивают столбики золотых, серебряных и бронзовых кружков на диаграммах. Это всё — какой-то неумный патриотизм, похвальба значками, а не сутью.

Здоровье нации важнее спорта.

При этом те хорошие люди, что считают медали, сами бюджетов не пилят, и искренне верят, что тут предмет для гордости. Они же мне говорили, что спорт спасёт подростков от наркомании и бандитизма. Я-то как раз жил в девяностые, и видел, как из спортивной среды выходили сплочённые команды братков.

Желание подростка «быть как он» может включать в себя не мужество и волю к победе, а простое богатство. Красивую машину и кроссовки. Красавицу и кубки, как слышалось нам в детстве в песне про мушкетёров.

Я-то, забегая вперёд, скажу, что я за физкультуру, а не за спорт

Когда мне говорили, что один чемпион под национальным флагом, сделает то, что «двадцать тысяч пацанов, займутся тем же самым медальным видом, приобщатся к физической культуре и избегнут пива на лавочке. Единственный способ развивать физическую культуру в том, чтобы представители этих самых масс становились чемпионами».

А я скажу, что это — ложь. Нет для этого спортзалов и площадок. Секции и спортклубы, где они есть, дороги, а развивается только то, что в золотой клетке — примерно так же, как случилось с теннисом, который так любил один наш Президент. Но вот прошло немного лет, и всякий способен поинтересоваться: как поиграть в теннис в Москве и почём? Ответы не радуют.

И, главное — отчего кому-то кажется, что эти «пацаны с окраин» хотят тяжёлого, но честного каждодневного труда, борьбы с травмами, а не просто быть миллионером и сниматься в рекламе? То есть, что им хоть как-то важен процесс, а не денежный приз?

Я-то, забегая вперёд, скажу, что я за физкультуру, а не за спорт. Но физкультура всегда проигрывает, потому что не очень зрелищна, а большой спорт построен на публичной гордости.

Поэтому спорт производит в результате своего функционирования не спортсменов, а телевизионных болельщиков с бутылкой пива в руке.

Нет, иногда он производит «пацанов с окраин» в разноцветных шарфах, что крушат головы людей с шарфами других расцветок.

Хороший писатель Лев Толстой играл в теннис, кидал биту в городки и ездил на велосипеде. Некоторые спортивные журналисты записывают ему в спортивную биографию строку «любил ездить на лошади». Это, конечно, двигательная активность, но вовсе не спорт. Лошади тогда были нормальным средством передвижения. Можно представить, как знаменитый граф заговорил бы о спорте: «И вот собрались сытые, скучные люди, думающие, как развлечь себя…»

Не в том дело, что он во всём прав, а в том, что есть оборотная сторона у общественного института спорта.

В известном романе писателя Толстого героиня смотрит на своего мужа сзади, и обнаруживает, что у него очень неприятные уши. Это Анна Каренина, и в этот момент, когда уши мужа кажутся ей неприятными, она осознаёт, что разлюбила его.

Так, слушая истории про большой спорт, рассказанные мелкими и крупными чиновниками, рассказанные, в общем-то, во славу этого спорта, я понял, что спорт этот мне ненавистен. Не было мне теперь интересно, что нарисовано на диаграммах и кто больше притащит на родину круглых свидетельств своей фармакологии. И не в том даже дело, что кого-то поймают или не поймают на этом — люди на планете примерно одинаковы, но сам принцип химического спорта мне чужд.

Один высокий человек, будучи расстроен недобором золота из олимпийского месторождения, сказал, что отныне мы должны теперь побеждать очевидным образом, чтобы нас было невозможно засудить. То есть прибежать на минуту раньше, прыгнуть на метр дальше, и приплыть на корпус впереди. Он не понимал, что Олимпиада давно соревнование структур, и главное в нём — не то юристы, не то химики, а счёт идёт на сотые доли секунды и миллиметры. И в результат уже включаются совсем случайные параметры вроде порыва ветра или капельки воды. Сражение идёт между разрешёнными пузырьками и неразрешёнными пузырьками.

Спортсмен, спасший несколько десятков человек из утонувшего троллейбуса, куда больше воодушевляет людей, чем многократный олимпийский чемпион, доживающий на кресле-каталке. Поп-звезда, что развлекала народ и подорвала здоровье наркотиками, сочувствия не вызывает. Но отчего должен вызывать сочувствие спортсмен, ставший частью развлечения публики и окончивший свои дни инвалидом?

Сдаётся мне, что возможности организма уже исчерпаны, а у публики, сидящей у телевизора, ещё есть деньги.

Таков конец эпохи бронзовых богов.

Будь моя воля, я бы сделал олимпийское, да и прочее профессионально-спортивное движение частным.

Не надо этих государственных непрозрачных проектов: только за свои, по народной подписке, через акционирование, а за государственный счёт — исключительно бесплатные бассейны, дворовые площадки и гимнастику для пенсионеров. Впрочем, тут советовать сложно — все советы по переустройству общества или хотя бы РАБКРИНАа выходят боком. Я надеюсь на физическую культуру, а именно с ней на моей Родине дело обстоит очень печально. Я бы даже сказал так — современная городская цивилизация вообще направлена не на потребление физической культуры, а на потребление спорта. Оттого слышать я не хочу унылых криков «Даёшь Олимпиаду!» или «Засудили! Подставили! Обвинили! Нас не любят!»

Поэтому я хочу прочь от этих олимпийских колец, от разрешённых и запрещённых пузырьков, от миллионеров с подорванным здоровьем, я уже увидел, какие у них всех уши.

Кстати, вдруг оказалось, что истории с нынешними Олимпиадами стали напоминать движение общества времён Первой мировой войны. Тогда был эпизод, когда все социалисты разделились на «оборонцев», что были сторонниками войны и, понятно, победы в оной, и «пораженцев», которые были, соответственно, наоборот.

С первыми как-то понятнее, а вторые, среди которых были большевики, рассчитывали, что чем хуже, тем лучше, потерпев поражение, царизм падёт, и начнётся что-то новое, поинтереснее нынешнего. Ровно тоже самое я наблюдаю и сейчас — одни желают всяческих конфузов устроителям игр, провалов почвы и наводнений, а о поражении российской сборной и говорить не приходится. Другие верят, будто всё завершится непременным триумфом, и мы все заплачем под звуки гимна, глядя на поднимающийся трёхцветный флаг над Дарданеллами… то есть, над олимпийским пьедесталом. В этой борьбе хочется занять какое-то спокойное место где-то под булгаковским абажуром, у теплой печки на Андреевском спуске.

Тут снова начинается литература.

И русская литература оказывается мудрее, чем русские досужие разговоры.

Потому что, если внимательно вчитаться в тот самый рассказ Юрия Казакова, то становится понятно, что воспоминание о красавцах-атлетах приходит к нему в Мезени, во время игры в футбол.

А играет не сборная, а простые матросы: «А что было за поле! На нём не было ни боковых линий, ни штрафных площадок, ни центра… Все оно было усыпано щепками, опилками, покрыто торфяными кочками. По полю в разных направлениях задумчиво перебегали собаки. Иногда они садились и, не обращая внимания на игру, следили за другими собаками, приближающимися к ним с противоположной стороны.

Не было и болельщиков, только ребята ездили скособочившись, подсунувшись под раму, поднимаясь и опускаясь на педалях, — ездили по полю на велосипедах, следя за игрой.

А игра между тем налаживалась. Она приобретала осмысленность и наливалась тем нервным током, который до конца позволяет игрокам выдерживать высокий темп. И было всё, что бывает, когда играют мастера: были прорывы, молниеносные броски, были прекрасные точные передачи, удары головой и комбинации. Правда, было все это не на том уровне, на каком бывает у мастеров, но что из того! И ещё была та корректность в игре, то безусловное и мгновенное осознание своих ошибок, которые редко можно встретить у мастеров»[24].

Так, собственно, жизнь побивает нежить казённого спорта. Не запрещая его, а отодвигая в сторону: живи без нас.

Не так давно мне напомнили о героических спортсменах, которые с разорванными мышцами или сломанными ногами завершают соревнование. И это был (в устах телевизионного рассказчика) подвиг, сравнимый с военным. Спорт моей юности действительно был составляющей Холодной войны. После битв на поле боя взвивался флаг победителей, и давали государственные награды.

Ещё тогда я слышал о спортсменах, что превозмогая боль, всё же выполнили поставленную командованием задачу. Меня, правда, пугали все эти истории про наших гимнасток с переломанными костями, что становятся подростками-инвалидами.

Потом оказалось, что культ спортсмена с перебитыми ногами, заканчивающего дистанцию есть везде, причём даже сейчас. Словенская лыжница влетела в дерево, переломала рёбра и повредила лёгкое, но получила на Олимпиаде бронзу. На родине ей дали какой-то орден. Олимпийская медаль по дзюдо добыта спортсменом со сломанной рукой. Полька с травмой ноги выиграла золото. Ну и американцы — не исключение. Собственно, та телевизионная голова рассказывала про Кэрри Страг, которая, несмотря на травму лодыжки, вышла к брусьям и заработала свои олимпийские баллы. Клинтон её поздравил, она стала национальным героем, «снялась для обложки журнала “Sports Illustrated” и появляясь со всеми членами команды на коробке быстрых завтраков “Wheaties”». Судя потому, что эти коробки завтраков упоминаются во всех биографиях гимнастки, это что-то вроде ордена (да, я знаю про традицию изображений на американских коробках, это была ирония, но вообразите фантастику будущего, где вместо государственных наград будут давать месяц покрасоваться на упаковке, а уж кто спас мир, тому — полгода). Пишут, что Страг «В Вашингтоне устроилась штатным помощником в Управление Президентской студенческой перепиской США. В следующем году перешла на работу в канцелярию Генерального Советника в Министерстве финансов, а в марте 2005 года получила назначение в Управление Министерства юстиции по делам несовершеннолетних и профилактики преступности», — не знаю, символ ли это успеха, но явно жизнь удалась.

Впрочем, мне интересна не награда, а то, как устроено восприятие поступка.

Я начал перекладывать профессиональную травму на разные профессии и обстоятельства и размышлять о том, как мы воспринимаем героическое. Погибнуть, вынося ребёнка из пламени, безусловно сертифицированный подвиг. А вот погибнуть на беговой дорожке, упав после финишной черты — подвиг или нет?

Чем травма такого рода отличается от травмы, наносимой химпрепаратами. Представьте человека, что ради спортивной победы съел массу таблеток, вредных для здоровья — структура этого события практически такая же. А вот миллионер в своей погоне за миллиардом преуспел, но нажил себе невроз или, к примеру, инфаркт. Аналогична ли эта производственная травма олимпийской? Тоже ведь человек выиграл в конкурентной борьбе, сжав зубы, бился с равными себе, а то и превосходящими по силе противниками, и получил свой приз. Да и доходы у многих спортсменов тоже миллионные — футболист за сезон зарабатывает несколько Нобелевских премий.

В чьей-то системе координат это ненужная жертва, а в другой — нормальная. Ну, в античности умирали и не за такое. Конечно, существуют и другие шкалы ценностей, кроме моей. Они предполагают служение своему делу — развлечению публики — столь важным, что оно стоит и здоровья, и самой жизни. Можно заменить спортсмена на актёра, и тогда жертва даже мне кажется более осмысленной. Это давно поэтизировано: «Ах, он, уже с остановившимся сердцем, договорил свой монолог…» — и проч., и проч. Если же превратить героя в военнослужащего, то идея риска жизнью и здоровьем и вовсе окажется обыденной.

При этом на нашем историческом этапе потолок физических возможностей человека уже достигнут. На лицо фармакологическое соревнование, что не кончается и после соревнований. Где-то в холодильниках лежат тысячи пробирок с мочой, и вечно идёт тихая война другой химии. Совершенствуя свои методы, она может задним числом лишить любого чемпиона медали — хоть и десятилетней давности. Химики приходят и уходят, да, но результаты у всех ровно одинаковые. И затея обесценивается: оказывается, нет соревнования, как нет соревнования между одинаковыми стаканами в буфете. Знающие люди рассказывали мне какие-то чудовищные подробности вроде того, тренировки состоят из триады «боль — сверхболь — агония», а потом даётся полминуты на отдых. И что после упражнения пловец приподнимается над бассейном и его тошнит в специальный тазик, который предусмотрительно поставлен у бортика: в крови столько продуктов распада, что возникает аутоинтоксикация. Я, конечно, этих вещей не видел, но знающим людям верил, да и такое хорошо вписывается в мои профанические представления о мире спорта. И он оказывается смертельным не только на беговой трассе или ринге, а просто на тренировках.

Всё упомянутое современная цивилизация предлагает мне считать подвигом. То есть я вижу контракт между обществом на стадионах и у телевизоров и гладиаторами на арене. И в качестве дополнительной платы гладиаторам мне нужно уважать их членовредительство. Кстати, я вовсе не отрицаю этого уважения, нет. Просто по аналогии, отчего не уважать наркоманию рок-звезды, её распад умственный и физический — ведь он происходит в рамках аналогичного контракта по развлечению публики. Но, с другой стороны, лётчик-испытатель (а я их знал в силу биографических обстоятельств), тоже профессия вредная, но вызывает у меня безоговорочное уважение.

Есть, правда, и игровые виды спорта, но и они в своих высших проявлениях вызывают у меня сомнения.

Но философская задача даже шире — речь идёт о любой профессиональной травме «другого», которая идёт в дополнение к заработной плате. Где та грань, которая разделяет восхищение честного обывателя и раздражение от какого-то невыраженного обмана. Где грань между воодушевляющим подвигом, который позволяет обывателю превозмочь свои невзгоды, и самопожертвованием миллионера на стадионе? Вопрос, да.

В идеальном мире я бы предположил вместо спорта царство физической культуры. Это сюжет для фантастического рассказа об Олимпийских играх, где выигрывает тот «у кого здоровье лучше» в совершенно медицинском смысле. Но это уже совсем другая история, никаких поставленных выше вечных вопросов не разрешающая.

Я живу в Марьиной Роще и слышу, как меняется что-то в лице у стариков, только они слышат это название. Но бараки, что были здесь, сломаны ещё в середине семидесятых, шпана прежних времён расселилась на кладбищах, а их потомки рассеялись. Но как-то при мне заговорили об одном феномене: состоявшиеся люди хвалятся тем, что в детстве были драчунами, мучили животных и воровали по мелочи. Один публицист даже украл детскую коляску, а потом хвастался прочностью её ткани, пущенной на поделки. При этом иногда делают вывод, что причина — в советском воспитании и детском чтении. Действительно, Незнайка симпатичнее Знайки, а Кибальчиша, который лез отовсюду, хотелось кем-то укоротить и, за неимением лучшего, Плохишом. Потом власть переменилась, и оказалось, что самый успешный образ гопника был создан в отечественном кино искусствоведом, кандидатом наук Сергеем Бодровым. Специалист по искусству Возрождения выходит куда лучим гопником, чем настоящие.

Первый фильм «Брат» был в этом смысле очень интересен (там собраны едва ли не все архетипы того времени — миф о культурной столице, миф о чеченском ветеране — это, правда, вызвано по телефону из таксопарка им. Скорцезе… Ну и мифы о хиппи и рокерах), а второй был уже открытым гимном гопничеству, причём уже идеологического толка. Искусствовед исполняет роль Оскара Уальда, который, (согласно легенде) увидев некоего нищего в рванье, отвёл его в дорогой магазин, купил ему там роскошный костюм и сам прорезал дырки бритвой в нужных местах. Кстати вот, хороший вопрос: если гопник попросит телефончик позвонить на правильной латыни — это скрасит печаль прохожего или нет?

Похвальба своей брутальностью — вечная традиция. Виктор Шкловский пишет в своей повести «ZOO»: «…Я в это время был влюблён. Влюблён так, что разогнал от женщины, в которую был влюблён, на километр всех людей, которым она нравилась.

И тогда, будем хвастаться, я взял одного англичанина, который мне не понравился, он слишком пристально смотрел на женщину, взял и бросил на рояль в ресторане.

За рояль, конечно, заплатил он, а не я, так как денег у меня не было.

Откуда у меня взяться деньгам?

Англичанин не стал со мной объясняться.

А одной женщине сказал, что, когда он был в Сербии, там парни были похожие на меня, ходят с ножами, могут зарезать.

И он подумал: а вдруг у меня нож? Потому-то он и решил заплатить»[26].

Интонации интеллектуалов, притворяющимися гопниками хорошо описаны в другом фильме, который называется «ДМБ»: высокая или производственная лексика, приносящаяся меланхолическим тоном. Этот инструмент работает наверняка, как газированная водка. С «Особенностями национальной охоты» — проще все герои говорят шутками, как на концерте. На письме это проявляется как победа коротких предложений, где одно дополняется следующим, и частые метафоры (там, где Олеша долго бы думал, используется простой парадокс). Несколько моих знакомых пишут этим стилем колонки в разных изданиях — вполне успешно.

Но дело в том, что фальшивое хулиганство — способ защиты. Хамелеонов приём интеллигента, который наговаривает на себя — ни к каким гопникам в детстве он не принадлежал, всё общение с ними свелось к тому, что у человека в детстве отобрали рубль на завтраки. Многие врут, примыкая к воображаемой силе. Шпана и гопники были, кошек, а то и людей убивали — в том сомнений нет. Но рассказы успешных людей (или считающих себя успешными) — намёк на то, что стартовые позиции у них были ниже прочих, но благодаря смётке и таланту, он преодолел детство в бараке и голодные дни, встал вровень с теми, кто вышел из элитных семей. Или — вот он был из интеллигентной семьи, но больше чем ровесники, потому что прошёл два поприща, а не одно, пока сверстники нюнились и шли одной дорогой. А он — герой, не поленился, не побоялся. При этом мучитель кошек — как бы уже не он, и совсем неприятное в наследии этого человека можно забыть, а то, что находится на грани наказуемого — вспомнить.

С другой стороны, это интуитивное приближение себя к силе — всякий интеллигентный человек чувствует власть гопников над собой, потому что у него нет против них приёма. Стало быть, и человек «при гопниках» имеет власть над слушателем-обывателем и понимает механизм этой власти. Этот опыт особенно был показателен в девяностые, когда книжные мальчики норовили притвориться бандитами, даже занимаясь вполне вегетарианским бизнесом. Они переплавляли свой страх в гордость.

Но если взрослый мужчина постоянно напоминает о былом хулиганстве, то это либо признак инфантилизма, либо печаль об отсутствии ярких событий в жизни. Так начинают повествовать о войнах, в которых не воевал, и о бандах, в которых не воровал, подвывая: «Где мои семнадцать лет, где мой чёрный пистолет? На Большом Каретном!» Грустно смотреть.

Есть очень известный канон рождественского рассказа.

Про него говорят много, а задумываются о сути — мало.

Меж тем, в нём существуют целых три канона — это рождественский рассказ, крещенский рассказ и рассказ пасхальный.

Лет сто назад всяк понимал тонкую стилистическую разницу между ними — потому что титульные подданные империи стояли на службе каждую неделю и знали разницу между Рождественским чудом и чудом Пасхальным.

И никуда не девалось народное поверье, что на Святках, между Рождеством и Крещением всякая нечисть получает временное послабление и лезет из всех щелей, пока не придёт ей окорот.

Причём, одно дело — западный рождественский рассказ, сформировавшийся при Диккенсе (и пришедший к «Дарам волхвов» О. Генри), а другое — наша традиция — идущая от Гоголя.

Причём в двадцатом веке налицо была некая фронда противопоставления Григорианского календаря Юлианскому. Бродский писал свои знаменитые Рождественские стихи, по большей части привязывая их не к январю, а к концу декабря.

В нашем Отечестве, где принято справлять разные религиозные праздники, пренебрегая постами и воздержанием перед ними, произошла удивительная история. Есть праздники, сконструированные искусственно, а есть те, что проросли из глубины времён или вовсе — из какой-то общей беды. С Днём народного единства вообще конфузная история. Открыто говорили, что он возник по указанию «сверху», чтобы заменить 7 ноября, давнишний «красный день календаря». И как всегда, когда что-то делается в суматохе, поминальная дата красива и пафосна, да только народная тропа ему поперёк. Любознательный человек, обратившись к какому-нибудь более или менее доступному источнику, может узнать, что в XVII веке разница между юлианским и григорианским календарями составляла не 13, а 10 дней, а наши прекрасные депутаты решили, что она была тринадцать, придумали искусственную дату, причём привязал её не к польской капитуляции, а к освобождению Китай-города. Разве что сама Государственная дума находится рядом, но это повод сомнительный. Как и в случае с Днём России — праздником странным, до конца непонятным. Правда, начнёшь говорить об этом, так втянешь голову в плечи, потому что умы возбуждены и повсюду сеансы психотерапевтического выговаривания.

В прежние годы, в каждый сезон было по празднику. Новый год был праздником штатским, а 7 ноября — государственным (Советские праздники соответствовали христианским, в коих 9 мая было отдано Пасхе, в поздние годы СССР уже такой не запретной, а немного даже фрондёрской. Однако лето оставалось без праздника (два главных выпало на весну — Первомай и День Победы). Так или иначе — 1 января был День Перехода, 1 мая — День Весны, 9 мая — День Избавления от смерти, а 7 ноября — День Урожая. Теперь государство вместе с танками переехало на весеннюю часть года (по мне, так лучше б оно переехало на лето, где День России не близко, но рядом с усекновением главы Ивана Крестителя, или Ивану Купале — кому что ближе). Но государство, как единый организм, думающий какую-то свою думу, понимает, что 12 июня праздник неукоренённый, ненамоленный, и лучше устроить парад в мае.

Интересно, что конструкция, которая лежит в основе разговоров о современной школе и о Великом Учителе, заложена давным-давно — в знаменитом фильме «Доживём до понедельника» (1968), снятом режиссёром Станиславом Ростоцким (1922–2001) по сценарию Георгия Полонского (1939–2001).

Там идеальный школьный учитель Мельников, совершая разные педагогические подвиги, встречает свою бывшую ученицу, которая сама стала теперь учителем, и по-прежнему влюблена в него.

Другое дело, что в фильме, которому почти полвека, эти люди с разницей в возрасте уже не состояли в подчинённых отношениях. В советском искусстве герои могли себе позволить ждать долго.

Но это не очень интересная история.

А интересна история совершенно другая — о том, как устроен образ идеального учителя и то, как он предлагает своим ученикам идеального героя.

В фильме «Доживём до понедельника» школьный учитель, которого играет Вячеслав Тихонов, рассказывает своим ученикам о лейтенанте Шмидте.

Вот он стоит посреди класса и говорит: «Что же это был за человек? Лейтенант Шмидт Петр Петрович. Русский интеллигент, умница, храбрый офицер, профессиональный моряк, артистическая натура.

Он пел, превосходно играл на виолончели, рисовал, а как он говорил! Но главный его талант — это дар ощущать чужое страдание более остро, чем свое. Именно этот дар рождает бунтарей и поэтов. Знаете, однажды, он познакомился в поезде с женщиной… 40 минут говорил с ней. И влюбился без памяти. Навек. То ли в неё, то ли в образ, который сам себе выдумал, но… Красиво влюбился, 40 минут, а потом были только письма, сотни писем… читайте их, они опубликованы И вы тогда не посмеете с высокомерной скукой рассуждать об ошибках и иллюзиях этого человека…

— Но ошибки, все-таки, были.

— Ты сядь пока. Петр Петрович Шмидт был противник кровопролития, как Иван Карамазов у Достоевского. Он отвергал всеобщую гармонию, если в основание её положен хоть один замученный ребенок. Всё не верил, не хотел верить, что язык пулеметов и картечи единственно возможный язык переговоров с царем. Бескровная гармония. Наивно? Да. Ошибочно? Да. Но я приглашаю Батищева и всех вас не рубить с плеча, а почувствовать высокую себестоимость этих ошибок. Послушай, Костя, вот началось восстание и не к Шмидту, а к тебе, живущему 60 лет назад, приходят революционные моряки с крейсера Очаков и говорят: «Вы нужны флоту и революции», а ты знаешь, что бунт обрёчен, ваш единственный крейсер без брони, без артиллерии со скоростью 8 узлов в час (Тут, правда, нужно заметить, что никаких «узлов в час» не бывает — сам по себе «узел» это мера скорости равная одной морской миле в час, но этого козыря ученики историка Мельникова на руках не имеют — В. Б) не выстоит, как тебе быть? Оставить моряков одних под пушками адмирала Чухнина или идти и возглавить мятеж? И стоять на мостике под огнем и, наверняка, погибнуть без всяких шансов на успех.

— Какой смысл?

— Вечно ты со своим смыслом…

— Правильно, Рита.

— Тихо, тихо, тихо.

— Итак, был задан вопрос: какой смысл в поступке Шмидта и его гибели?

— Ну, ясно какой.

— Без таких людей и революции бы не было.

— Он сам объяснил это в своем последнем слове на военном суде. Так объяснил, что даже его конвоиры отставили свои винтовки в сторону. Потом их за это судили».

При этом учитель Мельников машет книгой «Подсудимые обвиняют». Это реальная книга (Тираж тридцать тысяч, в ледерине стоила 97 копеек, а в коленкоре — 92 копейки). Слова Мельникова — оттуда: «Во время произнесения последнего слова в зале находился сотрудник “Одесских ведомостей”, следующим образом описавший свои впечатления:

«Только один раз председатель нелегально допустил меня в зал заседания, в тот именно день, когда “красный адмирал” произнес ожёгшее всех слово, когда конвойные солдаты отставили ружья (они были впоследствии преданы суду).

Когда Шмидт говорил, то казалось, что присутствуешь при творимой легенде. Его голос, высоко и гордо поднятая голова, его процесс мышления, красочность слов — это все легенда, баллада, сказка из-за облачных высот, и в речах — любовь ко всем, милосердие, прощение…

Когда и судьи, и защитники, и товарищи Шмидта по голгофе с замиранием и со слезами слушали этого величайшего трибуна, тогда был момент, что не трудно было потерять рассудок…

Если бы Шмидт крикнул в эти минуты часовым: “Арестуйте или убейте судей!” — его слова были бы для них законом. Их бы убили, а Шмидт вышел бы из здания суда, и никто бы его не тронул, как не тронули его моряки больших кораблей в Севастополе, когда он один, безоружный подымался на борт и звал всех к восстанию.

Солдаты Очаковской крепости, в каземате которой находился Шмидт, предлагали ему бежать, а всю ответственность они принимали на себя.

— Я не уйду, — твердо и решительно говорил Шмидт…

В день Андреевского праздника Шмидт из своего каземата передал флоту в Севастополе поздравительную депешу, и это поздравление было доставлено по назначению, а чиновники, передавшие его, преданы суду.

Не забыть никогда этого лица, этих проникающих глаз, гордой осанки, манеры держаться, не забыть никогда и его слов»[60].

Мне всегда эта сцена казалась принципиальной — потому как в фильме 1968 года был такой социализм с человеческим лицом, построенный на этой учительской эстетике.

А эта учительская эстетика построена на том, что никто из учеников не следует совету учителя и не читает изданные письма и не сопоставляет даты биографий.

Иначе картина выходит куда многограннее. Иначе ученик Батищев, рассуждая на тему «Что же это был за человек лейтенант Шмидт?», спросил бы своего учителя, правда ли, что Шмидт был эпилептиком и бился в припадке прямо на митинге, и правда ли, что он растратил две тысячи рублей из полковой кассы.

Более того жизнь Шмидта была вовсе не прямолинейной. Сохранились афиши 1890 года «Воздухоплаватель Леон Аэр. Озерки. Полёт с парашютом состоится 22 мая, в 8 часов вечером». «“Репутация моя в России окончательно погублена!” — жаловался репортёру убитый очередной неудачей Шмидт-Аэр. — Но я пошёл по этому пути и не сверну с него, пусть даже погибну. Один теперь выход — ехать за границу». Но за границу Аэр не поехал. Он решил ещё раз попытать счастье на родине, для чего в середине июня того же, 1890 г. вместе со своим антрепренёром Картавовым, женой и громоздким багажом отправился на юг, в Киев»[61]. Там тоже ничего не вышло, и в 1892 году с помощью дяди-адмирала Шмидт вернулся на флот.

Слово «скрепа» в популярном ныне значении появилось у нас не так давно, восемь лет назад. Тогда, 12 декабря 2012 года, наш Государь выступил перед Федеральным собранием и пожаловался: «Мне больно сегодня об этом говорить, но сказать об этом я обязан. Сегодня российское общество испытывает явный дефицит духовных скреп».

В общем, духовные скрепы оказались одним из тех понятий, что похожи на основания радуги — они вроде бы есть, но при попытке приблизиться и пощупать их, исчезают в нетях.

Но во спасение, кроме больших духовных скреп, нам даны дополнительно малые духовные скрепы, которые можно назвать «скрепки». Это, конечно, бытовые традиции. Борщ (его можно яростно отстаивать от притязаний соседей на юго-западе, так же, как и пельмени, защищая их от претензий на востоке). И, конечно, старые советские фильмы, которые то и дело становятся объектами яростных споров. Один из главных членов этого ряда — «Ирония судьбы или С лёгким паром», о которой спорят даже люди в высшей степени рассудительные. Прекрасный ли человек врач из Москвы, высокодуховна ли ленинградская учительница, или они — сущая дрянь?[63] Прочно ли счастье персонажей? Про это даже сняли дополнительный фильм.

Такие, например, как «Место встречи изменить нельзя», «Покровские ворота», «Иван Васильевич меняет профессию», «Здравствуйте, я ваша тетя» и полный комплект творчества режиссёра Марка Захарова. В них много разнородных персонажей, поэтому сопереживание каждому из них не так глубоко. Ты не вовлекаешься в драму отношений, а приятно скользишь по поверхности. Тут есть какой-то универсальный рецепт — равномерная эмоция, масса мемов, необязательность. Фильмы эти в долгом пользовании рассыпаются на цитаты, а смотрят их часто «спиной» — за нарезкой картофеля для оливье…

Во-первых, скрепки объединяет главное свойство, едва ли заложенное в конструкцию этих фильмов специально, — разность трактовки. Очень хороший пример в этом смысле — фильм «Покровские ворота». Для начала, он был и остаётся способом распознавания своих и чужих. То есть это такое объединительное-разъединительное кино для людей, считающих, что «Ирония судьбы или С лёгким паром» — ритуальный фильм для быдла, которое под него жрёт свой салат «оливье». А вот мы куда лучше и понимаем остроумные шутки про череп коня Вещего Олега, знаем, что стихотворение в ритме фаллического гендекосиллаба написано Брюсовым. Желание разделить страну на две — страну айфонов и страну шансонов — вечно.

Во-вторых, это действительно кино-мемас, которое разошлось на пословицы и поговорки, как говорил Пушкин, по несколько другому поводу. А как начали говорить цитатами из фильма, так понятно, что он — духовная скрепка.

В-третьих, это всегда комедии.

Но вернёмся к одной из самых известных скрепок — комедии «Покровские ворота».

Виктор Шкловский в одной из самых знаменитых своих книг писал: «Не люблю мороза и даже холода. Из-за холода отрёкся апостол Пётр от Христа. Ночь была свежая, и он подходил к костру, а у костра было общественное мнение, слуги спрашивали Петра о Христе, а Пётр отрекался».

Пел петух.

Холода в Палестине не сильны. Там, наверное, даже теплее, чем в Берлине.

Если бы та ночь была теплая, Пётр остался бы во тьме, петух пел бы зря, как все петухи, а в Евангелии не было бы иронии.

Хорошо, что Христос не был распят в России: климат у нас континентальный, морозы с бураном; толпами пришли бы ученики Иисуса на перекрёстке к кострам и стали бы в очередь, чтобы отрекаться».

Костры такие были.

Маяковский после смерти Блока вспоминал: «Помню, в первые дни революции проходил я мимо худой, согнутой солдатской фигуры, греющейся у разложенного перед Зимним дворцом костра. Меня окликнули. Это был Блок. Мы дошли до Детского подъезда. Спрашиваю: “Нравится?” — “Хорошо”, — сказал Блок, а потом прибавил: “У меня в деревне библиотеку сожгли”».

В русской литературе много пишется о тепле — на пригреве тепло, тепло у костра, тепло у печи. Там, где тепло, там и хорошо, рыба ищет, где глубже, а человек — где теплее. Тёплое место ищет — или тёпленькое местечко.

В знаменитом чеховском рассказе «Дом с мезонином» разговор о тепле старой России начинается с того, что герой бездельничает в имении, причём хозяин живёт в саду во флигеле, а герой — «в старом барском доме, в громадной зале с колоннами, где не было никакой мебели, кроме широкого дивана, на котором я спал, да еще стола, на котором я раскладывал пасьянс. Тут всегда, даже в тихую погоду, что-то гудело в старых амосовских печах, а во время грозы весь дом дрожал и, казалось, трескался на части, и было немножко страшно, особенно ночью, когда все десять больших окон вдруг освещались молнией»[69]. То есть начинается всё с амосовских печей — неведомых, неведомой марки, неведомого Амосова. Это деталь другого, загадочного мира, неизвестного происхождения, как археологический черепок, египетская ложечка для мазей, обломанный изразец.

Меж тем, амосовские печи были знамениты. Да и сам Амосов был человек примечательный — причём, в Википедии ему посвящено две статьи — как «Аммосову», так и Амосову, тексты там разные, и второй — копия статьи в «Брокгаузе»: «В 1834 году, после почти тридцатилетней службы отечеству, был произведён в генерал-майоры»[70]. Николай Алексеевич прославился не столько в битвах с Наполеоном (от которых не увиливал), и даже не своими опытами в прозе (он сделал ещё несколько переводов), а тем, что придумал особую печь, которая по трубам подавала в помещения горячий воздух.

Этот прообраз калорифера описывался автором в выражениях изысканных и не похожих на нынешние инженерные описания: «от горнила идёт прежде в разных изломанных направлениях, по кирпичному борову, проведённому вдоль камеры, а потом по значительному охлаждению ныряет вниз и вступает в чугунные приёмники нагревательного прибора. В этом приборе, состоящем из чугунных и железных труб, продолжает дым извороты свои, пробегая около 100 футов, и потом уже вступает в дымовую трубу здания» — и тому подобное далее.

Амосовские печи стояли в Эрмитаже (пока не выяснилось, что они чрезвычайно сушат воздух и вредят картинам). Но у них было ещё одно свойство — они были очень шумными — по сути, это был целый орган, встроенный в дом. Они шумели и ухали, а во время грозы и вовсе пугали людей.

Герои «Дома с мезонином» говорят много, больше всех — старшая сестра, и всё — не о звёздном небе, а о нравственном законе. О том, что нужно взять на себя долю труда простых людей, и что если бы этот труд все городские и деревенские жители разделили, то на каждого пришлось бы два-три часа в день. Что будут машины, что не будет аптек, табачных фабрик, винокуренных заводов, а будут науки и искусства. И, наконец, все избавятся от постоянного мучительного, угнетающего страха смерти, и даже от самой смерти.

Главный герой влюблён, и ему не до машин и винокуренных заводов, он слышит гул в амосовских печах, странный звук, как перед несчастьем, как сказал бы один чеховский слуга, да он не из этого рассказа.

Младшей сестры в рассказе как бы нет, её играют другие герои. Ей все говорят: «Мисюська, выйди!». И она выходит. Её увозят куда-то. Была ли девочка, может, и девочки-то не было? Никто не знает настоящей правды. Всё исчезло, жизнь остыла как печь, Россия-женщина как Лета-Лорелея.

Дыша тёплым французским воздухом весной 1944 года, писатель Бунин открывал консервы. Это были консервы особого рода.

У великого писателя Бунина на письменном столе, в консервной банке, находилась Россия. Это была особая Россия, «Россия, которую мы потеряли», чудо-страна, в которой было когда-то счастье, а теперь его нет.

Если кто-то унёс Россию на подошвах своих сапог, то писателям это было необязательно. У них Россия была в прозе. Она содержалась там нетронутая, неизменённая, образца 1913 года. Недаром и с другой стороны, с советской, всё сравнивали с девственным 1913 годом — не тронутым ни войной, ни революцией[71].

Итак, весной 1944 года в руках у писателя Бунина была жестянка с нетронутой Россией. Консервы назывались «Чистый понедельник».

Он дописал его 12 мая 1944, в день, когда 4-й Украинский фронт добил немцев у Херсонеса, а неделей раньше американцы вошли в Рим. В бунинском рассказе мелькает театральный человек Сулержицкий (умрёт от нефрита в 1916-м), и пьяный актёр Качалов, который потом станет Народным артистом СССР и кавалером двух орденов Ленина. Он умрёт в 1948-м, а будущий лауреат Сталинской премии Москвин — двумя годами раньше. Андрей Белый, что, приплясывая, читает там свою лекцию, умрёт в 1934-м. Все они лежат на Новодевичьем кладбище, рядом с монастырём, куда в самом начале хотят заехать герои рассказа — без изъятия массы. Только мозг Белого был отправлен в специальный институт. По двору Марфо-Мариинской обители (там поселился реставрационный центр имени Грабаря, который сосуществует с возобновлённой обителью) медленно идут великая княгиня Елизавета Фёдоровна (через четыре года её сбросят в шахту под Алапаевском, потом достанут, гроб будет долго странствовать по свету и остановится в Иерусалиме) и великий князь Дмитрий Павлович (скоро он будет убивать Распутина, а умрёт в сорок втором в Давосе).

Обо всех этих жизнях и смертях семидесятичетырёхлетний Бунин знает или догадывается, предугадывает. Он переживёт их всех.

Пока в его Москве горят газовые фонари, а в квартире напротив храма Христа Спасителя стучат молоточки калориферов. Герой Бунина видит этот двор Марфо-Мариинской обители в конце четырнадцатого года, накануне новолетия, уже мировая война, но ещё непонятно, что она только первая.

Что происходит в «Чистом понедельнике»? А вот что: повествование начинается зимой 1913 года, в котором Чистый понедельник выпал на 28 февраля. Собственно, Чистый понедельник особый день, начало Великого Поста, и правила для постящихся особенно строги. Герой ухаживает за молодой женщиной, живущей в Москве без особого дела. Они встречаются, он водит её по ресторанам и театрам, но между ними всё время соблюдается дистанция. Но в Чистый понедельник она, видимо, после службы в церкви, едет вместе с героем на капустник Художественного театра (изображаются во множестве реальные актёры театра, которых Бунин видел в ещё дореволюционной Москве) — это разительный контраст. Никакого увеселения в Великий Пост, особенно на его первой неделе быть не должно, но более того, этой же ночью героиня отдаётся рассказчику.

Впрочем, наутро она сообщает ему, что уезжает в Тверь и, вероятно, примет постриг в послушницы, а затем и в монахини. Герой понимает, что они больше не увидятся, пускается во все тяжкие, не вылезает из кабаков, и почти через два года в декабре 1914-го, вдруг видит свою любовь в одном из московских монастырей. Это будет уже по-настоящему последняя встреча. И вряд ли судьба истово верующей монахини будет лёгкой — как понимает и рассказчик, и автор, который дописывает текст во время большой войны, да и современный читатель вполне это осознаёт.

Можно решить, что страсти преувеличены. Герой — жгучий красавец, героиня прекрасна и томна. При этом это отчасти достоевский образ. В героине есть что-то от Настасьи Филипповны Барашковой, которая никак не может выбрать между светом и тьмой. И мужчина становится для неё только инструментом греха. Причём по русскому окаянству нужно именно ужасно нагрешить, чтобы потом не просто каяться, а в монашестве самоотречённо следовать всем обрядам. Это вовсе не значит, что к «инструменту греха» она относится цинично, вовсе нет — по-своему она к нему неравнодушна, но перед героем открывается бездна того, что можно назвать «эгоизмом», а можно — «загадочной славянской душой».

Но это не героиня — это сама Россия. Вот она позволила себя полюбить и отказала, исчезла из этого мира, и некому жаловаться.

Всякая трагедия познаётся через деталь. Детали всегда более эмоциональны, чем пейзажи. Это понимал ещё Дмитрий Карамазов. Он навсегда запомнил изгибчик — и шёл этим изгибчиком к гибели.

Среди памятных примет прошлого Бунин перечисляет еду и запахи, но сильнее всего — загадочные звуки.

Консервированная Россия потрескивает, как тающая льдинка.

Это звук молоточков, упоминающихся в «Чистом понедельнике», молоточков калорифера. Они тревожно стучат где-то в стене, когда женщина приводит мужчину в свою квартиру. Это дом Перцова, напротив ещё существующего храма Христа Спасителя, или — сейчас он по-прежнему напротив храма, уже вновь существующего.

Вообще, московская топография в рассказе удивительно точна и полна существующими, а больше — исчезнувшими к моменту написания зданиями. «Чистый понедельник» — своего рода энциклопедия исчезнувшей России, торопливое перечисление быта, людей — выдуманных и реально существующих, снова быта, мебели — диванов и стульев, домов, церквей, запахов, звуков.

Постукивание калориферов — как раз звук ушедшей эпохи. Хотя точно так же они стучат в международном вагоне у Пильняка, году в двадцать втором, уже после революции.

Читателю уже непонятно, что это за молоточки. Он представляет их себе также невнятно, как амосовские печи — что-то такое, в форме змеи.

Ему кажется, что это какая-то особая деталь, клапан. Но никакого клапана нет — это обычная батарея или короб с горячим воздухом. Видал я дровяные калориферы, калориферы газовые и калориферы водяные. Видал также я и калориферы электрические, а молоточков в них не видал вовсе. Это просто метафора, которая «что-то постукивало, будто маленький молоточек»[72].

Тот же молоточек звучит и у Пильняка: «Поезд передавался в Вержболово, в Литву, трегер принёс билеты, метр-д'отель из ресторана-вагона пригласил обедать. За столом подали виски. К вечеру солнце затянуло облаками, в купэ помутнело, на столе стояла бутыль коньяку, снег встречался всё чаще, поезд шёл лесами, — проводник распорядился затопить печи, застукал молоточек калорифера, вспыхнуло электричество, стало тепло. Метр-д'отель пригласил к чаю. — День прошёл»[73].

Впрочем, у одного из авторов давнего эмигрантского сборника «…в каюте постукивает калорифер, под карминовым абажуром горит лампочка»[74].

Понятно, что отопление в доме Перцова на Соймоновском проезде и в международном вагоне разное. Писателям не нужно было сообщать, что имеется в виду — паровой калорифер или воздушный. Потрескивание, стук — не движение механизма, а реакция на нагрев или остывание. В записках Московского отделения Императорского русского технического общества говорится: «Нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что в калориферах парового отопления происходит постоянный шум, не только от движения конденсационной воды, но и от изменения температуры паровых труб. Обладая малой теплоёмкостью, трубы эти весьма чувствительны к понижениям и повышениям температуры и когда это происходит, так тотчас же начинаются звуки, довольно резкие, что производит весьма неприятное впечатление. При центральных калориферах явление это особенно заметно в сильные морозы. При отоплении гретым воздухом калориферы должны быть совершенно беззвучны, так как всякий шум и звук тотчас же передается, почти с полной силой, во все отапливаемыя им помещения…Во всяком случае нельзя не указать на то обстоятельство, что трубчатые центральные калориферы водяной системы не лишены, хотя в меньшей степени, того же недостатка, который имеют и такие же калориферы паровой системы, то есть они не совершенно беззвучны и при изменениях температуры тоже издают звуки»[75].

Звук калорифера, стук и стон нагревающихся или остывающих частей — символ непрочности всего, что есть в консервированной России. Он разносится тревожно, фирсовым страхом, как перед волей.

Мисюсь исчезла, как весь тот мир с амосовскими печами, липовыми аллеями и мезонинами, как призрачная, оставшаяся на старых фотографиях Россия.

Остался дом Перцовой напротив нового храма. Отопление там центральное, горячей водой. Ничего не стучит.

Вовне жестянка с Россией была вскрыта давно. Её нельзя укупорить обратно, всё улетучилось.

Смолкли звуки молоточков.

Застучали серпы и молоты.