Из газеты «Олд-Оукс Кроникл»

4 октября 2019 года:

«Полиция подтвердила нашей редакции новости, которые в минувшую среду потрясли все сообщество города Олд-Оукс. В своем доме на Фир-Стрит была жестоко убита наша с вами соседка, коллега, мать двух замечательных детей Тэмми Рейнс.

Беспокойство по поводу исчезновения мисс Рейнс выразила ее коллега, Либби Уоллер. Она лично позвонила шерифу и уговорила его проверить, все ли в порядке. Прибывшая к дому полиция обнаружила тело мисс Рейнс в гостиной. Две ее дочери смогли укрыться в чулане и не пострадали, сейчас с ними работают полиция и психологи.

По словам шерифа, мисс Рейнс стала жертвой спонтанного нападения. Как известно, ее дом ближе других располагался к шоссе, в значительном отдалении от соседей. Посреди ночи неизвестный взломал дверь в дом мисс Рейнс, напал на нее и убил, а позже совершил ограбление. Все указывает на то, что действовал он в спешке и девочек обнаружить не смог. После совершения этого чудовищного преступления он покинул Олд-Оукс, полиция подчеркивает: угрозы нет.

Редакция нашей газеты выражает соболезнования дочерям погибшей, Джо и Эмми, и призывает всех читателей молиться за них!»

Я смотрю на своего отца и жду, когда у него проснется совесть. Сложно придумать более бездарное занятие. Если эта самая совесть благополучно дрыхла больше шестидесяти лет, с чего бы ей просыпаться сейчас?

Вообще, забавная штука – кровное родство. Оно обязательно должно означать какую-то связь – и определенные обязательства. Вроде как она подразумевает, что ты должен любить – и тебя должны любить. Вы в одной команде, на одной стороне, один за всех и все за одного, эгей! И если ты не можешь соответствовать условиям задачи, с тобой что-то не так, тебе стыдно за то, что ты не любишь…

Но как много на самом деле значат эти три капли общей крови? То, что иногда способен обнаружить лишь тест ДНК, потому что нет ни очевидного сходства, ни общего прошлого, ни хоть каких-то точек соприкосновения? Право наследования дается. Право надеяться на любовь – нет.

Думаю, если бы я сегодня встретилась со своим отцом впервые, я бы не почувствовала к нему ничего, кроме неприязни. Но это не про меня. Он все-таки был в моей жизни – участвовал более-менее активно, хотя на роль образцового папаши не тянет. В любом случае, этого оказалось достаточно, чтобы во мне проснулась та безусловная любовь, на которую способны только дети. Она не исчезла и теперь, хотя ее уже сдерживает опыт взрослой женщины, умеющей здраво оценивать поступки людей. Проще говоря, я люблю своего отца – но я его не оправдываю.

Первые пять лет моей жизни он мелькал рядом со мной довольно часто. Не каждый день, конечно, он работал организатором концертов и с удовольствием разъезжал по просторам нашей совсем не маленькой Родины. Зато возвращался он всегда веселый, довольный жизнью и с подарками, что являло собой приятный контраст рядом с моей матушкой, которая то и дело ныряла в аристократическую хандру. Почему папа так весел после своих поездок и почему это злит маму – я тогда еще не понимала.

Мой отец был не из тех, кто озадачивает себя сменой пеленок ребенку, поиском лекарства, когда режутся зубки, и украдкой напетыми колыбельными. Да и мама редко этим озадачивалась, без зазрений спихнув свои обязанности на сестру. Истинный азарт в папане проснулся, когда я стала более-менее похожей на человека, а значит, забавной. Он гулял со мной, играл со мной, показывал своим друзьям, но все это не помешало ему ускакать в закат, когда они с матушкой наконец развелись.

И вот что я вам скажу: пятилетний ребенок при разводе родителей не знает, что он ни в чем не виноват. Сколько бы ему ни говорили, он будет считать, что близкий человек перестал появляться рядом исключительно из-за него. Потому что ребенок что-то сделал не так: не убрал за собой игрушки, не заправил кровать, не доел кашу… И все – папы больше не будет. Папе не нужен такой чумазый ленивец, и ты можешь хоть всю ночь рыдать в подушку, это ничего не изменит. Матушка, перебрав винца, еще и подливала масла в огонь, когда заплетающимся языком вещала: папашка твой тебя не любит! Она думала, что обвиняет его, и не понимала, что всю вину я буду брать на себя.

В следующий раз папаня нарисовался лишь через три года. Не знаю, что ему куда стукнуло. Может, было бы лучше, если бы не приходил, потому что он не умел надолго задерживаться на одном месте, ему было скучно. Каждый раз я надеялась, что уж теперь-то я смогу его впечатлить – и каждый раз все заканчивалось одинаково. Мне потребовались годы, чтобы понять: от меня вообще ничего не зависит, а мои попытки впечатлить его он даже не замечает.

Не могу сказать, что это прям такой полезный опыт, от которого я бы никогда в жизни не отказалась. Но раз уж мне достались именно такие родители, я приняла это и научилась видеть отца таким, какой он есть. То есть, раздолбаем.

Вот только то, что я узнавала сейчас, выходило за пределы поведения типичного раздолбая. Это было… низко. Подло. Открывать подобное в человеке, которого ты любишь, вовсе не легче, чем в незнакомце. Да сложнее, что душой кривить! Я не могла поверить, что мой отец способен на такое. Я – это наполовину он, а я не способна. Или мне просто досталась хорошая половина?

Отца в этой ситуации не оправдывает ничего, но в глаза он мне не смотрит. Не думаю, что он сожалеет. Если бы действительно сожалел, полетел бы в США, роняя тапки, а не пытался бы перекинуть это на меня.

– Понимаешь, я был очень молод, – говорит он и нервно крутит в руках чашку с остывшим чаем. – Это было импульсивное решение, я не до конца понимал, что делаю…

Ерунда, а не оправдание. Вообще ничего не значит, потому что опровергнуть его – раз плюнуть. Начать хотя бы с того, что он был не так уж молод, когда я родилась, ему было за тридцать, а в ту пору – точно больше двадцати. Он должен был понимать, что делает! Ему просто не хотелось понимать, вот и все.

Нет, я всегда знала, что у отца была другая семья раньше. Моя маменька – тоже человек не особо зрелый и сдержанный. После развода она пользовалась любым случаем принизить отца в моих глазах, доказать, что это он в семье главный гад, а она – белая и пушистая. Поэтому она обрушивала на собственную дочь то, что мне в том возрасте слышать не следовало.

То, что папенька ныне называл ошибкой молодости, в прошлом было попыткой проскочить на халяву, улучшить жилищные условия, ничего для этого не делая. С годами он поднаторел в этом сомнительном искусстве, а тогда еще хватался за каждую возможность и делал глупые ошибки.

Он еще в старших классах школы начал переписываться с бывшей одноклассницей, семья которой эмигрировала в Канаду. Пока батя получал базовое советское образование, ее родители проходили через все круги ада, которые ждут чужаков в незнакомой стране. Но они оказались не из робкого десятка, сумели пробиться, наладить приличную жизнь. Маленький иностранный рай с домиком, купленным в ипотеку до конца жизни, двумя машинками, пусть и подержанными, собственным задним двором, на котором по выходным можно было делать барбекю. Красота же!

Про эту красоту юная Алиса, взявшая в Канаде имя Алексис, чтобы не привлекать внимание к непрестижному советскому происхождению, не только писала папане, она еще присылала целые пачки фотографий. А он тогда жил тесно, бедно, временами даже голодно. Понятно, почему он прельстился на собственную машину и барбекю!

Мне сложно сказать, зачем это нужно было Алексис. Я знаю ее только со слов отца, а это не самый надежный источник. Мне остается лишь предположить, что она была влюблена в него еще до того, как покинула страну. А может, канадские парни ей совсем уж не нравились. Да и папенька мой – весьма конкурентоспособный игрок на рынке отношений. Чтобы понять, что он – раздолбай, с ним нужно пообщаться, зато производить первое впечатление он умеет. Красивый, улыбчивый, обаятельный – мечта просто!

Когда он окончил школу, Алексис пригласила его к себе. Думаю, сначала ее родители отнеслись к этой затее скептически: они-то надеялись, что она укрепит позиции семьи, объединившись с местным, а она «выписала» себе советского мальчика, едва знающего английский!

Но папенька быстро развернул их мнение на сто восемьдесят градусов. Скоро он был уже «любимый Гришенька», которого всем хотелось оставить при себе. Ну что эти канадцы? Такие жадные, такие расчетливые – фи! То ли дело простой русский парень: и ромашек нарвет, и стишок под луной прочитает.

Однако вскоре после свадьбы выяснилось, что стишки и ромашки – это конек моего отца. Полезных в хозяйстве качеств у него не так уж много. Готовка, уборка – это все не мужские дела. Правда, оставалось непонятно, что же у него тогда мужское дело, ведь зарабатывать он тоже толком не умел. Сначала сетовал на незнание языка, и новоиспеченные родственники определили его в вечернюю школу. Потом ему пришлось изобразить хоть какую-то деятельность, ведь в семье возникали скучные, пусть и оправданные вопросы: а какого черта здоровый лоб сутками валяется на диване?

Тут надо понимать, что эмигрантская доля на обетованной земле Канады – это не всегда праздник. Это чаще не праздник. Никто (почему-то, вот удивительно!) не спешил предлагать папеньке должность президента нефтяной компании. Его готовы были принять продавцом, уборщиком, механиком, в крайнем случае – учителем русского языка. Он возмущался тем, что «чертовы канадцы» не в состоянии оценить его таланты, не делая скидку на то, что талантов как таковых у него и не было.

Вскоре он пришел к парадоксальному выводу: а дома-то, оказывается, лучше! Там можно зарабатывать деньги, ничего особо не делая. Пошутил с одним нужным человеком, выпил с другим – и вот тебя уже вписали в платежку. Великий комбинатор, хотя до Остапа Бендера не дотягивал. Так что он уже тоскливо посматривал в сторону востока.

Алексис пришла к собственному парадоксальному выводу: иногда без мужика лучше, чем с мужиком. КПД тот же, но хоть диван свободен. Судя по описанию моего папеньки, она была жуткой истеричкой. Со скидкой на его предвзятость, предположу, что она была достаточно нервной. Рубила с плеча, не задумываясь о последствиях. Примерно такой характер нужен, чтобы выставить мужа вон вскоре после рождения дочери.

Не знаю, как она вообще решилась на рождение ребенка. Там же с первых дней было ясно, что помощи от мужа ждать не приходится! Или она надеялась, что он изменится? Давняя женская мечта. Мол, это раньше он чудик незрелый был, а увидит своего ребеночка – и проснется в нем отцовский инстинкт, а вместе с ним и разум с совестью.

Но спячка полезных качеств папани продолжилась (и продолжается по сей день). Когда его выставили вон, он обрадовался сильнее, чем родственники. Вроде как ему дали карт-бланш! Теперь он мог ехать куда угодно и делать что угодно, не заботясь о последствиях. Алексис сама его выгнала, он теперь униженный и оскорбленный!

В тот день он последний раз увидел свою дочь – маленькую Танечку. Больше он никак ее судьбой не интересовался. Денег не давал – Алексис ведь живет в Канаде, там все богаче, да и вообще, из Союза деньги не отправляются! Он однажды написал туда, в заброшенное семейное гнездо. Но в ответ он получил сообщение, что Алексис вышла замуж и просит ее не беспокоить. Так что он и писать перестал.

Ха, а я думала, мне от папани мало досталось! Но меня он хотя бы иногда навещал, поддерживал деньгами, гулял со мной. Думаю, даже любил – надеюсь на это. Я была ближе, он стал старше. Обстоятельства сложились благоприятно, чтобы любить меня. Тане повезло не так сильно.

Хотя в детстве я этого не понимала. Маменька, в своих крестовых походах против бывшего мужа, могла бросить фразу вроде «Папа тебя не навещает, потому что у него другая дочка!» Вроде и взрослая тетка, а вела себя, как мелкий школьный хулиган. Она не понимала, каким ядом становились для меня мысли, принесенные ее словами. Я жутко ревновала отца к неизвестной мне старшей сестре. Да я почти ненавидела ее – примитивной и глупой детской ненавистью. Я считала, что из-за нее папочка бросил меня, а он бросил нас обеих.

Он позволил себе забыть про Таню, но вину за это переложил на других. У него был целый список: Алексис, ее новый муж, ее родители, даже моя мать, которая была против его общения с первой семьей. Он бы хотел, да не сложилось, и политика, и ветер встречный… Ну, вы поняли. Человек, который не хочет что-то делать, найдет тысячу оправданий.

Теперь я сидела перед ним в кафе, выслушивала все это и пыталась понять, как мне реагировать. Детская любовь подталкивает к прощению, но не к абсолютному же! Да и потом, ему не было нужно мое прощение. Ему нужна была услуга.

Где-то там, за океаном, выросшая Танечка умерла. Причем не в Канаде, а в США. И звалась она уже не Таня Муравьева, а Тэмми Рейнс. Когда, как и почему произошли эти перемены – папенька не знал. Отец года.

А вот Таня о нем помнила. Он бы вообще не узнал о ее смерти, если бы она не указала его имя в своем завещании. Так что ему как снег на голову свалилась дочь, которую нужно хоронить, и две внучки, которых нужно воспитывать.

Тут он и запаниковал, начал мельтешить и носиться, как курица с отрубленной головой. Он-то привык к тому, что он вечно молодой в свои шестьдесят плюс, а он оказывается – дед! Уж шестнадцать лет как дед. Но внучки ему нужны даже меньше, чем дочки (если такое возможно). У него жена младше меня, ну какой из него дед?

То есть, необходимость взять на воспитание двух маленьких девочек, у которых больше никого в мире нет, расстроила его сильнее, чем известие о смерти родной дочери. Отказаться он вроде как не мог, люди не поймут. Ему всегда было очень важно, что скажут люди. Но и брать детей на воспитание ему отчаянно не хотелось. Пройдет не меньше двух лет, прежде чем он сумеет выставить их вон!

Пока он метался по советчикам, просчитывая, что можно сделать, проблема решилась сама собой. Девочки пропали. Судя по тому, что ему сообщили, сбежали куда-то из временной приемной семьи. Отец для приличия обругал американцев, сделав вид, что он страшно расстроен. Но в глубине души, думаю, он испытал облегчение, хотя не признался бы в этом никому, даже себе.

Это не избавило его от всех неприятных обязанностей: с телом Тани нужно было что-то делать. И вот тут ему хватило наглости втянуть в эту историю меня.

– Понимаешь, Ио, детка, я не могу – я болею…

Он действительно болел, это видно. Обычно-то он розовощекий и бодренький, а тут побледнел, глаза красные, носом шмыгает постоянно… Вот только это не пневмония, о которой он заливал мне в самом начале. Это самая обычная осенняя простуда, максимум – грипп. И это уж точно не повод, чтобы бросить свою родную дочь в такой момент!

Но папенька видел мир иначе, всегда. Сейчас он напоминал мне школьника, который засовывает градусник в батарею, чтобы мама позволила ему не ходить в школу. Совсем уж отказаться от Тани он не мог – все то же «что люди скажут» мешало. Поэтому он создавал себе уважительную причину, чтобы не ехать за ней. А чтобы изобразить заботливого отца, разделил ответственность со мной, хотя не имел на это никакого права. Вроде как он не сразу сдался, он еще подергался, пытаясь найти способ вернуть дочурку на родную землю, которая для нее ничего не значила.

Думаю, он был готов к тому, что не втянет меня в это. С чего бы мне соглашаться? Таня всегда была для меня лишь именем. Слова «старшая сестра» в моем мире так и не обрели истинный смысл – это к вопросам о кровном родстве. Она же вообще могла не знать обо мне, последний раз папенька предпринимал жалкую попытку написать ей задолго до моего рождения. Она мне – никто, ее дочки – тоже, общая кровь вообще ничего не значит!

Или все-таки значит?

Сначала я отреагировала предсказуемо: обругала папеньку словами, которые были преуменьшением его истинной сути, и бросила трубку. Я готовилась забыть, я дала себе на это право, но забыть почему-то не могла. Мне казалось, что неизвестная мне старшая сестра зовет меня из могилы, словно прощения просит. И ее дочери… Каково им там сейчас? Судя по тем скудным данным, что сообщили папеньке, у них больше никого нет. Совсем одни – сразу после смерти матери! Да еще и сбежали… Что они чувствуют сейчас? Что будет, если никто так и не придет за ними?

Папенька так точно не придет. Я уже чувствовала: он готов был сослаться на врачей, якобы пророчащих ему пневмонию, и позволить закопать Таню там, где ее нашли. Что же до его внучек… Он мог их принять, если их найдут. Если не найдут… Такова судьба! Фаталистом быть очень удобно.

Так и получилось, что, нравится мне это или нет, все теперь зависело от меня.

– Я оплачу дорогу, – убеждал меня папенька, почувствовав слабину. – И твой перелет, и доставку… Тани. Я все оплачу!

Это он мог. Умение вертеться и приспосабливаться далеко его завело, сейчас он очень хорошо зарабатывал. Возможно, где-то здесь и кроется секрет того, что его жене двадцать девять лет, но мое какое дело?

– Оплатишь, – кивнула я. Я не собиралась позволять ему выйти сухим из воды. – Это если я поеду. А я еще не решила! Что тебе известно о ее убийстве?

– Почти ничего… Но там никому почти ничего не известно! Насколько я понял, это было ограбление. Ее дом стоит на окраине, поэтому кто-то вломился к ней посреди ночи. Это все, что я знаю…

Это все, что он хочет знать. Думаю, за столько дней после трагедии полиция уже выяснила немало деталей. Но папеньке и в голову не придет уточнить, что да как. Зачем? Он верит, что расследованием должны заниматься профессионалы!

Мне бы тоже стоило в это верить, воспринимать все на обывательском уровне и не задавать лишних вопросов. Но почему-то уже не получается. Нельзя сказать, что после единственного успешного расследования я стала считать себя настоящим детективом – я от этого крайне далека. И все же тот опыт стал чертовски полезным. Он научил меня думать по-другому, анализировать, ничего не принимать на веру.

А тут история получается очень уж рваная! В тихом провинциальном городке вдруг, внезапно, появился какой-то псих, ворвался в дом, убил хозяйку и растворился в ночи. А Таня что, не знала, что живет на окраине? Двери нормальные не поставила? Не понимала, как обеспечить собственную безопасность? Да ну, бред. Она одна воспитывала двух девочек, она должна была заботиться и о себе, и о них!

По девочкам тоже есть вопросы. В их дом ворвался абсолютный псих, и чувствовал он себя вполне комфортно: успел забрать все ценное, провел полноценный обыск, однако почему-то не нашел еще двух жертв. Папеньке сказали, что сестры прятались то ли в чулане, то ли в стенном шкафу. Но что это за место такое чудесное, если при тщательном обыске преступник их не нашел? Да еще их побег после всего, что случилось… Заставляет задуматься о том, была ли смерть их матери такой уж случайной, как нам пытаются показать.

Я понимала, что, скорее всего, никогда не получу ответов на эти вопросы. Но если я просто отмахнусь от них, они мне всю печень выклюют. Я должна была отправиться туда, в неизвестный мне городок, к неизвестной женщине, чтобы все осмотреть лично. Только так моя совесть будет относительно спокойна.

– Я поеду, – твердо заявила я. – Но ты будешь помогать мне во всем, и условия диктую я.

– Конечно, что угодно, – согласился папенька и тут же поспешно добавил: – Только вот с тобой я поехать никак не могу! Извини, родная, но ты же знаешь, что врачи говорят…

Ага, знаю. А еще я знаю, что у него есть молодая жена, крепкая здоровая деваха, которая вполне может отправиться за океан. Ей, в отличие от меня, даже отпуск брать не придется – она нигде не работает! Но папенька делает вид, будто ее это вообще не касается, хотя по документам она – бабушка пропавшим девочкам и мачеха погибшей Тане. Мачеха на пятнадцать лет младше падчерицы. Падчерица годится в матери мачехе. Многие люди могут назвать свою семью странной, но моя, по-моему, бьет все рекорды.

Я не стала напоминать отцу, что у него есть трудоспособная спутница жизни. Это ничего не изменит, он просто напряжет фантазию и придумает, почему она не может поехать. Поэтому я предпочла сосредоточиться на том, что касалось лично меня и этого путешествия.

– Свяжись с тем человеком, который сообщил тебе о смерти Тани, и сообщи ему, что я еду.

– Тэмми, – поправил отец. – Она звала себя Тэмми Рейнс. Тебя вряд ли поймут, если ты назовешь ее Таней. Кажется, никто там даже не догадывался, что она – русская, пока не стало известно о завещании.

Ну а с чего бы ей быть русской, если родной отец отнял у нее такую возможность? Она родилась в Канаде, потом каким-то образом попала в США. Но что-то же она о своем происхождении знала, раз не забыла имя отца…

– Я решаю, сколько я буду там находиться, – продолжила я. – Твоя задача – просто оплачивать мне отель.

– Нет, ну ты тоже там не увлекайся…

– Или поедешь сам! Да не бойся, не думаю, что в той дыре, где она жила, найдется «Хилтон».

– Мне денег не жалко, ты не подумай, я за тебя волнуюсь!

– С каких пор? – поразилась я.

– Мне очень неловко втягивать тебя в эту историю, правда! Я не хочу, чтобы ты погружалась в нее слишком глубоко…

– Кто-то же должен. Все, мне пора, остальное по телефону сообщу.

Мне и правда нужно было спешить, из-за папеньки дело затянулось. После смерти Тэмми прошло уже две недели, не хватало еще, чтобы американцы махнули рукой на завещание и похоронили ее на собственном кладбище! Тогда ее домой не вернуть.

Да и потом, чем больше времени проходит после преступления, тем сложнее отыскать улики, тем меньше шансы, что преступника когда-нибудь поймают… Но об этом мне, конечно же, задумываться не стоит.

Возможно, кто-то считает подготовку к долгому и трудному путешествию приятными хлопотами. Может, даже наслаждается процессом – есть такие люди? Но для меня это всегда период хаоса, сравнимый с петардой, попавшей в большой лесной муравейник. Порядок нарушен, все куда-то бегут, а сделать нужно больше, чем я физически способна!

Первое – это, понятное дело, работа. То, что я работаю сама на себя, не сильно облегчает мне задачу. У меня визиты клиенток на полгода вперед расписаны! А теперь нужно каждой позвонить, извиниться, перенести… При том, что совсем недавно я брала отпуск. Ведьму, как волка, ноги кормят, и мне нужно стараться, чтобы поддерживать комфортный для жизни режим. Сейчас все сложилось идеально для работы: я получила отличную рекламу, о которой не просила, моя репутация – выше облаков, я на коне. Но долго ли это продлится, если я буду бегать от своих клиенток? Меня забудут быстрее, чем можно представить.

Да и вопрос денег актуален как никогда. Проблем с заработком последние годы у меня нет, но во время своего неожиданного расследования я потратила куда больше, чем планировала. Я думала, что наверстаю до Нового года, и тут мне на голову свалился папаня со всей этой мутной историей! То, что он оплатит поездку, облегчало мне жизнь, но не сильно. Мне и после поездки как-то выживать надо!

Так что я сама себе выдала две недели. Это максимум простоя, который я могу себе позволить. Если я задержусь на другой стороне океана еще дольше… Нет, лучше об этом и не думать.

Важное дело номер два – обеспечить сохранность квартиры и кабинета. И там, и там у меня есть комнатные растения, которые не любят оставаться без воды. Да и в целом, какого-то контроля за безопасностью хотелось бы! Пришлось привлечь к этому бывшего и лучшую подругу.

Вася все принял с философским спокойствием. Посочувствовал мне, но не пытался отговорить. Он верил, что я уже достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения, и обязался поливать герань с кактусами. Вот если скажу кому, что у меня такие отношения с бывшим, – не поверят. А если поверят – назовут дурой за то, что позволила ему стать бывшим. Поэтому я на эту тему особо не распространяюсь.

С Ксюхой, моей лучшей подругой, все было предсказуемо сложнее. Она-то согласилась помочь, но без нотации дело не обошлось. Она даже не поленилась приехать ко мне домой в вечер перед отлетом. Она сидела на подоконнике, наблюдала, как я пытаюсь запихать в один маленький чемодан половину своего имущества, и не замолкала ни на минуту.

– Ты ведь знаешь, что имеешь полное право отказаться? Это все серьезней, чем ты предполагаешь… Это огромный стресс!

– Да, я догадывалась, что смерть моей сестры и две осиротевшие девочки – так себе тема для шуток.

– Вечно ты думаешь о других… А о тебе кто подумает? Кто тебя защитит? Это твой отец должен делать, а не наоборот!

– Да, но мы обе знаем, что он этого не сделает, – указала я. – Традиции игнорировать мои проблемы уже больше четверти века, не думаю, что он когда-либо ее нарушит. Я это сделаю и для себя тоже. Я могла бы остаться в стороне, только если бы не знала обо всем этом. Но теперь-то я знаю!

– Ты уж меня прости, но твой папа – свинота!

– Думаю, он сочтет это за комплимент.

– Так ты намерена найти девочек?.. Ио, куда ты пихаешь этот белый свитер, он тебе точно не понадобится!

Мне половина всего, что я с собой тащу, не понадобится, но так я справляюсь со стрессом. Привычные вещи дарят иллюзию, что я смогу спрятаться за ними.

– Не знаю я насчет девочек, – вздохнула я. – Если бы они просто ждали там, я бы забрала их с собой.

– К себе?

– К отцу! Пусть хоть раз полноценно исполнит эту роль. Увы, просто забрать их не получится, их по-прежнему ищут.

– Но лично ты этого делать не будешь? – допытывалась Ксения.

– Да я просто не знаю, как! Я ничего о том месте не знаю.

Я, конечно, не в деревне за сараем росла, о США знала – и не так уж мало. Но это теоретическое знание оказалось не особо ценным. Оно мало сообщало мне о жизни маленького городка, затерянного в лесах Индианы. Можно сказать, что я заходила в абсолютно темную комнату – да еще и с завязанными глазами.

В этом отношении не так уж плохо, что подготовка к полету отнимает все мое время. Я даже не успеваю толком подумать о том, какую глупость я готовлюсь сделать – и насколько это на самом деле опасно.

– Ну а он знает, что ты намерена делать? – спросила Ксения уже чуть тише и спокойней.

По тому, как она произнесла это «он», можно было догадаться, о ком речь. Да и то, что она затихла, служило намеком. Знает ведь, что ступила на опасную территорию, но любопытство сгубило кошку – да и не одну.

Мне не хотелось отвечать, но я не нашла ни одной причины не ответить.

– Знает.

– И?

– И ничего. Я ему рассказала, он в курсе. Почему он должен как-то реагировать?

– Не знаю… Мне казалось, что он тебя точно не отпустит, это я с тобой нянчусь!

– Как видишь, отпустил.

Наши с Владом Лариным отношения всегда напоминали американские горки, это мне даже в самом оптимистичном настроении придется признать. Сначала – лучший друг, можно сказать, брат, куда более близкий мне, чем моя кровная сестра. Потом – никто, потому что сложно оставаться кем-то для девушки старшего брата. Слишком сложно, слишком много сплетен. Потом – снова друг и почти любовник, и все могло бы сложиться, если бы не обстоятельства, которые вечно влезают в самый неподходящий момент. И снова никто, затерянный где-то в других странах и других мирах.

Теперь вот, кажется, снова друг. Ценой моих невероятных усилий, между прочим! Но так и должно быть, я когда-то сильно его обидела. Он спас мне жизнь, когда мое импровизированное расследование вышло из-под контроля, и я с готовностью восприняла это как знак свыше (кое в чем я вся в отца). Мы с Владом снова начали видеться, но – исключительно как друзья. Совместные бизнес-ланчи. Редкие прогулки, если у нас мистическим образом совпали графики. Звонки – только в то время, когда дети не спят. Некие глобальные, безымянные дети, потому что своих детей нет ни у одного из нас.

Я знала, что даже такие невинные отношения бесят как минимум половину его семьи. Его матушка, у которой на жизнь Влада свои планы, будет молиться, чтобы самолет вместе со мной рухнул в Атлантический океан. Это было бы идеально: тогда даже могила не напоминала бы ему обо мне.

Не думаю, что она верит в невинную детскую дружбу между мужчиной и женщиной, которых как минимум в прошлом тянуло друг к другу. Она считает, что я хочу большего. Я тоже так считаю, просто не распространяюсь об этом.

В этом плане, известие о моем отлете в Америку должно было стать своего рода тестом. Насколько далеко зашли наши отношения? Куда они вообще движутся? Если бы Влад хотя бы подумывал о том, чтобы выйти за пределы дружеского целибата, он бы наверняка попытался отговорить меня от рискованной поездки. А в идеале, как истинный принц, вызвался бы сопровождать меня.

Но Влад отнесся к новости спокойно – насколько это позволяла ситуация. Он выразил мне соболезнования. У него великолепное образование, он обучен этикету так, что вмиг придумывает соболезнования, достойные речи президента. Причем ты никогда не поймешь, искренне он говорит или нет.

Никаких опасений за мою дальнейшую судьбу он не высказал. Не было того заветного «Ио, я с тобой, я тебя одну никуда не отпущу!», о котором я, скажу честно, мечтала с наивностью влюбленной дурочки. Хочешь ехать – езжай. Да и почему должно быть иначе? Я свой шанс упустила, это нужно признать, а девочка, которую ему присмотрела мать, не так уж плоха.

Так что на следующее утро я отправилась в аэропорт на такси – одна. Отцу и в голову не пришло подвезти меня. Ему казалось, что его обязательства выполнены в момент, когда он выдал мне денег на такси. Как будто это одно и то же – поездка на такси и то, что кто-то хочет лично тебя проводить! Ксюха рвалась помочь, однако на это я согласиться не могла. Это в прошлом мы с ней могли сорваться куда угодно и когда угодно. Теперь она, в отличие от меня, живет правильно, у нее муж и маленький ребенок, это влияет на график.

Нельзя сказать, что я боюсь полетов. Но и я не защищена от всего: диплом психотерапевта не дает тебе никаких преимуществ, ты просто поименно знаешь всех своих тараканов. Так что накануне вылета память начала издевательски подсовывать мне всю известную информацию об авиакатастрофах. Я не пыталась найти в этом нечто мистическое. Я прекрасно знала, что страх перед путешествием – это совместное творчество подсознания и инстинктов. Зачем куда-то лететь, если и здесь хорошо? Сиди на месте и эволюционируй! Повадилась тут…

Так что я спокойно принимала даже самые жуткие картинки, на которые была способна моя фантазия, и напоминала, что статистика на моей стороне. Авиакатастрофы привлекают к себе столько внимания, потому что они масштабны. На дорогах трагедий куда больше, но мы к ним привыкаем и перестаем замечать – психологическая реакция такая. Я не собиралась впадать в истерику накануне путешествия, которому предстояло длиться целый день.

Перелет с одного континента на другой – так себе удовольствие. Сидишь в не самом удобном кресле, слушаешь, как орут чужие дети и ругаются (поочередно) почти все, кто тебя окружает. Смотришь фильмы, на которые при иных обстоятельствах и внимания бы не обратила. Воспринимаешь еду как событие. Я слышала, как некоторые мои соседи по самолету капризничают, упражняясь в остроумии на тему того, что нам привезли. У меня таких проблем нет. Я ходила в столовую постсоветской школы, меня сложно запугать курицей с недостаточным количеством приправ или водянистым пюре.

В раздражающей монотонности полета, как ни странно, очень легко раствориться. Позволить времени проплывать мимо тебя, пока ты пересекаешь часовые пояса. Ворчать на сухой воздух салона, от которого раздражаются глаза, и за этой придуманной ерундой укрыться от настоящих бед. В какой-то момент и я чуть не позволила себе расслабиться, быть как все и сделать вид, что я – простая туристка.

Но мне так нельзя. Поэтому я использовала вынужденную паузу, чтобы подумать о случившемся. Я рассматривала фотографии, которые переслал мне отец. Я уже видела их раньше, а сейчас решила освежить в памяти – я приближалась к пункту назначения.

Моя неведомая старшая сестра была очень красивой от природы. В ней узнавались черты отца, хотя нельзя сказать, что она была очень похожа на него – или на меня. Но, думаю, если бы мы однажды оказались рядом, несложно было бы поверить, что мы – сестры. Мне так и не доведется узнать наверняка.

Ей достались кошачьи черты лица – большие глаза необычной, чуть раскосой формы, высокие скулы, большой рот, который был бы недостатком, если бы не прямо-таки совершенная линия губ. Думаю, у Тэмми были бы все шансы стать моделью, если бы она захотела этого. Но она по какой-то причине выбрала другой путь и запустила себя. На последних своих фотографиях она выглядела по меньшей мере неряшливо. В бродягу еще не превратилась – но подошла к этому опасно близко.

Ее точеные черты расплылись и обвисли. За это нельзя было винить один лишь возраст. Тэмми обрела ту одутловатую, нездоровую внешность, которая присуща всем алкоголикам мира. В скупой информации, переданной отцу, ничего не было сказано о ее вредных привычках, но я готова была спорить на что угодно, что моя сестра прикладывалась к бутылке намного чаще, чем следовало бы. Она не красилась, не выщипывала брови, среди ее медовых волос уже в сорок четыре года вилась паутина ранней седины. Я не говорю, что каждая женщина обязана красить волосы или заниматься бровями. Просто раньше Тэмми это, похоже, делала, а потом перестала. Почему и когда – сложно сказать. Фотографий из этого далекого «раньше» сохранилось очень мало.

Может, на себя Тэмми махнула рукой, а вот дочерям старалась дать все самое лучшее. Они обе были очень похожи на нее, только одна – шатенка, другая – фарфоровая блондинка. Как будто три версии одной и той же женщины! И никаких указаний на отца девочек. Я даже не смогла выяснить, один у них отец или разные.

Заметила я и еще одну весьма любопытную деталь. Младшая девочка, Эмили, выглядела жизнерадостной и открытой миру. На каждом фото улыбается так, будто хочет всем показать безупречную работу своего стоматолога. Глаза сияют, она ничего не боится и готова попробовать все, что угодно. Привет, мир, я иду к тебе!

Ее сестра совсем не такая. Джордан улыбается, но сдержанно. Только потому, что в определенных ситуациях нужно улыбаться, так принято, однако не потому что ей хочется. Губы почти никогда не размыкает. Взгляд умный, настороженный. Слишком взрослый для шестнадцати лет.

Возможно, все дело в том, что она – подросток, а ее сестра – совсем ребенок. У подростков вечно какие-то нелады с миром. Но мне почему-то кажется, что здесь все намного сложнее. Как будто Джордан известна какая-то тайна, которую знала и ее мать, а вот маленькой Эмили ничего не сказали, чтобы защитить ее. Или я слишком много придумываю?

Интересно, говорят ли эти дети по-русски?..

Самолет, белый с голубым дракон двадцать первого века, притащил меня в Нью-Йорк. Мне в Нью-Йорк не надо, но перевозчик решил иначе. Билеты я заказывала в последний момент, выбор тут не так уж велик.

Мои соседи по салону радовались вновь обретенной свободе, они спешили за багажом, а потом – к воротам, туда, где их кто-то ждет, а небо снова над ними, а не вокруг них. Мне же предстояло потерять пару часов в гудящем, как улей, аэропорту, чтобы снова сесть в консервную банку и дышать очищенным воздухом, ожидая, когда же я попаду в Индиану.

Сами американцы очень любят придумывать своим штатам негласные названия. Так вот, Индиана зовется «штатом верзил». Не слишком многообещающе. Ну а что делать?

В итоге я попадаю в Форт-Уэйн. Считается, что это крупный город, но в аэропорту я начинаю подозревать, что не очень. Это я просто с Нью-Йорком сравниваю. Не то место, где я оказалась бы добровольно, так ведь я в Штатах не на экскурсии!

– Цель визита? – спрашивают меня на паспортном контроле. Все по-взрослому.

Забрать труп сестры, которую я никогда не знала и уже не узнаю.

Но сказать об этом я не могу, да никого здесь и не интересуют мои проблемы. Им просто важно убедиться, что я им страну за время своего визита не испорчу. Поэтому я со сдержанной улыбкой говорю:

– Дела. Я по приглашению.

Приглашение у меня действительно есть, и его проверяют. Я продолжаю улыбаться. Тут страна такая – все улыбаются. Не потому что безмятежно веселые, просто так принято. Мне удачно удается скрыть то, что я с ног валюсь от усталости. Странно, да? Большую часть этих суток я ничего не делала, просто сидела на месте. Но устала я так, словно пробежала марафон.

Наконец местные решают, что особой угрозы я не представляю, и аэропорт выплевывает меня в холодные осенние сумерки. Мне кажется, я была в пути год. Часы, проведенные в закрытом пространстве самолета, чуть-чуть помогают, связь с привычным временем суток разорвана сама собой. Но я бы все равно не стала продолжать путешествие, если бы все зависело только от меня. У меня не было сил искать автобус, чтобы ехать в ту дыру, которую Тэмми выбрала своим последним пристанищем. Я бы доползла до ближайшего отеля – и не дальше.

Но здесь я получила неожиданную помощь. Впрочем, неожиданной она была только в Москве, когда мне впервые сообщили, что она будет. До Форт-Уэйна я добралась уже с определенными ожиданиями.

Все переговоры с моим отцом вел священник городка Олд-Оукс, где и умерла Тэмми. Именно ему она оставила завещание, он стал последним исполнителем ее воли. Он вызвался встретить меня, когда узнал, что я лечу в США.

Я была благодарна – и несколько насторожена. Нельзя равнодушно отнестись к тому, что это дело ведет священник, да еще и непонятно, какой конфессии. Что если он мне проповедь устроит? Или начнет отчитывать меня за грехи отца? Я и без того была в уязвимом положении, мне не хотелось бы ехать в одной машине с человеком, который рассматривает сожжение меня на костре как вполне годный вариант.

Но все оказалось не так страшно. Меня встречал не фанатик с пылающим взглядом и не строгий монах в потрепанной хламиде. Он и на священника-то не был похож! Скорее, на уставшего от жизни бухгалтера лет шестидесяти пяти в поношенном, но опрятном костюме. Мне важнее был его доброжелательный взгляд, а узор морщинок на лице намекал, что этот человек часто улыбается и не стремится скрыть свои эмоции.

– Здравствуйте! Вы, должно быть, Лана?

По телефону я представилась Ланой, потому что не надеялась, что он запомнит или хотя бы правильно произнесет «Иоланта». Так что, должно быть, это я.

– Она самая. Мистер Хэгроув?

– Зовите меня отец Джозеф, прошу!

Я-то, конечно, буду его так звать, если ему очень хочется, но сложно сказать, уменьшает такое обращение дистанцию между нами или увеличивает ее.

Он с легкостью, удивительной в его возрасте, подхватил мои чемоданы и понес их к старому «Форду», цвет которого сложно было различить в темноте. Просто какой-то светленький, а какой именно – утро покажет.

– До Олд-Оукс путь неблизкий, не меньше пяти часов, – предупредил он. – Если погода плохая, то и дольше, но нам с погодой повезло. Вы можете поспать на заднем сидении.

Вот уж нет. Я ему доверяю, потому что это сейчас нужно. Но спать в его машине сразу же после знакомства мне как-то не хочется.

– Я не устала, в самолете выспалась, – соврала я. Кажется, получилось убедительно. – Должна признаться, мне несколько неловко, что вы проделали из-за меня такой путь – дважды!

– Не стоит даже думать об этом! Я должен вашей сестре… Мертвым наши долги не нужны, но иногда их исполнение помогает очистить совесть живым.

Не очень-то мне понравилась эта фраза, особенно на пустой темной парковке перед аэропортом. Но я решила не придираться к отцу Джозефу сразу, позволила ему сосредоточиться на вождении. Как бы старик ни крепился, он устал – я даже не знаю, сразу он забрал меня или успел отдохнуть. Поэтому на сложных участках дороги я молчала, позволяя ему смотреть по сторонам.

Лишь когда мы оказались на шоссе, прямом, как стрела, и таком же быстром, я решила, что можно снова поговорить.

– Почему вы считаете, что что-то должны моей сестре? Она была вашей прихожанкой?

– Нет, никогда. Не думаю, что Тэмми во что-то верила. Мне даже показалось, что ей неприятна тема религии.

– И вас, священника, это не напрягало?

– Моя работа – не осуждать, – мягко улыбнулся он. – Я сразу сказал Тэмми, что в церкви ей всегда рады, и больше мы к этой теме не возвращались. Но я готов был оставаться ее наставником и другом, не влияя на ее религиозные убеждения. Это ведь я привез ее в Олд-Оукс, я помог ей устроиться в городе. Было бы несправедливо просто бросить ее на произвол судьбы!

А вот это уже интересно! Ни о чем подобном я даже не догадывалась. Я ожидала, что мне придется провести пять часов в машине с добродушным дедком, который просто упростил мне жизнь. Однако рядом со мной вдруг оказался ценнейший источник информации.

– Расскажите о ней, – попросила я. – Мы не были знакомы. Возможно, она даже не знала, что я существую.

– Да, в завещании она указала только своего отца, – кивнул отец Джозеф. – Но и я знал ее не так уж долго – пять лет. Она никогда не рассказывала всех подробностей о своем прошлом. Мне показалось, что оно было не очень счастливым.

Выяснилось, что мой спутник всегда был человеком деятельным. Семью отец Джозеф так и не завел (хотя ему, если я правильно поняла, можно было), и все его внимание было сосредоточено на службе. Ему было несложно поддерживать в порядке небольшую церковь, он успевал принимать активное участие в жизни городка. В Олд-Оукс священник оставался весьма уважаемым человеком – наряду с шерифом и директором школы. Те, с кем мэру приходилось считаться.

Но энтузиазм отца Джозефа распространялся не только на вверенную ему территорию. По большим праздникам, таким, как Пасха или Рождество, он отправлялся по соседним городам и посещал приюты для бедных. Он привозил туда гуманитарную помощь, заботливо собранную прихожанами его церкви, и рассказывал, как замечательно живется в Олд-Оукс. Городок был маленьким, откровенно скучным и нуждался в притоке «свежей крови».

Так отец Джозеф и познакомился с моей сестрой. Тэмми тогда было тридцать девять – целая жизнь за спиной. И, похоже, непростая жизнь. Она была мрачной, настороженной, никому не доверяла, во всем искала подвох. Своих дочек, тогда еще совсем маленьких, она охраняла с яростью львицы.

– Я сразу почувствовал, что могу помочь ей. Есть люди, которые добровольно катятся под откос. Им просто лень что-то менять! Но Тэмми была не такой. Я понял, что в ее жизни произошло какое-то горе, хотя она отказалась отвечать на мои вопросы. Я лишь выяснил, что последние годы она и девочки много путешествовали и нигде надолго не задерживались, а своего дома у них нет, как нет и семьи. Я знал, что, если дать ей шанс, она им воспользуется, и не ошибся. Тэмми была очень умной и трудолюбивой, это помогло.

Найти ей дом было несложно – в Олд-Оукс хватало зданий, хозяева которых переехали или умерли, не оставив наследников. Правда, дом нуждался в ремонте, зато достался Тэмми со всей мебелью, а уж она сама привела его в порядок.

– Руки у нее были золотые, – вздохнул отец Джозеф. – С любой работой она справлялась не хуже мужчины!

Так себе комплимент, ну да ладно. Я пока предпочитала слушать, а не говорить.

Девочки стали ходить в школу, Тэмми устроилась на работу – поварихой в местную забегаловку. Соседи ее приняли, даже в душу не лезли, позволяя сохранить свои тайны. Живи да радуйся!

Но она так не умела. Похоже, даже за пять лет Тэмми так и не смогла поверить, что теперь – все, это не перемирие с судьбой, а постоянный мир. Ей казалось, что ей в любую минуту могут указать на дверь. Как пришла, так и уйдешь! Поэтому она оставалась напряженной, близких друзей не заводила и очень внимательно следила за своими детьми.

– Когда она начала пить?

– Откуда вам это известно? – мигом насторожился отец Джозеф. – Не помню, чтобы я рассказывал это вашему отцу.

– Иногда фотографии говорят больше любых слов.

– Тогда вы внимательны… Проблемы с алкоголем у нее начались где-то на третий год жизни здесь. Хотя я не думаю, что это был первый случай. Она просто сорвалась.

Она и должна была сорваться. Нельзя жить в постоянном напряжении и не поддаться его разрушительной силе. Просто нормальный выход – это избавиться от источника напряжения. Но у Тэмми почему-то так не получилось.

Нельзя сказать, что выпивка взяла да разрушила ее жизнь. Какой-то самоконтроль она сохранила: она никогда не пила в рабочее время и никогда не уходила от ответственности. Она следила за тем, чтобы у ее дочерей было самое необходимое. Но когда у нее появлялось время наедине с собой, она сразу стремилась напиться, словно опасаясь чудовища, живущего в недрах ее памяти.

Такой образ жизни ее губил, и многие хотели бы помочь ей, но ни у кого не получалось.

– Как вы думаете, то, как она жила, и ее прошлое… что-нибудь из этого могло быть связано с ее смертью?

Я задала тот вопрос, который должна была задать. Кто угодно спросил бы на моем месте, но мне почему-то тяжело было произнести это вслух, и я тут же затаилась, словно сделала что-то плохое.

Но отец Джозеф не был оскорблен таким недоверием к его родному городу. Думаю, он все понимал.

– Нет, и полиция даже не рассматривается такую версию. Когда она только переехала, я боялся, что ее прошлое действительно может стать угрозой. Я просил шерифа побеседовать с ней – и он сделал это. Мы с ним очень давно знакомы, я доверяю ему, как себе. Он заверил Тэмми, что она в любой момент может обратиться за помощью, и никто не посмеется над ней, даже если ее напугает тень за окном.

– А она что?

– Сказала, что не боится ни теней, ни чего бы то ни было. Тэмми всем говорила, что никто за ней не придет. Зачем ей врать?

Ну, например, чтобы ее не вышвырнули из этого милого ласкового городка, узнав, что у нее есть серьезные враги. Гостеприимство простирается только до определенного предела, в какой-то момент своя шкура становится дороже.

А может, Тэмми молчала, потому что ей нечего было сказать. Не похоже, что отец Джозеф врал мне, он действительно считал, что ее смерть была чудовищным, но непредсказуемым преступлением.

Однако это никак не объясняло, куда сбежали девочки.

– Думаю, их скоро найдут, – сказал он. – Возможно, они чего-то испугались! Например, того, что их разлучат.

Или заберут в Россию. Или их найдет тот, кто убил их маму, потому что они все-таки его видели. Сестры не знали, приедет за ними кто-то или нет, они могли рассчитывать только на себя. Я бы хотела верить в их возвращение так же открыто и доверчиво, как священник, но у меня просто не получалось.

Мы прибыли в Олд-Оукс посреди ночи, заехали с другой стороны – не с той, где стоял дом Тэмми. Ехать туда было уже поздно, в морг – тем более. Я, конечно, смелая барышня, но не настолько, чтобы в любое время суток смотреть на мертвецов! К тому же, я здорово устала, у меня кружилась голова, а в таком деле не помешает ясность мыслей.

Отец Джозеф догадался об этом (не так уж сложно догадаться), он сразу отвез меня в мотель.

– Дом Тэмми к вашим услугам, но там… не убирали, – пояснил он. – Не думаю, что вам захочется там ночевать.

Иными словами, там все еще повсюду пятна крови. Да мне и днем там не хочется бывать! Но – нужно. Когда силы вернутся, станет попроще.

Я распрощалась со священником и направилась в свою комнату. Интерьер так себе, но по меркам Олд-Оукс, думаю, лучшее, на что можно надеяться. Очень похоже на хичкоковский «Психо». Надеюсь, хозяева этого заведения все же поприятней, чем в фильме, будут.

Мне полагалось радоваться тому, что я наконец-то получила подходящее место для отдыха, но радоваться не получилось. Так странно… В аэропортах и самолетах меня раздражали люди – шумные, болтливые, вечно куда-то спешащие (совсем как я, но в чужом глазу мы видим соринку охотнее). Теперь же, когда я осталась одна, я наконец смогла в полной мере понять и почувствовать, во что именно я влезла.

Я одна на другом краю земли. Вроде бы, здесь все похожее – дороги, деревья, дома… Но, если мыслить в космических масштабах, я сейчас стою на другой стороне сине-зеленого шарика, похожего на отполированную хризоколлу, и это чертовски странно. Не вяжется со мной и моими планами на октябрь. Я здесь, чтобы взглянуть на мертвое тело и подумать обо всем, что не сбылось.

Одиночество порой бьет больнее любых испытаний и нагрузок. От того, что мне предстоит не просто пройти через это, а пройти одной, было обидно так, что не передать словами. Никто не захотел быть со мной… Значит ли это, что я ни для кого не стала достаточно важной?

Но ведь и Тэмми была одна – по-своему, до самого конца. Были те, о ком заботилась она, но никто не заботился о ней. Можно считать это возможностью лучше понять ее и сделать все, что я могу… Как там сказал священник? Живые отдают несуществующие долги, чтобы очистить свою совесть. Мертвым уже все равно.

Ночь прошла бесславно: я плакала, пока не заснула. Как говорят американцы, cried myself to sleep – если переводить красиво, «убаюкала себя слезами». Нельзя сказать, что меня так расстроило нечто конкретное. Просто навалилось все вместе – усталость от долгого-долгого путешествия, история, которую я услышала, жалость к Тэмми, ее детям и даже самой себе. Как будто я только что осознала, как было бы здорово иметь старшую сестру!

Кто-то может сказать, что нет смысла сожалеть о несбывшемся. Подпишусь под каждым словом. Но слезы – это не совсем сожаление. Это способ избавиться от негатива, очиститься, чтобы идти дальше уже без этого груза. Сдерживать свои страхи, боль и разочарования – так себе удовольствие. Никогда не знаешь, к чему это в конце концов приведет, ведь психосоматика – штука великая и плохо изученная.

В этом редкое преимущество одиночества: плакать можешь, сколько угодно, и это не будет унизительно.

Утром я несколько опухла, но в остальном была вполне бодра. Уж не знаю, как, но мой организм быстренько адаптировался к новому часовому поясу. У меня не было ощущения, что я проснулась вечером или что я должна быть не здесь. Возможно, виной тому хаотичный график моей московской жизни, который тоже уделяет незначительное внимание времени суток.

Припухлость, оставленную слезами, я умело замаскировала косметикой, невелика наука. Так что, когда за мной приехал отец Джозеф, я была бодра и готова к действию. Не весела, конечно, потому что ничего веселого в моих планах на утро не было: мне предстояло ехать в морг.

– Как прошла ночь? – любезно поинтересовался пожилой священник. – Вы успели позавтракать или я слишком рано?

– Ночь прошла хорошо – насколько это вообще возможно. А завтракать я и не собиралась.

– Почему? Давайте я отвезу вас в прекрасное кофе!

– Знаете, перед таким мероприятием мне как-то не хочется… ничего.

Отец Джозеф мгновенно помрачнел.

– Я понимаю, о чем вы. Но вы не обязаны это делать! Тэмми уже опознали – ее соседи и коллеги по работе. Вам не обязательно видеть тело… Его могут передать в гробу.

– Я знаю. Но я хотела бы.

Строго говоря, я и не смогла бы ее опознать: я ее совсем не знала. Моей первой встрече с сестрой предстояло пройти в морге. Как странно было думать, что жители этого городка имеют большее право звать Тэмми своей, чем я и все ее оставшиеся родственники! Кроме ее дочерей, разумеется. Но с ними отдельная история.

Морг располагался в подвальном помещении при больнице. Странно, что он вообще тут был! Даже за время короткой поездки я убедилась, что Олд-Оукс – очень маленький город. По идее, тела погибших могли бы перевозить в какой-нибудь районный центр – или что там у американцев выполняет эту роль? Но Тэмми повезло остаться здесь. Она за свою жизнь достаточно путешествовала.

У парковки нас встречал коронер, небритый и настолько мрачный, будто я приехала исключительно чтобы наплевать ему в оба глаза. Он всем своим видом показывал, что я затеяла ерунду, что не нужно мне смотреть на труп, а ему – лишний раз выходить на работу. Но в присутствии священника он не рискнул сказать мне ни слова, а значит, авторитет отца Джозефа был действительно велик.

Уже в коридоре при морге царил ощутимый холод – значительно превосходивший октябрьскую прохладу на улице. До меня наконец дошло, почему коронер разгуливает в куртке-парке, больше подходящей для зимы. Он покосился на меня чуть ли не со злорадством и ничего мне не предложил. Должно быть, он ожидал, что из-за холода мой визит сюда пройдет быстрее. Не дождется! Я из России, я в студенческие времена мини-юбку в декабре носила! Чести мне это не делает, но к морозу приучает.

Так что, как только открылась дверь, я первой вошла внутрь.

Зал был совсем небольшим и казался призрачным из-за синевато-зеленого света очень ярких ламп. Как будто я в другое измерение попала! Этот свет искажал цвета, иногда стирал тени, а иногда делал их особенно яркими. В сиянии ламп, продолговатых и круглых, тело покойницы смотрелось не человеком, а не слишком удачной куклой из воска и пластика.

Смерть и долгие дни, проведенные в этом подземном холодильнике, сильно изменили Тэмми. Она и на последних своих прижизненных фото выглядела не слишком хорошо, а сейчас передо мной будто лежала старуха лет семидесяти. Ее кожа выглядела серой и сморщенной, как осиное гнездо, изморозь дополнила седину в ее волосах.

И все же у меня не возникло ощущения, что это не она и меня пытаются обмануть. Это, вне всяких сомнений, была она. Просто на ее теле будто разом проступили все несчастья ее непростой жизни. Надеюсь, дочерям не позволили увидеть ее такой… Нет, конечно, нет. Это «представление» для меня – незваной и нежеланной гостьи в маленьком мирке Олд-Оукс.

Тэмми лежала на столе обнаженной. Это как раз не было частью «спектакля», это нормально: никто в моргах не заботится о достоинстве, оно для живых, а не для мертвых. Считается, что тело – это материал для работы, а личности, способной стесняться и смущаться, давно уже нет. Трупы стыдливо прикрывают только в фильмах, смерть не знает стыда.

Благодаря этому я могла рассмотреть все: не только следы вскрытия, грубые черные швы, которые на похоронах полагается прятать под одеждой. Серая кожа покойницы легко выдавала синяки на ее лодыжках и запястьях, уродливые ссадины на ее лбу – видеть я могла только часть, остальное скрывали волосы. Но и этого мне хватило, чтобы различить, как прогнулась, поддавшись силе удара, кость. Горло погибшей распухло и навсегда сохранило багрово-фиолетовый цвет.

Это было то еще испытание. Я думала, что готова к нему. Я ведь не знала Тэмми, у меня вроде как не было причин по-настоящему любить ее – а значит, сочувствовать ей. Но здесь и сейчас то кровное родство, в реальности которого я до последнего сомневалась, наконец обрело власть, стало почти осязаемым. Я почувствовала тошноту и головокружение, в какой-то миг мне показалось, что мое горло тоже синее и распухает, мне не хватает воздуха. Нужно уйти отсюда и никогда больше не возвращаться. Заплатить, кому надо, не жалея папенькиных денег, чтобы в следующий раз увидеть Тэмми похожей на человека, которым она была!

Должно быть, мое состояние стало настолько очевидным, что отец Джозеф забеспокоился. Он осторожно приобнял меня за плечи, и сначала этот жест показался мне чересчур фамильярным, а секундой позже я поняла, что это нужно: меня шатало, хотя сама я этого не замечала.

Стыдно мне не было. Я не полицейская, не частный детектив и не наемница, чтобы спокойно переносить такое зрелище! Но у меня хватило сил не кинуться к выходу, и этим я могла гордиться.

– Давайте я провожу вас к машине, – предложил отец Джозеф.

– Еще рано, у меня есть вопросы…

– Господи, да какие тут могут быть вопросы? – закатил глаза коронер.

Священник тут же осадил его:

– Лайл, она имеет право знать!

Что ж, повезло мне с провожатым.

Не думаю, что коронер разделял убежденность священника насчет моих прав. Но выпендриваться он перестал, только это и было мне нужно.

– Что именно вас интересует?

– Что стало причиной смерти? У нее такие страшные раны на голове…

– Да, череп проломлен в двух местах. Но это не смертельные раны, хотя они, конечно, повлияли бы на ее здоровье, если бы ей удалось выжить. Причиной смерти стало удушение.

– То есть, кто-то задушил ее, когда она уже была без сознания?

– Не задушил. Засунул ей в горло платок.

Коронер говорил об этом без сочувствия – но и без злорадства. Для него фраза «убили, засунув в горло платок» имела такой же эмоциональный вес, как, скажем, «на улице сегодня солнечно» или «молоко опять подорожало». Нельзя его осуждать, это его работа.

А вот моя работа и вся моя жизнь была совсем другой, поэтому я почувствовала, как по моему собственному горлу проходит болезненный спазм. Дурное это дело – проецировать на себя опыт погибшей женщины. Однако от меня это не зависит, просто так получается.

Даже в своем нынешнем состоянии, близком к шоку и ступору, я понимала, что что-то здесь не так. Как бы парадоксально ни звучало, это убийство не такое, каким должно быть!

– Ссадины на голове очень странные, – заметила я, присматриваясь к узору синюшных полос. – Чем их нанесли?

– Это уже полиция будет разбираться!

– Думаю, полиция задала вам тот же вопрос. Что вы им ответили?

– А вы что, тоже из полиции? – подозрительно прищурился коронер. – Ну, у себя там…

– Я выступаю консультантом, – солгала я. Что ему до правды? – Я психолог, помогаю составлять профили преступников.

Если бы наши полицейские узнали, что им, оказывается, помогает ведьма, они бы сильно удивились. Но о чем они не знают – то им и не навредит, а я добилась своего: в глазах коронера наконец появилось уважение.

– Я не могу точно сказать, чем были нанесены удары, – признал он. – Но это был продолговатый предмет, вроде палки или кочерги, очень тяжелый, сделанный из металла или камня.

– А эти линии?

– На предмете был какой-то узор, эти линии – его отпечаток. Удары были нанесены при жизни жертвы, поэтому остались такие синяки и ссадины. Но она точно потеряла сознание и умерла вскоре после этого. Когда ей в горло поместили платок, она уже ничего не чувствовала.

Думаю, это можно расценивать как его попытку меня подбодрить. Вряд ли он способен на большее, и даже это – много! Вот что делает полицейская солидарность.

– А синяки на ее руках и ногах? – продолжала допытываться я. Пока я была сосредоточена на деле, можно было не думать о том, что пережила Тэмми в свои последние минуты.

– Отпечатки пальцев. Похоже, он держал ее, а она сопротивлялась.

– Это на руках… А на ногах?

– Возможно, он ее тащил.

– Или связывал?

– Нет, не связывал, – покачал головой коронер. – Никаких следов веревок нет. Но я допускаю, что нападавших было двое, и полиция знает об этом. У одного из них, судя по отпечаткам, не было фаланги на безымянном пальце правой руки. Хотя не исключено, что нападавший был один, это не мне разбираться.

– Но фаланги все равно не было?

– Естественно.

– А изнасилование… было?

Я видела, что все старательно избегают этой темы – очевидной в такой ситуации. Возможно, отцу по телефону что-то сообщили, но он то ли не понял, то ли постеснялся обсуждать со мной такое. Да и сейчас никто не смотрел мне в глаза. Видимо, им казалось, что говорить про такое молодой женщине совсем уж кощунственно. Как будто избиение и убийство лучше!

– Да, – ответил коронер. – Одним человеком. Следов не оставил. Остальное, думаю, вам лучше обсудить с шерифом.

Я уже примерно знала, что он мне скажет. Ту же версию, какой тут придерживаются все – я видела местную газетку. Выходит два раза в неделю, пишет ту же ерунду, что и все газеты мира, но доверительным тоном доброго соседа. Не худший источник информации.

Здесь верят, что Тэмми стала жертвой случайного нападения. Какой-то псих ворвался в ее дом, изнасиловал, убил, а потом забрал все ценности, какие нашел, и скрылся. Я тоже принимала эту версию до сегодняшнего дня. С чего мне сомневаться? Но теперь я видела тело – и тело рассказывало мне совершенно иную историю.

В жестокости, с которой была убита Тэмми, чувствовалось что-то личное. Это не просто желание ворваться в первый попавшийся дом и изнасиловать первую попавшуюся женщину. Во-первых, откуда нападавшим (в том, что это сделал не один человек, я не сомневалась) знать, что там жила только Тэмми? Вдруг их там встречало бы семейство работяг – пять мужчин, четыре женщины и все с дробовиками? Но нет, нападавшие действовали нагло и решительно. Они знали, что никто не сможет оказать им достойного сопротивления.

Дальше – само нападение. Слишком много синяков на руках и ногах… Если Тэмми так отчаянно сопротивлялась, проще было связать ее. Или сразу оглушить, в итоге это все равно сделали. Но нет, эти травмы выглядели так, будто кто-то удерживал ее и за руки, и за ноги. Ведь если бы ее сразу оглушили, она бы не почувствовала все остальное. А они хотели, чтобы она почувствовала! Думаю, они еще и говорили с ней. Сказали то, что понять могла только она.

Само изнасилование вызывает вопросы. Сухая фраза «не оставил следов» в переводе на человеческий язык означает «использовал презерватив». Кто предпринимает такие меры предосторожности на якобы спонтанном изнасиловании? По официальной версии, Тэмми убил псих, поддавшийся настроению, сиюминутному желанию. И вот он в доме, под ним – кричащая, извивающаяся жертва, и он не знает, есть ли поблизости кто-то еще. Но при этом он, как в ролике социальной рекламы, показательно натягивает резинку? Как-то слишком продуманно и хладнокровно для него!

Когда он развлекся, он начал избивать ее по голове. Бил чего-то странным, раз даже эксперт не понял, что это такое. Нужно осмотреть дом, это теперь даже важнее, чем раньше. Если я найду подходящий предмет, значит, он схватил первое, что под руку подвернулось. А если нет? Означает ли это, что он притащил ту штуку с собой, потому что она имела особый смысл для него и, быть может, для Тэмми?

Ну и способ убийства… Он мог убить ее ударом по голове. Он практически сделал это! Ее нашли только утром, а значит, с теми травмами, что он ей обеспечил, Тэмми вряд ли дожила бы до приезда медиков. Эти раны не смертельны, только если помощь оказана быстро. Однако он действовал наверняка. Ему нужно было убить ее именно так, даже если она была без сознания и ничего не чувствовала. Он выбрал не самый простой способ… Если это не ритуал, то я начну сомневаться в своей адекватности!

Мне казалось, что я уже увидела все, что нужно. Я готовилась уходить, когда мое внимание привлекли линии на предплечье Тэмми – слишком темные и ровные, чтобы быть синяком. Ее рука была развернута так, что я едва не упустила их. Зато теперь я не собиралась их игнорировать, я выклянчила у коронера перчатки, чтобы повернуть руку и получше рассмотреть.

На руке у Тэмми была татуировка. Простая до примитива, всего две буквы – АМ. В Америке их значение известно всем – они обозначают время.

Вообще, они редко пользуются такими формулировками, как тринадцать часов или пятнадцать часов. Понимают, что это такое, но подобная передача времени ассоциируется у них в первую очередь с военными. В повседневной жизни они используют двенадцатичасовую систему, а чтобы понять, об утреннем времени речь или о вечернем, они используют обозначения из двух букв. Звучит как «эй-эм» и «пи-эм», пишется как АМ и РМ.

Все это, конечно, занимательно, но какого лешего Тэмми понадобилась тату с обозначением времени? Да еще и без самого времени! АМ. Только утренние часы. Как будто вечернего времени не существует.

Я обернулась к коронеру.

– Вы можете определить, как давно она сделала эту татуировку?

– Достаточно давно, чтобы это не было связано с ее смертью!

Вот и на кой взрослому дядьке выпендриваться так, будто у него в заднице репейник застрял, – я никогда не пойму. Похоже, это для него почти стиль жизни.

– Пожалуйста, скажите мне, когда она могла сделать эту татуировку, – терпеливо настаивала я.

Коронер наконец соизволил ответить по делу:

– Лет десять назад. Плюс-минус два года, но в этот период.

Очень любопытно… Десять лет назад Тэмми родила вторую дочь. Но связано ли это? Тут коронер мне точно не поможет.

Мы со священником покинули морг, коронер остался убирать тело на место. Лишь покинув здание, я наконец смогла вздохнуть полной грудью. В воздухе остро пахло осенью – прелые листья, мокрая земля и сосновая хвоя. Международный запах, как будто я снова дома и дышу там октябрем. И солнце точно так же осторожно, будто бы робко греет открытую кожу. Две половинки Земли похожи больше, чем кажется. Я бы нашла в этом определенный символизм относительно нашей с Тэмми судьбы, если бы это не было так тоскливо.

– Как думаете, я смогу поговорить с шерифом? – полюбопытствовала я.

– Сейчас – точно нет. Насколько мне известно, он уехал.

– А вообще?

– А вообще, пожалуй, можете. Но я не думаю, что это такая уж хорошая идея, – заметил отец Джозеф.

– Почему?

– По сравнению с ним, Лайл может показаться вам милейшим собеседником.

– Даже так? Мне настолько не рады?

– Дело не в вас! Если бы вы попытались обсудить с ним рыбалку или охоту, вы не нашли бы человека милее и болтливее. Но вы, насколько я понял, готовитесь задать ему те же вопросы, что и Лайлу.

– К шерифу у меня вопросов даже больше.

– Он, увы, может воспринять это как сомнение в его профессионализме.

– Но я не сомневаюсь в его профессионализме, мне просто нужно знать!

– Я это понимаю, – слабо улыбнулся священник. – Но человеческая гордость – дремучий лес. Нельзя предугадать все способы, которыми она может быть задета. Давайте поступим вот как… Я сам поговорю с шерифом и постараюсь узнать все подробности по этому делу, которые мне раньше казались неважными. Я вам сообщу.

– Спасибо…

Не очень-то мне хотелось соглашаться на это. Мне было интересней поговорить с шерифом самой, а в идеале взглянуть на улики. Но я знаю, когда нужно настаивать, а когда лучше остановиться. Коронер уже показал мне, как тут относятся к чужакам. Если я попытаюсь лезть к шерифу, я только повышу свои шансы быть вышвырнутой из Олд-Оукс раньше срока. Так что хочешь-не хочешь, а пришлось смириться.

Священник предлагал вернуть меня в мотель, но туда мне хотелось меньше всего, да и прогулка по городу меня не особо вдохновляла. Зачем обманывать себя? Мои мысли все равно будут возвращаться к делу Тэмми так или иначе. Проще сразу сосредоточиться на этом, чем понапрасну терять время и силы.

Поэтому я попросила отвезти меня в дом Тэмми, и отец Джозеф нехотя выполнил мою просьбу.

– Я не смогу остаться там с вами, – сразу предупредил он. – У меня вечером служба, нужно подготовиться…

– Я и не надеялась, что вы будете нянчиться со мной круглые сутки.

– Я волнуюсь за вас… Вы уверены, что вам необходимо туда ехать?

– Абсолютно.

И все же он не был бы священником, если бы отказался от заботы так просто. По пути к дому мы заехали в местный супермаркет – поразительно большой для Олд-Оукс. Согласно американским фильмам, именно такие магазины спасут от зомби-апокалипсиса. Так что к дому Тэмми я подъезжала уже с неплохим запасом продуктов.

– Там есть электричество, все работает, – указал отец Джозеф. – Вы сможете воспользоваться микроволновкой, плитой, чайником… На кухне, кажется, ничего не было.

– Со мной все будет в порядке.

Эх, хотелось бы мне, чтобы уверенность, с которой я это говорила, была искренней!

Отец Джозеф высадил меня у дороги, так ему удобней было разворачиваться. Поэтому к дому я шла сама. Я была не против: это давало мне возможность осмотреться.

Двора как такового у Тэмми не было. То есть, думаю, какой-то участок был официально оформлен как прилегающий к дому, но она этот участок никак не обозначила. Здесь не было ни намека на забор, деревья росли те же, что в и ближайших лесах, обнимавших Олд-Оукс со всех сторон. В относительном порядке была только гравийная дорога, ровной линией тянувшаяся к гаражу. А вот дорожек для пешеходов здесь не было, только тропинки, протоптанные в траве. Благодаря им можно было проследить, как семья проводила время рядом с домом: часто ходили только к машине, бельевым веревкам да стареньким качелям. Они тут не гуляли.

Убийца мог просто взять и подойти к дому – с любой стороны. Но не думаю, что забор, даже самый высокий и крепкий, остановил бы его. Кстати, я в Олд-Оукс вообще не видела толковых заборов, нет тут такой традиции.

Дом был деревянным и старым. Казалось, что за годы своего существования он просто врос в землю, чуть провалился в нее, криво и неуклюже, слился с деревьями и старыми пнями, окружавшими его со всех сторон. Дом-пенек. Совсем не маленький, но выглядит маленьким из-за чудаковатой угловой планировки и закрывающих его деревьев. Дом не ветхий, не из тех, где круглый год протекает крыша и температура внутри равна температуре снаружи. Может, это и не домик-конфетка, но Тэмми следила за доставшимся ей семейным гнездышком.

К дому был пристроен небольшой гараж на одну машину, однако сама машина стояла снаружи: небольшой джип выцветшего красного цвета. Машина была в лучшем состоянии, чем дом, чистые круглые фары напоминали мне удивленный взгляд существа, которое никак не может понять, куда подевалась его хозяйка и когда же она вернется.

Извини, приятель, уже никогда.

Дом все еще был увит полицейскими лентами – ярко-желтыми, похожими на причудливые лианы. Достойная конкуренция ветвям плюща, затянувшим один из углов дома. На окнах и дверях – печати, оставшиеся нетронутыми. Отец Джозеф был прав, с тех пор как увезли тело Тэмми и забрали девочек, никто сюда не приходил.

Теперь вот пришла я. У меня были и ключи, и право войти.

В доме царил жуткий кавардак. Думаю, лишь отчасти его можно было списать на ночное нападение. Остальную грязь притащила с собой толпа полицейских, осматривавших место преступления. На полу – грязь, следы десятков ботинок, на стенах и мебели – пятна черно-серого порошка, которым снимают отпечатки. Но даже за этим угнетающим фасадом разоренного гнезда можно было разглядеть, что изначально дом был в хорошем состоянии. Изнутри он выглядел лучше, чем снаружи.

Тэмми и правда ухватилась за возможность оставить кочевую жизнь позади, она старалась, как могла. В частных домах, особенно таких старых, постоянно что-то ломается. Хорошо, когда рядом есть один из тех легендарных мужчин с золотыми руками, способных починить что угодно – от щеколды до атомного реактора. Но у Тэмми не было ни такого умельца, ни любого другого. Она справлялась сама, и ее жилище сильно смахивало на лоскутное одеяло – безыскусное, зато домашнее и уютное.

Мне было неловко просто шляться тут, и новой хозяйкой я себя не чувствовала. Даже после всего, что уже произошло, я была откровенно чужой. Но я преодолела это чувство – так было нужно. Я внимательно осматривала все, каждый сантиметр, пытаясь разобраться и в картине убийства – и в жизни семьи, связанной со мной.

В доме было очень много фотографий в рамках, развешанных на стенах – но только девочек. Рядом – дипломы, рисунки, медали. Джордан занималась спортом. Эмили, кажется, ходила во все кружки, какие были доступны в этом городишке. Все о них, все для них – Тэмми просто растворилась, стала их тенью, добровольно отошла даже не на второй, а на третий план.

Но не думаю, что это ее угнетало. Все указывало на то, что ее прошлое было не слишком счастливым, и ей не хотелось за него держаться. Другое дело – будущее ее девочек. Это фантазийная реальность была куда приятнее.

Да и мне хотелось бы сосредоточиться на этом, на хорошем, и не думать о том, чем завершилась история семьи. Но иногда желания значат куда меньше, чем необходимость.

От священника я примерно знала, что тут произошло. По крайней мере, версию полиции. Теперь, осматривая дом, я видела, почему шериф и его сотрудники так подумали, и мне сложно было с ними спорить.

Убийца вломился через заднюю дверь – ту, что на кухне. Дверь была не самая хлипкая (я в Олд-Оукс вообще стеклянные двери видела, и это никого не смущает), но и не слишком крепкая. Замок был безжалостно разворочен, преступник действовал нагло и быстро. Громко или нет – это уже не важно, соседи все равно слишком далеко. Но Тэмми, думаю, услышала. После такого дверь, естественно, не закрывалась, но полицейские, уходя, приварили здесь решетку, чтобы в дом не пробрались бродяги.

На кухне была разбита посуда, на полу валялся набор ножей – разбросанных, но не тронутых. Борьба началась здесь, вероятнее всего, тут Тэмми встретилась с нападавшим. Но крови я не видела. Получается, преступник был намного сильнее жертвы, он ее скрутил и потащил в гостиную. Тоже не самое типичное поведение для маньяка, якобы слепо подчиняющегося своим желаниям. Почему он не набросился на нее прямо здесь? Кухня по-американски просторная, есть большой крепкий стол – цинично с моей стороны думать о таком, но ведь это правда! Однако вместо этого убийца потащил Тэмми, кричавшую и сопротивлявшуюся, в гостиную.

Шум борьбы должны были услышать дети. Почему они не позвонили в службу спасения? Времени хватило бы! Полиции они сказали, что сильно испугались и забыли взять с собой в укрытие телефон. Но это же какой-то бред! Они не совсем малышки, Джордан почти взрослая. Они как будто отказались от собственной матери, позволили ей остаться наедине с нападавшим… Звучит ужасно даже в моих мыслях, но это слишком очевидный вариант, чтобы закрывать на него глаза.

В гостиной как раз крови хватало. Похоже, ареной жутких событий стал большой ковер в центре комнаты – в прошлом белый, а теперь красно-бурый. С него даже сбросили журнальный столик, чтобы не мешался. Как будто освобождали место для большой группы людей! Нет, нападавший точно был не один. Слишком много он успевал делать одновременно, слишком хорошо у него все получалось. Двое – это минимум, а я подозреваю, что их было намного больше.

Целая группа психов, спонтанно решившихся на изнасилование и убийство? Да еще и не групповое изнасилование! Нет, совсем ничего не сходится. И на этом фоне судьба девочек беспокоит меня все больше. Даже если поверить, что они просто сбежали, – это уже очень плохо. Но если добавить все странности, которые окружают смерть их матери… Дно какое-то.

Мне не хотелось задерживаться в гостиной – не больше, чем в морге. Но мысли о девочках помогли, я переборола страх и взялась за дело. Не зря, между прочим! Спустя час напряженной работы я была уверена в том, что обнаружила.

А точнее, не обнаружила. В гостиной не было ни одного предмета, хотя бы отдаленно соответствующего ранам на голове Тэмми. Инструменты у камина даже близко не похожи. Ножки столика и стульев – тоже нет, да и вообще, они целые. Нечто каменное или железное, со сложным узором… этого здесь нет! Так что нападавший забрал это с собой – может, с собой и принес.

Покончив с гостиной, я поднялась наверх, к спальням. В первую очередь меня интересовала комната девочек, в которой они и оставались до приезда полиции. Вот тут меня ждал очередной сюрприз.

Я все гадала, где же они спрятались, что это за чулан такой или стенной шкаф, который уберег их от психа! Но их реальное укрытие оказалось таким, что для него сложно подобрать название. Думаю, если бы мне начали на английском объяснять, что это, я бы не поняла, о чем речь.

Это было именно убежище. В прошлом – стенной шкаф, небольшой закуток, который нередко примыкает к американским спальням. Но в доме Тэмми он прошел неслабую модернизацию! Здесь было укреплено все: стены, пол, потолок и, особенно, дверь. Хилую фанеру заменили на крепкие доски и мощные металлические заклепки. Изнутри на двери был установлен засов, дополнявший хорошего качества замок. Там, внутри, без труда поместились бы две девочки-подростка.

И это неправда, что их не нашли. Нападавшие прекрасно знали, где находятся дети, внешняя сторона двери указывала на это! На досках сохранились следы ударов и глубокие царапины. Замок был не просто вскрыт – почти выковырян из гнезда. Но засов – это уникальное по своей простоте препятствие, его не вскроешь!

Думаю, расправа над Тэмми заняла немало времени. Только потом нападавшие добрались сюда – и обнаружили, что сделать то же самое с девочками не получится. Они попытались проникнуть внутрь, но время уже поджимало, и они ушли.

И все же полиция приехала, потому что Тэмми хватились коллеги. Не по вызову девочек! Почему, почему, почему?

Я вошла в убежище. Мебели здесь, естественно, не было, но на полу валялись потрепанные подушки и старый коврик – неумелая имитация звериной шкуры. Мне несложно было представить, как Джордан и Эмили укрывались здесь, как дрожали от страха и прижимались друг к другу, чтобы выдержать это, а снаружи гремели удары и проклятья. Слышали ли они то, что до этого происходило с их матерью внизу? Не думаю, что тут такая уж хорошая звукоизоляция…

Я достала телефон и посмотрела на индикатор сети. Отлично ловит! Да оно и понятно, убежище хорошее, но это всего лишь доски, не литой металл. Нет ни одной объективной причины, по которой они не могли позвонить в полицию! И все эти россказни про то, что они обе были парализованы страхом, – это так, сказочки. Но почему девочки врут? Они больше всех заинтересованы в том, чтобы полиция двигалась в нужном направлении!

Короче, я пришла сюда за ответами, а получила только новые вопросы.

Кому Тэмми умудрилась перейти дорогу? Чем заслужила столь жестокую казнь – иначе я это назвать не могу.

Почему она вообще построила в комнате своих детей убежище, способное выдержать полноценную атаку?

Почему в достаточно молодом возрасте она составила завещание? Она назначила опекуном своих детей человека, с которым даже не была знакома – и который успел продемонстрировать, что родитель из него так себе. Почему Тэмми выбрала его? Из-за отсутствия альтернатив – или ей было нужно, чтобы ее дочери оказались далеко отсюда, там, где их не будут искать?

Хотелось верить, что не только я задаюсь этими вопросами, что и полиции есть, чем себя занять!

Больше я не нашла в комнате девочек ничего подозрительного, хотя мне и убежища с лихвой хватило. После этого настал черед спальни Тэмми. С первого шага туда я поняла, что вот тут придется задержаться.

Создавалось впечатление, что она не выкидывала никогда и ничего. В комнате едва ли можно было пробраться от кровати к рабочему столу и обратно! Но при ближайшем рассмотрении выяснялось, что это не просто мусор. Тэмми хранила бумажки. Сотни, тысячи, миллионы бумажек. Дома из бумажек, горы из бумажек. Бумажковая цивилизация. Здесь было все: от выцветших, потерявших даже намек на текст чеков до ярких рисунков. Очень любопытно… Тут всегда такой бардак или кто-то уже основательно в этом порылся?

Нет, сначала за этот хаос я винила Тэмми. Но когда я подняла стопку каких-то счетов, обнаружилось нечто весьма любопытное: пыль. Что любопытного в пыли? А то, что ее было много и она скопилась на ковре. Прямо под бумагами.

Если бы бумаги все время валялись на полу, было бы иначе. Пыль спокойненько оседала бы на них. Но то, что я обнаружила, изучив пол повнимательней, наталкивало на совсем другие выводы. У Тэмми хранилось много всякого мусора, но мусор этот был тщательно отсортирован и аккуратно сложен. А потом по комнате будто ураган пронесся! Или кто-то что-то искал, или заметал следы. Подозрительными казались оба варианта.

Так что в кабинете мне предстояло задержаться.

Когда я увлечена работой, я с легкостью теряю чувство времени. Не та черта, которой можно гордиться, но исправить ее вряд ли удастся. Если бы бумаги Тэмми оказались совсем неинтересными, они бы с легкостью утомили меня. Но этот склад макулатуры был куда любопытней, чем я ожидала. Если раньше я лишь смутно догадывалась, что жизнь Тэмми была совсем не простой, то теперь я почти не сомневалась в этом. Может, последние пять лет она действительно была поварихой из дешевой забегаловки. Но раньше она прошла через что-то другое – и это не отпускало ее до последних дней, бумаги доказывают! Увы, это не те улики, которые можно отнести в полицию. Зато я буду знать.

Не представляю, что на меня повлияло, разорванный контакт с часовыми поясами или увлеченность работой, но, когда я вышла из комнаты Тэмми, за окнами уже было темно. А это вам не темнота большого города! Я понятия не имела, есть ли здесь фонари. Если есть, то у дороги, их надежно закрывают деревья. А за окнами – непроглядная тьма, будто чернила в воде размешали. Та тьма, в которой водятся чудовища…

Я знаю, что глупо так думать, особенно в моем возрасте. Взрослая женщина все-таки, хотя никак к этому не привыкну. Но над наивными страхами очень легко смеяться из безопасности своего дома, когда вокруг горит свет и ты слышишь, как за стеной ругаются соседи. Здесь же я была одна… Дом тонул в полумраке, потому что свет я включила только в одной комнате. Ну а дальше мира просто не было, его сожрала ночь. Меня тоже сожрет, если я высунусь!

Хотя по факту, было не так уж поздно, всего восемь. Детское время. Но этим и коварна осень: ночи длиннее, чем дни, и имеют куда большую власть.

Иллюзию того, что я одна во всем мире, разрушил звонок от отца Джозефа.

– Лана, здравствуйте. Я звонил в мотель, мне сказали, что вы не вернулись. У вас все в порядке?

Должно быть, у него закончилась вечерняя служба. А я и забыла о нем!

– Да, все хорошо. Просто я решила остаться в доме Тэмми.

– Остаться? То есть, переночевать там?

– Да.

– Вы уверены, что это хорошая идея?

Нет, эта идея может войти в топ-десять моих грандиозных провалов. Об этом я подумала, а на словах продолжила изображать дурочку:

– Конечно, а что такого? Разве я не имею на это права? Дом показался мне хорошим…

– Да, дом в хорошем состоянии, но… Не важно. Я бы заехал за вами, но я освобожусь не раньше десяти. Может, скинуть вам номер такси?

– Да все в порядке, правда!

Если бы он смог заехать за мной сейчас, я бы с удовольствием рванула отсюда. Но снова напрягать старика, заставлять его кружить по городу поздно вечером… Свинство это. Я и так злоупотребляю гостеприимством. Что же до такси, то в моем нынешнем параноидальном состоянии я в машину к постороннему не сяду!

Спать в окровавленном доме я тоже не собиралась. Я бы вообще предпочла запереть комнату, где произошло убийство, но у Тэмми, как у многих американцев, на первом этаже не было межкомнатных дверей – кроме двери в туалет. Так что мне оставалось лишь забиться на второй этаж и до утра копаться в бумажках. А что в доме холодно, спать не буду и есть толком нечего – фигня вопрос, я в этом плане дама выносливая.

Но это я думала, что у меня все под контролем. Только я добралась до лестницы, как по дому громом среди ясного неба пролетела трель дверного звонка. Получилось настолько громко и неожиданно, что я споткнулась и чуть не упала. Сердце замерло в груди и испуганно забилось в предчувствии беды.

Я прекрасно помнила, что вокруг дома – лес. Даром, что его называют двором, это все равно лес! Дальше – темнота, никто не должен был выйти отсюда!

Это не отец Джозеф. Когда мы разговаривали, он был в церкви, по звукам на заднем плане несложно догадаться. Он даже при самом большом рвении не успел бы добраться сюда так быстро! Может, он прислал кого-то? Нет, он бы позвонил, предупредил меня.

Или мне вообще почудилось?

Но нет, слух меня не подводил. Подтверждением тому служил повторный звонок, за которым последовал громкий и уверенный стук.

Кто-то стоял на пороге опустевшего дома, в котором совсем недавно произошло убийство. На пороге дома, к которому случайно не выйдешь!

Скрыться от этого человека я уже не могла, включенный свет выдавал мое присутствие.

Я беспомощно замерла между лестницей и прихожей, пытаясь понять, что мне делать дальше – и уже зная, что ничего я сделать не смогу.

Я в западне.

Избранная мной стратегия была трусливой. Конечно, я предпочитала называть ее осторожной, однако «трусливая» – куда более подходящее слово. Я не собиралась не то что открывать дверь – даже близко к ней подходить. Потому что по тому, кто стоит за деревянной дверью, не так уж сложно выстрелить!

Мне куда проще было замереть, затаиться, не подавать признаков жизни. Если это случайный прохожий (вдруг!) или сосед, которому дома не сидится, он быстро сдастся и уйдет.

А если кто-то продолжит тарабанить или попытается высадить дверь, я позвоню отцу Джозефу, пускай он вызывает полицию, армию, национальную гвардию – кто там людей в США спасает?

Сама же я смогу отсидеться в убежище.

Казалось, что возможных сценариев всего два. Но до того, как я сама успела кому-то позвонить, запиликал мой мобильный. Номер на экране был не зловеще неизвестный, а прекрасно знакомый, записанный в мои контакты.

В другое время я обрадовалась бы возможности поговорить с этим человеком – даже очень!

Но сложно было придумать менее подходящий момент, чтобы занять мой телефон.

Я все же сняла трубку, чтобы не пугать его. Когда человек перестает отвечать где-то на другом конце Земли – это так себе опыт. Поэтому я приняла вызов и, не дав собеседнику произнести ни слова, выпалила:

– Прости, но я сейчас очень занята, я тебе потом перезвоню!

– Чем же это ты так занята, что даже дверь не открываешь? – невозмутимо поинтересовался Влад.

Э… Что?

Всего я ожидала, только не этого.

Я снова уставилась на входную дверь, прекрасно просматривавшуюся со стороны лестницы, но с места так и не двинулась.

– Это что, ты там стоишь?! – поразилась я.

– Я был бы признателен, если бы ты отложила свои срочные дела и все-таки впустила меня.

Здешняя прохлада меня не бодрит, да и темнота как-то не вдохновляет. У меня, напоминаю, остался только один глаз, и выколоть его в темноте не хотелось бы.

Поверить в такое невозможно – слишком низки шансы, что так будет! Но как не верить?

Влад дурацкими розыгрышами никогда не увлекался. У меня что, галлюцинации начались? Или этим домом уже завладела нечистая сила, которая намерена свести меня с ума?

Как во сне я подошла к двери и открыла. В меня не выстрелили, на меня не набросился монстр, меня не утащили во тьму гигантские щупальца кракена. На пороге стоял только Влад – один, будто бы даже не уставший после утомительного путешествия.

– Елки, это ты, – только и смогла произнести я. Все еще в телефонную трубку, да.

– Думаю, вызов уже можно завершить, – усмехнулся он.

До меня наконец дошло, что это все по-настоящему. Я торопливо засунула телефон в карман джинсов и с радостным писком повисла у Влада на шее. Сейчас меня не особо волновало, допустимо ли такое поведение для «всего лишь друзей». Я даже не могла сказать, что радовало меня больше: то, что это не маньяк, или то, что это он приехал сюда и разрушил мое проклятое одиночество.

Когда эмоции чуть ослабли, я впустила Влада в дом и торопливо заперла дверь. Ну, мало ли! Это его смешила моя осторожность – он просто не видел того, что видела я. Я провела его на кухню, в гостиной мы не задержались. Мне было несколько неловко пользоваться посудой Тэмми и готовить ее кофе… Не знаю, почему. Не думаю, что она была бы против.

Даже сейчас, когда он сидел напротив меня, я не могла поверить, что он действительно рядом. Я не удержалась и коснулась его руки. Он насмешливо нахмурился.

– Прекрати в меня пальцем тыкать!

– Тогда объясни, как ты мог здесь оказаться!

– Тебя так удивляет, что у меня есть виза в США?

– Прекрати придуриваться и давай по делу!

Я была уверена, что его нисколько не волнует та ситуация, в которой я оказалась. Он выглядел таким спокойным, безразличным даже! Напрасно я забыла, что Влада Ларина не так просто понять. То, что он говорит, может не иметь никакого отношения к тому, что он думает.

Ему сразу жутко не понравилась вся эта история с убитой сестрой и пропавшими племянницами. Но он, в отличие от Ксюхи, не пытался отговорить меня от поездки, потому что знал, что это невозможно. Он начал думать, как сможет мне помочь. Влад не стал объяснять, почему решил, что мне нужна помощь. Он слишком хорошо знал меня, чтобы тратить время на такое.

Он не поехал со мной сразу только потому, что его держали дела. Он управлял семейным бизнесом не в одиночку, и все же от него многое зависело. Ему потребовалось время, чтобы передать проекты и оформить себе отпуск.

– И что, твоя мать тебя отпустила? – не выдержала я.

– Я уже немного не в том возрасте, когда спрашивают разрешение у мамы.

Я не стала продолжать эту тему. Раз он сразу не сообразил, что к чему, то уже и не поймет. Даже умнейшие из мужчин порой слепы к очевидным вещам! Мне оставалось лишь догадываться, за какие места искусала себя матушка Ларина, когда он объявил, куда едет и зачем. Эх, хотела бы я на это посмотреть!

Он не предупреждал меня, что планирует это сделать, потому что не определился с датами. Для него все решилось в последний момент – получилось вылететь раньше, чем он ожидал. Предварительно он связался с моим отцом и выяснил все, что тому известно. То есть, в начальной точке пути мы с ним были на равных.

Когда Влад добрался до Форт-Уэйна, его никто не встречал, однако ему это было и не нужно. Он арендовал машину, загрузил в навигатор координаты и поехал в Олд-Оукс.

– Но как ты понял, что я именно здесь, в этом доме?

– У меня было всего два варианта. Этот, признаюсь, был менее вероятным – я не думал, что ты будешь торчать на месте преступления ночью!

– Еще не ночь, – буркнула я.

– Не похоже, что ты готовилась уезжать. Я все равно приехал в город со стороны этого дома и решил проверить сначала его, а потом уже направляться в мотель – он тут один на всю дыру. Но вот я вижу свет в окнах, и знакомство с мотелем откладывается само собой. Так почему ты здесь? И не говори мне, что тебе просто нравится это местечко, я видел, что творится в гостиной.

Я никому не планировала рассказывать о своих сомнениях. Даже отцу Джозефу, который был в курсе всей ситуации и которому Тэмми бесспорно доверяла. Я знала, что он меня не поймет.

Но с Владом все было иначе. Да, мы были далеки от того идеального взаимопонимания, которое связывало нас в детстве. Однако я не верю, что люди могут кардинально измениться. Он всегда понимал меня, он знал, как я мыслю, он должен был понять, почему все странности в истории Тэмми так важны!

Он и правда слушал меня внимательно, не перебивал недоверчивыми комментариями и не пытался доказать мне, что у меня у меня уже крыша двинулась туда, куда велит гравитация.

Лишь когда я выдохлась и сделала паузу на пару глотков остывшего кофе, он сказал:

– Ты ведь понимаешь, что ты не обязана так глубоко лезть во все это?

– Нет, не официально так точно!

– И даже не должна. Кто-то счел бы, что ты мешаешь полиции.

– Нисколько, – возразила я. – Если полиция движется в правильном направлении, я не помешаю. А если они будут гнуть линию с психами, то им невозможно помешать, они и сами все прекрасно испортят!

– Не все будут думать так, как ты.

– А мне все равно! Влад, это моя сестра! Ты должен понять, потому что…

Я закрыла рот, понимая, какую оскорбительную чушь я несу, но было уже поздно. Может, слова и не прозвучали, но и ребенок догадался бы, что я хотела сказать.

Потому что у тебя тоже был брат. Вот что вертелось у меня в голове. Упоминание Андрея причиняло боль нам обоим, и мне следовало бы сдержаться, да не получилось. Хотя сравнивать Андрея и Тэмми было неправильно по всем параметрам! Влад знал своего брата всю жизнь, а я свою сестру не знала. Хотела бы узнать, но это не одно и то же. А не зная, я не могла и по-настоящему ее любить.

– Прости, – тихо сказала я.

– Пропустим этот момент, – только и ответил он. Мне бы его выдержку! – Я так понял, тебя бесполезно отговаривать лезть в это?

– Только время зря потратишь. Послушай… Я не получаю от этого удовольствия. Если бы речь шла о Тэмми, я бы, может, и сдалась. Сделала, что нужно, и вернулась в Россию. Стыдно так говорить, но врать тебе я не могу, да и бесполезно это, ты меня все равно раскусишь!

– Но?

– Но речь не только о Тэмми. Я считаю, что ее смерть напрямую связана с исчезновением Джордан и Эмили. Они мои племянницы! И они остались совсем одни… Я должна их найти.

– Как же ты планируешь это сделать?

Вот и я бы не отказалась от ответа на этот вопрос!

– Для начала разобраться бы, что произошло здесь, – вздохнула я. – Ты не представляешь, насколько странная жизнь у нее была. Идем, я покажу тебе.

Я ни на секунду не забывала, что уже поздно, мы в доме, не слишком подходящем для ночлега, и мы оба устали. Куда разумнее с моей стороны было бы вернуться к этому разговору утром. Но я просто не могла ждать! Мне казалось, что я должна выложить все карты на стол, потому что только так можно убедить Влада остаться. Проходить все это вместе с ним будет не так страшно…

Мы поднялись на второй этаж, в комнату Тэмми, где были аккуратными стопочками разложены результаты моих недавних трудов. Правда, заметила их только я. Для Влада эти скромные стопки терялись на фоне бумажного безумия, все еще царившего в спальне.

– Она что, гнездо свить пыталась? – поразился он. – Это вообще нормальное поведение?

– Нет, конечно. Это все признак психического расстройства, хотя и не опасного.

Я ведь не только ведьма, я еще и психотерапевт, Влад знает об этом. Но даже до его появления я думала о том, что делала здесь Тэмми, как ее понять – насколько это вообще возможно.

– Она пыталась отгородиться, – продолжила я. – Может, защититься от кого-то. Но с помощью этого же инструмента она сохраняла контроль над собственной жизнью.

– Какой во всем этом бардаке может быть контроль?

– Слишком тщательный и обычному человеку ненужный. Она ничего не выбрасывала, поэтому точно могла сказать, где она находилась в августе, в каком ресторане обедала два года назад. Не спрашивай, какой от этого толк, никакого. Но люди обычно ведут себя так, когда им кажется, что против них играет весь мир и они уже ничем не управляют.

– Допустим, – кивнул Влад. – Только какая в этом польза для нас?

Он сказал «для нас», а не «для тебя». По-моему, неплохой знак.

Я подошла к столу и показала ему стопку одинаковых прямоугольных листков бумаги, скрепленных тонкой резинкой.

– Вот это, для начала. Это билеты на автобус в какой-то захудалый городишко, расположенный в Огайо, и обратно.

– Ну и что?

– А то, что это единственный маршрут, которым она когда-либо уезжала из Олд-Оукс. Судя по билетам, она старалась съездить в Огайо минимум два раза в год, а то и чаще. Проводила там день или два, потом возвращалась. Сам посуди, путь неблизкий, отпуск у поварихи вряд ли такой уж долгий. Если у нее появлялось свободное время, разве не должна она была проводить его с детьми?

– Может, она таскала детей с собой?

– Нет, билеты всегда только на одного человека. Одна дата – один человек. Это было ее личное паломничество.

Так Тэмми делала свою задачу еще сложнее. Ей нужно было не только организовать путешествие, но и найти няньку для девочек на этот срок. Разве не проще было взять их с собой? Но она считала, что не проще.

– Ты думаешь, эти поездки могут быть связаны с ее гибелью? – спросил Влад.

– Я не хочу гадать, нужно взять и проверить. Дальше… Она довольно много рисовала, в основном – масляной пастелью. И кто-то украл часть ее рисунков.

– Ты серьезно?

– А похоже, что я настроена шутить?

Я не обиделась на Влада за такую реакцию, я понимала, как дико звучат мои слова. Да я и сама не сразу поверила, все пересмотрела десять раз! Но иного объяснения просто не было.

Рисовала Тэмми не очень хорошо, но и не совсем плохо. Средненько, я бы сказала. Художественной ценности ее работы не представляли, и она знала об этом: она не увешивала ими стены, их даже не было в других комнатах дома, только в спальне. Похоже, для нее это был просто способ снять стресс.

Сюжеты были незамысловатые: виды Олд-Оукс, цветы и растения, портреты ее дочерей. Но меня больше интересовали не те картины, что остались, а те, что исчезли. Об этом вообще можно было не догадаться, если бы Тэмми в рисовании использовала какой-то другой материал. Но она предпочла масляную пастель, хранила картины сложенными в стопки, и те, что пропали, частично отпечатались на обратной стороне тех, что остались.

Увы, это давало мне не так уж много. Я видела, что унесли в основном портреты. Но оставленные ими линии были столь ничтожны, что давали лишь легкий намек на то, что заинтересовало вора.

– Это и правда странно, – признал Влад.

– Именно! Ни один грабитель не будет тащить это, тут не нужно было искусствоведом, чтобы понять: это всего лишь любительские рисунки. Я, если честно, даже подозреваю, что деньги и ценности отсюда забрали для отвода глаз, а истинной целью было все, что вынесли из этой комнаты.

– С учетом того, что у нас труп и две пропавшие девочки? Очень может быть. И что нам это дает?

– Основания для подозрений – для начала. Ну и я попробую поработать с отпечатками – может, удастся что-нибудь восстановить. Ты пока на это посмотри!

Среди тех рисунков, что остались после варварского налета преступников, тоже было кое-что любопытное. Один пейзаж Тэмми рисовала намного чаще других. Это был какой-то лес или поляна перед лесом, так сразу и не поймешь. Высокое старое дерево, сосна с длинными иголками. Рядом с ней – пустая площадка, будто бы уходящая вниз. Возможно, берег озера? Из следов цивилизации можно разглядеть только деревянную скамейку где-то на заднем плане, размытую и ненужную.

Тэмми определенно была в этом месте. Это не фантазия (да и зачем такое придумывать?), ее рисунки были слишком точными копиями друг друга. И что-то мне подсказывало, что это место расположено не в Олд-Оукс, хотя городок я толком и не осмотрела. Может, в Огайо, там, куда она ездила?

Влад был впечатлен рисунками куда меньше, чем я.

– Ты ведь понимаешь, что это вряд ли что-то объяснит нам? Сейчас так точно нет.

– Я знаю, но в нашем положении уликами не разбрасываются. Надо как-то понять, что это значит!

Но «как-то понять» – сомнительный метод. Я не представляла, что делать теперь, и вперед меня гнало чистое упрямство.

Хорошо еще, что Влад был достаточно благоразумен, чтобы принять правильное решение за нас обоих.

– Тебе нужно отдохнуть, – заявил он. – Да и мне тоже. Надо уезжать, вернемся утром.

– Но там же… ночь…

– Тебя это может шокировать, но на арендных американских автомобилях тоже есть фары. Или ты хочешь заночевать здесь?

– Вот уж нет!

– Тогда поехали.

Рядом с ним темнота теряла свою мистическую атмосферу. Уж не знаю, связано это именно с Владом или просто с присутствием другого живого существа, но суеверные страхи меня больше не преследовали. Я погасила в доме свет, заперла дверь и уверенно прошла по затерявшейся в траве тропинке к машине, ожидавшей нас у дороги.

Когда мы добрались до мотеля, я чуть не пригласила его к себе. Безо всякой задней мысли, между прочим, точно так же я звала его к себе домой на чашку кофе. Не знаю, каким чудом мне удалось вовремя прикусить язык.

Здесь – не то же самое, что в Москве. И не только потому, что мотель – это на самом деле не дом. Просто получилось так, что мы вдвоем будто бы попали в другой мир. Здесь нет матушки Лариной и тщательно отобранных ею невест, нет ничего такого, что напоминало бы о неудачах, которые мы уже пережили. А если так, то и запретов стало куда меньше.

Поэтому я благовоспитанно пожелала ему спокойной ночи и позволила снять собственную комнату.

С самого утра мне начал названивать отец Джозеф. Хотел, должно быть, убедиться, что меня не поглотил дом с привидениями. Он снова готов был выступать в роли моего гида, но узнав, что ко мне прилетел друг из России, несколько присмирел. Не думаю, что священнику так уж хотелось тратить на меня все время, он был рад, что я теперь куда меньше нуждаюсь в помощи. Его интересы свелись к тому, не забываю ли я поесть.

Но и в этом отношении Влад оказался полезен. Мои мысли были зациклены на расследовании, я готова была нестись в домик Тэмми, позабыв про все и всех. Ему пришлось чуть ли не отлавливать меня и тащить в небольшое кафе при мотеле. Только там до меня дошло, как я на самом деле голодна – как будто организм вместе со мной вспомнил, что поддерживает в нем жизнь.

В Америке с едой вне дома вообще проблем нет. В больших городах проще и дешевле поесть в кафе, чем самому готовить! В маленьких городках картина несколько иная, но предложений тоже хватает. У них, например, есть dinner – тот вариант придорожного кафе, в котором работала Тэмми. Никаких тебе изысков, только домашние блюда, дешевые и вполне съедобные. Кафе при мотеле было даже скромнее, но меня сейчас вполне устроили позавчерашние булочки с джемом и на удивление хороший кофе.

За завтраком мы еще раз обсудили все, что мне было известно про Тэмми и ее дочерей. Не было нужды снова ехать в тот дом, но мне хотелось – увидеть все при свете дня, убедиться, что я ничего не пропустила. Да и потом, я пока не готова была признаться в этом, но так я оттягивала неприятный разговор с местным шерифом и отцом Джозефом. Я понятия не имела, как они воспримут новость о том, что я намерена задержаться в США, а не немедленно уехать с цинковым гробом.

Влад не стал возражать, а значит, я творила не такую уж очевидную глупость. Он привез меня на уже знакомый участок и, пока я ходила по дому Тэмми, старательно игнорируя пятна крови, он вызвался изучить двор.

Мы провели там чуть больше часа. Я не узнала ничего нового. А Влад обнаружил то, мимо чего я прошла вчера – и прошла бы сегодня. Я бы никогда в жизни не догадалась, что это важно!

Неподалеку от крыльца на дереве была закреплена птичья кормушка. Не какая-нибудь самоделка из пластиковой бутылки, а очень милая игрушечка, похожая на домик с отделениями для зерна и воды. Ну и что с того? Я и в комнате девочек не каждую игрушку рассматривала!

– Это фотоловушка, – пояснил Влад.

– Какая еще фотоловушка?

– Для птиц, очевидно. Популярная забава: когда совсем близко к камере начинается движение, она автоматически делает снимок.

– Да ну, быть не может, – засомневалась я. – Ты видел, как они жили? Откуда у них деньги на фотоловушку?

– Она недорого стоит – баксов двадцать от силы. Это не одна из тех дорогих фотоловушек, которыми пользуются егеря. Это детская игрушка, только и всего.

– Тогда что она нам дает?

– Пока не знаю.

Я не верила, что он прав, до последнего. Но Влад ловко сдвинул защитную панель с задней стороны домика и достал оттуда карту памяти. После этого сомневаться уже не приходилось.

Карту мы просмотрели в машине – на ноутбуке Влада. Запас памяти был небольшой, всего на пятьдесят снимков, после этого старые фотографии автоматически заменялись на новые. Шансы того, что фотоловушка принесет пользу, все уменьшались, но раз уж мы влезли в это, надо смотреть до конца.

Там были снимки птиц – довольно забавные, ради которых ловушка и покупалась. Были кадры с полицейскими, оказавшимися к домику-кормушке слишком близко. Но камера снимала недалеко, и эти портреты ничего нам не давали. И только среди самых старых кадров обнаружилось кое-что интересное.

Кто-то активировал ловушку ночью. Встроенной вспышки на ней не было, и обычно ночные кадры представляли собой черные квадраты – почти как у Малевича, но куда дешевле. Однако на сей раз у того, кто активировал ловушку, был собственный источник света. Размытый луч фонаря вырвал из ночи смазанные, едва различимые черты лица, темные всклокоченные волосы и кепку.

Всего миг из той страшной ночи. Фото, которое никак не поможет полиции. И все же…

Мы с Владом сейчас смотрели на убийцу Тэмми Рейнс.

Ко встрече с местным шерифом я готовилась без особого энтузиазма. Я уже достаточно о нем слышала и смотрела достаточно фильмов, чтобы представить себе крайне неприятного персонажа. Вреднющий, едкий, с вечно злобным взглядом и недовольно поджатыми губами. Будет говорить мне, что я лезу не в свое дело, да еще и в не своей стране. Как будто в своей стране попытки влезть куда попало приветствуются!

Если бы была хоть малейшая возможность вообще с ним не встречаться, я бы с удовольствием воспользовалась ею. Увы, это было необходимо. А тут еще и Влад соскочил: у него наметился какой-то важный телефонный звонок. Уж не знаю, что там было такого важного, но с шерифом я встречалась без него, и моя группа поддержки была представлена исключительно отцом Джозефом.

Шериф оказался вовсе не твердолобым бюрократом, завернутым в американский флаг, или диктатором местного разлива. Передо мной был неряшливый дядька неопределенного возраста – думаю, ему было больше сорока, но меньше пятидесяти, точнее не скажу. Он то ли слишком устал, чтобы читать мне нотации, то ли ему было все равно.

Мою просьбу еще на несколько дней оставить тело Тэмми в морге он воспринял спокойно. Мол, лежала две недели – и еще полежит! Думаю, если бы я попыталась упрекать его за то, что моих племянниц все еще не нашли, его благодушие мигом улетучилось бы. Может, он этого от меня и ожидал? Но я-то знаю, что бросать такие упреки бесполезно: ничего хорошего они не принесут, только врагами меня обеспечат. Поэтому я делала вид, что нет в мире авторитета выше этого шерифа, и он это оценил. А когда я передала ему снимок с фотоловушки, и вовсе поблагодарил меня.

А дальше случилось самое удивительное. Когда я попросила у него фотографии улик, он не отказал. Похоже, такого поведения от него не ожидал даже отец Джозеф, который большую часть нашего разговора удивленно хлопал глазами.

Так я получила копию полного отчета о вскрытии Тэмми и фотографию шарфа, которым она была задушена. И то, и другое оказалось бесконечно важным.

С Владом мы встретились в той самой забегаловке, где работала Тэмми, уже после разговора с шерифом. Я едва дождалась, когда он придет, чтобы сказать:

– У нее были сломаны обе ноги! Похоже, ее жестоко избили!

– Тише ты, нашла о чем вопить, – нахмурился Влад.

Тут он определенно осторожничает. Столики в забегаловке были оформлены как мини-кабинеты, с пластиковыми перегородками между ними. Так что даже если бы рядом с нами кто-то был, услышать было бы не так просто. А никого не было! В такое время зал оказался полупустым, и большая часть посетителей скопилась у барной стойки.

Хотя… Наверное, в таких городках в принципе не стоит орать на русском. Независимо от того, о чем речь.

– У Тэмми когда-то были сломаны обе ноги, – объяснила я уже тише. – Она заметно хромала, все это видели. Но в Олд-Оукс никому, даже отцу Джозефу, не было известно, почему, она отказывалась говорить об этом. На вскрытии выяснилось, что когда-то ей сломали обе ноги, переломы заживали долго и не совсем правильно. Она вообще рисковала потерять возможность ходить, но обошлось!

– И когда это было?

– Говорят, что давно, лет пятнадцать назад. Я пыталась выяснить, где она жила в это время, но шерифу ничего не известно.

Нельзя было забывать и о том, что примерно в это время она родила Джордан. Получается, ее избили перед маленькой дочерью? Или и вовсе беременную? Как-то даже не хочется представлять условия, при которых это могло произойти!

– Это похоже на почерк тех, кто в итоге расправился с ней, – такая жестокость, – задумался Влад.

– Вот именно! Это же объясняет, почему она все время куда-то бежала. И вот на это посмотри!

Я положила на стол перед ним снимок, который дал мне шериф. Шарф, покрытый зловещими темными пятнами, орудие убийства. Даже в таком состоянии в нем угадывалась необычная вещь, не просто дорогая, а искусно расшитая цветами. Думаю, ручная работа – хорошая ткань, стильно подобранная гамма… Не тот шарфик из полиэстера, который можно купить в придорожном магазине, а нечто дорогое и даже уникальное.

Не то, что будет просто так таскать с собой безумный убийца.

Мне не нужно было объяснять все это Владу, он и так понимал то же, что и я, и мне нравилась эта черта. Немое родство, как будто вернулись времена, когда мы еще не были в ссоре.

– Это не может быть ее собственный шарф? – поинтересовался Влад.

– Никто из знакомых у нее такого не видел.

– А вышиванием она увлекалась?

– Нет, в ее доме я не нашла ничего для вышивки. Думаю, шарф в ее дом принесли. Сам понимаешь, кто.

– Понимаю. Но не понимаю, зачем все это.

Да уж, из тех скупых данных, что нам удалось собрать об убийце, получался тот еще портрет!

Он высокий, это мы знаем благодаря фотоловушке. Она же сообщила, что он носит сувенирную кепку с надписью «Озеро Кентукки» – краска, которой нанесли надпись, оказалась светоотражающей, а потому особенно четко получилась на снимке. У него нет фаланги безымянного пальца. Он таскает с собой трость – предположительно, ручной работы, как и платок. Он знал Тэмми и охотился за ней много лет. Возможно, и даже более вероятно, что «он» – это «они».

Небогатое досье, а главное, никак не подсказывающее, где искать девочек. Нет ведь даже прямого указания на то, что их забрал убийца, ведь некоторое время они жили в приемной семье!

– Вот и что нам теперь делать? – расстроенно спросила я. – Непонятно же, в какую сторону метнуться!

– Я предлагаю вообще не метаться. Логичнее всего начать с начала.

– В смысле?

– Вернуться к истокам и посмотреть, на каком этапе пути эта женщина превратилась в алкоголичку со сломанными ногами.

Тогда я и узнала, какой звонок отвлек Влада от разговора с шерифом.

Денег у него побольше, чем у меня – и это еще мягко сказано. А с деньгами становится больше и возможностей. Вроде как Влад был не обязан ничем мне помогать, я его не просила, а вынудить и вовсе не могла. Он по собственному желанию нанял людей, пытавшихся теперь отследить прошлое Тэмми, все ее бесчисленные перемещения, а в идеале – отца (или отцов) ее дочерей.

Это оказалось непросто. То, что раньше было моими догадками, стало фактом: Тэмми мигрировала так часто, что это нельзя было объяснить поиском лучшей жизни. Она скрывалась, заметала следы много лет. А потом, видимо, решила, что преуспела и Олд-Оукс станет отличным местом для долгожданного покоя. Нельзя сказать, что она совсем уж ошиблась: неведомым преследователям понадобилось пять лет, чтобы отыскать ее.

Ее предыдущие места обитания были куда менее значимыми, чем этот городок, они ничего бы нам не дали. Поэтому Влад предлагал отправиться туда, откуда началось ее путешествие по США.

Она ведь родилась в Канаде, не здесь. Я думала, что Рейнс – это фамилия ее мужа. Но люди, нанятые Владом, выяснили, что замужем она никогда не была. Просто примерно через год после того, как папенька оформил развод и отчалил к родным берегам, мать Тэмми, Алексис, снова вышла замуж. Об этом она как раз писала моему отцу – значит, не соврала.

Ее новым избранником стал некий Дик Рейнс. Вообще-то, родители дали ему красивое имя Ричард – как Ричард Львиное Сердце, наверно. Но он, как и многие американцы, предпочел сократить это до фамильярного Дик. Уж не знаю, кто в здравом уме на такое пойдет, ведь на американском сленге «Дик» означает еще и «Член». Ну а от супружества с человеком по имени Член не следовало ожидать ничего хорошего.

Вообще, Алексис паталогически не везло с мужчинами. И если мой папенька просто сделал ее несчастной, но особого вреда не принес, то с Диком Рейнсом была совершенно другая история. Ему потребовалось меньше года, чтобы разорить ее. Я не уверена, как он это провернул, но быстренько канули в Лету и денежки родителей-эмигрантов, мечтавших о лучшей жизни для своих потомков, и собственные накопления Алексис. Так мало этого – Рейнс еще умудрился наделать долгов, а потом сбежать, бросив жену и торжественно принявшую его фамилию дочку. Он не беспокоился о них, его не очень-то волновало, что с ними станет. Ну а кредиторам было все равно, с кого выбивать долги, лишь бы деньги получить.

У Алексис оставался только один выход: хватать дочь в охапку и бежать. Она потеряла все, оказалась на чужой земле без гроша в кармане. Это не сломало ее, но и прежней не оставило. Двух браков было достаточно, чтобы Алексис навсегда охладела к мужчинам, больше она замуж не вышла.

– Они с дочерью много лет прожили в одном доме, – указал Влад. – Насколько я понял, Алексис Рейнс сумела получить дом за счет кредита, вроде нашей ипотеки, и благополучно все это выплатила. Спустя восемнадцать лет она умерла, дом достался Тэмми, которая жила там еще два года, а потом пропала.

– Итого она прожила там двадцать лет, чуть меньше половины жизни, – подытожила я. – Ты прав, было бы неплохо побывать там!

Правда, с тех пор как Тэмми уехала оттуда, прошло уже четверть века… Но это лучше, чем оставаться в Олд-Оукс. От этого места мы пока получили все, что могли – или почти все? Я отправила Влада заниматься билетами и планированием маршрута, а сама решила перед отъездом повидаться с Фергюсонами – теми самыми добросердечными американцами, которые приютили у тебя Джордан и Эмили.

Теми, от которых девочки сбежали.

Они не очень-то рвались со мной общаться – странное поведение для добрых самаритян. Вездесущему отцу Джозефу удалось уговорить их, но в свой дом они меня не пустили, мы встретились в церкви, и даже там они держались настороже. Как будто ожидали, что я брошусь на них и выцарапаю глаза! Конечно, для них ведь я «злая гадкая русская».

Фергюсоны были типичными (на мой взгляд) американцами: среднего возраста, с лишним весом, не критичным, но сразу заметным. У нее маленькие голубые глаза, густо подведенные карандашом, и высветленные волосы. Он рыжий от природы, казался бы добряком, если бы не подозрительный взгляд. Они были одеты так, будто собирались на деревенскую ярмарку, но случайно, сами того не заметив, свернули в церковь. При разговоре со мной они держались за руки, как перед расстрелом.

– Мы не виноваты в том, что они сбежали! – сразу же заявила мне дамочка. – Не привязывать же их! Это было их решение.

– Я вас ни в чем не обвиняю. Я просто пытаюсь побольше узнать о них.

Я пыталась улыбаться мило и открыто. Думаю, у меня получалось, но это не имело никакого значения. Они видели во мне только обвинителя. Подозреваю, что их уже полгорода пнуло за побег девочек, вот и от меня ожидают того же.

– Они сложные, – ответил Фергюсон, то и дело косясь на отца Джозефа, словно ему требовалось благословение на каждое слово. – На любого ребенка такое горе повлияло бы. Но Джо и Эмми всегда были непростыми.

– Что вы имеете в виду?

– Джо – девочка достаточно подозрительная, у нее даже в школе не было близких друзей, а вне школы она почти ни с кем не общалась. Мы думаем, это было распоряжение Тэмми, хотя Джо никогда не говорила об этом прямо. Эмми… она проще, более открыта. Но она – большая мечтательница, вечно витает в облаках. Справедливо сказать, что она зависит от сестры, даже мать никогда не была для нее таким авторитетом. В том, что они сбежали, однозначно виновата Джо.

Тут нужно учитывать и еще кое-что – то, о чем Фергюсоны даже не задумываются. Эмили прибыла в тихий городок Олд-Оукс совсем малышкой, вряд ли она помнит свою предыдущую кочевую жизнь. Джордан старше и помнит больше. В свои шестнадцать лет она вполне могла знать, от кого так отчаянно убегает ее мать.

Ну и вопрос о том, почему она не позвонила в полицию в ночь убийства, остается открытым.

– Расскажите, как они сбежали, – попросила я. – Были какие-нибудь предупреждения, подозрительные моменты?

– Ничего такого, – покачала головой миссис Фергюсон. – То есть, они были тихими, жались друг к другу, с нами разговаривали мало и неохотно… Но разве этого не следовало ожидать? Мы тоже на них не давили. Мы решили, что им нужно время.

– Мы и подумать не могли, что они куда-то уйдут, – добавил ее муж. – Куда? Нам сказали, что у них нет родственников! Кроме вас, то есть, но вы же тогда еще не приехали!

Как и многие жители маленьких городов, они порой забывали, что за границами заученных наизусть улочек существует и другой мир. Джордан была обучена выживать в нем, ну а младшая сестра просто поплелась за ней покорным хвостиком. Может, их мать сказала им убегать? Нет, вряд ли, при таком раскладе она не стала бы указывать в завещании опекуна.

Есть еще вариант, что они ушли не сами, но о нем пока не хотелось даже думать.

– Что у них было с собой? – спросила я.

– Вещи, которые сразу же привезли в наш дом, – ответила миссис Фергюсон. – Когда они сбежали, полиция направилась в их дом, то есть, в дом Тэмми. Но не похоже, что они там были, а значит, у них с собой два рюкзака. Сменная одежда, немного еды…

– Деньги?

Фергюсоны переглянулись, потом посмотрели на отца Джозефа. Он понял намек и наконец вмешался в разговор:

– Чуть больше тысячи долларов. Когда стало известно о смерти Тэмми, жители нашего городка собрали деньги в помощь ее детям – на то время, пока родственники добираются сюда из России.

Вот оно как… Благодетели Фергюсоны были не такими уж благодетелями. Насколько я поняла, деньги священник передал им, а они и не собирались ничего отдавать в руки девочкам. Но Джордан увидела, куда они убрали деньги, и смогла умыкнуть их перед побегом. Ловкая девочка. При этом Фергюсоны могли сколько угодно пылать праведным гневом, они не имели права заявлять о краже, ведь, технически, Джордан и Эмили взяли свои деньги.

Тысяча долларов – это хорошая сумма. Если тратить их только на автобусные билеты и еду, можно уехать очень далеко. Но куда? В шестнадцать лет Джордан не сможет заселиться ни в один отель, если их остановит полиция, она не докажет свою самостоятельность. Что они вообще планируют делать?

Однако Фергюсоны этого не знали. Не похоже, что они стремились понять своих временных воспитанниц. На любую странность в поведении сестер у них был аргумент-джокер: «Они же дети, вы знаете, какие они в наше время!»

Ага, знаю. Разные. Дети не так уж сильно отличаются от взрослых, не нужно придумывать для них другие правила игры.

Фергюсоны ушли первыми. Покидая церковь, они выглядели такими обрадованными, будто допрос в ФБР пережили. Может, будут хвастаться соседям, как не позволили какой-то там иностранке ни в чем их обвинять.

Я же неспешно прогулялась к открытым дверям в компании отца Джозефа.

– Я сегодня улетаю, – предупредила я. – Но скоро вернусь, я не собираюсь оставлять здесь Тэмми. Мне просто нужно кое-что узнать о ней.

– Я понимаю, и мне жаль, что я не смогу помочь.

– В чем-то да сможете, – слабо улыбнулась я. – Поиски Джордан и Эмили продолжаются… Думаю, если их найдут, вы узнаете об этом раньше, чем я. Пожалуйста, сообщите мне при первой же возможности.

– Естественно! Лана, вам о таком не нужно даже просить! Полиция уже давно идет по их следу, думаю, в ближайшие дни их вернут в Олд-Оукс.

Я только кивнула. Это была вроде как правильная версия, придерживаться которой полагалось нам обоим. И оба мы в глубине души уже знали, что просто так девочки не вернутся… если мне не удастся ничего изменить.

Город, который сделала своим домом Алексис Рейнс, был побольше, чем Олд-Оукс. Две школы. Минимум три крупных магазина. Развлекательный центр. Дороги не всегда двухполосные. Уж не знаю, какую роль он занимал в американской иерархии – подозреваю, что тянул на районный центр. Однако жилая застройка здесь все равно была в основном частная, толковых многоэтажек я так и не насмотрела. Преимущественно дуплексы – частные дома на две семьи. Ну а дальше от центра рассыпаны пригоршнями довольно большие особнячки.

Из-за этого могло возникнуть ощущение, что все жители тут поголовно богаты. Как в Саудовской Аравии, да. Но все не так просто. Иногда людям принадлежит много земли не потому, что они могут себе это позволить, а потому, что земля дешевая. В другом месте не смогли бы. А вокруг этого городка пространства хватает, желающих поселиться здесь не так уж много, очередь не стоит. Выбирай, что хочешь!

Примерно так и произошло с Алексис Рейнс. История ее дома вообще оказалась неожиданно мутной. Нет, начало было понятным: она приехала в город, нашла работу, поднакопила деньжат и обратилась к банку за кредитом. А банк ей продал дом, который и так был у него в собственности за долги. Никакого риска: если мать-одиночка не потянет платежи, домик просто вернется банку, да еще и с наваром. Выгодный бизнес.

Но Алексис оказалась не из робкого десятка. Она работала днем и ночью, не давала себе выходных, зато платежи от нее поступали исправно, а долг она погасила раньше срока.

Путаница началась после ее смерти.

Официально дом перешел к Тэмми. Причем многие американцы, наследуя имущество в таком юном возрасте, получают бонусом и недоплаченные родительские кредиты. Но Тэмми в этом отношении повезло – все уже оплачено, живи да радуйся! Или не живи там, если дом для тебя слишком велик, а продай и радуйся.

Но она этого не сделала. Тэмми просто исчезла, не пропала, а вроде как уехала добровольно.

В городском архиве не значилось никаких сделок по этому дому. Получается, по закону он все еще принадлежит Тэмми… А точнее, мне как ее единственной наследнице.

Услышав об этом, сотрудник архива лишь криво усмехнулся.

– Особо не радуйтесь. Не думаю, что вам захочется там поселиться.

Я сразу заподозрила неладное – да тут бревном надо быть, чтобы не заподозрить! Но лишь добравшись до нужного адреса я поняла, насколько все плохо.

Нет, изначально дом был красивым, даже очень красивым. Американская готика в лучшем своем проявлении, и я сейчас не про известную картину говорю, а про архитектуру. В свое время Алексис достался трехэтажный особнячок с необычными окнами, украшенными витражами, великолепным крыльцом и гордо поднятой к небу крышей. Похоже, он был белым или кремовым. Маленький воздушный замок, символ новой жизни.

Но когда оно было, то раньше? Сейчас о славном прошлом дома оставалось только догадываться, вылавливать его среди косвенных улик. Потому что в настоящем времени мы с Владом стояли на дороге и смотрели на абсолютную развалину.

Винить за это нужно было не время. Какое там? Домик строили на совесть, четверти века в жизни бы не хватило, чтобы довести его до такого состояния. Но это если бы там по-прежнему жили нормальные люди. А там, похоже, побывали варвары.

Дом был разрушен целенаправленно. Кто-то разбил окна, в том числе и жизнерадостные витражи, раздробил деревянные перила, снес с петель двойную дверь. Светлые стены теперь были украшены надписями, в основном повествовавшими о половой жизни местного населения, и изображениями того органа, который почему-то вдохновляет быдло во всех странах мира. Международный символ проигравшей цивилизации, обезьяна хоть в чем-то победила человека.

– Ты уверена, что нам нужно туда заходить? – поморщился Влад.

День выдался теплый, безветренный, и вонь, пропитавшая дом, долетала даже до дороги.

– Мы долго ехали, нельзя просто развернуться и забыть, – отозвалась я. – Мы пока не знаем, что окажется важным.

Я двинулась к дому первой, но и Влад не отставал от меня больше чем на шаг. От этого становилось спокойней, хотя сейчас было очевидно, что дом покинули даже худшие его обитатели. Точка невозврата пройдена, разруха стала такой сильной, что угнетает даже своих творцов.

Несложно было догадаться, что здесь произошло. Винить за это нужно было не бездомных – а может, их тоже, но в меньшей степени. В маленьких городках обычно не так уж много бомжей, все друг друга знают и все на виду. А на тех, кто сотворил это с домом, указывали многочисленные пустые бутылки, шприцы, брошенные на пол матрасы с застарелыми пятнами – но не крови, нет. Это символ не страдания, а добровольного согласия на что угодно.

Обиднее всего то, что раньше это был отличный дом, оформленный со вкусом и любовью. Я чувствовала себя археологом, находившим указания на это среди разрухи. Обои в цветах и листьях, картины – уже разбитые. Остатки мебели, настолько добротной, что даже орды вандалов не смогли ее уничтожить. Цельное дерево, не какие-нибудь там прессованные опилки! Оставленная здесь одежда превратилась в тряпки, и сложно было сказать, кому она принадлежала. Все более-менее ценные вещи давно вынесли и продали. Прекраснейший камин наполовину разобрали на кирпичи, оставив их на месте. Разрушение ради разрушения, дело рук тех, кого бесит целое и красивое.

Подозреваю, что Алексис Рейнс было нелегко получить все это. Она ведь перебралась сюда из Канады без гроша в кармане, только с маленькой дочкой на руках! Но она не сдалась, она получила свой собственный замок. Тэмми полагалось бороться за это, быть достойной наследницей своей матери. Так почему же она не боролась, а позорно бежала?

Ответить мне было некому, новыми обитателями дома стали только жирные, сонные перед зимой мухи.

– Пошли отсюда, а? – предложил Влад, с презрением глядя на загаженный угол комнаты. – Думаю, у нас больше шансов получить нужные сведения от соседей.

– Надеюсь на это…

Я пока не представляла, к кому мы можем подойти, как начать разговор. Сразу понятно, что мы чужие, да еще и с подозрительным акцентом, указывающим на ту самую страну. Здесь нет доброго отца Джозефа, помогающего выстроить нужные связи. Все придется делать самим.

Но оказалось, что беспокоилась я раньше времени. Когда мы покинули дом и я снова могла позволить себе дышать полной грудью, я заметила, что у машины нас уже ожидают.

На дороге стояла старушка лет семидесяти – сухонькая, но бодрая, в старомодном брючном костюме мятного цвета, с ожерельем из амазонита на шее. Интересно, она каждый день так ходит или специально для нас нарядилась? Вполне возможно, что каждый день, потому что волосы у нее были завиты и уложены аккуратно, без спешки.

Она разглядывала нас с любопытством и легкой настороженностью, но без враждебности. Я заметила, что на ногах у нее мягкие домашние туфли – в таких на прогулку не ходят. Получается, она выскочила из соседнего дома.

– Здравствуйте, – кивнула нам она. – Вы что здесь делаете? Вы приехали купить этот дом?

– Нет необходимости, – отозвалась я. – Вероятно, этот дом и так мой.

– Как же так? Я знаю хозяйку этого дома, вы на нее совершенно не похожи!

Бинго. Вот и соседка, которая знает Тэмми. Хотя уже ее возраст намекал на это: в таком возрасте американцы, довольно мобильные в юности, редко переезжают. А перед нами стояла дама, у которой были все шансы хорошо знать и Тэмми, и ее мать. Вот и как такую упустить?

– Тэмми была моей сестрой. По отцу.

– «Была»? – встревоженно повторила старушка.

– Она умерла в начале октября.

– Боже! Мне так жаль… Хотя, наверно, следовало ожидать, что так будет. Это ведь наркотики, да? Ее в итоге сгубили наркотики?

Очень любопытно, если учитывать, что в Олд-Оукс Тэмми злоупотребляла только спиртным, проблем с наркотиками у нее вроде как не было.

– Нет, – сказала я. – Я мало о ней знаю… Вы не могли бы рассказать мне?

– Да-да, конечно… Проходите в мой дом, мы ведь не можем остаться здесь!

Соседку звали Дельфина Джексон. Имя резало слух, но это так, мои личные ощущения. По местным меркам оно было совсем не странным. Ныне вдовствующая миссис Джексон жила в доме справа от дома Тэмми – таком же большом и красивом, но куда более ухоженном. Сейчас дом был украшен к приближающемуся Хэллоуину: всякие там тыквы, скелетики, искусственная паутина… Но он все равно выглядел не таким страшным, как развалюха по соседству, торчавшая на благополучной улице, как гнилой зуб на здоровой челюсти.

Миссис Джексон провела нас в гостиную, оформленную в пастельных тонах и пахнущую ванилью. Доверчивая бабушенция: у нее ведь не было никаких доказательств того, что я сказала ей правду. А что если мы с Владом – мошенники или маньяки какие? Но то ли мы производили слишком благоприятное впечатление, то ли жизнь в маленьком городке расслабляет, и миссис Джексон отнеслась к нам без малейшего подозрения.

Она подала нам чай в старинных чашках – бирюзовых снаружи, цвета слоновой кости внутри, с золотым ободком по краю. В чае чувствовались липа и ромашка – их я видела в саду. Жизнь этой женщины была совершенно другим миром по сравнению с тем, что находилось всего в десятке метров от нее.

И все же эти миры пересекались.

– Я была очень хорошо знакома с Лекси Рейнс, – признала миссис Джексон. – Когда она купила этот домик, мы уже жили здесь.

Судя по всему, о матушке Тэмми у соседки остались только самые теплые воспоминания. Да и как же иначе? В общих чертах, Алексис Рейнс была типичным воплощением американской мечты. Self-made. Сделала себя сама.

Никакого толкового образования у нее не было, да оно бы ей в этом городке и не помогло. Гораздо важнее было то, что руки у нее были золотые и росли из правильного места. Сначала она поселилась не в этом огромном доме, а снимала какую-то комнатушку. Там она начала работать швеей при местном торговом центре – помогала подогнать по размеру только что купленные вещи. Платили за такое копейки, но если работать по четырнадцать часов в сутки, а то и больше, из копеек тоже можно сложить приличную сумму.

Постепенно Алексис освоилась, познакомилась с местными. Она не только подгоняла готовую одежду, но и шила на заказ, и это приносило совсем другие деньги. Работала она быстро, качественно и обладала отменным вкусом. Думаю, если бы жизнь подбросила ей другие условия, она бы могла сделать карьеру в мире моды. Но Алексис помнила о кредиторах мужа и никогда не покидала этот город. Хотя напрасно: не думаю, что они бы сунулись сюда из Канады.

Алексис стала своей в городе, но нельзя сказать, что у нее было много друзей. Вне работы она вела затворнический образ жизни. Миссис Джексон это нисколько не смущало.

– Не всем же болтушками быть! Она была очень скромной женщиной и дочку свою растила в скромности. Я к ним иногда заходила. Прелестный был ребенок! И почему вдруг изменилась?

Соседка действительно не понимала, что случилось с Тэмми. А вот я как раз ответ видела – не очевидный, скрытый между строками рассказа, спрятанный так глубоко, что миссис Джексон, прекрасно знавшая его, даже не догадывалась об этом знании.

Алексис была не просто строгой матерью. Она ввела в своем доме чуть ли не пуританскую дисциплину. Она очень внимательно следила за тем, как Тэмми учится, как выглядит, с кем общается, куда ходит. Дозволенных ей вариантов было не так уж много: школьные кружки или собрания в церкви. Тэмми не была бунтаркой и слушалась мамочку.

Возможно, престарелую (хотя в те времена – еще не сильно) миссис Джексон такое поведение умиляло. Я же видела, что это ненормально. Ненормально, когда для девочки шестнадцати лет мама выбирает все – от трусов до куртки. Ненормально, когда в таком возрасте все еще нельзя пойти даже на школьный бал, если он продлится после девяти вечера. Тэмми никогда по-настоящему не была собой. Она была наглядным пособием по вкусу своей матери. И даже если вкус Алексис был безупречен, это ее не оправдывает.

Мне сложно сказать, почему она стала такой. Причин хватало: бегство моего отца, предательство второго мужа, вся эта история с кредиторами. А может, это было в ее характере с самого начала. Вряд ли Алексис понимала, что ломает дочери жизнь. Она наверняка была убеждена, что просто ограждает свою девочку от всего дурного, что готовит этот коварный мир. Если Тэмми будет слушаться, ничего плохого с ней не случится.

Когда Алексис умерла, произошло то, что и должно было произойти: катастрофа.

– Ее смерть была внезапной, – признала соседка. – Никто не знал, что она болеет. Может, она и сама не знала? Я бы не стала исключать такой вариант. Она не любила ходить по врачам и никогда ни на что не жаловалась. У нас с девочками, с другими соседками по улице, был когда-то свой клуб здоровья. Но она туда не ходила, говорила, что ей это не нужно.

Алексис Рейнс убил инфаркт. Ее тело нашла дочь.

Первое время Тэмми словно пребывала в ступоре. И не день, не два, а несколько недель. Если к ней обращались, она отвечала, причем осмысленно. Но она ничего не хотела и не просила, не плакала даже, будто и не понимала до конца, что ее жизнь никогда не будет прежней.

Подозреваю, что у нее был сильнейший шок. Для любого ребенка гибель родителя – это беда. Но Тэмми еще и зависела от матери всегда и во всем. Алексис невольно сделала дочку своим паразитом, не способным к жизни без носителя. Благие намерения приводят сами знаете куда. Понятно, что Алексис не собиралась умирать так рано. Возможно, у нее был какой-то грандиозный план, по которому она собиралась придержать Тэмми в узде лет по двадцати, а потом постепенно подготовить к самостоятельной жизни. Но случилось то, что случилось, и Тэмми была не готова.

В тот период ей очень нужна была помощь психолога. И не того, школьного, который с ней поговорил, а хорошего специалиста, способного распознать всю глубину травмы. К сожалению, об этом так никто и не догадался.

Ей было уже восемнадцать, и по закону она не нуждалась в опекуне. Но по закону и по справедливости – это не всегда одно и то же. Тэмми была готова к самостоятельности не больше, чем восьмилетний ребенок. Да, она осталась с большим домом и неплохой суммой на счету. Однако это лишь делало ее положение совсем уж уязвимым, она становилась лакомой добычей, и вопрос оставался лишь в одном: кто доберется до нее первым?

Выиграла эту гонку так называемая плохая компания. Так часто бывает с девочками, которых растят в излишней строгости: после восемнадцати лет ограничений Тэмми почувствовала вкус удовольствий. Ее новыми друзьями быстро стали местные наркоманы, мелкие уголовники и трудные подростки. Нет, соседи, конечно, спохватились, поняли, что за девочкой неплохо было бы присмотреть. Но было уже слишком поздно.

Дурные привычки захватили Тэмми со скоростью лесного пожара. С ней произошло все то, чего так боялась Алексис – вот ведь ирония! Ее дочь использовали и ограбили. Хотя нет, ирония не в этом… А в том, что усилия Алексис лишь усугубили положение. Тэмми напоминала бумажный кораблик, который подхватили бурные воды реки. Разве кораблик может сопротивляться им? Разве у него есть хоть шанс?

Соседи пытались прекратить это раз и навсегда, искали все возможные методы, допустимые законом. Прекратить на время получалось: иногда наркоманов разгоняли из полюбившегося им притона. С «раз и навсегда» было сложнее, не было закона, запрещавшего Тэмми приводить гостей в свой собственный дом. Уютный коттедж Алексис Рейнс превратился в место с дурной репутацией, открытую язву на теле города. Переломный момент наступил лишь через два года после смерти портнихи, когда Тэмми вдруг пропала.

– Как это – пропала? – насторожилась я.

– А вот так! Взяла и исчезла, и никто не знал, куда она делась. Мы даже не могли точно сказать, когда! За ней сложно было внимательно следить. Иногда она не появлялась целыми днями, потому что валялась в своем доме пьяная. Но когда стало ясно, что ее тут не было несколько недель, я и другие соседи обратились в полицию.

Полицейским не слишком хотелось искать проблемную девицу, они были уверены, что ничего страшного не произошло, Тэмми найдется под очередным своим случайным любовником. Но поиски шли, а ее нигде не было, ни живой, ни мертвой. Даже люди, жившие в ее доме, не брались сказать, когда последний раз встречались с Тэмми. Им-то что? Она была не важна – только крыша ее дома и ее деньги.

Тэмми искали несколько месяцев, но безрезультатно. Она будто растворилась в воздухе.

– Она могла сбежать с кем-то? – уточнила я. – Был у нее какой-нибудь бойфренд?

Отец ее дочерей оставался под вопросом. Конечно, в ту пору для этого было рановато – даже ее старшая появилась на свет, когда Тэмми было ближе к тридцати. Но ведь она могла познакомиться с этим таинственным возлюбленным заранее!

Однако миссис Джексон лишь рассмеялась:

– У нее было много, много бойфрендов! Не думаю, что она сама знала всех их по именам. Подумать только, и это девочка, которой до восемнадцати лет не позволяли носить юбки выше колена!

Это как раз потому, что девочке до восемнадцати лет не позволяли носить юбки выше колена. Но читать тут лекцию о развитии сексуальности и познании собственных желаний я не собиралась.

– То есть, одного не было? С которым она могла бы сбежать?

– Нет, конечно, вы не придумывайте тут историю о Ромео и Джульетте! Полиция такую версию даже не рассматривала!

– А какие тогда рассматривала? – заинтересовался Влад.

– Да сначала долго думали, что убили ее все-таки, – неохотно признала миссис Джексон. – Понятно, как, там с ней много всяких было… сомнительных. Я помню, везде искали, весь двор перекопали, даже у меня тут с собаками ходили. Как будто я могла иметь к этому какое-то отношение! Но так ничего и не нашли. Тогда решили, что она ушла.

– С кем?

– Да с такими же наркоманами, как она сама! Мамкины деньги у нее закончились, получать новую дозу становилось все сложнее. А в нашем городе таким, как она, не заработать! Иногда они уходили в большие города, потом возвращались. Решили, что она тоже ушла. Раз не мертва, значит, жива, правильно?

Не всегда это правильно. Но в случае Тэмми подтвердилось, и я кивнула.

– Ну и обсуждали, что к секте она могла примкнуть, – добавила соседка. – Хотя полиции доказать это так и не удалось.

– К какой еще секте?

– Да была у нас тут… Не в нашем городе, но по нашим краям они бродили. Хиппи какие-то! Полиция к ним приходила, спрашивала о Тэмми, но они ее не видели.

Да уж, то, что с ней случилось дальше, не укладывалось в версию с похождениями хиппи. Второй вариант подходил гораздо больше: Тэмми объединилась с другими нариками и отправилась в город на заработки. Как такие зарабатывают – догадаться несложно. Проституция – это, считай, еще лучший карьерный шаг. Вот тогда Тэмми могла вляпаться в какую-нибудь темную историю, после которой ей пришлось пуститься в бега, навсегда позабыв о возвращении в родной дом.

Я старалась думать о Тэмми как просто о некой женщине, чью печальную историю я слышу. Не о своей сестре. Потому что если признать ее сестрой, в голову полезут очень плохие мысли. Тяжелые. Двадцать пять лет назад я не могла помочь ей – я сама была ребенком. Но отец мог! Он уже хорошо зарабатывал, жил так, как душе угодно! Он мог забрать Тэмми к себе, вытащить из этого кошмара, а ему это в голову не пришло. Что такого? Он был по-прежнему убежден, что она счастливо живет в Канаде. Если не смотреть на проблемы, можно притвориться, что их не существует.

Напоследок я показала миссис Джексон фотографию одного из рисунков Тэмми, сюжет которого она постоянно повторяла. Старое дерево, опушка перед ним, лавочка.

– Вы не знаете, где это? Может, в детстве Тэмми что-то такое было?

– Нет, – ответила соседка. – Поверьте, я прожила в этом городе всю жизнь, знаю каждый закоулок и тут, и рядом! Такие деревья у нас не растут.

Примерно то же самое сказал мне отец Джозеф, когда я спросила его об этом. Но я и не надеялась, что у меня получится найти некое дерево в стране, занимающей половину целого материка. Это так, моя личная игра в лотерею.

Провожая нас, миссис Джексон мечтательно заявила:

– А хорошо было бы, если бы вы поселились тут! Этот дом заслуживает лучшей судьбы, а вы такая красивая пара!

Я только улыбнулась ей. О да, мы красивая пара. Жаль только, что не пара.

Оставаться в доме Тэмми мы не собирались, но и продолжать путешествие – тоже. Ночь на дворе, а мы никуда не спешим. Поэтому мы направились в отель, там же и поужинали. Отель здесь был настоящий – добротное трехэтажное здание в центре города. Не то что ночлежка в Олд-Оукс, где в каждый номер отдельный вход с улицы, а хозяев не слишком волнует, чем занимаются постояльцы, лишь бы деньги платили.

Мы сняли номера по соседству, на одном этаже, и можно было бы расходиться, но расходиться не хотелось. Поэтому мы сидели на маленьком балкончике номера Влада и смотрели на незнакомый нам ночной город. Я куталась в клетчатый плед. Владу, кажется, было не холодно.

Это, по сути, был первый момент, когда мы вот так остались вдвоем и нам не нужно было никуда спешить. Не потому, что все закончилось, а потому что прямо сейчас сделать ничего нельзя. Зато можно вспомнить, что у нас есть и другая жизнь, у каждого своя (увы), не связанная с судьбой Тэмми.

Когда-то давно молчание между нами не было тяжелым – и не могло быть. Но теперь так получилось, потому что между нами зависло слишком много не отвеченных вопросов и не произнесенных признаний. Они казались неуместными в тех кафе и ресторанах, где мы встречались в Москве, на улицах и парковках, на которых мы когда-то пересекались. Но здесь… разве не другое дело? Обратная сторона планеты, чужой город, подсвеченный рыжими и желтыми огнями Хэллоуина. Атмосфера, может, и не волшебная, но необычная. Разве это ничего не меняет?

Я не знала, чего хочет Влад. Со своего места я видела ту сторону его лица, которую задел взрыв – шрамы и повязку на глазу. Но даже будь я с другой стороны, вряд ли разгадала бы его мысли, он научился скрывать их.

Если быть совсем-совсем честной, хоть это и неприятно, придется признать: это я разрушила то, что между нами было. Поэтому у меня вроде как не было права раскачивать лодку, как называет это матушка Ларина. Мне полагалось сидеть где-нибудь на заднем ряду жизни, придавленной чувством собственной вины, и смиренно принимать те крошки внимания, что достаются бывшей однокласснице.

Но это, опять же, раньше. Если сейчас Влад бросил все и помчался в другую страну, чтобы помочь мне решить проблемы, которые его не касаются, может, прав у меня больше, чем я ожидала?

– Так и будешь меня рассматривать? – спокойно поинтересовался он.

Я почувствовала, что краснею. Я не знала, что он заметил.

– Как?.. – начала было я, но запнулась.

– Как я мог разглядеть, если у меня нет глаза? А потому что другой глаз у меня все-таки есть. На столике стоит чашка. В ней ты отражаешься. Поэтому я в курсе, что ты уже минут пятнадцать разглядываешь меня с таким видом, будто подбираешь мне венок на могилу.

– Ловко, – только и смогла произнести я.

– Человек ко всему привыкает. Банально, но правда. Знаешь, когда один глаз исчезает, кажется, что мир должен стать в два раза меньше. Но это неправда. Правда гораздо хуже: ты теряешь намного больше. Не только обзор, глубину тоже, объем, чувство цвета – все его тонкости. Ничего уже не будет таким, как раньше.

Я слушала его внимательно, даже дышать боялась, чтобы не пропустить ни слова. Он первый раз коснулся этой темы! Не нужно было объяснять мне, насколько это важно для него – и какое доверие я только что получила. Насколько мне известно, он даже с родными последствия теракта предпочитает не обсуждать.

Вопрос только в том, что мне делать дальше. Принять эту короткую часть истории, как подарок, или попытаться узнать остальное? Мне всегда казалось, что расспрашивать его об этом будет жестоко и эгоистично. А сегодня я впервые допустила, что ему, возможно, хочется рассказать. Чтобы кто-то еще знал, кроме него! Вот только кому? Его отец и друзья примут это за жалобу. Не обязательно осудят, но будут считать, что он жалуется, а это уже неверно. Его мать будет рыдать в три ручья, абсолютно искренне, но потом расскажет об этом всем своим знакомым, включая свою парикмахершу. Даже если он попросит ее не говорить. Если же он упрекнет ее, она оскорбится: а что такого? Ну, не сдержалась, так это от избытка чувств, она же мать!

Ему действительно некому сказать. Я бы на его месте тоже не знала, к кому обратиться. Поэтому я все же ступила на опасную территорию:

– Ты помнишь… сам момент взрыва?

В тот день Влад пострадал в борьбе, к которой не имел никакого отношения. Он был одним из почетных гостей на марафоне. Идея марафона была далеко не политической, очередной призыв к здоровому образу жизни. Но кого это волнует? Тем уродам, которые подрывают людей, вообще плевать, кто их жертвы.

Хотя в почетных гостей метили осознанно. Бомба сработала, когда они пробегали рядом, потому что террористы знали: так их поступок станет международным. В разных странах будут обсуждать, что пострадали лучшие их представители. Больше шума, больше внимания, остальное – так, издержки.

Не представляю, как он вообще научился спокойно жить дальше. Идти по улице – и не бояться, что что-то вдруг взорвется. Ведь тогда тоже не было ни предпосылок, ни предупреждения! Никакого основания ожидать, что так будет. Про причины, по которым он заслужил или не заслужил это, я вообще молчу, их не существует.

Хотя нет, кое-что мне известно. Я стала свидетельницей его первых недель после взрыва, проведенных в больнице. Может, этого будет достаточно, чтобы получить право на такие вопросы сейчас?

Он ответил не сразу. Влад все так же наблюдал за ночным городом, а я сидела, как на иголках, не зная, как мне поступить. Но делать ничего не пришлось, он все-таки заговорил. Спокойно, будто рассказывал о рядовом событии, да еще и произошедшем с кем-то другим.

– Да, я помню. Имей в виду: считается, что я отключился сразу. Это официальная версия, которой я намерен придерживаться и дальше, она спасла меня от армии доморощенных психологов, которых иначе наняла бы моя мать.

Я, между прочим, тоже психолог и далеко не доморощенный. Но я об этом молчу. Сейчас я рядом с ним как друг, а не как лечащий врач.

– Я продержался еще примерно минуту после взрыва, – продолжил Влад. Его голос звучал все так же ровно, как при рассказе какого-нибудь старого анекдота. Он был сильнее меня, а вот я не выдержала. Я положила руку поверх его руки и, пока он говорил, осторожно поглаживала его пальцы и ладонь. Он не возражал, он как будто вообще не замечал, что я делаю. – Сначала все было хорошо. Этот марафон был несложным и неважным. Мы, профессиональные спортсмены, даже не соревновались там, просто «подавали пример».

– А потом был взрыв?

– Да. Потом был взрыв. Хотя, если честно, я не помню его как взрыв. Меня сразу оглушило, и звук я не запомнил вообще. Только красную вспышку сбоку от меня… Она полыхнула очень ярко, я ничего толком не почувствовал. Просто вдруг оказался на земле. Удивился и попытался подняться, а не смог. Вокруг было уже не то, что раньше: быстрые движения, кто-то извивался на земле рядом со мной, кто-то куда-то бежал и полыхало пламя. Но все это для меня – без единого звука. Как думаешь, без звука проще?

– Думаю, что без звука страшнее.

– Я знал, что ты поймешь, – еле заметно, одними уголками губ, улыбнулся он. – Мне не было больно. Учитывая количество травм, это странно, да? Но тогда я не знал о том, что со мной случилось. Я помню какую-то заторможенность, полное непонимание того, что со мной происходит. Но боль… Нет. Думаю, это какой-то внутренний механизм безопасности. Когда боль рискует стать слишком сильной, мозг отключает ее, чтобы не сойти с ума. Возможно такое?

– Да.

Мне было тяжело отвечать ему спокойно, но я должна была. Слезы и причитания все испортили бы, он не ради этого мне доверился. Поэтому прикосновение руки оставалось единственным, что я себе позволила.

– Знаешь, что я увидел последнее, прежде чем отключиться?

На такие вопросы нет ответа – или ответ всегда очевиден. Но если ему нужно, чтобы я подала голос, поддержала разговор, подтвердила реальность своего присутствия здесь и сейчас, то пожалуйста.

– Что?

– Свой собственный глаз. Я потерял его не из-за осколков или ожога. Травматическая ампутация – удар слишком большой силы выбивает глазное яблоко из глазницы. Я даже не сразу понял, на что смотрю и почему вижу так мало. Потом все это наконец закончилось.

Вот тут я хотела бы, чтобы его голос дрогнул. Чтобы он хоть как-то выдал боль, ведь это должно быть больно! Но он оставался безмятежен, он просто завершил рассказ и замолчал.

Мне нужно было как-то отреагировать. Однако я, психолог с профильным образованием и немалым стажем работы, сидела рядом с ним и не знала, что сказать. Чужому человеку уже сказала бы. Но из-за того, что это был именно он, горло будто в тиски зажали, и все мои усилия были сосредоточены на том, чтобы не расплакаться. Не хватало еще, чтобы он жалел и успокаивал меня!

Но иначе сейчас не получалось. Не только из-за того, что произошло с ним, но и из-за того, что меня не было рядом. Я не могла прямо там броситься к нему, помочь, поддержать! Я не была первой, кого он увидел в больнице. Может, если бы когда-то, много лет назад, я повела себя умнее, такого бы вообще не случилось? Эффект бабочки. Одна маленькая перемена создает волну, а волна меняет миры.

– Влад, я…

– Уже поздно, – мягко прервал он. – Мы засиделись, а день был долгий и непростой. Ты не возражаешь, если мы разойдемся?

– Прямо сейчас?

– Да. Прямо сейчас.

– Хорошо…

А что еще я могла сказать? Я поторопилась к выходу, меня не покидало чувство, что я только что завалила экзамен. Я вообще не контролировала ситуацию – даже близка к этому не была. Как вообще все закружилось вот так?

У чудовищного завершения вечера был только один плюс: теперь, когда я снова была одна, можно было не сдерживаться и плакать сколько угодно.

Утром Влад общался со мной как обычно. Наблюдая за ним, невозможно было догадаться, что у нас накануне был какой-то важный разговор. Вот он нормальный вообще? Хотела бы я знать, что у него в голове творится… Но не факт, что он сам знает.

Ну и ладно. Если он может спокойно сидеть за завтраком и делать вид, что вчера мы говорили исключительно о погоде, то и я – тоже. Тем более что сейчас нам нужно сосредоточиться на расследовании, а то, что я чувствую, начнет изводить меня позже, когда я снова останусь одна и не смогу от этого спрятаться.

Но шоу должно продолжаться, и я умею притворяться ничуть не хуже, чем он. Поэтому теперь я беззаботно поливала блинчики (но не нормальные русские, а пухлые, американские панкейки) кленовым сиропом и рассуждала о перспективах:

– Неплохо было бы изучить материалы следствия за тот период. Как думаешь, получится?

Понятно, что соседка в жизни не вспомнит имена тех, кого Тэмми пускала в свой дом. Но полиция должна была допросить их!

– Думаю, в архивах что-то есть, но нам это не поможет.

– Почему?

– Посуди сама: вряд ли полиция искала ее так уж внимательно. Откуда, по-твоему, у соседки убеждение, что она занималась тем же, что и все наркоманы? Да от разговоров с полицией! Сама эта пудровая бабушка близко бы к тому притону не подошла. Она повторяет нам то, что услышала когда-то. Но прошло много лет, и теперь она убеждена, что это ее собственные воспоминания.

Я видела, к чему он клонит. Дело ведь не только в том, кто и как искал Тэмми. Дело еще и в том, как они это оформляли! Я не думаю, что они тщательно описывали каждую улику, каждую свою версию. Сделали, что было нужно, написали базовый отчет и забыли. Возможно, успокоили свою совесть верой, что Тэмми во всем виновата сама.

Так что да, полицейские архивы нам не помогут, а те наркоманы, что знали Тэмми получше, если такие вообще были, вряд ли протянули четверть века. Употребление наркотиков этому не способствует.

А вот Тэмми протянула. Да она даже не пила, когда переехала в Олд-Оукс, потом только начала! Получается, в какой-то момент она смогла распрощаться с вредными привычками, в том числе и самой тяжелой из них. Да и теперь, во время «второго захода», назовем это так, она никогда не теряла контроль полностью. Не самое типичное поведение для наркоманки, которая уехала из дома исключительно для того, чтобы стать проституткой!

– Ну и что нам тогда делать? – спросила я.

Тут нам пришлось сделать паузу, потому что подошла официантка – налить нам кофе.

Помню, кто-то мне рассказывал, что в Америке везде шикарный кофе. Вранье это, возможен весь спектр: от божественного до жижи, отдающей желудями.

В кафе при отеле он был средненький, на твердую троечку.

Когда официантка упорхнула, Влад наконец объявил, что план у него все-таки есть.

– Думаю, пора проверить Огайо. Мы, конечно, можем еще подергаться тут, попытаться отследить маршрут, но на него ничто не указывает. Если в Огайо мы найдем след, можно будет как-нибудь соотнести его с тем, что мы узнали о Тэмми здесь.

– Да, я тоже об этом думала.

Я не врала, я действительно об этом думала. Мы пока слишком мало знаем о Тэмми – а времени не так уж много. Поэтому нужно идти на самый яркий свет, собирать информацию, у которой больше шансов оказаться правдой, а там – посмотрим.

Путешествовать внутри США не так уж сложно. Американцы вообще меньше привязаны к конкретному месту, чем представители многих других народов. Нет, понятно, что есть такие, как миссис Джексон – люди, которые всю жизнь не покидают свой домик, как улитка – раковину. Но это все-таки меньшинство. Поэтому здесь легко купить билет на автобус, поезд, самолет и почти так же легко приобрести подержанный автомобиль. Если нужно просто доехать из пункта А в пункт Б, хватит суммы, которую в Москве некоторые каждый день таскают в кошельке «просто на всякий случай».

Но мы с Владом не желали становиться гордыми обладателями подержанного ведра и предпочли самолет. До аэропорта в Кливленде мы добрались быстро, гораздо больше времени пришлось потом потратить на то, чтобы разобраться, куда нам ехать и как. Оказалось, что с автобусами мы немало покружим, так что прокатная компания снова обогатилась за наш счет. Да и потом, приятно знать, что у тебя есть возможность уехать когда угодно.

У Тэмми такой возможности не было. Причем она отказалась добровольно! Я осматривала ее машину – джипик в отличном состоянии. Если бы она захотела, она могла бы мотаться туда и обратно на машине, причем получилось бы гораздо быстрее и дешевле, чем на автобусах. Почему она выбрала неудобный вариант? Если только запутывала след… Значит, боялась привлечь внимание, но все равно ездила туда, не могла не ездить.

Ехать пришлось долго, несколько часов. Наверно, эта дорога должна была утомить и разозлить меня, особенно после предыдущих путешествий, а вышло иначе. Небо прояснилось, и над нами сияло рыжее осеннее солнце. Октябрьские леса пестрели красками, городишки, которые мы проезжали, да еще все заправки словно устроили соревнование по украшениям на Хэллоуин. Кто больше? Кто забавнее? Кто страшнее – не получится, поколение, выросшее на фильмах ужасов, страшилок не боится, остается только смеяться.

Мне нравилось просто путешествовать вот так, скользить через пространство свободно. Если отстраниться от причины путешествия и всего, что на кону, то – да, нравилось. Ветер в волосах. Лента шоссе под колесами. Человек, сидящий рядом со мной… В мысли снова упорно пробиралось то будущее, которое могло бы у нас быть, если бы я в свое время не сглупила.

Да и Влад казался расслабленным. Может, кто-то другой и не заметил бы, но я знаю разницу между его показным равнодушием и искренним спокойствием. А как иначе? Красота природы порой обретает власть даже над законченными циниками. Мне кажется, способность восприятия красоты, примитивная, почти физически ощутимая, есть у каждого. Вопрос только в том, насколько она развита.

На этот раз мне было вполне комфортно молчать рядом с ним.

Правда, увлекшись этим блаженным, как мультфильм для детей до трех лет, путешествием, мы пропустили нужный поворот. Но для тех, кто впервые попал в этот штат, прегрешение не такое уж большое. Сколько там того поворота! Так, хиленькое ответвление от шоссе, оскорбительно узкое после множества полос. Не гравийка, конечно, но не впечатляет.

Уже по этой дороге, да еще по ржавому указателю рядом с ней было ясно, что едем мы далеко не в мегаполис. Думаю, этот населенный пункт было бы правильнее назвать деревней, хотя тут это слово редко встречается. «Город» – звучит слишком громко. Даже «городок» – явное преувеличение. То, что мы в итоге увидели, больше напоминало декорации для фильма по книге Стивена Кинга. Не в том смысле, что тут страшно или разруха, просто место тихое и какое-то кукольное, не настоящее.

Влад остановил машину возле первой попавшейся забегаловки, но выходить мы оба не спешили.

– Тут в моем плане небольшой пробел, – признал он.

– Давай вот что попробуем… Найдем кого-нибудь, кто хотя бы выглядит адекватным, и спросим напрямую.

Понятное дело, я не имела в виду всех подряд. Как и следовало ожидать от маленького городка, на нас здесь смотрели подозрительно. Думаю, если бы я попыталась приставать к матери с ребенком или к кому-то из стариков, местные тут же вызвали бы полицию. И плевать им, что расспросы – это не преступление.

Поэтому я сделала ход конем: я обратилась к полицейскому сама.

Он был немолод, думаю, лет пятидесяти, в чистой, но заношенной форме. Он никуда не ехал, похоже, только что закончил обед. Мое появление его не удивило, вообще никакого впечатления не произвело, а вот на Влада он косился с недоверием. Что, в общем-то, понятно, я опасной не выгляжу.

Очень скоро я перетянула внимание на себя. По-английски я говорю бегло, улыбаться за годы работы с людьми научилась очаровательно, я знаю, как понравиться человеку. Я объяснила, что мы ищем мою родственницу. Она пропала без вести, и вот теперь мы посещаем все места, где она часто бывала. Например, этот городок. Вы не знаете, зачем она могла приезжать сюда? А вот и фото, посмотрите!

Понимаю, врать полицейским нехорошо. Но настоящая история ему была не нужна, если бы я упомянула об убийстве, он бы наверняка насторожился, даже инстинктивно. А вот искать взрослого человека, который уехал по доброй воле, родственникам можно, это уже не работа полиции.

Так что я получила его симпатию, однако пользы мне это не принесло. Тэмми он никогда не видел. Не думаю, что этот добродушный пухляк умел врать так умело, он действительно смотрел на фото с полным неузнаванием.

Только вот как это понимать?

Полицейский оказался сердобольным – вот уж чего не ожидала! Он, по-моему, был расстроен тем, что не сумел помочь, даже больше нас. Поэтому он не сдался, он забрал у меня мобильный с фотографией Тэмми и показал всем, кто встречался на нашем пути: хозяйке забегаловки, продавцу в аптеке, своему угрюмому коллеге, выписывающему штрафы за неправильную парковку.

И что?

И ничего.

Тэмми не знал никто. Одни сразу качали головой, другие присматривались чуть дольше, словно в спешке обыскивали все уголки своей памяти. Но образа Тэмми там не было, и они беспомощно разводили руками.

А так не должно быть! То, что в маленьких городках замечают чужаков, – не пустой стереотип. Правда, Тэмми привлекала гораздо меньше внимания, чем я и Влад с его шрамами и повязкой на глазу. Но она ездила сюда часто, много лет, дважды в год. Она должна была примелькаться!

Вот и как это объяснить? Может, мы не туда приехали? Но билеты точно были сюда! Есть еще вариант, что Тэмми использовала этот городок для транзита… Однако дома ее не было несколько дней, она бы не уехала слишком далеко даже шпионскими путями.

Влад тоже не представлял, как это понимать, и я напрасно ожидала от него подсказки. Дело могло застопориться, если бы полицейскому не пришла в голову светлая идея.

Идея пришла не сама по себе. Просто пока мы стояли на тротуаре и чесали затылки, мимо нас проехал междугородный автобус – возможно, единственный на всю округу. Тот самый, которым, вероятнее всего, пользовалась Тэмми. И вот тогда полицейский додумался до того, что, по идее, должна была предложить я.

– А давайте фото вашей родственницы водителю автобуса покажем! Он сам-то из нашего городка родом, всех, кто сюда ездит, замечает.

Так что с водителем автобуса нам все же довелось пообщаться. Это был кряжистый мужчина, еще молодой, но уже похожий на бульдога – должно быть, недавно сильно похудел. Покрасневший взгляд выдавал бессонницу, однако соображал водитель вполне здраво. И Тэмми он сразу узнал.

– Да, ездила иногда. Бывало.

Ну, слава Богу! А то я уже начала думать, что все это одна сплошная галлюцинация. Тэмми в жизни не была в Огайо, а билеты мне просто привиделись. Или еще параноидальней: она часто бывала в городе, но тут все в сговоре и скрывают это от меня.

Однако реальность была не столь драматичной. Тэмми ездила одна, ни с кем не разговаривала, не привлекала к себе внимания. А главное, она, похоже, не бывала в тех местах, которые обычно привлекают гостей, если и заходила куда-то, то редко. Думаю, в забегаловке она все же бывала, но там большой поток посетителей, и женщину, мелькающую один-два раза в год, вряд ли так легко запомнить.

Вопрос в том, куда же она тогда ездила. Этого водитель не знал.

– Передо мной она не отчитывалась, да и все равно мне. Но ходила она туда, – он указал в сторону полузасохшей аллеи.

Я повернулась к полицейскому:

– А что там?

– Да ничего, – неопределенно пожал плечами он. – Разве что кладбище…

Ему казалось, что «кладбище» – это тоже часть «ничего». Ничего не значит, никак не может стать центром притяжения. А я словно получила нужный кусочек головоломки.

Конечно! На кладбище как раз ездят где-то раз в год, может, два, но не чаще и ненадолго. Правда, только к тем, кто был дорог. А Тэмми кто-то, похороненный здесь, был очень дорог, если она ради него преодолевала свои страхи и решалась на такое путешествие!

Вот только кто это может быть? Ее мать похоронили там же, где она умерла – в городе, который она сделала родным. Ее отец живет и здравствует. Другие родственники по-прежнему в Канаде. Кто же остается?

Но если я уже догадалась об этом, то для Влада весть о кладбище, похоже, стала настоящим открытием, и он продолжил расспрашивать полицейского.

– А есть у вас на кладбище что-нибудь важное? Какая-нибудь достопримечательность?

– Да какие достопримечательности могут быть на кладбище? – растерялся полицейский.

– Может, здесь похоронен кто-нибудь знаменитый?

– Откуда? В нашей глуши никого не бывает, это кладбище для местных!

– А с событиями что? Не было здесь какого-нибудь сражения?

– Нет, никогда…

Я видела, что Влада несет совсем не в ту степь. Какие еще сражения? Он серьезно полагает, что Тэмми моталась между штатами, чтобы почтить память героев Гражданской войны? А другой в США и не было.

Нет, что бы ни влекло ее сюда, это должно быть что-то личное.

– Вы сказали, что кладбище в основном для местных, – вмешалась я. – А были случаи, что здесь хоронили кого-нибудь из других городов?

– Да кому это понадобится! – рассмеялся полицейский. Похоже, мысль о кладбищенском туризме его искренне веселила.

Мне сейчас было не до смеха, а его легкомыслие раздражало, но я заставила себя сдерживаться. Он помогает нам – а это уже много. К тому же, последнее, что нам сейчас нужно, – это враг среди местной полиции.

Поэтому я продолжала разговаривать с ним невозмутимо и терпеливо, как с маленьким ребенком.

– Не обязательно в этом году или даже в прошлом. Моя сестра ездила сюда несколько лет, поэтому и могила, которая интересовала ее, может оказаться очень старой. Может быть, лет пять назад или больше был какой-то примечательный случай?

Вот теперь он наконец перестал ухмыляться и задумался. Подозреваю, что в полиции он проработал всю свою жизнь – и собирался работать дальше. Но я все еще не могла определить его точный возраст, поэтому мне сложно было сказать, был ли он здесь лет десять-пятнадцать назад. Двадцать четыре года назад, когда Тэмми исчезла, он точно не работал, но вряд ли ее связь с этим кладбищем появилась так давно. Уж за четверть века ее запомнил бы не только водитель автобуса!

Мыслительные труды полицейского не прошли даром, он все же ответил нам:

– Я только один случай припоминаю, но это было реально давно…

– Нам больше одного и не нужно, – заверила его я. – Реально давно – это когда?

– Лет, может, десять назад…

– Это не самый большой срок! Что у вас тут случилось?

– Да у нас, собственно, ничего… Просто нам сообщили, что в лесу, неподалеку от города, найдено тело. Какой-то бедолага повесился, но сразу его не нашли, и до его тела добрались дикие звери. До чего дотянулись – то и обгрызли, уже толком не разобрать было.

– Но это было не убийство? – уточнила я.

– Ничего там на убийство не указывало, коронер наш сказал, что умер он, когда повесился, и дело открывать не стали.

В принципе, разумно, но есть нюанс. Если тело провисело в лесу больше суток и до него добрались дикие звери, уже невозможно было определить, был ли этот человек перед смертью избит или нет. Да и потом, судя по отношению полицейского к делу, никто не рвался разбираться во всех деталях.

– Опознали, кто это был? – спросил Влад.

– Сначала – нет. Он был точно не из местных, и никто его тут не знал. Но потом мы запрос в федеральную сеть подали, и довольно быстро результаты пришли. Я уж не помню, как его звали… Фамилия то ли Мюррей, то ли Мартинс… Нет, не помню. Но помню, что это был какой-то пижон из большого города, у которого все было, а он решил это бросить. Знаете, выдуманная эта болезнь – депрессия? Для тех, у кого со здоровьем все в порядке, а работать все равно не хочется!

И снова он хохочет. Мне не до шуток, Владу – тоже. Интересуюсь:

– Почему этот человек похоронен здесь, если он из другого города?

– Так его никто забирать не захотел! Очень, видно, он свою родню разозлил, когда сбежал. Но Господь велит не судить, вот и мы не судили. Схоронили его на нашем кладбище. В церкви отпевать, разумеется, не стали, кто ж отпевает самоубийц?

– Мы можем увидеть его могилу?

– Сколько угодно, – полицейский махнул рукой в сторону аллеи. – Идите прямо, никуда не сворачивая, пока не упретесь в ворота кладбища. Этот тип повесился лет десять назад, значит, вам нужно будет пройти дальше, у старого дуба свернуть направо – и ищите ту могилу, где совсем креста нет. То ли Мюррей, то ли… нет, не помню. Зачем его помнить?

Мы распрощались с полицейским, машину оставили там же, где и раньше, а к кладбищу пошли пешком. Это ведь провинциальный город, тут все маленькое, машина не так уж и нужна – только чтобы вырваться в цивилизацию.

Это кладбище не имело для меня никакого значения, здесь не было дорогих для меня людей, тут все надписи и все лица были чужими. И все же мне становилось не по себе в таких местах, всегда. Да и Владу, пожалуй, тоже. О чем он думает? О потерянном брате? Или о том, что, если бы пару лет назад в Париже все сложилось немного по-другому, у него и самого был бы надгробный камень? Я осторожно коснулась его руки, хотя не знала, поддержит это его или разозлит.

Кладбище было очень старым – думаю, основали его в одно время с городом. Народу тут всегда было мало, многие уезжали и умирали где-то далеко отсюда, поэтому необходимости во втором кладбище не было.

В больших городах мертвых хоронят под однотипными прямоугольными надгробьями, близко друг к другу, потому что земля дорогая, на ограды и лавочки уже не хватит. Но в провинции к пространству относятся иначе. Тут как с домами: у каждой могилы было свое настроение, свой стиль, словно это дом, любезно возведенный для умершего благодарными потомками.

На могилах не только ставили маленькие архитектурные шедевры. За ними ухаживали, убирали мусор, подметали опавшие листья. Чтобы погребенные не стеснялись своего последнего пристанища, как при жизни стеснялись дома с неподстриженным газоном!

Благодаря этой провинциальной дотошности найти нужную нам могилу оказалось несложно. Во-первых, она была самой скромной: прямоугольная плита из желтого песчаника с высеченными на ней датами и именем, которое все успели забыть. Во-вторых, она была укутана в сухие листья, как в старую шаль. В этом году Тэмми так и не успела приехать к нему, а больше он никому не был нужен.

Его звали Эндрю Мартин. Так значилось на могиле – родственники, разыскивавшие его, подсказали. Не дожил и до тридцати. Фотографии нет, никаких данных нет, и уже ничего о нем не скажешь. Когда раскрошится могильная плита, имя тоже забудут.

Но пока и этого имени было достаточно, чтобы вызвать у меня ощущение тревоги. Сначала оно было смутным, и мне никак не удавалось вытащить его из подсознания, опознать, уловить его смысл. Эндрю Мартин – и что? Что это может значить? Я точно никогда раньше не слышала это имя! Когда в Олд-Оукс мне рассказывали о Тэмми, его не упоминали. Да и понятно, почему! В Олд-Оукс она прожила пять лет. Он умер десять лет назад. Ее дочери было десять лет… Но даже это не важно – недоказуемо.

Важно только само имя. До меня наконец дошло…

Эндрю Мартин. По-русски – Э.М. Но по-английски, как на надгробье написано, – Andrew Martin. А.М. Точнее, АМ – вот что означала татуировка, которую я обнаружила на руке моей погибшей сестры.

– Скажи, ты бы сделал татуировку в честь кого-то? – спрашиваю я.

Машина снова летит по чужим дорогам к чужому горизонту. Это движение становится привычным, как мягкое урчание мотора. Лучшее успокоительное сейчас для меня, единственное допустимое, потому что все остальные притупляют остроту мышления, а это недопустимо. История накрутила очередную петлю, и, если я не буду внимательна, я запутаюсь.

– В честь кого? – усмехается Влад. – Дамы сердца?

Я наблюдаю за ним весь день, жду подвоха. Какой-нибудь холодный след тех наших случайных откровений: отстраненность, а то и вовсе желание вернуться в Россию, бросив меня здесь одну, ведь я вернуться пока не могу.

Однако он по-прежнему безупречен, как британский джентльмен, и не собирается оставлять даму в беде. Он не притворяется, ему действительно несложно находиться рядом со мной. И на том спасибо.

– Не обязательно дамы сердца. Может, в честь родителей или ребенка?

– Не могу рассуждать о том, чего у меня нет. Но не представляю, чтобы бы мне когда-либо захотелось это сделать, я вообще не любитель татуировок. Оно и к лучшему.

– Почему?

– Если бы в юности я был чуть романтичней и все-таки набил имя возлюбленной над сердцем, представляешь, во что превратилось бы это имя после взрыва?

Он смеется, а мне не смешно. Как будто где-то совсем рядом полыхает огонь, черный дым затягивает воздух и страшно кричат люди… Меня не было в Париже, когда это случилось, но я видела достаточно новостных роликов, чтобы это представить.

Влад – единственный, кому дозволено о таком шутить. Мне нельзя, и я меняю тему, хотя и не кардинально:

– А вот Тэмми мыслила иначе, она хотела сохранить его имя…

– Мы не знаем этого наверняка. Возможно, те буквы означают что-то другое.

– Ага, время до полудня! Она сделала тату в честь Эндрю Мартина, я чувствую! Но я пока не представляю, как эти двое могли пересечься.

Она пропала без вести в маленьком городке двадцать четыре года назад. Он покинул свой дом чуть больше десяти лет назад, ушел в неизвестном направлении, а потом его мертвое изуродованное тело нашли в лесу. Ничего общего, никаких точек соприкосновения!

Разве что обстоятельства их смерти… Похожи, но лишь в одном: это было нечто жестокое и очень странное. Впрочем, жизнь Эндрю Мартина пока представлялась мне более интересной, чем его смерть.

Покинув кладбище, мы снова отправились на поиски полицейского. Пришлось долго его уговаривать, да еще задействовать методы мотивации, которые во всех странах считаются незаконными, но желанными. Наконец он сдался и передал нам копии всех данных, что были в полиции по делу Мартина. Это не так уж много, но в остальном помогли публикации в газетах, благо он часто становился их героем.

Эндрю Мартин был необычной личностью с самого рождения. Вундеркинд, чудо-ребенок.

Все родители считают своих детей одаренными и особенными, это нормально. Но в случае Эндрю, его уникальность была очевидна для всех.

В два года он уже свободно читал и заучивал наизусть стихи. В три года разобрался в основах математики. В четыре пошел в школу, но не ужился с одноклассниками, которых раздражало то, что какой-то клоп-недоросток умнее их. Ему позволили заниматься по индивидуальной программе, без посещения школы. Но он сдавал те же экзамены, что и все, и сдавал отлично. В двенадцать лет у него уже был аттестат о базовом образовании. Толкового опыта общения с детьми не было, воспоминаний о школьных балах не было, а аттестат был.

Такая вот история.

Думаю, родители страшно им гордились. Еще бы! О нем писали в газетах, приезжали телевизионщики, чтобы сделать с ним интервью. Эндрю обладал фотографической памятью и умел развлекать окружающих. Он запоминал длиннющие ряды бессмысленных цифр, и им восхищались – как говорящим попугаем или собачкой, научившейся ходить на задних лапках.

Это восхищение грело его родителей, но не его. Мне хватило даже наблюдения за старыми съемками, чтобы понять это. В своем скромном возрасте Эндрю был умнее, чем все окружавшие его взрослые вместе взятые. Их восторг перед такими примитивными вещами, как фотографическая память, приводил его в отчаяние. Как будто он не мог поверить: неужели его ждет мир, выстроенный такими людьми? У этого маленького мальчика был печальный взгляд взрослого мужчины, разочаровавшегося во всем. А в двенадцать лет это очень страшно – разочаровываться.

Но нельзя сказать, что он сдался сразу. Может, взрослые и не внушали ему доверия, однако он продолжал искать свое место в мире. Он поступил на юридический факультет. Это было непросто: его возраст стал преградой. Из-за него было начато судебное разбирательство, которое широко освещалось в СМИ. В конце концов он получил право на обучение, с его присутствием все смирились, а он продолжал демонстрировать все те же блестящие результаты. До двадцати лет он занимался академической карьерой, в двадцать стал практикующим адвокатом. Мог бы и раньше, но Эндрю уже усвоил, что его возраст и внешность всегда будут иметь значение. Мало какой судья даст «ребенку» победить, даже если тот будет прав. Каждое поколение с редкостным упрямством защищает свои привилегии.

Поэтому Эндрю терпеливо дождался, пока его тело догонит разум. Думаю, многие, кто его знал, втайне надеялись, что он вырастет плюгавеньким и страшненьким. Есть люди, у которых представление о справедливости такое: можно быть или умным, или красивым. Потому что с чего бы кому-то получать сразу все подарки судьбы?

Но Эндрю их разочаровал. На фото я видела привлекательного молодого блондина с серьезными голубыми глазами. Я присматривалась к нему очень внимательно, увеличивала каждую фотографию, насколько могла, все искала, искала…

Это не осталось незамеченным.

– Ты, похоже, уже в его фан-клубе, – заметил Влад.

– Не совсем. Я пытаюсь понять, есть ли сходство между ним и дочерями Тэмми.

– И?

– Не очень.

Вариант со старшей я всерьез не рассматривала. Эндрю был слишком молод, чтобы стать ее отцом, в ту пору они с Тэмми никак не могли пересечься. У Эмили больше шансов. Она не была на него похожа, черты те же, что у сестры и матери. Как будто Тэмми клонов плодила! Но вот цвета – в него. Возможно, в него. Волосы такие же светлые, и кожа, и глаза… Думаю, она могла быть его дочерью. Узнать наверняка будет сложно.

Эндрю проработал адвокатом больше семи лет. В основном выигрывал, а если и терпел поражение, то чаще по вине людей, навязавшихся ему в помощники. Чтобы стать настолько успешным в этой сфере, одних лишь знаний не хватит, даже гениальности недостаточно (вот ведь ирония). Нужна харизма, способная обаять судью и влюбить в себя присяжных. У Эндрю все это было.

Он процветал, деньги лились рекой, он был красив и популярен. Все вокруг наверняка считали, что он абсолютно счастлив. Они примеряли на него свои критерии счастья и с уверенностью говорили – да, это подходит, парень должен торжествовать!

Но ему нужно было нечто иное. Другие возможности – другие потребности. Не факт, что он и сам их понимал, однако разобраться он хотел. Эндрю просто исчез, никого не предупреждая. Бросил и квартиру, и гараж с дорогущими машинами, и очередную любовницу, которая ему, похоже, не слишком нравилась. Ничего не взял, а оставил только записку, в которой предупреждал, что уходит добровольно и искать его не нужно.

Его семья все равно начала поиски, проигнорировав его желания. Они решили, что Эндрю сошел с ума или поддался нервному срыву, какая теперь разница, чего он хочет? Но все их усилия оказались тщетными, его нигде не было.

Обнаружили его больше, чем через год. Мертвого, в лесу, возле шоссе, которое для него ничего не значило. Тайну своего исчезновения он унес с собой в могилу.

Родные ему этого не простили. Их обида была настолько сильна, что Эндрю похоронили в первом попавшемся городке, заранее зная, что никто не будет навещать его последнее пристанище. Никто, кроме Тэмми, но вряд ли ее приняли во внимание… Вряд ли о ней вообще знали.

И вот теперь нам нужно было встретиться с родными Эндрю, поговорить с ними, узнать то, о чем не писали в газетах. Если получится.

Его родители долго не протянули. Возможно, не смогли пережить гибель человека, с которым так уверенно и упрямо связывали свои мечты. А может, осознали, что они с ним сделали. Не знаю. В любом случае, их уже не было, и единственной, кто близко общался с Эндрю, оказалась его сестра Маргарет. Она, в отличие от брата, сбегать от цивилизации не собиралась и продолжала жить в мегаполисе, куда теперь направлялись и мы.

Думаю, и я, и Влад за эту поездку намотаем больше километров, чем за весь предыдущий год. Хотя какие километры? Тут мили, все по-американски!

Монотонная дорога способствовала разговорам по душам, даже просила о них. Мол, не сдерживайся – ведь вы же, как семья, едете куда-то вместе, вы команда, заодно… Я уже готова была поддаться, просто не успела. Меня отвлек телефон, на экране которого высветился номер отца Джозефа.

– Остановись вон там, пожалуйста, – попросила я, указывая на поворот к заправке.

Заправок вдоль шоссе хватало, искать точно не пришлось бы. Бензин нам не требовался, но я предпочла бы, чтобы этот разговор прошел спокойно. Связь вдоль дороги скакала слишком непредсказуемо: сейчас – четыре деления, через минуту может вообще не быть.

А мне нужно было слышать весь разговор! Священник не позвонил бы мне просто так, только не в такое время. Была только одна тема, которую и он, и я сочли бы срочной.

– Доброе утро. Нашли девочек? – спросила я, едва приняв вызов.

Влад выполнил мою просьбу, он припарковался рядом с парковкой и теперь молча наблюдал за мной. Динамик в телефоне был хороший, и он тоже прекрасно слышал отца Джозефа.

– И да, и нет, – отозвался священник.

– Это еще что должно означать?

– У полиции появилась наводка. Сначала сообщили, что Джо и Эмми видели у дороги, они ловили попутку. Позже их заметили в Блумингтоне. Это подтвердилось и записями с камер наблюдения: они действительно там были. Возможно, они еще там, их усиленно ищут. Я звоню сказать, что они живы и здоровы.

Название Блумингтон ничего мне не говорило. Я смутно догадывалась, что это один из местных городов – относительно больших. Если сравнивать с Олд-Оукс. И он далеко, чтобы оказаться там, девочкам все время нужно было двигаться. Они делали это примерно так, как я и ожидала, но мне от этого легче не становилось.

– Они одни? – спросила я. – Или с ними кто-нибудь был?

– Нет, на видео они были одни, и все свидетели видели только их. Не похоже, что их кто-то удерживает. Пока подтверждается версия полиции: Джо и Эмми убежали сами.

От злой русской родственницы. Спасибо хоть, что это не добавил. Однако то, что они убежали сами, ничего не меняет. Убегать можно и куда-то, и от кого-то, вопрос первопричины.

– Спасибо, отец Джозеф. Мое присутствие там требуется?

– Нет, не обязательно… Не думаю, что это что-то изменит. Блумингтон – достаточно большой город, осмотреть его лично у вас не получится.

– Тогда я по-прежнему доверяю судьбу племянниц полиции.

– И это правильное решение!

– Но я надеюсь, что вы сразу же позвоните мне, если станет известно что-то еще.

– Разумеется! – заверил меня отец Джозеф. – Не переживайте, скоро они будут с вами!

Знаю, знаю, он хотел меня утешить. Не было смысла упрекать его или злиться. На самом деле он и сам наверняка понимал, что все не так уж радужно, не глупый ведь дядька. Две девочки путешествуют непонятно где в холодную октябрьскую погоду, их никак не могут поймать, деньги рано или поздно закончатся. То, что они оказались в большом городе, не гарантирует Джордан и Эмили безопасность. Напротив, угроз там может оказаться больше, чем в безлюдных лесах.

Если их нашла полиция, может найти и кто-то другой. Все зависит от его возможностей.

– Что будем делать? – поинтересовался Влад, когда я отложила телефон.

– Честно тебе сказать? Какая-то часть меня хочет бросить все, лететь в этот Блумингтон и обыскивать там каждую подворотню, пока я не найду их.

– Но?

– Но я знаю, что не найду. Думаю, если мы продолжим делать то, что делали, это принесет им больше пользы.

– Значит, едем дальше.

За дорогу отвечал он: вел машину, подбирал самый удобный маршрут. Это оставляло мне время, чтобы отыскать нашу будущую собеседницу и придумать, как уговорить ее на встречу.

Найти кого-то в интернете совсем не сложно. Это раньше нужно было быть знаменитым, чтобы поисковик обнаруживал твое имя. Социальные сети направили яркий прожектор на каждого из нас. Не нужно даже стараться, чтобы тысячи людей узнали, что ты любишь, что ешь, где отдыхаешь – если их это заинтересует, конечно. Создается любопытный психологический феномен: люди уверены в том, что они достаточно важны, чтобы рассказывать о себе, но при этом недостаточно важны, чтобы кто-то использовал это против них. Вроде как «у меня нет врагов, да кому я нужен, чтобы мне эти слова припомнили?»

Вот такой наивностью пользуются преступники. Они знают, где вы бываете, они видели ваш дом изнутри, а вон на той забавной фотке с вечеринки получили возможность изучить дверные замки. Им известно расписание, а благодаря чек-инам они даже знают, где вы находитесь прямо сейчас. Не нужно обладать навыками частного детектива, чтобы отыскать кого-то недостаточно осторожного даже в большом городе.

Маргарет Шерман, в девичестве – Мартин, осторожной не была. Когда погиб ее брат, она с удовольствием раздавала интервью. Но журналисты быстро сообразили, что она его едва знала и ничего толкового рассказать не могла. А может, ее просто сдерживали родители? В любом случае, поток внимания к ней быстро иссяк. Она удачно вышла замуж, жила в достатке, не работала и довольствовалась тем, что всем рассказывала о своей жизни.

Мне не хотелось с ней встречаться. Маргарет не внушала мне ни малейшей симпатии, да и я ей, скорее всего, не понравлюсь. Если бы был хоть один способ избежать этого разговора, я бы ухватилась за него обеими руками. Увы, такого способа не было. Другие родственники Эндрю оставались в тени, у нас просто не было времени искать их.

Маргарет не сиделось на месте – у людей, которые ничего толкового не делают, энергии с лихвой. Но это пошло нам на пользу. Когда мы добрались до города, Маргарет как раз сообщала всеми миру, в каком ресторане она собирается пообедать. Вот там мы с ней пересеклись.

Она была блондинкой, очень светленькой – совсем как ее брат. Но при этом Эндрю определенно выиграл в генетическую лотерею, а ей достался пустой билет. Маргарет чем-то напоминала полевую мышь: мелкие черты лица, бегающий взгляд, суетливость в каждом движении. Косметика дело подправила, но не кардинально.

Понятно, что она была возмущена, когда я устроилась за ее столиком. Мы с Владом решили, что ему пока лучше остаться в стороне, чтобы она не шарахнулась: пара незнакомцев пугает больше, чем один. Меня же она не испугалась, просто не желала со мной общаться. Да и не мудрено: я выглядела не лучшим образом. Во время путешествий я почти не пользовалась косметикой, носила джинсы и светло-серый свитер, на ногах – ботинки в дорожной пыли. Рядом с Маргарет в ее жемчужном платье и пальто из верблюжьей шерсти я смотрелась работягой, который достоин разве что стекла в ее машине протирать.

Я бы сумела впечатлить ее, если бы накрасилась, завила волосы, нацепила платье. Сделала все, что я обычно делаю, притворяясь ведьмой. Но на это у меня не было ни времени, ни сил. Пришлось преодолевать ее сопротивление настойчивостью.

Упоминание имени ее брата не произвело на нее особого впечатления и присмиреть точно не заставило. Она не понимала, зачем его вспоминать, потому что не хотела понимать. А хотелось ей только одного: высосать свой суп с брокколи, или чем там такие питаются, и бежать домой. Но и я не вчера родилась, знаю, как с людьми общаться.

Мне потребовалось почти полчаса, чтобы усмирить ее. Уговорить не звонить в полицию, не закатывать истерику и не выбегать из ресторана так, будто я ей клеймо на ягодицу влепила. Естественно, она все это сделала не ради меня и даже не ради Эндрю. Я просто намекнула ей, что могу публично связать его смерть с ней, причем перед журналистами. Доведение до самоубийства и все такое. Единственный способ помешать мне – помочь разобраться в его судьбе.

Ей пришлось согласиться, пусть и неохотно.

– Расскажите мне, чем он занимался перед исчезновением, – попросила я. – Он как-нибудь давал понять, к чему готовится?

– Спрашиваете, прямо как полиция тогда… Да ничего по нему было непонятно! Не только мне, нашим родителям тоже. Может, и следовало догадаться, что он нечто подобное выкинет, он же псих… Но бесполезно предугадывать действия психов. Они все равно будут на шаг впереди.

– Значит, у него не было причин все бросать?

– Нет, конечно! Он жил той жизнью, о которой иные только мечтают. Но мой братец был неблагодарной свиньей всегда, сколько я его помню. Ему все доставалось легко, и он этого не ценил. Деньги, квартиры, машины… То, на что люди берут кредиты или копят десятилетиями. Он получил это играючи. Чего еще ему желать?!

Она и правда верила, что ничего людям больше не нужно. Только то, что покупается за деньги, а денег у Эндрю Мартина хватало. Я не собиралась читать ей лекцию о том, что такое духовные ценности, поздновато уже, да и не поможет. Я продолжала слушать.

– Хотя без определенного катализатора его безумие вряд ли проявилось бы в такой степени, – задумчиво добавила Маргарет. – Или, по крайней мере, не так рано. Но иногда обстоятельства играют против нас, что уж тут поделаешь!

– Что, по-вашему, стало катализатором в его случае?

– Секта. Я ведь всегда говорила, что он связался с сектой!

Вот тут меня словно ледяным ветром обдало – ощутимо так, почти до дрожи. Я не первый раз слышала про секту! О ней уже упоминала соседка Тэмми. Но тогда я сочла это неважным, отмела, как очевидно тупиковый вариант.

Что если я поторопилась? В одной истории секта, в другой… Не бывает таких совпадений. Да, Тэмми и Эндрю пропали в разное время – между их исчезновениями годы! Но это делает возможную связь еще более страшной.

– Что за секта? – уточнила я.

– Да не знаю я и знать не желаю! Я стараюсь держаться подальше от такой грязи.

– Тогда с чего вы взяли, что к этому имела отношение какая-то секта?

– Я слышала, как Энди перед исчезновением говорил с родителями о каком-то сообществе, убеждения которого он разделяет, – признала Маргарет. – Мои друзья в то же время упоминали о секте, которая вербует людей в нашем городе. Я предупреждала об этом родителей!

– Но они не послушали?

– Ясно же, что нет! Они считали, что Энди слишком умен, чтобы попасться на такую удочку. Даже когда он исчез, они мне не поверили! И полиция не восприняла мои слова всерьез… Сами виноваты. Я их предупреждала!

Ей наверняка хватило совести сказать об этом, когда нашли тело Эндрю. Я же говорила, я говорила! Или нет… надеюсь, что нет.

– Что вам известно об этой секте?

– Ничего! – отрезала Маргарет. – Все, что нужно, собрала полиция. Они мне сказали, что связь между Энди и этими людьми не обнаружена. Но знаете, что? Сомневаюсь, что они действительно искали связь. Просто сказали мне, чтобы я отвязалась и не жаловалась журналистам. Всегда так!

– То есть, вы считаете, что его убила секта?

– Вот еще! Этого я не говорила, вы что, меня совсем не слушаете? Энди убил себя сам. Он был достаточно сумасшедшим для этого. Секта всего лишь подтолкнула развитие худшего, что в нем было.

Ничего более важного она мне сказать не могла. Маргарет уже отпустила ситуацию, ей было удобно не вспоминать Эндрю без острой необходимости. Деньги, которые она унаследовала, благополучно слились с капиталом ее мужа. Будто и не было у нее никакого брата! Теперь ей хотелось избавиться от любого напоминания о нем, как от мухи, размазанной по лобовому стеклу. Она никак не могла дождаться, когда же я наконец уйду.

После долгой дороги мне хотелось нормально пообедать, но я физически не могла сделать это в том же ресторане, что и Маргарет – меня от этой бабенки мутило. Я могла догадаться, почему Эндрю Мартину, при всем его успехе, было некомфортно в собственной семье. Родители видели в нем лишь инвестицию, призовую лошадку, которая рано или поздно притащит их к всемирной славе, а для сестры он оставался источником раздражения.

Влад встретил меня у дверей, и некоторое время мы шли молча. Он давал мне паузу, чтобы успокоиться, и я была благодарна ему за это.

Мы нашли ресторанчик попроще, чем тот, в котором обитала Маргарет. Здесь не было отполированных столешниц из розового мрамора, зато пахло специями и свежим хлебом. Мне подходит.

Уже там, за столиком, когда официант принял заказ, я рассказала Владу обо всем, что услышала от сестры погибшего.

– Жалею, что мы не говорили о той секте побольше с миссис Джексон, – признала я. – Но у меня и в мыслях не было, что это важно!

– Не думаю, что мы хоть что-то потеряли из-за этого. Ты помнишь ту блаженную старушку? Как много она вообще могла знать о секте любого толка?

– Не стоит недооценивать блаженных старушек, – усмехнулась я. – Пожалуй, ты прав, но это возвращает нас все к той же проблеме: непонятно, с чего начать.

– Вообще-то, я уже начал.

Оказалось, что Влад отнесся к словам престарелой миссис Джексон куда серьезней, чем я. Но по нему ведь не поймешь! Сидит, смотрит вдаль, и неясно, слушает он или думает о своем. Во время того разговора не было толковых указаний ни на секту, ни на ее роль в судьбе Тэмми. От чего там можно было отталкиваться? От указания, что это «сообщество каких-то хиппи»? Так ведь и это могло быть лишь фантазией старушки! Кому-то повсюду мерещатся наркоманы и проститутки, кому-то – хиппи.

Влад решил отталкиваться от того, что в США вряд ли было так уж много сект. По всей стране – наверняка хватало, так ведь в этом случае было известно место! Двадцать четыре года – не самый давний срок. Сейчас все архивы оцифрованы, и в интернете можно найти что угодно.

– Это сообщество называлось «Дорога домой», – сообщил он.

– Сообщество или секта?

– Сами себя они звали сообществом. Основной акцент делался не на религиозные моменты, а на определенный стиль жизни. Все вокруг общественное, все люди братья – что-то в этом роде.

Теперь понятно, откуда в воспоминаниях миссис Джексон всплыли хиппи.

– Звучит не слишком опасно, – признала я.

– Понимаешь ли, сообщества, которые действительно основываются на равенстве и братстве, долго не живут. Это тема для молодежного рок-фестиваля на пару дней, не больше. Поэтому «Дорога домой» все-таки была связана с религией, но как именно – никто не знал. У них были идеи, которые они выставляли напоказ. Они занимались некой благотворительностью. А главное, у них были деньги. Они позиционировали себя как сообщество добровольной помощи, и только те, кто присоединялся к ним, узнавали, что представляет собой секта на самом деле. Но они уже не болтали.

«Дорога домой» зародилась около тридцати лет назад – задолго до повсеместного распространения интернета, всеобщего цинизма и недоверия. Владу пока не удалось узнать, кто стоял за этим. Но неведомому кому-то удалось привлечь под свои знамена несколько десятков единомышленников.

Что они делали? Да ничего особенного. Просто существовали, но – по-своему, вдали ото всех. Это не так уж сложно, если повезет с погодой и убежищем. Никто не мог сказать, где они брали еду и одежду, потому что никто не обращал на них внимания. Они были новы, немногочисленны и безобидны. Значит, безопасны.

Но безобидные и безопасные сообщества долго не продержались, рассыпались и были забыты. Их участники протрезвели и отправились по домам. А раз «Дорога домой» выдержала испытание временем и окрепла, в ней было нечто большее, чем безобидные идеи. Подозреваю, что сильный авторитарный лидер. И вот он был умен – не только потому, что сохранил свою паству, но и потому, что найти его имя было не так просто.

– На этом все, глубже я не копал, времени было не так много, – отметил Влад.

– Смеешься? Да я представить не могу, где ты это все выискал!

– Невелико достижение, это есть в открытом доступе. Формально, сообщество считается неопасным. Но это ничего не значит.

Было так странно обсуждать это здесь, за обедом, над небольшим столиком, уставленным блюдами с салатами, бокалами, стаканами, приборами… Мы были в декорациях романтической комедии – а жили по сценарию то ли детектива, то ли триллера. И почему меня все время вот так заносит?

А с другой стороны, если бы не эта неожиданная поездка, мы бы и дальше изредка встречались в Москве и оба делали вид, что жуть как любим бизнес-ланчи.

– И где сейчас находится секта? – спросила я. – Она же – сообщество.

– Ты серьезно думаешь, что они позволят обнаружить себя так легко? Нет, они постоянно перемещаются, кочуют. Насколько я понял, когда число участников стало слишком велико, секта разделилась на несколько групп, находящихся в разных штатах.

– Чтобы сложнее было отследить?

– Да, даже если открыто об этом никто не говорит. Но кочевали они всегда.

– То есть, в один момент они могли находиться возле родного города Тэмми, а через несколько лет – там, где жил Эндрю Мартин? – догадалась я.

– Да. Или их рекрутеры. Но давай не будем спешить, для начала проверим, где находилась секта в момент, когда пропал адвокат, мог ли он повстречаться с ними.

– Мы это и так знаем!

– Предполагаем, – поправил меня Влад. – Поспешные выводы опасны.

Я только фыркнула. Пусть проверяет, если ему так хочется! Мне же казалось, что все уже понятно. Кто обычно попадает под влияние сект? Ослабленные, несчастные люди! Чем-то раненные, одинокие и неспособные защитить себя. Тэмми была такой из-за деспотичной матери и последующего общения с не самыми хорошими людьми. Эндрю пострадал, потому что его использовали, лишив нормального детства. Он и она в какой-то момент оказались вместе в секте – единственная точка пересечения, где могли встретиться эти люди из разных миров.

А потом он погиб. Она же бежала по миру, одинокая и загнанная, с его инициалами на руке. И Влад мне будет говорить, что это не связано с сектой и просто предположение!

Это секта погубила их обоих, так или иначе. Если какие-то вопросы здесь и остались, то кроются они в другом. Во-первых, что такого сделали Тэмми и Эндрю? Их ведь не просто убили, Тэмми еще и преследовали много лет, бросив на это немало сил и средств. Во-вторых, если тут замешана секта, остановятся ли они? Или их охота не будет завершена, пока на свободе остаются две беспомощные жертвы?

– Скажи, что чувствует человек, когда у него депрессия?

Вообще-то, мне полагается это знать, психотерапевт все-таки. Да я и знаю: что пишут в учебниках, статьях, о чем вспоминают вылечившиеся пациенты. Но это все не то, разница примерно такая же, как между моделью человеческого органа и настоящим органом. В теории информация выхолощенная, стерилизованная, концентрированная, прошедшая через личные фильтры тех, кто никогда не сталкивался с этой болезнью, но считает себя умнее других, а потом оставляет в конечной версии рассказа только то, что кажется важным ему.

А опыт уникален и в этом бесценен. Иногда, вот как в случае с депрессией, это нечто интимное, таким поделятся не со всеми. Поэтому Влад имел полное право отказать мне в ответе, и я бы приняла этот отказ.

Может, и спрашивать не следовало, но как-то само сорвалось. Мы с ним остановились на ночь в большом отеле – на одном из верхних этажей. Теперь мы стояли у окна, а город был у наших ног. Казалось, что в этом варианте ночи тьмы больше не существует, только сияние, рыжее, желтое, иногда – красное или бледно-голубое. Фонари и неоновые вывески. Светофоры и указатели. Как будто там, между зданий, протекал гибкий поток лавы, постепенно стиравший границы живого. Но пока он не добрался до нас, можно было стоять здесь и любоваться им.

На этот раз мы оказались в моем номере – тут панорамное окно. Ни о чем не договаривались, просто так получилось. Такие зрелища ценить нужно, а не упускать!

Вот и теперь Влад стоял рядом со мной, совсем близко, и я видела правую сторону его лица – не задетую взрывом, спасенную от шрамов. Он молчал долго, и я решила, что он не хочет говорить.

Но он все-таки ответил мне.

– Ничего. В этом и смысл.

– Смысл чего?

– Того, что делает депрессию именно болезнью, а не очередной «печалькой».

Разницу я и так знаю. С плохим настроением сталкиваются все живые люди. Причем оно может быть разным, поэтому человечество придумало ему так много имен – печаль, грусть, тоска, сплин, подавленность. Эти состояния неприятны, но преходящи и никакой помощи не требуют (то, что хочется внимания, – это совсем другое).

Депрессия – иная история. Она стоит в одном ряду с онкологией, пневмонией и болезнями сердца, а вовсе не с печалькой и хандрой. Можно и не выжить.

Я точно знаю, что у него депрессия была. И не когда мы с ним расстались (слишком много чести мне), а когда он приходил в себя после теракта. Я была единственной, кто знал, что он оказался на грани суицида. Я никому не собиралась говорить об этом, но сама-то забыть не могла!

– Я ничего не чувствовал, и это было страшнее всего, – тихо продолжил он. – Как будто все желания просто умерли… Или, по крайней мере, потеряли смысл. Ничего не хочется – звучит безобидно, да?

– Нет.

– Это потому, что ты психолог. Для большинства людей это звучит безобидно. Начинаются дельные советы вроде «Взбодрись!», «Не кисни!» или легендарное «Семью тебе надо завести – и все пройдет!» Но знаешь, что? Пустота, когда она внутри тебя, это страшное чувство. Я бы предпочел боль, если бы кто-то давал мне выбор. Боль хотя бы создает четкую разницу между тем, жив ты или мертв. А я тогда не знал…

– Но это же… Это же можно переждать!

Я понимала, насколько дилетантски звучат мои слова. Однако мне нужно было сказать хоть что-то, чтобы не чувствовать себя такой беспомощной.

– Нельзя переждать то, у чего нет предела, нет начала и конца. Тогда мне казалось, что нет… Хотя «казалось» – неправильное слово. Я был абсолютно уверен, что это состояние теперь навсегда. Чтобы ты правильно понимала, эта уверенность сродни знанию собственного имени. Ты же не сомневаешься в том, что тебя зовут Иоланта? Ты даже не раздумываешь над этим, просто принимаешь, потому что принимала годами.

– Вот именно – годами! А депрессия…

– Депрессия – плод не совсем здорового разума, – мягко прервал меня Влад. – Вспомни, на каком дне я тогда обитал. Серьезные множественные травмы, плюс тяжелые лекарства, после которых в организме апокалипсис, плюс психологический аспект – признание того, что моей спортивной карьере конец, и нового уродства…

– Ты не был уродом, – возмутилась я.

Но на него эти детские успокоения не действовали. Он говорил все так же твердо, он был слишком умен, чтобы искать вещам какие-то новые, красивые имена.

– Я был уродом. Тогда – особенно. Сейчас все не так плохо, но ты видела, что было тогда. И если ты начнешь нести ту же оптимистическую муть, которую после курса психотренинга любит повторять моя мать, я не вижу смысла продолжать этот разговор.

Я невольно вспомнила, как расплакалась, впервые увидев его в больнице. Но он об этом не знал.

– Не буду, – я отвела взгляд. – Да, ты прав, каждое из этих обстоятельств само по себе – предпосылка для депрессии. Врачам следовало лучше наблюдать за тобой.

– Они наблюдали, как могли. Это чувство… Ты как будто тонешь в черном иле, но это происходит так медленно, что ты привыкаешь и не успеваешь заметить, когда уже все, он смыкается у тебя над головой. Ты знаешь, что я сделал… Готов был сделать. И спасибо тебе, что никому не рассказала об этом. Но тогда я был уверен, абсолютно уверен, что это единственное правильное решение. Я точно знал, что просвета уже не будет. Чувствуешь, где начинается болезнь? Когда ты не оставляешь ни шанса теории вероятности.

– Но ты выбрался…

– Повезло. Я получил психологический стимул – и мне скорректировали лечение. Этого оказалось достаточно.

Про психологический стимул мне бы хотелось узнать побольше. В этом был не только профессиональный интерес, но и определенная доля тщеславия. Я ведь помнила, что удержало его от самоубийства в тот день! Я этим тщеславием не гордилась, однако игнорировать его тоже не могла.

И все же мне хватило самообладания, чтобы промолчать. Если бы он хотел рассказать мне, он бы сделал это сам. Влад предпочел поставить точку здесь, значит, так тому и быть.

Поэтому я просто стояла рядом с ним и наблюдала. В густом рыжем свете он казался нереальным, словно не был человеком – но был чем-то большим, а не меньшим. За те два года, что прошли после взрыва, он очень много сделал, не меньше, чем пластические хирурги. Перестав заниматься спортом, он не потерял то тело, что было у него в прошлом, он явно тренировался, хотя это теперь было намного сложнее. Он не поддался озлобленности на здоровых людей, он не стыдился того, как выглядит, потому что понимал: нечего тут стыдиться.

И я хотела бы сказать ему об этом, но уже знала, что правильных слов не существует. В мыслях и чувствах все честно. Но когда ты пытаешься затолкнуть их в слова, они теряют былую форму, начинают блестеть дешевым люрексом и переливаться штампованными стишками с открыток. Банальное утешение, дежурный комплимент. Отсюда и парадокс: я точно знала, что в нем нет никакого уродства, только не теперь, но я не могла сказать об этом. Потому что кого обычно пытаются подбодрить? Правильно, того, у кого есть проблема.

Но и просто уйти я не могла. Я сейчас не психотерапевт, а он – не мой пациент. Никогда не будет, потому что врач должен оставаться нейтральным, а я не могу. Уже не могу.

Поэтому я не выдержала, подошла к нему ближе, прильнула к его спине, обнимая, а руки сомкнула у него на груди. Мне хотелось, чтобы он чувствовал: я рядом. Была рядом тогда и буду, когда он захочет. Но, вот честно, это прикосновение не было на сто процентов платоническим. Не просто ободряющий жест и то, что монашкам дозволяется. В моем объятии был не легкий намек, а чуть ли не прямое предложение. Понятнее только словами.

Я очень надеялась, что он поймет меня… Хотя о чем это я? Он всегда понимает. Нужно, чтобы он принял это предложение, чтобы хотел так же сильно, как я. И тогда ему нужно лишь развернуться, и мы будем стоять так близко, что уже все понятно, останется лишь чуть-чуть наклонить голову, коснуться губами губ…

Но ничего не было. Облом, достойный шекспировской драмы. Он осторожно развел мои руки и отстранился. Он улыбался – мягко, корректно и непонятно. Я тоже улыбнулась – с легким смущением. За эти годы я стала неплохой актрисой и могла изобразить что угодно. Не так важно, что я при этом чувствую. Сейчас вот я сочла, что лучшим выходом из неловкого положения будет самоирония. Вроде как я просто хотела развлечься, но если нет – то и ладно.

– Думаю, мне пора, – сказал он.

– Да… Уже поздно. До завтра!

Я проводила его до двери, продолжая все так же кретински улыбаться. Он вышел, щелкнул замок. Мне захотелось разбить что-нибудь о стену. Например, собственную голову.

Меня только что продинамил мужчина. И это унизительно, я себя теперь какой-то озабоченной чувствую! Мы ведь сейчас должны думать о расследовании смерти моей сестры – и не важно, что я ее совсем не знала. Мне полагается быть серьезной и собранной, а не мужиков соблазнять! Что он теперь подумает?

Это был неслабый пинок по самолюбию. Я-то себя считала вполне привлекательной женщиной. Не супермодель, конечно, но и не из тех, кому приходится просить о внимании. А он, кажется, даже секунды не сомневался! Сразу перешел в режим «Отлипни, женщина, не для тебя моя роза цвела!»

Но хуже всего было от того, что меня оттолкнул не какой-то мужчина, а именно этот мужчина (хотя с чего бы мне лезть к первому встречному?). Тот, который стал бы моим, будь я когда-то внимательней и чуть умнее.

Как и следовало ожидать, наравне с унижением и злостью в моей душе бушевал страх. Уже знакомый, все тот же: что я буду делать, если Влад уедет и бросит меня? Это дело и раньше было странным. Теперь же замаячила какая-то непонятная секта, которая существует чуть ли не дольше, чем я живу. Справлюсь ли я одна с этим? Нет, не так… Хватит ли у меня выдержки и смелости хотя бы попытаться справиться?

Но Влад не уехал. У него подтвердилась удивительная суперспособность: делать вид, что ничего не было. Повезет его жене.

Нам даже не пришлось преодолевать неловкое молчание, он сам подал тему для разговора.

– Я нашел кое-что интересное по этой секте.

Я прекрасно знала, что он собирает информацию не сам. Это был бы просто кадр из голливудского фильма: детектив-одиночка, просиживающий ночь перед монитором, составляющий невнятные таблицы на магнитной доске… Но – нет. Когда Владу нужно было что-то узнать, он платил информаторам, и те давали ему готовые ответы. Я не спрашивала его, кого он нанимает и сколько денег на это уходит, да он и не сказал бы мне. Однако я была ему благодарна за такой подход.

Вот и теперь люди, для которых сбор данных – профессия, за ночь выяснили то, на что у нас ушли бы недели. Влад попросил их узнать, где находилась секта в тот период, когда якобы повесился Эндрю Мартин. И тут выяснилось любопытное: секта тогда базировалась в Огайо. Очень и очень недалеко от того места, где нашли его труп. Настолько недалеко, что и машина не нужна, можно дойти пешком. Да, это отнимет несколько часов, но можно же!

Влад открыл на планшете карту и показал мне зеленый участок.

– Вот тут они обосновались, причем торчали там несколько лет, сколько именно – выяснить сложно. Они ж как тараканы: поселяются нелегально, ни перед кем не отчитываются.

– Они просто жили в лесу?

– Это не совсем лес. Там располагается заброшенный лагерь отдыха – можно воспринимать его как аналог пионерского лагеря. Он закрылся за несколько лет до того, как туда пожаловала секта, так что им было где обосноваться.

– Подожди, но если об этом знали, почему их не выгнали оттуда?

– Полиция, видимо, решила, что это меньшее зло. «Дорога домой» считалась мирным сообществом, без очевидной религиозной направленности. Миссис Джексон – яркий пример того, что внешний мир воспринимал их в первую очередь как хиппи. Ну, живут себе, как стадо овец, какой от этого вред? Если бы они вот так вселились в город или даже поставили палатки возле города, к ним отнеслись бы иначе. Но, обосновавшись в лагере, они вроде как избавили полицию от нехилой головной боли.

Можно было догадаться, о чем он. Лагерь, не отмеченный на современных картах, был в равном отдалении от нескольких городов, но при этом сам по себе. Такие места обычно любят алкоголики, наркоманы, насильники, воры и прочая неприятная публика. Они и менее пригодные для проживания места занимают, а тут – целый лагерь! Курорт просто.

Секта в этом плане действительно безопасней, как бы иронично это ни звучало. Целое сообщество – это не преступник-одиночка, убежать куда сложнее. Гораздо выгоднее поддерживать с полицией мирные отношения. А если еще приплачивать за вовремя закрытые глаза – совсем красота будет. Так что «Дорога домой» выполняла роль бесплатного смотрителя злачного местечка. Или приплачивающего смотрителя?

– Нам важно и вот что: они уехали оттуда вскоре после смерти Мартина, – добавил Влад. – Не сразу же, где-то месяц прошел.

– Сразу же было бы слишком подозрительно. Но если учитывать, что до этого они там тусовались годами, через месяц – это «сразу же».

– Вот и я о том.

– Что с лагерем стало потом?

Оказалось, что ничего. По крайней мере, официально. Места там были красивые, но все-таки глуховатые, а озеро – не настолько живописное, чтобы ради него терпеть неудобства. Да и репутация гнездовища секты – тоже так себе реклама. Инвесторы этим местом так и не заинтересовались, и проще было сделать вид, что его никогда не было. На современных картах лагерь не значился, и даже в вездесущем интернете о нем было совсем немного информации.

– Нам нужно туда поехать! – уверенно заявила я.

– Опять тащиться в эту глушь?

– Ищи во всем плюсы: дорогу мы уже более-менее знаем!

– Мы вряд ли найдем там что-то столько лет спустя, – указал Влад.

– Нужно хотя бы попытаться. Во-первых, там жил Эндрю Мартин перед смертью – а может, и Тэмми! Во-вторых, у нас ведь не так много следов этого сообщества.

– Да, обычно места, где они обитают, быстро сравнивают с землей.

– Вот видишь! Такой шанс нельзя упускать.

Была и еще одна причина, по которой мне очень хотелось попасть в этот лагерь. Но говорить об этом Владу я пока не стала, потому что мне казалось: любые слова сейчас спугнут удачу. Глупо, но ведь от себя не уйдешь даже в суевериях!

Он не протестовал против того, что мы мотаемся туда-обратно по чужой стране, и он даже не намекал, что собирается меня покинуть. Вряд ли ему было так уж легко оставаться здесь… Я видела на экране его телефона, сколько сообщений его матушка присылает каждый день. Я их не читала, но мне несложно было догадаться, что она пишет. Влад никогда не сообщал мне об этом, да и подчиняться ей не собирался.

К концу октября погода портилась. Солнце с самого утра не появлялось, да и, похоже, не собиралось. Из-за этого изморозь, оставленная холодной ночью, держалась на пожухлых листьях куда дольше. Небо затянули перламутрово-серые облака, не дождевые, беспросветные. То и дело налетал ледяной ветер, подхватывал охапки листьев из аккуратно сметенных у обочин куч и швырял обратно на дорогу. Мелкое бессмысленное хулиганство. Ветер на этой стороне планеты не умнее, чем на другой.

Наблюдать за всем этим из окна машины было не страшно, мило даже. Когда смотришь на холод, окружающее тебя тепло ощущается уютней. Но теперь я должна была думать не только о себе, а о пропавших девочках, у них как раз положение хуже некуда.

Мне казалось, что Тэмми наблюдает за мной. Раз уж я влезла в ее историю, открыла дверцы шкафов, где она хранила свои секреты, я обязана была заплатить за это. Понятно, чего она хотела бы! Будущего для Джордан и Эмили. Я бы хотела дать ей это, но не знала, как – и смогу ли я вообще.

Мы направились сразу в лагерь, не стали делать паузу, чтобы обосноваться в каком-нибудь городке, отметиться в мотеле, хоть кому-то показать, где мы. Зачем? Если с нами что-то случится, эти люди все равно не заметят и не будут искать. Поэтому нам самим придется позаботиться о том, чтобы вернуться оттуда живыми.

Дорога от шоссе к лагерю была предсказуемо плохой. Странно, что она вообще сохранилась хоть в каком-то виде! Называть ее дорогой было бы комплиментом: арендованная машина медленно, опасливо продвигалась вперед по полоске земли, заросшей травой чуть меньше, чем обочина. Хорошо еще, что земля была ровная, да и деревья не подступали слишком близко.

Но даже так скоро мы добрались до площадки, на которой пришлось остановиться. Дальше вода вымыла ямы, а трава оплела их выцветшей сетью, и любая из них теперь могла стать ловушкой. В такую колесом угодишь – и все, весь оставшийся день будешь не лагерь обыскивать, а вспоминать, как по-английски «эвакуатор».

Так что дальше мы пошли пешком. Но это было не так страшно, ведь впереди виднелись ворота лагеря, ржавые и покосившиеся, больше похожие на хаотично натыканные в землю палки. На воротах – цепь, она значительно новее. Думаю, полиция повесила, проводятся же и здесь какие-то проверки! Пробраться внутрь было несложно, лес казался не таким уж страшным, и все бы ничего, да только осенние дни – короткие, и времени у нас оставалось в обрез. Не очень-то мне хотелось застрять тут после наступления темноты!

Беда в том, что когда-то лагерь был большой. Целая россыпь деревянных домиков, затерянная среди старых деревьев и высоких кустов. В прошлом тут стояли турники, беседки и лавки, но к ним время было не слишком милостиво. Домики выдержали испытание лучше, но и их будущее не внушало надежд. Этот лагерь проще сжечь, чем восстановить!

Сначала это место выглядело так, как и должна выглядеть заброшенная ночлежка хиппи, с поправкой на разрушительную силу запустения. Дома прогнили, внутри валялись шприцы, бутылки, какие-то тряпки… никому не нужный хлам, лишенный послания. На это и смотреть-то было неприятно, а уж дотронуться… Нет, спасибо!

Я двигалась первой, Влад шел за мной. Он, похоже, и не надеялся, что это место принесет нам хоть какую-то пользу. Он оставался рядом, чтобы подстраховать меня, если я вдруг провалюсь в какое-нибудь зловещее подземелье – а этот лагерь выглядел как место, где бывают зловещие подземелья! Но Влад ни разу не упрекнул меня, и на том спасибо.

Я тоже осматривала лагерь без настоящей веры в то, что найду здесь что-то важное. Я ведь изначально слабо представляла, что ищу! Мне казалось, что я пойму, когда увижу, но никаких откровений это место не таило.

И все же упрямство порой хорошая штука. Угнетающе предсказуемыми оказались только первые домики. Дальше, за прогулочной аллеей и потерявшими всякий намек на текст указателями, начиналось кое-что интересное.

Изначально здесь, похоже, планировались спортивные площадки – для футбола, тенниса, волейбола. Но потом кто-то превратил удобно разграниченные участки земли в сады и огороды. Нет, сейчас тут были такие же дикие заросли, как и везде на территории лагеря. Но когда-то здесь выращивали еду, причем в немалых количествах.

Вряд ли этим занимались наркоманы или законные обитатели лагеря. Поля были первым однозначным указанием на секту. Да и каким указанием! Хиппи, которые бросили цивилизацию ради свободной жизни, не станут обременять себя тяжелыми сельскохозяйственными работами. Для того, чтобы здесь такое устроить, требовалось много людей, убежденных, что они проведут в сообществе не год и не два.

– Вот уж действительно община, – пробормотала я, осматривая увитые плющом яблони. Некоторые засохли без ухода, но некоторые продолжили расти, хоть и одичали.

– Понятно, почему их полиция не трогала, – заметил Влад. – Когда приезжали проверки, полицейских наверняка водили сюда. Они принимали секту за какую-нибудь вариацию на тему мормонов и сильно не драконили.

– Такое использование земли все равно незаконно.

– Да. Но и не опасно. Хотя для нас это ничего не значит.

– Для нас это как раз значит очень много, – возразила я.

Первое – размер секты. Второе – четкая иерархия внутри. Тут были те, кто в свое удовольствие жил в домиках, и те, кто работал на земле. А такая иерархия невозможна без сильного лидера – это третье. Религиозные учения все еще остаются под вопросом, я не видела на стенах домиков никаких символов, хотя граффити здесь хватало.

Важно и еще кое-что…

Я подошла к заброшенному саду, чтобы осмотреть деревья внимательнее. На некоторых ветвях еще сохранялись сморщенные яблоки, от которых пахло осенью и легкой сладостью.

– На это нужны деньги, – указала я. – Причем деньги немалые. Допустим, лагерь и земля достались сообществу бесплатно. Но саженцы в таком количестве они бы не украли.

– Да, «Дорога домой» никогда не была связана с громкими историями о воровстве. К сектам в этом отношении всегда внимательно присматриваются – даже если эти секты зовут себя мирными сообществами.

– Особенно если эти секты зовут себя мирными сообществами, – фыркнула я. – О чем я и говорю! У них были деньги на саженцы, думаю, и на одежду… Но вот откуда?

– Может, стандартная схема? Заманивают человека – забирают его деньги. Если он переходит на подножный корм и живет в заброшенных бараках, суммы хватит надолго.

– Это да, но вспомни, что было с Эндрю Мартином! У него денег хватало, но все они остались семье. Он просто исчез, ушел, в чем был. Да и большой дом Тэмми секта не попыталась оттягать.

– Но ведь тогда для секты нет выгоды!

Вот тут он как раз был не прав. Подобные сообщества не работают себе во вред, истинное счастье они обычно приносят только одному человеку – своему лидеру и создателю. Для всех остальных это просто та или иная форма рабства.

Да, отбирать у «новобранцев» деньги и квартиры – выгодный, но не всегда удачный шаг. С психологической точки зрения он и вовсе самый рискованный. Люди уже осведомлены о сектах. Хотя это не всем помогает. Если из них начнут тянуть деньги, многие догадаются, что к чему, и соскочат с крючка.

А вот если лидер секты по-отечески скажет: «Дружище, нам ничего от тебя не надо, приходи и живи, мы же семья!», он сразу получит определенную лояльность. К этому же, это решает некоторые проблемы с полицией и родственниками жертв. Та же Маргарет вряд ли отпустила бы брата столь легко, если бы Эндрю Мартин ушел со всеми своими деньгами в кармане. Да она бы глотку лидеру секты перегрызла! И не она одна такая.

Зато если деньги остаются и уходит только человек, для семьи это станет серьезным испытанием. По-настоящему бороться будут только за того, кого любят. Всем остальным позволят утонуть – и порадуются, что наследство пришло так легко. Вот почему секта изначально крутилась вокруг людей зависимых, одиноких, оступившихся. У них обычно нет значительных накоплений, они сами по себе и потому уязвимы.

Но это не значит, что секта остается в минусе. Человек – это рабочая сила, это последователь, это помощник в самых разных делах. Возможно, незаконных. Тот, кто основал «Дорогу домой», создал свое личное маленькое царство. В лагере мы увидели следы сельского хозяйства. А если сектанты что-то изготавливали, продавали? Вот и доход! И это же – способ существовать десятилетиями, не подвергаясь крупным разгонам со стороны полиции.

Все это свидетельствовало об уме лидера секты, но никак не позволяло связать его со смертями Эндрю и Тэмми.

– Думаю, нам пора, – сказал Влад, глядя на небо.

В пасмурные дни настоящего заката нет. Небо просто постепенно гаснет, как фонарик, у которого садятся батарейки. А поскольку освещения поблизости нет уже лет сто, нам и правда нужно поторопиться. Но даже признавая это, я не готова была уехать.

– Еще чуть-чуть, хорошо?

– Но зачем? – удивился Влад.

– Хочу посмотреть на озеро.

– Э-э… Надеюсь, на дно опускаться ты не планируешь?

– Думаю, осмотра со стороны мне хватит.

Я понимала, почему он так удивлен. Даже если на озере происходило нечто странное, вода скроет это куда надежней, чем годы. Но я-то помнила про еще одну причину, которая вела меня в этот лагерь!

Здесь хватало деревьев, очень похожих на то, которое так часто рисовала Тэмми. Конечно, таких деревьев хватало по всему штату, но это место должно быть ей прекрасно знакомо. Она изображала его в разных ракурсах и никогда не ошибалась. Вывод прост: она пробыла там достаточно долго, чтобы все запомнить.

Да, самого озера на рисунке не видно. То, что место расположено рядом с ним, – просто мои домыслы, потому что похоже. Может оказаться, что я ошиблась во всем, но проверять нужно в любом случае.

В другое время и при других обстоятельствах это место идеально подошло бы для прогулок. Здесь все вокруг дышало спокойствием, природа даже на закате своей красоты поражала, на любой дорожке можно было остановиться и просто смотреть, смотреть, впитывая в себя этот момент… Но я-то не смотрела, а высматривала, есть разница.

Когда совпадение наконец появилось, сердце на миг замерло, а потом забилось отчаянно, быстро, как будто громко. Но, как ни странно, истинного изумления, чуть ли не шока, я не ощутила, хотя ему здесь было самое место. Возможно, какая-то часть меня давно уже чувствовала, что я на правильном пути. Однако на этом лучше не зацикливаться, так ведь недолго поверить, что я действительно ведьма!

Влад и вовсе не понял, почему я вдруг застыла и с таким восторгом смотрю на дерево, не сильно отличающееся ото всех остальных.

– Вот! – объявила я. Не слишком информативно, но с чего-то же нужно начинать.

– Что – вот?

– Вот что она рисовала! Помнишь, я показывала тебе в доме? Это место, много раз!

Он внимательней присмотрелся к дереву, чуть прищурившись из-за нарастающего полумрака, потом кивнул.

– Похоже на то. Ну и что?

– Нужно понять, почему! Это ведь доказывает, что Тэмми была здесь – и Эндрю Мартин тоже был!

– С «доказывает» ты погорячилась, полиция этому не поверит…

– При чем тут полиция? Это доказывает нам, что мы на правильном пути.

На полицию я особо и не надеялась. Не потому, что там по умолчанию дураки работают – от такой мысли я была далека. Но ведь и ситуация далеко не типичная! Чтобы в ней разобраться, нужно действительно хотеть этого. Да и потом, местная полиция заточена действовать в пределах своего штата, а здесь история уже на несколько штатов растянулась.

Рано или поздно помощь служителей закона нам понадобится, но к этому моменту мне лучше знать всю историю самой.

Я направилась к нужному дереву, уже не сомневаясь, что это то самое. Хотя теперь место выглядело иначе: траву давно не стригли, и она стала спутанной, буйной, появились молоденькие кустики, а одно из старых деревьев на заднем плане повалилось, превратившись в сухую корягу. Но это то же место!

Знать бы только, что это означает. Я медленно обошла вокруг дерева, осматривая его, то и дело касаясь рукой шершавой коры. Вот только на дереве не было ничего подозрительного – ни тебе тайных знаков, ни дупла, в котором хранятся тайны мироздания. Что в нем особенного?

Эндрю Мартин тоже умер не здесь! И все же, все же… В жизни Тэмми наверняка хватало темных эпизодов, достойных стать сюжетами ночных кошмаров. Однако только это дерево не отпускало ее, словно вынуждая приносить жертвы рисунками.

А куда обычно кладут жертвы? Если алтарь есть, то на алтарь. Но тут его нет, дерево больше похоже на статую, высокий идол, которому подарки смиренно оставляют у ног.

Я огляделась по сторонам, подняла с земли палку покрепче и опустилась на колени возле ствола. Для начала пришлось вырвать клочья старой травы, зато потом, когда они поддались, стало легче. Земля под ними оказалась сырой и мягкой, такую несложно копать.

Думаю, моим поведением Влад был удивлен куда больше, чем обнаружением этого дерева. Настолько, что в первые секунды вообще не мог ни двинуться, ни что-либо сказать. Потом только опомнился:

– Ты что делаешь?

– Ищу, – лаконично ответила я.

– Что?

– Скажу, когда найду.

– Это не подождет до завтра?

– Мы не поедем сюда завтра.

– Но нам придется возвращаться по темноте!

– Можешь ехать в отель и забрать меня завтра.

Он ничего не сказал, и я вдруг испугалась, что он расценит мои слова, очевидную шутку, как настоящее требование. Подчинится, уедет и бросит меня здесь одну!

Кто-то другой, может, так и сделал бы, но не он. Влад снял куртку, отыскал среди хлама в траве какую-то железяку и присоединился ко мне. Он предлагал мне вообще отойти в сторону, но я справедливо заметила, что вдвоем мы управимся быстрее, до той самой темноты, которую мы вроде как должны бояться.

В нашем занятии не было ничего интересного и уж тем более умилительного, и все равно из памяти пробирались неуместно светлые сейчас образы из нашего общего детства. Мы, убегающие непонятно куда, в такие вот леса. Вырванная трава и раскопанная земля – ищем червяков для рыбалки. Насаживать на крючок будет он, я пищу и боюсь, но поймаю больше рыбы, ведь мне почему-то везет. Один из тех моментов, которые вроде как должны были гарантировать, что и во взрослой жизни мы останемся вместе, а все вдруг развалилось к чертям. Кто виноват? Не хочу даже думать об этом.

Я уже готовилась сдаться. Мы накопали вокруг ствола такое количество ям, будто тут поселилась колония кротов. Пора было прекращать, признавать, что рисунки Тэмми ничего не значат – или значат то, что мы не поймем никогда. И только я была готова поднять белый флаг, как Влад подозвал меня:

– Посмотри на это… Только осторожно.

Яма возле корней была неглубокой, как, впрочем, и все наше «творчество». Но даже ее оказалось достаточно, чтобы разглядеть нечто странное, мешок из плотной грубой ткани, хранящийся под защитой земли и леса. Такой грязный, что он почти слился со своим окружением. Такой старый, что корни потоньше сумели его оплести. Достаточно старый, чтобы находиться здесь со времен Тэмми.

Ни я, ни Влад не могли дотронуться до него. Это было бы непросто, даже если бы мы попытались. Но нас обоих сдерживало подсознательное чувство тревоги, словно инстинктивное знание: не бери, не трогай, не для тебя!

Уйти просто так тоже не получилось бы, только не теперь. Так что Влад нашел решение: он забрал у меня палку, более гибкую, чем его железяка. Ее изогнутым краем он поддел ткань, потянул в сторону, обнажая то, что под ней скрыто.

Последний свет дня, серый и мутный, упал на комья грязи и тоненькие темные прутики костей. Слишком маленьких, чтобы быть человеком. Слишком похожих на человека, чтобы оказаться животным. Я уже знала, что это такое, но до последнего надеялась на иной исход.

Может, птица? Или кошка? Но вот ткань сдвинулась еще чуть-чуть, и стал виден круглый и надутый, словно воздушный шарик, пузырь черепа.

Теперь уже сомневаться нельзя. Много лет назад кто-то похоронил под этим деревом младенца.

Похоже, встретиться с полицией нам придется куда раньше, чем я предполагала…

Я солгала полиции. Я знаю, что это неправильно, да и неприятно, однако иначе иногда нельзя. Это никак не повлияло бы на ход расследования, но значительно упростило мне жизнь.

Если бы я сказала правду, мне бы все равно никто не поверил. Это настолько запутанная схема, что ее долго объяснять придется! Как мы с Владом вышли на Огайо, что узнали о секте, почему приехали в этот лагерь – и как я додумалась, что дерево с рисунков Тэмми нужно искать именно здесь. Кто поверит? Кто сделает столь необходимую скидку на интуицию?

Поэтому я несколько упростила ситуацию. Я сказала, что на одном из рисунков Тэмми, на обратной стороне, было указание, что что-то закопано под деревом. Надо будет потом дописать это на рисунке, если они вдруг начнут проверять… Хотя вряд ли они станут придираться. С чего бы? Когда этот малыш погиб, и я, и Влад были очень далеко и от США в целом, и от Огайо в частности.

Но мы все равно выступали в роли свидетелей, поэтому в заброшенном лагере нам пришлось задержаться. Сначала мы дожидались приезда полицейских, которые косились на нас с явным подозрением. Они ведь не знали всех подробностей! Для них мы были всего лишь странной парочкой с непонятными акцентами, оказавшейся над могилой ребенка. Потом пошли детективы – все разные и вместе с тем одинаковые, задающие нам одни и те же вопросы. Уехать нам не позволяли, даже когда от нашего присутствия не было никакого толку. Владу удалось добиться только права вернуться к машине – в лагере развернулись такие масштабные работы, что и присесть негде. Я устроилась на заднем сидении, думала чуть-чуть вздремнуть, а проснулась уже в мотеле. Не знаю, как Владу удалось это провернуть. Обычно я сплю довольно чутко – но и у моих сил есть предел.

Мы были вынуждены остаться в этом городке. Нас ни в чем не обвиняли, но давали понять, что наш отъезд будет смотреться подозрительно. Мол, от чего это вы убегаете! Мысль о том, что у нас может быть своя жизнь, почему-то ничью голову так и не посетила.

Но я не собиралась расстраиваться из-за сложившейся ситуации – я собиралась использовать ее. Сначала я задавала вопросы полицейским сама, но никто не спешил мне отвечать. Тогда Владу пришлось подключить знакомого адвоката, который выколачивал для нас нужные ответы. Я предлагала оплатить часть расходов (я прекрасно знала, что все просто не потяну), но мой спутник неизменно отказывался.

Адвокат свои гонорары отрабатывал, и мы получали все новые сведения – по мере того, как были готовы отчеты полиции.

Ребенок погиб совсем маленьким, сразу после появления на свет. Произошло это давно – около двадцати лет назад. После захоронения в таких жутких условиях, без гроба даже, определить точную причину смерти было весьма затруднительно. Эксперты даже не брались сказать, был ли он жив, покидая тело матери. Но она его, по крайней мере, доносила, и он должен был родиться.

Ребенок был мальчиком. На этом – все. По сведениям полиции, ни один младенец в Огайо не пропадал сразу после родов. Но ведь это не исключало чью-то тайную беременность и домашние роды! Я, понятное дело, указывала на секту. Не бывает таких совпадений!

Правда, кое-что смущало даже меня. Эндрю Мартин погиб десять лет назад, и его смерть со смертью младенца не совпадала. Более того, секта тоже пришла в эти края чуть позже! Конечно, за их перемещениями никто не следил, но все же… Не было оснований утверждать, что ребенка родила одна из сектанток. Да и кто их всех по именам вспомнит? Кого искать, кого допрашивать?

И вот тут мог бы быть тупик, если бы не новый поворот. На мой взгляд, совсем уж жуткий, но это принесло хоть какую-то связь с «Дорогой домой». Территорию лагеря решили обследовать с собаками, и те отыскали там еще трех младенцев. Все погибли очень маленькими, в возрасте до месяца. Период смерти – от двадцати до десяти лет назад. То есть, то время, когда там жила секта, попадает! А после их отъезда тела появляться перестали. Это не могли игнорировать даже самые твердолобые из полицейских.

Мне было жаль всех детей, но тот, которого нашли мы с Владом, имел для меня особое значение. Это ведь его могилу снова и снова рисовала Тэмми! Так что додуматься до теста ДНК было не очень сложно.

Я была вынуждена просить Влада об очередном одолжении. Сама бы я это не организовала – не хватило бы ни денег, ни связей. А он взял да сделал. Как всегда – без благодарности… хотя мне было бы проще, если бы он что-то требовал взамен. Моя совесть была бы спокойней!

Анализ ДНК – штука небыстрая. Его в любом случае не провели бы за день, а я еще и не позволила сразу начать, потому что мне требовалась целая серия образцов. Я связалась с отцом Джозефом и попросила его о помощи. Если бы не он, не представляю, как бы я это устроила.

Получить ДНК Тэмми – дело плевое, если учитывать, что ее тело сейчас в городском морге. С ДНК девочек сложностей тоже нет, только мороки больше. В доме осталось немало их вещей – расчески, зубные щетки, наволочки на подушках. Там можно было найти то, что нам нужно.

– Чего именно ты хочешь? – уточнил Влад, пока мы дожидались посылки из Олд-Оукс.

– Для начала – узнать, кем этот мальчик приходился Тэмми.

– Если вообще кем-то приходится!

– Думаю, что да, потому что она не забывала о нем. Двадцать лет – почти половина ее жизни! Она не рисовала места смерти других детей, только его.

– Возможно, только о нем и знала, но ладно. А с остальными что?

– Все просто: узнать, как он связан с девочками.

Это могло не дать нам вообще ничего, могло принести данные, которые иначе не получить. Поэтому нужно было ждать, оно того стоило. К сожалению, никакие деньги не могли сделать процесс таким быстрым, как мне хотелось бы – потому что мне хотелось получить результаты немедленно. Эксперты честно предупредили, что даже при самой напряженной работе дожидаться ответов придется несколько дней.

Пока же у меня оставались только мои размышления и догадки. Я не люблю рисовать всякие там схемки в реальности, но без труда выстраиваю их в собственном воображении. На этот раз моя схема напоминала паутину. В самом центре – Тэмми Рейнс, а уже от нее во все стороны тянутся векторы-нити. Ее дочери. Эндрю Мартин. Мой отец (ее отец!) и даже я. Все, с кем она была связана напрямую или косвенно. А уже от наших имен – новые паутинки друг к другу, потому что мы теперь тоже связаны.

Получается, вся эта толпа очень странных, порой даже не знакомых друг с другом людей, – родственники. Так или иначе. Каждый может сказать про свою семью, что там есть кто-то странный – или «мы все странные». Но сейчас имена не сочетались, казались оскорбительно неправильными.

Вот только очевидно и верно – это не одно и то же. Есть такой камень – турмалин. Камень один, а вариаций у него десятки. Красный и черный. Зеленый и синий. Лиловый и оранжево-коричневый. Этого мало? Он умеет менять цвета – с одного на совершенно другой. Куски этого кристалла могут быть настолько не похожи друг на друга, что ты не заподозришь их в каком-либо родстве. Ты пребываешь в полной уверенности, что перед тобой сейчас лежат аметист, дымчатый кварц, зеленая шпинель, цитрин, ну и какой-нибудь хризоберилл за компанию. Но это все турмалин, даже если он сам на себя не похож.

Вот так и с семейством Тэмми. Это не единое целое, это набор совершенно разных элементов, которые каким-то непостижимым образом оказались связаны. И теперь я должна найти эту связь, да поскорее, потому что иначе случится… что-то. Что-то плохое. Не хочу даже думать об этом.

– Я беспокоюсь за тебя, – неожиданно говорит мне Влад, разрушая череду моих минералогических метафор.

Вот уж действительно внезапно! Дожидаясь результатов, мы с ним коротали время в ближайшем крупном городе. Потому что так интересней, да и побаиваюсь я уже, если честно, всех этих городков.

После завтрака он предложил отправиться на прогулку, я согласилась. Мне просто не хотелось торчать в четырех стенах, и я решила, что ему тоже. Но даже так я размышляла о расследовании и не думала, что его это напрягает. Он ведь и сам порой молчит часами – я уже привыкла.

И тут он выдает мне это.

– Почему? – поразилась я. – У меня все в порядке!

– Мне кажется, ты позволяешь этому слишком увлечь себя. Ты только о расследовании и думаешь.

– Вообще-то, понятно, почему!

– Было бы понятно, если бы это происходило с тобой первый раз. Но ведь совсем недавно ты занималась чем-то подобным, так? Это уже становится тенденцией.

Да, это становилось тенденцией, которая меня напрягала. Я знала, что он прав. И я согласилась бы с ним, если бы он сказал это хотя бы с легкой долей неуверенности, с сомнением, допускающим, что случай у меня не совсем уж гиблый. Однако Влад произносил эти слова все тем же спокойным, ровным тоном. Он все на свете знает – даже мои мысли!

– У меня племянницы пропали!

– Ты их даже не знаешь. Если ты найдешь их, ты ведь не оставишь их себе?

– Отца напрягу, надо же и ему в их жизни поучаствовать, – пожала плечами я. – Но сначала нужно их отыскать!

– Я не спорю. Но ты до них жила одна и после них собираешься остаться одна. У тебя только дальний круг общения – те, кого ты навещаешь. Иногда, если тебе захочется. В ближнем круге никого нет.

Куда вообще катится этот разговор? Только что мы шли по улице без какой-либо цели – и вот уже мы разбираем мою биографию.

– Ты не знаешь, есть у меня близкий круг общения или нет! – возмутилась я. – Очень даже есть!

– Да? И кто там?

Так, нужно было срочно кого-нибудь назвать, чтобы он не слишком зазнавался, а я не выглядела по-настоящему одинокой. Ну же, Ио, ты умеешь врать! Беда в том, что это Влад, он меня знает, его так просто не обманешь. Раньше я уверенно назвала бы Лену, но Лена мертва, а мертвые не считаются. Мама и папа? Даже не смешно. Ксюха? Она – моя лучшая подруга, но было бы странно назвать ее самым близким человеком. По иронии судьбы, самым близким в моем окружении сейчас стал Влад. Но слишком много ему чести – знать об этом!

Я выбрала пусть и детский, однако более-менее подходящий вариант ответа.

– Есть и все!

– А я думаю, что нет, – указал Влад. – Я тут узнавал – раз уж взялся наводить справки. Замужем ты так и не была, детей нет.

– Для этого тебе понадобилось наводить справки? Тоже мне, секрет нашел! Я бы сама сказала, если бы ты спросил. Не нужно все представлять так, будто я – старая дева, мимо которой прошли все поезда. Мы ведь не в Средневековье живем, многие в моем возрасте не замужем!

– Но у каждой своя причина. В чем твоя?

В Андрее – я чуть было не ляпнула это. На правах лучшей подруги, пусть и бывшей, я знала все его уязвимые места, знала, что причинит ему самую большую боль. Если сейчас упомянуть его мертвого брата, это не просто удар по живому. Одно имя порой способно призвать целую кавалькаду чувств. То, что произошло между Андреем, Владом и мной, вряд ли когда-либо перестанет болеть. А то, что один из участников этой истории мертв, делает ситуацию безвыходной.

Но я не могла поступить с ним так даже сейчас, когда он здорово меня задел. Почему я должна думать только о его благополучии в ущерб себе? Это ведь он испортил нам безмятежную прогулку! Поэтому я ударила низко, хотя и не особо коварно.

– Может, потому, что как только я пытаюсь затащить мужчину в постель, он отталкивает меня и тревожно выбегает из комнаты?

Сработало: он напрягся. Даже с его идеальным самоконтролем невозможно вечно притворяться роботом.

– Ио, перестань. Я серьезно.

– Я тоже! Я тоже чертовски серьезно! Я уже пыталась быть политкорректной до тошноты и не касаться неловких тем, ожидая, что все решится само собой. Как видишь, это ни к чему не привело.

Хоть какой-то толк от этого дурацкого разговора: выясню, почему меня вдруг проигнорировали. Вроде как я друг, товарищ и брат, а с этими личностями сексом не занимаются?

Разговор сам собой перескочил с английского на русский, да еще и на повышенных тонах. Это не могло не привлечь внимание, и на нас косились прохожие – кто с любопытством, а кто и с настороженностью. Нам пришлось свернуть на улицу потише, но завершать разговор и делать вид, что его не было, оказалось поздновато.

– Не переводи на меня стрелки, – потребовал Влад. – Разве это не служит лучшим указанием на то, что ты замалчиваешь проблемы в собственной жизни?

Теперь и он психоаналитика изображает. Эпидемия просто.

– Да нет никаких проблем! Ты вот тоже женой с детишками не разжился, но тебя это не беспокоит.

– Ты прекрасно знаешь, почему.

Раньше на этом моменте я бы смутилась. С тяжело больным человеком не обсуждают его болезнь, это у нас на подкорке записано, нас такому с детства учат. Но порой гнев помогает преодолевать ментальные барьеры, а Влад меня порядочно выбесил.

– Этому твоему «почему» всего два года! А раньше что? У тебя было больше, чем достаточно, возможностей жениться! За тобой табун фанаток бегал! Хотел бы женушку для производства детишек – давно была бы! Но я же не спрашиваю, почему ее и потомства еще нет. Мне кажется, что все понятно.

– Да? И что тебе понятно?

– Ты просто не хотел этого. В будущем – да, пока – нет, не нагулялся. И табун фанаток ты использовал совсем не для возвышенных целей. Но я тебя не осуждаю, правда, и не только потому что так принято говорить, а действительно не осуждаю. Я одного не могу понять: почему такую же ситуацию для меня ты считаешь недопустимой?

Мой бывший, Вася Чернышев, так и не понял, почему я отказалась выйти за него замуж. Я ему один раз попыталась объяснить, он не разобрался, а мусолить снова и снова мне лень. Но благодаря той истории я четко поняла, что замужество как обязательный элемент жизни мне не требуется.

Мне не хотелось просто обрести определенный статус. Мне хотелось почувствовать то, что я чувствовала когда-то. И если этого не будет – то уж лучше ничего, мимолетные интрижки и никаких обязательств.

Теперь, здесь, в этом городе, в этом путешествии, я подошла ближе всего к тому, что искала. Беда в том, что столь необходимый мне человек этого не замечал, но с упорством барана верил, что видит меня насквозь.

– Я всего лишь беспокоюсь за тебя, – вздохнул он. – Веришь или нет, но ты мне важна до сих пор.

Это прозвучало иначе, не так, как его предыдущие четкие, будто секретарше надиктованные фразы. Искреннее – и я заметила. Это погасило во мне гнев, пробудило то теплое, почти жаркое чувство, которое и раньше подталкивало меня к нему. Я сделала шаг вперед и мягко коснулась пальцами его щеки.

– Тогда почему ты мешаешь мне? Почему не позволишь сделать то, чего хочется нам обоим?

И вот тут Влад обеспечил всей этой ситуации, и без того сюрреалистической, достойный финал. Он просто оттолкнул мою руку от лица, как назойливое насекомое! Его взгляд, всего секунду назад почти беззащитный, снова стал жестким. Он будто проснулся – и снова замкнулся в себе.

– Хватит, – тихо и зло произнес он. – Я не нуждаюсь в твоей проклятой жалости!

Он развернулся и направился прочь, к отелю, а я так и осталась посреди улицы, словно помоями облитая.

Вот и что это было? Два раза он повел себя не так, как обычно. Две вспышки эмоций подряд – и какие разные! Как будто тот, кем ему хотелось быть, вдруг решил бороться с тем, кем он должен быть. И откуда вообще взялась эта муть про жалость? Я жалела его, да – не постоянно, но были периоды. Так ведь это нормально! Жалость – часть заботы, часть любви… Когда я увидела его в больнице, таким, разве могло мне быть все равно?

Я не думала, что это его так сильно задело. Да кому бы это в голову вообще пришло! Что он ставит мне эту жалость в вину… Или не всю?

Теперь, когда шок прошел и я начала приходить в себя, я сообразила, что его, возможно, задевает не моя жалость как таковая, а одно ее конкретное проявление. В тот день, когда я поняла, что он близок к самоубийству, я его поцеловала. Это был первый за всю историю нашего знакомства поступок не просто подруги, а женщины, которую влечет к мужчине. Первое проявление того, от чего мы вроде как отказались.

Но это не значит, что я пожалела его только потому, что пожалела его! Вроде как пересилила себя и приласкала урода. Я сделала то, чего мне хотелось уже давно, чтобы показать, какие желания он способен пробуждать. Это была честность. Мне казалось, что ситуация совершенно очевидна – и ему тоже так казалось, только он всему придавал другой смысл! И мы, сами того не зная, жили в этой патовой ситуации два года. Мы зашли в тупик и гадали – а почему это наши отношения не развиваются?

Мне следовало догадаться, что за его молчанием кроется нечто большее. Почему я не догадалась? Очень сложно закрыть на что-то глаза, когда это вдруг стало очевидным.

Вот и сейчас я коснулась рукой его исчерченной шрамами щеки. Я даже не придала этому значения! Коснулась так, как было удобней, только и всего. Я привыкла к его новому лицу, я не то чтобы вежливо не замечала в нем уродство – я не видела этого уродства! Да, после взрыва он выглядел плохо, а кто из нас после такого выглядел бы хорошо? Теперь же раны зажили, шрамы стали белыми и тонкими. Он не был тем же человеком – но он все равно был привлекательным человеком.

Он же увидел в моем жесте послание, которого там отродясь не было. Вроде как я потянулась именно к раненой щеке, чтобы показать, что могу поцеловать его несмотря на… – и тому подобный бред. Зря некоторые считают, что только женщины склонны к излишней драме. Мужчины тоже что угодно нафантазируют, если наступить им на любимую мозоль.

Но над его нелепыми выводами и дурацкими решениями витало другое знание, куда более важное для меня. Открытие, которое гасило мою злость и возвращало то самое тепло в мою душу.

Он все еще меня любит.

Нет, конечно, мне следовало быть поскромнее и думать об этом более сдержанно. Я все еще ему нравлюсь. Или Он все еще чувствует что-то ко мне. Но я ведь уже не маленькая девочка, которая только представляет себе свою первую любовь, правда? Я стала взрослой, у меня есть опыт, в том числе и не очень приятный. Мне потребовалось несколько лет на то, чтобы правильно растолковать знаки, упущенные когда-то мной-школьницей. Он давно уже меня любил и ушел с дороги, когда я выбрала Андрея. Сейчас не так важно, правильно ли я поступила и насколько круглой дурой я была. Мне важен настоящий момент. То, что на самом деле заставило его бросить все и лететь в США. То, что давно уже почуяла матушка Ларина – с исключительной интуицией всех матерей. Ей только и оставалось, что беспомощно меня ненавидеть, ведь она не могла изменить решение своего сына.

По этой же причине он не мог просто взять и переспать со мной, по-приятельски. Нет, мы свободные прогрессивные люди. Но, оказывается, можно слишком любить кого-то для ничего не значащего удовольствия. Думаю, он давно принял себя нового и у него не было проблем со случайными любовницами. Но появлялась я – и его шрамы снова становились почвой для комплексов.

Вот что я теперь знала и не могла игнорировать. Мне нужно было что-то делать, и принять решение оказалось проще, чем я ожидала.

Я не собиралась идти в отель, стучаться в его дверь и полчаса уламывать его на очередной сложный разговор, щедро пересыпанный паузами и недомолвками. Мне нужно было получить ключ от его комнаты.

Знаю, знаю, это не совсем законно (точнее, совсем не законно). Но иначе я не могла: если бы я просто пришла и постучала к нему в номер, он мог не открыть мне и разговаривать через дверь, мог вообще не разговаривать, мог открыть, уже подготовившись к разговору и нацепив этот свой любимый покерфейс. Он, как опытный шахматист, предпочитает все продумывать на несколько шагов вперед. Мне это сейчас даром не надо.

Поэтому я пустилась в долгие и нудные переговоры с местной уборщицей. Мне нужен был ключ от его номера. Ей нужно было сохранить работу. Но и от премии, которую я ей предлагала, она тоже отказаться не могла. Я, конечно, не так богата, как Влад, однако не бедствую. В конце концов мы нашли компромисс: во время вечернего обхода она просто откроет мне дверь, впустит меня в его номер и уйдет, как будто она не при делах.

Если бы я была какой-то проверяющей или тайной покупательницей – клиенткой, оценивающей работу отеля, уборщице бы крупно не повезло. Ведь то, что она делала, вполне могло привести к преступлению! Но особого негодования я не чувствовала: она видела, что мы с Владом приехали вместе. Женскую солидарность никто не отменял!

Давно я уже так не волновалась перед встречей с мужчиной – может, даже никогда. У меня и первый секс спокойней прошел, честное слово! Но там не было времени на волнение, все как-то спонтанно получилось. Я потом еще додумалась Владу похвастаться, да, лучший друг же! Умная девочка Ио. Как все-таки странно проявляется феерическая глупость некоторых поступков, которые в свое время казались совершенно естественными.

В ту пору я не волновалась, потому что не было риска, что мужчина мне откажет. Мне такое и в голову не приходило! Тем более что начинала не я, и, если уж мужчина полез целоваться, вряд ли он потом устроит душевные метания. Но тут случай особый. Я прекрасно знала, что если не получится сейчас, не получится уже никогда: значит, мосты сожжены окончательно, а по головешкам ты над пропастью, разделяющей нас, не пройдешь.

Поэтому пара часов ожидания показалась мне вечностью, и хотелось сорваться – но раньше срока нельзя. А уборщица совершает обход в строго обозначенное время. Она уже не заглядывает во все номера, только в те, в которых специально заказали ночную уборку – или которые только-только освободились и ждут новых постояльцев. По голливудскому сценарию, она должна обнаружить там труп или чемодан с деньгами, но обнаруживает обычно использованные презервативы или недостаток полотенец.

Вечером она тихонько стучит в мою дверь – не стучит даже, а скребется, как мышь. Я выхожу сразу же, сердце колотится так, что я из-за его стука почти ничего не слышу. Но выгляжу я спокойной и невозмутимой… ну, или стараюсь выглядеть. На мне свободное, очень скромное платье, но уборщицу оно не обманет. Она женщина, она знает, что смотреть нужно на туфли и чулки. Заговорщицки улыбается: может, и сама как-то такое делала. Меня она этим не смутит, мне вообще не до нее. Я передаю ей оговоренную сумму, и она провожает меня к номеру Влада.

В коридоре никого, кроме нас, нет, но она все равно воровато оглядывается по сторонам, прежде чем открыть мне дверь. Универсальный ключ срабатывает – но выдает себя тонким писком и щелчком замка. Увы, от этого не уйти. Я киваю уборщице, однако она на меня уже не смотрит, торопится уйти, а я проскальзываю внутрь.

В маленьком коридорчике у двери я замираю. По идее, Влад уже должен был выйти, посмотреть, кто это так нагло к нему явился. Но никакого движения нет, свет включен только в спальне – и то не верхнее освещение, а лампа или торшер, тусклый желтый свет. Он что, спит, что ли? Так рано еще!

Но мне его невнимательность на руку. Я стаскиваю свободное платье, которое было призвано обеспечить мне приличное пересечение коридора и обмануть уборщицу. С первым оно справилось, со вторым – нет. Но я в любом случае не могла разгуливать между номерами в таком виде, в каком хотела показаться Владу.

Отправляясь в США, я никак не готовилась к таким приключениям. Сборы проходили в спешке, мои мысли были заняты совсем другим, и я фактически вывернула в чемодан содержимое бельевого ящика. Вроде как места много не займет, а там уж разберусь! Это было неожиданно гениальное решение. Так в моем распоряжении оказались чулки из тонкого шелка и набор из черного кружева. Туфли на шпильке я с собой, понятное дело, не тащила, купила сегодня, когда возвращалась в отель одна. Мне хотелось, чтобы ситуация стала очевидной с самого начала. Никаких больше дружеских намеков, никакой возможности отшутиться или сделать вид, что он меня не понял. Если он выставит меня вон даже в таком виде, то… все. Буду унижена и раздавлена, зато сомнений не останется.

Я осторожно заглянула в спальню и сразу поняла, почему он не отреагировал на щелчок замка. Нет, он не спал – работал. Влад устроился в большом отельном кресле с ноутбуком и слушал музыку в наушниках. Источника света в комнате было всего два – настольная лампа на тумбочке и светлый монитор, бросавший на лицо Влада бледные блики.

Только сейчас, наблюдая за ним, я поняла, как сильно он закрывается одеждой в повседневной жизни. Не только от меня, ото всех людей. Если костюм – то обычно тройка, и рубашка застегнута на все пуговицы, и галстук прикрывает шею, насколько это возможно. Если обстановка неформальная, то свитер с высоким горлом или водолазка, часто – шарф. Не думаю, что он мерзнет. Холод тут вообще ни при чем. Просто каждый находит свои пути бороться с внутренними демонами, иногда – вот такие.

Но в полутемном номере отеля наедине с собой ему не от кого было прятаться. Он надел только джинсы и майку с короткими рукавами, остался босиком и теперь чуть заметно покачивал ногой в такт музыке. Он был полностью расслаблен и ни к чему не подготовлен, как я и хотела.

Вот теперь я к нему вышла. Я прекрасно знала, как странно выгляжу, но не стеснялась этого. Если бы я в таком наряде стала сутулиться, прикрывать грудь руками и стеснительно улыбаться, началась бы комедия. Мол, простите-извините, случайно в трусах прогуляться вышла и не туда свернула! Нет уж, если на тебе черное кружево, если шпильки подчеркивают, какие у тебя офигенно длинные ноги и, если ты распустила волосы вороными волнами, да еще и помада у тебя алая, как кровь, стесняться уже нельзя. Все, запрещено по закону, не позорь женский род.

Я и не позорила. Даже когда Влад боковым зрением уловил движение, повернулся ко мне и уставился так, будто призрака увидел, я даже не вздрогнула, продолжила загадочно улыбаться и идти к нему – медленно, чтобы он точно успел разглядеть.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы опомниться, стащить наушники и переставить компьютер на столик. Когда он поднялся на ноги, я уже была перед ним. Когда я на шпильках, мы почти одного роста, и мне несложно было смотреть прямо на него.

Я не пытаюсь сосредоточить взгляд на одном уцелевшем глазе, я смотрю на него так, будто оба глаза целы, один просто в тени или скрыт прядями волос. Это несложно, меня сейчас такие мелочи не волнуют.

– Ио? Что ты здесь делаешь?

Прозвучало сдавленно, хрипло. Ясно с ним все: пытается вернуть обычный самоконтроль. Но в той ситуации, которую я ему обеспечила, это равносильно попытке развернуться через разделительную зону на многополосном шоссе: может, и получится, но безболезненно не пройдет.

Я опустила руки ему на плечи и улыбнулась шире, чуть разомкнув губы и продолжая смотреть ему в глаза. Уж не знаю, гипнотизируют ли змеи своих жертв на самом деле, но если и делают это, то именно так.

– А на что это похоже? Мне надоело, что ты от меня бегаешь.

– Послушай… Я… Мы… Мы не должны…

Ох, представляю, как его несчастный мозг сейчас старательно ищет аргументы, когда кровь направилась в совсем другом направлении! Но мне было неинтересно, что он там скажет. Я поцеловала его, только так я могла получить от него хоть сколько-то честный ответ.

Если говорить откровенно, я и сама жульничала во всей этой ситуации. Я никогда не задавала себе вопрос, люблю ли я Влада. Задавать вопросы себе сложнее, чем другим, потому что соврать не получится, и порой единственный способ спасти гордость – это незнание. Потому что «люблю» – это не только мера глубины чувств. Это еще и уровень уязвимости, разрушительная сила раны, если твою любовь используют против тебя.

Поэтому я пока трусливо ограничивалась тем, что было очевидно. Я ему доверяла – как никому больше, почти как самой себе. И я его хотела, потому что, несмотря на все его заморочки насчет собственной внешности, он оставался чертовски привлекательным мужчиной. Пока этого было достаточно.

Первые несколько секунд он еще колеблется – конечно, всех тараканов одним тапком не раздавишь! Но потом принимает примерно то же решение, которое привело меня сюда – Да пошло оно все! Он прижимает меня к себе, и я чувствую, что это теперь его поцелуй, а не мой. Вот, собственно, и все разрешение, которое мне нужно.

Я стаскиваю с него майку. Он отстраняется от меня, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы наконец рассмотреть, давая себе на это право.

– Боже, какая ты красивая, – шепчет.

Я снова улыбаюсь, это не тот комплимент, на который нужно отвечать. Мои руки соскальзывают с его плеч и мягко двигаются вниз через грудь и живот к джинсам. Я чувствую под пальцами объемные линии шрамов, но не смотрю на них. Мне и правда не интересно, не сейчас. Избавить его от джинсов куда важнее.

Как ни странно, даже теперь, продвинувшись в двадцать первый век, многие еще мыслят невообразимо древними категориями. Вроде как женщина не должна хотеть секса, а если хочет – то лучше скрывать этот порок и уж точно не признаваться в нем мужу, а то примет за шалаву! Или за ведьму. По настроению. У меня даже когда-то была клиентка – пришла за амулетом для сохранения брака. Выяснилось, что дамочка обладала пылким темпераментом и сама подталкивала мужчин к экспериментам в постели. Партнеров у нее было много, и ее не слишком волновало, что они подумают о ней.

А потом появился Он. Единственный, настоящая любовь, тот, для которого ей хотелось быть принцессой. А принцессы красный шелк не носят и «игрушками» называют только плюшевых мишек. Поэтому она решила быть для мужа скромной дамой, такой невинной, что во время занятий любовью она просто падает на спину и лежит, раскинув руки и ноги, как морская звезда на дне. Беспозвоночное в постели. Иглокожая новобрачная. Через пару месяцев муж заявил, что им надо расстаться, потому что он не гимнаст, чтобы упражнения на бревне совершать. После этого она и прискакала ко мне за амулетом. Я сказала ей, чтобы перестала дурить, и подарила оберег из граната. Брак устоял, она перестала дурить, но основные почести достались, конечно же, камню.

Я не собиралась повторять ее ошибки. Да, Влад еще не знал эту сторону меня – не знал меня такую. Но только из-за этого я не собиралась сдерживаться и показывать ему демо-версию себя. Сначала чуть-чуть, скромницу, а потом и к остальному привыкнет – вот зачем это? Я хотела, чтобы он сразу понял, какая я.

Но не похоже, что он собирался возмущаться или возражать. Некоторое время мне еще удавалось использовать эффект неожиданности: все происходило слишком быстро, и он никак не успевал перехватить контроль над ситуацией.

Так и вышло, что именно он первый оказался на кровати – подо мной. Свет монитора к тому моменту погас, лампу я выключила, чуть не сбросив ее с тумбочки. Но это не значит, что в комнате было темно. В окно прилетало достаточно света от фонарей и неоновой вывески отеля. Неоновое, контрастное сияние, в котором все кажется слишком ярким и двухмерным. Думаю, ему я казалась силуэтом, очерченным золотыми огнями. Мне же хотелось не смотреть, а чувствовать – его прикосновения, его дыхание на моей коже, его во мне. Как будто без этого последнего подтверждения все еще может сорваться даже сейчас, когда мы уже зашли так далеко. А дальше думать уже не получалось, да и он опомнился, тоже позволил себе свободу, и, думаю, мы оба были счастливы.

Когда все закончилось, обсуждать что-то и вообще говорить у меня уже не было сил. Тело ныло от усталости, у меня кружилась голова. Он прижимал меня к себе, и, хотя в целом я этого не люблю, мне для сна нужно побольше пространства, сейчас это уютное прикосновение казалось самым правильным. Я даже не заметила, как заснула – и впервые за долгое время я спала так крепко и спокойно.

Следующего утра я немного побаивалась. Не самого утра, естественно, а тех перемен, которые оно принесет. Каким Влад будет теперь? Может, пожалеет о том, что поддался, упрекнет меня? Или, наоборот, станет слишком заботливым, слишком внимательным, тошнотворно угодливым? Предъявит на меня права и будет диктовать, что мне делать? Меня не устраивал ни один из этих вариантов.

Но ничего подобного не случилось. Он не изменился – разве что чуть-чуть. Стал улыбаться более открыто. Исчезло напряжение между нами – не очевидное раньше, но очень заметное теперь, когда мы жили без него. Днем Влад оставался таким, как прежде, и я для него, кажется, не изменилась. Во всяком случае, он не стал относиться ко мне с пренебрежением, на которое наверняка науськала бы его мамаша Ларина: смотри, какая распутная девка, сама к мужикам ходит, да еще белье у нее такое, что едва прикрывает срам, а не благопристойные панталоны! Это, кстати, правда, у меня нет ни одних благопристойных панталон. Так и живу.

Наши ночи теперь были прекрасны. Мне уже не приходилось за ним гоняться – куда там! Как только вечером за нами захлопывалась дверь номера, я чувствовала на себе его руки. Как будто мы оба долго ждали чего-то – и теперь добрались до этого. Почему ждали, кто мешал нам, двум взрослым людям? Нами же выдуманные запреты, разумеется. Любимая забава современного общества.

Я прекрасно понимала, что это счастье – не навсегда и даже ненадолго. Расследование поставлено на паузу, поэтому у нас есть время друг на друга. Потом станет сложнее. А дальше мы вернемся в Москву, и это будет история с новыми персонажами – его родителями, выбранной ими невестой. Я там не подхожу по всем параметрам. Не знаю, что будет. Лучше и не задумываться раньше срока. Меня все равно поставят перед выбором, но до этого момента я собиралась насладиться своим неожиданным медовым месяцем сполна. Краткосрочное счастье часто недооценивают – а зря. У него самые высокие шансы остаться в памяти на всю жизнь.

Но вот пауза закончилась – пришли результаты ДНК-экспертизы. Они сообщили то, о чем я уже смутно догадывалась, однако это не защитило меня от потрясения, когда все подтвердилось. Странное генеалогическое древо, похожее на паутину, увеличилось, нити переплелись еще плотнее.

Ребенок, найденный в заброшенном лагере, был сыном Тэмми Рейнс. Он же приходился братом Джордан Рейнс, старшей дочери моей сестры. Но, и это очень важно, он не был братом Эмили Рейнс, младшей дочери, – точнее, был, но в иной степени родства. Что из этого следует? Что у Джордан и безымянного младенца общий отец, а у Эмили отец другой. И он вроде как остается неизвестным, но, если моя интуиция работает исправно, его имя я уже знаю.

Вот только вся история от этого становится намного сложнее.

– Хочешь узнать, как я это вижу? – спросила я. – Всю эту семейную драму.

Мы с Владом нашли ресторан, который нам особенно нравился, и теперь обедали там последний раз перед отъездом. Оставаться в этом городе и дальше мы не могли: здесь мы точно не найдем ответов. Не факт, что мы найдем их где-то еще, так хоть попытаемся!

А ресторан все-таки прекрасный. Его лучшая черта – большая открытая терраса, на которой уютно посидеть и осенью благодаря грамотно размещенным тепловым пушкам. Деревянные столики, плетеные диванчики с пледами, гирлянды из осенних листьев вдоль перил – провинциальная мечта. Как будто мы действительно в отпуске. Но притворяться и дальше, что это так, я не могла, нужно было возвращаться к делу.

– Хочу, конечно, – отозвался Влад.

Обед был закончен, и теперь он наблюдал за мной, потягивая безалкогольный глинтвейн.

Вообще, сейчас можно найти безалкогольную версию чего угодно – мода такая. Как по мне, само название «безалкогольный глинтвейн» – это просто способ продать горячий компот с корицей подороже.

Но ему нравится. Дело даже не в том, что он предпочитает быть за рулем, изредка уступая водительское кресло мне. Я заметила, что Влад теперь пьет очень-очень редко, хотя он и до взрыва не злоупотреблял, спортивная карьера не позволяла. Видимо, трезвое сознание ему милее, чем приятное забытье.

– Уже понятно, что из своего наркопритона Тэмми попала в секту, только это и объясняет, почему она исчезла, ничего не взяв с собой. Там она сошлась с каким-то типом… Не знаю, какие там у них отношения были в этой «Дороге домой», вряд ли здоровые, но точно долгосрочные.

– Почему? – уточнил он. – Возможно, с партнерами там было – как у хиппи.

– Потому что между рождением двух детей Тэмми от этого мужчины прошло несколько лет, следовательно, она или постоянно жила с ним, или постоянно спала. Так вот, сначала она рожает мальчика. Мальчик умирает. Вряд ли случайно, если учитывать, что там нашли еще детей.

– Еще мальчиков. Уже установлено, что все погибшие дети – мальчики.

Да, об этом я знала. Я и представлять не хотела, что за жуткие ритуалы там проводились – и почему? Достоверно известно, что «Дорога домой» – не женская секта. Даже наоборот, судя по тем скудным сведениям о жизни сообщества, что удалось собрать, женщины там были далеко не на первых ролях. В основном – хозяюшки и работницы, любовницы, матери, но не те, кому дозволено принимать решения. Мужчин в секте хватало – как хватало и детей, в том числе мальчиков. Почему же убили именно этих? Экспертам уже удалось установить, что ни от каких серьезных болезней дети не страдали, и это делало ситуацию еще более странной.

Но для нас сейчас принципиально важно вот что: сына Тэмми убили, а дочери, Джордан, было дозволено выжить.

– Заметь: рождение Джордан указывает, что Тэмми осталась в секте и жила с тем же мужчиной, – продолжила я. – Но только после этого у нее случится какой-то разлад с местными!

Не из-за смерти сына, а после рождения дочери или сразу перед ним. Подозреваю, что все же после, раз она пережила роды.

Примерно в этот период Тэмми сломали обе ноги. Страшная травма для только что родившей женщины… Нет, для любой женщины, для любого человека, но восстановление после родов ситуацию не упрощает. Такое вряд ли произошло случайно, больше похоже на осознанную пытку – или наказание. За что? За то, что родила девочку? Хотя… простейшая логика подсказывает, что самое вероятное преступление, за которое ломают ноги, – побег.

Тэмми попыталась сбежать из секты. Возможно, она боялась, что с Джордан поступят так же, как с ее старшим братом. Побег сорвался – но девочке позволили выжить. Хоть что-то хорошее.

– Она там задержалась, – указал Влад. – Лет на пять-шесть, пожалуй.

– Может, она и пыталась сбежать, но мы об этом ничего не знаем.

– В любом случае, ее окончательное расставание с сектой должно быть как-то связано с Эмили.

– И с тем, что у Эмили другой отец, – кивнула я.

– Но мы не знаем, кто.

– Полагаю, если мы уговорим Маргарет Шерман сдать кровь, мы узнаем наверняка. Но она вряд ли согласится, так что будем руководствоваться домыслами.

– Ты считаешь, что отец Эмили – Эндрю Мартин?

– А ты разве так не считаешь?

Все сошлось слишком идеально, чтобы это игнорировать. Эндрю и Тэмми находились в секте одновременно – и одновременно же удрали. Он погиб. Она всю жизнь кого-то боялась. Она навещала его могилу и сделала тату с его инициалами. Волосы и глаза у ее младшей дочери того же цвета, что у Эндрю Мартина.

Что-то отрезвило одновременно мою сестру и Эндрю, заставило их вырваться из той серой, беспросветной тоски, которая привела их в секту, и снова полюбить жизнь. Что, если не рождение ребенка? Маленького существа, которое они хотели уберечь от сообщества…

Некоторое время у Тэмми получалось. Себя она уже спасти не могла, ее алкогольные загулы указывали, что для нее путь к нормальной жизни потерян. Слишком много ошибок допущено, слишком тяжел груз вины. Но ее дети – другое дело, им она могла подарить будущее, которого лишили ее саму.

Только теперь удар все же нанесен. Секта убила Тэмми, однако остановит ли это охоту? Все зависит от того, кто отец Джордан, какой властью он обладает, насколько он злопамятный. Но если все действительно сводится к нему, самая большая опасность при поимке грозит Эмили.

– Маргарет не согласится на экспертизу, потому что она на все ценники вешает, – заметил Влад. – Она сразу просчитает, что, если ребенок действительно от Эндрю Мартина, Эмили полагается часть его денег. Нет, она будет держаться до последнего.

– Да плевать мне на нее! Я этих девочек ищу, чтобы увезти отсюда, а не чтобы за наследство бороться!

Эх, Тэмми, Тэмми… Неужели она не понимала, что, если ей так нужно было спрятаться от секты, Россия подошла бы лучше всего? Вот там у «Дороги домой» точно нет власти! Она знала имя отца, раз указала его в завещании. Почему не обратилась к нему? Насколько низким было ее мнение о нем?

Пояснить могла только она, а этого уже не случится.

Сейчас все сводилось к секте, и мы собирали все сведения о ней, какие только могли найти. Выяснилось, что лет семь назад в Иллинойсе, где в то время базировалась секта, попытались возбудить уголовное дело против ее лидера. Ключевыми свидетелями выступали те, кому удалось сбежать из секты, они обвиняли своего недавнего покровителя в жестоком обращении и даже пытках.

Увы, суд ни к чему не привел. Смиренный лидер секты, на словах отказавшийся от всего мирского, на деле обладал деньгами на неплохих адвокатов. А они разнесли версию обвинения в пух и прах, доказав, что у всех свидетелей мутное прошлое. Разве можно верить словам алкашей, наркоманов и сумасшедших? Что значит «бывших»? Бывших неудачников не бывает! У них ведь нет фактических доказательств?

Так что дело закрыли, но секта на всякий случай свалила из Иллинойса. А в последующие четыре года при загадочных обстоятельствах погибли детективы, начавшие дело, свидетели и даже федеральный судья. Никакого насилия, только несчастные случаи – но какие же своевременные!

Теперь нам предстояло отправиться в Иллинойс, чтобы просмотреть видео допроса свидетелей. Копию нам передать не могли, но ознакомиться разрешили. Это самое большое, на что нам приходилось надеяться: после того неудачного суда никто уже не смел в чем-то упрекать «Дорогу домой».

Интересно, узнают ли они, что мы под них копаем? И как скоро?

Мы были в Спрингфилде уже вечером. Перелеты утомляли – с каждым разом все больше, но я не хотела брать паузу. Вроде как нам некуда было спешить, и один день ничем не отличался от другого. Но меня не покидало ощущение, что время утекает, исчезает, и, если мы не поторопимся, все скоро станет бесполезным.

Влад, должно быть, заметил мое состояние, а может, он чувствовал то же самое. Как бы то ни было, он даже не заикался об отдыхе, и из аэропорта мы направились прямиком в полицейский участок, где его знакомый (а точнее, просто нанятый им человек) организовал нам видеопросмотр.

Записи не отличались особой художественной ценностью, да и не должны были. Обычное полицейское интервью, сделанное на плохонькую камеру. Человека, который задает вопросы, не видно. Объектив направлен на свидетеля – изможденного, болезненного вида мужчину лет сорока. Его худоба выглядит противоестественной. Темные круги под глазами подтверждают мою догадку. Во взгляде еще мерцает настороженность – однако это уже угли, не пламя. Позже, на суде, защита даже его внешность использует как аргумент – смотрите, типичный же наркоман! Но это будет вранье, потому что взгляд у свидетеля ясный и умный, он просто видел слишком много.

– Давайте начнем, – предлагает невидимый интервьюер. Он не спрашивает имя, потому что оно указано в начале съемки. – Когда вы попали в секту?

– В две тысячи одиннадцатом году.

– Как это произошло?

– Один из их рекрутеров, – сами себя они называют проповедниками или глашатаями хороших новостей, – встретил меня в обществе анонимных наркоманов. Они там часто слоняются. С алкоголиками та же история…

– Вы принимали наркотики в прошлом?

– Да. Почти всю мою жизнь.

– А на тот момент?

– Нет! – свидетель чуть повысил голос. – На тот момент я был чист больше шести месяцев! Мне дали серебряный значок!

Я почувствовала, как сердце сжимается от сострадания. Странно. Необъяснимо наивно. Я смотрела на взрослого дядьку, который, если называть вещи своими именами, испоганил собственную жизнь. И все равно мне было его жалко – в этот момент, когда он, как ребенок, хвастался непонятно перед кем серебряным значком за трезвость. Возможно, своим самым большим достижением.

Этот человек выздоравливал, так или иначе. Но «Дорога домой» стала для него новой бедой, ударом, после которого он уже не оправился.

– Почему вы пошли с этим человеком? – спрашивает полицейский.

На потрескавшихся губах свидетеля – горькая улыбка.

– Они умеют убеждать. Я хотел начать новую жизнь, но у меня ничего не было. Мне сказали, что если я буду жить с ними, у меня все будет.

– Что именно?

– Дом. Еда. Люди, которые меня любят… У меня ведь никого не осталось после того, как я стал колоться! Торчков никто не любит, и даже если они прекращают, им никто не верит. Мне нечего было терять.

– Что от вас требовалось за пребывание в секте?

– Они не называли это сектой. Только сообществом.

– Хорошо. Что от вас требовалось за пребывание в сообществе?

– Ничего особенного. То, что я и так хотел делать: я должен был работать. Но это я умею! Там каждый выбирает ту работу, которая ему нравится. Работы много, так что выбор есть.

– Например?

– Я вот мебель делал. Ее там делают и продают. Кто-то овощи и фрукты выращивает, кто-то за животными следит, кто-то одежду шьет. Это очень простая, мирная жизнь.

– Кто продавал то, что вы производили?

– Не я так точно! Я за годы, что там провел, деньги в руках ни разу не держал. Продавали другие, и я никогда не знал, сколько у сообщества денег. Думаю, много, но всеми управлял Хост. Почти все были такие, как я, и только Хост и его окружение имели доступ к деньгам.

Я могла бы подумать, что Хост – это имя, но меня уже предупредили, что это нечто вроде должности. Английское Host означает «хозяин». Чего угодно – дома, ресторана, отеля. Просто хозяин всего и всех.

Согласно материалам суда, главу секты звали Роджер Саммерс. Но внутри сообщества никто никогда не использовал это имя, только Хост. Они вроде как желали подчеркнуть, что Хост выше их, обращаться к нему по имени – слишком фамильярно для жалких людишек.

– Значит, вы утверждаете, что в первое время вас все устраивало?

– В первое время – да, – кивает свидетель. – Но первое время там особенное. Новичкам мало что позволяют увидеть. Для них все должно быть хорошим, простым, потому что они еще могут сбежать… Но когда ты втягиваешься, теряешь связь с прошлым, начинает всплывать… всякое. Тебя больше не слепит первое впечатление, и ты видишь то, что раньше не замечал.

– Поясните.

– У сообщества денег больше, чем должно быть. Я, конечно, не бухгалтер, но я считать умею… У нас всегда было больше, чем могло быть. Просто пользоваться этим позволяют не всем. У таких, как я, была обычная жизнь, какую мы сами себе наладим, такая и будет. Но у Хоста и его окружения было все. И работать тоже нужно не всем, а некоторые вроде работают, но никто не знает, чем они занимаются.

– Вы сказали, что подозреваете их в преступной деятельности?

– Не только я. Многие говорили, что окружение Хоста – это не просто его охрана. Это воры и… и убийцы. Они это делают за деньги. Слушайте, мне ведь точно положена защита?

– Конечно. Вас будут охранять до самого суда, ни о чем не беспокойтесь.

Я чуть не рассмеялась – нервно, потому что в этом не было ничего веселого. Охрана до суда! А потом? Что будет дальше? Ведь даже если бы Хоста посадили, у него остались бы помощники на воле!

Но его так и не посадили.

– Вы говорили, что Хост был жесток с вами. Как?

– Не только со мной, со всеми. Он сам вводил наказания, чаще всего – телесные. Сам не бил, но смотрел. Говорил, что так он заботится о нас.

– Сколько раз наказывали лично вас?

– Три. После третьего я сбежал.

– Расскажите, за что и как вас наказывали.

– Ну, первый-то раз я был сам виноват… У меня началась бессонница. Уж не знаю, почему, у меня и раньше так бывало. Я перестал спать по ночам, заснуть мне удавалось только под утро, я просыпался поздно и опаздывал на работу. Сначала мне никто ничего не говорил, потом стали предупреждать и даже отчитывать. Но я это всерьез не воспринимал, думал: чего мне беспокоиться? Мы ж там не на компанию работали! Что они сделают, зарплату мне сократят? Или уволят? Так дело дошло до Хоста. Он велел наказать меня при всех – тридцать ударов палкой для начала. Но это я хоть мог понять!

Он действительно воспринимал это как норму, я по глазам видела. Его даже подозрение, что при Хосте жили воры и убийцы, не особо шокировало. Оставалось лишь догадываться, что должно было произойти, чтобы он решился удрать из секты, да еще и выступить против Хоста в суде.

– Второй раз я получил, когда начал задавать лишние вопросы. Кончалась зима, у нас на общей кухне осталось совсем мало продуктов, питались чем попало. А Хост и его свора машины новые закупали и бриллианты! Я и стал мутить воду… За это – пятьдесят ударов на морозе. Хороший стимул заткнуться. Я тогда пневмонию подхватил, чуть на тот свет не отправился, мне уже не до болтовни было.

– Но вы все равно остались в секте? – не выдерживает интервьюер. Его гложут те же вопросы, что и меня.

– Да.

– Почему?!

– Это был мой дом. Мне некуда было уйти оттуда. Да и потом, поговаривали, что уйти не так просто… Мне не нужны были эти неприятности. Остаться и молчать было куда проще. Тем более что там не всегда было очень плохо. Только иногда.

– Но что-то же заставило вас уйти?

– Да. Третье наказание.

– Из-за чего вы его получили?

– Из-за женщины. Очень это странно, да? Все серьезное всегда происходит из-за женщин!

– Каким было отношение к женщинам?

– В той части сообщества, где жил я, – таким же, как к мужчинам. Мы все были равны. Все прекрасно знали, что у Хоста и его свиты свой гарем. Туда женщины шли добровольно, там можно было не работать. Но если кто-то не хотел идти туда, они и не шли – так нам сказали. Я не вдавался в подробности, меня это не касалось.

– В чем тогда причина конфликта, из-за которого вы были наказаны?

– Спать можно было с кем угодно. Но на то, чтобы жить вместе, получить комнату, которая будет только нашей, нужно было разрешение Хоста.

– Это никого не возмущало?

– Нет, мы все считали, что это чисто формальность, что-то вроде родительского благословения. Потому что Хост обычно очень быстро все разрешал. Как будто никому не отказывают! Это потом уже я понял, что об отказах просто не кричат.

– Вам отказали?

– Да.

– Почему?

– Женщина, с которой я хотел быть… Она понравилась охране Хоста. Тогда я и узнал, сколько вокруг неправды. Неправда, что всем дозволяется быть вместе, стоит только попросить. И неправда, что женщинам дают выбор, если хотят видеть их в гареме.

– Вас наказали, потому что хотели забрать вашу невесту?

– Нет, меня наказали, потому что я не согласился с этим. Я возмущался и всем пытался доказать правду. Но меня посадили в клетку на несколько недель… Больше я ту женщину не видел. Никогда.

Ему до сих пор было больно. Свидетель говорил спокойно, как будто бы невозмутимо. Но в его голосе и взгляде навсегда остался отпечаток тех дней. Дело было не только в совершенном против него преступлении. Дело еще и в том, что рухнули его идеалы. Сообщество было его семьей – однако теперь оно не могло играть эту роль, как бы он ни старался.

– Расскажите о слухах, – просит полицейский.

– Слухи я доказать не могу. Все, что случилось со мной, – правда, и я повторю это под присягой. Но слухи – это слухи.

– Мы это пониманием. Ваши показания не будут искажены. Где вы услышали эти слухи?

– В клетке… В сообществе нет тюрьмы как таковой. Мы жили в заброшенных зданиях, кажется, раньше это были корпуса больницы. Один из этажей был заставлен старыми большими клетками – думаю, для каких-нибудь тигров или медведей. Не знаю точно. Туда помещали меня и других провинившихся. Только Хост мог решить, как нас наказывать.

– Например?

– Кого-то просто держали взаперти, кого-то лишали воды и еды, кому-то не позволяли спать. По-разному. Были там, в клетках, люди, которых я не смог найти, когда сам освободился. Я спрашивал, за что их посадили в клетки. Тогда я и узнал слухи. Они про Хоста… Я, когда там поселился, даже не думал, что про него могут так говорить. Да я его спасителем считал! Если бы при мне о нем такое ляпнули, я бы сам придушил болтуна! Но теперь я готов был верить.

– Что именно о нем говорили?

– Что он на самом деле не верит в то, чему учит нас. Но это как раз понятно – дурак я был, когда думал, что может быть иначе. Меня другое пугало. Там, на верхушке, не было никаких правил. Жили, как хотели, а от несогласных быстро избавлялись. Гарем был один общий для всей свиты Хоста. У него у самого были жены.

– Сколько?

– Несколько. Сколько именно – не знаю. Они жили рядом с ним и их дети тоже. И вот дети… С детьми было хуже всего. Вы имейте в виду – это я слышал только от одного человека! Но он из клетки так и не вышел, просто исчез и все. Разве это ничего не доказывает?

Нет, ни один суд такое доказательство бы не принял. Я это понимала, да и полицейский, проводивший допрос, тоже. Но он решил не давить на свидетеля, не расстраивать того раньше времени, и задал вопрос:

– Что рассказал вам тот человек? О детях.

– Что у Хоста было разное отношение к мальчикам и девочкам. Девочки жили с матерями, но… Он не признавал родство.

– Что это означает?

– То, что это были его дочери, ничего не значило. Когда девочке исполнялось шестнадцать, любой девочке в сообществе, считалось, что она готова быть с мужчиной, если она ему понравилась и он ей понравился.

– То есть, если ему нравилась его шестнадцатилетняя дочь, он мог отправиться с ней в постель?

– Такие слухи.

Я почувствовала приступ тошноты. Видно, что-то отразилось на моем лице, потому что Влад ободряюще сжал мою руку. Я попыталась ему улыбнуться, но это было даже отдаленно не похоже на улыбку. Так, на какую-то дурацкую гримаску… Я думала о том, что Джордан уже исполнилось шестнадцать. Может, поэтому Тэмми и попыталась сбежать, когда у нее родилась дочь? Были ли предпочтения Хоста очевидны уже в то время?

– Что происходило с мальчиками? – спрашивает между тем интервьюер. – Вы сказали, что отношение к ним было другое.

– Да, другое. Никакое. Мальчикам не позволяли жить.

– Что это означает?

– Господи, да что это может означать? – взрывается свидетель. – Пацанов убивали, вот что это означает!

– Пожалуйста, успокойтесь. Может, вам нужна пауза?

– Мне нужно, чтобы этого ублюдка посадили, вот что мне нужно!

– Зачем Хосту понадобилось убивать своих собственных сыновей?

– Он боялся конкуренции. Хост был одержим идеей, что кто-то использует его сыновей против него. Возможно, они сами попытаются рано или поздно его убрать – или кто-то переманит их на свою сторону и сделает символом. Хост утверждал, что он исключительный, он приучил нас верить в это. Значит, носители его крови тоже были исключительными.

– Девочек он в этой же роли не видел?

– Девочек никто не воспринимал всерьез.

– Хорошо, думаю, на сегодня мы закончили…

Запись завершилась, и в комнате стало удручающе тихо. Не знаю, о чем сейчас думал Влад, а мои мысли летели обратно в заброшенный лагерь, в лес, где так долго лежали маленькие тела. Только мальчики. Доказательство слов свидетеля, которые на записи казались слишком чудовищными, чтобы быть правдой.

Да половины названных преступлений хватило бы, чтобы посадить Хоста в тюрьму до конца его дней! Но для правосудия важно не то, что было совершено, а то, что было доказано. Доказано не было ничего. К смертной казни, пусть и неофициально, были приговорены люди, пытавшиеся добиться справедливости.

– Нужно проверить найденных мальчиков на родство друг с другом, – тихо сказала я. – Указать полиции на это дело, пусть проверят Хоста… Основания есть.

– Есть. Но это будет непросто – настолько непросто, что могут и не сделать.

– Да уж…

Ему не нужно было объяснять мне, почему, я и сама понимала. Дело даже не в формальностях или дороговизне процедуры – хотя и это тоже важно. Дело в том, что преступления произошли в разных штатах – и еще неизвестно, где сейчас находится Хост. Может, в третьем штате! Еще больше бюрократии. То, что изначально заняло бы недели, нужно умножить на два или три. Итого – месяцы. Он точно узнает и ускользнет, его не накажут, никого не накажут.

Мне потребовалось серьезное усилие воли, чтобы отвлечься от этого. Я все равно ничего не изменю, полиция осведомлена, надеюсь, займутся делом!

Я пока не решила, что делать дальше, мне нужно было еще раз обдумать все, что я услышала. Но я не успела – меня отвлек звонок отца Джозефа. Неожиданный, так ведь иначе и быть не могло, мы с ним просто так не созваниваемся.

Священник сильно волновался, хотя изо всех сил делал вид, что спокоен. Одно лишь это было плохим знаком. Ну и он начал юлить… О хороших новостях говорят сразу. Все это мне сильно не нравилось.

– Вы не могли бы сбросить мне адрес вашей электронной почты? Сообщением, – попросил он.

– Что-то случилось?

Понятно, что случилось, и я намекала, что неплохо бы сразу мне это объяснить, пока у меня тут инфаркт не произошел.

Однако отец Джозеф упрямо отказывался говорить по делу.

– Вам лучше это увидеть. Я скину ролик, который передала мне полиция. Просто сбросьте почту, хорошо?

Как будто у меня есть выбор…

Сообщение пришло быстро, всего через пару минут. Я бы не выдержала до возвращения в отель, а ноутбук нуждался в зарядке, поэтому пришлось довольствоваться маленьким экраном смартфона. Может, оно и к лучшему… Если бы я увидела все детали, все искаженные от ужаса лица, все полные слез взгляды, я бы сошла с ума. Сейчас мне оставалось лишь радоваться, что Влад был со мной, с ним легче.

На видео, переданном мне священником, я увидела девочек. Съемка была плохой, она велась какой-то камерой наблюдения, но даже ее было достаточно, чтобы узнать моих племянниц. Они шли по тротуару, жались к стене, постоянно оглядывались. Они были осторожны, но даже это их не спасло. Судя по тому, как нагло на них напали, это не было спонтанной атакой, кто-то готовился, выслеживал их…

Черный внедорожник появился рядом с ними неожиданно, резко затормозил – запись велась без звука, но мне показалось, что я слышу визг тормозов. Открылись три дверцы, кроме той, что у места водителя. Появившиеся люди схватили девочек, затолкали в салон, а секундой позже внедорожник сорвался с места.

Нет, Джордан и Эмили сопротивлялись. Они выкручивались, кричали, пытались ударить нападавших. Но что могут значить усилия двух подростков против сильных мужчин? Те, кто напал на них, действовали очень профессионально. Мне вспомнились слова свидетеля о том, что свита Хоста оказывает преступные услуги. Похоже, мы только что получили этому подтверждение!

Вот только доказать это будет непросто, невозможно даже. Лица похитителей не попали на запись, машина была без номеров и опознавательных знаков, свидетелей у этой жуткой сцены не нашлось, никто понятия не имел, куда делся автомобиль.

Все это время сестры скрывались в Блумингтоне, надеясь, что большой город защитит их. Там же их и поймали. Секте пришлось постараться, чтобы выследить их! Эта маниакальная увлеченность не сулила пленницам ничего хорошего.

Отец Джозеф потом еще раз позвонил и долго успокаивал меня. Сказал, что полиция уже ищет, что на дорогах блок-посты, что очень скоро моих племянниц найдут и с ними обязательно все будет хорошо. Я слушала его и не перебивала. А он, пожалуй, из-за этого считал, что я ему верю.

Но верить я не собиралась. Мне нужно было преодолеть шок и принять ситуацию – даже близкую к безнадежной. Пока Джордан и Эмили были в бегах, это несло определенную угрозу – и все же давало нам время, давало шанс найти их и помочь.

Теперь же начался обратный отсчет, длительность которого я не знаю. Но знаю я то, что Джордан шестнадцать лет. Что Эмили может быть дочерью человека, которого в секте почему-то ненавидели. Что они – всего лишь маленькие девочки, оказавшиеся во власти противоестественного явления, которое уже тридцать лет не могут выжечь.

А я сейчас в чужой стране, скована чужими правилами, и я понятия не имею, что делать дальше.

Сообщество «Дорога домой» официально не существовало. Собственно, оно никогда не существовало, но в последние годы его верхушка делала все, чтобы власти поверили: секты больше нет, она распущена и забыта. Что это обычно означает? Что сообщество готово к развитию и не хочет привлекать к себе лишнее внимание. Хост этот умен, он понимает, что игнорировать могут только небольшую группу фанатиков, современных хиппи, у которых на уме преимущественно свободная любовь с перерывами на обед и сон. Когда речь заходит чуть ли не о бизнес-империи, но склеенной определенной идеологией, никакое правительство на это глаза не закроет.

Поэтому Хост был вынужден воспользоваться старым добрым принципом разделяй и властвуй. Влад догадался провести проверку по именам тех, кто был верхушкой сообщества семь лет назад, во время суда (который, думаю, и убедил «Дорогу домой» маскироваться лучше). Оказалось, что многие из этих людей заняты бизнесом, который подразумевает контакт с большой группой людей – и мистическим образом все эти люди живут рядом с местом работы. Очень похоже на филиалы секты, да? Но официально ведь это не так. Официально речь идет о заводах, фермах, отелях, питомниках животных и растений. Ну а то, что сотрудники предпочитают жить в одном общежитии, – их личное дело.

За эти годы секта разрослась, как плесень, как болезнь, тихая, лишенная симптомов и бесконечно опасная. Тем, кто пытался заговорить о ней, быстро затыкали рот. Рекрутеры наверняка все так же работали возле центров анонимных алкоголиков и ночлежек, старательно отлавливая тех, кто оказался на границе цивилизованного общества.

Имя Роджера Саммерса вообще нигде не упоминалось. О Хосте может и говорили – но не писали. Он был чертовски осторожен, но я не сомневалась, что девочки сейчас у него. Только он обладал достаточным могуществом, чтобы продолжать охоту десять лет. Стал бы он делать это по просьбе кого-то из своих марионеток? Да конечно, он слишком эгоистичен для этого! Его озлобленность и упрямство недвусмысленно намекали на ту роль, которую он играл в жизни Тэмми. При иных обстоятельствах я еще могла надеяться, что это защитит хотя бы Джордан – не обидит же он родную дочь! Но я слишком хорошо помнила слова свидетеля с той видеозаписи. Родство для Хоста не имеет никакого значения, важны только желания.

Девочки у него уже достаточно долго, чтобы он успел сделать с ними что угодно. Но об этом я предпочитала не думать, потому что слезы и страх сейчас не принесут никакой пользы. Нужно было действовать.

Отслеживая счета подручных Хоста, мы обнаружили, что филиалы секты сейчас существуют в нескольких штатах. Их гнездовища располагались в Мичигане, Висконсине, Кентукки, Миннесоте и Луизиане, но полицию больше всего интересовало то, что в Индиане. Да, оно было далеко от Олд-Оукс, на противоположном конце штата, но ведь все в пределах одной границы! Увезти девочек туда было проще всего.

Я была благодарна полиции за то, что мне поверили, что не отмахнулись от этой версии. Вот только в том, что они взяли верный след, я сильно сомневалась. Хост очень умен. Это человек, который тридцать лет умудрялся управлять нелегальным сообществом, он построил свою подпольную империю и убедил огромное количество людей в том, что он фактически бог. Он не повел бы себя так предсказуемо, позволив полиции работать в пределах одного штата. Напротив, он постарался бы максимально усложнить им задачу!

Но когда я попыталась объяснить все это шерифу, в ответ получила дежурное:

– Дамочка, сидите дома и ждите звонка! Не мешайте нам делать нашу работу.

В моих советах его раздражало все: что я женщина, гражданская, моложе его, иностранка, да еще и русская. Худший набор из всех, что он мог представить. Но ладно он, отец Джозеф тоже на сей раз не готов был стать на мою сторону! Он меня уважал, однако полиция в его глазах была бо́льшим авторитетом. Он и мысли не допускал, что при таком строгом оцеплении дорог похитители девочек могли покинуть штат.

Но строгое оцепление можно подкупить, обмануть, обойти тайными тропами. Почему одна я это понимаю?

Споры ничего бы не решили. На моей памяти еще ни один идиот не признал, что он – идиот. Если бы я что-то доказывала, меня бы вообще заперли, чтобы под ногами не путалась. Я видела, что шериф уже готов к этому, только повод дай! Поэтому я решила действовать сама.

Точнее, не сама, а с помощью Влада, его присутствие многое упрощало.

– Так куда мы направимся? – спросил он.

Я еще раз просмотрела список штатов, где совершались финансовые операции, связанные с бывшими руководителями секты. Каждое название я изучала, как имя старого знакомого. Наконец я смогла ответить:

– В Кентукки.

– Почему Кентукки? – удивился он. Потом запнулся, вспоминая, нахмурился. Я знала, что он вспомнил. – Только из-за?..

– Да.

– Ио, в таком деле нельзя делать ключевой уликой какую-то шапку!

– Можно.

Фотоловушка для птиц, установленная возле дома, сняла мужчину в сувенирной кепке с надписью «Озеро Кентукки». Вряд ли такие в ходу во всех штатах! Сувенирные кепки продают рядом с местом, где они актуальны, во всех странах так. Этот человек, бородатый, неухоженный, не был похож на модника, который выискивает интересные вещицы для очередного лука в Инстаграм. Его принцип покупки вещей максимально прост: напекло солнышком башку – купил кепку. При этом кепка была относительно новой, ни одной трещины на надписи, хотя такой вид принта не очень хорошо выдерживает проверку временем. Все указывает на то, что он купил кепку или перед путешествием, или во время него. Возможно, для него это было частью маскировки на случай, если он окажется рядом с камерами видеонаблюдения.

Был и еще один факт, свидетельствующий в пользу Кентукки. Если внимательно изучить дорожную карту, станет понятно, что из Блумингтона проще добраться до Кентукки, чем до филиала секты в Индиане. Не быстрее, но проще.

В любом случае, сектой в Индиане займется полиция, там мое присутствие не требуется. А сидеть дома и ждать непонятно чего я не могу.

В Кентукки мы отправились на поезде. Это был немного дурацкий выбор маршрута, и Влад даже не сразу понял, почему меня туда понесло, если у нас каждый час на счету. Но мне ведь не сложно объяснить!

Я не знала, какими возможностями обладает секта. Никто не знал. Они убили Тэмми и похитили ее дочерей – на что еще они способны? Возможно, они следят за нами, наблюдают, кто попытается найти девочек? Вероятность не слишком высока и больше похожа на паранойю, но, если я права, они вряд ли ожидают, что мы воспользуемся железной дорогой.

У путешествия на поезде был и еще один существенный плюс. Там мы могли не следить за дорогой, удобно расположиться за столиком и изучать все доступные нам документы, стараясь понять, куда двигаться дальше.

Даже если мы верно определили штат, это ведь не конец пути. Кентукки большой, мы не будем объезжать его полностью, заглядывая под каждый куст! На это уйдет остаток моей жизни, а я надеялась провести его не так.

К счастью, подсказка у нас все же была. Банковские счета и кредитные карты людей, связанных с сектой, мелькали только в определенном регионе, который я уже обвела на карте. Пришлось повозиться, но мы составили список компаний, которые могли использоваться «Дорогой домой». Они должны быть не слишком старыми, допускающими проживание сотрудников на территории, находящимися в отдалении от ближайших городов.

Кажется, что при таких параметрах их должно быть немного? Да черта с два! В Кентукки добывают каменный уголь, и сектанты могли обустроиться в шахте, как крысы в норе. Подходит им и табачная ферма – таких по штату хватает! Они могли выращивать сою, оградиться от мира высоченными кукурузными полями. Конная ферма – тоже вариант. Она большая, и никого не удивит, если сотрудники там и живут. Печь для сжигания тел тоже никого не удивит, ведь лошади иногда умирают. Кто же станет думать о том, что не только лошади? Они могут сидеть на винокурне или на текстильном заводике – вариантов полно!

Ситуация складывалась совсем грустная. Такой масштаб и полиции не удалось бы быстро охватить, что уж говорить о нас двоих!

Я понимала, что сейчас не время печалиться и поддаваться упадническому настроению. Но когда вообще для этого наступает подходящее время? Нельзя не признавать факты – а факты работают против нас.

– Мы их так никогда не найдем, – прошептала я.

– Да? А я вот думаю, что они там. – Влад постучал пальцем по карте.

Он сделал это так быстро и говорил так уверено, что застал меня врасплох. Слишком уж велик был контраст с моим собственным потерянным состоянием! Я даже не успела толком разглядеть, куда он указывает.

– Где?

– Вот этот объект мне кажется наиболее вероятным.

На этот раз он смилостивился и указал нормально, чтобы я могла рассмотреть. Однако его уверенность я по-прежнему не разделяла.

– Этнографическая ферма? С чего ты взял?

Такая ферма – это не совсем ферма, на самом-то деле. Больше похоже на интерактивный музей. То есть, там тоже растят животных и растения, но делают это по старым технологиям, в нарядах вековой давности, все в таком ключе. Зарабатывает ферма не столько своей продукцией, сколько на экскурсиях и сувенирах.

С одной стороны, это подходящий для секты объект: территория большая и никого рядом нет, ближайшие соседи – на другой ферме, им дела нет до того, что творится в каком-то там музее. И если на территории обнаружат клетки или услышат крики – не страшно, всегда можно сослаться на театральную постановку. С другой стороны, это ведь действительно музей, туда может прийти кто угодно. Я проверила их сайт, билеты продаются онлайн! Не слишком ли велик риск – пускать столько посторонних, если в плену держат двух маленьких девочек? Отец Джозеф сказал, что сестер объявили в федеральный розыск, их фотографии разосланы всем полицейским США. Это ставит Хоста в весьма затруднительное положение.

Но ведь лучшее место, чтобы спрятать нечто ценное, – у всех на виду, правда?

– Есть улики, указывающие на эту ферму, – пояснил Влад. – Вспомни, чем была убита Тэмми Рейнс.

– Так ведь неизвестно, чем, нечего вспоминать!

– Но эксперт предположил, что это больше всего похоже на трость с кованным узором. Не та вещь, которую купишь в первом попавшемся магазине. А теперь угадай, что расположено на территории фермы?

– Кузница?

– В яблочко.

Не так уж сложно было угадать. Я кликнула на страницу кузницы на сайте музея, просмотрела фотографии работ. Там действительно создавались очень тонкие узоры. Но трости не было… Хотя для главы секты наверняка изготовили бы что-нибудь уникальное.

– Есть и еще кое-что, – добавил Влад. – Второе орудие убийства, если первым считать трость.

– Удары тростью ее не убили. Ее убил платок.

– Да. Теперь видишь, к чему я клоню?

Я видела. Платок был так же примечателен, как трость. Вышивка, вероятнее всего – ручная работа. Вот только сама Тэмми таким не увлекалась, этого платка в ее доме быть не могло! А на ферме – очень даже мог.

– Улики косвенные, – только и сказала я.

– Менее значимые, чем случайно мелькнувшая в кадре кепка?

– Нет, с этой точки зрения трость и платок поважнее будут.

– Ну и все. Надо проверять.

Проверять надо, вопросов нет. Вот только как? Самым простым вариантом казалось записаться на экскурсию, прийти с толпой туристов, к которым там уже все привыкли. Но что нам это даст? Туристов, как овец, пастух прогонит по проверенному маршруту. Они увидят только то, что им дозволено увидеть. Да и потом, если секта действительно следила за домом Тэмми после ее смерти и знает, кто я такая, наше появление только насторожит их. Даже если девочки там, их тут же перевезут в другое место.

Поэтому самый простой путь – не всегда самый правильный. Я в очередной раз убедилась, что не зря предпочла именно поезд. Долгая поездка сейчас давала возможность продумать план, и к нужной станции он уже был готов.

– Я пойду туда одна, – объявила я.

– Исключено.

– Да дослушай ты!

– И дослушивать не буду, – покачал головой Влад. – Я ожидал от тебя подобного безрассудства, и мой ответ – нет. Я тебя никуда не отпущу.

– Заботу оценила, а теперь все-таки послушай.

Я не сомневалась, что этот филиал секты, как и остальные, постоянно набирал новых адептов. Вряд ли Хост отказался от былых схем работы! А на такой ферме рабочие руки всегда нужны даже больше, чем на обычной.

Чем более жалким выглядит человек, тем меньше подозрений он вызывает. Если мы с Владом придем туда вдвоем, дорого одетые, уверенные в себе, и начнем задавать вопросы, нас просто выставят вон. Но что, если туда явится одинокая девушка, потерянная, говорящая с сильным восточноевропейским акцентом? Нелегальная иммигрантка, которой некуда идти. Разве это будет не идеальная кандидатура для преклонения перед Хостом?

Влад все это прекрасно понимал. Тут у нас сложилась одна из тех ситуаций, когда разум и чувства никак не могут договориться. Влад был бизнесменом и опытным аналитиком, он сразу просчитал, что я выбрала самый подходящий план. Но он не хотел меня отпускать, он слишком боялся за меня.

Для меня это было важно, и я не могла винить его за гиперопеку или недоверие. Это очень ценно – когда кто-то так тобой дорожит. Да что говорить, я была с ним согласна! Это опасно, это рискованно, это фиг знает к чему приведет. Если бы оставалась хоть какая-то возможность поступить иначе, я бы уверенно предпочла ее.

Но такой возможности не было. Это мои племянницы, которым угрожает смертельная опасность. И если я их оттуда не вытащу, их просто не станет, они отправятся следом за матерью!

Все это я объяснила Владу. Он понимал, даже не желая понимать.

– Давай хотя бы я пойду, – предложил он. – Я точно так же могу притвориться!

– Нет, не можешь.

– Потому что я худший актер, чем ты? – усмехнулся он.

Я и бровью не повела.

– Да, и это тоже.

– Ну, спасибо!

– Сейчас не время для ложных комплиментов. Вспомни, кем работаешь ты и кем работаю я. Я годами изображаю ведьму, я умею работать с людьми. У тебя же слишком приметная внешность. Если кто-то из людей секты тусовался в Олд-Оукс и видел тебя, он тебя мгновенно раскусит. Я же смогу замаскироваться.

– До неузнаваемости? Сомневаюсь!

– Тогда тебя ждет большой сюрприз. Ну и главное: женщина в беде вызывает большую жалость, чем мужчина. Не я это придумала, и я не буду говорить, что это правильно. Но факт остается фактом. Если в их дверь поскребусь я, меня могут пустить и пожалеть.

– А если я – они вызовут полицию?

– Вроде того. Послушай, я не говорю, что ты не должен быть рядом. Я хочу, чтобы ты остался рядом, мне так будет спокойнее! Но на ферму должна пойти только я одна.

Я его убедила. Потребовалось некоторое время, хотя мы оба изначально знали, что так будет. Но Влад не был бы собой, если бы позволил мне вот так взять и прыгнуть на осиное гнездо! Думаю, затеивая этот спор, он уже думал о том, как подстраховать меня.

Мы сошлись на том, что он поселится в городе, расположенном неподалеку от фермы. Двадцать минут на машине – это очень много, конечно, но ничего лучше у нас нет. Если бы он попытался арендовать комнату на соседних фермах, это выглядело бы подозрительно. Да и потом, нет гарантии, что они тоже не принадлежат секте.

Прозвучит странно, но ему будет сложнее, чем мне. Когда действуешь, уже не так страшно, у тебя хотя бы есть ощущение, что ты влияешь на собственную жизнь. Но сидеть и ждать в четырех стенах… Да, его задача была однозначно сложнее моей.

Я тоже не собиралась бежать туда прямо с поезда, мне нужно было подготовиться, и с вокзала мы отправились по магазинам. Моя дорогая одежда было брошена на хранение в чемодан, сменившись копеечным барахлом из секонд-хендов. Правда, и там вещи были совсем не тряпками, в Америке шмотки вообще настолько доступны, что заносить их не успевают. Вот с обувью было сложнее, и пришлось согласиться на драные, зато удобные кроссовки.

Я смыла всю косметику, а главное, купила парик – вполне реалистичный, просто некрасивый. Цвет – мышино-серый, пыльный, хуже, чем мой «родной». Но на мне он смотрелся относительно гармонично, потому что от природы я блондинка. Начав притворяться ведьмой, я перекрасилась в роковую брюнетку, и мне это шло. Но стоит нацепить парик и избавиться от цвета, как я снова превращаюсь в неприметную моль. Контрасты стерты, четкие линии потеряны. Я еще и выгляжу хуже, чем обычно: от бесконечных перелетов и переездов кожа начала шелушиться, а губы потрескались. Вполне себе несчастная девица, которая с удовольствием примет спасение от религиозной секты!

Если меня что и беспокоило, так это необходимость предстать в таком виде перед Владом. Знаю, знаю, мне сейчас полагалось думать о высших ценностях, о своей миссии и все такое. Но мне было важно, что он думает обо мне! В мире немного людей, чье мнение имеет для меня такое же значение.

Я опасалась, что он запомнит этот образ – чтобы потом вспоминать в самые неподходящие моменты. Нет, Влад умный, он знает, почему я должна сейчас выглядеть именно так. Но ведь с подсознанием ничего не поделаешь! Теперь он будет знать, какой я способна стать страшилкой.

Но правду говорят о том, что мужчины и женщины видят мир по-разному. Я смотрела в зеркало и видела пугало огородное. Он же, впервые взглянув на меня «в образе», печально улыбнулся и… обнял меня, усадив себе на колени. В этом не было никакого соблазна, никакой страсти, которой мы обычно наслаждались. Скорее, только мягкая нежность – она и в его взгляде сейчас была, когда он рассматривал меня.

– Ты чего? – удивилась я, обвив руками его шею.

– Ты похожа на заболевшего ребенка.

– Ну, спасибо! – рассмеялась я. – Не могу сказать, что всегда мечтала о таком комплименте!

– А это и не комплимент. Ио, мне нравится, кем ты стала сейчас. Ты и сама прекрасно знаешь, как на меня влияет твоя внешность – и нагло пользуешься этим.

– Как будто ты против!

– О нет, совсем не против. Но я же помню тебя и другой. Ты сейчас выглядишь лет на пятнадцать!

– Неужели я в пятнадцать лет была так страшна?

– Ты знаешь, о чем я.

Не то чтобы знаю, но догадываюсь. В пятнадцать лет я была девушкой, которую он любил, – и которую еще не упустил, до этого оставалось больше года. Теперь же ему, уже взрослому дядьке, хотелось защитить и меня нынешнюю, и то воспоминание обо мне.

Но – нельзя. Потому что я сама должна защищать.

– Как думаешь, они узнают меня, если видели в Олд-Оукс?

– Никто тебя не узнает, кроме меня. Когда ты пойдешь туда?

– Завтра утром, еще до первой группы туристов. Мне кажется, так безопасней. Если меня примут, я успею там освоиться за день. А если они почуют неладное, они вряд ли решатся напасть, зная, что вот-вот начнут прибывать автобусы с любителями старины. Скорее, меня просто выставят вон, и я вернусь к тебе. Видишь? Ничего сложного.

Я хотела успокоить его, а заодно и себя. Показать, что у меня все под контролем, мне ничего не угрожает. В опасности Джордан и Эмили, а у меня все будет хорошо при любом раскладе, я обязательно вернусь живой!

На самом деле, никакой уверенности в этом не было.

То ли я ни у кого не вызываю опасений, то ли с безопасностью у них не очень, а попасть внутрь оказалось проще, чем я предполагала. Правда, ничего секретного и уж тем более противозаконного мне не показывали.

Меня приютили, признав во мне бедную путницу из Украины Наталью. Почему Наталья? Никакого принципиально важного ответа тут нет, просто имя, которое пришло на ум, достаточно популярное, чтобы сразу давать наводку на Восточную Европу. Почему Украина? Я умею изображать только славянский акцент, а на Россию лучше лишний раз не указывать – если Хост помнит, откуда родом предки Тэмми, он будет осторожен.

Я могла бы вообще отказаться от образа иммигрантки и изображать местную, но это слишком рискованно. Меня бы обязательно начали расспрашивать, откуда я, нашлась бы другая жительница городка, названного мной наобум, и поймала бы меня на лжи. Да и потом, уроженцев бывшего СССР жалеют по умолчанию: о стране мало что знают, много выдумывают, а нас воспринимают чуть ли не узниками лагерей. Не очень умными, надо сказать.

В общем, я была почти такой же идеальной кандидатурой для «Дороги домой», как наркоманка или алкоголичка. Но это не значит, что меня сразу же посвятили в тайны секты или представили Хосту. Считалось, что я – часть дружного коллектива фермы, хотя намеки уже звучали странные. Мне всеми силами давали понять, что здесь не просто коллектив – семья! Меня поддержат, поймут, защитят. Мне больше не обязательно куда-то идти и что-то искать, я нашла свой дом родной и все такое. Я улыбалась, кивала и благодарила на ломаном английском.

Но и смотреть по сторонам я не забывала. Новичкам на ферме было очень просто. Работу поручали нехитрую, никакого образования (и даже сложной мыслительной деятельности) не требовавшую. Я, например, подметала двор. Кормили много и часто. Спальни тоже были приличные – мне уже показали. Одежда, новое постельное белье – все, что угодно! И конечно, постоянное заверение в том, что ты нужная, важная, любимая.

Это очень грамотная техника. Она порождает не только желание остаться, но и искреннюю преданность. Кто-то отсюда уйдет, это понятно. Но тем, кто останется, рано или поздно расскажут про секту. Точнее, слово «секта» никто здесь не использует. Новичков будут приглашать в истинный дом или в семью.

В том маленьком сообществе, куда допустили бедную иммигрантку Наталью, каждый был сам по себе. Я не видела здесь ни постоянных пар, ни семей, ни детей. Зато мне очень быстро удалось выяснить, что соседняя ферма принадлежит тем же хозяевам, что и музей. Получается, влияние «Дороги домой» в этом регионе было куда сильнее, чем я ожидала! Соседняя ферма занималась в основном выращиванием табака, но были там и кукурузные поля – эффектный фирменный знак американской глубинки. Кукуруза выше человеческого роста. У нас такая редко вырастает.

Кукуруза служила естественным забором между фермами. И все же, поднявшись на верхний этаж этномузея, я могла разглядеть соседний участок. Вот там как раз были дети – и довольно много. Но они бегали свободно и помогали взрослым. Похищенным сестрам такое вряд ли позволили бы.

Первая ночь прошла абсолютно спокойно. Даже когда уезжали туристы, люди на ферме оставались милыми, как пряничные человечки. Я не сомневалась, что среди этой блаженной толпы есть и искренние лохи, считающие ферму своим домом, и рекрутеры секты, присматривающиеся к новичкам. Поэтому я вела себя смиренно и лишних вопросов не задавала.

Большой минус сразу был только один: мне сложно было связываться с Владом. Свой смартфон я оставила ему, себе купила дешевенький мобильник с новым номером. Но даже по нему я не могла постоянно звонить, потому что это вызвало бы подозрения – я ж потерянная душа с другого континента! Приходилось довольствоваться короткими, с минуту, разговорами и объяснять, что это я своей родственнице в Нью-Йорк звоню. Тоже из Украины. Тоже несчастна. Да-да, обязательно приглашу сюда.

Терпение давалось мне непросто. Если я хотя бы на секунду представляла себе, что может происходить с девочками, мне хотелось бросить все и бежать туда, на другую ферму. Сломать замки, выцарапать кому-нибудь глаза, если придется, и просто увести оттуда детей! Но слабоумие и отвага помогают не всегда. Точнее, они почти никогда не помогают. Нужно или действовать умно – или вообще ничего не делать.

Мое терпение было вознаграждено неожиданно быстро: уже через два дня меня перевели на ферму. Сначала такая поспешность меня насторожила. Что если моя маскировка раскрыта и меня ведут на казнь?! Но нет, причина оказалась проще и банальней, а главное, безопасней для меня.

На табачной ферме было куда больше работы, а в этномузее был переизбыток новичков. Поэтому тех, кто считался «лучшим материалом» для секты, поспешно переводили во внутренний круг.

Скажу честно, рисковали они не сильно. Если бы я действительно была той, кого изображала, я бы уже поддалась их очарованию. Одиночество, бесправное существование, постоянные гонения – так себе опыт. После этого было весьма приятно оказаться рядом с людьми, которые вроде как тебя любят. Даже если они на самом деле не любят.

Все успешные секты умеют правильно подбирать жертв, в этом их секрет. Они чувствуют любую слабину, очень точно ее измеряют и используют. Поэтому не следует думать, что их адепты – это сплошь дебилы, которые ничего о жизни не знают. Гениям тоже бывает больно – настолько, что становится уже все равно. Так, гениальность не защитила Эндрю Мартина от постигшей его судьбы.

Тут важнее не ум, а сила воли, принципы, уверенность в себе. Важную роль играют и близкие люди: если у тебя они есть, новые тебе не очень-то нужны. У меня все это было, так что с психологической точки зрения, я была защищена от воздействия секты. Но это не означало, что меня тут не пристрелят.

Атмосфера на табачной ферме была не такая радужная, как в этномузее. Основу сообщества представляли простые рабочие, в разной степени довольные жизнью. Но уже попадались крепкие рослые мужчины с хищными взглядами, в дорогой одежде. Эти никакими сельскохозяйственными работами не занимались, они ходили кругами и недвусмысленно разглядывали женщин. Я старалась стабильно оставаться грязной и присыпанной соломой.

Тут были участки, куда простым рабочим ходить запрещалось, в том числе и один из больших домов. Его окна были постоянно задернуты шторами, и что происходило внутри – никто из моих новых знакомых сказать не брался. Это была территория привилегированных членов сообщества, однако откуда брались подобные привилегии, догадаться было сложно.

Понятно, что мне нужно было попасть туда. Я просто не представляла, как. Обходы территории охраной были неочевидными, но регулярными. Новичкам не говорили, что будет, если нарушить правила. Мне и не хотелось знать.

Было бы здорово, если бы я могла получить совет Влада. Однако с этим случился облом: в первый же свой день на табачной ферме я обнаружила, что связи там нет. Совсем. Я думала, что это какая-то временная поломка, а то и вовсе досадное недоразумение. Я обратилась с вопросом к одной из более опытных адепток, девушке с заметным французским акцентом. Вряд ли она действительно француженка, скорее, канадка. Еще одна странница вдали от дома.

– Нет-нет, связи не будет, – обыденно пояснила она.

– Но почему? Город же близко!

– Ее и не должно быть. Эта ферма – место покоя. Здесь нужно забывать обо всем на свете, а цивилизация иногда ранит. Никакого телефона, никакого интернета, никакого телевизора.

Никакой возможности позвать на помощь, если что-то не так. Очень удобно.

– Так что же, мы совсем без связи с внешним миром? – удивилась я.

– Почему? Нет, можно пойти в музей, там есть сигнал. Мы ведь не в плену здесь! Ты можешь идти, куда хочешь.

Я-то, конечно, могу, но это не останется незамеченным. Здесь все наблюдают за всеми. Я воспользовалась этой возможностью только один раз – почти сразу, чтобы предупредить обо всем Влада. Не хватало еще, чтобы он примчался сюда со спасательной группой! Но больше я не звонила. Мне нужно было сделать вид, что я забыла про все на свете и теперь для меня имеет значение лишь эта ферма. Первый успех окрылил меня, я думала, что мне и дальше будет везти. Но – нет, здесь я стала одной из многих, я была нужна только как грубая рабочая сила, не было смысла вознаграждать меня доверием.

Это не значит, что я разочаровалась в своей миссии. Напротив, очень скоро я убедилась, что все вычислила правильно. Девочки где-то на ферме, и я должна вытащить их во что бы то ни стало.

Уже на второй день работы я увидела Хоста.

Никто не собирался представлять его мне (или наоборот). Он просто приехал на ферму, а я это увидела. Я сразу поняла, что это он – по настороженному шепоту среди рабочих, по тому почтению, с которым они смотрели на дорогу. Я затаилась за деревянными ящиками и просто наблюдала.

На площадку перед фермой выехали три белоснежных автомобиля с тонированными стеклами. Явно последняя модель, в этом году из салона – а в следующем будет что-то другое. Диски сияют зеркальным блеском. Внутри наверняка обивка из натуральной кожи. Вот ведь любопытная штука: те, кто громче других проповедует всеобщее смирение, частенько ни в чем не отказывают самим себе.

Дверцы открылись почти одновременно, появился Хост со всей своей свитой. Все в белом, одежда того же цвета, что и машины. Пошлость жуткая, но зрителям нравится. В этой кодле Хост привлекает взгляд: он немолод, ему определенно за шестьдесят, но он в отличной форме. Высокий, подтянутый, следит за собой. Чего бы ему не следить, если он может в деньгах купаться? Спать на деньгах, построить из денег дом. Хотя это так себе идея, потрепанные банкноты – штука грязная и вонючая.

Волос у него нет совсем, и он не пытается скрыть это париком или пересадками. Зачем? Он – совершенство, это на него должны равняться. На нем зеркальные очки, но, когда он ненадолго их снимает, видно, что глаза у него темно-карие. Он совсем не похож на Джордан Рейнс – или она на него. Но это ничего не значит.

Я смотрю на Хоста недолго, почти сразу перевожу взгляд на металлическую трость, которую он держит в руке. Она ему на самом деле не нужна, он не хромает и двигается свободно, это просто понт. Но понятно, почему он ее таскает! Трость очень красивая: тонкая, обитая металлом, с крошечными фигурками. Сценка, похожая на Судный день: страдающие люди, бушующая стихия. Трость выглядит чистой, но я уверена, что эксперты, стоит им до нее добраться, найдут следы крови, которые невозможно отмыть.

Нет, вроде как глупо со стороны Хоста таскать с собой такую очевидную улику. Но это на первый взгляд. На второй – нет. Он неприкасаемый, он никому ничего не отдаст. За минувшие тридцать лет он привык к власти, пресытился ею. Ему теперь нужны не восхищенные взгляды людей, готовых ради него на все на свете. Ему нужны последние, наполненные агонией взгляды умирающих. Глядя на него, я почти не сомневаюсь, что он лично убил Тэмми. Ему ведь редко кто сопротивлялся, а у Тэмми и Эндрю Мартина получилось. Он бы такое никогда не простил.

Я не из робкого десятка, это уже очевидно. И все же я надеялась, что Хост меня не заметит. При взгляде на этого человека мне становилось холодно. Человека ли вообще – вот вопрос! Думаю, он и сам бы не согласился на это сомнительное звание. Он давно уже считал себя чем-то большим.

Он не присматривался к новичкам, ему было все равно, что за крепостные работают в его полях. Хост казался задумчивым, но не встревоженным. Как я и ожидала, федеральный розыск и прочие потуги полиции его не слишком волновали.

Он и его свита убрались в здание, доступное только им. Жизнь на ферме пошла своим чередом. Дождавшись, пока все угомонятся, я снова подошла к канадке-француженке, она мне казалась наиболее приветливой.

– Кто это был? – робко спросила я.

– Это наш Хост.

Надо же, как просто она выложила все карты… Хотя эту фразу можно было толковать как угодно, на английском она звучала не так уж однозначно. «Наш Хост» – то же самое, что «Наш гостеприимный хозяин».

– Ему принадлежит ферма? – уточнила я.

– Ферма принадлежит всем нам! – засмеялась она. – Но это благодаря ему.

Как я и предполагала, Хост тут был на позиции эдакого царь-батюшки.

– А как его зовут?

– Ему не нужно никакое имя! Это просто наш Хост. Ты еще узнаешь его получше!

Завидная незамутненность сознания. Она искренне верила, что ферма действительно принадлежит им. То есть, нам, всем, кто здесь находится. А Хост – это нечто вроде доброго гения, оберегающего нас от беды.

Ее жизнь и здоровье спасало только то, что она никогда по-настоящему не претендовала на якобы свое имущество. Но в ее системе ценностей было совершенно нормально, что Хост разъезжает на дорогущих машинах и одевается в элитных бутиках. Думаю, ее и маленькие девочки, которых он таскает к себе в спальню, не смутят. Семь лет назад суд показал, что лишь немногие члены секты способны включить мозги. А после того случая Хост наверняка был осторожен и потенциальных бунтарей слишком близко не подпускал.

Все мои инстинкты кричали, что от этого человека нужно держаться подальше. Не смотреть ему в глаза, не давать слышать мой голос, не позволять узнать мое имя (даже если оно придуманное). Я даже знаю, почему так. Лидерами сект обычно становятся особенные люди – уверенные в себе, с мощной харизмой, властные и наглые. Они подавляют своим присутствием. Я, конечно, подготовлена ко многому, но ко всему подготовиться нельзя. И все же, признавая это, я все равно планировала пробраться в дом Хоста, ведь он приехал и больше не уезжал.

Но устраивать диверсию мне не пришлось. Кто-то сделал это за меня. Это стало очевидно, когда посреди ночи меня и остальных разбудил сигнал тревоги.

Судя по реакции «старожилов», это тут было не в порядке вещей. Люди удивленно переглядывались, но действовали, как их учили: одевались и выходили на улицу. После прерванного сна в теплой постели осенняя ночь казалась особенно холодной, но меня это не волновало. Нервное возбуждение быстро прогнало остатки сонливости, я хотела как можно скорее узнать, что случилось. Хост держится за иллюзию милейшего сообщества одуванчиков, если уж он поднял всех по тревоге, должно было произойти нечто невероятное!

Нам быстро объяснили, что именно. Работников фермы разделили на большие группы, каждой из которых назначили куратора из свиты Хоста. Это правильно: если бы к нам обращался сам Хост, это было бы почетно, но нерезультативно, мы бы его толком не услышали.

Его помощник старался оставаться с нами дружелюбным, но это было непросто после того, как он стабильно нас игнорировал. Для него мы были скотом. Вы когда-нибудь пробовали вести вежливые переговоры со скотом? То-то же.

– Дело в том, что потерялся ребенок. Маленькая девочка, десять лет. Невысокая, блондинка, глаза голубые.

Я почувствовала, как сердце замирает в груди. Я была шокирована так сильно, что, пожалуй, не сумела бы это скрыть. К счастью, на меня никто не смотрел, повода не было, все взгляды были устремлены на говорящего.

Они просто не понимали, что он только что описал Эмили Рейнс.

Выходит, она сбежала! Но только Эмили, про Джордан – ни слова. Почему так? Я не могла понять, да у меня и не было времени разбираться. То, что Хост был вынужден привлечь к поиску рабочих, означало, что Эмили уже покинула его дом.

– Эта девочка страдает серьезным психическим расстройством, – продолжил помощник Хоста. – Поэтому мы были вынуждены держать ее взаперти. Она может быть буйной, кидаться на людей, поэтому по возможности не хватайте ее сами, а зовите охрану. У нее бывают периоды мнимого прояснения, но не поддавайтесь. Все, что она говорит, – результат тяжелого бреда.

– Что именно она может говорить? – рискнул просить кто-то в толпе.

– Что ее похитили, держат здесь насильно – и тому подобное. Она будет обвинять в этом нашего Хоста, но вы все его прекрасно знаете. Разве может это быть правдой? Разве способен он похитить ребенка?

Они все дружно качали головами, как эти дурацкие игрушки – собачки на автомобильной панели. У них и мысли не возникало, что Хост способен сделать нечто противозаконное. А он неплохо подстраховался! Он отнял у несчастной Эмили любую надежду на помощь. Детям и так неохотно верят, а тут еще он придавил ее слова своим авторитетом до того, как они были произнесены.

Догадается ли она об этом? Или бросится к первому, кто покажется достойным доверия?

У меня оставался только один способ помочь: найти ее первой.

Я-то знала, что девочка не умственно отсталая. Да она гений, если сумела обмануть эту толпу дуболомов! Она будет искать выход, путь к цивилизации. Как бы я поступила на ее месте? Куда бы пошла?

Задача не из легких, но я решила, что от главного дома пробиралась бы через оросительный канал к кукурузному полю. На ферме есть собаки, но там они след не возьмут, да и света там почти нет. Правда, там мокро и чертовски холодно, обычного ребенка это отпугнуло бы. Посмотрим, отпугнуло ли Эмили.

Проверяющие требовали, чтобы мы «накрыли ферму сетью». На человеческом языке это означало, что нам нужно было разделиться, но каждый должен был осматривать участок всего в паре метров от себя. Это понижало шансы того, что девочка останется незамеченной, но это же чуть упрощало мне жизнь: я могла незаметно отделиться от остальных, ни перед кем не отчитываясь.

Я не спешила, потому что спешка привлекла бы внимание. Я с удовольствием отметила, что марионетки Хоста сосредоточили свои усилия на дороге. Возможно, правы как раз они, а не я, но мне это казалось глупостью.

Возле канала было сыро и особенно холодно, поэтому никто сюда не совался. Берег был вязкий, заросший спутанной травой, не слышно никого и ничего. Ни следа Эмили! Луч моего фонарика сиротливо скользил по грязи и черной воде, но результата это не приносило.

Вот и что мне делать? Позвать ее? Вроде как я одна и можно рискнуть… Но если рядом, где-нибудь за углом, меня услышит очередная шавка Хоста? Скромная иммигрантка Наталья не может знать имя пропавшей девочки. Имя нам не назвали. Да я сразу же себя выдам!

Но и продолжать в том же духе нельзя, Эмили должна мне поверить. Пришлось решаться.

Я заговорила с ней по-русски. Тихо, но не слишком, чтобы она могла меня услышать, если она действительно близко, но чтобы не могли услышать те, кто возится сейчас возле фермы. Впрочем, даже если они что-то услышат, это еще не трагедия. Они не отличат русский от украинского. Скажу, что молилась.

Я понятия не имела, обучила ли Тэмми своих дочерей русскому языку. Говорила ли она на нем сама? В ее доме я не видела никаких текстов на русском, вообще ни намека на то, что не вся семья Тэмми до пятого колена была американцами. Но, опять же, оставалось завещание…

– Эмили, я здесь, чтобы помочь тебе. Я приехала по приглашению твоей матери. Я хочу забрать вас с сестрой отсюда.

Ответа не было, по крайней мере, разумного. Я слышала плеск воды, шелест травы и голоса со стороны фермы и полей. Мне все время чудились рядом чьи-то осторожные шаги, но это, скорее всего, было творчество моего воображения, а не Эмили.

Я не могла стоять на месте, это привлекло бы ко мне внимание. Поэтому я медленно двинулась вдоль канала, и со стороны казалось, что я никого особо не ищу, а делаю то, что сказали, лишь бы от меня отвязались. У придуманной мною личности действительно не было причин искать девочку! Но я продолжала звать ее.

Я уже не верила, что у меня что-то получится. Поэтому, когда она наконец ответила мне, я от ужаса чуть в канал не свалилась.

– Я здесь. Пожалуйста, не дергайтесь. Это привлечет их.

Она говорила по-русски очень чисто, акцента я не заметила. И она обращалась ко мне на вы! Это уже высокий уровень знания языка! Кто бы подумал…

Я лениво посветила фонариком в ту сторону, откуда донесся звук. Вроде как случайно, для разнообразия. Мне нужно было постоянно двигать этим дурацким фонариком, чтобы по его лучу не было заметно, как сильно у меня дрожат руки.

Я ее увидела. Быстро глянула, потому что долго пялиться в ту сторону было нельзя, но увидела. Она совсем не походила на девочку, которую я видела на фотографии, однако дело тут было не в ней и не в снимке. Просто Эмили с ног до головы перемазалась густой темной грязью. Это скрыло ее светлые волосы и кожу, замаскировало платье, позволило слиться с ночью, остались только голубые глаза, сияющие на темном лице. Но как же ей было холодно!

– Не останавливайтесь, – попросила она. – Идите, как шли раньше.

Это было правильное решение, и я все так же лениво шагала вдоль канала к высокой кукурузе.

– Кто вы моей маме?

– Я ее младшая сестра.

– Она не говорила о вас… Она сказала, что у нас есть дедушка!

– Дедушка… не смог, – криво улыбнулась я. – Твоя мама вообще не знала обо мне, но мы поговорим об этом позже. Где Джордан? Как ты сбежала?

– Вскрыла замок и сбежала. Там внутри слишком доверяют замкам! Там много компьютерного барахла. Глушилки для телефонов, камеры – все!

И вот теперь до меня дошло. Должно было дойти раньше, я знаю, с первых минут, когда я оказалась на табачной ферме. Но иногда мозг играет с нами злые шутки, и заметить очевидное, лежащее прямо перед носом, удается не всегда.

– Вот поэтому вы не вызвали полицию в ночь нападения, – прошептала я. – Они блокировали мобильную связь рядом с домом!

Когда я проверяла убежище, в котором скрывались Эмили и Джордан, мобильная связь там была. Но она там уже была! Если в секте есть технологии для блокирования мобильного сигнала, почему бы не использовать их? Вот поэтому ни Тэмми, ни ее дочери не смогли никому позвонить.

Мне не следовало напоминать об этом Эмили, но я не сдержалась, слишком велико было удивление. Она справилась с этим достойно – не остановилась, не расплакалась. Должно быть, знала, что, если остановится, это будет конец.

– Да, – только и сказала она. – Мы знали, что они будут следить за нами потом, раз не смогли поймать сразу.

– Почему вы не сказали полиции?

– Мы не знали, кому доверять. У них многие куплены. Не все, но мы не знали, кто… Самим проще. Мы только друг другу можем доверять.

Детская логика, но ведь они и есть дети. Сколько они намеревались так прятаться? Куда бежать? Теперь уже очевидно, к чему это их привело. Им следовало не бежать, а дождаться меня – или своего деда, или кого им там велели ждать. Но что толку теперь рассуждать об этом?

– Нас разделили, когда привезли сюда, – продолжила Эмили. – Меня заперли отдельно, потому что я спокойная. Им кажется, что спокойная. А Джо дерется. Поэтому ее отвели в другую комнату… И она нужна им не так, как я. Для другой цели.

Я не стала спрашивать, для какой. Я и так знала – но гораздо хуже было то, что знала она. Никто в десять лет не должен думать о таком! Но ей пришлось, и я вынуждена была задать ей неприятный вопрос.

– Они… уже сделали это с Джо?

– Нет. Не думаю. Сначала его не было. Он испугался быть рядом с нами, раз мы в розыске. Решил сначала мелькнуть в другом месте. Теперь он мог бы, но мой побег отвлечет его и других. Если меня не поймают сегодня, это выиграет ей время. Но забрать ее оттуда я не могла. Думаю, она где-то в подвале, в башне.

Я не совсем понимала, что это значит, однако разобраться можно и позже. Мне нужно было вывести Эмили отсюда. Девочка умна – настолько умна, что это поражает! И все же сама она не справится, граница фермы оцеплена. К счастью, я – часть этого оцепления, и я смогу помочь ей. Если она доберется до кукурузного поля, ее уже не поймают.

– Эмили, мне жаль, но я не смогу уйти с тобой.

– Я знаю. Я этого и не ожидала.

Ее голос дрожал, но не от страха. Она была поразительно спокойна – спокойнее, чем я. А дрожь – это следствие холода, еще одного врага. Мне хотелось снять свою куртку и отдать ей, но это принесло бы больше вреда, чем пользы.

– Слушай меня внимательно, – велела я. – Ты права в том, что никому не доверяешь. Когда ты пересечешь поле, ты увидишь здание – музей. Проще всего будет попросить помощи там, но не делай этого. Это место тоже принадлежит им. Думаю, и полицию возле своего логова они подкупили. Эмили, посмотри на меня.

– Смотрю.

– Лови телефон.

Я бросила ей свой мобильный. Она ловко поймала его, тут же извозюкав грязью. Капризный смартфон бы этого, пожалуй, не выдержал, а простейшей кнопочной звонилке было все равно.

– Здесь связи нет. Как только появится, загляни в исходящие звонки и набери тот номер, на который я все время звонила. Тебе ответит человек по имени Влад Ларин. Ему можно доверять на сто процентов, я ручаюсь за него. Расскажи ему все.

– Ты можешь пойти со мной… пожалуйста? – всхлипнула она, впервые теряя контроль.

– Прости, детка, не могу, не сейчас. Кто-то должен остаться с Джордан.

Она была права в том, что ее побег отвлечет Хоста от ночных забав с ее сестрой. Но это не все последствия для Джордан. Когда Хост убедится, что Эмили сбежала и может добраться до полиции, – настоящей полиции, не купленной им, – он начнет заметить следы. В лучшем случае он увезет Джордан отсюда неизвестно куда. В худшем он сделает так, что ее никто никогда не найдет, потому что ее просто не станет. Ближайшие часы станут для нее решающими, и без меня она не справится.

Эмили поняла это – надеюсь, что поняла. Больше она меня ни о чем не просила. Мы с ней продолжали продвигаться к спасительной темной стене кукурузы – вот только там уже кто-то был.

Меня ослепил луч более яркого фонаря, и я услышала испуганный, почти истеричный голос.

– Кто это?!

Это был один из местных руководителей – но рабочих, не из свиты Хоста. Видимо, его сочли достаточно ответственным, чтобы поручить ему охрану границы. А он такой ответственности не хотел, он понимал: если девочка все же сбежит, охранявшим границу достанется больше других.

Я смиренно подняла вверх обе руки, показывая, что я, вообще-то, существо неопасное. У меня не было времени ничего сказать Эмили, и я надеялась, что она сообразит сама. Сумела же она сбежать без моей помощи! Моя задача сейчас – отвлечь его.

– Это я, пожалуйста, не кричите, мистер! Это Наталья! Я просто ищу девочку!

Он снова посветил мне фонарем прямо в лицо, хотя в этом не было необходимости: меня сложно перепутать с десятилетним ребенком.

– С кем ты говорила? – подозрительно поинтересовался он.

– Ни с кем, мистер.

– Я слышал голос!

– Я говорила с собой. Мне было страшно тут, темно, и я говорила, чтобы не бояться.

– Какого черта ты поперлась сюда, если тебе страшно?

– Никто не хотел. Кто-то должен был. Сказали мне, – пояснила я, старательно коверкая слова.

– И чего ты добилась? Ты своей болтовней только спугнула девчонку!

– Нет, мистер, девочки не было! Никого не было!

– Да уж… Даже она не настолько глупа, никто не полезет к этой треклятой реке добровольно! Да не свети ты на меня, сумасшедшая! Иди отсюда, здесь я работаю!

Посветила я на него не потому, что сумасшедшая и даже не в отместку, а чтобы дать Эмили дополнительный шанс на побег. Я ее уже не видела, но я тоже была ослеплена ярким светом. Сколько времени нужно маленькой девочке, чтобы мышкой шмыгнуть в заросли кукурузы?

Там, где я видела ее последний раз, ее точно не было. Она успела! По крайней мере, я предпочитала думать, что она успела, что она доберется до зоны связи, позвонит Владу, он обязательно поможет ей. С ним у нее все будет хорошо!

А вот у второй сестры дела были плохи, и мне нужно было ей помочь, пока не стало слишком поздно.

К утру вроде как наступило затишье. Люди, уставшие, замерзшие, начали расходиться по домам. Нам не объявляли, что девочка найдена, но кто-то пустил слух, что это так – вроде как ее отыскали на окраине фермы, ближе к шоссе, все в порядке.

Я была одной из немногих, кто знал, что это лишь затишье перед бурей. Конечно, у меня не было никаких доказательств, что Эмили выбралась отсюда. И все же я не сомневалась, что, если бы ее действительно поймали, Хост бы лично выступил перед своими почитателями. Он ведь гордый и он любит внимание! С чего бы ему отказываться от такого удовольствия? Но сейчас ему не до бахвальства, потому что никакой девочки у него нет.

Слух, думаю, пустили его люди. Они сообразили, что если ребенка не отыскали, то уже и не отыщут. Теперь им как раз не нужна была толпа, наблюдающая за каждым их действием.

Еще оставался шанс, что Эмили перехватят подкупленные сектой полицейские, однако Хост предпочел готовиться к худшему сценарию. Забрать самое ценное, собрать все к отъезду и… избавиться от заложницы? Очень может быть. Похищение Джордан – единственное серьезное преступление, в котором его можно обвинить.

Я не сомневалась, что Влад найдет способ помочь мне. Но ему нужно время – он и сам догадается, что нельзя идти к первому попавшемуся полицейскому. Значит, я должна была выиграть ему это время.

Поэтому я и обратилась к другим работникам фермы, когда мы добрались до общих спален.

– Вам не кажется это странным?

– Что именно? – удивленно спросила немолодая женщина, стоящая рядом со мной.

То, что они так искренне задают этот вопрос, плохо. На этой ферме почти все чертовски странно, а они далеки от любых подозрений! Это намекало, что перспективы у моего плана незавидные, и все же я должна была попытаться. Еще чуть-чуть – и мне будет нечего терять.

– То, что здесь вообще держали больную девочку. То, что не вызвали медиков и полицию, когда она пропала.

– Но она ведь нашлась!

– А медиков я здесь до сих пор не вижу! Разве не логично было бы вызвать их после того, как ребенок несколько часов провел на морозе? И вообще, кто-нибудь видел эту девочку раньше? Как можно жить здесь, на ограниченном пространстве, и не замечать этого? Зачем ему ребенок в личных апартаментах?

Это были очевидно подозрительные вопросы. Те, что пробуждают критическое мышление и заставляют на любую ситуацию взглянуть по-новому. Но я видела, что сейчас они бессмысленны. Они просто пролетали мимо моих собеседников – или отскакивали от них, как галька отскакивает от толстой слоновьей шкуры.

Если бы эти люди легко начинали сомневаться и анализировать ситуацию, они бы не оказались в «Дороге домой». Это не значит, что все они были наделены интеллектом табуретки.

Просто по какой-то причине они добровольно отказались от свободы выбора, они позволили Хосту думать за них. Их существование было примерно таким же, как у муравьев: выполняй поставленную задачу, больше от тебя ничего не требуется.

Наверно, это логичный сценарий в мире, где информации и ответственности стало слишком много: кто-то захочет сбросить ее с себя любой ценой. Но это же путь в никуда!

– Ты просто еще новенькая! – заявил парень лет двадцати, насмешливо глядя на меня. – Ты не понимаешь, как много может Хост! Не занимай свою прелестную головку ерундой, а? Ты здесь не для того, чтобы болтать глупости!

Кто-то засмеялся, многие просто согласно закивали. Вот тогда я и поняла, что бесполезно с ними разговаривать и надеяться на какую-то помощь. Во-первых, они были здесь намного дольше, чем я, и подверглись большему воздействию. Во-вторых, Хост изначально очень внимательно отбирал себе покорных овец. Это меня он упустил, но такие промахи случались редко, иначе секта не существовала бы так долго.

– Ясно, – сдержанно улыбнулась я. – Наверно, вы правы.

– Конечно, мы правы! Поговори завтра с Хостом, если нам не веришь! Потом будет стыдно за свою болтовню.

Завтра Хоста здесь наверняка уже не будет. Но они и мысли об этом не допускают.

Что чувствует человек, когда на него с презрением смотрит стадо баранов? Вот это я и узнала. Я понимала, что мне нельзя злиться на этих людей. Они не обязаны помогать мне – как не обязаны быть умными, самостоятельными или свободными. Но ведь от них сейчас зависела жизнь шестнадцатилетней девочки, вот что меня по-настоящему задевало!

Похоже, никто из них не считал меня серьезной угрозой их любимому сообществу. Подумаешь, какая-то дурочка, которая сама не осознает, что болтает! Пылинка под ногами Хоста.

Я была уверена, что так думают многие – но не все. Хост осторожен, он наверняка привел в эту овечью отару пару-тройку своих шпионов. Меня уже заметили, запомнили, о моем выступлении доложат. Если бы я действительно была наивной любительницей правды, дела мои были бы плохи. Но мне было все равно, я знала, что времени у меня не больше, чем у Джордан.

Я сделала вид, что угомонилась и иду спать. В общем зале было темно – так экономили электричество, а заодно и намекали работникам, что нужно поторапливаться. Но эта же темнота пошла мне на пользу, позволила ускользнуть незамеченной, пока остальные, уставшие и замерзшие, готовились ко сну.

Что может один человек против целой толпы? Причем часть этой толпы умна и хорошо вооружена! Если этот человек – какой-нибудь Брюс Уиллис, он все равно справится. Изрежет пятки, превзойдет предел человеческих возможностей, но выйдет из этой ситуации триумфатором в белоснежной майке-алкоголичке. Закон боевика.

Однако я – не Брюс Уиллис и даже не похожа. Мне было страшно до дрожи и хотелось просто уйти отсюда. Убедить себя, что я не при делах, я не настолько обязана Тэмми – я ей вообще ничем не обязана! Мы в одинаковом положении. Почему я должна жертвовать жизнью ради ее дочери?

Вот об этом я и размышляла, убеждая себя, что могу уйти в любой момент, но все равно не уходила, а готовила поджог. Мне нужен был союзник, а раз никто из людей не пожелал им стать, придется искать помощи у стихии. Я не была уверена, что у меня получится. Когда я чиркнула спичкой о коробок, украденный в общей комнате, у меня так сильно тряслись руки, что робкий огонек тут же погас. Вторая попытка была не лучше.

Я тихо выругалась и прикусила губу с такой силой, что почувствовала горьковатый привкус крови. Как ни странно, помогло. Физическая боль отрезвила меня, заставила почувствовать себя здесь и сейчас – в этом моменте. Потом я с ужасом представлю себе все худшие сценарии и буду долго рыдать, желательно на плече у Влада. До этого момента нужно еще дожить.

Словно почувствовав смену моего настроения, огонь решил подчиниться. Он, пока еще совсем маленький, но уже бесконечно наглый, прыгнул со спички в приготовленное мной гнездышко из сухой соломы. Там ему предстояло чуть подрасти, прежде чем жадно наброситься на деревянную стену. Я не собиралась ждать, пока это произойдет, я устроила еще несколько огненных гнезд вдоль стены. Лишь убедившись, что огонь занялся и потушить его уже не успеют, я вернулась в здание и врубила пожарную сигнализацию.

Я не хотела, чтобы кто-то пострадал. Даже эти люди, оболваненные, одурманенные слишком легкой жизнью, такого не заслужили! Поэтому я подожгла дальнюю стену, оставляя людям пути к отступлению. Огонь шел только с одной стороны, они не сгорят и не задохнутся в дыму, я бы не простила себя, если бы это произошло. Но они создадут нужный хаос, который отвлечет Хоста. Иначе я даже близко к нему не подберусь!

Мой маленький трюк сработал. Люди, добровольно уподобившиеся стаду овец, и на огонь реагировали так же. Они быстро пугались, не могли сообразить, угрожает им что-то или нет, и вопили так, будто их уже бросили в пламя. Они выбегали из здания и метались с ведрами у горящей стены, лили на нее смехотворное количество воды, бросали песок пригоршнями. Этим они разве что веселили огонь, успевший добраться до крыши. Я знала, что канал, по которому сбежала Эмили, слишком далеко, сами они не успеют принести достаточно воды, им нужны пожарные. И никакие люди Хоста уже не убедят перепуганную толпу, что не обязательно никого звать! Значит, скоро здесь будут посторонние – не мог же он подкупить всех в этом штате. Я ускорила обратный отсчет, и я знала об этом.

Охрана Хоста, естественно, не осталась в стороне от всеобщей паники. Люди в дорогих костюмах, даже не пытающиеся скрыть, что у них есть оружие, выбегали из его дома и смотрели на бушующее пламя с завороженностью дикарей, впервые увидевших молнию. Огонь был величественным и ярким. Я была маленькой и незаметной. Пока все пялились на пожар, я смогла проскользнуть к нужному зданию, прикрытая контрастом ночной тьмы и нового рыжего света.

Я все равно не совалась к двери – это было бы слишком самонадеянно. Но в доме Хоста, к счастью, были достаточно большие окна, в том числе и те, что вели в подвал. Никто даже не думал закрывать их решетками. Это было бы признанием слабости, указанием на то, что Хост здесь не все контролирует («а король-то голый» – примерно такая история). Теперь я пользовалась этим, как могла.

Первый этап плана оказался успешным, я попала в дом незамеченной. Но радоваться я не собиралась. Мне было страшно до жути, сердце колотилось так, будто надеялось проломить грудную клетку и сбежать от меня – раз уж я такая дура и лезу, куда не надо. Ирония ситуации добивала. Совсем недавно я была в плену, я выжила лишь чудом и поклялась себе, что не допущу повторения. И что же? Месяца не прошло – и вот я снова на территории людей, которым очень хочется меня убить.

Но я хотя бы к этому готова, так или иначе. Джордан сейчас намного хуже.

Я не могла себе позволить просто осматривать дом, меня бы точно поймали. Мне пришлось положиться на слова Эмили. Она сказала, что ее сестру держат или в подвале, или в башне. Но я как раз находилась в подвале, и никакой пленницы здесь не было, вместо клеток и наручников я наблюдала кожаные диваны и бильярдный стол (достойное занятие для духовного лидера, ничего не скажешь). Значит, нужно было идти в башню.

Здесь стоит отметить, что никакой башни на ферме не было. Может, в собственном воображении Хост и считает себя королем, но ему хватает ума изображать некое смирение. Получается, для начала мне нужно было расшифровать слова ребенка, и это оказалось не так уж сложно.

Лишь одна постройка на территории фермы тянула на башню – старая мельница, построенная когда-то на канале. Но произошло это в неведомые мне времена, когда течение воды было достаточно сильным, чтобы приводить в движение грандиозные колеса. Не думаю, что это длилось долго. Большую часть своего существования мельница наверняка провела неподвижно, она заросла мхом и выгорела на солнце. Секрет долголетия таких построек очень прост: вечно не хватает времени и денег их снести.

Но это все равно полноценное помещение, которое можно использовать. Хост знал, что никто из его последователей не полезет в мельницу просто так – смысла не было, тут люди работали целый день. Поэтому он приспособил ее для своих нужд.

Я быстро получила подтверждение, что все поняла верно. В подвале обнаружился узкий коридор, ведущий в сторону – дальше, чем полагалось по планировке здания. Прямо к мельнице. Для меня это был чертовски опасный момент: в коридоре некуда спрятаться, хватит одного взгляда, чтобы меня заметить. Только тут и обнаружилась истинная ценность моей диверсии с пожаром. В иное время в коридоре наверняка дежурил хотя бы один охранник, а теперь всех их выманил вой сирены.

Точнее, почти всех. Кто-то все же остался. Это я поняла, когда быстро, как перепуганная мышь, пересекла коридор и оказалась под мельницей. Здесь определенно провели ремонт, укрепили стены, наладили освещение. И все давно чувствовалось, что постройка старая: в воздухе пахло сыростью и плесенью. А еще здесь быстро и громко разлетались голоса – такая вот акустика. Поэтому я заранее была предупреждена, что Хост близко – и он не один.

Коридор привел меня к небольшой комнатке, где обычно сидела охрана. В ней находилось внутреннее окно, позволявшее следить за основным залом, не мешая хозяину развлекаться. Теперь к этому окну прильнула я, наблюдая за тем, что творилось в личной берлоге Хоста.

В зале их было четверо. Два охранника, сам Хост и худенькая девушка перед ним. О, как бы я хотела, чтобы члены общины посмотрели сейчас на своего пастыря! Перед ними Хост играл роль – потому что приноровился. Он этим полжизни занимается! Однако сейчас аудитории не было, он мог стать самим собой, и это был крайне неприятный тип. Исчез лоск, исчез намек на аристократизм, остался только злобный мужик, который привык получать свое любой ценой. Тело напряжено, на лице – гримаса ненависти. Не думаю, что он успел так уж сильно возненавидеть лично Джордан. Скорее всего, она была для него воплощением всех неприятностей, которые доставили ему ее мать и сестра.

Джордан лежала перед ним на грязном матрасе, одетая – надеюсь, это что-то значит. Вряд ли он позволил бы ей одеться, если бы тронул ее! На ней те же вещи, что я видела на записи, я помню. Волосы грязные и всклокоченные, кожа в пыли. Лицо разбито, в крови, но кровь свежая и серьезных ран нет. Скорее всего, он ударил ее только что – до этого его отвлекали.

Было в этой сцене кое-что, что поразило меня, проняло до глубины души. Джордан, по сути, была еще маленькой девочкой. Шестнадцать лет – это вообще ни о чем, только подростки считают этот возраст настоящей зрелостью. Однако у этой худенькой девочки хватало силы воли, чтобы не бояться. Она была в ловушке, ей уже сделали больно, у нее не было оснований надеяться на помощь. И все равно она смотрела на Хоста не со страхом, а почти с такой же ненавистью, как он на нее. В них было легкое, едва уловимое, но все же бесконечно важное сходство.

Он был ее отцом. Теперь я не сомневалась в этом. Думаю, он тоже это знал – и Джордан знала. Но это ничего не упрощало и не давало ей шансов на помилование.

– Ты все равно сгниешь в тюрьме, – процедила сквозь сжатые зубы она, продолжая, видимо, разговор, который начался до моего прихода. – Ты знаешь, как там обращаются с педофилами? Думаю, очень скоро узнаешь!

Как бы взбешен ни был Хост, он отвечал ей спокойно, потому что знал, что это заденет ее куда больше, чем ярость. Неприкрытая ярость – признак поражения.

– Может быть. В этой жизни все возможно, правда? Но тебе будет уже все равно. Скоро я покончу с тобой и отдам твой труп свиньям. Кто будет радоваться моему падению? Твоя бессмертная душа?

– Этим свиньям, что ли? – Джордан сплюнула кровавый сгусток в сторону охранников. – Да, готова поверить, что они доедают за тобой огрызки!

– Нет, этим джентльменам ты обещана еще живой. Поэтому будь очень внимательна с тем, что говоришь. К сожалению, долго с твоей сестрой поиграть не получилось. Она уже мертва.

– Ты лжешь!

– Зачем мне?

– Она сбежала!

– Она попыталась сбежать, – уточнил Хост. – Поэтому пришлось пойти на крайние меры и пристрелить ее, как собаку. Из-за чего, по-твоему, наверху паника? Да только из-за этого.

Вот теперь он ее по-настоящему задел. Побег Эмили наверняка был единственной радостью ее сестры, последним светлым лучиком. Джордан вряд ли верила в собственное спасение. Но знать, что хоть в чем-то Хост проиграл – это уже много!

Теперь он отнимал у нее надежду. Она не хотела поддаваться, а сдержаться не могла. Она с криком бросилась на него, а он ударил ее ногой в грудь, отшвыривая в сторону. Хост рассмеялся, охранники ухмыльнулись. Похоже, кто-то наверху уже оценил пожар и доложил Хосту, что время есть. Судя по его поведению, он не собирался везти Джордан с собой. Ей предстояло сгореть в разведенном мною огне. Случайная жертва, что поделаешь! Даже если ее опознают, Хост скажет, что он не при делах – сбежавшая девчонка залезла на ферму сама, он понятия не имеет, как она тут оказалась. Скорее всего, и пожар случился по ее вине: такие бродяжки без сомнений курят, где попало, а потом у приличных людей начинаются неприятности.

Я больше не могла на это смотреть. Ясно уже, к чему все движется, и наблюдением я это не изменю. Прямым вмешательством – тоже, я только позабавлю охранников, пока их шеф развлекается с девочкой. Так что будем действовать по тому же плану.

Опасность усиливалась, для меня – в первую очередь. Даже в своем нынешнем состоянии, болезненно напряженном, нервном, я могла оценить, что ставлю на кон. Я не знаю, насколько профессиональны охранники и как быстро они сориентируются. Я не представляю, чего ожидать от Хоста, но я помню, что он сделал с Тэмми. Я не управляю огнем, он может сожрать меня точно так же, как любую свою жертву.

Поэтому больше всего на свете мне хотелось развернуться и уйти. Спасти свою жизнь, дождаться пожарных, полиции, кого угодно! Показать им, где Джордан, вроде как выполнить свой долг. А потом увидеть, что от нее осталось, похоронить это и оплакать. Потому что иного исхода нет! Без меня она точно не выживет (хотя может не выжить и со мной). К моему стыду, инстинкты шептали мне наплевать даже на это. Только бы себя спасти!

Уж не знаю, каким чудом, но я преодолела желание сбежать. Это была чистейшая победа сознания над подсознанием, разумного над примитивным. Я даже не плакала – потому что разум холодно напоминал мне, как сильно слезы усложнят мою задачу.

В моих руках снова вспыхнул огонь. Чистое безумие на деревянной мельнице. Но так нужно. Я против трех сильных вооруженных мужиков – как еще вывести этот расклад хотя бы на ничью? Да только привлечением третьей силы, одинаково страшной для всех!

Здесь огонь разгорелся быстро, гораздо быстрее, чем на ферме. Там все-таки использовали современную краску – а она сделана так, чтобы чуть замедлить пожар. Здесь же никто особыми мерами предосторожности не озадачивался, не для того все это сделано. Огонь воспользовался этим, как пес, спущенный с цепи. Он прихорашивался, кутаясь в наряд из густого дыма, и готовился предстать перед зрителями во всем своем великолепии.

Я тоже готовилась. Я была занята, постоянно действовала, я не давала себе и секунды, чтобы осознать, в какой опасности я сейчас нахожусь. Я изучила план мельницы, висевший в комнатке охранников – думаю, его на такой случай и сделали. Теперь я знала, куда нам с Джордан двигаться. Я нашла бутылку воды и смочила ею свой шарф. Обнаружился на столе и нож – но не охотничий, а кухонный, какая-то дешевка, тронутая ржавчиной и пропахшая рыбой. Но это лучше, чем ничего!

Когда я закончила с подготовкой, в основном зале стало шумно.

– Вы же говорили, что горит ферма, идиоты!

– Так и есть… Наверно, огонь сам перекинулся на ваш дом…

– Не мог! Не мог он сам перекинуться на мой дом, никак!

Вот тут Хост был прав. Здания были построены грамотно, пожар мог добраться до дома только если бы загорелось поле, а это не произошло бы так быстро. И тем не менее, в зал валил дым, а жар стал ощутимым. Уже не приходилось сомневаться, что огонь совсем близко.

Охранники были верны своему шефу. Не сомневаюсь, что он оставил рядом с собой двух самых надежных – тех, при которых он мог изнасиловать и убить шестнадцатилетнюю девочку. Тех, при которых он уже убивал! Откуда я знаю? А я уже заметила, что одному из них не хватало фаланги на безымянном пальце. Не верю я в такие совпадения! Это те же уроды, с которыми он вломился в дом Тэмми.

Но они не были его паствой. Они не верили во всю эту муть с великим Хостом, они прекрасно знали, что рядом с ними Роджер Саммерс – ловкий мошенник, который готов им платить. Ради него они могли закрыть глаза, но не отдать жизнь.

Поэтому они первыми ломанули к выходу. Совести им хватило лишь на то, чтобы сказать:

– Мы приведем подмогу, босс!

Ага, конечно. Когда они открыли дверь и увидели огненную арку, ожидавшую их, они и сами сообразили, что никакая подмога уже не нужна. Они лосями рванулись вперед, к коридору.

Меня они не заметили, да и не могли заметить, им в голову не пришло, что нужно смотреть по сторонам.

Хост тоже не был идиотом. Как бы зол он ни был, он уже оценил скорость распространения огня. Но и расставаться с игрушкой, за которую он заплатил столько денег, он не хотел. Он потерял Эмили – а теперь ему нужно было быстро убить Джордан, когда он только настроился на долгое развлечение.

Жадность взяла свое, он схватил пленницу за запястье и рывком поднял на ноги.

– Идем! Я выведу тебя в безопасное место!

Он даже сейчас играл роль. Еще бы, с таким опытом! Он хотел убедить Джордан, что не желает ей смерти. Он уже не мог скрыть, что собирается изнасиловать ее – после его недавней болтовни это было бы наивно. Но он пытался доказать ей, что это с его стороны такая извращенная любовь, что она нужна ему живой, а не мертвой.

Вот только Джордан была слишком умна, чтобы повестись на такое. Она понимала, что с огнем у нее шансов больше, чем с собственным проклятым папашей. Поэтому, когда Хост попытался потащить ее за собой, она ловкой змейкой вывернулась из его рук и ударила его ногой под колено. И это был неплохой удар! Хост взвыл и повалился на пол – полагаю, он умел терпеть боль, но такого просто не ожидал.

Ей наверняка хотелось ударить снова, добить его, ей было, за что ему мстить. Но она прекрасно владела собой и бросилась вглубь зала, туда, где валялись какие-то ящики, бочки и прочий непонятный хлам. Там ее сложно было бы найти в любом случае, а уж в расползающемся дыму – тем более.

Хост знал об этом. Понял, как только поднялся на ноги и осмотрелся.

– Ну и сгори заживо, дура! – зло крикнул он в пустоту.

Ответом ему стало лишь шипение огня, пожирающего доски.

Хост, прихрамывая, двинулся следом за своими охранниками – в спасительную прохладу подземного коридора. Мне тоже туда хотелось, но теперь этот путь можно считать отрезанным. Настало время моего выхода – и я, прикрываясь мокрым шарфиком, вошла туда, откуда все пытались сбежать.

Как это часто бывает при пожаре, дым оказался страшнее огня. Об этом не думаешь, когда находишься снаружи, наблюдаешь со стороны. Кажется, что нет ничего кошмарнее пламени, способного превратить человеческое тело в бесформенные угли. Но жестокая правда в том, что огню частенько достается уже мертвое тело. Дым, его вечный паразит, рыба-прилипала на брюхе акулы, убивает куда быстрее и беспощаднее.

В этом зале дым еще не обрел полную власть, однако был очень близок к этому. Он забивался в легкие, мешая дышать, он выжимал из глаз слезы, которые я так старательно сдерживала. Он отнимал время, которого и так было немного!

– Джордан, иди сюда! – крикнула я по-русски. Это был единственный «пароль», который я могла предъявить, единственное доказательство того, что я на ее стороне, а не одна из ее мучителей. – С Эмили все хорошо, она уже выбралась, я пришла за тобой!

В других обстоятельствах она не спешила бы мне доверять. Джордан пережила слишком много, ее предавали слишком часто, она вынуждена была стать настороженной. Но теперь на одной чаше весов оказалась я, на другой – мучительная смерть. Так что у меня было некоторое преимущество, я все-таки попривлекательнее старухи с косой буду.

Джордан выбралась быстро. Она смотрела на меня настороженным зверьком, однако мне хватило одного взгляда, чтобы понять, как она устала бороться со всем миром одна. Из-за жара кровь на ее лице запеклась, места ударов опухли, она выглядела даже младше своих шестнадцати.

– Ты кто такая? – спросила она тоже по-русски, однако произношение у нее было куда хуже, чем у младшей сестры.

– Твоя тетя.

«Здравствуйте, я ваша тетя» – просто прекрасно. Но что еще я могла сказать? Все объяснения можно было оставить на потом, они пригодятся, если мы выживем. В жарком, дымном воздухе было слишком тяжело говорить, каждый вдох обжигал горло, я будто раскаленные угли глотала. Так что Джордан придется поверить, что я ей родственница, даже если она ни к чему подобному не готовилась.

– За мной! – велела я. – Сейчас же!

Она послушалась. Думаю, еще до моего прихода она была близка к отчаянию. Она сопротивлялась достойно – но дольше, чем могла. Ей нужен был кто-то, кто теперь будет думать за нее, хотя бы недолго, станет между ней и ее проблемами. В общем… я делала то, что делают для детей родители.

Это было ужасное положение для нас обеих. Но то, что я теперь отвечала не только за себя, неожиданно придало мне сил – я такого еще не чувствовала. Как будто открылось то самое пресловутое второе дыхание! Страх схлынул единой волной, мысли стали ясными, усталость исчезла. Я понимала, что в таких условиях это долго не продлится, ну так мне и не нужно находиться здесь долго!

У меня уже был составлен маршрут. Не факт, что правильный, но сейчас нет времени сомневаться. Воспользоваться коридором мы не могли – уже понятно, кто нас там ждет. Выход из мельницы на первом этаже – тоже не вариант. Даже если он не заколочен, а такое тоже возможно, снаружи – охрана. Они не ожидают нас, но заметят. Нападут ли они на нас при свидетелях? Очень может быть. Потому что эти свидетели ненадежны, они управляемы. Они не станут нас защищать, а если на них надавить, они и вовсе скроют от полиции, что здесь случилось.

Поэтому мы могли полагаться только на себя, выбираться, как это уже сделала Эмили. Мне нужно было отвести Джордан на второй этаж. Оттуда мы переберемся на колесо мельницы, навеки остановившееся, а по нему спустимся вниз – к каналу и полю. Там нас будут меньше всего ожидать.

Звучит просто, а сделать сложно! Огонь разгорался быстрее, чем я ожидала. Старая мельница, сделанная из иссохшей древесины, была для него просто подарком судьбы. А вот откуда валил такой дым – мне было непонятно, явно какой-то пластик. Кто знает, что здесь вообще хранилось? Сейчас эта черная завеса как будто пыталась добраться до нас, и мы отчаянно проигрывали.

Я видела, что Джордан замедляется, она готова была сдаться. Я – нет. Если оценить все происходящее объективно, у девочки было больше прав на слабость, чем у меня. Иногда мне приходилось буквально тащить ее за собой, но я не злилась на нее за это. Я вообще ничего не чувствовала, все мои силы были сосредоточены на одной-единственной задаче.

Мы добрались до второго этажа. Усталые, покрытые копотью, пошатывающиеся от усталости. Но добрались же! Сюда огонь еще не добрался, да и дыма было значительно меньше. Но я не позволила себе расслабиться, я слишком хорошо понимала, какая преисподняя сейчас бушевала прямо под нашими ногами. Если в таких условиях сядешь отдохнуть, обманув себя, что это только на минуточку, встать уже не получится.

Я вышибла доски, закрывавшие окно, и подтолкнула к нему Джордан.

– Сможешь спуститься вниз? – спросила я. – По колесу, как по ступенькам!

– Смогу!

– Не бойся падать, под тобой сейчас вода и мягкая грязь. Но лучше все-таки не падай!

– А как же ты?

– Я буду прямо за тобой!

Если честно, я даже сейчас не была уверена, что лучше, что правильней – идти за ней или перед ней. Меня к такому никто не готовил! Я решила, что буду подстраховывать ее, и, если она начнет падать, так мне будет легче ее поддержать.

Я помогла ей выбраться с подоконника на колесо, найти ногами и руками опору. Она молодец! Сильная, думаю, занимается каким-то спортом. Я ведь совсем не знаю ее… Но скоро узнаю.

Я проследила, как Джордан начала спускаться, и готова была последовать за ней, когда кто-то резко схватил меня за предплечье и утянул обратно в дымную мглу. Это было настолько неожиданно, что я даже не попыталась сопротивляться. Я не была готова! А секундой позже я увидела прямо перед собой искаженное злобой лицо Хоста.

– Я ведь знал, что это не просто так, – прошипел он. – Мельница горит, а дом – нет! Это не может быть просто так! Ты кто такая вообще?!

Я знала, что он заметит. Тут не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы сообразить – блин, Ватсон, происходит какая-то фигня! Но я была абсолютно убеждена, что он не сунется обратно в огонь. Нельзя сказать, что я совсем уж ошиблась: я правильно просчитала реакцию здорового человека. Вон, его охранники не вернулись! Но Хост был ослеплен собственным гневом, он настолько ненавидел Тэмми и всю ее семью, что просто не мог отступить. Он не был уверен, выживет девочка или нет, однако не хотел давать ей ни единого шанса. А потом он обнаружил меня – и это стало последней каплей.

Он не знал меня. Я не была похожа на Тэмми, поэтому он не догадался бы, как я связана с ней. Но ему было все равно, ему хотелось выместить злость хоть на ком-то.

А вот я была лишена желания становиться его жертвой! Есть время, когда разговоры помогают. Но сейчас был совсем другой момент.

Поэтому я не собиралась отвечать на его вопрос, я сразу напала. Я знала о нем достаточно, чтобы не жалеть его и не сдерживаться. Сначала я ударила его по ноге, ровно по тому же месту, куда била Джордан. Такой удар изначально чувствителен, а я попала по уже формирующемуся синяку, и Хоста тут же перекосило. Я воспользовалась этим, чтобы полоснуть ногтями по лицу – а ногти у меня вполне крепкие, он ощутил! Он закричал, прикрывая лицо – похоже, я попала ему в глаз. Он отпустил меня и сделал шаг назад, а я тут же воспользовалась этим и бросилась к окну.

Я почти добралась. Я должна была добраться, по всем законам жанра! Но в реальном мире не действуют те же правила, что в кино. Хост поймал меня в последний момент. Однако удача изменила и ему: старый деревянный пол, и без того гнилой, проиграл битву огню. Весь этаж начал проваливаться вниз, туда поволокло Хоста, а он потащил за собой меня.

У него получилось бы разделить со мной свою участь – последняя месть всему нашему роду. Вот только меня поддержали, а его – нет.

Джордан успела заметить, что я не последовала за ней. Ей проще всего было принять это, соскользнуть вниз, падать, спасаться… Делать что угодно, только не лезть вверх!

Но она каким-то образом, непостижимым для меня, нашла в себе силы подняться. Она помогла мне найти опору, а главное, напомнила мне, ради чего (ради кого!) я здесь. Я ухватилась за оконную раму, удерживая весь свой вес руками, а свободной ногой ударила Хоста по лицу. Ему хватило двух раз, чтобы отцепиться от меня – и скрыться в черном дыму.

У меня не было времени злорадствовать, наслаждаться победой или даже окончательно осознать, что только что произошло. Я кивнула Джордан, сил говорить у меня уже не было. Она снова полезла вниз, и на этот раз я последовала за ней.

Мы обе свалились в спасительную прохладу воды. Бежать у нас уже не было сил, только кое-как двигаться в укрытие. Если бы кто-то организовал поиски, нас бы мгновенно схватили. Но организовывать было некому, Хост допустил критическую ошибку, когда полез за нами. Если бы он дождался здесь, снаружи, все закончилось бы по-другому!

Мы были по-настоящему нужны только ему. Охранники метались по освещенному огнем двору, им не было до нас никакого дела, они искали подходящие машины, чтобы убраться отсюда и спасти свои шкуры. Работники фермы, напуганные и потерянные, просто собирались группками, ожидая, пока их спасут – пока кто-то что-то сделает за них, как всегда.

А вдалеке уже слышался обнадеживающий вой пожарной машины.

Мне предъявили официальное обвинение в поджоге. Не то чтобы на меня вышли местные крутые детективы – я простодушно объяснила полиции, как было дело. Я была не в том состоянии, чтобы врать, и мне казалось, что цель оправдывает средства. Если бы! Закон есть закон и все такое. И не важно, что без этого умерла бы Джордан, да и я, возможно, тоже. Отвечай за свои действия, женщина!

Меня могли бы даже взять под стражу. Я видела, что местная пародия на следователей готова к этому. Меня спасло лишь то, что на них рыкнули медики – сказали, что мне в таком состоянии в лагеря нельзя, и увезли в больницу. Ну а дальше Влад нашел мне такого адвоката, что полицейские ко мне чуть ли не «Ваше Величество» обращаться начали. Обвинения были сняты, но неприятный осадочек, как водится, остался.

Хотя все это не так уж важно. Я жива, девочки живы, они теперь со мной – вот что главное!

Даже то, что выжил Хост, меня особо не расстроило. Он в таком состоянии, что еще неизвестно, какой исход был бы лучше для него! Более сорока процентов тела обожжено, и с кровати он больше не встанет. Не та участь, которой можно завидовать. Возможно, достойное наказание за то, что он сделал? Я, если честно, не знаю. Даже мысли о таких вещах – яд. От меня в его судьбе больше ничего не зависело, его ждал суд, и я хотела навсегда вычеркнуть этого человека из жизни.

Но это не значит, что я не была способна уловить определенный маразм ситуации. Хосту были предъявлены обвинения по однозначно доказанному преступлению – похищению двух девочек, попытке изнасилования и убийства одной из них, избиения. Благодаря показаниям Эмили и Джордан его должны были судить и за убийство Тэмми Рейнс. Одно за другим всплывали преступления, к которым он был причастен. И все равно находились люди, готовые стоять на его стороне до конца!

Они устраивали митинги и пикеты под стенами больницы, где в охраняемой палате лежал их обожаемый Хост. Они вопили, как сильно любят его. Они лезли на ТВ, радио и вообще во все СМИ, где их готовы были слушать. А уж интернет они засидели, как навозные мухи!

Они всюду твердили, что Хост невиновен. Одно преступление, два, три – не важно. Его везде и всюду подставили! Потому что он – святой человек и не угоден этому грешному миру.

Слушайте, я еще могу понять, когда мать не верит в преступления своего ребенка, каким бы козлиной он ни был. «Мой Сашенька (или Петенька, или Коленька, или Светочка, без разницы) на такое не способен!» Но здесь стояла группа людей, и довольно большая, связанная не родством, а стадным чувством. Я не сомневаюсь, что некоторых заводил Хост подкупил – у него остались деньги и связи на свободе. Но там хватало баранов, которые страдали за идею! Если бы было можно, они бы отсидели вместо своего обожаемого лидера или даже умерли за него. Я, со своим образованием, со своим опытом работы, никогда не пойму, какой сдвиг в мозгах должен для этого произойти.

Зато я знаю, к каким трагическим последствиям приводит давление толпы. Поэтому я начала всерьез беспокоиться, что Хост и на этот раз выйдет сухим из воды… Или, по крайней мере, без уголовного преследования, потому что про настолько искалеченного человека нельзя сказать, что он остался безнаказанным. Однако Влад заверил меня, что в этом случае толпа недостаточно велика и важна, чтобы на что-то повлиять. За тридцать лет диктаторского правления Хост нажил и немало влиятельных врагов. Они давно уже хотели поквитаться с ним – и теперь они дождались своего часа.

Его будущее было предопределено. Но меня прямо сейчас интересовало его прошлое – и не только его. Благодаря показаниям его помощников, последователей секты, а главное, Джордан и Эмили, мне наконец удалось узнать, что случилось с моей сестрой – я научилась думать о Тэмми именно так.

Пожалуй, справедливо сказать, что первым большим испытанием в ее жизни стала родная мать. Алексис Рейнс окончательно сломалась после предательства второго мужа. Нет, мой папенька тоже внес свою лепту, спору нет. Но все же то, что сделал он, было недостаточно страшно и недостаточно разрушительно для таких последствий. А вот Дик Рейнс постарался. После его исчезновения настороженность Алексис превратилась в паранойю.

А Тэмми пожинала плоды того, в чем совсем не была виновата. Жизнь под колпаком, детство без радости, юность без развлечений. Не удивительно, что после смерти деспотичной матушки она бросилась во все тяжкие! Умение дозировать развлечения часто недооценивают. Что тут сложного? Но именно такое умение позволяет не сорваться – а Тэмми сорвалась.

В таком положении ее и нашел Хост, а точнее, его рекрутеры. Тэмми была растерянной, зависимой, она потеряла саму себя. Человеком в таком состоянии очень легко манипулировать. При этом по ней еще можно было догадаться, что она не всегда была такой – она оставалась красивой и даже здоровой, в силу возраста, девушкой.

Так ее и заманили в секту: пообещали любовь, поддержку, понимание. Все то, чего она была лишена даже при живой матери. На ее имущество не позарились, Хост был слишком умен, чтобы связывать себя с очевидными для секты преступлениями. Тэмми сама по себе была лакомой добычей. Получив достойную мотивацию, она легко и почти безболезненно завязала с алкоголем и наркотиками. Есть такие люди, которым легче жить ради других, чем ради себя. Тэмми оказалась именно из этой породы – что не раз аукалось ей в будущем.

Возможно, она и догадывалась о том, что «Дорога домой» не так уж прекрасна, как ей показалось на первый взгляд. Возможно, даже размышляла об уходе. Но все это прекратилось, когда она познакомилась лично с Хостом.

Она влюбилась в него – наивно, честно, искренне. Так умеют влюбляться только девочки, всю жизнь мечтавшие о принце. Я не могу сказать, что осуждаю ее за это. Для меня Хост – монстр, потому что я знаю, что он делал, видела, каким он способен быть. Но для нее он стал человеком, поддержавшим ее, той самой стеной, за которой можно укрыться.

Со стороны Хоста, понятное дело, не было ничего похожего на возвышенную любовь. Но Тэмми была достаточно красива, чтобы привлечь его внимание. Он сделал ее одной из своих жен. Она была на седьмом небе от счастья, потому что не сомневалась: это делает ее особенной. Она еще не сообразила, что у Хоста неограниченное число жен, сколько захотел, столько и взял – а по закону это вообще не брак. Внутри сообщества ему было достаточно назвать кого-то своей женой, и все, вопрос закрыт. Но это одна из типичных черт многих сект: люди абсолютно не осознают собственное бесправие.

Тэмми было двадцать три, когда она забеременела и родила ребенка. Мальчика. Она точно знала, что он родился живым: она успела услышать его плач. Но она не смогла даже коснуться ребенка: роды проходили тяжело, ведь рожала она чуть ли не в кустах ежевики. Ее саму еле откачали! Она несколько дней провела в забытьи, мучилась от лихорадки. Когда она пришла в себя, еще совсем слабая, неспособная даже подняться, ей сообщили, что ребенок умер.

Это горе здорово подкосило ее. Смерть ребенка – кошмар для любой матери, а Тэмми еще и чувствовала себя виноватой в случившемся. Может, он выжил бы, если бы она не заболела? Может, она погубила его, потому что не была достаточно сильна? То, что ее сына могли убить, ей и в голову не приходило. Она обожала Хоста, боготворила его. Она была уверена, что он так же опечален участью сына, как и она. То, что Хост не отказался от нее после такого «злодеяния», Тэмми считала проявлением истинной любви.

Она была верна ему, делала все, что он пожелает, и не важно, нравилось ей это или нет. Тут нужно отметить, что жены Хоста жили отдельно от остальных членов секты. Поэтому Тэмми слабо представляла, что происходит в «Дороге домой» на самом деле.

Через пять лет после гибели сына судьба одарила ее еще раз – она забеременела и родила здоровую девочку. На этот раз ребенок выжил. Тэмми была убеждена, что теперь-то все будет хорошо, муж будет любить ее больше… Но Хост терпеть не мог родивших женщин – их тела он находил отвратительными, их интересы, связанные в основном с ребенком, – ничтожными. Он не готов был полностью отказаться от Тэмми, она нравилась ему, но на первые месяцы ухода за младенцем он отослал ее прочь, велев прекратить кормление грудью как можно скорее.

Тэмми покинула общий дом жен и стала больше времени проводить среди других женщин. Вот тогда она и узнала неприглядную правду о мире, который привыкла считать своим.

Все это были слухи, передававшиеся тайно, испуганные и лишенные доказательств. Грешные слухи – по законам, установленным Хостом. Раньше Тэмми с легкостью проигнорировала бы их, даже оскорбилась бы. Кто смеет говорить такое о ее любимом?! Но теперь она была матерью, и это многое изменило.

Женщины шептались, что Хост не отличается той любовью к детям, на которую надеялась Тэмми. Скорее, наоборот. Все его сыновья умирали при загадочных обстоятельствах. Рано или поздно – но не слишком поздно. Никто и до полугода не дожил. А все потому, шептались женщины, что он боится вырастить себе конкурента. Нет, у мальчиков, рожденных от него, нет будущего. Тэмми спорила с ними – но мысли ее снова и снова летели к тому старому дереву, под которым без надгробья был закопан ее собственный малыш.

Участь дочерей не так печальна – но и завидовать ей не стоит. Достаточно понаблюдать, как Хост смотрит на девочек, как нетерпеливо ждет их взросления. Одну из своих приемных дочерей он уже отвел в спальню. В этом году она родила мальчика – погибшего сразу после родов. Случайно, конечно. Все совпадения случайны.

Нельзя сказать, что Тэмми поверила сразу, ее любовь была слишком велика и некоторое время защищала ее. Но чужие слова и собственные сомнения падали на нее каплями кислотного дождя, подтачивая ее уверенность во всем. Она задавала вопросы, на которые не находила ответа. Она смотрела на Хоста новыми глазами – и увидела то, чего не замечала раньше.

Ей исполнилось тридцать, когда она решилась бежать. После десяти лет в секте это очень сложно, но она готова была попытаться ради дочери. Она забрала маленькую Джордан с собой и ушла в ночную тьму. Ей казалось, что это не так уж страшно, ведь Хост постоянно повторял, что все они вольны уйти, когда захотят, никто не будет их преследовать.

Вот теперь она убедилась, что его слова имеют мало общего с реальностью. Ее нашли, вернули обратно, забрали у нее ребенка. Саму Тэмми избили так сильно, что сломали ей обе ноги – чтобы неповадно было убегать. Ее могли бы убить. Скорее всего, кого-то другого убили бы на ее месте, и сложно сказать, почему Хост пощадил ее и оставил при себе. Возможно, она нравилась ему чуть больше, чем остальные. А может, он увидел, что она сломана во всех смыслах и угрозы от нее больше нет.

Тэмми действительно потеряла надежду. Она снова подчинялась лидеру секты, но не из любви, как раньше, а потому что не видела другого выхода. Бежать некуда. Все вокруг ложь. У нее не хватит сил что-то изменить. Поэтому она преданно служила Хосту, получая в награду редкие мгновения с собственной дочерью.

Все изменилось спустя четыре года, когда она познакомилась с Эндрю Мартином. Тогда и оказалось, что ее душа не мертва – просто замерзла, дожидаясь своего часа. Тэмми встретила человека, который понял ее, поддержал, не оставил наедине с кошмаром.

Для Эндрю Мартина это тоже было пробуждение. Он, гениальный, успешный и вроде как обреченный на счастье, на самом деле устал от жизни. Он плыл по течению, потому что ему ничего не было нужно. Влад ведь говорил мне, что это очень страшно – не чувствовать. Это и подталкивает людей к самоубийству.

Но после встречи с Тэмми к Эндрю вернулись желания, эмоции, стремление жить. Он понял, в какую ловушку себя загнал, но не испугался этого. Он решил действовать. Хост был умен, однако теперь ему противостоял настоящий гений. Эндрю разработал план побега, позволивший ему и Тэмми забрать маленькую Джордан и навсегда покинуть секту. Они просто не могли остаться: Тэмми была беременна. От Эндрю, она не сомневалась в этом, но, если бы у нее родился мальчик, Хост убил бы его – просто на всякий случай. Да и жена, «изменившая» ему, не задержалась бы на этом свете, не говоря уже о «разлучнике».

План Эндрю почти сработал. Но «почти» ведь не считается, правда? Нет, сам по себе план был безупречен, просто не все можно предугадать, не все обстоятельства можно учесть. На пути у беглецов попался полицейский, который не должен был оказаться на лесной дороге. И полицейский этот оказался купленным сектой. Он успел передать сообщение Хосту, прежде чем Эндрю убил его.

Стало ясно, что дальше им нельзя двигаться вместе. Хост наверняка сумел бы извратить то, что случилось в лесу, и беглецов выставили бы убийцами полицейского. Эндрю решил, что им нужно разделиться, только так еще можно запутать след.

Тэмми не хотела соглашаться на это, не хотела отпускать его от себя. Она предчувствовала, и вполне справедливо, что если он уйдет, они уже не встретятся. Эндрю пришлось пойти на обман: он пообещал, что догонит ее в ближайшем городе. Она ушла, потому что на руках у нее был ребенок, а в ее теле – второй. Эндрю же увел погоню в сторону, даже зная, что попадется.

Чуда не случилось – его настигли. Казнили на месте, но об этом Тэмми узнала намного позже, из газет, написавших о чудовищной находке у дороги. Тогда же она ждала его на месте встречи, сколько могла, а когда на нее стали подозрительно коситься, пустилась в бега. История с полицейским показала ей: никому нельзя доверять. Ты не знаешь заранее, кто продался, а кто – нет, кто честен, а кто просто использует тебя.

Следующие годы ее жизни были кочевыми. Она путешествовала всю беременность и даже после родов задержалась в одном небольшом городке лишь на пару месяцев. Тэмми знала, что постоянное движение – лучшая защита. Она даже не думала о том, чтобы вернуться в свой собственный дом, она верила, что там ее сразу же обнаружат.

Следующие пять лет прошли в скитаниях по штатам. Это тяжело давалось Тэмми, но на себе она уже поставила крест – совсем как ее мать когда-то, хотя она вряд ли провела аналогию. Однако она не могла не замечать, что вечные переезды тяготят ее детей. Смена школ, случайные дома, нестабильный заработок. Кому это понравится? Кто вообще захочет расти в таких условиях?

В общем, она была бы и не против остановиться, да не знала, как, страх все еще был слишком велик. И тут на ее пути подвернулся отец Джозеф. Она уже была морально готова остановиться – и он дал ей такую возможность. Тэмми сомневалась до последнего, однако потом убедила себя, что Олд-Оукс – слишком маленький городок, чтобы привлечь внимание секты. Хост ее там никогда не найдет!

Начался спокойный период жизни семьи Рейнсов. Тэмми старалась, как могла, чтобы ее девочки были хоть сколько-то счастливы. О себе она не думала, самое большое, что она себе позволила, – это регулярные поездки на могилу Эндрю Мартина. Он был с ней инициалами на ее руке. Она больше ни в чем не нуждалась и новых знакомств не искала. А зря… Собственное несчастье она глушила алкоголем, совсем как в прошлом. Дочери очень любили ее, но они не могли позаботиться о ней (да и не должны были, не детское это дело). Однако все сложилось вот так, и исправить это я уже не могла.

Нельзя сказать, что Тэмми совсем расслабилась. Ее жизнь была слишком сложной для истинного покоя! Она не собиралась уезжать из Олд-Оукс, но продумывала план помощи детям, если с ней вдруг что-нибудь случится. Именно тогда она написала завещание, оставленное у священника. Она не пыталась связаться со своим отцом, она просто узнала его контакты. И тут любопытно отметить вот что… Сама Тэмми почти не знала русского языка. Ее мать, Алексис, из мстительности запрещала ей учить его. Но Тэмми сделала все, чтобы ее дочери языком владели. Она, как и я, пришла к выводу, что переправить их в Россию будет безопаснее всего, там секта точно до них не доберется. Она просто не знала, как это сделать, а потом стало слишком поздно.

Теперь уже нельзя было сказать наверняка, как ее нашли. Ее дочери этого не знали. Арестованные помощники Хоста говорить отказывались – они себе не враги. Да и он молчал в тряпочку, пользуясь тем, что он теперь больной и несчастный. Но я склоняюсь к тому же выводу, что и полиция: Тэмми отследили, когда она ездила на могилу к Эндрю. У «Дороги домой» действительно не было других причин посещать крошечный городок, затерянный где-то в лесах Индианы.

Хост лично явился за сбежавшей женой. Он привык к тому, что все вокруг выполняют его волю – ради денег или по глупости. Противостоять ему решались немногие, получалось это и вовсе у единиц. Поэтому Тэмми и Эндрю Мартина он запомнил навсегда – и то, что поймать ее не удавалось столько лет, он воспринимал как вызов.

Ему помогали охранники, но убил он ее лично. Нет, он не признался в этом. Но его недавние сообщники, стараясь сократить собственный срок, пели соловьями. Судя по тому, что их показания сходились, они говорили правду.

Как я и предполагала, мобильная связь рядом с домом была заблокирована. Это развязывало преступникам руки: соседи находились слишком далеко, чтобы что-то услышать, а старые деревья надежно закрывали дом от случайно проезжающих машин. Люди Хоста несколько дней наблюдали за жилищем Тэмми перед нападением, они все знали наверняка.

Но идеально успешным их нападение не было. Им пришлось повозиться с дверью, Тэмми услышала, что они ломятся, и успела разбудить дочерей. Она смогла их спасти: она раз за разом повторяла Джордан, что нужно делать в таких ситуациях. Даже если не хочется. Даже если кажется, что должен быть другой выход.

Ее усилия были не напрасны. Маленькая Эмили не хотела уходить и «бросать маму», но Джордан была достаточно взрослой и ответственной, чтобы поступить правильно. Она заперлась внутри убежища и попыталась вызвать помощь. Но телефоны не работали, и девочкам оставалось лишь ждать своей участи.

Они многое пережили той ночью. То, с чем детям сталкиваться не стоит. Смерть их матери, попытки пробраться в их убежище, и все слова, которые говорил им Хост, стоя за дверью. Пока сестры были не готовы обсуждать эти слова, и мне понадобится немало времени и сил, чтобы помочь им вспомнить все – а потом забыть навсегда.

Утром нападавшие ушли, но урон уже был нанесен. Девочки замкнулись в себе, они никому не доверяли. Даже людям вроде отца Джозефа – тем, кто много лет был знаком с их матерью и помогал ей. Почему? Ну, они ведь не знали, как Хост отыскал их в Олд-Оукс. Они не могли быть уверены, что их маму не предали.

Тэмми никогда не скрывала от дочерей свое прошлое и их происхождение. Они знали своих отцов – и то, кем эти отцы были. Она поступила так, как считала нужным, и этим одновременно помогла и навредила своим детям. Да, они были готовы к нападению и умели быть осторожными. Но они никому не доверяли, надеясь обойтись своими силами, и это в итоге привело к трагедии. Легко осуждать ее… и сложно сказать, что я сделала бы на ее месте. Есть ли вообще тот идеальный вариант? Одно несомненно: Тэмми всегда ставила жизни своих детей выше собственной, и все, что она сделала, она сделала для них.

Надеюсь, они запомнят это, ведь дальше им придется идти уже без нее.

Теперь им предстояло покинуть страну вместе со мной, но это к лучшему. Только так они смогут по-настоящему начать новую жизнь, не шарахаясь от каждой тени. Я уже поставила отца перед фактом, что он будет заботиться о них. Он вроде как согласится с энтузиазмом… Посмотрим, на сколько этого энтузиазма хватит.

Это не значит, что я собиралась отказаться от девочек. Нет, они мне нравятся – но жить им нужно в полноценной семье. У отца большой дом, какая-никакая жена, Эмили и Джордан нуждаются в чем-то подобном. Ну а я всегда буду рядом, если понадоблюсь им.

А вот Тэмми уже не вернется. Странно, если учитывать, что именно за ней я сюда прилетела – с ней и должна была улететь. Но тогда я еще не знала всю правду о ней. Теперь я старалась думать о том, что было нужно ей, чего хотела бы она. Так я пришла к выводу, что правильнее всего будет похоронить ее рядом с Эндрю Мартином. Сделать так, чтобы они все-таки встретились спустя все эти годы.

Я обсудила это с девочками, и они после некоторых сомнений все же поддержали меня. Из-за обвинения в поджоге я не могла покинуть страну немедленно – меня выпустили под залог, но клоунада под названием следствие продолжалась. Я использовала эти дни, чтобы организовать для Тэмми достойные похороны. Девочек выпустили из больницы как раз в день прощания. Их пребывание там и вовсе было формальностью – их забрали в основном для осмотра, да еще чтобы защитить от вездесущих журналистов. Джордан получила легкие ожоги и ушибы, Эмили и вовсе перенесла свой побег со стойкостью маленького солдата.

Возле могилы матери они жались друг к другу. Я хотела подойти к ним, обнять, но решила, что пока еще рано. Они знали, что я рядом, и потихоньку учились доверять мне. Я не хотела вторгаться в их мир пушечным ядром. Поэтому я стояла на другой стороне могилы – и постоянно чувствовала рядом с собой присутствие Влада.

Он приехал на ферму лично, чтобы забрать меня. Он нашел мне адвоката. Он не отходил от меня все эти дни – и спасибо ему за это. Подозреваю, что без его ледяного спокойствия и уверенности я рисковала расстаться с рассудком.

Но я не забывала и о том, что скоро все закончится. В России он не сможет остаться со мной, это неугодно слишком многим людям. Мои испытания заканчивались, меня ожидала (вроде как) простая прежняя жизнь – которую мне предстояло продолжить уже без него.

И это меня совсем не радовало.

Солнце хочет всех обмануть. Пробирается через мутноватое оконное стекло и греет – как будто лето. Как будто не ноябрь. Нет-нет, вы обознались, а календари врут.

Свою роль сыграло и то, что мы проснулись поздно. Обычно на стороне осени выступает короткий световой день. Когда Владу нужно на работу, а у меня на утренние часы назначен прием клиенток, мы просыпаемся во тьме, и сомнений в том, что мир принадлежит ноябрю, у нас не возникает. Но сегодня у нас обоих выходной – мы их стараемся согласовывать. Поэтому можно никуда не спешить, валяться в постели хоть целый день и греться в обманчивом солнце, которое кажется таким теплым, потому что батареи лупят вовсю.

Когда мы вернулись в Россию, я была уверена, что это конец того короткого романа, который мы себе позволили. На сто процентов, на двести, на триста. Ситуация казалась мне настолько очевидной, что я даже не посчитала нужным ее обсуждать.

Но, видимо, очевидной она была только для меня. Влад показал это, когда вечером просто пришел ко мне. Без звонка, без приглашения, пришел, как будто иначе и быть не могло. С таким видом – как же, женщина, ты не уловила, что мы теперь вместе? Я была удивлена, но затащить его в постель мне хотелось больше, чем задавать вопросы.

Поэтому я с готовностью приняла это как ситуацию по умолчанию. Что я имею права на него, а он – на меня. Что мы стараемся обедать вместе – и это нормально. Что если одного из нас куда-то приглашают, то «плюс один» из приглашения всегда будет второй. У меня есть ключ от его квартиры, у него – от моей. Пары недель оказалось достаточно, чтобы все устаканилось.

Но если для нас переход к новой жизни прошел легко и естественно, то кое в чьей судьбе разыгралась настоящая трагедия. Я сейчас говорю даже не про наследниц с хорошей родословной (как у выставочных пекинесов, да), которые представляли себя рядом с Владом у алтаря. Больше всех страдала мамаша Ларина. Во-первых, ее смущало, что он выбрал какую-то пожилую девку – его ровесницу, между прочим, но она-то в свои планы включала только восемнадцатилетних девственниц. А я еще и без приданого да без уважаемой родни. Во-вторых, ее раздражала именно я – со всем, что произошло в моем прошлом, и всеми ошибками, которые я допустила. Никаких хороших поступков она за мной не признавала, только ошибки.

Она пыталась вызывать меня на разговор по душам, и сначала я даже имела глупость поддаваться и приходить. Но ничего нового она мне не сказала. Старая песня на мотив «Оставь в покое моего мальчика, я хочу решать за него, как ему жить». Она уговаривала меня, давила на жалость, шантажировала и угрожала.

Я сперва еще пыталась робко с ней спорить, аргументы какие-то приводила, оправдывалась, как школьница. А потом я подумала: ну чего я парюсь? Для нее я всегда, всегда, всегда буду плохой. Нет ни одного сценария, который сделал бы меня желанной невесткой! А если так, чего мне расстраиваться? Я добавила телефон мамаши Лариной в черный список и прекратила с ней всякое общение.

Влад прекрасно знал обо всем этом, было бы нечестно скрывать от него. Он находил ситуацию забавной – тут я могла ему только позавидовать. Хотя… После всего, что ему довелось пережить в последние годы, он научился беречь собственные нервы. Поэтому мамаше Лариной было так тяжело на него воздействовать.

– Ее вообще не касается, с кем я живу, – только и сказал он. – Я люблю тебя, других рекомендаций мне не требуется.

Он умеет говорить о том, что любит меня. А это именно умение, которое многие недооценивают. Не слишком редко, чтобы я не забыла. Не слишком часто, чтобы слова не потеряли ценность. Но всегда – легко, потому что это правда.

Я никогда ему не говорила, что люблю, и мне стыдно за это. Не потому, что это неправда. Это как раз правда. Я люблю его, и это чувство куда более зрелое, чем мое первое, неловкое влечение к его брату.

Но я не могу сказать ему об этом. Меня не покидает ощущение, что если я произнесу эти слова вслух, я сглажу саму себя, и все закончится. Счастье любит тишину, вот так иногда говорят. Этого принципа я и предпочитаю придерживаться. Влад то ли не замечает, то ли все понимает и прощает мне это.

Вот и теперь, когда я чувствую спиной тепло его тела, я думаю о чувстве – о том, что его люблю. Любовь иногда почти осязаема, она как будто начинается в этих густых солнечных лучах и заканчивается в том пульсирующем удовольствии, которое я все еще чувствую, ведь мы только что были вместе. Говорю же, хоть весь день в постели! Весь мир вообще принадлежит нам.

– Как там девочки? – тихо спрашивает Влад. Громко и не нужно, я слышу его голос над самым ухом. – И твой отец? Справляется с возложенной на него миссией?

– Думаю, за минувшие недели он стал старше на десять жизней, – смеюсь я, невольно вспоминая папанину грустную физиономию во время нашей предыдущей встречи. – В шестьдесят с гаком лет ему пришлось вести себя как взрослый. Его это глубоко угнетает, он же в душе Питер Пэн. Но со скрипом справляется. Девочки его строят – они привыкли быть самостоятельными, теперь это очень полезно.

Я не пыталась соврать ему или приукрасить картину. Зачем, если я никому не доверяю так, как ему? Нет, я действительно верила, что у них все прекрасно, ведь так оно и было – с поправкой на стресс, присущий переезду на другой континент.

Эмили была поразительно умной. Уж не знаю, досталось ей это от отца или она просто выиграла в какую-то генетическую лотерею, но мозг этого ребенка работал точнее компьютера. Она с легкостью запоминала что угодно, держала в памяти объемы информации, которые мне казались нереальными. Так ведь не в одной памяти дело! Она великолепно соображала, отличалась спокойствием и умением держать себя в руках. Но нельзя сказать, что она повзрослела раньше срока или что пережитые трудности сделали ее такой. Эмили просто была умна от рождения, казалось, что природа создала ее с одной целью: учиться. Но в душе она все равно оставалась десятилетним ребенком и вела себя соответствующе. Очень открытая, контактная, хохочет постоянно… Усилиями Тэмми половина ее сознательной жизни прошла тихо и мирно, в уютном провинциальном городке. Это ей здорово помогло.

С Джордан все намного сложнее. Не только потому, что ее отец – садист и убийца, и ей об этом известно. Она дольше скиталась, она услышала от своей матери слишком много, пожалуй, даже больше, чем следует. Она стала почти взрослой вот в таких обстоятельствах. Это накладывает определенный отпечаток. Да и в плену у секты ей пришлось куда сложнее, чем Эмили.

Неизвестно, как это скажется на ее будущем. Я настояла на том, чтобы она посещала детского психолога, и она согласилась. Но я предупреждала отца, что за ней нужно внимательно следить, да и сама не отстранялась от ее проблем. Думаю, у нее все будет в порядке.

Они обе нравились мне. Я наконец-то начинала воспринимать их не просто как девочек, которым я помогла в трудную минуту, а как часть своей семьи. Это, да еще моя новая жизнь, заставили задуматься о детях… О возможности появления детей у меня.

Прозвучит безумно, но в своем совсем не детском возрасте я никогда не представляла себя в роли матери. Жизнь складывалась странно, дико, и привести в нее детей казалось мне слишком жестоким. Но тогда я была одна, а теперь – нет.

Влад, возможно, подумал о том же: я почувствовала, как он прижимает меня к себе, мягко касается губами моего плеча. Мне показалось, что в коридоре раздался какой-то шум, но я проигнорировала его – да, я стала менее нервной. Да и вообще, уже позднее утро, почти день, весь дом проснулся, а слышимость тут угнетающая. Все эти шумы я относила к тому, что люди просто живут своей жизнью – а я готовилась жить своей.

Но только я хотела на этом сосредоточиться, только начала поворачиваться к единственному мужчине, которого хотела видеть этим утром в своей квартире и спальне, как в дверь постучали.

В дверь моей комнаты. Из коридора. Из того коридора, где никого не было – и не могло быть! Какого черта?!

До того, как я успела хоть что-то произнести, из-за двери донесся виноватый, но решительный голос Джордан.

– Лана, мы можем поговорить с тобой? Можно войти?

– Нет! – тут же отозвалась я, инстинктивно натягивая одеяло до подбородка, хотя закрытая дверь пока неплохо скрывала мою наготу. – В смысле… девочки? Джордан? Ты здесь одна?

– Нет, мы с Эмми вдвоем!

Ага, мы тоже вдвоем…

– Пока не входите, – попросила я, поспешно разыскивая белье среди раскиданной на полу одежды. Влад едва сдерживал смех, но тоже одевался. – Как вы сюда попали? Разве я давала вам ключи?

– Так я ж замки вскрывать умею! – беззаботно отозвалась Эмили, словно не было в мире факта естественней.

В мою квартиру без труда проникла десятилетняя взломщица. Мне нужно будет пересмотреть меры личной безопасности.

– Я вам, конечно, рада, но… Что вы тут делаете?

– Мы проанализировали жизнь с дедушкой и решили, что она складывается не очень хорошо, – отозвалась Джордан. – Поэтому с сегодняшнего дня мы будем жить с тобой. Ты ведь не против, правда?

И судя по ее тону, они уже все решили и стоят там с чемоданами, зная, что я не выставлю двух детей на улицу. Ну а то, что у меня может быть личная жизнь и, страшно сказать, мужчина в постели, как вариант не рассматривается, потому что после тридцати жизни нет.

Просто замечательно, дорогое мироздание, как ты вовремя! Я захотела детей – я получила детей. И не важно, что хотела я не совсем того. Желание исполнено!

Писец…