Всю ночь в столице бывшей империи было неуютно. Где-то вспыхивали истеричные перестрелки, зачастую пачками. Пару раз по набережной пробежали группы солдат. Судя по количеству блестящих, в сполохах редких фонарей, штыков, колышущихся над строем, в каждой группе было не менее пятисот бойцов. В довершение всего, где-то, скорее всего, в фортах далекого Кронштадта, ударила крупная пушка. Под утро все успокоилось, лишь по противоположному берегу реки Мойка, возле стен Новой Голландии проехал куда-то отряд пулеметных броневиков, не менее десяти единиц. Пришедшая на рассвете помогать с готовкой Исакова Анфиса, вдова зарезанного мастерового, которую я пригласил поработать на кухне кухаркой, рассказала, что вчера вечером большие силы германцев, то ли морской десант, то ли отряд с броневиками, пришедший по льду Финского залива. с территории Финляндии, которой позавчера Временное правительство, специальным манифестом, подтвердило все ранее существовавшие вольности. Якобы немцы напали на отряд анархистов. Бой шел несколько часов, пока кайзеровцы не применили против мужественных защитников города газовые снаряды. Но к тому времени, к изнемогающим анархистам, подошла подмога, и вражеский десант был сброшен в Балтийское море.

Всю ночь сотрудники отдела милиции крутились, как белки в колесах, приводя в порядок, засраный бандо-анархистами, наш новый дом. Через час после захвата здания, торжествующие гимназисты, разогнать которых по домам у меня не получилось, втолкнули в занятый мной кабинет, занимаемый ранее великим князем, дрожащего пожилого господина, одетого в какую-то рвань, с пожелтевшим синяком под глазом.

— Это вы, господа, человека так обидели?

— Нет, ваше благородие, это меня, три дня назад, анархист-максималист уму-разуму поучил, когда я его попросил не брать из гардероба пальто их высочества Александра Михайловича… Но мне разъяснили, что со своими реакционными воззрениями на частную собственность я в новое общество…

— Понятно. Несвоевременно вы за княжеское имущество вступились, не учли, так сказать, политический момент.

Старик покивал седой головой с густыми бакенбардами, мол, так и есть, не учел.

— Вы, милейший, кто такой будете?

— Я смотритель дворца, Бабицкий Сергей Станиславович. Я имею…

— Прекрасно, вы-то мне и нужны, любезный. Господа гимназисты, вооружайтесь бумагой, берите господина Бабицкого и начинайте осмотр всех помещений дворца. Бумагу назовите протокол осмотра, в протокол вносите описание каждого помещения с перечислением предметов обстановки и сразу же, со слов господина смотрителя, чего и где не хватает. Как закончите, бумаги и Сергей Станиславовича ко мне.

Под утро основные и неотложные дела были сделаны. Люди были отправлены отдыхать, предварительно проинструктированы, что ни одна бархатная штора не должна быть использована в качестве портянок или полотенца, а за похищенное народное достояние, спрос будет самый жесткий. Были выставлены наблюдатели в местах вероятного подхода сил противника. Грузовик и лошади устроены в конюшне и каретном сарае, а из телег, сцепленных между собой, устроена импровизированная баррикада у главного входа во дворец. Утром анархический лозунг на черной материи был заменен нашим, выписанным заранее на красном ситце «Милиция есть орудие защиты самых широких народных масс»., а рядом большое объявление, что отдел народной милиции по адмиралтейской части набирает в штат…

Любопытствующие и страждущие потянулись к нам сразу после рассвета. Часовой, щеголявший в новенькой повязке кумачового цвета, степенно выяснял цель прибытия очередного посетителя, после чего-либо предлагал подойти после девяти часов утра, когда будут осуществляться собеседования на предмет зачисления в штат, либо ожидать в фойе, на выставленных в ряд стульях.

Я приказал выставить туда же, в просторное фойе, два стола, за которым пара гимназистов с важным видом, принимала по составленному мной образцу, заявления от обиженных и оскорбленных. Свободный личный состав завтракал посменно в просторной столовой, я же с лежащим в ногах доберманом совещался со своими ближниками.

— Коллеги, сегодня к нам придут, будут пробовать нас на всхожесть. Я буду здесь, разбираться с нашим вчерашним пополнением. Вы продолжайте работать по плану. Учет трофеев провести немедленно, полный список трофеев мне на стол, желательно через пару часов и, в окончательном виде. Семен Васильевич, надеюсь на вас.

Фельдшер Красного креста Загибов Семен Васильевич, отправивший наших раненных на складе купца Пыжикова бойцов в городскую больницу, неведомыми путями нашел нас в квартире немецкого резидента, прибился, вчера участвовал в штурме дворца, а после победы вызвался организовать подсчет трофеев и их складирование в подвалах дворца.

— Когда закончите, Семен Васильевич, соберите газовые маски у всех, ровно двадцать пять штук и верните их на склад Егерского полка, я сейчас напишу, кому их надо сдать….

— Петр Степанович! — фельдшер вертел в руках мою записку для прапорщика с егерского склада: — Может быть, пока, несвоевременно маски возвращать, пусть они у нас останутся. Анфиса…

— Семен Васильевич, вы так шутите? — мне было не до юмора фельдшера, времени было катастрофически мало: — Давайте потом пошутим.

— Да какие шутки Петр Степанович! — фельдшер тоже начал злится: — Я, знаете ли, видел на фронте отравившимся хлором. И если в окрестностях города еще остались германские войска с газовыми снарядами, то негоже нам оставаться совсем без защиты. Двадцать пять масок — это хоть что-то.

Я недоуменно захлопал глазами, а потом начал истерически ржать, не в силах остановится под недоуменными, а потом и укоризненными взглядами соратников.

Наконец, я успокоился, смог взять себя в руки, и протирая платком повлажневшие глаза, смог дать объяснение своему странному поведению.

— Извините, меня, господа. Я просто не сразу понял ваши мысли. По моему глубочайшему убеждению, никакого германского десанта нет и не будет. Между нами, господа, это мы и есть эти германцы с их газами. Просто я не видел иного способа выгнать из дворца несколько вооруженных банд без стрельбы, а, следовательно, без потерь, кроме как имитировать газовую атаку. Ведь нас было в несколько раз меньше, чем бандитов. И пулеметы наши бы не помогли. Началась бы перестрелка, несколько наших людей обязательно бы погибло. Я и попросил наших «химиков», когда они бумагой, пропитанной селитрой и марганцовкой, пустые консервные банки набивали, еще и горчицы туда добавить. Мне иприт, конечно, нюхать не посчастливилось, но слышал, что его еще горчичным газом называют.

— Мы думали, что вы просто дымовую завесу перед нами создаете, чтобы бандитам целится и стрелять было сложнее. — вахмистр откинулся на спинку стула и мелко захихикал.

— Ну и это тоже. Но решил, что люди настолько боятся газов, и проверять, газ это или не газ, никто не будет. Тем более, что твой противник наступает малыми силами, но зато, в противогазах. А потом уже, когда перепуганные бандиты разбежались по городу, они начали рассказывать страшные истории. Главное, господа, вернуть противогазы и личному составу сказать, что у нас были просто маски на лицах, от ветра, например. И да, Семен Васильевич, когда сдадите маски, постарайтесь найти вот эту штуку и купить или еще как-нибудь выцыганить вот такую штуку. — я протянул фельдшеру еще одну записку: — Они должны быть там, где обитают саперы или другие военные инженеры. По времени вас не ограничиваю, но пока я себя чувствую, как голый посреди Невского. Теперь с вами, Владимир Николаевич!

Вахмистр попытался встать, но я остановил его жестом.

— Организуйте постоянное наблюдение за окрестностями. Скорее всего, придут к нам силой великою. Попробуют ворваться — выставляйте пулеметы на окна, думаю, что после предупредительной очереди никто на штурм не пойдет. В здание впускать переговорщиков не более пары человек и только после моей команды. Дальнейшие распоряжения будут по обстановке. Что по оружию, кстати? Чем мы обогатились?

— По оружию, Петр Степанович… — фельдшер и заместитель по тылу в одном флаконе нашел нужный список: — Один пулемет системы «максим», винтовок разных систем двадцать четыре штуке и десяток револьверов, в основном «наганы» солдатские. Патронов около десяти тысяч штук и ящик с гранатами системы Рдултовского. И еще одно ружье — пулемет Мадсена нашли, только без патронов.

— Понятно. Винтовки раздать, «максим» приготовить к ведению огня в сторону набережной. «Мадсена» ко мне в кабинет. Все господа, вас я больше не задерживаю, а вас Платон Иннокентьевич попрошу остаться.

Фельдшер и вахмистр вышли, в бывший букинист Муравьев, а нынче ответственный секретарь отдела, придвинул стул поближе к столу.

Почти час мы потратили на то, чтобы определиться, как в нынешних условиях начать вести прием граждан и другой документооборот. К моему удивлению, некоторые вещи практически не изменились за прошедшие сто лет.

А потом я дал команду на общее построение.

Люди выстроены в просторном фойе дворца, подальше от посторонних глаз. Анфиса была плотно занята на кухне, готовя немудрящий обед для многочисленного личного состава, а учащиеся были отправлены домой, с наказом выходить на службу с завтрашнего дня, по скользящему графику, не в ущерб учебе. И теперь в здании дворца остались, так сказать, только свои. С одной стороны, мрачно, стояли «бывшие». Бывшие правоохранители, пытавшиеся до конца выполнять свой долг перед властью, которой они присягали, и вычеркнутые из всех списков властью новой, что просто принесла их, в качестве ритуальной жертвы, разъяренной толпе. А напротив, кривой шеренгой, стояли люди, призванные старой властью на войну, отдавшее свое здоровье, и брошенные подыхать. Их не ненавидели как первых, просто старались не замечать. При этом эти две группы людей, мягко говоря, не любили друг друга. Передо мной стояла задача заставить этих людей объединится, совместно выполнять стоящие перед ними задачи и держать языки за зубами. Потому что, если все вскроется, не выживу ни я, ни они.

— Здорово, уроды. — я вскинул руку к обрезу шапки и, не дожидаясь ответа от, задохнувшихся от возмущения, подчиненных, подал следующую команду: — Вольно.

— В чем вы со мной не согласны? — я не отводил глаза от этих, способных воспламенить меня, гневных взглядов: — Одни лишенцы, которых сейчас, или на улицах убивают, либо в Петропавловскую крепость садят, если только, живыми доведут. А вторые, вы что усмехаетесь? Считаете себя лучше? Вас самих просто выкинули на улицу, оставив наедине с вашими увечьями. И уверен, что следующую зиму вы не переживете. С хлебом в стране будет еще хуже, а таких, как вы, инвалидов, станет гораздо больше. Вы просто все вымрете, если будете жить, как жили раньше, пробираясь на улицах. Хотите выжить? Хотите получить новую жизнь? Держитесь меня и друг друга, и мы выживем. Вам, бывшие держиморды, я обещаю новые документы, с новыми биографиями. Обещаю, вытащить ваши семьи, которым, я думаю, сейчас не сладко живется. Позже найти способ, чтобы вы могли жить со своими близкими, нормальной жизнью, не думая о прошлом. Вам, калеки, я обещаю, что если вы будете четко выполнять мои приказы, и старательно изучать все то, чему вас будут учить, то, через пару лет, вы найдете себе место в этой жизни. Тем более, что революция и воцарившийся вокруг бардак, такую возможность дает. Но, я вас собрал не для этого. С завтрашнего дня будут вводиться совместные патрулирования, поэтому будьте так добры, перестаньте косится друг на друга. Вы либо будете вместе работать, либо у нас ничего не получится. Вас, бывшие городовые, одних в патруль не выпустишь, по вашим мордам видно, что по вам крепость плачет. Вам, инвалиды, в одиночку тоже делать нечего, уголовные зарежут в первый же вечер. Поэтому, только вместе. И да, если есть знакомые, за которых вы можете поручится, зовите их к нам. Я даже безногих готов принять, человек десять. Нам, по-хорошему, необходимо человек двести, не меньше, так что, имейте в виду, готов взять на службу очень многих. Командиры, после обеда, прошу выделить шесть человек, которых вы планируете ставить старшими патрулей завтра, если ничего не случится, пройду с ними по району, посмотрю, где завтра будем патрули выставлять. Пора заявить о себе. На этом все, разойдись.

Во дворце творился бедлам и кавардак. Весь личный состав отдела толкался локтями у высоких овальных окон, выходящих на набережную. Я довольно-таки невежливо, но энергично, сдвинул в сторону какого-то бойца в серой шинели, тот злобно обернулся, одновременно перехватывая поудобнее костыль, чтобы провести воспитательную работу, но узнав меня, сделал вид, что все в порядке.

— Извини, браток, еще насмотришься — я хлопнул его по плечу и прижался к холодному стеклу.

На узком пятачке набережной перед въездом к великокняжескому дворцу стояла плотная колонна солдат, человек в двести, перед которой стояли три, затянутые в плечевые портупеи фигуры, очевидно, офицеры, что внимательно смотрели в нашу сторону. Потом офицеры посовещались, затем один из них начал отдавать команды. Половина солдат встала на колено, вторая осталась стоять в положение для стрельбы стоя, в любом случае в сторону нашего дома смотрело множество стволов. С флангов залегли, прямо на мостовую, пулеметные расчеты станковых «максимов», что в количестве двух штук направили толстые хоботки стволов в нашу сторону.

Конечно, в современной реальности смотрелось это неимоверно круто, и полиция, да и, сохранявшие царю верность, подразделения войск, от такой картины чувствовали себя очень грустно и начинали переговоры о сдаче. Поэтому, наши визитеры, действуя по проверенной схеме, чувствовали себя вполне уверенно. Офицеры посмотрели на часы — висевший на запястье одного из них прибор, похожий на маленький будильник с крышкой сверху, о чем-то пошутили и достали папиросы из портсигара. Как я понимаю, эти господа ждали появления представителей с нашей стороны, которые обязаны были с опаской выйдя из дворца, абсолютно не приспособленного для обороны, должны были махать кривой палкой с примотанной старой портянкой и униженно просить о сохранении наших никчемных жизней.

— Вахмистр, что там сзади, обложили?

— Нет, ваше благородие, это раненные из госпиталя на улицу выходили. Войска только на площади.

— Ну и хорошо. Внимание, слушать меня. Приготовиться к бою. Пулеметы по моей команде на подоконники. Остальные, винтовки в свободные окна и изображаете готовность стрелять. Еще раз повторяю, только изображаете. Никакого боя не будет. Нас попугают, мы в ответ попугаем. Потом они вытащат из колоды свои козыри, мы свои, на этом разойдемся. Повторяю, сегодня никто не умрет. Но наши партнеры на улице должны видеть, что мы крутые перцы, готовы биться до последнего патрона, а потом их просто загрызем. Они кто? Сявки, что бояться идти на фронт, не зря такой толпой притащились. А вы все ветераны, герои, что не раз смеялись в лицо Костлявой. Это они вас забоятся, как только узнают, кто вы такие. Сразу говорю, максимум, что они смогут еще притащить — это пару броневиков, но я вам обещаю, что с броневиками я разберусь. А теперь по местам, к бою.

Надо сказать, что после моих слов местное воинство изрядно приободрилось. Узнав, что они герои, смеющиеся в лицо Смерти, ветераны и полицаи расправили плечи, заулыбались, спокойно занимая позиции у окон и дверей.

— Командиры, ко мне!

— Платон Иннокентьевич. — я кивнул букинисту: — Вынужден попросить вас уйти в город.

— Я не… — лицо однорукого ответственного секретаря исказилось гневом.

— Не трудитесь, рассказывать, какой вы герой, а дослушайте меня до конца. В вашей личной храбрости я не сомневаюсь, но с этим поручением можете справиться только вы. Слушайте внимательно. Возьмете двух гимназистов, незаметно для этих — я кивнул в сторону окна: — Перейдите в госпиталь, а потом, через дальний от нас выход, дворами уходите в город. Если вас задержат, вы волонтеры, помогали ухаживать за раненными, письма за них писали. Ваше задание состоит из двух частей. Первое — мне нужны журналисты и как можно больше. Расскажите, что на первый, избранный населением, отдел народной милиции напали солдаты и я готов дать интервью или конференцию для прессы и ответить на вопросы журналистов. Запомнили? Хорошо. И второе, очень важное — найдите мне хоть что-то, с толстым стволом. Мне нужно отогнать броневики, а наши калибры не годятся. Хоть пушку Петра первого, хоть пушку Барановского, хоть какой бомбомет, мне все равно. Найдите с любым количеством боеприпасов и притащите сюда, с заднего хода. Очень на вас надеюсь. Давайте, отправляйтесь, с богом.

— Семен Васильевич. — я повернулся к фельдшеру: — Ваше задание начинается почти так же- возьмите пару гимназистов. Мне надо, чтобы вы нашли несколько стеклянных бутылок, слили с грузовика, что в конюшне стоит, немного газолина, смешали его с постным маслом, жиром, дегтем, я не знаю, чем, но эта смесь должна гореть и быть липкой. Как намесите смесь, бутылки должны быть снабжены пробкой, надежным фитилем, и веревочной петлей, или проволочной. Знаете, как донки закидывают с помощью палки? Короче, эти бутылки должны лететь метров на пятьдесят, при ударе о мостовую, горящий фитиль должен поджигать разлившееся при падении содержимое. Понятно? Отлично. На эксперименты вам два часа. И, найдите пару рыбаков. Пусть в белье и шинелях выйдут на пустырь за дворцом, изображая раненных. Могут в городки или еще что поиграть, а потом пусть посоревнуются, кто с помощью палки дальше грузило закидывает. Ну вы поняли, что это будут наши гранатометчики. Все ясно. Отлично, исполняйте.

В это время с улицы донесся чей-то крик.

— Пойдем те, вахмистр, посмотрим, что там случилось.

Очевидно, время на добровольную сдачу вышло, о чем нам намекал молодой офицерик, что надрывался, крича в жестяной раструб — устройство, играющее в этом времени роль мегафона. Проорав что-то, офицерик отдал кому-то из подчиненных мятую жестянку, после чего они начали формировать команду переговорщиков- в нашу сторону выдвинулись, бренча шашками, офицерик, судя по погонам — прапорщик, второй офицер постарше, с солидными усами, парой орденов, приколотой к шинели. Компанию им составлял унтер с винтовкой на плече, на штыке которой висел чей-то носовой платок. Остальные бойцы пришедшей к нашему дому, роты, давно сломали строй, стояли кружками, нещадно дымя и весело балагуря. Пулеметчики, отряхнувшись, встали с холодной мостовой, и смешались с остальными «серыми шинелями».

Пришлось мне идти навстречу. Чтобы уравнять наши делегации, я прихватил с собой ручной пулемет «Мадсен», что, по причине отсутствия боеприпасов, стоял у меня в кабинете. Тем более, через металл рожка, торчащего над затворной коробкой, разглядеть, что он пуст, было невозможно. А с пулеметом на плече, к стволу которого был примотан белый платок, я выглядел одновременно брутально и миролюбиво.

— Это что за чучело? — зашептал на ухо, шедшего впереди, усатого капитана, прапор, имевший юное, румяное лицо и жалкую поросль над верхней губой.

— Я все слышу. Еще одно хамство в мой адрес, срежу всех вас одной очередью.

Штабс-капитан побледнел, а унтер сдвинулся на маленький шажочек в бок, полностью смещаясь за тела офицеров.

— Прапорщик, пожалуйста, проверьте, прибыли ли блиндированные автомобили. Когда я здесь закончу, доложите.

— Но я…

— Господин прапорщик!

— Слушаюсь. — недоросль козырнул и побрел в сторону солдатской колонны.

— Штабс-капитан Овечкин.

— Капитан мексиканской народной милиции Котов.

— Не сочтите за хамство и прошу вас, не хватайтесь за свой пулемет, но мне сообщили, что мексиканское посольство не располагает сведениями о гражданине Мексиканских Соединенных штатов Котове, тем более в таком высоком звании.

— Во-первых, мое звание примерно соответствует вашему, а насчет посольства… Когда-то господин Карранса, что объявил себя президентом государства, был одним из многих революционных вождей, которые возглавили народ на борьбу против тирана Диаса. Когда Диас бежал из страны, то власть в государстве принял нынешний президент Карранса, который стал постепенно сворачивать революцию, убирать бывших союзников и расстреливать безоружных крестьян, что пытались захватывать землю. Войска, верные Карранса называются сейчас правительственными и убивают представителей других революционных течений. Поэтому я здесь, а подконтрольное Карранса посольство меня не признает. Но звезды капитанские я выслужил сполна. Кстати, как вам такой каламбур? Шестьдесят лет назад, покойный диктатор Диас начинал, как и я — капитаном революционных сил и правоведом. Вероятно, я, закончив тут дела, начну захват власти в Мексике с нашего посольства в Санкт-Петербурге?

— Я надеюсь, господин Котов, что вы не планируете заниматься этим в ближайшие дни? — штабс-капитан криво улыбнулся, очевидно, допуская любое развитие событий.

— Нет, господин Овечкин, пока нет. В ближайшие дни я планирую начать восстановление правопорядка и общественного благочиния в центральной части города.

— Полицейские дела? — сморщил брезгливо носик его благородие.

— Да уж какие полицейские? Ваше правительство выпустив уголовников из тюрем и объявив служащих министерства внутренних дел вне закона, выпустило из сосуда страшную силу, которая сможет поставить вашу власть на колени. Как бы потом уголовную заразу ни пришлось выкуривать броневиками и пушками, а это дела армейские.

— Вы еще скажите, что придется аэропланы с фронта вызывать. — хихикнул Овечкин.

— Мне нравится ваше стратегическое мышление капитан. Но, например, если, сотня человек, к концк лета, захватит Петропавловскую крепость, и потребует, под угрозой обстрела города артиллерией, допустим, золотые слитки и бриллианты из короны императора, то, чтобы решить эту проблему, правительству придется крейсера в Неву вводить.

— Господин капитан, вы конечно можете мне грозить вашим пулеметом, но вам надо к доктору показаться. Мне кажется, у вас старые контузии или лихорадка. Если посчитаете себя оскорбленным, то я к вашим услугам…

— Ну что вы, капитан, какие дуэли между старыми вояками. Просто для Юга Северо- Американских Соединённых Штатов и юга Мексики, где власть откровенно слаба, но есть большие банды, это вполне обычная история. И я готов с вами биться об заклад, на три сотни золотых червонцев, что в городе, до конца лета, это произойдет.

— Банда захватит Петропавловскую крепость?

— Ну почему именно банда? Сейчас из-за границы в Россию приезжают всякие-разные боевые ребята, террористы, бомбисты, экспроприаторы. Приедут и начнут бузить. А вы, благородные армия и гвардия, сами с ними не справитесь. Поэтому придется подключаться нам с нашими полицейскими штучками, каого бы вы мнения об этом не имели.

— Значит, вы утверждаете, что до конца лета какая-то группа людей захватит Петропавловскую крепость? — политические умствования штабс-капитану были неинтересны, а вот спор на сотни золотых монет — это возбуждало. Тем более, что придурок — эмигрант нес чушь, считая, что возможно захватить крупную цитадель, с гарнизоном в размере полка, имеющим на вооружении пулеметы и орудия…

— Да, утверждаю. В случае, если этого не произойдет до первого сентября, я готов выплатить вам, господин штабс — капитан, триста червонцев золотыми монетами. — я протянул офицеру руку, которую он тут же схватил.

— Кравчук, разбей! — рыкнул он унтеру, который тут же хлопнул нас по сцепленным рукам.

— Отлично! Готовьте деньги, господин иностранец. — Овечкин сделал несколько шагов, чтобы тут же остановится и резко обернутся ко мне.

— Что-то забыли, господин капитан? — я улыбался.

— Да, черт побери! Вы меня своими разговорами о политике привели в полное смятение мыслей, и я забыл о своем поручении! — штабс-капитан, придерживая шашку, пошагал ко мне: — У меня имеется приказ провести обыск в этом здании, взять под арест всех находящихся там людей, изъять оружие и принять дворец под охрану. Вы собираетесь подчиниться?

— Никоим образом.

— Почему? — искренне удивился штабс-капитан: — Насколько я знаю, у вас там несколько калек, и вы не сможете долго сопротивляться.

— Простите, а вы вообще кто?

— Я же вам представился.

— Я помню, кто вы лично, но извините, на каком основании вы что-то с меня требуете.

— У меня приказ военного министра… — надменно произнес штабс-капитан.

— Лично Александр Иванович Гучков отдал вам приказ на захват вот этого объекта? — я иронично заулыбался.

— Нет, ну конечно, не сам. Его адъютант, подпоручик… — Овечкин щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить фамилию адъютанта.

— Господин капитан, не напрягайтесь, мне все равно, какой из тысячи подпоручиков, что трется возле кресла военного министра и что вам сказал. В соответствии с требованиями Устава уголовного судопроизводства обыск осуществляется мировым судом лично, или под его контролем, или следователями окружного суда. Где уполномоченные люди, где соответствующие бумаги?

— Какие вам еще бумаги? — побагровел Овечкин: — Вы что думаете, мы идиоты? У нас есть точные сведения, что вы вчера захватили это здание с применением химических снарядов! У меня есть приказ, и я его выполню…

— То есть переговоры закончены?

— Да!

— Всего, хорошего капитан.

Мы развернулись, и каждый пошел в свою сторону, только я еще махнул рукой и крикнул «Давай!».

С дребезжанием стекол, распахивались рамы и на подоконники выставлялись пулеметы, все, что у нас были.

Я встал у дверей главного входа, с любопытством наблюдая за развитием событий.

Самыми сообразительными оказались расчеты «максимов». Понимая, какая огневая мощь им противостоит, они, не оглядываясь по сторонам, подхватили свои патроны и пулеметы, после чего шустро побежали в сторону Демидовского приюта для девочек, за углом которого и скрылись.

— Ваше благородие, зайдите в дом, а то подстрелят… — зашептал мне из-за двери вахмистр.

— Не боись, Владимир Николаевич, никто стрелять не будет. Видишь, к капитану уже местные авторитеты подошли, говорят, что на пулеметы идти не подписывались.

Пока личный состав роты быстрым шагом расходились под защиты стен двух соседних зданий, к пребывающим в некотором ступоре офицерам, подошло несколько солдат и унтеров, которые стали что-то им доказывать.

Как я догадывался, история о первом пулеметном полке, что, в своем походе из Ораниенбаума в Петроград, с ходу сбил десяток засад, с десятком пулеметов в каждой, была несколько преувеличина, и на пулеметный огонь в упор революционные солдаты идти не хотели.

— Эй, капитан! — я сунул пулемет в круки высунувшемуся из-за двери, вахмистру и шагнул вперед, приложив ладони ко рту, наподобие мегафона: — За моей спиной госпиталь с ранеными русскими воинами, слева от меня, в этом здании, где твои солдаты прячутся, еще один госпиталь и живут девочки — сиротки, что за ранеными русскими воинами ухаживают. Ты если стрелять начнешь, завтра про тебя вся Россия узнает. Знаешь, какой заголовок самым невинным будет? «Овечкин — мясник» я думаю. И еще подумай, или у прапорщика спроси, он и то сообразить должен — если бы я вчера применил химические снаряды, сколько трупов здесь бы лежало?

В это время из — за угла соседского жилого дома появились две пролетки, из которых начали сгружаться некие господа, одетые либо в клетчатые пальто в крупную клетку и спортивные кепки, либо полувоенную одежду, которые несли в руках толстые блокноты и фотокамеру. Фотограф, пока все с изумлением смотрели на него, расставил треногу и, накрывшись черной тряпкой, сделал несколько снимков на большую, гофрированную, фотокамеру, после чего, подхватив с помощью помощника, фотокамеру, споро бросились догонять остальных загадочных мужчин, что уже поднимались по широкой лестнице великокняжеского дворца.

— Вы, простите, кто будете? У нас тут, некоторым образом, война идет…

— Мы журналисты, нас пригласили. Газеты «День» и «Речь» — загорланили мужчины.

— О, гости дорогие. Пожалуйста, заходите, я сейчас подойду.

— Этот тип с вами? — я ухватил за рукав последнего из газетчиков и показал в сторону сцены, разыгравшейся на набережной.

Юный прапорщик остановил странного типа в бело-сером пальто, что-то ему сказал, заступив дорогу, после чего бело-серый мужчина, подпрыгивая, стал махать руками и тростью перед самым лицом растерявшегося офицера, при этом так орал и тряс головой, что с его носа соскользнуло и повисло на шнурке пенсне.

— А, это! Это Валериан Ширков, и он не с нами. Он из «Копейки». Постоянно в какие-то истории попадает. — газетчик назвал массовую «желтую» газету и равнодушно отвернулся.

Между тем странный тип наседал на прапорщика выкрикивая:

— Ни хрена о революции не знает, а суётся. Одним словом — служба — фуражка голову сформировала, вот и получилось…

Договорить, что там получилось, журналист «Копейки» не успел — его трость задела юного офицера по погону, после чего, тот взревев, потянул из ножен свою шашку.

Ширков не стал ждать дальнейшего развития событий и шустро бросился к лестнице, ведущей во дворец. Прапорщик пробежал за ним несколько шагов, после чего посмотрел на мои пулеметы, и погрозив шашкой своему обидчику, с самым независимым видом двинулся к углу дома призрения, откуда за ним наблюдали несколько десятков подчиненных, что-то оживленно обсуждая.

Проходя мимо меня, человек в белом выкрикнул: — Будет еще каждый рассуждать на малоизвестные ему темы!

Я не успел ему ответить, как Ширков захлопнул входную дверь в великокняжеский дворец перед моим носом.

Когда я вошел в здание, то обнаружил, что в фойе первого этажа настороженно замерли две группы людей — с одной стороны журналисты и фотограф с помощником, а напротив мои инвалиды с оружием.

— Так, господа! Предлагаю построить нашу работу следующим образом — сейчас можно сфотографировать наших сотрудников, после чего мы все поднимемся наверх, в мой кабинет, где я отвечу на все ваши вопросы.

Ветеранов для фотографии я подобрал отборных, в видимыми увечьями, но, браво держащих оружие разнообразное оружие, даже мой ручной пулемет. После фотосессии я пригласил репортеров наверх, а сам послал одного из солдат за штабс-капитаном Овечкиным.

Капитан прийти не отказался, войдя в кабинет, не чинясь, сел рядом со мной, напротив журналистов, после чего я начал говорить.

Я рассказал свою историю, что приехал в Россию из охваченной огнем гражданской войны Мексике, и после встречи в инвалидами решил дать им второй шанс, про мандат доверия, выданный нам жителями района, о том, что вместо того, чтобы заниматься очисткой района от преступных элементов, мы вынуждены оборонятся от правительственных сил, прибывших под наши стены с бредовыми претензиями.

— Вот, господин штабс-капитан Овечкин, привел сегодня к нам роту солдат, направил на здание пулеметы, изготовил роту для открытия залпового огня, после чего потребовал от нас выйти из здания без оружия, с поднятыми руками. Спрашиваю, в связи с чем такие нападки на нас, отвечает, что вчера мы, якобы, вели здесь бой химическими снарядами. Бумаг с собой нет, мандата нет, кто отдал приказ разоружить и захватить отдел народной милиции, ответить не может, якобы, кто-то из адъютантов военного министра, фамилию его назвать затрудняется, какой-то подпоручик. Прошу, можете задать свои вопросы господину штабс-капитану.

Овечкин, уже сто раз пожалевший, что вошел в здание, был вынужден отвечать на обрушившийся на него поток вопросов журналистов:

— Какая часть?

— Никакая, после ранения прибыл в распоряжение военного министерства.

— Нет, рота, прибывшая с ним ему не подчиняется, видит их сегодня впервые. Выборный командир роты — прапорщик, а его и оставшегося на улице поручика попросили поспособствовать выполнению задачи. Нет, он не знает, кто отдал приказ. Подпоручика, отдавшего команду видел несколько раз выходящим из кабинета военного министра, по аксельбанту и красному банту на френче понял, что это адъютант министра. Рота была случайно выбрана из числа митингующих возле Таврического дворца. Нет, не контужен…

На этой, трагической для Овечкина ноте я, извинившись, вышел из кабинета, положив у порога Трефа и дав команду «Охраняй», так как из коридора мне подавал отчаянные знаки вахмистр.

— Что случилось, Владимир Николаевич?

— Посмотрите в окно, там опять какая-то суета непонятная.

Перед нашим дворцом, на набережной, стоял десяток повозок ломовиков, нагруженных какими-то металлическими конструкциями, в сопровождении пары десятков солдат с оружием. Незнакомый мне поручик показывал какую-то бумагу стоявшим на улице офицерам. Солдаты осаждавшей нас роты, составив винтовки в козлы, собрались кружками, нещадно дымя, нахохлившись и засунув руки поглубже в карманы шинелей.

Поручик, осаждавшей нас роты развел руками и отошел с индифферентным видом от спорящих о чем-то офицером. Оставшегося в одиночестве юного прапорщика прибывший поручик просто поставил по стойке смирно, после чего поспешил к входу во дворец, где его ждал наш фельдшер-зампотыл.

— Здравия желаю. — гостя я встретил на первом этаже.

Поручик откозырял мне и представился:

— Командир роты запасного батальона Лейб-гвардии саперного полка поручик Бабич. Прошу.

Бумага, что мне протянул поручик было, составленное в лучших традициях местного ораторского искусства, решение солдатского комитета саперной роты о оказании революционной помощи товарищам ветеранам-инвалидам из отдела народной милиции в виде братской передачи им тридцати сажен пришедшей в негодность вследствие небрежного хранения, инженерной решетки Ощевского-Круглика.

— Мне где-то надо расписаться?

— Господин капитан… — глаза поручика обежали просторную залу дворца: — Мне ваш представитель рассказывал о некой сумме…

— Да, безусловно. Напомните, о какой сумме идет речь?

— Пятьдесят червонцев.

— Гхм. — это были последние царские червонцы, лежавшие у меня в сейфе, но заграждения были необходимы, как воздух: — Да, безусловно, как только ваши специалисты…

— Через полчаса мы закончим установку.

— От края до края?

— Да, от здания до здания. В центре будет небольшой проход.

— Когда закончите объект, заходите, я буду ждать вас с деньгами…

— Не подумайте плохого капитан… Солдаты бесплатно ничего делать не желают…

— Ну что вы, господин поручик, напротив, был бы весьма рад продолжить наше сотрудничество. Где вас можно будет найти в случае нужды?

— Мы или в казармах Лейб-гвардии Саперного полка пребываем, либо в карауле при арсенале в Кронверке.

— А его разве не крепостной полк охраняет?

— Нет, они на Заячьем острове сидят, бастионы непосредственно Петропавловки охраняют.

— Скажите, в арсенале что-то…

— Ничего интересного, господин капитан, одно старье прошлого века.

— Спасибо, но мы с вами потом поговорим более обстоятельно.

— Безусловно, буду ждать от вас весточки. — и поручик, круто развернувшись, вышел на улицу, где раздались зычные звуки команд и какой-то шум, а я поднялся на второй этаж, в свой кабинет.

— Надеюсь, вы не заскучали, господа. Прошу простить, но хозяйственные дела. Надеюсь, господин штабс-капитан ответил на все ваши вопросы и теперь тоже самое готов сделать я.

Штабс-капитан Овечкин сидел сбоку от моего кресла с самым несчастным видом. Очевидно, что он очень пожалел, что поднялся по моему зову во дворец, да и вообще, что возглавил сегодняшний поход.

— Скажите, вы подтверждаете, что левое крыло дворца набито красивыми — аристократками, с которыми вы, под предлогом охраны, сожительствуете⁈ — подскочил с кресла репортер Валериан Ширков.

Повисло гробовое молчание, журналисты смотрели на озабоченного половым вопросом коллегу со скорбным видом.

— Дежурный!

В кабинет заглянуло обветренное усатое лицо.

— Господина журналиста проводите в левое крыло дворца, он уверен, что у нас там публичный дом с аристократками. Пусть там все осмотрит. После этого препроводите господина Ширкова в госпиталь, и проследите, чтобы он всех сестер милосердия опросил, кто из них трудится в нашем публичном доме. Ну, а потом, выведете его на улицу. Там его господин прапорщик дожидается, они свой спор не закончили.

Пока репортера желтой «Копейки» «провожали» на выход, он безуспешно упирался штиблетами в паркет и орал, так что казалось, лопнут от натуги глаза с полопавшимися капиллярами:

— Вы все равно не заткнете мне рот! Этот держиморда к власти рвется, чтобы еще большую войну начать! И химическими снарядами он вчера стрелял!

Пресс — конференция длилась еще пятнадцать минут. Репортеры старательно записывали, мое послание властям и общественности:

— Милиция создана волей населения, для охраны общественного порядка, стихийной инициативой широких масс, без всякой помощи со стороны власть предержащих.

— Содержание подразделения происходим моим иждивением и пожертвованиями обывателей.

— Прием заявлений о преступлениях уже начат, патрулирование улиц начнем завтра, ждем добровольцев.

— Пока преступники свободно выходят из мест заключения, самой верной мерой считаю их ликвидацию при задержании.

Пока журналисты старательно выводили строки в блокнотах, а штабс-капитан Овечкин маялся в кресле, опасливо поглядывая на легшего на пороге кабинета упомянутого трефа, со стороны набережной раздались звуки резких ударов и крики команд.

— Что там происходит? — репортеры отвлеклись. Они с удовольствием побежали бы посмотреть, но, под внимательным взглядом пса, никто не осмелился встать с места и покинуть кабинет, перешагнув через добермана.

Через полчаса звуки на улице стихли, и я понял, что наступила минута расплаты.

— Господа, на этом прошу считать нашу встречу завершенной. Следующая беседа, если будет, на то ваше желание, состоится в следующий вторник, в полдень. Просьба записываться заранее по телефону или присылать заявки курьером. Надеюсь, что такие рабочие беседы будут регулярными. А теперь вы можете проследовать на набережную, полюбопытствовать, что за звуки там раздавались. Треф, ко мне.

Пес, которому надоело охранять выход из кабинета, черным демоном метнулся ко мне, подставляя холку для почесывания. Впереди всех из кабинета выскочил капитан Овечкин, за ним потянулись репортеры, после чего вышли фотограф и помощник, а я полез в сейф за золотом.

Поручик Бабич скромно стоял у окна в фойе первого этажа, а с улицы раздавались чьи-то крики.

Я выглянул в окно. Овечкин, как обезумевший, бегал вдоль металлических, вбитых в мостовую железными кольями, скрепленных между собой, штырей, что перегораживали всю площадку перед дворцом от одного соседнего здания до другого. В середине широкого, около двух метров, заграждения оставался узкий проход. Штабс — капитан пытался хвататься руками за штыри, наваливаться на них телом, и раскачивать их, но безуспешно — штыри были густо усеяны острыми, опасно выглядящими, крючками и наконечниками.

Наконец, устав резать о острый металл руки, Овечкин подскочил к стоящим в стороне прапорщику и поручику и стал орать на них, немало не обращая внимания на стоящих тут же и хихикающих репортеров.

— Я вижу, поручик, вы выполнили ваши обязательства полностью. Я весьма впечатлен скоростью работы. Откройте вашу сумку.

В планшет поручика Бабича были перегружены завернутые в бумагу столбики золотых червонцев, после чего он заметно повеселел, высунул голову на улицу и махнул кому-то рукой.

Тут же, мимо, продолжавшего орать капитана Овечкина несколько солдат — саперов с эмблемами в виде перекрещенных лопаты и кирки, пронесли четыре увесистых ящика, которые выложили на пол в фойе дворца, после чего, так же быстро вышли.

— Это ваш фельдшер тоже заказывал. — Бабич откозырял мне и вышел на улицу, прошел мимо попытавшегося остановить его Овечкина, как мимо пустого места, после чего сел на одну из ломовых телег и саперный обоз проследовал в сторону центра.

— Ребята, закрываем окна, нечего дом студить. Пулеметы держим наготове, наблюдатели наблюдают, всем свободным — обедать посменно.

Пока бойцы, вместе с Трефом, весело переговариваясь, двинулись в сторону столовой, я полез осматривать ящики, презентованные мне саперным поручиком.

С подарком я разбирался почти час, но он мне очень понравился. В ящиках лежали древние, как гавно мамонта, крепостные ружья Гана, слегка похожие на охотничьи ружья, с чудовищно толстым, особенно в казенной части, стволом, циклопического веса и с могучим медным крюком в том месте, где у ручных пулеметах наличествуют сошки. Больше всего этот ствол походил на пушки, с которыми Ермак Тимофеевич присоединял Сибирь к России.

Кроме ружей в ящиках лежало с сотню патронов к ним, более всего напоминающие раскормленных до неприличия патроны к «мелкашке», но весом каждый грамм в двести.

Между тем, штабс-капитан, устав орать на офицеров, укатил куда то на извозчике. Через некоторое время ушел, оставшийся мне не знакомым, поручик. Солдаты роты, устав стоять и мерзнуть на берегу канала, стали поодиночке и группами, расходиться, только прапорщик — выборный командир роты, оставался стоять на набережной, напротив дворца.

— Прапорщик, идите внутрь, чай пить. И солдат своих берите, хватит мерзнуть. — я приоткрыл раму окна и призывно помахал рукой.

Прапорщик помялся, позвал к себе какого-то унтера, после чего тоненькая цепочка оставшихся на набережной солдат, по одному, прошла через проход в заграждении, после чего, настороженно оглядываясь, вошла во дворе.

— Господа, винтовки прошу составить здесь у входа, ничего с ними не случится. Если хотите, можете с ними дежурного оставить. А сами прошу в столовую.

Солдаты переглянулись, но из глубины дворца тянула запахом печеных пирогов, поэтому, даже не оставив дневального подле винтовок, пошли в сторону столовой.

— Прапорщик, прошу со мной.

Чай с добавкой коньяка привел юного офицера в благодушное состояние.

Прапорщик горько жаловался на свою судьбу — в гимназии мечтал о шпорах с малиновым звоном, золотых погонах и быть благородием, а буквально через месяц после производства — никаких благородий и поговаривают, что погоны скоро отменят. Ротным выбрали после того, как офицеры сказались больными и перестали появляться в расположении полка. Наган солдаты отобрали, решения все принимает ротный комитет, а командиру лишь доводят решения солдат. По причине революции, денежное содержание за февраль не выплатили, и квартирная хозяйка отказала в комнате, поэтому живет сейчас юный командир роты в ротной канцелярии, в вонючей казарме.

— А тут еще Михаил Михайлович орет при подчиненных…

— Какой Михаил Михайлович, Алеша?

— Так штабс-капитан Овечкин Михаил Михайлович орет… — прапорщик Алеша, сам того не заметив, уронил бриллиантовую слезинку в стакан с чайно-коньячным раствором.

Много каких обид перечислил офицер, но все когда-то кончается, в дверь кабинета снова постучали, да и со стороны мойки раздались новые звуки. Торжествующий штабс- капитан Овечкин, страдающий излишними упрямством самолюбием в тяжелой форме, и которого я больше надеялся не увидеть, вернулся, приведя с собой два пулемётных броневика. Пока прапорщик надрывался криком выводя на улицу остатки своей роты, что, навернув чая с хлебом, улеглась спать в теплом помещении роты, пока броневики маневрировали на узкой мостовой улицы, занимая удобные позиции, я велел выставить на подоконники старые крепостные винтовки, глядя в толстые дула которых, испуганно крестились застывшие возле бронемашин солдаты из роты прапорщика.

Овечкин! Овечкин! Смотри, что у меня есть! — орал я в окне, пока штабс-капитан, объяснявший что-то командиру одной из бронемашин через опущенную бронезаслонку.

— Давай!

Солдат, припавший к прицелу крепостного ружья зажмурил глаз, чуть довернул ствол и выстрелил.

Бах! Мое окно окутало клубами сгоревшего черного пороха, а на другой стороны реки мойки взорвалась тёмно-коричневой кирпичной крошкой стена мрачной морской тюрьмы.

— Ну что, по броне проверим? — я с сатанинским хохотом помахал рукой, с зажатым в ней огромным патроном и сунул его своему стрелку:

— Заряжай и наводи на броневик, но не вздумай стрелять без команды.

Через десять минут я вышел из здания дворца, и подтолкнул в спину Трефа:

— Иди гуляй.

Пес сделал круг по площадке перед дворцом, поднял заднюю лапу и пометил одну из секций инженерного заграждения, после чего подбежал к одинокой фигуре, навалившейся на парапет набережной, обнюхал ее сапоги и, вежливо махнув обрубком хвоста, побежал вдоль мостовой, по своим, кобелячим делам. Штабс-капитан поднял на меня белые от ярости и стыда глаза:

— Что, приполз торжествовать, бес? Смотри, как смывает позор русский офицер…

Я повис на руке, потянувшей из кобуры рукоятку «нагана»:

— Миша, Миша, ты что творишь? Пойдем, выпьешь на дорожку, а застрелится ты всегда успеешь…

— Есть что? — деловито спросил капитан, застегивая кобуру.

— Обижаешь. Для хорошего человека…

В три часа ночи, мы, уткнувшись друг другу в плечи, вполголоса, но душевно выводили дуэтом «корнета Оболенского». На девочках, что комиссары ведут в кабинет, Овечкин обхватив мое лицо руками, спросил:

— Петя, а пошли к бабам?

— К каким бабам?

— Ну как-же? Репортеришко этот, из «Копейки», а Ширкин…сказал, что у тебя тут бабы живут, штук тридцать, ослепительной красоты, и ты их всех по очереди пользуешь. Ну пойдем, а то я как год назад на фронт уехал, так с тех пор…

— Миша, вот ей Богу, нет у меня баб, а нет, одна есть, но ты столько еще не выпил…Она вдова, пожилая, на кухне у нас готовит, а больше нет не одной.

— Жаль. — Овечкин встал, надел фуражку, поправив кокарду, потянулся за шинелью.

— Ты куда?

— Пойду искать женской ласки…

— И вот хрен тебе, завтра пойдешь. А пока ложись спать здесь, на диване, а завтра, на трезвую голову еще раз обговорим, как тебе ко мне перевестись.

Штабс-капитан, не снимая шинели, рухнул на диван и тут же захрапел. Я же, перевернув его на бочок, вышел из кабинета и пошел вниз, где как раз заходили с улицы, потирая озябшие ладони, пятерка бывших полицейских.

— Ну что, все в порядке?

— Так точно, ваше благородие! — вытянулся старший: — Зашли и вышли без шума, все нашли.

— Ну и молодцы, давайте спать.

Служители правопорядка, аккуратно выставив стекла, сегодня посетили присутствие окружного воинского начальника, а именно архив призывной комиссии, где изъяли паспортные книжки призванных в армию ратников, для использования в качестве документов легализации.

Сегодня был очень сложный день. Сегодня я обязался вывести своих сотрудников на патрулирование улиц, а для этого было ничего не готово, ни люди, ни средства, ничего.

Встал я очень рано, около шести часов утра, чему был не сказано рад Треф, с нетерпеливым видом сидевший у двери кабинета.

Я осторожно оделся, набросил через плечо ремешок «маузеровской» кобуры и осторожно вышел в коридор.

Дворец был погружен в утреннюю дрему. На кухне гремел посудой кухонный наряд под руководством кухарки, из спального помещения доносился могучий храп полусотни мужиков, а в фойе негромко переговаривалась дежурная смена.

Я кивнул трем служивым, сидящим у стола дежурного, перед окном, выходящим на набережную.

— Гражданин начальник, за ночь происшествий не случилось. — вполголоса доложил старший наряда, бывший городовой первого разряда Васильев.

— Хорошо, товарищи, готовьтесь к сдаче смены. — никто не напился, в воздух не стрелял, уже хорошо.

У калитки, сколоченной из деревянной рамы, обмотанной колючей проволокой, топтался часовой с большой кобурой на поясе. Увидев меня с псом, спускающихся по лестнице, часовой отомкнул запор и изобразил кривоватую, но стойку смирно.

— Доброе утро, все тихо? — пожал я ему руку.

— Да вроде бы тишина. — мужик аж засветился, видно раньше начальство его рукопожатиями не баловало.

— Давай закрывайся, я с собакой полчаса пройдусь по окрестностям.

Набережная была пуста, только метрах в двухстах дворник в темном пальто старательно сгребал на мостовую жидкую грязь, да еще дальше, по Храповицкому и Поцелуеву мосту перебегали через Мойку немногочисленные прохожие. В столице второй день продолжалась всеобщая стачка, рабочие требовали от хозяев заводов установления восьмичасового рабочего дня, поэтому утренняя толпа не валила на Франко-русский судостроительный завод.

Я поравнялся с мрачным, не глядящим по сторонам дворникам и резко остановился — во дворе дома, за полуоткрытой калиткой во двор, лежала мертвая женщина. То, что она мертва несколько часов, сомнений у меня не было — специфический цвет кожи иного варианта не предполагал.

— Любезный, а что это у вас там лежит? — спросил я вежливо.

— … — грубо ответил мне первейший помощник полиции.

— Я правильно понял, что это вы ее убили? — я откинул крышку кобуры и потянул пистолет наружу.

— Ты что такое говоришь? — дворник уронил метлу и сделал шажок в сторону двора.

— Стоять. Где твоя бляха, где свисток? Это ты дворника убил? А ты знаешь, что тех, кого на месте преступления застигнут, то расстрел на месте, так как все тюрьмы закрыли?

— Ты что такое говоришь, барин⁈ Я же дворник местный, Гаврила Воскобойников! Как я мог себя убить! — дворник пытался отступить назад, но запнулся о закоченевшую ногу женщины, что лежала в одной ночной рубахе, с зажатой в синей руке коричневой, тяжелой шалью, и шлепнулся на зал.

— Дворник бы не ходил вокруг мертвого тела, а достал бы свисток и дал бы два коротких свиста, а раз ты этого не сделал…

— Да, барин, ты что такое говоришь, сейчас же свобода…

— Ты, сука, свободой женщин убивать на улице считаешь? Становись к стенке! Я же вижу, что у нее голова сзади лопатой пробита! А кто тут с лопатой ходит? Я что ли?

— Это барин, не лопата. Это Яшка Костыльков свою бабу топором поучил немного…

— Какой Костыльков? Где живет? Не беси меня, рассказывай скорее!

— Да слесарь с судостроительного. Вчера выпил с устатку и решил бабу свою поучить. Ну, видимо, перестарался маленько. А я тоже вчера вечером выпил, слушал, как они во дворе орали, но сил подняться у меня не было.

— Что дальше? Так она здесь будет валятся неприбранная?

— А что дальше, барин? Сейчас господа проснуться, пойдут на улицу гулять, ну кто пятачок даст, или гривенник, так соберем денег, на Серафимовское кладбище пошлю мальчишку, оттуда дроги приедут и увезут покойницу то.

— Так. Давай-ка ты, гражданин Воскобойников, одевай бляху, свисток вешай и беги вон во дворец, скажи часовому, что Котов велел тревожную группу поднимать и ко мне ее веди. И давай быстрее.

— Так вы из этих… — разочарование дворника было неподдельным: — Опять полиция будет?

— Опять будет. Тебя же никто от обязанностей не освобождал? Ну вот, вспоминай, как раньше было и беги.

Номерная бляха у хитрого дворника оказалась в кармане, как и латунный свисток на шнуре. Облачившись в знаки своего ремесла, Гаврила изобразил медленный бег в сторону дворца, постоянно оглядываясь на меня. А что на меня оглядываться? Я делом был занят, заполнял протокол.

Эту бумагу я разрабатывал несколько дней. Никогда не понимал двойной системы ведения уголовного производства в СССР, а затем в России. Сначала уголовный розыск или участковый берут заявления с потерпевшего, разыскивает преступника, берет с него объяснение или явку с повинной, а потом все, тоже самое, делает следователь, только его бумаги называются протоколом допроса. И рождаются многочисленные бумаги, толстые уголовные дела, которые расследуются бесконечные месяцы, а в суде начинается все по новой — «Свидетель, расскажите, что вы видели полгода назад?».

А свидетель уже ничего не помнит, и потерпевшему уже ничего не надо, его раны, душевные и физические, уже заросли, и он хочет, чтобы вся эта история поскорее забылась, и ему одинаково неприятны, как рожа хихикающего жулика, так и равнодушное лицо судьи, а противнее всего следователь, который своими уточнениями, непонятными для обычного человека, выел потерпевшему весь мозг чайной ложечкой. А у проклятых американцев есть формализированный протокол, где надо галочки проставлять и слова, заранее отпечатанные в типографии, подчеркивать. И справиться с такой задачей любой грамотный человек, и не будет адвокат трясти протоколом, смеясь на малограмотностью полицейского, да и вообще, весь процесс надо делать проще и дешевле.

Когда быстрым шагом пришли три моих сотрудника и запыхавшийся с похмелья дворник, я дал команду солдату на деревяшке вместо ноги охранять тело, а сам в сопровождении дворника, бывшего городового и солдата, двинулся в прижавшийся к основному дому, старый флигель.

Дверь в маленькую комнату открыл нам мужик, одетый лишь в серые, застиранные кальсоны, с клочковатой бороды которого висел шматок квашеной капусты.

— Что тебе, Гаврила? — прогудел мужик, не поднимая глаз и опираясь на дверь.

— На! — оттолкнув дворника в сторону, я врезал хозяину комнаты в сплетение и когда он согнулся, пытаясь вздохнуть, вытащил его за шею в коридор.

— Вяжите его!

Когда мужик смог что-то возмущенно замычать, руки его были жестко связаны сзади.

— Вы за что тятю вяжете? — раздался за моей спиной детский голос.

Я обернулся. Из комнаты на меня равнодушным, сухим взглядом смотрела девочка лет двенадцати, с короткой стрижкой светлых волос и большими серыми глазами. Ее худые, тонкие руки, безостановочно теребили штопанное в нескольких местах байковое платье серого цвета. Из-за спины девочки выглядывали лохматые рожицы пацанов — погодков лет восьми-девяти.

— Батя ваш мамку топором во дворе порубил, поэтому, он сейчас в тюрьму пойдет. Дай его штаны, обувь, портянки, рубаху и пальто с шапкой.

Пока девочка, под хныканье братьев, собирала требуемое, я вдел босые ноги убийцы в растоптанные сапоги, накинул на плечи пальто и картуз, остальное запихал мужику по карманам и за пазуху.

Когда мы поравнялись с телом убитой, убийца с звериным рыком рванул к ней, упав на колени.

— Сука! Такую бабу красивую загубил! — одноногий инвалид, что стоял над телом, изо всей силы, вложив всю свою тоску по красивым бабам, ударил убийцу костылем по спине: — Убил бы тебя, тварь.

Когда мы уходили со двора, таща еле перебирающего ногами вдовца, девочка сидела на коленях над телом матери, гладя ее по, уже не живим, растрепанным и спекшимся от крови, волосам, а над ней гудел что-то утешающее дворник Гаврила. На отца — убийцу дочь даже не посмотрела.

Во дворце меня ждал уже накормленный, выспавшийся народ.

— Этого в подвал. — я ткнул пальцем в убийцу.

В глубоком подвале дворца были оборудованы три небольшие камеры, с крепкими дверями, простейшей вентиляцией и деревянными нарами, скрепленными деревянными шипами. Похмельный и потрясенный случившимся Яшка Костыльков оказался их первым постояльцем.

Пока задержанного, под руки, волокли в подвал, остальной личный состав стал быстро и привычно строится, после чего бывший вахмистр отдал рапорт.

— Здравствуйте, товарищи.

— Здрав-га-гав… — что-то непроизносимое, но вполне бодрое, прокричали сотрудники.

— Сегодня у вас первый выход на патрулирование. Сбор и смотр в шесть часов вечера. А пока разойдись. Товарища командиры, попрошу за мной.

Начальник канцелярии, вместе я десятком слов, какой он у меня молодец, получил задание обойти подведомственную территорию, имея при себе телефонный справочник столицы, и под роспись ознакомить владельцев телефонных аппаратов с моим приказом, который, если отбросить канцелярщину, гласил:

— Всем владельцем телефонных аппаратов, расположенных в общественных местах, как-то магазины, лавки, фирмы и иные конторы повесить на входе видимую издали табличку — «Вызов милиции бесплатно».

— Сотрудник народной милиции, при предъявлении повязки установленного мной образца, вправе воспользоваться телефоном для служебных надобностей безвозмездно.

— В случае, если ими получено сообщение из отдела народной милиции для охраняющего прилегающую территорию патруля, они обязаны выставить на входе красный флажок в специальном держателе, и, при появлении патруля, передать им полученное сообщение или предоставить возможность связаться с отделом милиции.

С учетом, что на начало одна тысяча девятьсот семнадцатого года в городе Санкт-Петербурге было более пятидесяти тысяч телефонных аппарата, а переносной рации не было не одной, этим нехитрыми мерами я хотел в какой-то степени решить проблему связи и маломобильности моих сотрудников.

— Ты, Платон Иннокентьевич, главное, заставь этих господ в амбарной книге расписаться, что с приказом ознакомлены, а если кто отказываться будет, скажи, что я приеду, и у меня теперь две гранаты с собой…Ну, короче, разберешься. Ну а мы с вахмистром поедем в Таврический, выбивать из министров капиталистов положенное.

На пороге кабинета стоял мужчина лет сорока на вид, с торчащим вверх бобриком, коротких, седоватых волос и пристально смотрящим на меня злым взглядом через стеклышки пенсне. Одет посетитель был в любимый всеми около военными мужчинами защитного цвета английский френч.

— Здравствуйте. Я ожидаю комиссара Санкт-Петербурга.

— Я спросил вас — кто вы?

Судя по тону, это был не посетитель, а хозяин кабинета.

— Надо полагать, вы Лаврентий Иванович Пущин, демократический градоначальник столицы?

— Я комиссар Временного правительства Пущин, а вы кто? — мужчина остановился в паре шагов от меня, покачиваясь с пятки на носок и скрестив руки на груди. Если я не ошибаюсь, согласно психологии, последнее означает отгороженность от меня или враждебность ко мне.

— Я начальник народной милиции Адмиралтейской части Котов Петр Степанович.

— Милостивый государь, мне ни о какой народной милиции ничего не известно. Если вы о рабочей милиции, то это инициатива рабочих комитетов отдельных заводов и фабрик….

— А наша милиция — инициатива населения. Вот список протокола схода жителей Адмиралтейской части о ее организации.

Комиссар Временного правительства впился взглядом в бумагу, потом вернул ее мне обратно.

— Мне по-прежнему ничего неизвестно о вашей милиции. Я считаю ее незаконной. Мы с сегодняшнего дня начали формировать органы общей полиции, в каждую часть Петрограда назначены коменданты и начальники районных полицейских частей. Если желаете поступить на службу, что милости просим, в общем порядке. А если вы по поводу проведения арестов и обысков, то это… — лицо Пущина презрительно скривилось: — к господину Керенскому Александру Федоровичу, этим занимается исключительно этот господин.

— Послушайте, Лаврентий Иванович… — я уселся на стул напротив севшего за стол комиссара: — Я не понимаю, о каких обысках вы говорите. Если о обысках богатых квартир, то мы этим не занимаемся. Законность нашей милиции ничуть не меньше, чем законность вашего назначения, но это все глубокая теория, а есть более неотложные дела. У меня сейчас под ружьем около ста человек, которые хотят кушать каждый день, причем, что удивительно, не по одному разу. Их положено снабжать оружием, патронами, бумагой, дрова в конце концов. Лошадям овес нужен, машине газолин и масло. Я уже не могу лично продолжать все содержать своими силам, а сотня вооруженных бойцов, когда они голодные, они вам могут еще одну революцию сотворить.

— Вы с ума сошли, как вас там…

— Моя фамилия Котов, капитан Котов, и я с ума не сошел, а вполне серьезно вас предупреждаю, что моя сотня бойцов, если они останутся голодными, придут сюда и разнесут здесь все к такой-то матери. Вы понимаете, какие будут последствия?

— Какие?

— Очень много облеченных властью лиц демократической направленности умрут, в столице образуется политический вакуум. В результате, власть, естественным образом, вернется в руки реакционных сил и вот тогда они закрутят гайки так, что мало никому не покажется. Повторения политического безволия конца февраля уже не будет. Все, у кого есть голова на плечах, уже поняли, что новая власть не особо лучше старой. Всех, кого вы успели обидеть, похватают оружие и утроят тут такой кровавый террор…

— Скажите, Котов, а вы не боитесь…

— Чего или кого? Вас? Нет не боюсь. Я уже умер далеко отсюда, в Мексике…

— Так, погодите… Вы тот самый, самозванец из Мексики, чья банда захватила дворец на набережной?

— Ни хрена себе! Это у меня банда? Подскажите, кто распространяет о мне и моих людях эту клевету, и я этого человека поставлю в позу ответственности!

— Куда, простите, поставите? — Комиссар развеселился, так что у него запотели стекла пенсне: — Я, милостивый государь уверен, что это вас поставят в эту позу. Военная комиссия со вчерашнего вечера план составляет, как банду с пулеметами и пушкой из великокняжеского дворца выбить, наряд сил и средств собирает, а тут их главарь во дворец приходит и ничего не боится, да еще и на государственный кошт свою банду принять просит. Кстати, говорят, что вы псих и с гранатой ходите?

— Уже двумя. — я достал из-за пазухи гранаты (позавчера обзавелся отличной французской «лимонкой») и постучал ими друг о друга.

Комиссар Временного правительства сморщился, как будто я ломал пенопласт у него под ухом.

— То есть, звать караул не стоит?

— Ну, если вы хотите жить, Лаврентий Иванович, то не стоит. А следует, чтобы избежать лишней крови, срочно поставить на все виды довольствия мою команду. А так, как я вас назначаю ответственным за это дело, то требовать выполнения вами этих обязанностей я буду именно с вас, как с градоначальника, причем по-революционному быстро, без всякой, старорежимной бюрократии, и с высочайшей степени личной ответственности.

— Что-то я вас милейший, не понимаю. — господин Пущин откинулся на высокую спинку удобного стула.

— Объясняю. Не позволю морить голодом моих людей. Невыполнение моих законных требований расценю как контрреволюционный саботаж с немедленным приведением приговора в исполнение.

— Что⁉ — усатый градоначальник вскочил, нависнув надо мной.

— Что слышал. Если в течении двух дней не поставишь мой отдел народной милиции на снабжение, тебя кончат. Каким способом, я еще не придумал, но кончат тебя очень быстро. А ты что думал, только офицеров и полицейских можно без суда кончать, расстреливать и в Неву сбрасывать? А вас это не коснется? Уверяю тебя, вас это коснется и очень быстро. Пойдем, проводишь меня, чтобы глупостей не наделал раньше времени. — я, как маракасами, постучал гранатами перед лицом побледневшего чиновника.

«Демократический» градоначальник ошарашенно смотрел на меня, выпучив глаза — очевидно, такой постановки вопроса он не ждал. Пока все Временное правительство занималось чистой политикой и распределением вкусных начальственных мест для людей, что старательно попадался под взор лиц, принимающих решения. Материально- техническое снабжение продолжало осуществляться по каналом, существовавшим еще при прогнившем царском режиме. Худо-бедно функционировали железные дороги, в столицу везли хлеб и дрова, очереди в хлебные лавки не уменьшились, но были «демократичными». Только система МВД была упразднена полностью, и оказывается, что надо выстраивать ее заново, а значит и снабжать, размещать, обучать. Существовавшие с момента восстания пулеметного полка «временные» или, зачастую, самостийные команды по борьбе с контрреволюцией кормились или солдатскими пайками, выдаваемыми в полках, или реквизициями по время обысков и арестов, осуществляемых, чаще всего по устному распоряжению господина Керенского, который будучи в недавнем прошлом присяжным поверенным, старался компрометирующих себя документов не оставлять.

Пущин схватил какой-то тонкий справочник, отпечатанный очевидно на ротапринте и стал яростно его листать. Судя по всему, это был список постоянных комиссий, наверное, чиновник искал место, куда меня можно было культурно послать. К его сожалению, большинство комиссий было связано армией и ее обеспечением, вся система МВД была разогнана и переложить обязанности по снабжению моих инвалидов, пока было не на кого.

— Пошли, пошли, не тяни резину. — я засунул гранаты за пазуху и сделал шаг к креслу Лаврентия Ивановича.

— Подождите, прошу вас. — Пущин закрылся руками: — После завтра к вам приедет комиссия и если вы действительно создали подразделение народной милиции, комиссия тут же примет решение, о постановке вас на снабжение по нормам….

— Мы нормы на месте оговорим, но паек должен быть не меньше, чем солдаты и офицеры запасных полков.

— Хорошо, мы договорились. В три часа пополудни комиссия будет у вас.

— Замечательно, господин комиссар! — я широко улыбнулся воспрянувшему духом чиновнику: — Только, если вы надеетесь, что ваша Военная комиссия со мной до этого разберется, то вы глубоко ошибаетесь. Поверьте, мы готовы. Один только вопрос — не подскажите, какой полк завтра против нас выступает?

— Ну почему же не сказать? Скажу. Батальон лейб-гвардии Литовского полка, не менее тысячи штыков, броневики Запасного броне дивизиона и четыре пушки из Михайловского артиллерийского училища. Что, господин Котов? Вы, почему-то, побледнели?

— Жду вашу комиссию послезавтра, господин комиссар.

— Я очень сомневаюсь, что мы с вами еще увидимся, господин авантюрист.

Комиссия комиссара Временного правительства по городу Петрограду прибыла к великокняжескому дворцу в два часа пополудни на большом легковом автомобиле. Водитель лимузина, облаченный в кожаные куртку, картуз, бриджи и ботинки с крагами, глядел на мир из-за мутного стекла открытой кабины. Рядом с водителем гордо восседал унтер-офицер в мохнатой папахе, офицерской портупеей поверх новенькой шинели и с наганом в кожаной кобуре на боку. В закрытом салоне, на оббитых зеленым плюшем диванах, приехали три чиновника, молодой человек в полувоенной форме под серым пальто, с белой повязкой на рукаве, а также улыбчивый подполковник в залихватски заломленной фуражке.

Первым делом господа комиссионеры, в том числе и унтер, долго топтались у металлических секций заграждения, пока, по свистку постового, к ним не подошел инвалид с повязкой «Народная милиция. Помощник дежурного».

После этого посетители провели в здание дворца и проводили до моего кабинета. На всем протяжении пути чиновникам и господам военным специально обученные люди демонстрировали нормальную работу полицейского участка в моем понимании этого слова.

В фойе топтались просители и прочие страждущие. За тремя, широко разнесенными, столами, наши грамотеи из числа гимназистов опрашивали заявителей, быстро заполняя формализированные опросные листы, вручая на прощание заявителям квитанции о приеме заявлений с датой их рассмотрения.

Посетители вслед за дежурным поднялись на второй этаж и прошли в мой кабинет.

— Здравствуйте, господа! — я поднялся из-за стола: — С кем имею честь?

— А вы, милостивый государь кем будете? — вперед выступил худощавый мужчина с желтоватым желчным лицом и бархатными петлицами чиновника, судя по кокетливому бантику внизу государственного орла, от Министерства Финансов.

— Я начальник Народной милиции Адмиралтейской части по городу Санкт-Петербургу Котов Петр Степанович.

Судя по презрительному выражению лица молодого человека с белой повязкой, это был мой конкурент на названную мной должность. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что презрительные рожи держали все гражданские члены комиссии. Унтер с восхищением рассматривал обстановку кабинета, а подполковник так дружески мне улыбался, что я понял, что это не армейский офицер, а чин из какой-то «конторы».

— Так кто вы?

— Я председатель комиссии, назначенной приказом исправляющего обязанности комиссара Временного правительство по городу Петрограду, коллежский секретарь по Министерству финансов Сухов-Старовойтов Аркадий Федорович. Вот мой мандат.

На мой стол легла отпечатанная на машинке желтоватая бумажка, где указывались перечисленные мне данные желчного субъекта, стояла печать и подпись комиссара.

— А остальное?

— Что остальное? — не понял начальственный чиновник

— Остальные документы! Постановление о производстве проверки, состав комиссии, вопросы, подлежащие проверки комиссией. Что вы, как будто с Земли Франца Иосифа приехали, какой-то малограмотный?

— Знаете, что? Если вы не допускаете комиссию до проверки ваших людей, то мы немедленно возвращаемся в Таврический дворец и докладываем…

— А кто вас отсюда выпустит? Куда это вы собрались? Я вас на режимный объект допустил, а оказалось, что вы неустановленные лица, не имеющие полномочий, пытающиеся под видом высокой комиссии что-то здесь вынюхать.

— Я вам мандат показал!

— На мандате фотографии предъявителя нет. Есть у вас паспорт с фотографией? Может быть вы настоящего Сухов-Старовойтова жизни лишили и теперь пытаетесь здесь шпионить?

— Вы понимаете, что это произвол⁈ — перешел на крик Аркадий Федорович.

— Господа, господа! — улыбчивый подполковник попытался вклинится между нами: — Давайте успокоимся…

— А вы, господин полковник, вообще на бывшего жандарма похожи. — я вытянул вперед руку, не давая странному военному подойти ко мне слишком близко.

После моих слов в кабинете наступила тишина. И, если чиновники выглядели как люби, не удивившиеся моему предположению, то человек с повязкой, и унтер замерли, как пораженные пустым мешком по голове.

— Тише, тише, господин Котов! — наклонившись ко мне, быстро зашептал подполковник: — с сегодняшнего дня чины штаба отдельного корпуса жандармов приказом министра юстиции более не подлежат аресту и препровождению в крепость. Только не надо об этом кричать…

— Что, специалисты потребовались революционерам? — еще более тихо, зашептал я: — Ладно, не волнуйтесь, у меня нет предубеждений. Но это не снимает с господина Сухов-Старовойтова правильно оформить бумаги комиссии, а тем более итоговые акты…

— А кто вам сказал, что итоговые акты будут? — насмешливо, но тоже шепотом (наверное, это заразное) зашипел чиновник МинФина: — Я вам сразу скажу…

— Ничего вы не скажете, а если скажете, то вам же хуже будет. Я сейчас нарочного в Таврический дворец пошлю, к комиссару, с подробным изложением, какой вы идиот и как сорвали работу комиссии, выставив пославшего вас господина Пущина Лаврентия Ивановича таким же идиотом.

Считаете, что после этого вас на приличное место возьмут?

— Мне до Пущина дела нет, он, можете считать, уже без должности… — чиновник осекся и бросил взгляд на своих коллег — слышали ли они его оговорку?

— Сдается мне, что если мы с вами не договоримся, то вы, все-таки, со службы успеете вылететь раньше, чем ваш начальник. — тут же воспользовался я промашкой моего собеседника: — Хотите попробовать?

— Хорошо, что вы хотите? — устав спорить со мной, пошел на попятную колежский секретарь.

В общем, мы договорились — составили и подписали план проверки, по которому чернильные души в чиновничьих мундирах пошли работать — уточнять списки личного состава, количество крупы и портянок в кладовых. Унтер, игнорируя их, плотно засел в нашей столовой, поглощая вместе с вахмистром чай из большого медного самовара, подполковник терся рядом со мной, рассказывая неприличные анекдоты из жизни бывшей царской семьи, а юноша с белой повязкой стоял над душой дежурных гимназистов, внимательно изучая порядок прохождения заявлений в моей дежурной части. В обед члены комиссии откушали бутербродов с колбасой и чай с сахаром и коньяком в моем кабинете, после чего я предложил им выехать, так сказать в поля, посмотреть, как несут службу народные милиционеры.

На утреннее построение личного состава приперся гость незваный, гость непрошенный, а именно звездный выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского императорского университета, тот самый тип с белой повязкой. Вел он себя прилично, представился, протянул руку и попросил разрешения выступить перед личным составом отдела.

— Товарищи! — голос у типа был громкий, видимо натренировался на студенческих диспутах и прочих революционных кружках: — Я Прежбымовский Модест Сигизмундович, три назад назначенный начальником Центральной части регулярной милиции, предлагаю вам, кроме, конечно, совсем убогих инвалидов, перейти в мою часть, где вы уже с сегодняшнего дня будете получать положенные пайки и прочие льготы, положенные стражам революции.

В утренней морозной тишине было слышно, как со свистом вырывается горячий пар через крепко стиснутые зубы, да за дворцом Треф скреб мощными когтями столб, с которого на него, с неповторимым презрением, взирал, пришедший на нашу территорию, рыжий кот, пригретый сестрами милосердия из соседнего госпиталя.

— Господин капитан, дозвольте выйти из строя. — жутко прохрипел бывший сибирский стрелок Абатуров, половина легких которого осталась в окопах под Новогеоргивском, выхарканая вперемешку со сгустками крови, во время немецкой химической атаки.

— Дозволяю, Абатуров. А вам, Модест Сигизмундович советую бежать, целее будете.

Абатуров, прихрамывая вышел из строя, и пошел в нашу сторону, скинув винтовку с плеча и поудобнее перехватив ее двумя руками. За пару шагов в академической голове любимца юридической общественности, очевидно, что-то щелкнула, и господин Прежбымовский, совершил немыслимый кульбит, не прощаясь, побежал с внутреннего двора, где проходило построение, в сторону набережной. Хрипя проклятия, максимально ускорившись, Абатуров проследовал за молодым человеком и скрылся за углом, чтобы через пару минут вернуться обратно.

— Не догнал… — виновато доложил стрелок: — а стрельнуть в гада из винтовки не стал. Там барышни в госпиталь на смену идут, неудобно стало их пугать.

Абатуров долго лежал в госпитале за углом, откуда и пришел к нам, отношение к медицинскому персоналу медицинского учреждения он сохранил самые нежные, по выходным возглавляя команду добровольных помощников, ходивших в госпиталь, помогать в разных делах, требующих мужских рук.

— Разрешите вопрос, господин командир? — стрелок не торопясь вставать на место, замер напротив меня, приставив винтовку к ноге.

— Разрешаю, и сразу отвечаю. Этот сопляк видел вчера вашу работу и обзавидовался, поэтому хочет переманить вас к себе. Калечные ему конечно не нужны. Через два часа в Таврическом дворце будет заседание по вашему поводу, думаю, что с сегодняшнего дня мы начнем нормально снабжаться всем необходимым.

— А если откажут господа начальники? — спросил кто-то из строя и тут же засмущался: — Разрешите вопрос? Нам вчерашние чиновники страсть как не понравились. Глаза снулые, как у миноги.

— Уже задал, в следующий раз пойдешь часовым вне графика. — мрачно успокоил я нарушителя дисциплины: — Если откажут, то у нас есть один путь — или пойдем и сменим власть, а на место этих, с снулыми глазами, мы отделение наблюдения посадим. Будут парни в тепле заседать, на кожаных диванах. И каждому в паек на четверть фунта сахарину положено, восмерик чая, и секретарша вот с такой жопой, чтобы хлопать было удобнее. Как вам план?

Судя по ржанию личного состава, план мой был одобрен и признан вполне осуществимым.

Через пятнадцать минут все обитатели дворца, кроме часовых на постах, были заняты завтракам. Мы с Трефом, по обыкновению, ели в моем кабинете, куда дежурная смена приносила по миске еды из общего котла, а потом мне подавали чаю. Я ел быстро, не замечая вкуса ячневой каши с кусками мяса, думая о планах на этот день. Сегодня у меня начинала работать группа наблюдения, куда я, после долгих раздумий, включил самых калечных- прикалечных бойцов. В эту группу были записаны все безногие, именно безногие. Не те, кто щеголял по столичным тротуарам, отчаянно скрепя, грубо вырезанными, деревяшками, а именно те, кто не имел ни одной ноги. Толстые куски войлока, на которых они проводили время, выпрашивая милостыню на улицах столицы, были заменены скоростными досками с закрепленными внизу колесами, на основе подшипников, честь по чести купленных в представительстве московской фабрики господина Нобеля «Шарикоподшипник». Кроме этого и заседания комиссии, имеющей для всех нас, обитающих во дворце, жизненно важное значение, у меня еще оставались дела, практически личного характера — необходимо было отдать некоторые долги.

На заседание комиссии я прибыл без опозданий, в сопровождении своего начальника канцелярии. На улице, в пролетке, остался мой возница, пулеметчик и «Максим», прикрытый от любопытных глаз куском брезента.

Из членов вчерашней комиссии, в кабинете комиссара Временного правительства по городу Петрограду, рассевшись за приставным столом, присутствовал ее председатель, веселый подполковник и не сводящий с меня ненавидящего взгляда, Модест с польским отчеством и фамилией.

Безликих чинуш не было, очевидно они с утра уже проверяли кого-то или что — то подсчитывали в закромах родины.

— Здравствуйте господа! — увидев злобного поляка, я решил сделать ход первым: — Прошу прощения, но не могу не задать вопрос — этот человек в каком качестве здесь находится?

— Господин Котов! — комиссар грозно смотрел на меня через стекла пенсне:

— Не устаивайте комедию, господин Прежбымовский является членом комиссии, вы с ним вчера весь день должны были совместно работать.

— А еще я видел его сегодня, после чего вынужден заявить отвод этому человеку! — бывший студент был самым ярым моим недоброжелателем в этом кабинете, его надо было нейтрализовать.

— Да что случилось?

— Вы знаете, что мой личный состав я собирал очень сложных людей, прямо скажем — калек, которые отдали свое здоровье за свою Родину, и были выброшены царским режимов на улицу, натурально побираться и подыхать в подворотнях. Я их собрал, обучил, приставил каждого к делу, по его силам. Я каждый день вдалбливаю им в голову, что новой республике важен каждый человек, что каждый гражданин ценен и своих мы не бросаем. Люди только начали отходить, поверили, что их труд будет оценен. — я перевел дух и продолжил.

— И тут с утра заявляется вот это и объявляет, что комиссия уже вынесла решение не в нашу пользу, и он готов забрать к себе тех, кто здоров, ну а калеки ему на хрен не нужны. Сказал, что с сегодняшнего дня будет выдавать паек и денежное довольствие.

В зале повисло недоброе молчание.

— А нам Модест Сигизмундович рассказал совсем иную историю. — протянул жандармский подполковник: — Ну и теперь кому верить.

— Я вам больше скажу, господа. Своими неумными словами господин Прежбымовский спровоцировал волнения инвалидов, так, что его чуть не убили, но молодой человек оказался хорошим спортсменом и смог убежать от одноного стрелка. В приемной стоит мой начальник канцелярии, он, честнейший человек, герой и инвалид войн, присутствовал при утреннем скандале и не станет врать, а на улице стоит моя тачанка, там два человека из нижних чинов, можете их расспросить.

— Тачанка — это что? — заинтересовался незнакомы словом любознательный жандарм.

— Это скоростная повозка с установленным на ней пулеметом. — любезно пояснил я и продолжил: — На основании этого я требую убрать отсюда этого провокатора и шовиниста.

— Да почему провокатора⁈

— Господа, вы вчера характеризовали мне этого молодого человека как яркую звезду российской юриспруденции, соответственно мы должны принять за данность, что господин Прежбымовский человек умный, осознающий, что он делает. Когда умный человек рассказывает сотне увечных воинов, что они скоро вновь окажутся на улице, никому не нужные, просящие подаяние, он должен предвидеть реакцию вооруженного человека с посттравматическим синдромом…

— С чем?

— Нервное состояние людей, вернувшихся с войны. Вы с этим еще столкнетесь, когда война закончится. Так вот, если бы он не убежал, его бы убили, а потом пришли бы сюда, во дворец, спросить с вас о том, сколько еще можно над увечными воинами издеваться? Поверьте, господа, если б они сюда пришли, вам бы это не понравилось.

— А вам не кажется, господин Котов, что такие служащие Республике не нужны? — желчно проскрипел председатель комиссии Сухов-Старовойтов Аркадий Федорович, чиновник от Министерства Финансов.

— И чем мои бойцы отличаются от солдат любого запасного полка? Вас бы за такие слова в любом полку, господин коллежский секретарь, на штыки бы подняли, а потом бы сказали, что вы контрреволюционный элемент. Так что никакой разницы не вижу. Только мои уже успели за Россию-Матушку кровь свою пролить, а остальные пока не очень в этом преуспели.

По морде Сухов-Старовойтова было видно, что ему очень хочется сказать «Я их туда не посылал», но он, подумав, произнес другое, политически грамотное:

— Господа, я чувствую, что не вправе присутствовать в месте, где ведутся разговоры, порочащие революционных солдат нашего героического гарнизона.

И тут меня осенило, я встал, покаянно склонив голову:

— Господа, каюсь, не всегда моя позиция и слова является политически выдержанной, поэтому прошу вас, при принятии решения о принятии на все виды довольствия моего отдела, включить туда дополнительно пункт о назначении ко мне комиссаром правительства коллежского советника господина Сухов-Старовойтова, а то у меня завтра операция крупная намечается, а вдохновлять личный состав не кому. И, кстати, второго номера пулеметного расчета у меня нет.

Я с улыбкой посмотрел на побледневшего чиновника.

— Зачем вам опять пулемет, господин Котов?

— Ну как же? Завтра у Лавры будем брать притон банды Витки Колено. Их там не менее тридцати человек и каждый вооружен, и стрелять очень любят. На прошлой неделе они обыскивали квартиру сенатора Хвостова, погрузили добро на две подводы, а к ним патруль солдатиков из девятнадцатой запасной бригады подошли, попросили поделится, так те солдат в две секунды убили всех, оружие и патроны забрали и укатили. Так что завтра будем их брать, журналистов пригласим, осветим в прессе нашу работу, чтобы население было в курсе, что мы не просто так паек, выделенный вами, проедаем…

— Но позвольте! — возбудился молчавший до сего момента в тряпочку господин польский юрист: — Лавра — это территория моей, Центральной части регулярной милиции. Я требую, чтобы вы не смели производить аресты на моей территории. Мы и сами справимся с этой шайкой.

— Но позвольте…

— Модест Сигизмундович прав, это его территория и право произвести арест этой шайки принадлежит ему. — не терпящим возражения голосом, припечатал комиссар Временного правительства Пущин, и я понял, что мне лучше не перечить: — Соблаговолите сообщить господину Прежбымовскому адрес, где скрывается шайка, и он разработает операцию.

— Как скажете, Лаврентий Иванович. — как я понял, Пущин имел отношение к формированию милиции Прежбымовского и сейчас хотел показать заинтересованным лицам результат своей работы: — Но я настаиваю, что адрес лежки банды я дам Модесту Сигизмундовичу завтра утром, во избежании утечки информации. Банду надо брать утром, после рассвета, но до десяти часов утра, пока они не рассосались по городу. Я сейчас план здания нарисую, со всеми окнами и входами, а адрес завтра вам телефонирую, в семь часов, по номеру, который вы мне назовете. Журналистов я тоже к вам отправлю, а сам обеспечу оцепление окрестностей, чтобы ни один из членов шайки не вырвался мимо ребят Модеста Сигизмундовича. Всех такой вариант устроит?

Главное, что мое предложение устраивало Пущина, поэтому поя просьба — выдать нам снабжение с даты принятия сходом жителей Адмиралтейской части, а не с сегодняшнего дня, подкрепленное решением совета ветеранов моего отдела типа «Слушали-постановил, получить продукты из расчета военного пайка на складе купца Пыжикова Ефрема Автандиловича, на условиях возврата такого же количества продуктов в течении календарного месяца», отторжения у комиссара не вызвало и в решение вошло в моей редакции. В общем, члены комиссии расходились весьма довольные друг другом. Бледный вид имел только Сухов-Старовойтов, но, наверное, что это от кабинетной работы. Ничего, поработает у меня комиссаром, чаще будет бывать на свежем воздухе.

Я встал на крыше сарая во весь рост и махнул рукой, потом отдал команду лежащему рядом со мной на крыше бойцу из бывших полицейских, после чего продолжил наблюдать за развитием событий. Пару минут ничего нового не происходило. Раненные громко стонали, мертвые лежали спокойно. Из-за углов близлежащих домов и заборов выглядывали головы любопытствующих местных жителей и испуганных милиционеров-белоповязочников, впервые понявших, что революция — это не только весело, но, зачастую, очень больно и страшно. Потом со стороны публики раздались воодушевленные крики, а на сцену появились новые супергерои — из переулка, где расположился мой обоз из трех подвод выползло чудо-юдо. На станке, установленном на четырехколесную тележку, на вертлюге, был водружен пулемет «Максим», с трех сторон которого были закреплены огромные листы десятимиллиметровой стали, полностью закрывавшие и пулеметный расчет и двух здоровых бойцов, что перекатывали мой штурмовой щит весом в триста пятьдесят килограмм. Свинцовая винтовочная пуля мой щит не пробивала никак. Якобы, где-то, с шестнадцатого года в России начали тысячами клепать бронебойные пули, изобретенные очередным поручиком-энтузиастом, но я пока таких не встречал. За стальными листами я лично ездил в Колпино, на Ижорский завод, поменяв два десятка изъятых на улице револьверов на восемь квадратных сажен броневого листа у местной рабочей дружины. В отличии от заводоуправления, где необходимо было заказывать проект, согласовывать сроки производства, получать разрешение на использование стратегического военного материала и еще миллион формальностей, веселые пролетарии, у которых затряслись руки от вожделения владения разномастными револьверами, сделали мне все в течении трех часов, найдя нужную броню на складе, раскроив литы и пробив необходимые отверстия по сделанному мной, тут же, на коленке, чертежу.

Пулемет наводился «в ту степь», так как не был предназначен для снайперской стрельбы, а лишь для шквального огня в упор, на подавления, поэтому щит не имел никаких смотровых щелей, а лишь небольшой перископ на верхней кромке щита, что мне сваяли в обществе «Оптического и механического производства» за несколько банок тушенки, из отходов основного производства. Справа от ствола пулемета, прямо на щите, была намалевана краской отвратительная рожа с черными усами и надписью «милиция» над ней.

Боевая бронированная колесница неторопливо двинулась к ближайшему раненному, что полз в сторону домов, закрыла его от бандитов, молча наблюдавших за нашими передвижениями из трактира и неторопливо покатила обратно в проулок, волоча гимназиста, зацепив его багром за ворот шинели, под защитой брони — в переулке, у подвод, под охраной милиционеров, находились молодой лекарь, нервно курящий одну за другой папиросы, и пожилой фельдшер, которых я сегодня утром выдернул из больницы, заткнув возмещенные крики медицинской общественности тут же выписанными повестками зловещего вида и содержания.

Второго раненного, что лежал в луже, бандиты отдавать не хотели. Когда бронеповозка выкатилась из проулка во второй раз, из окон трактира раздалось несколько выстрелов, одна пуля даже попала в луже, рядом с головой стонущего паренька. Со стороны оцепления раздалось несколько винтовочных выстрелов — засевшие за срубами и сугробами фронтовики пытались подавить бандитствующих стрелков. А потом в дело вступил пулемет, что прошелся длинной очередью по окнам верхнего, а потом и нижнего этажа. Стрелок, стоящий за щитом, по сыплющемуся вниз стеклу и разлетающемуся в щепки наличникам, корректировал огонь своего «максима», после чего в трактире наступила тишина.

— Граждане бандиты! Ввиду высокой общественной опасности вашей банды имею указание живыми вас не брать. — я встал на крыше сарая в полный рост, держа перед собой, в сомкнутых кулаках «маузер» и «браунинг»: — Поэтому…

Меня прервали — из конюшни высунулся седлавший коней мужик, одетый распахнутую на груди солдатскую шинель. Его белесые глаза побежали по крыше справа налево, когда мы встретились с ним взглядом, я начал на спусковые крючки. Два выстрела ударили почти синхронно, мужик ойкнул и стал заваливаться назад, рука с зажатым «наганом», начав подниматься, на пол пути остановилась, после чего безвольно повисла вдоль падающего навзничь тела.

— В живых оставим только тех, кто выйдет из трактира в течении трех минут, без оружия и с поднятыми руками! — я махнул рукой, и пулеметчик дополнил мою речь короткой очередью по окну мансарды, очевидно зацепив кого-то, так как из трактира раздались крики и чей-то стон. Скрипнула дверь, и из коридорчика черного хода, выходившего во двор, выглянула чья- то физиономия. Я не стал изображать героя, лег на живот на мокрую дранку крыши и выстрелом заставил человека скрыться в доме.

— Командир, это мы! — сзади, громко сопя, подсаживая друг друга полезла тройка ветеранов с винтовками.

— Лежите здесь, не дайте никому убежать через задний двор, а я вниз. — я подполз к краю крыше сарая и соскользнул вниз, повиснув на руках.

С точки зрения обороны здание трактира было абсолютно неприспособленно. Боковые стены его были глухие, к тому же слева обзору мешал глухой забор из плотно сбитых досок и сараи, которые полностью закрывали подход ударной группы моих сотрудников.

— Готовы? Молодцы. Давай гранаты.

Два человека, пригнувшись, скользнули к входу в кабак, после чего одновременно забросили в ближайшие окна первого и второго этажа по ручной гранате. Одновременно с броском гранатометчиков, открыл огонь на прикрытие мой передвижной ДОТ.

— Бойся! — в голосе кричавшего звучала откровенная паника. Граната, заброшенная на первый этаж благополучно ушла в проем окна, то граната второго этажа зацепилась за осколок стекла и упала обратно, на землю, прямо перед моей штурмовой группой.

— Берегись! — я вжался в стенку сарая, прижимая к животу принесенный мне пулемет «Мадсен».

Борис Шкалкин, самый здоровый из наших сотрудников, кому сегодня доверили нести переносной штурмовой щит, сжался за ним, вмиг став в два раза меньше в размере. Я и те двое, что стояли за моей спиной, попытались сделать тоже самое, но вряд ли у нас получилось уменьшиться настолько. Мимо нас протопал гранатометчик первого этажа, и пристроился к нам, сжимающимся за щитом, пятым, а вот второму гранатометчику сегодня не везло фатально. Разворачиваясь, чтобы бежать обратно, он наступил на размотавшуюся обмотку и тут же рухнул на землю, поднялся, теряя драгоценные секунды, сделал три шага и рухнул лицом вперед, одновременно с, показавшимся тихим, хлопком гранаты.

— Тащи его в доктору! — я обернулся к гранатометчику номер раз и он, понятливо кивнув, ухватил пострадавшего, лежащего изодранной спиной вверх, за воротник шинели и, крякнув, потащил его в тыл.

— Вперед!

«Максим» перенес свой огонь на правое крыло трактира, а мы, держась друг за другом, двинулись вперед.

— Кувалда! — боец, идущий последним, выскочил вперед, молодецки размахнувшись, со всей дури долбанул по двери кабака, которые оказались не заперты и от удара чуть не слетели с петель.

— Вперед!

Сразу за дверью обнаружился небольшой закуток, с опрокинутым стулом, очевидно, что когда то тут было рабочее место вышибалы. Справа открывался проход в обеденный зал. Нашего появления тут никто не ожидал, десяток мужчин, стоя и сидя у окон с разбитыми стеклами, старательно палили из револьверов и винтовок в кого-то, кто располагался на улице.

Ствол моего пулемета располагался на специальной полочке щита, над плечом сопящего от напряжения Шкалкина, что тащил щит, уткнувшись лицом в сплошной массив брони, действуя по моим командам. Отстрелявшись по спинам бандитов магазином на тридцать патрон, я дал команду «назад», и мы, плотной гусенечкой, отошли в сторону швейцарской, где мне подали сзади полный магазин, приняв пустой. Пока мы отходили, я успел заметить, как трое, самых шустрых, уцелев от моей очереди, успели запрыгнуть за массивную стойку, стоявшую у противоположной стены.

— Идем втроем! Гранату готовь! — мы с Шкалкиным шагнули из-за косяка, за моей спиной, держась рукой за мое плечо, прижимался ко мне Виктор Воробьев, единственный студент в нашем отделе, бросивший свой физико-математический факультет после того, как всю его семью кто-то порубил топором прямо в собственной квартире. Красавец студент талантливо играл на биллиарде, а также ловко кидал гранаты, когда была нужна не дальность полета, а точность попадания.

Над широкой стойкой торчали головы бандитов и стволы их оружия. Как только мы показались из-за угла, загремели выстрелы и несколько пуль ударили в поверхность бронещита.

Я ударил короткой очередью из «Мадсена», после чего бандиты нырнули за стойку.

— Граната! — тушка гранаты, дымя запалом, по параболе кувыркнулась за стойку, откуда с криком полезли бандиты, прямо под очередь моего пулемета.

— Махни коробке, чтобы огонь прекратили.

Я вставил в пулемет новый «рог», дождался, когда на улице прекратится стрельба «максима», после чего дал команду «Вперед. Вправо влево, подранков смотрим».

Гусеница вновь пошла вперед. Идущие за мной сотрудники делали контрольные выстрелы в распростертые на полу тела — пленные бандиты не были нужны никому.

В конце зала располагалась лестница, ведущая на второй этаж и справа был широкий проход, ведущий в кухню, на которой располагались две большие печи и стеллажи с посудой.

— Есть кто живой? Поднимайся, не то бросаем гранату.

— Не стреляйте! — над стоящими на плитах кастрюлями и сковородами появились задранные вверх руки и бледные лица. Двух обнаруженных на кухне поварят заперли в тесной кладовке, дверь которой виднелась в углу кухонного помещения, а сами, двинулись дальше, на второй этаж.

Верхнюю площадку лестницы никто из бандитов не удерживал и это была их ошибка, так как ступенях Шкалкин не мог прикрывать нас щитом. Зато потом, поднявшись на второй этаж, «мадсен», как огненной метлой вымел стрелков, пытавшихся отстреливаться их дверей номеров, расположенных справа и слева от длинного коридора. Дальше шла зачистка номеров, одного за другим. Выбивалась дверь, дверной проем заслонялся щитом, из номера раздавалось несколько пистолетных выстрелов, после чего короткая очередь из пулемета ломала всякое сопротивление.

Попыток организованно контратаковать нас не было. Остатки банды сидели по номерам, кто куда успели заскочить, и сжимая в руках свое оружие, терпеливо ждали, когда в дверях его комнаты появиться ободранный многочисленными попаданиями щит группы захвата.

Через час тела членов банды были выложены в ряд у стены трактира. Счастливый фотограф из газеты «Петроградской газеты» двигал свою камеру, чтобы на запечатлеть на снимке все три десятка бандитов и лежащие рядом с ними оружие. По двору и зданию трактира ходили мои сотрудники, в поисках тайников и схронов, а из кладовой и погреба на две подводы грузили мешки и кули с продуктами. Из конюшни вывели лошадей, которых запрягли в две, стоящие во дворе трактира, подводы, на которые тоже стали грузить обнаруженные ценности.

Раненые и врачи уже убыли в лечебницу, трупы убитых милиционеров лежат отдельно, с накрытыми лицами, возле них растерянно топчутся их товарищи, по недоразумению, оставшиеся живыми.

Наконец из сейфа, обнаруженного в номере, очевидно принадлежащем хозяину трактира, мои люди принесли вещевой мешок, наполненный деньгами и золотыми изделиями, после чего я дал команду грузить на подводы оружие, обнаруженное на и при телах бандитов и двигаться в сторону нашего дворца. Заботу о покойниках, как плохих, так и хороших, я оставил заботам господина Прежбымовского Модеста Сигизмундовича, как хозяина местной территории.

— Тимофей! — я тронул своего кучера за плечо, и он с возгласов «Стой, холера!», натянул поводья. Кобыла Звездочка обиженно всхрапнула и остановилась.

— Подождешь меня, хорошо. На тебе два рубля, вон до чайной на углу, пойди, погрейся. — я протянул кучеру деньги, ободряюще хлопнул по ватному плечу и спустился с пролетки.

Я огляделся. Полмесяца назад этот дом на набережной Фонтанки приютил меня на ночь в этом бредовом сне, позволил осмотреться и отдышатся. Правда потом с господином Пыжиковым Ефремом Автандиловичем мы расстались не очень хорошо, но чувство благодарности не позволяло мне забыть тот факт, что с запасов продовольствия покойного купца я две недели кормил личный состав отдела, и теперь, когда я выбил у комиссара Временного правительства паек задним числом, я хотел вернуть вдове и дочери купца вывезенные с их склада продукты. Визит к Пыжиковым как-то сразу не заладился.

Сначала я долго стучал ногой в чугунное литье запертой калитки, пока не появился недовольный дворник Мирон, в грязном, заляпанным чем-то и вонючем халате и с непокрытой головой.

— Ну что стучи, что стучим? — пошатываясь, дворник подошел к калитке и, опершись на нее, уставился на меня тяжелым взглядом, обдавая запахом денатурата: — Чего надо?

— Мирон, ты меня что, не узнал?

— Узнал… — дворник мотнул головой и икнул: — Ты этом, душегуб из Австралии, хозяина нашего убил и все добро себе прибрал…

— Ты что такое несешь? Кого я убил?

— Я же говорю — хо-зя-и-на! — по складам, помахивая передо мной волосатым пальцем, произнес пьяный дворник.

— Да с чего ты взял эту чушь?

— Хозяйка мне газету показывал, а в газете врать не будут… Я тебе сейчас покажу. — Мирон скрылся в дворницкой, чтобы, через минуту, появится назад, сжимая в руку обрывок газеты.

— Вот смотри. — в газете «Копейка», журналист Широков Валериан, озаглавив заметку «Откусил руку, кормящую его», ссылаясь на вдову купца второй гильдии П., яркими, сочными фразами расписал, как известный международный авантюрист, называющий себя капитаном К., обманом организовал похищение дочери купца П., затем фиктивно освободил ее, получив награду от отчаявшегося родителя. Прокутив полученные от купца деньги, К. действуя по привычной схеме, втерся в доверен купцу, обещая решить его проблемы, поселился в его доме, на всем готовом, после чего организовал налет бандитов на склады купца, вывез все ценное имущество, а затем, когда купец стал что-то подозревать, зверски убил несчастного коммерсанта, предварительно несколько часов подвергая купца бесчеловечным пыткам. Чтобы добавить перчинки, и без того, к зловещему портрету «капитана К»., журналист заострил внимание на то, что вдова в беседе с ним была вынуждена признать факт пребывания дочери купца в руках бандитов в течении нескольких дней.

— Мамаша видно дочь выдать замуж совсем не хочет. — я протянул через решетку обрывок бульварной газеты задремавшему дворнику.

— А? — Мирон, который, повиснув на решетке, уже стал похрапывать, вздрогнул, когда газетный листок задел его сизый от холода или дрянного алкоголя, нос: — Какая мамаша? Барышня, Анна Ефремовна, сейчас, как есть, круглая сирота.

— А Мария Андреевна, вдова Ефрема Автандиловича, она барышне кем приходиться?

Мирон покачался на калитке, пожевал бледными губами, потом вынес свой вердикт:

— Мачехой, однако, Мария Андреевна Анне приходиться, как есть мачеха.

Только вас, Петр Степанович, в любом случае велели во двор не пускать, даже собрание жильцов про данному вопросу собиралось, мне провизор Швондер, председатель комитета жильцов бумагу специальную принес.

— Мне Мирон, твоя бумага неинтересна. Я, как начальник местной народной милиции имею право в любое место заходить. Видишь, что у меня есть? — я достал из бумажника самолично выписанное удостоверение с фотографией и бессрочный пропуск из числа тех, что я позаимствовал со стола комиссара Временного правительства по городу Санкт-Петербургу, с короткой, но емкой надписью «Пускать везде»: — А если вы, со своим Швондером будете мне в этом деле препятствовать, то будете вместе в камере сидеть за осуществления препятствия правосудию.

Мирон горячо уверил меня, что он в гробу видел выкреста Швондера, но, если мне надо прямо сейчас пройти на территорию жилищного товарищества, то он меня настоятельно просит дать ему по морде, чтобы кровь во все стороны, так как все эти бумаги — это дела барские, но без места он остаться не хочет.

— А кто из родственников Ефрема Автандиловича сейчас дома?

— Так Мария Андреевна со своим присяжным поверенным в квартире находятся, покупателей ждут, а Анну Ефремовну после похорон хозяйка к тетке на квартиру отправила, сказала, что у нее приличный дом, и развратным девкам, которые, того и гляди, в подоле, чего доброго, принести могут, тут не место…

— Погоди Мирон, какой присяжный поверенный и каких покупателей?

— Так Мария Андреевна сейчас квартиру эту продает, а присяжный поверенный уже дней десять у нее безвылазно находится, вдруг покупатели приедут в неурочное время, а без судейского продавать квартиру никак нельзя, обмануть вдову могут нечестные люди.

— Понятно, Мирон, давай, не болей. На требе три рубля на поправку здоровья.

Не слушая счастливое блеянье дворника за спиной, я двинулся в сторону квартиры, где иждивением покойного купца проживала его тетка — Серафима Карповна Поветкина.

Дом тетки был попроще или местный дворник был на каком ни будь профсоюзном собрании работников бытового обслуживания, но я беспрепятственно дошел до дверей нежной мне квартиры и начал крутить ручку механического звонка. Через пару минут за дверью раздалось осторожное шуршание, после чего пожилая женщина еле слышно спросила:

— К кому вы пришли?

— Серафима Карповна, здравствуйте. Это Котов Петр Степанович, знакомец Ефрема Автандиловича.

— Вы один?

— Конечно один.

За дверным полотном залязгали многочисленные запоры, наконец дверь чуть-чуть приоткрылась и в узкую щель выглянул настороженный глаз пожилой женщины. Убедившись, что стою на лестничной площадке действительно один, тетка купца распахнула дверь во всю ширь, на ее лице появилось выражение искренней радости.

— Проходите скорее, Петр Степанович, а то на лестнице студено. Вешайте свою куртку сюда, а то горничную я рассчитала, а у меня руки болят, не могу у вас одежду принять. Дождавшись, когда я разденусь, меня пригласили проходить в гостиную, после чего тетка убежала по хозяйственным делам, обещая напоить меня чаем.

В квартире было довольно-таки прохладно и тихо. Серафима Карповна появилась минут через десять, принеся на подносе кружки, какие-то вазочки и металлический чайник, после чего начала суетится возле меня, предлагая попробовать какие-то хитро сваренные варенья по семейным рецептам. Судя по радушию хозяйки, подписчицей газеты «Копейка» она не являлась.

Дождавшись, когда пожилая женщина сядет напротив меня, попробовав и похвалив варенье из каждой розетки, я приступил к делу.

— Серафима Карповна, что у вас произошло?

— Вы, о чем, Петр Степанович?

— … — я не успел произнести аргументы, доказывающие, что у хозяйки дома какие-то проблемы, когда в дверь опять кто-то зазвонил.

Тетка вздрогнула, после чего криво улыбнувшись мне, сказала, что вернется через пару минут и вышла из гостиной, плотно прикрыв дверь за собой. Раздались чьи-то шаги и в гостиную вышла дочь Пыжикова — Аня. За те две недели, что мы не виделись, шестнадцатилетняя девица подурнела и стала похожа на женщину без возраста. Аня куталась в абсолютно старушечью шаль серого цвета, была одета в какой-то балахон, вызывающий ассоциацию со словом «пыльный». Я был поражен изменениям, случившимся с девушкой за несколько дней, что мы не виделись. Даже, лежа связанной на ящиках на отцовском складе, будучи похищенной бандитами, Аня выглядела бодрее.

— Здравствуйте, Анна Ефремовна. — я встал из-за стола и коротко поклонился.

— Ах! — только сейчас заметив, что за толом в пустой гостиной кто-то сидит, девушка испуганно вскрикнула, но потом, узнав меня, шагнула в мою сторону:

— Ах, Петр, это вы?

— Да, Анна Ефремовна, случайно узнал о вашем затруднительном положении и прибыл узнать, могу ли я чем то помочь…

— Вы как рыцарь на белом коне, уже не в первый раз врываетесь в ряды врагов, чтобы спасти меня!

— Ну я приехал на кобыле по кличке Звездочка, но я ей передам, что сегодня она была белым конем. — я улыбнулся: — И где ряды врагов? Что-то сегодня я их не вижу.

— Так вот же они, ужасно кричат в коридоре! — девочка раскрасневшись, глядела не меня с непонятной надеждой.

Я, испугавшись, что у дочери купца после смерти отца стала прискорбна разумом, осторожно пошел к двери, откуда приглушенно доносился невнятное бубнение нескольких человек.

Толстые, плотно прилегающие двери, оббитые снизу войлоком, сыграли со мной злую шутку. Как только дверь приоткрылась, я вынужден был признать, что в прихожей действительно кричали.

Серафиму Карповну обступило несколько развязных молодых людей, один из которых тыкал пожилой женщине в лицо какой-то бумагой, а двое остальных, по-хозяйски, осматривали обстановку прихожей, один даже, подойдя к вешалке, с видом знатока щупал рукав моей кожаной куртки. В дверном проеме были видны несколько фигур здоровых мужиков, терпеливо стоящих на лестнице.

— Вас, любезная предупреждали, о необходимости съехать с квартиры? Предупреждали. Мы время вам дали, но вы не вняли. Мы ломовиков наняли, расходы понесли, поэтому в любом случае сейчас мебель вывезем и квартиру опечатаем. — при этом, тип, выглядящий как типичный судебный сутяга, тыкал тетке купца листом бумаги прямо в лицо, а Серафима Карповна только горестно охала и, казалось, сейчас рухнет на пол без сознания.

— И что здесь происходит? — я подошел поближе и, улучив момент, выхватил из руки молодого человека документ, которым он так старательно тыкал пожилой тетке в лицо.

Документ, назывался выпиской из генеральной книги старшего нотариуса Санкт-Петербургского окружного суда, о том, что двадцать шестого февраля сего года был утвержден крепостной акт продажи купцом Пыжиковым Ефремом Автандиловичем, принадлежащих ему двух квартир за двенадцать тысяч рублей.

— Но-но, потише, господин хороший! — молодой человек попытался вырвать у меня бумагу, но я ему не дал, выставив перед собой вторую руку.

— Это что за херня? — я был в полнейшем недоумении — не был похож купец в последние дни своей жизни на человека, избавившего свою семью, членов которой он искренне любил, от всей жилой недвижимости. Единственным вариантом я был готов допустить, что купец собирал деньги на выкуп у бандитов похищенной Анны, но это по числам не срастается. Получается, что купец оформил сделку до того, как узнал, что дочь похищена. Юриспруденция конечно за прошедшие годы далеко ушла вперед, но и наши предки совсем дураками не были — продать квартиру в столице за один день было невозможно.

Пока я пребывал в раздумье тяжком, шустрый юноша вновь завладел своей волшебной бумагой, после чего, приняв горделивый вид, объявил:

— Господа, вы долго испытывали мое терпение, но всему есть предел. Прошу вас немедленно покинуть принадлежащую моему доверителю квартиру, сделка по которой должна быть закрыта еще десять дней назад, иначе вас выведут отсюда силой.

— Ах ты, Генка, чтобы у тебя язык и уд отсох! — внезапно взъярилась тетка: — Слова то какие выучил — доверитель, сделка. Ты племянника моего убил и бумажки твои лжа бессовестная! Или ты думаешь, что я не знаю, что ты за спиной Ефрема с Машкой его блудил⁈ А теперь сироту из родного дома выкидываешь⁈

Молодой человек с бумагой закаменел лицом, после чего повернулся к мающимся на лестнице амбалам:

— Братцы, по пять рублей сверху каждому плачу, всех этих — он ткнул пальцем в мою с теткой сторону: — выкиньте на улицу и тряпки все бабские тоже!

— Так, все назад! — я шагнул вперед и махнул своим удостоверением: — Я начальник местной милиции и приказываю всем лишним выйти из квартиры!

То ли амбалы были совсем тупорылые, толи моему удостоверению не хватало красной коленкоровой обложки, обладающей волшебными свойствами, но эти здоровяки, под злорадное хихиканье молодых людей, не сбившись с шага, продолжали приближаться ко мне и, замершей в страхе, Серафиме Карповне. Ну видит Бог, не хотел я этого, но опять меня заставили угрожать оружием беззащитным гражданским, но уж больно вид у грузчиков-налетчиков был здоровый и решительный. Я выхватил из висящей на заду открытой, самодельной кобуры «браунинг» и заорал, распаляя сам себя:

— Стоять, суки, всех убью.

Амбалы мгновенно замерли, а потом аккуратно попятились обратно на лестницу, очевидно, что пять рублей в их понимании была совсем небольшой суммой. Зато сопровождающие Гришку франты оказались людьми совсем не робкого десятка. Почти мгновенно выхватив из карманов брюк небольшие револьверы- «бульдоги», они направили стволы оружия на меня ничтоже сумняшеся.

Я, задом, подталкивая сомлевшую тетку задом, отступил по длинному коридору в гостиную. За спиной, увидев меня с пистолетом в руках, испуганно вскрикнула Аня.

— Анна, быстро через черный ход беги на улицу, там, на набережной в пролетке дрыхнет Тимофей, кучер, ты его знаешь! Скажи, что на Котова напали, пусть скачет в отдел и подкрепление мне, человек десять, гонит. Потом обратно, дверь запереть. Серафима Карповна, хватит в обморок падать, слушайте меня внимательно. Аню выпустите, дверь за ней запрете, потом по условному стуку обратно запустите. Смотрите, чтобы они вместе с Анной Ефремовной в квартиру не ворвались! Все, давайте бегом.

— Эй ты! С пистолетом! Ты кто такой? — заорали из прихожей, потом из-за угла высунулся чье-то ухо и глаз: — Амант Анькин, что ли?

— Я тебе сказал, начальник милиции местной.

— И что ты хочешь, начальник? У нас все по закону, ты документы видел. Выстрелишь в кого — на каторгу пойдешь…

— Каторги закрыли, как пережитки царского режима! А квартиры продавать нельзя, потому что Пыжикова убили, идет следствие, на все его имущество арест наложен.

— Начальник, ты что говоришь! У нас все по закону, нотариус, свидетели, все чин по чину. Купчина деньги получил. Теперь мы свое хотим забрать.

— Я ничего не знаю, у меня в кабинете лежит постановление на арест имущества убитого купца, поехали со мной, покажу тебе бумагу, сам убедишься.

За моей спиной негромко хлопнула дверь, раздались легкие шаги, после чего Аня взволнованно шепнула мне в ухо, обжигая своим горячим дыханием:

— Все сделала, Тимофей сказал, что быстро обернется.

Из прихожей доносился чей-то шепот, шорох шагов и одежды, потом со стороны черного хода раздался скрип.

— На черной лестнице стучат. Открыть ли? — обратилась ко мне с очевидной глупостью Серафима Карповна.

— Не вздумайте! Это же бандиты к вам ломятся, если сломаю дверь, то убьют здесь всех.

— Ой, свят, свят! — испуганно заблажила тетка.

В прихожей опять зашуршало, после чего все стихло.

Я сидел на месте, перекрывая простреливаемый коридор, когда, примерно через сорок минут, забухали тяжелые шаги множества людей, и в квартиру, как стадо бегемотов, ворвалась моя гвардия.

— Начальник, а где? — впереди разгоряченной толпы вспотевших милиционеров, стоял в обнимку с моим пулеметом, красный как помидор, вахмистр.

— Устали вас ждать, и ушли, сказали, еще раз на днях зайдут.

— Да мы и так…

— Все, я пошутил. Вы все молодцы, быстро пришли на помощь командиру. Давайте, женщин не пугайте, на улицу спускайтесь, я скоро подойду.

Я вытер лоб и уселся за стол, глотнул из чашки давно остывший чай.

— Серафима Карповна! Что вы там про Гришку рассказывали?

Гришка оказался помощником присяжного поверенного, Григорием Владимировичем Обломасовым, появившимся в окружении жены покойного Пыжикова — Марии Андреевны, около трех месяцев назад.

Тетка несколько раз говорила, доверчивому по отношению к жене, что Машку давно за распутство поучить надо, но купец, человек в житейских вопросах прожженный, в отношении жены, дамы с виду строгой и чопорной, только отмахивался.

После смерти купца, вдова выгнала дочь убитого в квартиру тетки, своего поверенного же стала принимать практически круглосуточно. Оставшись без средств существования, дочь и тетка купца, начали жить скромно, вывернув все накопления пожилой родственницы, но тут, на пороге и этой квартиры появился Гришка и, делая вид, что с обитателями квартиры не знаком, стал, угрожая каким- то документом, требовать, чтобы обитатели жилья его немедленно покинули, так как квартира была продана некому господину Соколову Ивану Яковлевичу накануне революционных событий в столицу.

— Владимир Николаевич! — обратился я к вахмистру: — Пожалуйста, оставь здесь трех бойцов, пусть берут под охрану эту квартиру. Если кто-то сюда явится, пусть, по возможности, задержат явившихся или держат здесь оборону.

Дождавшись, когда мой заместитель выполнил распоряжение и проинструктировал бойцов, я продолжил.

А ты с остальными бойцами езжайте по этому адресу. — я набросал записку с местоположением второй квартиры покойного купца Пыжикова: — Если вас в квартиру впустят, то задерживайте всех там присутствующих, либо блокируйте квартиру в парадной и черного хода и никого не выпускаете. Я здесь закончу и скоро буду у вас. Пулемет оставьте.

Дождавшись, когда милиционеры, гремя оружием и амуницией, повалили вон из квартиры, я осадил перед собой обоих женщин и приступил к допросу.

Серафима Карповна, кроме истеричных выкриков, что все имущество покойного купца должно перейти дочери, а не «профурсетке Машке», полезной информацией поделится не смогла. Дочь Анна же вспомнила, что как-то раз заезжала вместе с отцом в нотариальную контору, расположенную на Литейном проспекте, но подробностей разговора купца и нотариуса она не помнила. Ей просто подали чай и пирожное из кондитерской на противоположной стороне, и девушка в разговор взрослых мужчин практически не вслушивалась.

Записав показания дам, я тут же признал их потерпевшими по уголовному делу и вынес постановление о его возбуждении по части второй статьи пятьсот девяносто три Уголовного уложения Российской империи от 1903 года.

Сговорившись с Анной на завтрашнюю поездку на Литейный, чтобы отыскать нотариальную контору, которую девушка помнила только визуально, я сложил бумаги в офицерскую сумку, вскинул на плечо пулемет и посоветовав бойцам не спать на посту, покинул квартиру Серафимы Карповны.

Когда я тебя в руках ручной пулемет, остановка местного аналога такси — легкой пролетки, проблемой не является. Как по мне, извозчик назвал цену за проезд ниже низкого, и лошадка всю дорогу скакала, как заведенная. Получив свой полтинник, кучер попытался сунуть мне сдачу в размере рубля, но я взяток не беру. У ворот дома покойного купца стоял грустный дворник Мирон, под левым глазом которого наливалась сочная гематома.

Увидев меня, высаживающегося из пролетки, Мирон суетливо распахнул калитку и замер по стойке смирно испуганным сусликом.

— Мирон, здорово, что случилось?

— Упал, ваше высокоблагородие.

— Милиционеры там? — я махнул рукой в сторону дома.

— Там, там! — мелко закивал головой дворник: — там они пребывают. Только там стреляли.

Совсем плохо. Я, двигаясь вдоль стены, дошел до парадного, и осторожно заглянул туда. Между площадками первого и второго этажа, оперев стволы винтовок на перила, направив их на дверь квартиры покойного купца, сидела пара милиционеров.

— Как дела бойцы? Никто из наших не пострадал?

— Не, все за углом стены стояли, как учили. Они изнутри стрелять начали, ну мы им ответили. Но дверь толстая, мы тут долго можем перестреливаться.

— А где Куценко? — спросил я о вахмистре.

— Он пошел черный ход проверять.

— Понятно. Давайте, держитесь тут, скоро что-нибудь подвезем и туда войдем без потерь.

— Без потерь это хорошо, а еще лучше закончить побыстрее, а то обед скоро. — философски заметили бойцы.

— Стоп. А почему телефонный провод не перерезали?

— Какой?

— Ну вот! — я ткнул пальцем в переплетенный двойной кабель, изолированный черной бумагой, идущей из квартиры Пыжикова: — а эти варнаки может быть сообщникам телефонировали, и сюда целая банда на выручку мчится.

Штук — нож карабина «Арисака» с трудом, но медные жилы перепилили, надеюсь на выручку осажденным в квартире типам никто прийти не сможет, а то мы из осаждающих легко можем превратится в осажденных.

Вахмистра я встретил на улице.

— Петр Степанович, хорошо, что вы приехали. Какие будут приказания?

— С черного хода тоже дверь крепкая?

— Да, почти такая же.

— Давай подумаем, как лучше сделать.

Мы обговорили несколько вариантов штурма. Когда я рассказывал вахмистру, что, в довершении всего мы я могу спустится на веревке с верхнего этажа, войти в квартиру через окно, после чего, сметая все перед собой огнем «Мадсена», зачистить квартиру, на верху, с звоном стекла, распахнулось одно из окон, раздался истерический женский крик, в котором я опознал голос безутешной вдовы купца. Сверху раздалось несколько быстрых выстрелов, пули вонзались в оттаявший от снега грунт примерно в метре от нас. Мы с вахмистром бросились к стене дома ища укрытие, я вскинул ствол пулемета, готовясь срезать очередью тонкую руку с зажатым револьвером, высунувшуюся из окна, но рука успела исчезнуть — кто-то, поумней хозяйки квартиры, втащил, впавшую в истерику, Марию Андреевну Пыжикову.

— Вот сука, чуть не попала! — вахмистр стал отряхивать шинель.

— Не говори, Владимир Николаевич! — я тоже был изрядно напуган и раздосадован: — Ничего, сейчас мы им устроим.

Примерно через час я подошел к двери квартиры и встав сбоку от изрядно побитого пулями дверного полотна, интеллигентно постучал.

— Кто там? — раздался из-за двери гнусавый голос.

— Милиция, откройте пожалуйста, у нас постановление на обыск.

— Сейчас открою! — из-за двери дважды выстрелили, на коричневой поверхности появились свежие отверстия, противоположная от двери стена вздыбилась фонтанчиками сухой штукатурки: — Получили, мильтоны! Бегите пока живы!

Крепостное ружье, доставленное из дворца, положили на деревянные перила, закрепив подствольным крюком, стрелок быстро перекрестился, мы, стоящие на лестнице, открыли рты и заткнули уши. Грохнуло знатно, вонючий дым заполнил парадную, стекла в рамах задрожали, грозя выпасть, а в двери квартиры появилась огромная дыра.

Удерживающие ее замок и засов резко перестали выполнять свою роль, бойцы распахнули обе створки, и в длинный коридор квартиры вступила команда передвижного щита.

— Черт! — с первого шага я вляпался во что-то красное, разлитое по полу. Судя по брызгам крови на стенах и неопрятной куче на полу, бедолагу, что стрелял и обзывался из-за двери двухсотграммовая двадцатимиллиметровая пуля просто разорвала пополам. Очередь из ручного пулемета закончила процесс психологического давления на присутствующих поэтому, в ответ на мое требование выходить в коридор и становится вдоль стены с поднятыми руками, из глубины квартиры вышли три человека и, боясь посмотреть на труп их товарища, выстроились у стены.

— А баба где⁈ — выкрикнул из-за моей спины кто-то из бойцов: — Опять эти баре кочевряжутся!

— Хамы! Быдло! — из-за угла шагнула, как всегда одетая в глухое темное платье, вдова Мария Александровна, и, удерживая «браунинг» двумя руками, залихватски стала пускать пулю за пулей в поверхность бронированного щита.

Клянусь, я не хотел стрелять. Пока мозг вспоминал, сколько патронов помещается в магазине автоматического пистолета, указательный палец самостоятельно коротко нажал на спусковой крючок «мадсена», после чего вдова, уронив пистолет, медленно осела на пол.

Изящная фигура, вытянувшая в нашу сторону тонкие руки, в обрамлении длинного подола траурной, черной юбки, замерла на полу, в поперечном шпагате, как танцовщица из второго состава императорского балета.

— Ты что натворил, лягавый! — один из стоящих у стены типов, в котором я узнал помощника поверенного Григория Обламасова, заорал, не сводя слезящихся глаз с распластанной на полу женской фигуры. Впрочем, кроме крика, никаких других действий Григорий не предпринимал и от стены не отрывался.

— Все заткнулись! Владимир Николаевич, давай понятых, будем обыск делать.

Обыск дал нам пять пистолетов, деньги, золотые изделия и договор купли- продажи недвижимости, по которому ухарь купец, двадцать шестого февраля сего года продал все имеющиеся у него жилые помещения некому господину Носову, причем деньги были получены Пыжиковым одновременно с подписанием договора и отдельной расписки не составлялось. А самой интересной находкой было то, что в мусорной корзине в кабинете купца лежали обрывки договора купли продажи недвижимости, только там, кроме квартир, фигурировала столярно-механическая мастерская на Васильевском острове, правда цена сделки в этом варианте документа увеличилась на три тысячи рублей.

Обыск был закончен в течении полутора часов, после чего труп поехал в мертвецкую, троих задержанных и обнаруженную за печью на кухне горничную Глафиру конвой повел в сторону нашего дворца, а я, отправив документы с вахмистром на пролетке, сидел в гостиной купеческой квартиры, допивая вторую кружку кофе, мешочек которого был обнаружен при обыске кухни. Кофе я не пил с момента, как оказался в этом коматозном сне, почему-то за прошедшие две недели я его здесь не встречал. Поэтому я, с наслаждением дописал вторую кружку, наслаждался тишиной и обдумывал свои дальнейшие действия. Внезапно, выбрасывая меня из состояния нирваны, заскрипела входная дверь со стороны парадной. Не подумав ни о чем плохом, считая, что вернулся кто-то из моих бойцов, я, с парящей кружкой в руке, шагнул в коридор и замер…

На пороге квартиры стоял классический купец и внимательно осматривал повреждения полотна входной двери, наспех заделанных моими подчиненными. Двухметровый, широкий в кости мужик, в блестящих хромовых сапогах, распахнутой шубе, с толстой цепью желтого металла, идущей от пуговицы жилета в маленький карманчик для часов. Образ завершала широкая черная борода, крупные кудри, выбивающиеся из-под лакового козырька фуражки и бешенный взгляд, которым он меня окинул.

— Это ты что ли мое имущество портишь? — мужик заскрипел зубами: — А ну-ка, ребята, тащите его сюда!

Из-за широкой спины купца полезли отвратительные хари, которых могли с Сахалинской каторги выгнать за плохое поведение.

Так как общение с этими «ребятами» на текущих условиях в мои планы не входило, я сказав «Бля!» и чуть не уронив кружку, шустро отступил в гостиную, куда молча бросились и ребята.

Через пару минут, не дождавшись, когда же подчиненные приволокут непонятного типа, купец сам двинулся в глубину квартиры. Войдя в гостиную купчина на мгновение замер на пороге — его ребята тишком стояли вдоль стеночки, а наглый типчик, продолжая прихлебывать из чашки, сидя за столом, целился в них из установленного на обеденном столе ручного пулемета.

Когда купчина замер на пороге гостиной, я чуть довернул ствол пулемета в его сторону:

— Проходите, почтенный, оружие, документы денежные средства на пол сбрасываем.

— Не ношу железяки. — буркнул спущенный с небес на землю купчина.

— Значит все остальное.

— А если не скину…

Короткая очередь в стену над головой богатея положил конец дискуссиям, да и ребята стали активнее шевелится, выкидывая из карманов и голенищ сапог огнестрельное и холодное оружие, а также бумажники и даже мелкую монету. Все это время я старательно контролировал стоящих у стены мужиков, помня, что я забыл дозарядить магазин пулемета и в нем у меня, с учетом сегодняшней стрельбы, не более десятка патронов.

— Закончили? Можете быть свободны. За документами можете зайти завтра, в Адмиралтейскую часть народной милиции.

Не уточняя адреса учреждения, руки со своим хозяином, стайкой шустрых рыбок, выбежали в коридор, после чего купчина крикнул:

— Ты кто такой дурной? По кому панихиду заказывать?

— Начальник милиции Котов.

— Ну-ну, начальничек, не прощаюсь…

В коридоре послышался шум шагов многочисленных ног, которые постепенно стихали вдали. Я хотел уже встать, чтобы собрать трофеи, но мне показалось, что за косяком двери в гостиную тихонечко скрипнули доски паркета.

— Эй, сейчас через косяк стрельну!

Не дожидаясь выстрела кто-то побежал по коридору в сторону выхода. Надеюсь, в квартире смельчаков, желающих подрезать меня, больше не осталось.

Пройдя по всей квартире и заперев оба входя, я вернулся в гостиную, разбираться с трофеями. Судя по паспортной книжке купца, меня только что посетил покупатель недвижимости покойного купца Пыжикова — предприниматель из Красноярска господин Носов Илья Сергеевич. Если принять во внимание окружение достопочтимого купца, последние сомнения в незаконности сделки по продаже жилья у меня исчезли. Осталось выяснить только какой вариант обогащения использует почтенный господин Носов — сделка без денег или полное отсутствие сделки, как двухстороннего акта.

Следующим утром я заехал за Анной Ефремовной около десяти часов утра. За прошедшую ночь возле этой квартиры никаких подозрительных движений не было. Я сменил охрану, отправив закончивших дежурство бойцов отдыхать, а сам, взяв барышню под руку, повел ее на набережную, где нас смирно дожидались Тимофей и кобыла Звездочка.

Нужную нам нотариальную контору Анна увидела в самом начале Лиговского проспекта. Когда мы с барышней вошли в небольшую приемную, на нас бросил испуганный взгляд молодой человек, сидящий за небольшим столиком в углу. Одновременно с этим слегка колыхнулась штора, закрывавшая какой-то проход в дальнем углу небольшого помещения. Возможно, что в этой нише или проходе прятался человек.

— Анна Ефремовна! — молодой человек, узнав мою спутницу, резко вскочил, едва не опрокинув легкий стульчик, на котором он сидел: — Одну секунду, я сейчас же доложу Теодору Фридриховичу о вашем прибытии.

Молодой человек исчез за двухстворчатой дверью, где, очевидно, вел прием непосредственно нотариус, чтобы через несколько секунд выскочить из кабинета наружу:

— Анна Ефремовна, прошу вас!

Когда я шагнул вслед за Аней, юноша дерзко попытался преградить мне дорогу.

— В чем дело, любезный? — я уперся в помощника нотариуса грудью, умышленно нарушая его личное пространство.

— Велено только Анне Ефремовне! — с каким-то обреченным вызовом выпалил мне в лицо юнец, отчаянно смотря в сторону оставшейся за моей спиной ниши с занавеской.

— Ах так! — опасаясь получить пулю в спину от затаившегося за занавесом охранника, я ухватил молодого человека за лацканы пиджака, так, что затрещала ткань и, прикрывшись растерянным помощником, как щитом, шагнул в угол кабинета, выходя из зоны возможного обстрела.

— Эй ты! В нише! Выходи с поднятыми руками, не то я вашего щенка застрелю, а потом тебя кончу! — я стоял, скукожившись за замершим в испуге, парнем, направив ствол «браунинга» на колышущуюся занавесь, из которой торчал тонкий ствол «нагана» и виднелся краешек голубого глаза.

— Что здесь происходит!

Я скосил взгляд назад и увидел, что в проеме двери кабинета нотариуса стоит пышущий гневом старик, из-за плеча которого выглядывает напуганная Аня.

— Анна Ефремовна, у вас все в порядке? — крикнул я, не сводя взгляда с хозяина «нагана».

— А почему с ней что-то может быть не в порядке? — удивился старый нотариус: — И зачем вы держите за грудки моего первого помощника и целитесь из пистолета во второго моего помощника?

— Я просто не понял, что у вас происходит! Меня в кабинет не пускают, в нише прячется вооруженный человек.

— Я вас понял, молодой человек. Александр, уберите оружие и выйдете из ниши, все в порядке. Молодой человек, можете убрать свое оружие и отпустите пожалуйста Трофима, он человек мирный и ему очень страшно, когда вы держите оружие около его головы.

Из-за занавески появился молодой человек костюме, но что демонстративно медленно сунул «наган» в карман и поднял руки в примирительном жесте. Я убрал оружие и отпусти юношу, оказавшегося Трофимом.

— Извините, господа, очевидно я неверно оценил ситуацию.

— Пройдемте в кабинет, молодой человек. — нотариус сделал приглашающий жест, и я вошел.

Ситуация в нотариальной конторе была вполне банальной. Приводить «терпил» в нотариальные конторы и переоформлять на себя ценное имущество не было изобретением бандитов девяностых годов. В свободной и демократической республике России с момента паралича правоохранительной системы такое тоже стало практиковаться. А если нотариус начинал артачится, отказываясь заверять сделку, видя, что даритель или продавец пришел в нотариальную контору не по своей воле, то покупатели или одаряемые, в основном, ребята без комплексов, доставали ножики или пистолетики и начинали угрожать работникам нотариата. Вследствие чего, в конторе нотариуса теперь был заведен новый порядок — клиент заходил в кабинет первым, для разговора с владельцем конторы тет-а-тет, в процессе которого нотариус и пытался выяснить наличие у владельца имущества доброй воли на его отчуждение. А на случай скандала, в небольшой кладовой в дальнем углу конторы, прикрытом шторой, коротал время вооруженный охранник, готовый, в любой момент, прийти на помощь хозяину. Объяснившись, Теодор Фридрихович приступил к делу, ради которого мы с Анной сюда прибыли.

— Был потрясен смертью вашего родителя, Анна Ефремовна. На похороны прислал венок, так как лично посетить это скорбное действо я не мог, извините, сильно нездоровилось. А через три дня после похорон я вам на квартиру, где ваше семейство проживает, посылал мальчишку с запиской, что вам обеим необходимо посетить мою контору для оглашения завещания, но ответа я не получил.

— К сожалению, Анна Ефремовна последующие дни после похорон проживала в квартире тетки, так как мачеха ее из родительской квартиры выгнала.

— Какое печальное известие. Но сейчас вы появились у меня, если вас устроит, то я сейчас пошлю мальчика с запиской к Марии Андреевне о том что завтра в полдень я буду оглашать завещание покойного Ефрема Автандиловича и ее присутствие обязательно.

— К сожалению Теодор Фридрихович, вчера утром Мария Александровна трагически погибла.

— Какой ужас. Несчастная Россия. Но тогда мне придется заняться розыском ее наследников…

— Дело в том, Теодор Фридрихович, что есть предположение, что покойная не отличалась особым особой благопристойностью. Народной милицией Адмиралтейской части, начальником коей я являюсь, обнаружила несколько экземпляров договоров продажи недвижимости, которые подписаны покойным Ефремом Автандиловичем в присутствии нотариуса, что господин пыжиков продает некому господину Носову две принадлежащие ему квартиры. И еще один договор, разорванный на две части, мы вчера обнаружили в корзине для бумаг в бывшем кабинете господина Пыжикова, но тут уже фигурируют в качестве объекта продажи мастерская и склад.

— Могу я увидеть эти договора? — пришел в возбуждение нотариус.

— Да, конечно, можете ознакомится. — я выложил на стол нотариуса оба договора, достав их из конверта.

Старик достал из ящика стола большую лупу и подслеповато склонился на над документами. Минут через пять он поднял покрасневшие глаза:

— Знаете господа, я конечно не криминалист, но мне кажется, что на обоих документах печать нотариуса выполнена не городским штатным резчиком. Вот видите, в слове «палата» буквы завалены вправо. Я видел печати практически всех нотариусов столицы, но таких, небрежно исполненных букв, никогда не видел. Кроме того, нотариус, что заверял эти документы, пропал двадцать седьмого февраля, в одно время с пожаром окружного суда. Вы, наверное, не слышали, но все нотариально заверенные документы мы обязаны сдавать в специальный архив окружного суда. Да, да, того самого, что сгорел аккурат на следующий день после заверения этих документов. Сгорел вместе с уголовными и гражданскими делами, а также всеми архивами нотариусов столицы.

— Теодор Фридрихович, спасибо вам большое за консультацию, это очень мне поможет. Тогда, может быть вы зачитаете завещание покойного, раз предварительно, единственная наследница находится здесь?

— Но вы понимаете, что у Марии Андреевны есть свои наследники. А в соответствии с…

— Прошу прощения, господин нотариус, но мы отвлеклись на поддельные договора, и я не договорил. Я хотя и не заканчивал университетов Российской империи, но по специальности я правовед, и думаю, что, как и везде, наследник, который своими действиями способствовал смерти наследодателя или замарал себя иными преступлениями с наследуемым имуществом, права на наследство лишается. И я готов вас заверить, что Мария Александровна такие действия совершила, подробности озвучить пока не могу, так как тайна следствия, сами понимаете.

— Ну хорошо¸ ввиду исключительных обстоятельств и ваших заверений… — пожилой нотариус пожевал бледными губами: — Пожалуй я могу сейчас озвучить последнюю волю покойного, чтобы Анна Ефремовна могла заявить о своем желании принять наследство и осуществлять попечение его.

Лязгнул замок высокого сейфа, скрипнув, открылась дверь толщиной сантиметров в пятнадцать и Теодор Фридрихович, покряхтев, достал из толстой стопки подобных серый конверт.

После соблюдение ряда формальностей, как проверка паспортной книжки дочери, включения меня и помощника нотариуса в акт оглашения наследства в качестве свидетелей, проверки целостности сургучных печатей на конверте, последняя воля купца Пыжикова, наконец, была оглашена, после чего я понял, за что так отчаянно билась несравненная Мария Андреевна.

Любимой дочке купец отписал после себя, кроме двух квартир и складского сарая на задворках у Николаевского вокзала, еще и столярно-механическую мастерскую, мызу на берегу Финского залива, а также доли в товариществах по эксплуатации доходных домов.

Мария Александровна, согласно завещания, получила бы две тысячи рублей единовременно и по тысяче рублей ежегодно до того момента, пока в очередной раз не выйдет замуж. Если же Мария Александровна в течении девяти месяцев с момента смерти купца родила бы ребенка, то Анна Ефремовна была обязана выделить из своего имущество пять тысяч рублей на рождение ребенка, а потом выплачивать ежемесячно еще по одной тысячи рублей до достижения этим ребенком возраста двадцати трех лет. Это конечное были основные моменты воли покойного. Тае еще были перечислены технические подробности, но я их уже не слушал.

— Поздравлять вас конечно, Анна Ефремовна, конечно, не с чем, больно повод для обретения имущества печальный, но рад, что батюшка ваш о вас примерно позаботился. — произнес я, подсаживая завидную невесту под локоть, когда она садилась в коляску.

— Петр Степанович! — завидная невеста задержала свою руку в моей руке: — Простите меня, пожалуйста. Я знаю, сколько вы для меня сделали, но умоляю, не бросайте на половине пути! Съездите со мной в остальные места, я знаю, что без вас я не справлюсь.

— Не волнуйтесь, Анна Ефремовна, не брошу я вас, просто сегодня уже поздно, а вот завтра мы и поедем по адресам вашего имущества. Только чувствую, что в одиночку там нам делать будет нечего, так что надо будет подготовится к визиту.

Проводив Анну Ефремовну до дверей ее квартиры, взбодрив охрану и передав тетке Серафиме Карповне мешок с продуктами на всех обитателей квартиры, в том числе и мою охрану, который я возил с раннего утра в пролетке, я поехал в отдел милиции.

Честно говоря, подъезжать к своему месту службы и одновременно месту жительства было приятно. В окрестностях великокняжеского дворца за последние дни порядка стало значительно больше. У многих домов старательно мели улицы трезвые дворники, которых силами народной милиции пришлось сильно взбодрить, а то взяли моду в течении рабочего дня заседать на собраниях созданного или профсоюза, а после этого, до ночи «скипидарить» в окрестных питьевых заведениях, которые, несмотря на продолжавший действовать сухой закон, введенный бывшим Императором, практически открыто торговали крепкими спиртными напитками. Да и погромы винных складов, которые продолжались на окраинах и окрестностях столицы, перестали носить стихийный характер. По словам репортеров, зачастую вместе с толпой военных, что находили и громили очередной склад с запасами спиртного, прибывало большое количество телег и другого транспорта, которые организованно и вывозили большую часть винной продукции в неизвестном властям направлении.

Заведения эти я пока не трогал. Закрытие их могло вызвать массовые народные волнения, я же пока собирал информацию.

Я в очередной раз кивнул идущему по маршруту патрулю моих сотрудников, раскланялся с какой-то парой из встречной пролетки, что радостно приветствовала меня.

Да, порядка стало больше. Улицы от шпаны и урок мы вычищали, солдат и матросов, желающих навести революционных порядок постепенно отваживали, не давая заниматься любимым занятием «революционеров» — обысками и реквизициями. Количество сотрудников уже достигло трехсот человек и количество желающих поступить на службу в наш отдел росло, так что пришлось создавать кадровый резерв, который проходил первоначальное обучение профессиональному мастерству в выходные, так сказать, на голом энтузиазме, правда с горячим обедом в конце занятий за счет народной милиции.

Приехав в отдел, я быстро прошел мимо крепостных заграждений, которые отлично защищали отдел от непрошенных гостей, отдал честь вытянувшемуся часовому, принял доклад от дежурного, что происшествий за время моего отсутствия не случилось и прошел в секретную часть, в задних помещениях дворца.

Когда я обещал, что возьму на службу инвалидов с практически любым увечьем и найду им службу по плечу, я не врал. Так, например, несколько безногих ветеранов, попарно, круглосуточно слушали через систему обычных угольных микрофонов камеры с задержанными. Камеры у меня конечно были мало приспособленные для содержания арестантов, переделанные из продуктовых хранилищ, с узкими спальными лавками, над которыми торчали короба системы вентиляции. Но что имеем, то имеем, не я же громил арестные дома и тюремные замки в столице. И, практически каждое слово задержанных, что размещались на узких, металлических шконках, круглосуточно фиксировались и записывались моими безногими ветеранами.

Сейчас я читал сводку, так сказать, из подземелья, понимая, что не зря встал еще до рассвета и устроил жесткий допрос вчерашним задержанным из квартиры тетки купца.

Не знаю, что нашла в помощнике поверенного Гришке Обламасове покойная Мария Александровна, возможно она его собиралась использовать, после чего бросить, но организовав с помощью этого пройдохи убийство своего мужа, женщина совершила огромную ошибку. Избалованная своим мужем, она имела от него достаточно много, чтобы хватало не только ее дамские потребности, но и на то, чтобы подбрасывать своему юридическому любовнику.

Очевидно, что мелкому юристу господину Обламасову, выполнявшего множество мелких, но нужных поручений в конторе одного из столичных адвокатов, не хватало внимания от восхищенной публике, так что он с утра и до вечера рассказывал, задержанным вместе с ним, боевикам из кодлы предпринимателя Носова, о своих криминальных подвигав, купаясь в восторженных «ахах» и «охах» со стороны рядовых уголовников.

Со слов Гришки, он уже много лет получал значительный куш, наводя, якобы созданную им, шайку налетчиков, на квартиры богатых клиентов своего работодателя. Возможно, что шайка была, и, может быть не одна, но я очень сомневаюсь, что руководил ей Гришка, да и количество рассказанных им налетов явно превышало все мысленные пределы. В семейство Пыжиковых Григорий стал вхож осенью шестнадцатого года. Очень скоро, со слов нашего обояшки, перед его харизмой не смогла устоять Мария Александровна, ну, а в январе семнадцатого года снятый Григорием номер гостиницы посетила и юная Анна Ефремовна. Со слов, захлебывающегося от восторга перед своими талантами Гришки, он собирался выдоить обоих женщин, после чего объявить им, что «наша встреча была случайна, я так страдаю, но не могу продолжать наши встречи» и исчезнуть вместе с вырученными деньгами, так как наш проныра знал, где хранят свои денежные средства и драгоценности, соблазненные им дамы.

Другой важной информацией было то, что сидящие в темноте камеры жулики с уверенностью ожидали скорейшего освобождения, так как их наниматель, красноярский промышленник Носов Илья Сергеевич то, что уже считал своим, никогда никому не уступал, причем, на своем пути не останавливался ни перед чем, так что, по мнению сидельцев, часы моей бренной жизни стремительно истекали.

Столярно-слесарные мастерские, куда мы с Анной Ефремовной направились с утра пораньше, представляли собой несколько одноэтажных кирпичных зданий под, грустно устремленной в небо, кирпичной трубой, огороженные глухим забором. Ворота были замкнуты на большой замок и опечатаны сургучной печатью Интендантского управления столичного гарнизона. Сопровождавшие нас на телеге бойцы замок сбили, ворота распахнули, и мы вкатили на мощенный булыжником двор.

Здания цехов были тоже заперты и опечатаны. У примыкавшей к цеху котельной виднелась куча угля, от которой, в паре мест, в небо поднимались тонкие столбы белесого дыма. Между зданиями цехов находилась крытая сверху площадка, заполненная какими-то трубами, крупными отливками и колесами. Сразу у ворот, отдельно от цехов, находился опрятный домик, вмещавший в себя несколько кабинетов, судя по всему, здесь размещался инженерно — административный персонал мастерских. В кабинете, с табличкой «Управляющий», нас, ожидаемо, встретил засыпной сейф с распахнутой настежь дверцей.

Какие-то документы были разбросаны на полу, часть лежала на столе. Усадив нынешнюю владелицу мастерской на стул у окна, я собрал валяющиеся по кабинету бумаги, сел за стол и попытался разобраться в найденных документах.

Судя по всему, мастерские занимались отливками металлических деталей по заявкам заказчиков, металлообработкой. А во время войны получили заказ от военного ведомства на производство ремонта винтовок, в том числе и изготовление лож и накладок, для чего в девятьсот шестнадцатом году были сооружены сушильные камеры. Потом меня проводили на склад, где показали ожидавшие ремонта оружие, не менее пятисот винтовок различной степени исковерканности и разукомлектованности. Полюбовавшись на все это безобразие я вернулся в кабинет управляющего, где меня ожидала богатая наследница.

— Ваше благородие! — в кабинет заглянул один из милиционеров: — Там у ворот люди собрались…

— Что за люди?

— Говорят, что работники, хотят на территорию пройти…

— Много человек?

— Человек пятьдесят, ну, это если с бабами и детишками посчитать.

— Там, напротив проходной, двухэтажный дом стоит, зеленого цвета, так там казарма для рабочих и их семей находится. — подала голос вставшая к окну Анна.

— Понятно. Ворота закрыть. Рабочие пусть выберут трех человек депутатов, которых привести сюда. Давай, действуй.

Минут через тридцать, после долгого ора за закрытыми воротами, тот же милиционер впустил в кабинет управляющего трех человек. Впереди шел молодой парень с шалыми глазами чуть-чуть навыкате, в распахнутом на груди черном теплом бушлате и черной фуражке с лопнувшим лаковым козырьком. Двое других были постарше, одеты во все темное и потеплее. Парень, войдя в кабинет, тут же шлепнулся на ближайший стул и заявил:

— Мы — забастовочный комитет.

Двое остальных депутата молча остались стоять у двери.

— Господа, здравствуйте. Присаживайтесь и представьтесь. — я обратился к старшим делегатам через голову их лидера.

— Ты что глухой? Я же сказал — мы забастовочный комитет. Со мной разговаривай. — паренек в фуражке привстал, пытаясь загородить мне двух своих коллег, поэтому мне пришлось встать со стула и сесть на краешек стола, прямо напротив делегатов.

— Уважаемые, я вас слушаю — кто вы и зачем сюда пришли? Не надо молчать, у меня очень мало времени.

— Да мы… — начал один из пожилых после того, как они растеряно переглянулись.

— Да это контра какая-то! — заорал игнорируемый представитель забастовщиков и потянулся куда-то за пояс, одновременно привставая со стула.

Парень был крепкий, но от удара в удачно подставленное ухо это не помогло. Забастовщика повело в сторону, он с воплем «Уй» схватился за больное место, после чего я вытащил у него из-под бушлата, заткнутый за поясной ремень здоровый револьвер «Смит-Вессон». Укоризненно показав его застывшему в дверях милиционеру, я толкнул парня обратно на стул, после чего переломил знакомый мне револьвер. Из револьвера стреляли — две гильзы смотрели на меня пробитыми капсюлями.

— Уважаемые, мы разговаривать будем или пойдите вон. Боец других приведет, раз вы в рот воды набрали.

— Вы за что Павлуху ударили? Сейчас не старые времена… — начал один из пожилых, тот, у которого усы были совсем седые.

— Какого Павлуху?

— Так вот он сидит, избитый весь… — пожилой ткнул пальцем в скрючившегося на стуле парне, что до сих пор держался за пострадавшее ухо. Рука его была черной от въевшегося в нее угля или масла.

— Так это Павлуха? — я подошел к пострадавшему и, с силой, хлопнул его по плечу: — Ну так это совсем другое дело! Что-же вы с самого начала не сказали, что это Павлуха? Павлухе конечно можно револьвером собеседнику грозить, тем более в присутствии барышни. Правильно? Или он меня сразу застрелить хотел? А что? Павлуха же, не какой-то там Ванька.

— Ты, кстати, Павлуха, где револьвер взял? — я снова стукнул пострадавшего по широкой спине: — Судя по всему, у полицейского отобрал?

— А что? Нельзя что-ли? — Павлуха выпрямился на стуле и повернул ко мне раскрасневшееся лицо: — Эта полицейская морда…

— Ну отобрал и отобрал… — я сел обратно за стол, а револьвер сунул в ящик стола: — Спасибо, что сдал.

— Кого я сдал? Это мой револьвер. Я его сам у околоточного со шнура срезал. Отдай. — парень перегнулся через стол, пытаясь дотянутся до ящика, но я ткнул растопыренными двумя пальцами ему в лицо и Павлуха, от неожиданности, отпрянул.

— Ты сам мне сказал, что забрал револьвер у полицейского, значить та вещь казенная, а ты, получается казенную вещь украл. По причине революции я тебя прощаю за воровство, но это последний раз. А за револьвер не волнуйся, я его в казну оприходую. Еще раз спасибо тебе, товарищ Павлуха за революционную сознательность.

— Слышь, ты, господинчик! Ты считаешь, что можно над рабочим человеком измываться? Щас дружину нашу кликну и покажем тебе, что такое пролетариат! — Павлуха вскочил, передернул плечами и выбежал из кабинета, хлопнув дверью.

Один из усачей поднялся вслед за ним, но я его остановил.

— Вы, уважаемые, где такого придурка взяли?

— Так это Павлуха Семенов, командир боевой дружины и член забастовочного комитета. Боевой хлопец.

— И давно бастуете?

— Да нет. Два дня побастовали, а потом оказалось, что хозяина уже в живых нет, извиняйте барышня… — мужчина кивнул головой Анне, что все также, молча стояла у окна: — Потом приехали военные, сказали, что за срыв военного заказа мастерские арестовываются, все опечатали, а нас из мастерских прогнали…

— А что сорвали то, какой военный заказ?

— Так, когда революция и прочая кутерьма началась, то Павлуха организовал дружину, чтобы, значит, с контрреволюцией бороться. Они в кладовую двери выломали и отремонтированные винтовки забрали. А военным то все равно, революция или черный мор. В оговоренный срок приехали, а винтовок, как положено по договору и нет. Вот на следующий день из интендантского управления приехали и цеха опечатали.

— Сколько винтовок было готовых?

— Так пятьдесят две штуки.

— И что, у вас дружина такая большая?

— Да нет, половину наши разобрали, а вторую половину отдали ребятам с Оптического завода Герца, те им патронов обещали дать, а то ведь у нас с патронами туго, по пять патронов на винтовку Артиллерийское управление выделяет, чтобы значит, после ремонта пристрелять.

— Ладно отцы, я вас услышал. Сейчас то вы что набежали?

— Так как что? Мы это, насчет работы пришли узнать, когда работать то будем?

— Так вы же бастуете. Какая вам работа?

— Ну…

— Короче, какие ваши требования, господа депутаты?

Мужики переглянулись после чего выкатили мешок требований.

Во- первых подчинить мастерские совету рабочих депутатов, во-вторых повысить расценки на пятьдесят процентов, затем отменить штрафы, содержать за счет администрации рабочую дружину….

— Все, граждане, хватит, я чувствую, что разговора с вами у нас не получится.

— Это почему?

— Да потому что вы сами не знаете, чего хотите, начитаетесь газет и выкатываете тут мне фантазии журналистов. Короче…

— А вы вообще кто такой будете, господин хороший?

— Я начальник народной милиции по Адмиралтейской части Котов Петр Степанович, а Анну Ефремовну вы должны знать. Как вы знаете, хозяин мастерских, Ефрем Автандилович трагически погиб несколько дней назад. Согласно оглашенного вчера завещания Анна Ефремовна, как единственный наследник, приняла на себя наследство. Судя во всему, оборотные средства и другие материальные средства из мастерских похитили, в том числе и казенное оружие, поэтому Анна Ефремовна не уверена, что ей стоит связываться с возобновлением работы мастерских. А в этом случае, через полгода их, по остаточной стоимости выкупит казна. Или не выкупит, если вы продолжите растаскивать имущество из цехов.

— Так как полгода? А мы что кушать это время должны? — возмущению пролетариев не было предела.

— А Анна Ефремовна тут причем? Она вас содержать не обязана. Мы сейчас опись составим того, что здесь еще осталось и обратно завод опечатаем.

— Да ты думаешь, что мы это терпеть будем? Мы завтра на работу выйдем и будем работать, только по-новому, как свободные люди.

— Так вперед, работайте. Только с военными разберитесь сначала. Вон Павлуха у вас есть, авторитетный товарищ. Как придет в Артиллерийское управление со своей дружиной, так и научит там всех этих генералов Родину любить. Все господа, не задерживаю вас. Хотя, наверное, я по-другому поступлю. Завтра возьму, пожалуй, в аренду у Анны Ефремовны мастерские часть своих бойцов сюда приведу. Благо, у меня их триста человек и еще около ста человек просятся. Вот лишних сюда приведу, заселю их в вашу казарму, и будем мы дальше работать. А с военными я вопрос решу. Да, пожалуй, так и поступлю. Так что господа, кто казармы, относящиеся к мастерской занимает — готовитесь освободить жилые помещения. Мои мужики все уже давно просят им для семейного проживания жилье предоставить, а тут как раз на всех хватит.

— Да ты что, сволочь удумал! — черноусый делегат, с перекошенным от ярости лицом, вскочил и из-за всех сил долбанул жилистым кулаком по столу: — Ты, что, сволочь лощеная, думаешь, что мы тебе позволим? Да щас кликнем по соседним заводам дружинников и от твоих штрейкбрехеров мокрого места не останется! Пошли, Кузьма.

— Стоять! Прежде чем уйдете дослушайте, чтобы потом не плакать горючими слезами. — я в ответ хлопнул ладонью по столешнице и две напряженные спины замерли в дверном проеме: — У меня бойцы все фронтовики, почти половина инвалиды, что по несколько месяцев в ночлежках ночевали и на паперти копеечку просили, пока вы мимо них с кривыми рожами проходили. Вы сколько дураков с винтовками, типа вашего Петрухи не приведите, они от вас мокрого места не оставят, потому как я им дал работу, еду и кров, а вы им ни хрена не дали. А после того, как они ваших дружинников на ноль помножат, то выкинут всех, кто в казарме живет, и привезут сюда своих баб и ребятишек. И вы, кто живой останется, сюда даже посмотреть побоятся. И никакие депутаты, и журналисты вам не помогут, потому что они герои войны, которые хотят работать в этих мастерских и делать для Революции новое оружие, а вы воры, которые полмесяца не работали, но из мастерских медь и свинец выносили, и работать не хотите без прибавки жалования. Так что, или валите отсюда, или, если хотите работать, то через полчаса жду пять выбранных от рабочего коллектива делегатов, только серьезных людей, а не балаболов, будем коллективный трудовой договор писать.

— Какой договор?

— Коллективный трудовой договор. Неграмотные, что ли, не разу? Из Сибири приехали? Все, ладно, жду полчаса, не будет делегатов, значит завтра ждите новых жильцов с пулеметами и броневиком, а там посмотрим, чья кун-фу сильнее.

Полчаса после ухода представителей рабочего коллектива за забором шла яростная ругань, один раз кто-то отчаянно стал долбить в ворота, и даже какое-то вонючее дерьмо перебросили через забор.

Пяти мужикам, в том числе двум уже знакомым мне депутатов появились, правда не через полчаса, а через сорок минут, поэтому я встретил их, выходя на улицу из домика управления.

— Господин хороший, мы это… готовы разговаривать.

Я демонстративно посмотрел на наручные часы — здоровенный корпус матового металла, стекло сверху закрыто решеткой, для защиты от превратностей войны, от фирмы Буре, после чего, с драматически вздохом, предложил делегацию пройти в кабинет.

На многие требования рабочих я сразу согласился. В частности, не вызвали отторжение требование о восьмичасовом рабочем дне с одним выходным, о создании рабочего комитета, но только в роли профсоюзной организации, по типу существовавших в СССР. Штрафы я пробил, но только за конечный список нарушений трудовой дисциплины и с перечислением в кассу рабочего комитета. Сверхурочные работы были разрешены только пожеланию, кроме конечного списка чрезвычайных ситуаций, и в одинарном размере. Горячие обеды за счет завода в заводской столовой. Кипяток в цехах, с двумя перерывами по пятнадцать минут в течении дня, кроме обеденного. Медицинская помощь при производственной травме, с выплатами при временной потере трудоспособности. В конце встречи народ расслабился, попытался закурить, что я немедленно пресек.

— Ну а теперь о главном. Коллективный договор — это конечно хорошо, но он вступит в действие с момента выполнения вами ряда условий. Все винтовки, взятые дружинниками, должны вернуться в кладовые мастерских. Следующее — теперь в мастерских будет изготавливаться новое оружие — легкие пулеметы, но, до окончания конструкторских работ по ним, мне все рабочие не нужны, выводить на работу людей я готов по мере надобности в людях. Если будут сторонние заказы — значит будет работа, но, повторяю, люди будут выходить по мере надобности.

— Я не закончил! — поднятый делегатами крик я сумел перекричать: — Может будут работы вне завода, я пока не знаю. Остальным работникам на время простоя будет обеспечено двухразовое горячее питание исходя из нормы армейского тылового снабжения, на детей — по половине пайка. Чтобы ваши женщины не сидели дома, а искали себе работу, организуя для самых маленьких детей комнату дневного содержания. А сейчас идите, посоветуйтесь с народом. Если будет на то ваше согласие, завтра с утра я готов подписать договор и сможете приступать к работе. Но только при наличии всех винтовок на складе.

— Эй! Комитетские! — сложив ладони рупором, заорал я в слуховое окно: — Что решили повоевать?

— Так это не мы. Это дружина! — заорал мне в ответ один из переговорщиков, что кучкой держались в оживленной толпе людей.

— Детишек то не жалко? Квартир ваших?

— Да что с ними будет?

— Ты дурак, что ли, дядя? У вас в казарме из каждого окна дети выглядывают! Если я начну стрелять… — я приложился и дал очередь из пулемета по кирпичной трубе. Визг рикошетов, облако темно-коричневой кирпичной крошки и грохот пробиваемой пулями «Мадсена» кровельной жести произвела на всех неизгладимое впечатление.

Дружинник, картинно опиравшийся на пострадавшую трубу, взмахнул руками и упал назад, а его винтовка, выпущенная из рук напуганным «воином», заскользила по наклонной поверхности крыши и повисла на самом краю, зацепившись за ограждение. Остальных дружинников, чьи головы и плечи торчали над гребнем крыши казармы, как будто смело веником. Снизу раздалось несколько разрозненных выстрелов, стреляли с баррикады. Винтовочные пули в щепки крошили доски вокруг слухового окна и с гулом плющились за металлические листы, за которыми я прятался.

— Что не взяли! — я высунулся из окошка и театрально захохотал: — А теперь ловите от веточку!

Баррикада, которую наспех накидали дружинники под командой Павлухи могла служить только символом рабочего сопротивления, но никак не защитой от пулеметного огня сверху. Очередь, перечеркнувшая булыжную мостовую перед самой горой мусора, что изображала баррикаду, пули, рикошетирующие от гранита мостовой, крик парня, которого зацепило рикошетом, вопли, доносившиеся в невидимого мне края крыши — все это не способствовало организованному сопротивлению со стороны неопытных дружинников.

— Что Павлуха спрятался! — я поискал взглядом фигуру главаря молодежной банды, кем они и были по сути: — Это тебе не у околоточного всей толпой револьвер забирать⁈

Конечно, будь тут хоть один меткий и хладнокровный стрелок, он мог меня подловить, когда я, как кукушка из ходиков, появлялся в узком слуховом окне, но в рабочей дружине таких не имелось. Даже самый боевой из них, Петруха, который, судя по валяющейся на мостовой фуражке со сломанным козырьком, сейчас пытался спрятать свое тело за старую кадушку с выломанной доской, тоже растерял свой боевой настрой.

— Эй, комитетские! Идите, собирайте у этих придурков винтовки и несите их сюда и тогда сегодня никто не умрет. — снова заорал я в сторону присевших и упавших на мостовую членов рабочего комитета.

— Так как мы соберем⁈ Они же дружина! — поднял усатую морду от влажных булыжников один из рабочих

— То есть это не ваши, не с мастерской дружинники, а сами по себе? Ну тогда расползайтесь в стороны, я их убивать буду. Только детишек от окон уберите!

Как иллюстрация к моим словам в одном из окон на втором этаже на подоконник встал малыш лет пяти и стал в восторге бить ладонями по стеклу, видимо требуя продолжения стрелковых упражнений.

— Стой! Стой! Не стреляй! — заорал, смело вставая во весь рост другой усатый комитетчик: — Сейчас мы все сделаем.

Всех винтовок собрать не удалось. В поднявшейся суете Павлуха с двумя дружками успел смыться с оружием, крикнув из-за угла здания, отстоявшего на сотню метров, что они еще вернуться и всем покажут.

Парня с не проникающим ранением осколком пули погрузили на телегу и повезли к доктору. Того, который почти сорвался с крыши и орал, уцепившись за хлипкое ограждение, беспомощно болтая в воздухе ногами, вытянули обратно. Семнадцать винтовок с сотней патронов на всех сдали в кладовую мастерских, которую взяли под караул мои сотрудники. И вроде бы на сегодня все дела здесь были сделаны, и пора была уезжать. Я вернулся в кабинет, где все это время, в относительной безопасности, пребывала Анна Ефремовна, помог барышне одеться и под руку с ней двинулся в сторону ворот. Не доходя до пролетки, которую вывел с территории мастерской безотказный Тимофей, я обратил внимание на стоявшего возле нее молодого мужчину, одетого в дорогое пальто с меховым воротником и шапку- пирожок, резко выделяющегося от суетящихся вокруг рабочих и членов их семей.

— Добрый день, Анна Ефремовна — мужчина чуть наклонил голову, прикоснувшись кончиками пальцев к своей шапке.

— Здравствуйте, господин Долбаго. — Анна изобразила что-то вроде книксена: — Петр Степанович, хочу вам представить главного инженера мастерских господина Дольбаго Павла Викентьевича.

— Весьма рад знакомству. — я коротко поклонился: — Я вас ожидал только завтра.

— Прошу прощения, услышал пулеметную стрельбу в этом районе и не смог справиться с любопытством. Взял извозчика и приехал. Что у вас здесь произошло? — инженер кивнул в сторону баррикады, остатки которой растаскивал сейчас трудовой коллектив мастерских.

— А, ничего интересного… — пренебрежительно махнул я рукой: — Процесс подписания коллективного трудового договора, и небольшая дискуссия с местной дружиной.

— Да, да. — покивал головой инженер: — Сейчас подписания договоров — они такие, шумноватые.

— Павел Викентьевич, судя по-вашему здесь присутствию, вас заинтересовала дальнейшая работа в мастерских?

— Да, Петр Степанович, но хотелось бы…

— Павел Викентьеве, раз вы уже здесь, предлагаю не терять время, а всем вместе вернуться в управление и обговорить кратко ваше задание на ближайшее время. Это займет минут пятнадцать, не более. А все формальности можно будет обговорить завтра, более обстоятельно.

Ни у наследницы, ни у инженера не нашлось аргументов против моего предложения, поэтому мы направились в сторону домика управления.

— Ребята, закончили «Мадсен» чистить? Хорошо, несите сюда. — Я зашел в кабинет, очевидно принадлежащий главному инженеру: — Павел Викентьевич, я, как начальник милиции Адмиралтейской части планирую взять в аренду эти мастерские, принятые в качестве наследства уважаемой Анной Ефремовной. К ранее существующим задачам мастерской, которой я надеюсь, вы продолжите руководить, я хотел бы добавить новую, а именно разработку нового вида оружия — пистолета- пулемета.

— За основу предлагаю взять винтовочные стволы, которых у вас полно на складе, и разрезать их на три равные части. В качестве боеприпаса использовать патроны от пистолета Маузер, питание из прямого магазина, вставляемого снизу, но тридцать патрон. Наличие переводчика одиночного и автоматического огня обязательно. Максимальное количество штампованных деталей. Обработка минимальная, главное — безотказность стрельбы и дешевизна. Приклад деревянный или металлический, складной, но достаточно жесткий. Вот такие будут основные технические условия задания. В качестве примера работы автоматического оружия от сердца отрываю вам любимый пулемет. — я махнул рукой на «Мадсен», что внес в кабинет и поставил на стол один из сотрудников: — Вам интересно?

Инженер крякнул, подошел в стоящему на столе пулемету, внимательно осмотрев его, после чего повернулся ко мне.

— Пожалуй, да, Петр Степанович.

— Ну тогда до завтра. Оставляю вас, только прошу пулемет не портить и вернуть его мне, как отпадет надобность, только очень прошу, в рабочем состоянии. До завтрашней встречи пока прощаюсь с вами. Завтра утром хотелось бы знать ваши потребности в дополнительных сотрудниках для проведения конструкторских работ в самые сжатые сроки.

— Все сели! Сели, я сказал! — я со всех сил ударил по спинке дивана и тут же взвыл от жгучей боли в спине.

Отдышавшись, я обвел взглядом присмиревших соратников.

— Надеюсь, о наших потерях никому не сообщили?

— Кому мы могли сообщить? Там журналисты прибежали, но часовые их не пустили, а теперь и калитку заперли.

— Что гражданские, которых стеклами посекло при взрыве?

— Они ничего не видели. Их сразу на улицу выносили и на телегах и пролетках в больницы отправляли, а наших в столовую несли. А в зале пыль стояла до потолка, не было видно ничего, поэтому всех сразу оттуда выносили.

— Хорошо. Надо убрать на сегодня все патрули с улицы, кроме скрытых постов и групп скрытого наблюдения и немедленно купить, и доставить сюда два десятка гробов. Любых, кривых, косых, из горбыля, но они должны быть перед крыльцом здоровым штабелем сложены.

— Зачем так много? Там, при самом худшем раскладе, наших не более шести человек убитых.

— Типун тебе на язык, Семен Васильевич — с досадой махнул я рукой на фельдшера: — будем надеяться, что наших никого не убили, а максимум ранили. Сейчас бери десяток человек и пулемет, и на грузовике езжай, эвакуируй наших пострадавших. Тряпок на дно накидайте, чтобы раненых не растрясло. Раненых в больницу, мертвых к нам. Возьми пару гимназистов из группы документирования, пусть постараются свидетелей и очевидцев найти и опросить. Но, обязательно, пацанов прикрывайте, чтобы с ними там ничего не случилось, и долго не возитесь. Наших собрали и айда оттуда, а то бывает, что особо злобные сволочи оставляют засады и еще и на спасательные команды нападают. И, обязательно, обязательно, постарайся всем интересующимся рассказать, что у нас много убитых и еще больше раненых, вечером будет панихида, а завтра похороны и тризна по убиенным.

— Какая тризна? Хоронить е положено на третий день?

— Скажешь, что командир, когда отходил, то завещал его и всех остальных завтра похоронить, по-нашему, по мексиканскому обычаю, а то в Мексике жарко, покойники тухнут быстро.

— Куда отходил командир?

— Я что — не сказал? Говорю всем и не говорите, что не слышали, всем интересующимся рассказывайте, что командир ваш, гражданин Котов, после непродолжительной агонии, вызванной взрывом бомбы, скоропостижно покинул этот лучший из миров.

— Командир, ты нас совсем запутал. Зачем все это? Да и примета плохая, такое говорить.

— Господа! — я с трудом приподнялся на локтях, соратники бросились мне на помощь и подоткнули подушку повыше: — У меня нет сомнений, что привет нам прилетел от сибирского промышленника Носова Ильи Сергеевича, которому я перешел дорогу. Скажите, если Носов сделал заказ анархистам, чтобы нас убрали, после чего ему доложили, что все получилось — патрули постреляны, так, что остальные в страхе разбежались, а во дворец привезли два десятка гробов… Да, еще, чуть не забыл — флаг на входе приспустить, повязав траурной ленточкой и еще — найти музыкантов и пусть под нашими окнами играют «Вы жертвою пали…» ну и другие, соответствующие моменту траура песни.

— Что-то командир, ты намудрил…

— Владимир Николаевич. — я повернулся к вахмистру: — Ты даже не сомневайся. Представь, ты разведчик Носова, едешь мимо на извозчике, видишь такое дело. Что ты после этого подумаешь?

Вахмистр зачесал лоб в глубокой задумчивости, после чего признал, что при такой картинке присутствуют все признаки наличия огромных потерь в личном составе.

— И что сделает при таких новостях бесшабашный сибирский промышленник?

— В ресторацию поедет, шампанским всех поить? — неуверенно предположил фельдшер.

— Ну или к себе, в контору, где у него шайка квартирует, закажет спирта, шампанского и мамзелей.

— А я бы, на его месте. — присоединился к разговору вошедший в кабинет Платон Иннокентьевич Муравьёв, бывший букинист, а теперь начальник канцелярии: — Пришел бы сюда и всех остальных, кто живой остался, по горячему и добил.

— Молодец, Платон Иннокентьевич, стратегически мыслишь. Я бы тоже так сделал, но думаю, что добивать нас он придет завтра к обеду, как проспится. Но, все варианты имеют право на существование. Поэтому слушай мой приказ. — я изобразил строевую стойку лежа, под покрывалом: — Усилить наблюдателей у конторы Носова, обеспечить скрытое наблюдение, куда купчина поедет вечером. Платон Иннокентьевич, отбери два десятка бойцов, два пулемета и обеспечь оборону нашего дворца сейчас и в ночное время. Остальные — когда выполните ранее озвученные указания, готовьте перед полуночью выступать основными силами на карательную акцию. Конкретно кого и куда решим позднее, в зависимости от результата наблюдения.

— У меня остался только один вопрос. — поднял руку, как примерный ученик в классе, бывший букинист: — То, что мы патрули сняли, как только по нам начали стрелять, не уронит нашу репутацию? Вдруг уголовные посчитают, что, стоит только в наших начать стрелять, как улицы снова станут их?

— Платон Иннокентьевич, вы не обольщайтесь. Улицы еще далеко не наши, и чтобы уголовную шантрапу прижать, надо каждого пятого горожанина на ноль помножить. А что бы по нам не стали стрелять, надо сделать так, чтобы судьба тех, кто стрелял сегодня в наших ребят, стала такой страшной, чтобы самое заскорузлое сердце содрогнулось от ужаса.

— Пулеметный щит выводим на угол дома, пока не стрелять. Найдите мне портянку и палку какую-нибудь. Стоп.

Я повернулся к своим командирам.

— Во дворе дома пожарная лестница. Начинайте жильцов с третьего этаж через крышу эвакуировать. Только не дайте никому высунуться из боевиков и подстрелить мирных. Давайте, времени мало.

— Там же женщины и дети. Их как через крышу?

— Возьмите в извозной конторе вожжи, они там быть должны, всех обвязывайте и тащите наверх, не сорвутся. Там не так уж много людей должно быть. Я бы в этом вертепе точно бы жить не остался. Действуйте.

Я подхватил импровизированный белый флаг, дождался, когда наша «бронеточка» выползет на угол дома и неторопливо двинулся в сторону ощетинившейся винтовочными стволами шеренги людей в черном.

Судя по лозунгу, прибитому на растяжку над кабиной одного из грузовиков, к нам на ночное рандеву прибыли анархисты. Видно, какая-то из квартир второго этажа была телефонизирована.

Навстречу мне вышли два человека, обязательный во всех революционных шайках матрос, пока без пулеметных лент через широкую грудь, всего лишь со скромной кобурой от нагана на поясе. Второй был стопроцентный «шпак» в круглых очечках, как у Макаренко или Джона Леннона, с длинными сальными волосами, спадающими на плечи черного драпового пальто. Бойцы прибывшего отряда были вперемешку — моряки с самодельно расшитыми клешами и молодые рабочие или студенты, одетые, как на подбор, во все черное.

— Здорово, братишка! — кивнул я матросу.

— Я тебе не братишка…

— Совет хочу тебе дать — в этом сезоне среди братвы будет модно носить пулеметные ленты, обмотавшись ими через плечи, крест на крест. Рекомендую. И пулеметчику вашему меньше носить, и ты будешь брутально выглядеть…

— Ты что офицерская морда оскорбляешься, тебе что, давешнее время, нижнего чина обзывать по-всякому!

— Военмор, я тебе…

— Ты опять начинаешь!

— Браток, ты видно в вашем клубе анархистов совсем от жизни отстал. Я с тобой по-революционному разговариваю. Военмор — это военный моряк. Ведь ты моряк? А брутальный значит мужественный. Вон, волосатик не даст соврать…

— Это не волосатик, а товарищ Бодров, секретарь конференции анархистов-универсалистов.

— Рад знакомству, но остается вопрос, товарищи революционеры — какого хрена вы здесь забыли?

— Нам телефонировали наши товарищи и попросили помощи.

— Я не знаю о наличии каких-то товарищей. Я начальник народной милиции Адмиралтейской части Котов и сейчас мои бойцы добивают в этом доме остатки банды купца Носова Ильи Сергеевича.

— Мы не признаем вашу милицию…

— Друзья, от того, что вы меня не признаете я не исчезну.

— Гражданин офицер, мы требуем выдать наших товарищей. До остальных, как вы говорите бандитов, нам дела нет, но наших сторонников мы заберем, всех. — строго сказал мне волосатый Бодров.

— Ребята, мне все равно, анархист — максималист или центрист. Убивать людей нельзя. Там засели убийцы, и мы их всех отправим к генералу Духонину, если они не сдадутся.

— Ты не петушись тут, офицере. Там такая братва, что тебя…

— Морская душа, ты, судя по бескозырке с «Гангута»?

— И что?

— Что такое броня должен понимать?

— И что с того?

— Видишь у меня огневая точка к углу дома прижалась? Там броня такая, что только из пушки пробьешь, а вот «максим» вашу шантрапу перестреляет в один момент…

— Ах ты, сука! — моряк железной хваткой схватил меня за отвороты куртки и стал гнуть назад, так, что моя изломанная спина захрустела, и я взвыл от боли. Но морячок не успел обрадоваться своей победе, ствол моего браунинга ткнулся ему в скулу — то, что я ношу кобуру на заднице спасло мне жизнь.

— Замри!

По небритой щеке потекла струйка крови, но рычать и душить меня морячок перестал, тут же между нами вклинился узким телом товарищ Бодров:

— Афиноген, успокойся! Товарищ — это он уже ко мне: — Приношу прощение за несдержанность моего товарища — но вы должны понять, у товарища Афиногена последствия контузии…

— И что? У меня половина личного состава — кто без руки, кто без ноги, а контузий и просто дырок никто в них и не считал. И этих героев, жизнь положивших на алтарь Отечества…

— Они воевали за преступную власть, что являлась формой насилия гад народом….

— Тьфу на вас, придурки! Короче слушайте сюда, раз нормального языка не понимаете! — я махнул браунингом: — Эти, из вашей банды, как бы вы себя не называли, либо сейчас сдадутся, либо умрут. Вы если хоть шаг вперед сделаете, все здесь ляжете, у меня пулеметчик мастер, три года на фронте, в окопах воевал, а не в Гельсингфорсе отсиживался, он тебе любую букве из пулемета выведет, лучше и быстрее, чем пером. Поэтому либо валите отсюда, либо стойте и не рыпайтесь. Не хворайте.

Я пошел назад. В спину мне что-то истеричное орал псевдокунтуженный Афиноген, на котором повис «волосатик», а я шел и ждал выстрела в мою многострадальную спину.

— Что? — я не сразу понял, что мне крикнул товарищ Бодров.

— Мы требуем проведения открытого и честного революционного суда над нашими товарищами!

— Хорошо, будет им суд. Если живы останутся.

К моему приходу с третьего этажа эвакуировали двенадцать человек, в том числе шесть женщин и четырех детей возрастом от шести до четырнадцати лет. Сейчас эти люди сидели в одном из помещений первого этажа, среди разбитой посуды и пятен крови на полу и стенах и ждали своей дальнейшей судьбы.

— Скажите, а куда делись жильцы второго этажа?

— Им главный этих… бандитов, который Илья Сергеевич, дал по пятьсот рублей каждому и сказал съезжать в течении часа.

— То есть все по-честному? — я поразился «щедрости» купца.

— Ну да, честно. — усмехнулся старик лет семидесяти, кутающийся в фланелевую куртку: — только вещи запретил вывозить, исключительно, по два чемодана на семью разрешил взять.

— Понятно. Надеюсь, что через час все закончится, и вы вернетесь в свои квартиры.

Штурмовать второй этаж решили по старой схеме, только третьего человека в команде мобильного щита взять не получилось, только двое, плотно прижавшись к щиту, могли наступать по лестнице, с поворотом на лестничной площадке. В качестве компенсации отсутствия заряжающего, я собрал все пистолеты, до которых смог дотянуться, запихав их за ремень и став похожим на пирата или средневекового разбойника.

Анархисты, как только мы, пятясь спиной вперед, поднялись на верхние ступеньки лестничного пролета, обрушили на нас ураганный огонь, но очень быстро поняли, что мы за металлической преградой практически неуязвимы, а когда я, подняв ствол пистолета над кромкой щита, открыл ответный огонь, брянские ребята очень быстро сдались. Купец же, укрывшись в дальней квартире, попытался спустится на связанных простынях, но был замечен экипажем бронеточки, державшим под прицелом отряд анархистов. Десяток ветеранов подбежали к месту побега и просто задрали вверх винтовки с примкнутыми штыками. Затащить массивного купца назад на второй этаж подельники не смогли, а Новиков, в виду разгрома всей его банды, потерял свою обычную наглость и, раскачиваясь на трещащей простыне над хищными жалами штыков, стал орать, что он сдается.

Через час все закончилось. Двенадцать человек, включая купца и четырех анархистов, понуро стояли у телег, в которые мои милиционеры загружали изъятые в доме оружие, продукты и другие ценности, обнаруженные в закромах разбойничьего вертепа, а в двухстах метрах от нас на свои грузовики взбирались недовольные анархисты.

— Товарищ начальник милиции погрузка закончилась. — ко мне неспешным шагом подошел мой фельдшер-замотал.

— Все собрали?

— Точно так.

— Хорошо, Семен Васильевич. Давайте команду начать движение.

— Прошу вас, Анастасия Михайловна. — я подал руку госпоже Вороновой, которая успела найти свою одежду и выглядела вполне прилично, если бы налившийся на половину лица синяк, и помог ей подняться в пролетку: — Тимофей, трогай.

Мы молча ехали по ночному городу, по пустым улицам, пребывающим в основном в тревожной тишине. Только в одном месте из подворотни навстречу повозки молча шагнули трое, но увидев винтовку, зажатую в ногах у кучера, так же молча шагнули обратно.

Потом мы долго кружили по проходным дворам, пока коляска не остановилась у парадной дома, где проживала госпожа Воронова. Я соскочил с экипажа, подал руку даме, помогая выйти, после чего проводил ее до двери квартиры.

— Анастасия Михайловна, будет ли удобно мне завтра ближе к вечеру заехать к вам и завести продукты?

Женщина вскинула голову и ответила с вызовом:

— Знаете, господин Котов, а я не откажусь. Я сейчас ни от какой помощи не отказываюсь, только вот никто не спешит ее оказывать.

— Тогда до завтра.

Утром я проснулся еще до рассвета, от скрипнувшей двери. Из узкой щели на меня смотрел любопытный глаз, судя по всему, маленького ребенка. Через несколько секунд раздался шепот, глаз исчез и дверь захлопнулась. Я встал из развороченной постели с белоснежным бельем и стал одеваться. В столовой меня ожидал кружка чая и бутерброды с ливерной колбасой, круг которой я вчера принес в мешке с продуктами.

— Есть не буду, спасибо, Анастасия Михайловна, надо бежать. — я присел к столу и припал к кружке с чаем.

— Да, конечно, надо бежать… — с обидой повторила за мной женщина: — Вы, мужчины всегда куда-то бежите, а потом исчезаете из нашей жизни, оставляя нас…

Я ничего не ответил, потому что в словесную игру со вдовой играть я не хотел. Уверять, что я не оставлю ее я не собирался, соединившая нас в эту ночь постель была просто удовлетворением потребностей обоих участников.

Конечно, то, что госпожа Воронова, оставшись без средств к существованию, не пошла в содержанки, а пыталась выкарабкаться своими силами, давая уроки, вызывало уважение, но я хорошо помнил связи ее покойного мужа, что действовали в столице Империи под видом норвежского консульства. Поэтому я допил свой чай, поцеловал хозяйке руку и ушел, вежливо попрощавшись.

Я повернулся к судьям, но не успел открыть рот, как на анархистов вызверился заседатель- рабочий с судостроительного завода.

— А ты кто такой есть? — сухонький мужик встал со стула и стукнул по столу мосластым кулаком: — Ты, волосатый, откуда будешь?

— Я член…

— Вот именно, что член! — рабочий повернулся к остальным судьям: — Ну, с полосатым мне все ясно, у нас на заводе такие как он всю войну толкутся, не сколько помогают корабли чинить, сколько пакостят, лишь бы в море, против германца, их не выпихнули…

— Но-но, папаша! — моряк шагнул вперед, но тут же остановился — колыхнувшиеся штыки конвоя воззвали его к благоразумию.

— А вот ко второму у меня вопросы. — не обращая внимания на злобно сопевшего моряка, продолжил заседатель: — Сдается мне, что он и не Бодров вовсе, а Изя Ганиковский из Павлограда… Покажи документы!

— Я с таким обращением со мной мирится не намерен. — Бодров, или как его там, дернул за рукав моряка: — Пойдемте, товарищ Плахов, нам здесь делать нечего. Мы не желаем участвовать в этом позорном судилище и найдем способ выпустить наших товарищей из застенков. Держитесь, братья, час освобождения уже близок.

Когда за анархистами захлопнулась дверь, мировой судья объявил окончание судебного следствия, после чего, пару минут переговорив между собой, судьи встали.

— Суд выслушал представленные доказательств и, с учетом всех обстоятельств дела приговорил….- зачитав фамилии и имена подсудимых, судья: — к девяти месяцам тюремного заключения и выплате денежной компенсации в пользу потерпевших и отдела народной милиции Адмиралтейской части. Приговор может быть обжалован в течении четырнадцати суток путем подачи апелляционной жалобы в окружной суд. Заседание окончена.

В зал заседаний, расталкивая выводящих осужденных конвойцев, ворвалась тетка в нагольном полушубке и сером платке, таща в одной руке большую, плетеную из лозы корзину, а во второй вяло упирающегося мужика в распахнутой на груди поддевке — народ жаждал правосудия.

— Сейчас куда этих? — вахмистр махнул рукой на стоящих в стороне понурых бандитов: — В тюрьму?

— Да сейчас прямо! — я криво улыбнулся: — Чтобы они уже завтра на свободе были? Давай, строй колонну, пулемет на подводе в конце пусть двигается, и направляемся в мастерские Пыжикова. Там им найдется работа.

Судя по дрожанию ресниц, барышня, непонятным образом оказавшаяся у меня в постели, не стала.

— Извольте объяснится, Анна Ефремовна, что это значит? — я на всякий случай заглянул под одеяло, но никаких следов любовных игрищ на постельном белье не обнаружил.

— Анна Ефремовна, не стоит притворятся, что вы спите. — не дождавшись ответа я вылез из-под одеяла и стал одеваться.

Пыжикова одним рывком села, откинувшись на спинку дивана. На мгновение передо мной мелькнуло белое плечо, бретелька ночной рубахи, после чего девушка стала тщательно заворачивать себя в одеяло, так, что через несколько мгновений открытой оставалась одна голова с туго заплетенными косами. Большие глаза в растерянности уставились на меня. Очевидно, что молодая интриганка свои шаги, дальше попадания в мою постель, не продумала.

— Доброе утро.

— При… — что-то пискнула «порочная» девица и опустила глаза.

Понятно. Я вздохнул и бросив «Никуда не уходи», вышел из своего кабинета, в сопровождении Трефа.

Пока на кухне мне собирали завтрак «на двоих», Треф успел побегать на заднем дворе дворца, сделав свои утренние дела, после чего получил от кухонной смены свою бадейку с кулешом, а я, держа поднос с накрытой салфеткой миской, двумя стаканами, в подстаканниках и чайника, двинулся обратно в свою берлогу.

К моему приходу девушка все-таки выбралась из постели, аккуратно заправив ее, оделась в темное платье и даже переплела две комы в одну, и теперь стояла в углу кабинета, у окна, напряженная, как сжатая пружина.

— Аня, присаживайся, угощайся. — я разлил чай и откинул в сторону салфетку.

Серый хлеб, сыр и по два тонких ломтя недорогой «чайной» колбасы — обычный завтрак. Бойцы по утрам дополнительно получали кашу без мяса, продуктов пока хватало.

Девушка вздрогнула и вскинула на меня сердитые, зеленые глазища.

— Прости, Аня… — я показал рукой на разглаженной покрывало: — Но после того, что ты сегодня устроила, я думаю, что мы можем общаться не столь официально, а по-семейному, чай, не чужими проснулись.

— Ничего не было… — сердито выдохнула девушка, отвернувшись к окну.

— Так я это знаю, но вот все триста человек в казарме считают иначе. И скажи на милость, зачем ты это сделала?

— Петр Степанович, я вас очень прошу… — стройная фигура резко, как на сцене малого академического театра, развернулась ко мне, сделала пару робких шагов, судорожно комкая, невесть откуда взявшийся, небольшой платочек: — Женитесь на мне!

— Тфу… — я чуть не подавился чаем от этой экспрессивной прямоты.

— Анна Ефремовна, давайте, вы сейчас сядете сюда — я махнул на стул у чайного столика: — спокойно позавтракаете и потом мы с вами поговорим.

Сказать «спокойно позавтракайте» сказать мне было легко. Пока девушка аккуратно ела, запивая бутерброды маленькими глотками чая, я судорожно думал, как мне выпутаться из этой ситуации. По меркам нынешнего времени, не смотря на все эти движения суфражисток и прочих феминисток, ситуация, в которой я оказался, имела только один выход — под венец, если у тебя есть, иначе прослывешь бесчестным человеком. Была бы Анна вдовой или, на худой конец, девицей с сильно подмоченной репутацией, то можно было как-то выкрутится. Или, в конце концов, отложить решение вопроса до осени этого года, ь большевистского переворота, когда все институты, в том числе и институт брака, будут разорваны в клочья… Но я же не хочу, чтобы Ленин и прочие Свердловы пришли к власти, пытаюсь сделать так, чтобы все лучшее, что есть в стране, продолжило существовать, а значит… передо мной встала картина, как мы с Анной стоим с венчальными свечами в руках, над головами кто-то держит венцы…

Я с интересом взглянул на свою нынешнюю соседку по постели…

Девушка почувствовала мой взгляд, подняла глаза, покраснела и снова уткнулась носом в стакан.

— Так что, Анна Ефремовна, расскажи пожалуйста, как тебе пришла в голову такая дикая мысль?

— И вовсе она не глупая! — с юношеской горячностью, парировала барышня: — Во-первых, на мне никто не женится, кроме, может быть старика какого…

— Почему? — искренне удивился я.

— Потому, что мачеха моя, Мария Андреевна, су… прости меня Господи, земля ей пухом, всем, кто соглашался ее слушать, рассказывала, втайне от папеньки, что меня бандиты на складе, куда увезли после похищения, два дня всей толпой насиловали, а потом выкинули, потому, что я им надоела.

Н-да, если это правда, то покойная вдова купца Пыжикова постаралась на славу, испортила репутацию дочери купца до самого днища. Такое пятно на репутации не сможет затмить даже дикости гражданской войны и революции.

— И теперь вы хотите?

— Вы знаете, что ничего подобного со мной не было. — девушка вытянулась во весь рост, не отрывая от меня, сухих от ярости, глаз: — И в том я даю слово и крест свой целую, что не порушена я, осталась девицей.

Аня торжественно вытянула из-за ворота нательный крест на тонком шнурке, приложилась к нему, после чего, очевидно, истратив всю свою решимость, скрючилась в кресле, закрыв лицо ладошками и что-то если слышно, бормоча.

Был бы я в своем родном, двадцать первом веке, я бы на такое не купился, а тут…

— Аня, а ты, вообще, понимаешь, за кого ты замуж собралась? — теперь пришла моя очередь подойти к окну и уставится на двор, где милиционеру запрягали лошадь в телегу, собираясь по каким-то хозяйственным делам: — У меня, у самого, репутация не ахти. А скоро станет еще хуже. Да и опасно рядом со мной находится.

— Вы, Петр Степанович, за последнее пару месяцев для меня сделали больше, чем кто-либо, не считая батюшку покойного. Мне, кроме вас и прибиться то не к кому. Пожалуйста, сделайте милость. Я вам обещаю, что буду хорошей женой.

Что-то треснуло в моей закаменевшей душе, но я тут-же цинично решил, что немного эротики в моем сне не помешает.

— Ладно, Анна Ефремовна, считайте, что мы сговорились. Только я в этих вещах ничего не понимаю. Вы мне говорите, что надо делать, желательно заранее, а я исполню то, что необходимо.

— Ура! — девушка радостно клюнула меня губами в щеку и подпрыгивая, как ребенок, выбежала из кабинета.

Я еще поседел в кабинете, пытаясь собраться с мыслями, но, в конце — концов справился с этой задачей и погрузился в рисование чертиков и лошадок на чистом листе бумаги. Впереди был апрель одна тысяча девятьсот семнадцатого года, в начале которого на перрон Финляндского вокзала должен был ступить самый опасный из большевиков — Ульянов-Ленин, истинный вдохновитель последующего Октябрьского переворота, самый радикальный и самый непримиримый противник буржуазной республики. Самым простым было решить вопрос радикально Я знал, куда и когда, должен прибыть поезд Владимира Ильича. Залп из полудюжины крепостных ружей, приправленная очередью из «максима», десяток боевиков, в металлических кирасах, с пистолетами-пулеметами в руках, в течении минуты выпустившие свинцовый ливень и безнаказанно отошедшие под прикрытием дымовых шашек и супер-броневика, способного успешно противостоять пулеметным «Остинам», взрыв фугаса, начиненного гвоздями или монетами, на перроне в конце концов — любой план гарантировал успех при тщательной подготовке. И люди для данной операции были заранее подобранны донельзя замотивированные — спасенные мной полицейские, многие из которых во время Февральской замятни потеряли друзей и близких, ничего не забыли и никого не простили. Но, душа моя не лежала к ликвидации этого, лысоватого, картавого человека. Не выгорели пока в ней детские книжки «Ленин и печник», октябрятские звездочки и темно-синие тома Полного собрания сочинений. Все эти детские и юношеские воспоминания мешали мне решить вопрос кардинально и максимально эффективно. Но, в любом случае, проблему третьего апреля надо было решать в момент прибытия Ильича в Санкт- Петербург, чтобы не гонятся за ни потом по всей губернии.

Независимо от окончательного варианта, десяток человек учились стрелять залпом из крепостных ружей, городскому бою в развалинах на окраине столицы, а в мастерских купца Пыжикова творчески переделывали трофейный броневик, делая его невосприимчивым к огню пулеметов. В любом случае все эти нововведения мне пригодятся.

Мастерские, постоянно внося изменения в конструкцию и технологию сборки, довели количество работоспособных пистолетов-пулеметов до двух десятков штук. Больше всего возни вызвали магазины. Пока условно-серийными считались магазины на двадцать патрон, я же требовал от главного инженера отработать конструкцию на три десятка зарядов. И если толщину стенок удалось подобрать, то с пружинами пока была беда.

Но, в любом случае, количество автоматического оружия в моей милицейской части росло, хотя производство приходилось осуществлять за свой счет.

Вернее, я нашел спонсоров, чему поспособствовал дерзкий налет большой банды на девятое отделение Санкт-петербургского частного ломбарда, расположенное по адресу Владимирский проспект, дом семнадцать. Среди бела дня, в два часа пополудни, в помещение ломбарда ввалилась толпа молодых людей, одетых как типичные питерские хулиганы. Из-под темных поддевок и бушлатов торчали темно-красные кашне, а картузы были лихо заломлены на самый затылок.

Только вместо обычных ножиков, бандиты дружно ощетинились стволами револьверов.

Опытные работники ломбарда воздели руки высоко вверх, стараясь не встречаться глазами с налетчиками. Вожак бандитов запоздало подал команду:

— Всем стоять смирно!

Несколько налетчиков легко заскочили на стойку и полезли через невысокую, скорее декоративную решетку, в служебную часть ломбарда, выгребая из железных шкафов и рабочих столов и скидывая все в обычные солдатские сидоры.

Туда же полетели две пачки акций самого ломбарда, подготовленные для нового вкладчика, которого ожидали в отделении с минуты на минуту.

В углу зала, у стойки в испуге замерли одетый в форменный сюртук чиновник министерства земледелия, и его сын-подросток, одетый в синюю гимназическую форму. На свою беду отец с сыном зашли выкупить золотое кольцо, заложенное пару недель назад. Один из скучающих хулиганов подошел к чиновнику и тыча ему в живот револьвером, потребовал кошелек. Отец на несколько мгновений замялся, жалея отдавать так сложно достающиеся деньги, от чего немедленно последовал удар в лицо. С криком:

— Не трогай папу! — гимназист бросился на бандита.

Фотографии мертвого отца, прижимающего к себе труп сына были напечатаны во всех столичных газетах, но, кроме пламенного выступления министра юстиции господина Керенского, иных мер государство не предприняло. Ловить бандитов было некому.

Не успела эта новость «остыть» и исчезнуть со страниц прессы, как те-же люди, судя по описанию свидетелей, совершили налет на ссудную кассу, при этом охранник, находящийся при входе в подвал, где находился сейф заведения, успел запереть монолитную металлическую дверь. Налетчики попытались взорвать дверь ручной гранатой, но цели своей не добились. При этом были контужены взрывом работники кассы, что находились рядом. По счастливой случайности ни один осколок людей не задел. Убегая, бандиты напоролись на патруль запасного батальона Гренадерского полка, но в результате перестрелки, бандиты, открыв ураганный огонь из револьверов по солдатам, ранили двух из них, а сами скрылись в проходных дворах, в которых ориентировались не в пример лучше служивых.

Через день со мной связались по телефону и попросили приехать в здание Русского банка для внешней торговли по Большой Морской улице, дом восемнадцать.

В большом зале новенького здания правления банка, за круглым столом присутствовали два десятка солидных господ, оказавшиеся вторыми — третьими лицами в иерархии столичных банков, которые, без обиняков потребовали взять под охрану здания банков, так как посчитали что банды бывших хулиганов быстро входят во вкус, и никто не может гарантировать, что от ломбардов и прочих заведений, где водится наличность, шустрые ребята, не боящиеся крови, не обратят внимание на их учреждения.

— Извините, господа, но я вынужден отказаться.

Солидные люди недоуменно переглянулись.

— Позвольте поинтересоваться — по какой причине? — ядовито спросил зампредправления банка — организатора встречи.

— Отсутствуют финансовые возможности на организацию такого рода службы.

Такой подход к делу был понятен господам банкирам. Председательствующий улыбнулся из-под густых усов.

— И, какова ваша цена, милостивый государь?

— При чем тут моя цена? Для того, чтобы взять ваши банки под охрану, мне нужны не менее шести человек на каждое заведение, новое оружие, новая экипировка. Сколько это будет стоить — сейчас я сказать не могу.

Банкиры поморщились — им было проще купить с потрохами одного человека, чем оплачивать непонятное оружие и снаряжение.

Попытка надавить на мою буржуазную сознательность, окончилась неудачей — я твердо пообещал каждый день инструктировать свои патрули, чтобы милиционеры обращали больше внимание на здание банков, и на этом все.

— Хорошо, господин Котов. Готовьте ваши требования по финансированию, с вами свяжутся.

— Сразу хочу вас предупредить… — я обвел глазами присутствующих: — Я не обещаю вам, что этими силами я смогу предотвратить налеты, для этого количество людей должно превышать названную вам цифру раз в двадцать, да и нет у меня сейчас такого количества подготовленных бойцов. Безусловно, пара попыток налетов будет, но эти силы смогут налеты отбить и причинить налетчикам такой ущерб, что в следующий раз грабить здания охраняемых милицией банков они остерегутся. Это я могу обещать.

Взвод по охране банков был сформирован в течении пяти дней, и за это же время количество пистолетов — пулеметов, тяжелых штурмовых щитов, касок и кирас, находящихся в моем распоряжении увеличилось вдвое — все расходы оплатили банкиры, а Павлу Викентьевичу Дольбаго, главному инженеру мастерских купца Пыжикова пришлось выводить рабочих в две смены. Одновременно я объехал все банки, пожелавшие заключить коммерческие договора на предоставления охранных услуг с Адмиралтейской частью народной милицией, давая задание на укрепление и оборудование помещений охраны, операционных залов и входных групп банковских учреждений.

Милиционеры охраны дежурили в банках по два человека, сутки через двое, прибывая на службу в партикулярном платье, после чего ведя наблюдение из отведенных им помещений, с табличкой «Внешние аудиторы. Без доклада не входить».

Не знаю, была это та же банда. Или другая, но через три дня с начала нашей службы, первый налет на банк, произошел.

В огромный круглый операционный зал банка вломилась толпа молодых людей, с ставшими знаменитыми, внушающими ужас всем столичным обывателям, темно-красным кашне на выпуск. Раздались два выстрела вверх, в потолок, крик одного из налетчиков «Руки в гору!», и банковские клерки опрометью бросились на пол, шустрыми гусеницами заползая за широкие дубовые барьеры, отделявшие их рабочие места от клиентов. Попытки бандитов перелезть через, наращенные к потолку за последние несколько дней, чугунные решетки успехом не увенчались — тонкие прутья не давали возможность за что-то зацепится. Несколько выходов из операционного зала, ведущих в коридоры банка, на второй этаж, в комнаты правления, и в подвал, к хранилищам, вразнобой стали захлопываться, выстрелы бандитов в ту сторону успеха не имели — в коридорах банка погас свет и смельчаков, закрывающих двери, нападающие разглядеть не могли. Одновременно, где-то на верхнем этаже взревела тоскливым волчьим воем механическая сирена, а в операционном зале взорвались брошенные сверху две магниевые гранаты, вызвавшие испуганный вой у лежащих на полу, несчастных, посетителей и крики ярости растерявшихся бандитов. У них оставалась еще возможность просунуть руку с револьвером между решеток, нащупав стволом дрожащую фигуру скрючившегося на полу, пытающегося втиснутся в дубовый барьер клерка и потребовать встать и собрать деньги в заплечные мешки, но времени на это им никто не дал. На галерее второго этажа, опоясывающей зал, распахнулась одна из неприметных дверей, откуда выкатился тяжелый штурмовой щит, над поверхностью которого еле виднелась верхушка странного шлема, не похожего на каску Адриана, появившуюся в русской армии. Из небольшой амбразуры, находящейся рядом с нарисованной в половину щита, огромной белой мишенью, с черным перекрестьем в середине, высунулся ствол какого-то оружия, которое и начало стрелять очень-очень часто.

Предложений было много, обсуждали долго, наконец выработали план, являющийся синтезом из разных предложений.

Судя по показаниям задержанных, все они относились к так называемым рощинским — одной из крупнейших питерских хулиганских группировок, базирующихся на юге города, в основном на одноименной улице, проходящей по границе города. Сколько в банде человек никто из задержанных точно сказать не мог, но, судя по всему, по сигналу, в течении пары часов могло собраться не менее трехсот человек, и это только активных членов, кто был готов выйти на кровавую драку с конкурирующей бандой, теми же гидовскими или фризовскими. А количество сочувствующих или «стремящихся», наверное, было не меньшим.

Мне даже удалось выяснить, в каких домах проживают основные авторитеты. С «изъятием» последних и было решено начать операцию. События развивались одномоментно, по одной и той-же схеме. В пять часов утра спящих людей в домах по улице Рощинской будили панические крики «Пожар, спасайтесь», а через некоторое время в затхлую атмосферу комнаток, где ютились семьи рабочих близлежащих фабрик, проникал вонючий дым. Люди, наспех одевшись, хватали самое ценное и выбегали на улицу, где пытались осмотреться и понять, что и где горит. Предсказуемо что с чердаков домов, из слуховых окон, к темному небу поднимались клубы тяжелого жирного дыма, во дворе толкались какие-то солдаты, кого-то уводили под руки и грузили на стоящие во дворе телеги или грузовик, а с улицы доносились тревожные сигналы пожарного горна и перезвон колокольчиков пожарного поезда. Через некоторое время со двора исчезали люди в военной форме, также, как и телеги с «пострадавшими», колокольчики и звук пожарной трубы исчезали вдали, а чердак переставал дымить, так как промасленная фуфайка, уложенная на кирпичи или подвешенная под потолком прогорала естественным образом. И продрогшие, не выспавшиеся люди возвращались в свои квартиры, решив, что они стали жертвами злого розыгрыша, распоясавшийся в последнее время, шпаны. Тем более, что несколько городских газет, вышедшие утром, как раз и посвятили большие статьи этому позорному явлению.

У комнат, где квартировали хулиганские лидеры, мои милиционеры затаились заранее, до того, как была поднята тревога, и когда из этих помещений стали выбегать полураздетые мужики, их слегка били по голове, и тащили, как «пострадавших» и «надышавшихся дымом» в телеге, после чего везли в «больницу». Из трех адресов было задержано трое лидеров, один, как установили позже, ночевал у своей «марухи». Остальные семеро мужчин, родственники или соседи, после недолгих разбирательств, были отпущены восвояси. Но, так как почивать на лаврах мы не могли, я сел в пролетку и поехал наносить «визиты вежливости» на близлежащие фабрики — «Русская мануфактура», «Электромеханический завод» и «Товарищество Санкт-Петербургского механического производства обуви».

Начать решил с фабрики «Скороход». Подъехав к двухэтажному зданию заводоуправления по улице Заставской дом пятнадцать. На лавочке у ворот сидел мужчина с усами и револьвером на шнуре, в ярко-желтой кобуре.

— Здравствуйте, уважаемый. Хотел спросить — рабочая дружина на фабрике есть?

Мужик не торопясь затянулся папироской, затем с ленцой ответил вопросом на вопрос:

— А вы с какой целью интересуетесь, гражданин?

— Да собирался вашей дружине помощь предложить…

— Нет у нас дружины, только фабком и примкам, у нас же бабы в основном работают…

— Примкам?

— Примирительная камера, гражданин хороший. Не слыхали? Это работницы наши с администрацией все споры решают.

— Не знаете, товарищ, на каких тут фабриках дружина есть?

— Я такими вопросами не интересуюсь, гражданин. — почему-то насупился сторож: — Если к нашей фабрики вопросов нет, то прошу покинуть территорию.

Я пожал плечами, и вернулся в коляску. Не успела она тронутся, как сторож крикнул: — На электрическом спроси, там должна быть.

Нет, на электромеханический завод я не поеду. Это предприятие, будущее объединение «Электросила», а сейчас, официально называемый «Заводом динамомашин Русского акционерного общество 'Сименс-Шуккерт», находиться под непосредственным руководством господина Красина Леонида Борисовича, будущего видного большевика и советского наркома. И хотя у него пока неприязнь к Ленину, но уверен, что он на данном предприятии большевик не единственный, и боевая дружина у них многочисленная, а значит не получится у меня сотрудничество с ними, а только сравнивание, у кого писька больше. Да и с другой стороны мне не нужны, стоят их корпуса еще дальше от центра, чем Рощинская улица, на месте бывших интендантских складов, а мне надо городских обывателей защищать.

Следующей остановкой была макаронная фабрика по улице Волковской. Но фабрика была небольшой, дружинников не было, лишь только фабричная охрана, которую на паритетных началах назначали хозяева из акционерного общества «Иванов и Гольдберг». И если хозяйские охранники назывались сторожами и оружия не имели, то избранные из числа рабочих восемь охранников были вооружены винтовками «Бердана» и револьверами и назывались милиционерами.

Среди объявлений у ворот фабрики, что охраняли два охранника — с винтовкой и палкой, висело, в числе прочих вот такое решение:

'№ 8

Постановление фабричного комитета макаронной фабрики акционерного общества «М. Иванов и Н. Гольдберг»' с определением обязанностей милиционеров, охраняющих фабрику.

Так как по сие время не существовало правила для милиционеров по отношению ответственности их долга по службе, рабочий комитет обратил серьезное внимание на это и постановил вменить в обязанность каждому милиционеру следующее: 1) Каждый милиционер будет иметь удостоверение фабрики за подписью рабочего комитета, в котором указан № винтовки и количество патронов, имеющееся у милиционера, стоящего на посту. 2) Каждый милиционер, сменяющий пост, должен сдать ту винтовку за № и количество патронов, указанное в удостоверении. 3) Милиционеры не имеют права уносить винтовки на квартиру, за неимением таковых.1 4) Револьвер имеет право носить каждый милиционер. 5) Каждый милиционер не должен покидать своего назначенного поста как-то: уходом на квартиру и прочие места без доклада караульному начальнику или милиционеру, несущему дежурство на ближайшем от него посту. 6) Милиционеры имеют право отлучаться в караульное помещение как-то: для питья чаю и обеда, но не на долгое время. 7) Все патроны и винтовки должны быть в одном месте и выдаваться одним лицом или своим начальником, или его заместителем. 8) Все милиционеры должны изучить ружейные приемы и строй для того, чтобы милиционеры представляли из себя Красную гвардию, т. к. рабочий комитет считает это необходимым для защиты революции. 9) Занятия должны происходить во время несения поста, каждый день по 1 часу. 10) Для учения должны избрать из своей среды умелого солдата, который и будет обучать строю. 11) Все милиционеры должны вести вежливое отношение к гражданам и также между собой.'

Поняв, что взаимодействие с местными рабочими дружинами пока не получается, я плюнул и заехав в трактир у Московских ворот, сдал ожидать прибытия сил и средств.

Местные хулиганы, отоспавшись, выходили на свой промысел не раньше обеда. Так как бить ноги, добираясь до центра Санкт-Петербурга пешком, эти ребята не желали, а поймать извозчика в этой рабочей слободке было невозможно, то молодые люди, сбиваясь в стаи по десятку человек, в своих красных кашне, загружались в трамваи маршрутов «Одиннадцатый» и «Шестнадцатый», и, с комфортом и совершенно бесплатно, ехали в центр.

Так было уже много лет, но не сегодня. На перегоне, за Воскресенским Новодевичьим монастырем, между грузовой станцией Растеряево и утилизационной площадкой городской скотобойни путь трамваю перегораживала телега, а вагон окружала толпа людей в военной форме, после чего, под довольные улыбки вагоновожатых и кондукторов, из вагона выводились все дерзкие ребята с красными кашне, и трамвай весело бежал по рельсам дальше.

Выгруженных из вагона безбилетников, заботливо окружив частоколом штыков, отводили в сторонку, обыскивали, связывали и укладывали на землю. Несогласных и не готовых к сотрудничеству успокаивали прикладами. Задержанных грузили в грузовики (один наш, второй был взят в аренду в школе прапорщиков инженерных войск по улице Кирочной).

На случай всяких неприятностей, за кладбищем монастыря у меня прятался дополнительный аргумент — сотворенный в мастерских купца Пыжикова броневик «Борец за свободу».

К моему удивлению, операция прошла успешно. Было задержано и доставлено в подвалы великокняжеского дворца пятьдесят три человека, которых я, как сельдей в бочку, велел запихивать по тесным камерам подвала. Через три часа, ближе к вечеру, я дал команду операцию по изъятию хулиганов завершать, всем задействованным милиционерам возвращаться в расположение, ибо, как мы не таились, но на слободе началась паника и в скором времени стоило ожидать визита каких-то вооруженных сил. Хулиганы конечно тоже были экипированы, два десятка пистолетов и револьверов, ножи, гирьки на кожаных шнурках, какие-то дубинки… Но, когда солдаты, на которых они, привычно, не обращали внимание, внезапно упирают в тебя многочисленные стволы, вся блатная спесь исчезает без следа.

До ночи были допрошены полтора десятка человек. Сломались практически все. А чего вы хотели? Когда тебя, такого красивого, от которого в испуге шарахается половина Санкт-Петербурга, привыкшего к абсолютной безнаказанности, среди бела дня какие-то солдаты с повязками «милиция», выволакивают из трамвая, и прикладами и пинками гонят на обочину, где обыскивают связывают и бросают мордой в весеннюю грязь, а потом, как тушу со скотобойни, закидывают в кузов грузовикаи везут в какое-то узилище, где в темном подвале чьи-то отчаянные крики обрываются оглушительными выстрелами, поневоле станешь вежливым и откровенным, мечтающим лишь об одном — побыстрее попасть под суд, главное, остаться живым, выскользнуть из этого страшного места. Но это было не последнее потрясение для задержанных.

После полуночи, в притихшем подземелье вновь загремели засовы, двери камер приоткрылись чуть-чуть, а в тусклом свете фонарей опять блеснули штыки.

— Чью фамилию выкликну, выходит из камеры спиной вперед и стоит на пороге. — из полумрака раздался чей-то равнодушный голос. Попытка толпой навалится на дверь ожидаемо провалилась — вмурованный в пол стопор не позволил открыть дверь шире, несмотря на все усилия хулиганов, тюремщики уколами штыков отогнали узников от двери, а через пару минут, приоткрыв дверь на мгновение, закинули туда какую-то бомбочку-вонючку, изрыгающую белый дым с резким запахом хлора и просто ушли. Во второй камере, чьи обитатели слышали все, что произошло с их товарищами, все прошло без эксцессов.

Хулиганам опять вязали руки за спиной, вешали на шею белую табличку с порядковым номером и выводили на улицу. В одном из коридоров, мимо которого они проходили, до сих пор пахло порохом и кровью, поэтому люди старались двигаться быстрее, и не злить конвоиров. Тем более, что один из милиционеров, на вопрос молодого парня- «Куда нас сейчас?», шепнул, не разжимая губ: «В тюрьму».

Эта новость, быстрее пожара, облетела короткий, приободрил людей. Тюрьма была привычным и понятным местом, а, в последний год, даже не страшным, особенно, в сравнении с этим жутким подвалом.

Перед строем вышел офицер и обведя задержанных взглядом тухлой рыбы, негромко сказал:

— Конвоируемые, предупреждаю один раз. Беспрекословно выполнять команды конвоя, который имеет приказ стрелять без предупреждения. Шаг в сторону считается побегом, прыжок на месте — провокацией. Направо. Шагом марш.

По набережной реки мойка, мимо мрачных стен морской исправительной тюрьмы, где с пятнадцатого года содержались немецкие военнопленные, через деревянный Храповицкий мост, короткая колонна дошла до безлюдной Английской набережной и остановилась.

Там, под тоскливый вой задержанных, которые решили, что они достигли конечной точки своего путешествия, у задержанных срывались их форсистые кашне, пижонские картузы, карманы выворачивались и все содержимое выбрасывалось на гранит набережной. Затем колонну быстро погнали в сторону Ново-Адмиралтейского острова, где погрузили на старую баржу. Там их по одному, развязав руки, спускали по деревянной лестнице в темный трюм. После того, как последний арестант был низвергнут в темное нутро старого корыта, лестнице подняли, а люк захлопнули. Охреневшие от этих изменений в своей судьбе, хулиганы на ощупь нашли какие-то подобия нар, сбытых из досок и старые одеяла, с набитыми сеном подушками. Через сорок минут, подошедший небольшой рейдовый буксирчик баржу на десяток метров от причала, где она встала на якоря. Охрана запалила печь в небольшой надстройке на корме и начала нести караульную службу.

Честно говоря, вариант с баржей пришел мне в голову от полнейшей безысходности. Передавать их в еле-еле возрождающееся тюремное ведомство было плохой идеей — сообщения о побегах из, наспех восстановленных после февральских погромов, тюрем, постоянно публиковали столичные газеты. Да и на место арестованного хулигана тут-же приходила замена — на рабочих окраинах были сотни неприкаянных молодых людей. Ситуация напоминала мне девяностые годы двадцатого века, молодые люди стремились влиться в ряды братков, только вместо спортивного костюма, кроссовок и кожаной куртки, члены банды щеголяли обязательными фуражками — московками, красными рубахами, высокими сапогами и узеньким длинными чубчиками, спускавшимися на лоб, как поросячий хвостик. И обязательное кашне определенного цвета, в зависимости от банды, к которой ты прибился.

На следующий день отлов рощинских продолжался. Патрули просто встали на Московском проспекте и Лиговском канале, время от времени смещаясь на параллельные переулки, задерживая всех молодых людей с красными кашне. А по центральным улицам столицы носились мальчишки-газетчики, выкрикивая сенсационную новость: — Кровавая расправа на Английской набережной! Расстреляно пятьдесят хулиганов! Трупы в Финском заливе!

Народ расхватывал газеты, тема была «горячей», хулиганы, действующие по всему городу, стали настоящим бичом для горожан, а тут такой афронт — кто-то утром нашел на гранитных плитах вещи, а главное стрелянные гильзы и красные кашне, которые были известны всему городу. Остальное додумала фантазия газетных репортеров.

Поэтому «Роща» притихла, пытаясь понять, что делать дальше. Десяток человек, что были задержаны сегодня, подсказали ребятам, как им показалось, ответный ход.

— Господин капитан! — в мой кабинет, постучав, вошел дежурный фельдфебель: — Со складов Красного креста наблюдатель позвонил — рощинские, собираются на конечной остановке трамвая.

— Сколько человек, не сообщили?

— Уже человек двадцать, но явно, что ждут еще.

— Тревогу объявляй, через три минуты оперативный взвод должен быть в грузовиках.

Я вскочил из-за стола и начал одеваться.

Через три минуты, естественно в грузовиках никого не было, это была фантастика, но за пять минут грузовики смогли завести и загрузить личным составом, в количестве двадцати человек.

Обе стороны наделали ошибок, которые могли стать роковыми.

Рощинские решили действовать нахрапом, считая, что полсотни вооруженных хулиганов заставят власти считаться с ними, забили своими молодыми, наглыми телами оба трамвайных вагона, не пуская в трамвай никого из «гражданских» пассажиров, ехали ставить на уши город. Пользуясь тем, что невиновных в вагонах не было, через пару секунд я мог отдать команду на открытие огня.

— Очередь в небо короткую дай. — кивнул я пулеметчику, установившему сошки немецкого пулемета на парапет набережной, сбоку от моста. Несколько пуль ушло в облака, и праздная публика, лениво разбегавшаяся в сторонку от моста, чуть-чуть ускорилась. Наверное, в нынешнее военное время местные офицеры ужа махнули бы шашкой, отдавая команду на стрельбу залпами, но я мешкал, чтобы через пару секунд понять, что я идиот. Я со всей дури засвистел в свисток и начал делать отчаянные махи над головой, как будто плыл брассом. Но милиционеры меня поняли т подались вправо-влево от моста, чтобы не попасть под «friendly fire» стрелков с моей стороны моста.

Затем я достал из кармана белый носовой платок, и помахивая им, двинулся в сторону моторного вагона.

Через передние стекла, выпучив глаза, на меня смотрели несколько человек, но меня интересовали только двое, в форменных фуражках. Слава Богу, пока нет моды захватывать заложников и совершать прочие вещи, присущие гуманному двадцать первому веку, иначе я не знаю, как бы я повел в такой ситуации.

— Приказываю всем выкинуть оружие в окна, выходить по одному с поднятыми руками и ложиться на мостовую! — от страха голос все же дал «петуха».

— Слышали, ребята? Приказывает он… — с передней площадки мне навстречу шагнул молодой парень с черными цыганистыми глазами и наглой улыбкой под тоненькими усиками: — И что ты нам сделаешь? Видал?

Парень откинул полы пиджака и, вытащив из-за кожаного поясного ремня целых два нагана, направил из на меня с глумливой улыбочкой.

— Граждане бандиты! Ваша банда полностью блокирована, оба выхода перекрыты, так что предлагаю вам сдаться…

Улыбочка главаря стала еще гаже, он начал взводить пальцами курки, но делал это долго и неуклюже. Правильно. Все правильно рассчитал юноша. Сейчас достаточно застрелить офицера, командира отряда, после чего солдаты просто разворачиваются и строем уходят в казарму — это я успел подумать в тот момент, когда перешагивал через тело парня, глумливое выражение лица которого сменилось на удивленно-обиженное. Пистолет — пулемет ДПВ, названный в честь главного инженера мастерских Пыжикова, не только сам страшно выглядит, он еще и стреляет страшно, успевая за несколько секунд сделать множество выстрелов.

Парни, стоявшие на передней площадке моторного вагона в ужасе отшатнулись от дымящегося ствола автомата, который я держал направленным на них, да так, что я еле-еле успел поймать шарахнувшего от меня мужчину в форменной фуражке на голове и с тощей (обобрали, наверное, уже, веселые пассажиры) кондукторской сумкой. Гаркнув кондуктору в ухо «Пошел!», я выпихнул его с площадки на мостовую моста и схватил за ворот бушлата, замершего на своем рабочем месте вагоновожатого.

Этот сволочь, парализованный от страха, схватился двумя руками в стоповую рукоять и, ни за что, не хотел уходить. Понимая, что еще секунда и нас тут начнут убивать я выстрелил два раза в потолок, а затем ударил вагоновожатого затыльником приклада по рукам.

— Уй! — взвыл от боли и неожиданности мужчина и отцепился от управляющей рукояти, чем я и воспользовался, гоня его пинками на улицу. Первая пуля ударила меня в грудь, когда я отошел от вагона шагов на пять, надеясь, что у бегущих в сторону милиционеров «трамвайщиков» хватило ума прикрываться от стрелков за спиной моим телом. Стрелять начали из заднего вагона — оттуда высунулось несколько рук с наведенными на меня револьверами и засвистели пули. Недостаток меткости рощинские заменили плотностью огня и через пару секунд, словив третью пулю, я упал на спину. Долгих размышлений, как у князя Болконского, у меня не было — я также успел увидеть небо, а потом изображение перед глазами смазалось и очнулся я уже в госпитале, что примыкал в нашему дворцу, от ноющей боли по всему туловищу. Измочаленная кожаная куртка на меху, дырявая в трех местах кираса и поддетая под них короткая телогрейка, спасли меня от проникающих ранений, но два после этого я пролежал, будучи не в состоянии встать на ноги, и почитывая газеты, взахлеб повествующие о кровавой вакханалии на Ново-Московском мосту, где говорилось, что несметная орда новых гуннов, знаменитых и страшных хулиганов с Рощинской улицы, накатывалась на улицы центра всесокрушающей волной, желая вернуть на улицы столицы ужасающую атмосферу февральских погромов. Но, не устрашась, на защиту города выступила народная милиция Адмиралтейской части, что как триста спартанцев, встретили бандитов на узком мосту, окружили, после чего дружным ружейным огнем сломили сопротивление современных гогов и магогов. При этом, начальник милиции, капитан К., прикрыл своим телом гражданских лиц, получил множество ранений и сейчас находиться при смерти, оплакиваемый, не отходящей от него ни на минуту, его невестой, госпожой П. По итогам беспорядков два трамвайных вагона не подлежат восстановлению, Московский трамвайный парк готовит иск. В зависимости от газеты, под заметкой были напечатаны или снимки трамвайных вагонов с простреленными стеклами, или гора, лежащих на мостовой револьверов, пистолетов и ножей.

— Здравствуйте, господа. — я, не обращая внимание на кислые морды «родственников», прошел на свое место во главе стола и кивнул кухарке, что кинулась суетится, наливая мне чай.

Сделав несколько глотков, я обвел взглядом собравшихся, но все упорно молчали.

— Платон Иванович, Севастьян Иванович, что-то случилось, или так пришли, по-родственному, по сестре соскучившись?

— У нас, господин хороший, к Анне Ефремовне дело, родственное…

— Вы, очевидно, сударь, плохо воспитаны. — я промокнул губы салфеткой и в упор уставился на говорившего, не знаю, кто это — Платошка или Севка: — Явились в мой дом, обращаетесь ко мне, как к какому-то случайному прохожему, расстроили мою жену и еще заявляете, что дело к ней меня не касается…

— Петя… — пискнула Аня, но я остановил ее жестом ладони.

— Мы не знаем, откуда вы появились, господин Котов, и каким образом вы, воспользовавшись неопытностью Анны и отсутствием главы семьи, женились на ней, так скоропалительно, но мы, как старшие мужчины не допустим, чтобы безродный проходимец пустил по миру нашу сестру…

— Я вам так скажу, господа, или вы говорите сею минуту, с чем пожаловали, или пойдете вон…

Купчики переглянулись, после чего один из них положил передо мной две гербовые бумаги.

Из текста следовало, что «тридцатого декабря одна тысяча семнадцатого года Пыжиков Ефрем Автандилович по предъявлению сего векселя повинен выплатить в городе Санкт-Петербурге подателю сего деньги в сумме две тысячи рублей».

— И что? — я отправил бумагу обратно, и она скользнула по столешнице в сторону владельца.

— Надобно оплатить…

— Господа, вы разве в школе не обучались? Я на сей бумаге вижу дату оплаты — предпоследний день этого года. Сейчас еще март. Будьте так любезны, до этой даты не предъявляйте этот вексель, досрочно погашен он не будет.

— Мы вправе требовать досрочного погашения, так как Ефрем Автандилович почил…

— Я вам русским языком сказал — досрочно ничего оплачено не будет. Мой тесть почил, его Анна Ефремовна наследство приняла, вексель будет погашен в срок. Ежели желаете предъявить его до указанного в нем срока, извольте, мы с Аней можем пойти вам навстречу и выплатить за него с дисконтом… — я сделал вид, что задумался, а братцы замерли.

— Пожалуй, пятьсот рублей будет справедливая цена.

«Родственники» вскочили.

— Это грабеж, господин Котов, мы пойдем в суд.

— Не смею препятствовать. — я тоже встал: — Был рад повидаться.

— А ты, Анна, подумай, стоит ли разрывать с семьей ради этого… — под моим взглядом, так и оставшийся неизвестным по имени, «братец» не закончил фразу и выскочил из гостиной.

— Петя, ну не стоило так, они же мои родственники. — Аня склонилась над чашкой с остывшим чаем, по ее щеке скользнула слезинка.

Я поднял девушку и губами снял с ее щеки прозрачную каплю.

— Перестань, не плачь.

— Но они же братья мои, а ты их прогнал…

— Аня. — я отстранился: — У твоего отца и у тебя последнюю пару месяцев происходили сплошные неприятности, я что-то в тот момент никого из твоих родственников не видел. Никто вам не помогал, никто не пришел на помощь. Когда батюшку твоего убили, а тебя мачеха выставила за дверь из родного дома, из этих никто не появился, не помог сироте. А пришли они вексель предъявить к оплате, больше им ничего не интересно.

— Но они же правильно говорят, что я наследство приняла и должна оплатить батюшкины долги.

— Так и оплатим, я же с тобой не спорю. — я вновь притянул к себе девушку: — В оговоренный срок все долги покроем, но не раньше.

— Но, Петя… — Анна уткнулось головой мне в грудь, а я зарылся лицом в ее волосы: — Но они же правильно говорят, что цены растут, а деньги обесцениваются.

— Это риск, любимая. Коммерческий риск. А если к тридцатому декабря цены наоборот снизятся, а рубль укрепится? — девушка вскинула на меня удивленные глаза: — А что, и такое бывает. Ладно. Будь добра, этих субъектов сюда больше не пускай. А мне надо уехать. Буду, наверное, только завтра.

На следующий день в Санкт-Петербурге происходило великое броуновское движение. К дому Ксешинской подходили всевозможные отряды и делегации, которые в течении часа — полутора, слушали оратора «нон-стоп» митинга, после чего, либо возвращались к месту своего сбора — казармы какого-либо полка или рабочие казармы при заводе, либо отправлялись по заданию большевистской организации «искать Старика».

Под балконом в комнате сына сбежавшей балерины, откуда так и не выступил бесследно исчезнувший Ильич, стояла, беспрерывно куря и лузгая семечки тысячная толпа, благосклонно слушая крики очередного выступающего.

Мои наблюдатели — инвалиды, все с красными бантами на серых шинелях, посменно крутились в этой круговерти людей, изображающих полезную деятельность, после чего, при помощи телефона информировали мой штаб о направлении выдвижения вооруженных отрядов и идеях, овладевающих митингующими массами.

Не имея точной информации о направлении поисков, Петроградский комитет РСДРП (б) либо направлял все новые отряды добровольцев, откуда они, с оказией, отправлялись в сторону Сестрорецка, где под общим руководством Сталина продолжались прочесывание окрестностей, либо направлялись с обысками по каким-то мифическим адресам, где якобы засели сторонники свергнутого императора.

Мне пришлось выставить цепь наблюдателей вдоль мостов через реку Фонтанку, на Троицком и Дворцовых мостах, чтобы перехватывать такие группы «партийных» любителей проводить обыски богатых квартир.

Возмущенным рабоче-матросским и солдатским «следственно-оперативным» отрядам предъявлялось временная инструкция, принятая совместно общим собранием комиссаров Временного правительства и представителя Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов от третьего марта семнадцатого года, что без ордера Временного правительства любой обыск является самочинным, а виновные подлежат аресту и задержанию.

Спасало положение, что группы любителей обыскать богатое жилище появлялись на нашей территории разрознено, и небольшим числом (делить то на всех надо), поэтому, мои милиционеры успевали скопиться в месте столкновения в количестве, исключающем всякое сопротивление, не стесняясь демонстрировать наличие пулеметов. Обычно, после нескольких минут ругани, самочинные следователи разворачивались и топали в обратную сторону, в надежде найти другое, подходящее для результативного обыска жилище или контору.

Проверив пост на Пентелеймоновском мосту, я пешком перешел речку Фонтанку, и полюбовавшись Спасо-Преображенским храмом, двинулся к интереснейшему, с точки зрения архитектуры, доходному дому Бака, по адресу улица Кирочная, дом двадцать четыре, где в квартире номер двадцать один располагалась редакция кадетской газеты «Речь».

— Сударь. — я приблизился к невысокому, чернявому парню, одетому в поношенное студенческое пальто черного цвета: — Не хотите ли прославится?

— Э… — парень попытался вырваться, но путь ему перекрыл сопровождавший меня Богунов Никифор, высокий и крепкий солдат, с рыжей бородой лопатой и забинтованной рукой, висящей на перевязи, предававшей ему героический вид.

— Так я не слышу ответа, юноша? — я отступил на шаг от замершего репортера, ибо никем иным этот юноша, строчащий что-то на обрывке бумажного листа, химическим карандашом, сидящий на подоконнике возле входа в редакцию газеты, быть не мог: — Или мне поискать настоящего репортера?

— Я настоящий! Меня печатают! — молодой человек сначала покраснел от злости, а потом от стыда, очевидно с публикациями было не очень.

— Позвольте полюбопытствовать? — я бесцеремонно ухватился за лист с недописанным опусом: — «Скачки в Петрограде»? Что за дрянь вы пишете? Мне кажется, что вы уже давно переросли этой уровень…

— Но мне поручили!

— Молодой человек, хотите эксклюзивный материал по событию, от которого половина столицы на ушах стоит?

— Что? — бывший студент выпучил на меня глаза: — Что вы сказали?

— Я говорю — хотите получить доступ к материалам исключительно важности?

— … — Молодой человек молча кивал головой, но потом осторожность и рассудительность взяла верх: — а почему я и кто вы?

— Давайте отойдем в более спокойное место… — я мотнул головой в сторону приоткрытой двери редакции, откуда доносился гул множества голосов: — Я, к примеру, проголодался, а вы?

— Я сегодня несколько поиздержался… — судя по голодному взгляду молодого человека, поиздержался он не только сегодня.

— Никифор, пообедать не желаешь? — я перевел взгляд на, молча стоящего, солдата.

— Так, мы, ваше благородие, завсегда за… — боец повел широкими плечами и болезненно сморщился (раны под повязкой не было, но, как лицо, раненное в окопах под Ригой, Богунов умело играл свою роль.

— Ну так что, господин….

— Глеб Неистовый… — молодой человек опять покраснел.

— Вы с нами, господин журналист? — я изобразил приглашающий жест в сторону спуска на улицу: — Прошу вас показать дорогу в приличное заведение, где можно сытно пообедать за разумные деньги. Я угощаю.

Трактир через два дома от здания редакции порадовал горячей селянкой, странным блюдом под названием ерундопель, представляющей собой винегрет с рыбой.

Закончив поглощать котлету из судака с парой вареных картофелин (в Санкт-Петербурге с продовольствием было все также напряженно), господин Неистовый изобразил готовность слушать.

— Позвольте представится — Котов Петр Степанович, начальник милиции Адмиралтейской части. А этот господин — я кивнул на Никифора, молча поглощавшего студень с хреном: — мой подчиненный, милиционер первого разряда Богунов. Пару дней назад он находился на побывке по ранению у своей кумы в поселке Графской, где стал очевидцем известных вам событий…

Глядя на недоуменное лицо господина репортера, я понял, что не все жители столицы империи прониклись важностью исчезновения Ильича и роли этого происшествия в мировой истории.

— Ну, молодой человек, стыдно зацикливаться на скачках, когда социал-демократы третий день войска по всему городу гоняют и чуть ли не войну чухонскому княжеству объявили… Ну, так слушайте и не говорите, что не слышали…

Из моего рассказа следовало, что боец мой, закончив гостевать у любезной кумы, что жила на одной из дач поселка Графская колония, собирался вернутся в город на одном из пригородных поездов, что курсировали между Выборгом и столицей.

— Вы не обращайте внимание, что это я рассказываю… — я извиняюще улыбнулся: — Просто Никифор молчун еще тот, я из него информацию больше часа вытягивал, а сейчас этого времени у меня нет, но если я ошибусь, то гражданин Богунов меня поправит. Правда, Никифор?

Мой рассказ сопровождался отдельными вставками слов и междометий от Богунова, что говорил редко, но по теме, как мы с ним заранее и условились.

— Так вот, собрался Никифор залезть в вагон, что при его раненой руке довольно таки затруднительно, как обратил внимание на небывалое дело — по перрону, кузовом к поезду, к соседнему вагону подъехал грузовик. Богунову стало любопытно, что собрались выгружать из вагона… — я отхлебнул чаю и фарфоровой чашки глядя в глаза «литератора», старательно изображающего, что ему интересно.

Интересно ему стало, когда я рассказал, как в вагоне раздалась стрельба, после чего в кузов грузовика военные вволокли двух гражданских обывателей, а затем…

— Милиционер Богунов человек опытный, поэтому он в вагон не полез, а укрылся за углом здания станции и оттуда стал наблюдать за происходящим. А увидел он еще много чего интересного. Кроме двух мужчин из вагона солдаты вытащили два дорожных саквояжа, причем эти саквояжи были настолько тяжелые, что здоровенные солдаты несли их двумя руками, а пока перегружали в кузов, то один из них уронили, и часть содержимого рассыпалось на перрон. Потом поезд пошел, а солдаты, ругаясь не по-русски и не по-немецки стали собирать содержимое.

Пока собирали, поезд перед выходной стрелкой остановился, оттуда несколько человек выпрыгнуло, тогда эти, из грузовика, несколько раз выстрелили, загрузились в грузовик и уехали.

Репортер, забыв свою сытую сонливость, что-то торопливо писал в маленьком блокноте. Оставалось только добавить перчинку моему рассказу.

— Желаете ли вы знать, что было в этих саквояжах?

Не поднимая головы от писанины, литератор покивал головой, мол, конечно желаю. Но ему пришлось оторваться от набросков своей «нетленки», потому как я, с видом змея-искусителя, положил перед собой на льняную скатерть желтый металлический кружок.

— Э-э… что это? — рука щелкопера мгновенно схватилась за кругляк с бородатым мужиком на аверсе: — Это золото?

— Извольте видеть. Английский соверен одна тысяча девятьсот десятого года чеканки. Изготовлен в Канадском доминионе, с его величеством Эдуардом Седьмым на обороте. А нашел эту монету господин Богунов на насыпи железнодорожного пути, после того, как грузовик уехал.

— И что это значит?

— Ну, юноша! — я укоризненно покачал головой и протянул руку за монетой: — Хоть маленько то развиваться надо, политикой интересоваться. У меня создается впечатление, что мы с Никифором ошиблись в выборе звезды отечественной прессы. Надо, наверное, с кем-то другим поговорить, более сведущим, кому прописные истины разжевывать не придется…

— Я читаю, читаю! — молодой человек одновременно покраснел от стыда и побледнел от мысли что ветреная богиня Фортуна покинет его, так и не сойдясь поближе: — Просто главный редактор в последние недели столько заданий дает, что некогда головы поднять.

— Ну вы сами должны своей головой думать. — мне пришлось с силой выдирать золотую монету из инстинктивно сжатой ладони репортера: — Кроме того, мне кажется, что ваш главный редактор не ценит вас, не видит вашего таланта.

— Ну хорошо, я вам дам шанс, расскажу вам все, несмотря на некоторую, свойственную вашему возрасту, поверхностность. Как известно, позавчера, на железнодорожной станции Богуны, из идущего из Финляндии вагона неизвестными военными был похищен известный в революционных кругах господин Ульянов Владимир Ильич, также имеющий клички Ленин, Старик, Дядя и прочие, которым несть числа.

Еще совсем недавно данный господин пребывал в нейтральной Швейцарии, после чего, проехав через всю Германию, оказался сначала в Швеции, а потом, через Финляндию, на территории Российской империи. И хотя вся левая пресса уверяет, что Ленин и его сторонники, которых немцы переправляют не одну сотню через свою территорию, ехали в опломбированном вагоне, мы же с вами, как умные люди понимаем, что это сказки Ганса Христиана Андерсена. Где, по всем законам должен был оказаться господин Ульянов, как только пересек швейцарско-германскую границу? Правильно, господин Неистовый! В лагере для военнопленных или интернированных лиц, но вместо этого Германия, со всем возможным комфортом, перемещает его на нашу территорию. А подскажите мне, господин журналист — кого наши враги могли беспрепятственно перебросить на нашу территорию? И правильно вы мне говорите — только нашего врага! А теперь скажите, в каком случае могла Германия пропустить через свою территорию на нашу территорию два саквояжа золота? И опять вы абсолютно правы¸ господин литератор — только в том случае, если сама и снабдила господина Ульянова своим золотом для проведения зловредного разложения русской армии.

— Ну, пожалуй, на сегодня все, господин Неистовый. Вы мне черканите свой адрес, где вы изволили квартировать и телефон редакции, я вам завтра около полудни в газету позвоню, и если вы сумеете до завтра живо и красочно подать материал в вашей газете, то я вам расскажу продолжение нашего расследования. Поверьте, там будет такая фактура — ваш редактор от радости вас своей бородой защекочет.

— Да кто же мне поверит, господин Котов⁈ — чуть не плача, задал мне резонный вопрос молодой газетный шнырь.

— И то верно. — я подумал пару минут, после чего под столом вложив в ладонь журналиста золотую монету: — Только расписочку мне напишите в получении, а то знаете ли, вещь ценная, цены немалой, мне отчитываться придется.

— Что писать?

— Пишите — я, репортер газеты «Речь» в рамках журналистского расследования получил от отставного солдата Богунова Никифора Ивановича монету номиналом один британский соверен, чеканка одна тысяча девятьсот десятого года, весом 113 ювелирных гран, найденную последним на железнодорожный путях станции Дибуны. Теперь я думаю поверят?

— Ну, теперь в поняли, что произошло? — я дождался, когда репортер закончит писать расписку и уберет монету в карман, предварительно завязав ее узлом в огромный носовой платок.

— Что? — то ли от обилия информации, то ли от переедания, господин Глеб Неистовый изрядно «тупил».

— Кто-то узнал, что главный большевик привез из-за границы не меньше трех пудов германского золота…

— Трех пудов? — ахнул репортер.

— Ну а сколько там должно быть, чтобы здоровенный солдат двумя руками саквояж пер.

— А вдруг это…

— Мой друг, посмотрите на нашего друга Никифора… — мы оба уставились на Богунова, который, с совершенно счастливым выражением лица, прихлебывал чай из блюдца, зажав между зубов кусочек колотого сахара, периодически заедая эту благодать рыбником.

— Я уверен, что он в своей жизни даже полуимпериала в руках не держал, а вы про соверен говорите. Тем более, что это как раз говорит о правдивости этой версии. Ведь немцы не могли своему агенту вручить германские марки?

— И это получается примерно… — я возвел глаза к потолку: — шестьдесят тысяч рублей золотом и это только в одном вагоне, а этих вагонов в Россию идет десятки. А если там еще бумажные британские фунты лежали…. Я даже не знаю, о каких суммах идет речь. Значит, что какие-то бедовые люди узнали о немецком золоте и решили прибрать его к рукам. Скорее всего господина Ульянова уже прикопали где-нибудь в симпатичном месте, с видом на Финский залив, а сами благородные разбойники где-то затаились…

— А почему — благородные?

— Что — благородные?

— Почему разбойники благородные? — журналист с карандашом в руке ждал моего ответа.

— Ну как-же! Германского агента ликвидировали, золото, направленное на развал нашей армии перехватили. И я думаю, что господа «левые», что до нитки обобрали лучшую балерину России, а в довершении вселились в ее единственное жилье, — они отряд за отрядом в сторону Выборга посылают не в поисках своего вожака. Вот эти желтенькие кружочки их интересуют! — я постучал пальцем по столешнице.

Заметив, что Богунов закончил пить чай и сыто откинулся на спинку стула, я встал, бросив на скатерть несколько ассигнаций.

— На этом разрешите отклонятся, господин журналист. Завтра в полдень будьте на у телефонного аппарата в редакции, а обещаю вам продолжение этой истории. И абонируйте в газете место для следующего материала. А главному редактору прошу передать, что если вашу историю не опубликуют в «Речи», в России, слава Богу, много газет, и кто-нибудь за возможность раскрыть правду ухватится. И еще — ни с кем, кроме вас, мы работать не будем. И пожалуйста, на меня не ссылайтесь. Про Никифора Ивановича пишите, а про меня не надо. До скорого свидания, господин Неистовый.

Надо ли говорить, что статья молодого журналиста вышла в свет, причем, располагалась она уже на второй странице газеты и, в отличии от десятков иных заметок, была дана за подписью автора.

Новое свидание мной было назначено в том же трактире, куда я на этот раз явился один — фактурный раненый ратник свою роль честного, но недалекого служаки уже отыграл, в дальнейшем он был не нужен.

За столом в трактире, рядом с поникшим литератором Неистовым, сидел пожилой мужчина лет пятидесяти, лысый, в пенсне, пышными усами и небольшой бородкой. В отличие от молодого дарования, его старший товарищ был одет в весьма приличный костюм — тройку.

— Добрый день. — мужчина встал и, доброжелательно улыбаясь, представился: — Моя фамилия Гессен, Иосиф Владимирович. Я заместитель главного редактора газеты «Речь».

— Здравствуйте. — я коротко поклонился: — Котов Петр Степанович, начальник милиции Адмиралтейской части. Весьма польщен знакомством.

— Прошу вас, присаживайтесь. — на этот раз господин Гессен был за хозяина стола.

Тут же, неслышно подошедший за кабацким шумом половой положил передо мной меню в кожаной папке.

— Благодарю, любезный, через пару минут я сделаю заказ.

Заказав уху со стерлядью и рубленные котлеты с гречневой кашей я в ожидании уставился на моих визави.

— Вы, Петр Степанович, наверное, видели публикацию в нашей газете…

— Да, читал, весьма бойко написано, поэтому я готов продолжать наше сотрудничество.

— Видите ли, Петр Степанович, репутация нашей газеты….

— А что с вашей репутацией? Репутация вашей газеты весьма умеренная, как и у большинства прочих газет, но вы большевиков не любите, поэтому я и обратился к вам. Моя информация вполне проверяемая, своевременная и, одновременно, интересна читателям. Если вы готовы продолжать публиковать заметки или статьи на основе моей информации, я могу многое вам предложить.

— Но я не понимаю, откуда вы берете эту информацию? — господин Гессен кружил вокруг меня как акула, боясь испортить отношения, одновременно опасаясь влезть в скандальную историю.

— Так это и отлично, если вы не понимаете, откуда идет информация, значит и другие не поймут, следовательно, источники информации останутся в безопасности.

— Хорошо, скажите, сколько вы хотите получать за ваши услуги?

— Нисколько. Меня интересует закон и порядок в столице. Если ваша газета будет следовать этим же курсом, этого будет достаточно. Кстати, я тут набросал конспективно новую информацию, прошу ознакомится, господа.

В моих набросках я, ссылаясь на неких очевидцев, писал о том, что, похитившие несчастного Ильича, лица в русской военной форме, периодически переходили с русского на английский язык. Потом сославшись на неназваный источник в Петроградском комитете РСДСП (б) о том, что следы грузовика. На котором уехали похитители привели погоню на берег Финского залива, и в том районе видели чью-то подводную лодку. После чего пространно рассуждал о наличии подводных кораблей в списках Императорского балтийского флота, а также о верных союзниках, чьи подводные корабли воюют плечом к плечу с русскими подводниками, а также о том, что государства Антанты весьма недовольны прибытием на территорию России политических эмигрантов, вывозимых через территорию Германии, о каких бы пломбах на вагонах, нас не убеждалинемцы, но эти люди явно нацелены на заключение сепаратного мира с правительствами центральных держав и отход от союзнических обязательств.

— Но, Петр Степанович, что же это получается, вы на британцев намекаете? Но союзники оскорбятся!

— Хорошо, чтобы союзники не оскорбились, стоит добавить в качестве одной из версий, что более вероятным вам кажется утечка со стороны германских властей. То есть кто-то из немцев узнал о золоте, что везут из Германии политические иммигранты и направили на перехват свою подводную лодку, что проскользнула сквозь наши минные и боновые заграждения, выставили свои мины между Санкт-Петербургом и Кронштадтом, ну а заодно и подзаработали, перехватив золото у большевиков. Как вам такой вариант изложения материала. В конце — концов, если вы так боитесь британцев обидеть, то укажите, что главный их, с рыжей бородой является достойным наследником корсаров Френсиса Дрейка или благородного разбойника Робин Гуда…

— Кого, простите?

— Робин Гуд из Локсли, благородный разбойник, живший в Шервудском лесу, грабивший богатых и отдававший часть добычи бедным, такой, знаете ли, революционно настроенный тип. Он нем много британцы писали, очень он у них популярен.

— Да, да, что-то слышали. — Газетчики торопливо начали что-то записывать.

— Еще имеются вопросы, господа?

— Да, пожалуй, что нет… — Гессен взглянул на своего молодого спутника.

— Ну, в таком случае, я откланяюсь. — я бросил на стол салфетку и встал: — До новых встреч, господа.

— Добрый день, Владимир Ильич, Инесса Федоровна. — на следующее день я приехал к своим пленникам до обеда: — Как спалось? Есть ли жалобы на условия содержания.

Женщина мне не ответила, ожгла злым взглядом и отвернулась, наверное, какие-то претензии у нее были.

— Сыро и холодно тут у вас, господин жандарм. — судя по тому, как Ленин щурил глаза, протягивая руки к топящейся печке.

— Ну, во-первых, я не жандарм, а честный полицейский, боровшийся с чисто уголовными преступлениями, пока жизнь не свела с вашей партией. А во-вторых, вам грех жаловаться. Если ваши придут к власти, будет еще хуже. Вы тут, во всяком случае, не в тесноте пребываете. Термин такой «уплотнение» не я придумал, а ваши соратники, Владимир Ильич, а может быть и вы сами.

— Что это значит — «уплотнение»?

— Это значит, господин большевик, что представителей, как вы говорите, класса эксплуататоров, которые, к примеру, живут в пятикомнатной квартире, выселят, в лучшем случае в самую маленькую комнату, а в остальные комнат заселят по семье пролетариев.

— Но это же правильно. Эксплуататорские классы веками…

— Господи, Владимир Ильич, не начинайте, я вашей демагогии на любой случай жизни, за пять лет наслушался и начитался до оскомины… Кроме того,

— Мы разве встречались?

— Нет конечно, но после вашей безвременной кончины соберут все ваши бумажки, все черновики, уж не знаю, подлинные или поддельные, и будут публиковать их, назвав полным собранием сочинений. Получится семьдесят три тома. Вы очень плодовитый товарищ. А в любом институте примерно четверть времени обучения будет отводится на изучение ваших трудов. История партии, марксистко-ленинская философия,

— Вы сумасшедший? — Ильич даже отодвинулся подальше от меня, так, что между нами оказалась буржуйка.

— Да нет, это ваши последователи были сумасшедшими, а я как раз нормальный. Ладно, об этом мы поговорим завтра. Мне бы хотелось бы поговорить о другом. Что вы, как человек, много лет проживший за границей, можете сказать о этом. — я протянул Ленина несколько бумажек:

— И вы, Инесса Федоровна посмотрите, пожалуйста.

Пока Ленин и его товарищ по партии в свете керосиновой лампы вертели в руке банкноты, я раскладывал на небольшом столике свои приспособления.

— Знаете, господин сумасшедший, я конечно в основном с немецкими, австрийскими и швейцарскими банкнотами…

— Ну, Владимир Ильич, не прибедняйтесь. Одна тысяча девятьсот третий год, второй съезд РСДРП, Лондон. Я думаю, англичане вас достаточно финансировали, что вы держали в руках фунты стерлингов… — я аккуратно, за самый краешек, вытащил из рук Ильича те самые британские фунты, что когда-то нашел в квартире немецкого резидента.

— Да как вы смеете!

— Я смею. Меня на экзамене преподаватель заставил перечислять всех делегатов съезда. Вы, кстати, всех их помните? А самое интересное, через три года все тот же преподаватель очень живо обличал вас лично и вашу власть… Ну мы отвлеклись. Попрошу к столу, а то, боюсь, ваша дактокарта сгорела вместе с архивом охранки во время февральских событий.

— Так вы все-таки из жандармов… — Ленин брезгливо поморщился, глядя на

мои приготовления.

— Как вам будет угодно, я вам ничего доказывать не собираюсь.

«Откатав» следы пальцев пламенных революционеров я уверил их, что типографская краска прекрасно отмывается теплой водой с мылом, после чего пожелал любящей друг друга и революцию паре счастливого времяпровождения.