<p>Людмила Мартова</p> <p>Каждому по заслугам</p>

Цок-цок-цок…

Стук когтей по паркету нахально врывался в сон, норовя прогнать его совсем. Это было некстати, потому что Нюсе снилось море. Яркое солнце заливало лагуну, в которой лениво дремали поставленные на прикол яхты и катера, отсвечивало от воды, пуская множество бликов, режущих глаза и заставляющих прищуриваться, чтобы в одночасье не ослепнуть.

Мачты, надеясь пронзить небо, лихо рвались ввысь, впрочем, быстро сдаваясь. Недосягаемое небо лишь смеялось над ними, разгоняя своей улыбкой облака, разбегающиеся в разные стороны, словно морщинки у глаз. Море и небо казались явно мудрее покачивающихся у причала яхт, кичливых и поскромнее. В отличие от последних они были вечными, а потому хорошо знали цену кичливости и скромности, богатству и бедности, добру и злу.

Кадр был выстроен идеально. Если зафиксировать его фотокамерой, получившийся снимок будет произведением искусства, практически шедевром.

Море чуть слышно било по бортам доверившихся ему яхт, напоминая, что оно тут главное. Может казнить, может миловать. Внутри своего сна стоящей на причале Нюсе ужасно хотелось поплавать, но ни направо, ни налево, насколько хватало взгляда, не было видно ни пляжа, ни просто полосы песка, чтобы войти в воду. Причалы и яхты тянулись вдоль кромки моря, и Нюся изнывала от жары и сожаления, что искупаться, похоже, не получится. А еще из-за того, что в ее руках не было фотоаппарата.

Цок-цок-цок…

Досадуя, что пляж так и не найдется, она распахнула глаза, пару раз моргнула, привыкая к полной темноте, и тут же почувствовала, как мокрый нос требовательно ткнулся ей в щеку. Нюся была уверена, что, проснувшись, даже не шелохнулась, лишь распахнула ресницы, но собака откуда-то знала, что девушка уже не спит. Нюся вздохнула и потянула с прикроватной тумбочки телефон, чтобы посмотреть на часы. Половина второго ночи.

– Тобик, давай спать, – пробормотала она жалобно, понимая, что уговоры вряд ли помогут.

К разбудившему ее цоканью, вызванному тем, что пес ходит из комнаты в комнату, примешивалось еще пыхтенье, и все это, вместе взятое, означало, что Тобику среди ночи опять понадобилось в туалет. Конечно, сделанное открытие вполне можно было проигнорировать, перевернуться на другой бок и уснуть, смирившись с тем, что утром придется убирать наваленную на кафельном полу кухни кучку, но к стуку лап и пыхтению добавилось еще и едва слышное поскуливание.

Тобик был интеллигентной собакой, сделать кучу в квартире мог себе позволить только от полной безысходности и потом очень стыдился и страдал. Мучить собаку не хотелось. Тяжело вздохнув, Нюся спустила ноги с кровати. Пес тут же закрутился юлой, радуясь ее понятливости и тому, что позор отменяется.

Август в этом году выдался жарким. Словно в насмешку над всеми народными приметами, уже после Ильина дня на город упала тридцатиградусная жара. Даже сейчас, ночью, столбик термометра показывал плюс двадцать четыре градуса, но переодеваться не хотелось, поэтому Нюся просто натянула поверх пижамы бархатный спортивный костюм, надеясь, что не успеет вспотеть.

– Пошли, оглоед, – мрачно сказала она, пристегивая поводок, и широко зевнула.

Исчезнувшего вместе со сном моря было жалко, потому что в нынешних реалиях оно ей могло только сниться. Ох уж этот Тобик. Засунув в карманы штанов телефон и ключи, Нюся вышла из квартиры, спустилась по лестнице, чтобы не громыхать в ночной тиши лифтом, который в их подъезде был с норовом, толкнула дверь и оказалась на крыльце, с неожиданным удовольствием вдохнув ночной воздух, вкусно пахнущий скошенной травой и по сравнению с дневным пеклом казавшийся свежим.

Их двор этим летом ремонтировали, и на данном этапе он был засыпан щебнем, покрупнее на проезжей части и помельче на тротуаре. В наспех натянутых на босу ногу кроссовках ей было вполне комфортно, но бедный Тобик неуклюже ковылял, поскольку острая щебенка впивалась в подушечки лап. Изверги, и когда уже закончат.

– Пойдем, Тобик, – пробурчала она и потянула мающуюся собаку к выходу со двора.

Там, перед находящейся в соседнем здании гостиницей, был разбит небольшой скверик. Выгуливать в нем собак строжайше запрещали, но идти куда-то посреди ночи Нюсе было лень, да и страшновато. Добравшись наконец до травки, Тобик уселся враскорячку, виновато глядя на Нюсю снизу вверх. Мол, ты прости, но сама видишь, как приспичило. Сделав свои дела, потянул дальше. Нюся, по опыту знавшая, что одним приседанием дело не ограничится, покорно пошла следом, давая завлечь себя в кусты.

Вообще-то Тобик, степенный и уже довольно пожилой спаниель, вовсе не ее собака. Она приглядывала за ним по просьбе его хозяина Толика, когда тому нужно было куда-то отлучиться с ночевкой. Тобик не мог оставаться один в темное время суток – сразу начинал выть, что, разумеется, не нравилось соседям. Толик – одноклассник, а позже однокурсник – был в жизни Нюси явлением постоянным, с того момента, как они пошли в первый класс, и никакие периодически возникающие хоть рядом с ним, хоть рядом с ней переменные ничего в этом раскладе не меняли.

Периодически Толик подкатывал к Нюсе вполне по-взрослому, а однажды даже сделал ей предложение, которое она с ходу отвергла, пообещав вернуться к этому вопросу после тридцати и при условии, что за это время не выйдет замуж ни за кого другого. На их дружбу отказ не повлиял, и Толик по-прежнему регулярно появлялся на пороге Нюсиной квартиры с вином, фруктами, пиццей или набором суши, потому что терпеть не мог есть в одиночестве. С той же завидной регулярностью он подкидывал ей Тобика. Против пса Нюся не возражала, вот только ночные прогулки не приветствовала. К счастью, животом старина Тоби маялся не часто, от силы пару раз в год.

По тротуару, едва видному из-за разросшихся кустов, мелькнула тень. Нюся напряглась, потому что гулять в ночи все-таки опасалась. Старенький и миролюбивый Тобик вряд ли мог служить надежной защитой. Привыкшие к темноте глаза быстро распознали, что фигура на тротуаре – женская, и в следующий момент Нюся ее узнала.

С этой немолодой женщиной, почти старухой, она периодически сталкивалась на улице или в магазине, поскольку та жила в одном из соседних домов. В каком именно, Нюсе было неведомо. Она давно обратила на незнакомку внимание, потому что у той были красные, но сухие глаза, словно она плакала так сильно, что у нее закончились все слезы. Еще она странно двигалась, приволакивая ноги, а углы рта у нее были поражены довольно сильными и практически никогда не проходящими заедами.

В общем, смотреть на женщину было неприятно, и Нюся всегда отворачивалась, считая встречу плохим предзнаменованием. Не то чтобы она была слишком уж суеверной, но в существование каких-нибудь знаков верила. Пару раз, после того как она сталкивалась с незнакомкой, у Нюси слетали заказы, а еще один раз она подвернула ногу и потом несколько дней хромала.

Было это в середине мая, и с тех пор неприятную даму она не встречала, и вот, пожалуйста. И что, спрашивается, она делает ночью на пустынной улице? Куда это ей могло понадобиться? Тобик в очередной раз присел, морда его выражала страдание. Их обоих, неподвижно застывших в кустах, не было видно с тротуара, а потому красноглазая незнакомка прошла мимо, не заметив ни Нюсю, ни собаку. В руках у нее был небольшой бидон.

Последний раз Нюся видела подобное творение советской хозяйственной мысли в квартире умершей прабабушки. Жилье готовили к продаже и выносили на помойку кучу старого хлама, в том числе такой эмалированный бидон, предназначение которого Нюсе было неясно. Мама объяснила, что в ее детстве с такими бидонами ходили за квасом или разливным молоком. Нюся попыталась это представить и не смогла. И вот сейчас неприятная незнакомка идет с бидоном по тротуару в половине второго ночи. Странно, очень странно.

Тобик, вздохнув, прошествовал дальше, и Нюся пошла за ним, размышляя, может подобная встреча считаться плохим предзнаменованием или нет. В конце концов, они же не столкнулись лицом к лицу, и незнакомка вообще ее не видела. Может, и пронесет. Главное – смотреть сейчас под ноги.

Скверик, по которому они шли, был разбит на небольшие разноуровневые квадраты, отделяемые друг от друга бетонными блоками. Поднявшись на второй уровень по небольшой лесенке, Тобик снова присел, после чего потянул Нюсю вперед и вниз, быстро перебирая лапами. Видимо, скрутивший его приступ близился к концу. Вот и хорошо, значит, можно возвращаться домой и ложиться спать.

Спустившись в последний квадрат сквера, Нюся потянула за поводок, давая псу сигнал, что хорошего понемножку. Тот же сунулся под пышный куст, пролез под ветками, натягивая поводок в струну, и вдруг на мгновение замер и тут же завыл. Господи, боже ты мой, это еще что за новости!

Лезть в заросли, разумеется, не хотелось, поэтому Нюся, стараясь не выпустить из рук впивающийся в ладонь натянувшийся брезентовый поводок, обошла куст кругом и чуть не упала, споткнувшись о что-то крупное, белеющее в темноте на давно не кошенной траве. Не хватало еще, чтобы встреча с красноглазой незнакомкой опять привела к травме.

С трудом удержавшись на ногах и злобно окликнув Тобика, из-за которого она оказалась среди ночи на улице, Нюся вытащила из кармана телефон, включила фонарик, чтобы рассмотреть, обо что именно споткнулась, и замерла. Под ветками пышного куста в траве лежал мужчина. И по тому, КАК он лежал, Нюся сразу поняла, что перед ней труп.

Профессиональное чутье взяло верх над женским любопытством. Оттащив в сторону Тобика, переставшего выть, но застывшего от ужаса, она обмотала поводок вокруг дерева неподалеку, вытащила из кармана телефон и начала быстро снимать, автоматически выстраивая композицию в кадре. Лежащий в кустах мужчина был ей незнаком. На вид он казался молодым, лет тридцати-тридцати двух, не больше. Нюся обратила внимание на его белеющее в темноте лицо – без единой кровинки, словно вылепленное из алебастра.

Она щелкала и щелкала камерой и остановилась только тогда, когда сделала не менее ста снимков. Все-таки она хороший фотограф, почему и расценки держит выше средних по городу, но заказы при этом все равно расписаны чуть ли не на год вперед, позволяя вести именно тот образ жизни, который Нюся хотела. И только закончив съемку, она позвонила в полицию.

С приехавшей опергруппой пришлось провести не меньше часа. Нюся послушно повторяла, отчего оказалась ночью на улице и как именно нашла труп. Подтверждающий чистосердечность ее показаний Тобик по-прежнему сидел, привязанный к дереву, и мелко дрожал.

– Это еще что такое? – Пожилой мужчина-криминалист нагнулся и поднял что-то с земли.

Нюся увидела пакетик куриных твистеров – лакомство для собак, которое обычно бралось на прогулку с Тобиком, чтобы награждать его за хорошее поведение и выполнение нужных команд. Конечно, выходя по нужде ночью, она не думала брать его с собой, но, видимо, в кармане завалялось и выпало, когда она наклонялась над трупом.

– Это наше, – сказала она со вздохом. – Мы всегда с собой носим. Собачья радость.

Криминалист вздохнул, картинно закатив глаза. Нюся в очередной раз убедилась, что обычным людям ни за что не понять собачников.

– Ну что тут у тебя? – К криминалисту подошел следователь, и тот отвлекся от Нюси, протянув ей пакетик, который она сунула в карман спортивного худи.

Карман был на животе и смешно оттопыривался, как будто Нюся была беременная. И зачем она вообще прихватила с собой этот корм, не просто бесполезный, а даже вредный при собачьем поносе? Не в себе была спросонья, не иначе.

– А у меня тут странное, – хмуро ответил криминалист. – По ходу из этого парня кровь выкачали.

Сопровождающий следователя оперативник, представившийся Константином Малаховым (Нюся запомнила), длинно присвистнул.

– После смерти выкачали или при жизни, а от этого он, бедолага, и скончался? – уточнил следователь. – Причина смерти-то какая?

– А это я после вскрытия скажу. – Криминалист покачал головой: – Яремная вена у него перерезана, но так аккуратно, что практически никакой крови вокруг. Такое чувство, что ударили чем-то острым и тут же какой-то сосуд подставили.

– А может, его в другом месте убили, а сюда уже потом привезли?

– Может, – теперь криминалист пожал плечами. – Но следов волочения тела на траве вокруг нет. Впрочем, и отпечатков ног тоже нет. И вообще никаких следов.

Тут они обнаружили внимательно слушающую Нюсю, у которой, кажется, уши сдвинулись на макушку от любопытства, и замолчали. Следователь сделал знак, и оперативник Константин послушно двинулся в ее сторону, взял за локоток, отвел к дереву, под которым маялся Тобик. Свободолюбивая Нюся руку демонстративно высвободила.

– Вы, Анна Валентиновна, можете идти, – сказал Константин задушевным голосом. – Адрес и телефон ваш у нас есть, так что мы с вами еще обязательно встретимся и поговорим. А пока ведите вашу собачку домой, а то вы обе, наверное, устали. Да и утро уже скоро. Выспаться не получится.

– Ну, вам, положим, тоже выспаться не удастся, – ответила Нюся и широко зевнула, потому что спать действительно хотелось.

Придя домой, она отцепила с поводка все еще дрожавшего Тобика, стащила спортивный костюм и залезла под одеяло. Тобик тут же пристроился рядом. Вообще-то ему категорически запрещалось залезать на кровать, но пес сегодня перенес стресс, поэтому Нюся решила, что в небольшом отступлении от правил не будет ничего страшного, погрузила пальцы в шелковистую собачью шерсть и тут же уснула.

«Интересно все-таки, кто этот убитый парень?» – такой была ее последняя мысль перед тем, как провалиться в сон.

После пережитого потрясения ей снилось не море, а незнакомка с сухими красными глазами и бидоном в руке. Внутри сна она поворачивалась к Нюсе, начиная громко хохотать, широко разевая рот с заедами в уголках губ, а потом резко срывала крышку бидона, протягивала его Нюсе, показывая содержимое. Та не хотела смотреть, но против воли все-таки посмотрела и отпрянула в ужасе. Бидон был до краев полон крови. Густая и вязкая, она тяжело плескалась внутри.

* * *

Утро Насти Пальниковой началось так же, как каждое утро в последние несколько лет – с острого чувства счастья. Оно накрывало ее каждый раз, когда она просыпалась в квартире Дениса Менделеева, своего друга, возлюбленного и гражданского мужа.

Точнее, это была их, Дениса с сестрой, квартира, доставшаяся от родителей, и Денис вернулся в нее, когда его сестра Соня вышла замуж и переехала жить в дом к мужу. Настя, просыпаясь, поворачивалась к дышащему рядом во сне мужчине, закидывала на него ногу, для того чтобы снова и снова утвердить свою власть над ним. Он в ответ сквозь сон подгребал ее правой рукой к себе, прижимал сильно, но нежно. Настя, высвободившись чуть позже, с легкостью устраивалась у него на спине, мускулистой, словно вылепленной талантливейшим скульптором специально под нее, ее рост, изгибы ее тела, располагалась с максимальным удобством, обнимала его за крепкую шею и замирала, чувствуя, как тонкие иголочки счастья пронзают ее от макушки до пяток.

Каждое утро она замирала в тревожном ожидании, что это дивное чувство исчезнет, растает, что просыпаться рядом с лучшим мужчиной на земле станет привычно и рутинно, но счастье не сдавалось, а длилось, продолжалось и усиливалось, и это было прекрасно.

Вот и сегодня Настя привычным движением взлетела на рельефную спину, расположилась поуютнее, чуть не мурлыча от блаженства, обняла любимого и уткнулась носом в его кудрявую шевелюру, от которой исходил только одному Денису присущий аромат, втянула его и зажмурилась от счастья. Хорошо!

– Что? Уже пора вставать? – с легким стоном спросил мужчина ее мечты.

Работая шеф-поваром ресторана, он частенько был вынужден ложиться поздно, а потому регулярно не высыпался. Несмотря на то что ресторан работал с двенадцати, по утрам Денис вставал вместе с отправляющейся в офис к девяти Настей, чтобы приготовить ей завтрак, и сколько бы она ни возмущалась, что вполне способна сделать это самостоятельно, оставался непреклонен.

– Знаю я, как ты позавтракаешь. Съешь творожный сырок и запьешь кофе, а это неправильно.

Правильный завтрак, который поджидал Настю, когда она выходила из душа, заключался в пышном нежном омлете, кусочке слабосоленой семги на поджаренном тосте с творожным кремом и кружочком авокадо, стакане свежевыжатого сока, каждый день разного, а также сваренном в турке кофе со вкусом корицы. Иногда Насте полагались сырники с изюмом и курагой, иногда блинчики с икрой или той же семгой, иногда каша, сваренная таким хитрым способом, что Настя съедала ее в мгновение ока и чуть тарелку не вылизывала. Денис готовил просто классно, что неудивительно для шеф-повара крупного дорогого ресторана и победителя кучи международных конкурсов. Не «Золотого Бокюза», конечно, но тоже вполне престижных.

– Дэник, ты спи, тебе же не на работу, – прошептала Настя в ответ, прижав губы к идеальной формы уху. – Сейчас семь, а ты только в три лег. Я тихонько соберусь и уйду. Пожалуйста, поспи еще.

Денис вывернулся из-под нее, рывком поднял свое тело с кровати. Настя невольно залюбовалась. Какой же он красивый. Как же ей повезло.

– Не будем тратить время на споры, – сообщил ей идеал мужской красоты. – Я сейчас тебя покормлю и отправлю с богом на работу. Тем более что поспать все равно не получится, Феодосий назначил совещание по перспективам расширения бизнеса. Так что мне к десяти в офис. Ничего, на пенсии отосплюсь.

Феодосий Лаврецкий был начальником Дениса Менделеева и мужем его любимой сестры Сони. Познакомились они в ситуации, когда Лаврецкого пытались убить, Соня оказалась втянута в другую детективную историю, а все это в итоге привело к тому, что саму Настю похитили[1]. Ее мама, известная в городе журналистка Инесса Перцева, вспоминать события тех дней не любила, а Настя, наоборот, мысленно возвращалась к ним с удовольствием, потому что закончилось-то все хорошо. Соня вышла замуж за Лаврецкого, а они с Денисом стали жить вместе, только оформлять отношения не торопились. Им и так было прекрасно.

Окончив институт, Настя с упоением делала карьеру в адвокатской конторе Аркадия Ветлицкого, а потому детей пока не планировала. Денис же сначала заработал право стать партнером Феодосия Лаврецкого, а потом начал строить собственный дом, в котором и собирался жить с женой и будущими детьми. Дом стал его идеей фикс, до реализации которой он не считал возможным сделать любимой предложение.

Настя относилась к этому как к чудачеству и не обижалась. В любви Дениса Менделеева и его верности она не сомневалась и со штампом в паспорте не торопила. К счастью, маме дочкин статус замужней женщины тоже был неважен, а у Дениса с Соней родителей давно не было. Так что их «неправильная» совместная жизнь никого не волновала.

– Ладно, значит, мне опять повезло, – Настя откинула одеяло и встала, нащупывая на полу тапочки. – Хотя меня очень тревожит, что ты совершенно не высыпаешься. Что сегодня на завтрак?

– Кабачковые оладьи со сметаной.

Предвкушая удовольствие от очередного кулинарного шедевра, Настя отправилась в душ, откуда ее выдернул телефонный звонок. И кто это может быть в начале восьмого утра? Конечно, иногда беспокойные клиенты будили Настю и по ночам, но сейчас на экране высвечивалось слово «Соня» и это было странно. Сестра Дениса не из тех, кто названивает по утрам без серьезного повода. Да и звонила она не брату, а именно Насте.

– Да, Сонь, привет, – сказала Настя в трубку. – Что-то случилось?

– Похоже, что да, правда, я не могу оценить, насколько серьезное. Настюша, одной моей приятельнице нужна помощь. Ты ее знаешь, это Лена Золотарева, директор областной картинной галереи.

Да, Елену Николаевну Золотареву и ее мужа, полковника полиции в отставке Виктора Дорошина, в прошлом крупного специалиста по кражам предметов искусства и антиквариата, Настя Пальникова, разумеется, знала. Интересно, и зачем Елене Николаевне могла понадобиться помощь адвоката по уголовным делам?

– У них в галерее очередная заварушка, – ответила на заданный ею вслух вопрос Соня. – Сегодня утром дворник убирал опавшие листья и заметил поврежденную кирпичную кладку в одной из стен. Подошел ближе, а там тайник, в котором оказалась картина Левитана.

– Что там? – глупо переспросила Настя, хотя все прекрасно расслышала.

– Акварель Левитана. Называется «После дождя». Ее пропажу обнаружили при инвентаризации шесть лет назад. Тогда в галерее хватились этюда Куинджи. Тревогу забила самая давняя сотрудница, Мария Викентьевна Склонская. Сейчас она, к сожалению, уже умерла. Чудесная была женщина, но сейчас не об этом. В общем, инвентаризация показала недостачу в запасниках восьми картин, и все это списали на дело рук одного и того же преступника. Часть картин удалось отыскать, Дорошин много сил приложил, чтобы выйти на след похищенных шедевров, и ему это удалось. Но именно Левитана тогда не нашли, а еще «Апельсины в корзине» Фалька. Тогда все решили, что просто след затерялся, а теперь получается, что тот вор никакого отношения к пропаже Левитана не имел[2]. А эту акварель еще раньше украли.

– Да. Ясно, что в картинной галерее опять шмон, проверки и неприятности, – резюмировала Настя.

– Да. А Дорошин, как на грех, в командировку уехал. Он же сейчас занимается частными расследованиями, связанными с предметами искусства. Сопровождает крупные сделки чуть ли не по всему бывшему Союзу. В общем, его нет. А неприятности у Лены есть. И она позвонила мне, чтобы я посоветовала ей хорошего адвоката.

– И ты посоветовала меня, по-родственному, так сказать, – засмеялась Настя. – Или ты посоветовала Ветлицкого?

– Настюша, Лене не нужен Ветлицкий. Она ничего не крала и в то время, когда выявили недостачу, трудилась обычным научным сотрудником. Директором галереи ее уже позже назначили. Ее предшественница, во-первых, была на время отстранена от работы за всю эту историю с кражей и убийствами шестилетней давности. А во-вторых, потом довольно сильно заболела, так что возвращаться на должность отказалась. И Золотарева стала директором, никого не подсиживая. В общем, ей просто нужен рядом юридически грамотный человек. По крайней мере, пока Дорошин не вернется. И ты, как мне кажется, подойдешь как нельзя лучше. В общем, если можешь, поезжай в галерею, Лена там тебя ждет.

– Все поняла. Через десять минут выезжаю, – отрапортовала Настя, заранее тоскуя по кабачковым оладьям, которые ей не придется попробовать, поскольку завтрак отменяется.

Выйдя из ванной, она сообщила об этом Денису, натянула строгий костюм, который всегда носила, оправдывая высокий статус адвоката, сунула ноги в туфли на шпильках, которые тоже были обязательным атрибутом ее делового стиля, схватила сумочку и была такова.

У картинной галереи толпился народ. Настя разглядела в толчее знакомого следователя Михаила Зимина, опера Костю Малахова с уставшим лицом, несмотря на раннее утро, криминалиста Вадима Федоровича Фадеева, очень опытного, ироничного и добродушного. Хорошая бригада сегодня дежурит. Повезло Елене Николаевне Золотаревой. Эти кровь пить не станут и отнесутся с уважением и пониманием.

– Что тут у вас? – спросила она, подходя.

– О, Настюха, – отреагировал Костя. Настя почему-то была уверена, что ему нравится. – Ты какими судьбами?

– Представляю интересы Елены Николаевны Золотаревой. – Она показала в сторону директора галереи, которая при виде ее подошла поближе, поздоровалась, кивнула, подтверждая правоту Настиных слов.

– Ясно. Не Дорошин, так ты будешь из нас кровь пить. – Костя усмехнулся, впрочем, по-доброму. – Вот когда с вечера выходил на дежурство, знал, что ничего хорошего меня не ждет. А все почему? Потому что тетку с пустым ведром встретил. Так и вышло. Половину ночи вокруг трупа под кустом скакали. А с утра пораньше нате вам, с кисточкой. Картина в стене. Левитан.

– Кость, хватит ныть. Расскажи лучше, что именно тут произошло, – попросила Настя. – Я тебе сочувствую, конечно, но дело превыше эмоций.

– Дворник музея пришел утром на работу. Стал сгребать листья у стены, увидел, что кирпичная кладка поехала. Здание-то старинное, давно реконструкции требует. Подошел поближе, увидел, что в стене какая-то ниша имеется, сунул в нее руку, поехавшие кирпичи отодрал и обнаружил заботливо упакованный сверток. Снаружи целлофан, внутри холстина, под ней еще один слой непромокаемой упаковки, а внутри акварель. Ну, он, знамо дело, директору галереи позвонил. Доложился по инстанции, так сказать.

Настя повернулась к Золотаревой.

– Да, так и было, – подтвердила та. – Звонок примерно в шесть утра раздался, скорее, в шесть десять. Я заметалась, с кем детей оставить. Они же маленькие еще – одних не бросишь, а муж, как на грех, в отъезде. Позвонила Соне, та, разумеется, согласилась приехать и посидеть с детьми, а заодно порекомендовала пригласить адвоката, раз Вити рядом нет. Я согласилась. Пока она ехала ко мне, я позвонила в полицию, потому что понимала, что Олегу Васильевичу вряд ли привиделось и мы имеем дело с чем-то экстраординарным.

– Олегу Васильевичу?

– Это дворника так зовут. Олег Васильевич Медведев. Я успела приехать раньше полиции и с ходу определить, что в тайнике лежала акварель кисти Левитана. Тут мне прямо нехорошо стало. Мы же были уверены, что ее шесть лет назад украли, а получается, что это совсем другая кража и вообще другая история. Я, пока ехала, позвонила Арине Романовне. Та вспомнила, что двадцать два года назад в галерее сработала сигнализация.

– Арине Романовне?

– Да, бывшему до меня директору галереи. Она, Арина Морозова, тогда после аспирантуры вернулась в город и устроилась в музей на должность старшего научного сотрудника. И тут такое. Тогдашний еще директор заявил полиции, что ничего не пропало, мол, ложная тревога. Но в галерее шептались, что он просто испугался ответственности и не признался, а на самом деле кража была.

– Дурацкий какой-то поступок. Зачем покрывать преступников, если ты с ними не в сговоре?

– Ну, прятать украденную картину в нишу в стене – поступок не менее дурацкий, – пожала плечами Золотарева. – Зачем идти на преступление, если потом почти четверть века не вспоминать об украденном?

– Возможно, вор был любителем, а не профессионалом. Испугался сработавшей сигнализации. Выскочил из здания, засунул пакет в заранее присмотренное место, чтобы достать его потом, когда уляжется шумиха. А вот почему так и не забрал? Мог переехать, умереть, сесть в тюрьму за другое преступление, – сообщила Настя. – Она вообще ценная, эта акварель? Может быть, овчинка не стоила выделки и преступник это понял?

– В нынешних ценах от трех с половиной до шести миллионов рублей, – ответила Золотарева и пояснила, видя внимательный взгляд Зимина: – Я у мужа проконсультировалась, он, разумеется, знает.

– Не так уж и много, – пробормотал следователь, предпочтя не обращать внимания на пассаж про Дорошина.

– Для кого как, – пожала плечами Настя. – Квартиру какую-никакую купить можно, к примеру. По верхней границе названной Виктором Сергеевичем вилки довольно неплохую. Но если речь идет о преступлении, совершенном двадцать два года назад, то это чистый висяк, конечно. Определить, кто засунул тогда картину в стену, совершенно невозможно. Да и вообще, как я понимаю, нет никакой уверенности, что кража произошла именно в тот момент, когда сработала сигнализация, а не раньше или позже. Ясно только то, что на момент выявления пропажи Левитана моя клиентка всем этим хозяйством не заведовала. Так что основные вопросы, как мне кажется, задавать придется бывшим директорам. Арине Морозовой и ее предшественнику. Как его звали?

– Алексей Аркадьевич Гольцов. Я, признаться, даже не знаю, жив ли он. Я его застала еще, когда пришла в галерею работать, но потом он довольно быстро вышел на пенсию, и директором назначили Арину Романовну.

– Разберемся, – хмуро проговорил Зимин, явно тоже уставший после бессонной ночи. – Найдено – не украдено. Картина эта, как я понимаю, числится в розыске, вот и опросим осужденного за кражу картин из галереи на предмет того, как она в стене оказалась. А картину вернем в ваши фонды, только чтобы вы ее больше не теряли.

– Не потеряем, – серьезно сказала Золотарева.

Настя в очередной раз подумала, что эта женщина ей нравится. Впрочем, полковник Дорошин, с которым Настя Пальникова была знакома благодаря своей маме, вездесущей журналистке, знавшей практически всех в их городе, ей нравился тоже. И они с Еленой очень друг другу подходили. Насте хотелось бы, чтобы они с Денисом со стороны смотрелись столь же гармоничной парой.

Закончив все дела и убедившись, что Елене Золотаревой больше не требуется ее помощь, Настя распрощалась со всеми и села в машину, прикидывая, куда ехать: домой или сразу на работу. Часы показывали без пятнадцати девять, так что особого выбора и не имелось.

Правда, шеф сквозь пальцы смотрел на опоздания сотрудников, которые редко работали по графику и не уходили домой в положенные шесть часов вечера. Он любил говорить, что ему важно, чтобы работа была сделана, а где они при этом находятся, вообще не имеет значения. Дома же ждали кабачковые оладьи, а есть хотелось сильно. Денис приучил Настю сытно завтракать, заряжаясь энергией на день, и она уже не помнила студенческие времена, когда обходилась кофе и круассаном.

Звякнул телефон, принеся сообщение от любимого. «Твой завтрак я закинул тебе в офис. Можешь не прятаться под столом, когда будешь его есть. Там на всех хватит». Она счастливо рассмеялась и послала в ответ смайлик с поцелуйчиком. В этом был весь Денис – заботливый и не упускающий из виду ни малейшей мелочи. Как же ей все-таки повезло.

Она не успела отложить телефон, как он зазвонил снова. «Нюся», – отразилось на экране, и Настя завела машину, переводя звонок на громкую связь. Нюся, точнее Анна Беседина, была ее однокурсницей и даже, пожалуй, институтской подружкой. Правда, после вуза их дороги разошлись. Настя пошла в адвокатуру, а Нюся категорически отказалась заниматься юриспруденцией, к которой у нее изначально не лежала душа, и стала вольным фотографом.

– Папа настаивал, чтобы я получила диплом юридической академии. Я его получила. Принесла и вручила папе. Пусть радуется. А мне он не нужен. Я – творческий человек и предпочитаю быть вольным художником, а не крючкотвором.

Надо признать, что у Нюси действительно был талант. Снимки у нее получались воздушные, яркие, каким-то странным неуловимым образом подчеркивающие достоинства и людей, и природы, и вообще окружающей действительности. На фотосессии к ней очередь была расписана чуть ли не на год вперед, и Нюся, охотно снимающая и портреты, и свадьбы, и детей, зарабатывала ничуть не меньше адвоката Пальниковой, да еще и на творчество время оставалось. То, что Нюся снимала для души, она успешно продавала в фотостоки, и ее работы регулярно украшали обложки довольно известных журналов.

По любопытному стечению обстоятельств жила Нюся в том же доме, что и Денис Менделеев, а теперь и Настя. Так что иногда они заглядывали друг к другу на чай и поболтать, пусть в силу занятости и нечасто.

– Привет, Нюся. – Настя тронула машину с места, предвкушая, как доберется до работы, где ее ждут вкусные оладушки. – Как жизнь?

– Слушай, Пальникова, вообще-то это безобразие.

– Что именно? – Настю не так-то просто было сбить с панталыку. Особенно когда она не чувствовала себя ни в чем виноватой.

– Твоя Соня записалась сегодня на фотосессию с дочкой и не пришла. Нет, она, конечно, предупредила, что не сможет, но время-то пропало. А я, между прочим, сегодня полночи не спала, потому что нашла в кустах у гостиницы труп. Так что знай я заранее, что она отменит съемку, я бы не вскакивала ни свет ни заря.

– Не сердись, Нюсик. Соня была вынуждена выручить свою приятельницу, у которой на работе случились неприятности, и с утра пораньше поехала к ней, чтобы посидеть с двумя ее детьми, которых иначе было не с кем оставить. Так-то она очень обязательный человек, но помощь другим для нее важнее фотосессии, понимаешь, – встала на защиту Сони Настя, но тут сказанное подругой наконец-то достигло сознания. – Погоди. Что значит «я нашла труп»?

– То и значит. Я нашла в кустах труп неизвестного мужчины, у которого слили кровь. Представляешь, какой ужас?

Настя вспомнила уставшее лицо Кости Малахова и его слова о том, что ночь выдалась бессонной, потому что они выезжали на труп в кустах. Кто бы мог подумать, что это именно Нюся его нашла.

– А что ты делала в такое время в кустах? – строго спросила Настя. – Никогда не замечала за тобой тяги к ночному образу жизни. В темноте же снимать нельзя, а тебя можно выманить из дома только тогда, когда у тебя есть возможность фотографировать.

– Не делай из меня мизантропа! – возмутилась Нюся. – То, что я не люблю шумные вечеринки, не означает, что я веду затворнический образ жизни. А в кустах ночью я какала. То есть не я, конечно, а Тобик. У него живот прихватило, пришлось идти на улицу.

– То есть Толик опять оставил тебе свою псину, – понимающе констатировала Настя. – Слушай, Нюся, по-моему, за все, что ты для него делаешь, он уже обязан на тебе жениться. По крайней мере, хозяйство в виде домашних животных у вас уже общее.

Толик Болонин был их с Нюсей однокурсником. Правда, его юридическая карьера тоже не сложилась, и подвизался он менеджером в фирме, торгующей строительными материалами. Фирма принадлежала отцу Толика, так что нужды в деньгах он не испытывал. Что и говорить, выгодная была партия. Да и привыкшие к тому, что Нюся и Толик с детства практически неразлучны, родственники и знакомые встретили бы известие об их свадьбе как само собой разумеющееся.

– Не говори глупостей. Толик – это всего лишь Толик. Замуж я за него не собираюсь, мы так давно знакомы, что в этом было бы что-то от инцеста. А возиться с Тобиком мне нетрудно. Он чудесная собака. За исключением тех случаев, когда ночью ему приспичивает сходить под кустик. С трупом.

На последних словах голос Нюси дрогнул.

– Ладно. Рассказывай про труп, – велела Настя.

Ей действительно было интересно. Кроме того, полученная информация очень даже могла пригодиться ее маме – криминальному репортеру, охочему до новостей. Неизвестный труп в кустах, да еще со слитой кровью, вполне тянул на сенсацию. Делиться с мамой информацией по делам, которые вела их адвокатская контора, Настя по понятным причинам не могла, но обнаруженный Нюсей труп к ней никакого отношения не имел, так что можно было рассказывать маме все без утайки.

Внимательно слушая институтскую подружку, Настя доехала до работы, припарковала машину у офиса, посидела в ней еще минут пять, заканчивая разговор, после чего с чувством полного удовлетворения отправилась на свое рабочее место, где ее ждали любимый начальник и кабачковые оладьи Дениса.

* * *

Сидя за своим рабочим столом, следователь Зимин хмурился. Дело, связанное с обнаруженным возле гостиницы трупом, категорически ему не нравилось. Сыщицким чутьем, всем своим нутром он чувствовал, что это преступление не последнее.

– Да ну тебя, Мишка, – расстроенно сказала ему помощник руководителя следственного управления, отвечающая за связи с прессой, и давняя подруга Лиля Лаврова, с которой он поделился предчувствием, – накличешь беду своим длинным языком. Совершено одно убийство, его и расследуй.

– А я тебе говорю, что это начало серии, – упрямо повторил Зимин и набычился. Он всегда так делал, когда был чем-то недоволен. – И жертва, найденная сегодня ночью, совершенно случайная. Просто молодой человек, проводивший девушку и возвращавшийся поздним вечером к себе домой. Мы его установили практически сразу, хотя никаких документов при нем не было. Он до своего дома и не дошел-то всего ничего. Оставалось только мимо гостиницы пройти, пересечь дорогу, и все.

– И с чего ты взял, что это случайная жертва? Может, его специально караулили в тех кустах, ждали, пока он от девушки возвращаться будет. Неудачливый соперник, к примеру. Девушку-то опросили? Что говорит?

– Рыдает девушка, – мрачно сказал Зимин и тяжело вздохнул. За долгие годы своей работы он так и не смог привыкнуть к проявлениям человеческого горя и реагировал на них тяжело. – И мать рыдает. И обе в один голос говорят, что врагов у потерпевшего Тимофея Лопатина не было. Парень как парень. Работал в автосервисе. Жил с матерью и младшей сестрой. Встречался с девушкой. Собирался делать предложение, даже кольцо купил, но подарить не успел. Хотел к годовщине знакомства приурочить. У них двадцать пятого августа два года с первой встречи.

– Так, может, все-таки есть кто-то, не желавший, чтобы кольцо было подарено и свадьба состоялась? – предположила Лиля.

– Да проверяем мы, – с досадой ответил Зимин. – Эта версия, разумеется, основная. И случайный грабеж со счетов тоже не исключаем. Телефон у парня пропал.

– Вот видишь…

– Да самый обычный у него был телефон. Китайский смартфон. Ради такого точно не убивают. И кровь эта выкачанная мне покоя не дает. Федорыч говорит, что не меньше двух литров у него забрали. Кто? Зачем?

– Ну, на этот вопрос Федорыч тебе не ответит, – вздохнула Лиля. – Хоть он у нас и самый лучший криминалист в области. Я, разумеется, про кровь журналистам говорить не стала. Может быть, у этого обстоятельства есть вполне себе простое объяснение, а слухи пойдут по городу – не остановим. Если уж тебе серия мерещится, хотя ты галлюцинациями не страдаешь, то обыватели разговоры про маньяка быстро подхватят.

– Держи – не держи, а новый труп появится, разговоров все равно не избежать.

– Да что ты каркаешь! – возмутилась Лиля. – Тоже мне Ванга. Иди и ищи, кому твой Лопатин мог помешать.

– Ищу-ищу, – все так же мрачно согласился Зимин. – И не только врагов Лопатина.

– А кого еще?

– Да с бывшим директором картинной галереи хотел переговорить. Тем самым, при котором двадцать два года назад сигнализация сработала, а ничего не пропало. Федорыч-то сказал, что, судя по состоянию упаковки, в которую картина была замотана, она действительно в стене пролежала около двух десятков лет. Вот и интересно мне, почему господин Гольцов тогда сказал, что из запасников ничего не пропало?

– А какая разница? – искренне удивилась Лиля. – Сроки давности все равно вышли. Нашелся Левитан – и отлично. Надо вернуть его в музей и закрыть дело. Или ты любопытство свое тешишь? Много времени свободного? При нераскрытом-то убийстве.

– Не дает мне это покоя, – признался Зимин. – Хочешь чутьем это назови. Хочешь – блажью. И мне при этом очень не нравится то обстоятельство, что господин Гольцов Алексей Аркадьевич, 1945 года рождения, на телефонные звонки по домашнему телефону не отвечает, сотовый у него вне зоны действия сети, и соседи его уже с неделю не видели.

– Зимин, по-моему, тебе в отпуск пора, – сказала Лиля серьезно. – Дедок семидесяти восьми годов у него пропал, который в две тысячи лохматом году пропажу Левитана не заметил. Может, он в больнице лежит, может, в санаторий отъехал, может, на даче урожай яблок собирает. Яблочный Спас у нас в эту субботу, Зимин. Ты хоть знаешь, что это такое?

– Знаю. Моя теща варит прекрасное варенье из яблок. – Вспомнив про свою семью, Зимин даже лицом посветлел. Он очень их любит: и жену, и дочку, и тещу, и будущего малыша, появления на свет которого они ждут примерно через месяц. – И в отпуск я пойду, когда Снежана родит, чтобы побыть с ними. А случиться это может в любой момент. До родов три недели осталось, так что тревожный чемоданчик моя благоверная уже собрала.

– Это не чемоданчик тревожный, а ты, Мишка, тревожный. – Лиля засмеялась: – Ты просто до одури за Снежинку боишься, вот тебе и мерещатся ужасы[3]. Серийные убийства, которых нет. Пропавшие старички. Таинственно похищенные картины. А все гораздо проще. Зло вообще примитивно устроено. Тебе ли не знать.

Впрочем, время показало, что Лилия Лаврова ошибалась, а Михаил Зимин был прав. Первым неприятным сюрпризом, который они обнаружили, придя следующим утром на работу, стала статья Инессы Перцевой, в которой подробно расписывалось совершенное в сквере у гостиницы убийство, включая пикантную подробность о выкачанной из убитого крови. То, что следователи так надеялись скрыть, чтобы не вызывать кривотолков, теперь обсуждал весь город.

Инесса Перцева виноватой себя не чувствовала, заверяя, что просто хорошо делает свою работу. Откуда она узнала детали преступления, было непонятно, но Лилия Лаврова давно смирилась, что Перцева знает всегда и все.

Вторая, еще более неприятная новость – Алексея Гольцова нашли в своей квартире убитым. Соседи, повторно опрошенные оперативником Малаховым, сообщили, что из квартиры одинокого пожилого человека доносится странный запах, после чего в присутствии понятых была взломана дверь. Судя по состоянию тела, Гольцова убили не менее недели назад. А самым мрачным оказалось то обстоятельство, что перед смертью или сразу после нее у него было выкачано не менее двух литров крови.

– Вынуждена признать, что чутье у тебя, Мишка, звериное, – мрачно сказала Лаврова, прочитав заключение эксперта. – Это действительно серия. У нас завелся маньяк, который зачем-то обескровливает своих жертв. Практически вампир.

– И Гольцов, похоже, первая его жертва, а Лопатин – вторая. Вот только Гольцова преступник убил у того в квартире, а Лопатина – в сквере на улице. То есть картина убийства не совпадает, что странно, если мы говорим о маньяке. Ни место преступления, ни возраст жертв, ни род их занятий, ни внешность. Что их объединяет: искусствоведа на пенсии и молодого автомеханика? Почему наш убийца выбрал именно их?

– Вот поймаешь его – выяснишь, – заверила Лиля. – Хочется надеяться, что до этого времени не появятся новые жертвы.

– Я бы на это не рассчитывал, – мрачно ответил Зимин. – Лилька, помнишь, ты мне рассказывала, как профессор Лагранж объяснял тебе разницу между маньяками и просто серийниками? Мол, не каждый человек, совершающий серию убийств, является классическим маньяком.

Лиля на мгновение прикрыла глаза, вспоминая то дело, в результате которого она нашла любимого мужа и стала Лавровой, а вместе с этим матерью не одного ребенка, а троих сыновей и лапочки-дочки. Господи, как давно это было. Восемь с половиной лет назад. И профессора Лагранжа, мудрого и любимого учителя, давно уже нет в живых. Да, тогда они с коллегами смогли вычислить убийцу, оставляющего цветы на телах своих жертв, только благодаря старому психиатру[4].

Именно Лагранж напомнил тогда Лиле, что далеко не каждый человек, совершающий серию преступлений, маньяк в клиническом смысле этого слова. Точнее, то, что убийца только притворяется маньяком, первым предположил Димка, капитан Воронов, а маньяк лишь подтвердил это сомнение.

Пойманный ими хитрый и жестокий человек, убивая людей, просто тщательно заметал свой личный интерес к одной конкретной жертве. Ужасные преступления были лишь декорациями в его тщательно срежиссированном спектакле. Но почему именно сейчас Зимин заговорил об этом?

– Я помню, конечно, – сказала Лиля, открыв глаза. – Но сейчас у нас слишком мало материала для анализа, чтобы проводить параллели с тем делом. Пока мы имеем два убийства, между которыми прошла примерно неделя, так что о периодичности говорить не приходится. Схемы действительно тоже не видно. Но это ни о чем не говорит, так как она может быть неявной. У пенсионера из квартиры что-то пропало?

Зимин пожал плечами:

– Мобильный телефон не нашли. Так же, как и у Лопатина. Так что это то звено, которое объединяет оба преступления. Кроме слитой крови, конечно. И, кстати, именно кровь может быть тем мотивом, который толкает этого человека на убийства. Зачем-то она ему нужна. Знать бы еще зачем. И все же почему-то я вижу четкую связь с тем делом восьмилетней давности. Возможно, я ошибаюсь и искать действительно надо свихнувшегося психа, возомнившего себя вампиром. Но интуиция говорит мне, что какая-то из жертв неслучайна. И кто-то из погибших мог так сильно насолить преступнику, что тому понадобилось его убить.

Лиля снова прикрыла глаза. Когда восемь лет назад она спросила старого профессора, можно ли считать нормальным человека, убивающего снова и снова, чтобы скрыть одно из преступлений, спрятать главный труп на кладбище, тот ответил: «Что есть норма, девочка моя? Если ты спросишь, вменяем ли этот человек, то отвечу тебе, что да, скорее всего, абсолютно вменяем и понимает, что делает. А нормален ли он, нормальна ли ты или я? Грань между нормой и патологией так тонка, так незаметна, что можно переходить ее туда и обратно по нескольку раз за день. Ты уж поверь старому психиатру». Она поверила тогда и верила сейчас, но мир вокруг не становился лучше, чище и светлее. В нем по-прежнему убивали, а по каким мотивам, так ли это важно.

– Миш, я тебе обещаю, что поищу информацию о том, зачем может быть нужна кровь, которую забрали у жертв. Если это делает псих, то у него все равно есть своя логика, пусть кривая и больная. А ты изучай окружение и образ жизни жертв. Возможно, наши два пути сойдутся в одной точке и мы выйдем на этого негодяя быстро. До того, как он убьет кого-нибудь еще.

Именно этому совету следователь Зимин и последовал. Но ни у ведущего простой образ жизни автомеханика Лопатина, ни у бывшего директора картинной галереи Гольцова не было ни явных врагов, ни общих знакомых. Мать, сестра и девушка Лопатина никогда не слышали о Гольцове и были уверены, что их Тимофей никогда о нем не упоминал. Соседи старика искусствоведа так же никогда не встречали Лопатина в своем подъезде. Помимо способа убийства, единственное, что роднило жертв, – это группа крови. Первая положительная. Однако этот факт мог быть всего лишь простым совпадением.

Списки людей, среди которых могли найтись общие знакомые обеих жертв, ширились. У Тимофея Лопатина список был большим, у Алексея Гольцова – весьма скромным. После смерти жены он жил один, единственный их сын Иван Гольцов много лет назад переехал в Новосибирск и с родителями не общался, даже на похороны матери не приезжал. Уж какая кошка между ними пробежала, соседи не знали, но говорить про сына покойный Алексей Аркадьевич отказывался наотрез.

Человеком он был довольно замкнутым. Жил размеренно, строго придерживаясь распорядка дня, о котором поведали соседи и Арина Романовна. Вставал в пять утра, варил себе овсянку на молоке и завтракал, запивая кашу кофе с молоком. Смотрел в интернете какой-нибудь детективный фильм, до которых был весьма охоч, но строго одну серию, каким бы интересным ни было кино.

В половину седьмого ложился обратно в постель и спал до восьми утра, после чего следовал второй завтрак, состоящий из яичницы, бутерброда с сыром и кружки чая. Затем Гольцов посвящал два часа времени домашним делам: стирке, уборке, приготовлению еды. Справлялся сам, наотрез отказываясь от чьей-то помощи. После одевался и выходил из дома, совмещая обязательную прогулку с покупками продуктов, посещением почты, банка или врача.

Домой возвращался к двум часам дня, обедал, сразу мыл посуду и укладывался на диван, чтобы вздремнуть до четырех. Проснувшись, выпивал еще одну кружку чая и садился за письменный стол. Изучал в интернете материалы по искусствоведению, пользовался онлайн-экскурсиями по музеям мира, читал новостные сайты. После ужина позволял себе еще одну серию детектива, после чего отправлялся в постель, где перед сном читал художественную литературу.

Гости к нему приходили редко. И их число ограничивалось двумя людьми. Первой была коллега Алексея Аркадьевича, сменившая его после выхода на пенсию на посту директора областной картинной галереи Арина Морозова, а вторым – старый, еще школьный друг, известный детский писатель Владимир Петрович Вершинин. Зимин, разумеется, встретился с обоими.

Арина Романовна Морозова оставила после себя какое-то гнетущее впечатление. Несмотря на то что ей еще не исполнилось и шестидесяти, она выглядела совсем старушкой: маленькая, худенькая, какая-то скрюченная. Ходила она, приволакивая ноги, словно болела чем-то. Лицо ее тоже выглядело болезненно: глаза запавшие, красные, сухие, уголки губ безобразно шелушатся, за ушами припухлости. Зимин мельком взглянул и отвернулся, пялиться на чужое уродство он считал верхом невоспитанности.

Из-за гибели Гольцова Арина Романовна расстроилась, конечно, но в чрезмерную скорбь не впала.

– Мы не были близкими друзьями, – пояснила она Зимину. – Просто когда-то работали вместе, я Алексея Аркадьевича уважала, потому что специалистом он был великолепным. Специализировался на русском искусстве и живописи конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Ему принадлежит ряд исследований, весьма известных в нашей научной среде. Разумеется, после выхода на пенсию он от дел отошел, но за всеми новостями следил исправно, статьи читал, в том числе зарубежные. Мне было интересно с ним общаться, Алексей Аркадьевич был блестящим собеседником, поэтому время от времени я к нему приходила. Мы пили чай и разговаривали об искусстве и современных тенденциях. В моем окружении не так много людей, с которыми об этом можно поговорить.

– У Гольцова были враги?

– Да бог с вами. – Морозова невесело засмеялась и сглотнула. Она вообще часто глотала, Зимин заметил. Голос у его собеседницы был низким, грубым, похожим на мужской. – Какие враги у того, кто уже восемнадцать лет на пенсии, до этого руководил провинциальной картинной галереей и человеком был прекрасным: добрым и совершенно бесконфликтным.

– Вы знаете, почему этот бесконфликтный человек поссорился с единственным сыном?

Морозова покачала головой и снова сглотнула:

– Нет, я не спрашивала. Наши отношения не предусматривали подобной откровенности. Я только знала, что сын Гольцовых переехал в другой город, и Мария Дмитриевна из-за этого очень переживала. А потом она заболела и умерла, мне казалось, что именно с горя. И Алексей Аркадьевич остался один и о сыне никогда не говорил. Никогда.

С Гольцовым-младшим Зимин, разумеется, тоже связался, да и новосибирские коллеги помогли, вызвали того для беседы, но тоже ничего нового не узнали. Со своим отцом Гольцов-младший не общался более двадцати лет, даже сменил фамилию, став по жене Карповым, к известию о смерти родителя он отнесся совершенно равнодушно, сказав, что давно считает себя сиротой, а на день убийства имел железное алиби, поскольку вместе со всей семьей находился на отдыхе в Турции.

О причинах застарелой вражды с отцом Гольцов-Карпов наотрез отказался говорить, сообщив, что все это дела давно минувших дней, поросшие быльем. Не пролил свет на эти причины и разговор с Владимиром Вершининым. Тот сухо сообщил, что в курсе событий, но когда-то пообещал своему ныне покойному другу, что никому об этом не расскажет, и слово свое собирался держать, несмотря на гибель Гольцова. К убийству последнего давние события, по мнению писателя, никакого отношения иметь не могли. Вот и весь сказ.

Ни у Вершинина, ни у Морозовой твердого алиби, разумеется, не имелось, хотя бы потому, что определить до часа точное время убийства Гольцова было невозможно. Однако представить, что пожилой писатель или болезненная женщина нанесли покойному смертельный удар в яремную вену, из которой потом еще и слили кровь, Зимин не мог. Воображения не хватало. Да и зачем им было это делать? А кому-то другому зачем?

Впрочем, вскоре эти вопросы, оставшись важными, все же отошли на второй план. Дело в том, что спустя пять дней после убийства Тимофея Лопатина неподалеку от места преступления, то есть в том же микрорайоне, где жил и убитый Алексей Гольцов, на пустыре, возле шиномонтажа, был найден еще один труп со слитой кровью.

Третьей жертвой так пока и не установленного вампира стал сорокалетний мастер по ремонту шин Иван Дубинин. Экспертиза показала, что у него, как и у двух предыдущих мужчин, была первая группа крови, и это обстоятельство оказалось единственным, что роднило Дубинина с Лопатиным и Гольцовым.

– Получается, все-таки маньяк? – в голосе Зимина, сидящего напротив Лилии Лавровой в ее маленьком кабинете, сквозила непривычная для него неуверенность. – Просто два оленя – это совпадение, а три – уже тенденция, как гласит старый анекдот.

– Да уж, анекдот, прямо скажем, с бородой, – вздохнула Лиля. – Только все это совершенно несмешно, потому что слухи по городу ползут, один безобразнее другого. Зимин, ты понимаешь, что шеф скоро освежует тебя прямо на планерке, потому что с него будут требовать твою шкуру?

– Понимаю, – мрачно согласился следователь. – Будем работать, Лилька. Что нам еще остается!

* * *

Накануне Нюся серьезно поссорилась с Толиком. В последнее время тот совсем обнаглел, то и дело подсовывая ей свою собаку. Лицо у него при этом становилось как у обделавшегося пуделя.

– Нюсь, – гундел он, вытягивая губы куриной гузкой, – ну пожа-а-а-луйста. Ну мне о-о-очень надо. У меня охота на уток.

– Так и бери Тобика с собой. – Нюся вздохнула: – Это же спаниель. Охотничья порода. И как раз на водоплавающую птицу.

– Да старый он уже, – защищал своего пса Толик. – И на охоте ни разу в жизни не был. Это же диванный пес, ты и сама знаешь.

– Толь, – Нюся подбоченилась, уперев руки в бока. Вид у нее был воинственный. – Ты за последние две недели оставлял у меня свою собаку два раза. Сегодня третий. Самому не стыдно? Я, конечно, все понимаю и всегда готова помочь, но когда ему ночью приспичило, я, между прочим, труп нашла. И шок, кстати, был не у меня, а у Тобика. Ты бы хоть о собаке-то подумал.

– Можно подумать, если бы он ночевал дома и с ним ночью отправился на улицу я, то при виде трупа у него был бы меньший шок, – вяло отбивался Толик. – И вообще, Нюська, я ж тебя как человека прошу. Мне очень надо. Я тебе обещаю, что это последний раз, и больше я долго-долго просить не буду.

– Ага. То есть я должна поверить, что ни внезапных свиданий, ни охоты, ни срочных поездок к родителям у тебя больше не будет? Кстати, а чем Тобик так уж мешает свиданию? И почему его нельзя взять с собой за город к Ирине Геннадьевне и Сергею Борисовичу? У тебя прекрасные родители.

– Я тебе уже объяснял, что к родителям десять дней назад сорвался срочно, прямо с работы. Бабушке стало плохо, и надо было немедленно привезти лекарство. Я не успевал заехать домой, поэтому позвонил тебе. Ты – единственная, у кого есть ключи от моей квартиры.

– Хорошо, – согласилась Нюся. Бабушка – это святое, не возразишь. – А со свиданием что не так?

– Не все девушки любят собак. Некоторые боятся. И запах псины им не нравится. А у меня новый роман наметился, я и решил даму раньше времени не напрягать.

– Конечно, проще напрягать меня. Чтобы угодить своим бабам.

– Ты сама отказываешься выходить за меня замуж. Нюся, пожалуйста, в последний раз. Мне очень важна эта охота.

Разумеется, она согласилась, в глубине души ругая себя за бесхребетность, и Толик, полностью экипированный в охотничий костюм, доставил ей Тобика и полагающиеся тому вкусняшки, сделал ручкой и был таков. Пес, правда, этой ночью вел себя прилично. На улицу не просился, безмятежно спал, и, как выяснилось с утра, это было к лучшему, потому что именно этой ночью в их районе опять кого-то убили. Пожалуй, второй встречи с трупом Нюся бы не вынесла.

О случившемся ей рассказала Настя Пальникова, узнавшая о ночном происшествии от своей мамы-журналистки. Она очень рассердилась, услышав, что Тобик опять ночует у Нюси.

– Слушай, Беседина, ты что, ненормальная? Не смей больше брать собаку, которая ночами таскает тебя на прогулки. По крайней мере, пока в городе орудует маньяк. Ты что, хочешь быть следующей?

– Следующей я быть не могу, – рассудительно сказала Нюся. – Я – женщина, а он убивает только мужчин. Причем с первой группой крови. И, к счастью, Тобик сегодня ночью спал как убитый. Тьфу, сорвалось. А сегодня вечером Толик вернется с охоты и его заберет. Он обещал, что больше мне пса оставлять не будет.

– Ага, зная Болонина, верится с трудом, – Настя засмеялась. – Я вообще удивляюсь, что тебе за столько лет не надоело с ним возиться. Ладно, наплевать на Толика. Но ты все-таки будь аккуратнее. Маньяк – это серьезно.

В этом Нюся как раз не сомневалась, как и в том, что оказалась внутри водоворота событий не случайно. Ей думалось, что есть в этом какая-то предначертанность, сути которой она пока не понимала. Если верить тому, что пишет Настина мама, журналистка Инесса Перцева, то первой жертвой серийного убийцы стал Алексей Аркадьевич Гольцов, которого Нюся хорошо знала.

Когда-то он читал у нее в юридической академии курс мировой художественной культуры, и Нюся тогда так заинтересовалась, что она даже в научный кружок записалась. Гольцов уже давно был на пенсии, преподавать пошел оттого, что сидеть дома ему наскучило, и длилась эта история примерно месяца три. А потом, не дожидаясь зимней сессии, Алексей Аркадьевич вдруг от преподавания отказался и студентов, в том числе и кружковцев, бросил.

Нюся в сопровождении верного Толика тогда даже домой к нему ходила, чтобы узнать, что случилось, но Гольцов принял их довольно неприязненно, точнее, даже на порог не пустил, заявив, что отказ от преподавания – его личное дело и отчитываться он ни перед кем не намерен.

Нюсю же столь холодный прием удивил, потому что она считала себя любимой студенткой Гольцова, и не на пустом месте. Алексей Аркадьевич видел и ценил ее искренний интерес к искусству, давал почитать разные книги, иногда задерживался после заседания кружка, допоздна рассказывая внимательно слушающей студентке какие-то завораживающие факты, и все время ее хвалил. И вот на тебе. Такая метаморфоза.

За всем этим крылась какая-то тайна, и Нюся была полна энтузиазма ее разгадать, но Настя, как водится, узнала обо всем первой. Разумеется, от мамы. Выяснилось, что Гольцов так разволновался из-за вскрывшейся в картинной галерее недостачи, что фактически слег, а поправившись, возвращаться к преподавательской деятельности не стал.

В галерее в то время действительно пропало чуть меньше десятка картин, однако преступление вскоре было раскрыто, пойманный преступник во всем признался, а похищенное вернулось обратно. За исключением двух полотен, одно из которых несколько дней назад нашли в тайнике в кирпичной кладке стены картинной галереи. Вот что интересно: когда выявилась пропажа, Алексей Гольцов уволился из академии, а когда одну из пропавших картин нашли, был убит. Нюсе казалось, что два эти факта как-то связаны.

Второй труп нашли они с Тобиком, и хотя с Тимофеем Лопатиным она знакома не была, к преступлению отношение все-таки имела. И вот третья жертва. Скорее всего, Ивана Дубинина Нюся видела, и не раз, поскольку машину свою, подаренную родителями на двадцатилетие, переобувала именно на том шиномонтаже, где убитый работал. Ничего удивительного, располагался шиномонтаж неподалеку от ее дома. И что это? Совпадение или тенденция, как гласит бородатый анекдот про оленей?

Нюсе ужасно хотелось обсудить это с Настей, но она не решалась. Боялась, что институтская подруга поднимет ее на смех. Настя искренне не понимала, зачем было пять лет корпеть над учебниками и сдавать сложные экзамены, если потом не работать по специальности. Сама она грезила адвокатурой, работать в конторе у Аркадия Ветлицкого начала еще на четвертом курсе, упорно шла к цели, делая себе имя и завоевывая доверие клиентов, поэтому Нюсино увлечение фотографией считала блажью и придурью, а работу Толика в строительном магазине отца и вовсе презирала.

Нюся на подругу не обижалась, понимала, что у каждого свой путь и собственное представление о жизни, но и делиться какими-то своими подозрениями, касающимися совершенных преступлений, не хотела. Настя с высоты своего адвокатского опыта в пух и прах разметет ее подозрения, разрушит выстроенные в голове конструкции, и это окажется болезненно и неприятно. Лучше не начинать.

Однако накопившиеся сомнения настойчиво требовали выхода, поэтому Нюся вывалила их возвратившемуся с работы Толику, едва тот переступил порог ее квартиры. Бедняга даже опешил от ее напора.

– Погоди, мать, – сказал он просительно и присел, чтобы погладить выкатившегося им под ноги Тобика. – Я ничего не понимаю. У нас в лесу связи не было, да и новости я не читаю. Какие трупы? Ты же только один нашла. Или я чего-то не знаю?

Иногда тупоголовость Толика Нюсю бесила.

– А тебя что-нибудь, кроме сортов кафеля, интересует? – спросила она язвительно.

– Да, марки бетона, – кивнул Толик. Шутил.

Он вообще-то был неплохой парень, только сильно затюканный властным и авторитарным отцом. В семье Болониных никто, кроме отца, права голоса не имел. Ирина Геннадьевна мужа не то чтобы боялась, нет, просто никогда ему не перечила. За свою жизнь она не работала ни дня, от Сергея Борисовича зависела полностью, а потому, даже поймав его в молодые годы на измене, из семьи не ушла.

– Куда бы я пошла с двумя детьми, – рассказывала она как-то Нюсе.

А Нюся от такого мужа сбежала бы сразу. При ее-то характере. Впрочем, Нюсина мама говорила, что из-за этого самого характера на ней никто и не женится. Ну и не надо. И сами проживем. В общем, Ирину Геннадьевну Нюся жалела, а с Сергеем Борисовичем вела себя дерзко, на грани наглости. Он же подругу сына даже уважал. Среди его знакомых она была единственной, кто перед ним не пресмыкался.

– Ладно, шутник, проходи, раздевайся, мой руки. Буду тебя кормить. И рассказывать.

– Кормить – это хорошо, – обрадовался Толик, стягивая свою пятнистую охотничью куртку и пристраивая ее на вешалку. – Рассказывать хуже, но что ж поделать.

Нюся подождала, пока он протопал в кухню, сел на свое привычное место у холодильника. Поставила перед гостем тарелку с жареной картошкой, открыла упаковку с тоненько нарезанными пластиночками копченой колбасы, вытащила из банки несколько соленых огурцов. Ее друг предпочитал именно такую еду, простую и сытную, в то время как мама его была помешана на кулинарии и здоровом питании, отчего часами стояла у плиты, сотворяя очередное полезное, но малосъедобное блюдо. Оба ее сына спасались пиццей, да и Сергей Борисович, Нюся знала, нет-нет да и присоединялся к ним, старательно не замечая страдальческое лицо жены.

– Понимаешь, я практически убеждена, что все эти трупы связаны между собой, – начала Нюся с азартом.

– Какие трупы? – спросил Толик с набитым ртом.

Нюся вздохнула и вернулась к началу. Толик слушал внимательно, не забывая старательно работать челюстями и периодически опуская руку вниз – угощая собаку.

– Не давай ему копченую колбасу и жареную картошку, – возмутилась Нюся. – У него потом расстройство желудка.

– Да брось ты. Пусть ест, ему вкусно и мне тоже.

– Этой ночью, если что, на улицу идти не мне. И напомню, что в последующие тоже.

– Да-да. Я обещал.

– Ладно. Поверю, хотя ты совершенно ненадежный человек, Толик. Так как ты думаешь, я права или нет?

– В том, что копченую колбасу и жареную картошку вредно есть? Права абсолютно.

– В том, что жертвы нашего маньяка неслучайны, балда.

– А маньяк уже наш? – Толик доел картошку и аккуратно собрал растекшееся по тарелке масло хлебной корочкой. – Нюся, ты бы не выдумывала, а. Я понимаю, что ты у нас человек творческий, у тебя фантазия буйная и ищет выхода, но не настолько же.

Нюся снова вздохнула. Уж если Толик относится к ее аргументам так иронически, то Настя и вовсе не оставила бы от них камня на камне. Хорошо, что она ей об этом не рассказала. И все-таки что-то здесь не так. Как хороший фотограф, Нюся умела выстраивать кадр и видеть картинку целиком. Сейчас картинка не выглядела полной, рассыпалась. Что-то в ней было лишнее или, наоборот, чего-то не хватало.

– Толь, а ты его давно в последний раз видел?

– Кого? – уточнил Толик, прихлебывая теперь горячий чай из поставленной перед ним Нюсей кружки.

– Алексея Аркадьевича…

Видя, что Толик продолжает смотреть все с тем же непониманием, Нюся добавила с легкой досадой:

– Гольцова.

Ее гость поперхнулся и облился чаем. Со стуком отставил чашку на стол, кинулся стряхивать пролитый кипяток с обтянутых джинсами коленей, посмотрел с укором. Мол, видишь, что ты наделала?

– Да я его вообще уже сто лет не видел, ты чего? Зачем он мне сдался?

– Ты же тоже в кружок ходил! – Нюся вдруг возмутилась так сильно, что у нее даже уши запылали. – И тебе было со стариком интересно. Я же видела.

– Ну, было, и что? Он потом от нас сбежал и забыл. И почему тогда мы про него помнить должны?

– Наверное, не должны. Но я почему-то чувствую себя полной свиньей, что бросила его на произвол судьбы. Он же одинокий совсем был. Наверное, радовался бы, если бы мы его проведывали.

– Ага. Радовался. Ты вспомни, как он нас тогда чуть с лестницы не спустил.

– Ну и что? Просто у него было такое настроение. Нам бы в другой раз прийти.

– Ой, Нюся, и что ты все сочиняешь.

– Толь, я все думаю, зачем этот маньяк выпускает кровь из тел.

Толик снова поперхнулся:

– Слушай, тебе точно лекций по уголовному праву не хватает. Чего тебя на ночь глядя на ужасы потянуло? Тебе больше думать не о чем?

– Нет, я серьезно.

Он немного помолчал.

– Слушай, Нюсь, помнишь, мы с тобой где-то полгода назад читали про одну англичанку, которой нужна мужская кровь, потому что у нее какое-то редкое заболевание и без этой крови она не может жить? Я еще предположил, что она вампирша.

– Помню, – согласилась Нюся. – Я тогда прочитала тебе эту новость из интернета, ты сказал, что она вампирша, а оказалось, что нет. Из крови делают какую-то сыворотку, которую она капала в глаза, а без этого могла ослепнуть. И что?

– Вот! А вдруг кто-то убивает людей, потому что ему нужна кровь для такой сыворотки. Причем именно мужская, потому что в ней больше железа. У мужчин гемоглобин выше. Мужчины вообще – высшие существа. – Толик засмеялся. – Это и без интернета понятно.

– Да ну тебя… Но в целом вдруг ты и прав. Знаешь, тут в нашей округе живет одна женщина, ужасно неприятная… У нее что-то с глазами. Они красные, как у кролика, и сухие такие. Просто жуть. В общем, той ночью, когда мы с Тобиком труп нашли, я ее видела. Она шла по улице, как раз с той стороны, понимаешь. А в руках у нее был бидон. И я сейчас подумала: вдруг она в нем несла слитую кровь, чтобы лекарство себе сделать? Как у той англичанки.

Толик смотрел на Нюсю во все глаза. Как будто видел впервые.

– Слушай, Беседина, у тебя просто шикарный ход мыслей. И голова как дом советов. Нет, я серьезно. Я ничего в этом не понимаю, но если ты действительно так считаешь, то просто расскажи обо всем полиции, и все. Ты помнишь, как болезнь называется? Та, от которой нужна сыворотка из крови.

– Нет, не помню. – Нюся поникла. – Но, наверное, это можно найти в интернете по ключевым словам.

– Вот и найди. – Гость решительно поднялся и позвал собаку, давая понять, что им пора уходить. – Старуха с бидоном, ну надо же. Нарочно не придумаешь.

– Я не придумала, – бросила Нюся и вышла в прихожую их проводить. – И запомни, Болонин, до конца августа я больше с твоей собакой не останусь. Даже не думай.

– Хорошо, хорошо. Я понял. И это… Спасибо тебе. Мы пошли. Увидимся.

Нюся закрыла за ними дверь, вернулась в кухню, задумчиво принялась убирать со стола. Она точно знала, что Толик ей сегодня соврал. Вот только совсем не понимала зачем. Вымыв посуду, она выключила в кухне свет, вернулась в комнату, взяла ноутбук, влезла в интернет и, немного подумав, вбила в строку поиска: «Сыворотка из мужской крови».

* * *

Картина, найденная в стене, отчего-то будоражила воображение Насти Пальниковой. Почти четверть века рисунок Левитана провел взаперти. Это была не самая дорогая работа. Ну, минимум три миллиона рублей за нее можно было получить, ну, два, не так уж и много по нынешним временам. Да и по прошлым тоже. С чего идти на такой риск, чтобы украсть картину и не пытаться ее продать, а спрятать в тайнике, вмурованном в кирпичную вкладку? И кто это сделал?

Она была уверена, что смерть бывшего директора картинной галереи совершенно точно связана с находкой. Не бывает таких совпадений, вот просто не бывает, и все. Через маму она подкатила к Лилии Лавровой, с которой та была дружна, чтобы высказать свои соображения. Лиля, как ни странно, с ней согласилась.

– Настя, мы с Зиминым тоже считаем, что вся эта история с маньяком – просто для отвода глаз. Слишком многое в ней не сходится. Не похожи эти преступления на серийные. Но обсуждать это с тобой я, извини, не буду. Ты – дочь своей матери, а та – известный возмутитель спокойствия в нашем богоспасаемом городе. Как говорится, утром в куплете, вечером в газете. Что я не знаю, что ли?

– Лилия Юрьевна, зря вы так, – с упреком проговорила Настя. – Я с мамой секретами не делюсь, тем более чужими. У меня, знаете ли, работа такая, что быстро приучает держать язык за зубами. Ветлицкий меня сразу бы турнул, если бы заподозрил, что я информацию сливаю. У него же характер, вы наверняка знаете.

Сказав это, Настя прикусила язык, потому что адвокат Аркадий Ветлицкий приходился Лилии Лавровой первым мужем, так что про его несносный характер она знала больше других. Лиля же, видя ее смущенное лицо, рассмеялась:

– Брось, Настя. Это все такое древнее прошлое, что даже обсуждать глупо. Мы с Аркашей – родители взрослого и очень умного сына. И неплохие друзья, кстати. Так что на больную мозоль ты мне не наступила, потому что этой мозоли нет и быть не может. В том, что ты не сливаешь информацию, я уверена, но и мать твою давно и хорошо знаю. Она умеет узнавать то, что ей действительно интересно. Ей бы в следствии работать, а не в журналистике. Так что не расскажу ничего, не упрашивай.

Настя вздохнула и уронила на пол ручку, которую во время разговора крутила в руках. Ручка закатилась Лиле под стол, под него пришлось лезть, разумеется, стукнувшись головой о столешницу. Ойкнув, Настя плюхнулась на попу и потерла затылок, проверяя, не растет ли шишка.

Шишки не оказалось, но все равно было больно, и она какое-то время посидела под столом со страдальческим выражением лица, а потом вылезла, смущенно и виновато глядя на Лаврову, и во время всех этих манипуляций, конечно же, сумела рассмотреть открытые на экране Лилиного компьютера окна браузера. Лилия Лаврова изучала в интернете все, что было связано с фибринолизированной кровью.

Распрощавшись с неуступчивой знакомой, Настя вернулась в офис и тут же полезла в интернет. Фибринолизированная или, как ее еще называли, кадаверная кровь формировалась в организме человека, подвергаясь естественному фибролизу внутри человеческого организма после смерти. Главной ее особенностью являлось то, что она не сворачивалась.

После остановки кровотечения в грудной или брюшной полости скопившаяся кровь становилась фибринолизированной. То же самое происходило и после смерти человека, когда в первые минуты кровь густеет и сворачивается, а спустя полчаса-час разжижается. Несмотря на курс криминологии, который Настя Пальникова сдавала в юридической академии, она не помнила про то, что трупная кровь наряду с донорской может использоваться для изготовления плазмы и различных трансфузионных препаратов.

Первое переливание трупной крови в России успешно провел в 1928 году врач Шамов, а профессор Юдин двумя годами позже впервые использовал такое переливание в клинике. И оба ученых в 1962 году, то есть спустя тридцать с лишним лет, получили за разработку своего метода Ленинскую премию.

Настя с интересом читала дальше. Из-за отсутствия в ней фибриногена фибринолизированная кровь не сворачивалась, а потому для ее хранения не требовались консерванты и стабилизаторы. Достаточно простого холодильника. При этом она обладала повышенной фибринолитической активностью, а поэтому ее с успехом можно было применять для лечения больных с повышенным тромбообразованием.

Более того, негативные последствия, которые мог выдавать человеческий организм при переливании ему донорской крови, в случае с фибринолизированной возникали в два раза реже. Да и количество препарата, который можно взять у трупа, в десять раз превышало количество крови, которую могли за один раз получить у живого донора.

Заготавливали фибринолизированную кровь от трупов людей, погибших от внезапной травмы, огнестрельного ранения, асфиксии, электротравмы, сотрясения мозга или инфаркта, в первые шесть-восемь часов после смерти. Что ж, все сходилось. Кто-то убивал мужчин с определенной группой крови, а потом сливал ее, используя для каких-то неведомых целей. Впрочем, какая-то мелкая деталь в прочитанном мешала Насте, потому что упорно не укладывалась в схему совершенных преступлений. Но вот какая?

– Настасья, ты работаешь над делом Крымовой? Я уверен, что ты помнишь, но ей назначено завтра на десять, и я бы хотел до этого времени посмотреть все твои наработки, – к Насте в кабинет заглянул шеф, и она быстро закрыла все вкладки, свидетельствующие о том, что последний час адвокат Пальникова занималась чем угодно, только не делом Крымовой и вообще не текущей работой.

– Я помню, Аркаша, – виновато ответила она.

Ветлицкого все в офисе называли Аркашей, и в этом привычном панибратстве скрывалось огромное уважение персонала к своему патрону, начинавшему в лихие девяностые с защиты братвы и не боявшемуся никаких сложных экономических и уголовных дел сейчас, в непростые двадцатые годы двадцать первого века.

Подводить Ветлицкого не хотелось, а потому Настя погрузилась в рутинные обязанности, которые привыкла делать хорошо. Над кровавыми тайнами можно подумать и позже, на досуге, тем более что Денис сегодня обслуживал большой юбилей и домой собирался вернуться поздно, не раньше часа, а то и двух ночи. Опять не выспится, потому что завтра ни свет ни заря подскочит готовить ей завтрак.

Настя дала себе зарок, что вечером нажарит сырников и испечет шарлотку, чтобы Денис хотя бы одно утро смог отдохнуть, и с головой погрузилась в перипетии бракоразводного процесса клиентки Крымовой, который сопровождался сложным и болезненным дележом имущества.

По дороге домой Настя не забыла заехать в магазин за творогом. Раздевшись и приняв душ, решительно прошла на кухню, чтобы встать к плите, но щелкнула кнопкой чайника и потащила к себе стоящий на столе ноутбук. «Я только пять минуточек почитаю, – пообещала она себе, а потом обязательно приготовлю завтрак. Обязательно».

Опомнилась она, когда часы показывали без пятнадцати двенадцать, закрыла ноутбук и, зевая, отправилась в постель. От ее намерения приготовить сырники и испечь шарлотку не осталось и следа. Зато она успела узнать, что правила переливания трупной крови, открытые Сергеем Юдиным, в свое время утвердил Наркомздрав. По этическим соображениям из числа посмертных доноров сразу исключили детей.

Затем, но уже по соображениям физиологии, были исключены женщины. И этот факт вполне укладывался в схему. Неведомый убийца, на счету которого уже были три безвинных человека, нападал исключительно на мужчин. Возможно, именно потому, что женская кровь не годилась. Так и запишем.

В 1967 году в СССР функционировало более двадцати лабораторий по заготовке трупной крови, однако уже тогда стало понятно, что внедрить этот опыт повсеместно не получится. Слишком жесткими были критерии отбора. Донор должен был скончаться от очень узкого круга патологий, и доставить его в лечебное учреждение требовалось незамедлительно.

Медицина шла вперед. За сорок лет, прошедшие со дня Юдинского открытия, были выявлены новые опасные инфекции, а обследовать умершего донора было невозможно из-за отсутствия прописанного порядка. Итак, сегодняшняя медицина подобным методом не пользовалась. Наверное, исключительные случаи бывали, но Настя про них ничего в интернете не нашла. Закон, регламентирующий донорство тканей и органов, также оказался достаточно сложным и на кровь не распространялся. Так что было совершенно ясно – государственные лечебные учреждения сейчас от покойников кровь не заготавливали, пользовались донорской или кровезаменителями.

Но следствие шло именно по пути поиска человека, которому могла зачем-то понадобиться фибринолизированная кровь. Что ж, перечень ситуаций, когда она может использоваться, не такой уж и широкий, а значит, Лиля и ее коллега Зимин вскоре уже будут иметь на руках список пациентов, которым она может пригодиться. И вычислят нужного им человека до того, как он совершит новое убийство. Но это не маньяк, нет. Интуиция ее не подвела. Он совершает преступление с конкретной целью, а не для удовольствия.

Но при чем тут картина Левитана? Или все-таки это странное совпадение из тех, что редко, но все же случаются? По какому принципу преступник выбирал своих жертв? Откуда-то он же должен был узнать, что у всех трех мужчин, таких разных и незнакомых между собой, первая группа крови. По опыту работы Настя знала, что Зимин и Лаврова точно задаются теми же самыми вопросами и, возможно, в отличие от нее уже знают ответы.

Для начала Настя решила выспросить у Лены Золотаревой все, что той известно о погибшем Алексее Гольцове. Если кто-то из жертв и имел отношение к пропавшему и счастливо найденному Левитану, то точно он. Интересно, а то, что погибший Лопатин работал в автосервисе, а Дубинин на шиномонтаже – это совпадение или закономерность? Если последнее, то при чем тогда тут Гольцов, искусствовед на пенсии?

Вопросов было слишком много, намного больше, чем ответов. Да, завтра же с утра, как только станет прилично звонить по телефону в дом, где двое маленьких детей, она свяжется с Золотаревой, напросится на встречу и попробует раздобыть информацию. Конечно, следователи с директором картинной галереи уже встречались, но они могли же не заметить какую-нибудь деталь, которую она, Настя Пальникова, точно не пропустит.

Даже самой себе она не хотела признаваться в том, что отчаянно скучает по атмосфере расследования, в которое оказалась втянута несколько лет назад, когда познакомилась с Денисом. Тогда Настя даже не побоялась ночью вскрыть чужую опечатанную квартиру, чтобы забраться туда в поиске ответов на свои вопросы. Хорошо, что застукала ее там Соня, а не преступник или полиция. Неприятностей было бы не обобраться и в том, и в другом случае.

Конечно, когда преступник потом похитил ее и хотел убить, Насте было не до смеха, но плохое забылось, а ощущение адреналина в крови вспоминалось до сих пор, и иногда Насте его ужасно не хватало. Она знала, что ни мама, ни Денис, ни Соня не одобрили бы ее тяги к очередной авантюре, если бы об этом узнали, но Настя была уверена, что сумеет провести свое маленькое расследование тайно, не посвящая в него родных и близких.

С этой мыслью она и погрузилась в сон, а проснулась уже, когда ноздри защекотал аромат свежих сырников с малиной. Испек их, разумеется, Денис, который вовсю хлопотал на кухне, когда на пороге появилась заспанная Настя.

– Привет, несостоявшийся кулинар, – поприветствовал он любимую. – Я обнаружил в холодильнике миску с творогом и решил, что ты заказала мне сырники.

– Вообще-то я хотела сама их нажарить, чтобы тебе не пришлось опять так рано вставать, но сначала отвлеклась, а потом заснула, – покаянно призналась Настя.

– Ничего страшного. Ты же знаешь, мне это в радость, – откликнулся он и поставил на стол тарелку с воздушным чудом, очередным шедевром кулинарии. Впрочем, ничего другого Денис Менделеев делать не умел. Только шедевры. – А на что ты отвлеклась?

Все-таки он очень хорошо ее знал. Практически так же хорошо, как она сама, и Настя немного напряглась, понимая, что Дениса ей будет гораздо сложнее обмануть, чем, к примеру, маму.

– Читала про украденные и найденные картины Левитана, – отмахнулась она, увлеченно рассматривая сырники, чтобы не встречаться с Денисом взглядом. Сырники были чудо как хороши. Творение искусства. – Ты же знаешь, что меня Елена Николаевна Золотарева наняла, чтобы я представляла ее интересы в этом деле. Я решила, что надо немножко повысить общую грамотность, а то я так от нее отстаю, что прямо неудобно. Не люблю выглядеть дурочкой, ты же знаешь.

– А ты не финтишь, дорогая? – проницательно спросил Денис.

– С чего ты взял? – делано возмутилась Настя.

– Слишком много слов. Обычно ты так тараторишь, когда у тебя рыльце в пушку. Настюша, все в порядке? Ты ни во что не вляпалась? Я могу быть спокоен?

Настя соскочила со стула, подошла к Денису, взяла его за уши и серьезно посмотрела в глаза. Она не хотела, чтобы ее любимый волновался.

– Ты можешь быть совершенно спокоен, Дэн, – сказала она с нежностью. – Обещаю, что я не доставлю никаких проблем. Тем более что какие проблемы могут быть из-за Левитана?

– Тогда садись и ешь, – сказал Денис, смягчившись. – Сырники нужно есть горячими, иначе они потеряют всю свою воздушность. Садись, садись. Я тебе сейчас кофе налью.

Елене Золотаревой Настя позвонила из машины, по дороге в офис. Та если и удивилась, то виду не подала и поговорить согласилась. Они договорились, что Настя заедет в картинную галерею к концу рабочего дня, в шесть часов, и подвезет Золотареву до дома. Машину та не водила, и в отсутствие мужа это доставляло некоторые проблемы.

– Мне в детский сад нужно успеть до половины седьмого, – извиняющимся тоном объяснила Елена. – А он у нас довольно далеко. Мы же на берегу реки живем, у нас там свой дом. А садик во дворе нашей с дедом квартиры, так что концы довольно большие и логистически неудобные, особенно с двумя детьми и необходимостью зайти в магазин за продуктами. Вы очень меня выручите, если подвезете. А по дороге поговорим.

На том и порешили. Настя приехала к картинной галерее чуть раньше назначенного времени, припарковала машину, дошла до места, где был обнаружен тайник в стене. Кирпичная кладка зияла провалом, разумеется, пустым. Настя задумчиво оглядела валяющиеся на земле выпавшие кирпичи, подняла один, покачала на руке. Кирпич как кирпич. Ничего особенного. Если он и хранит какие-то тайны, то ни за что их не выдаст.

Она повернула голову и увидела выходящую из здания Золотареву. Помахала ей рукой. Елена Николаевна заметила ее, помахала в ответ и пошла навстречу.

– Интересуетесь обстоятельствами нашей находки? – спросила она, усмехнувшись краешком губ. – Понимаю. Однажды сама оказалась втянута в расследование и помню, как это было увлекательно. Но страшно. Ни за что бы не хотела повторить этот опыт.

– А я бы, кажется, хотела, – призналась Настя и, спохватившись, добавила: – Только я держу это в строжайшем секрете от мамы и моего молодого человека. Они бы не одобрили.

– Мой муж тоже не одобрил бы, – Золотарева засмеялась. – Если вы не против, пойдемте, Настя. А то у меня дети. Я не люблю заставлять их ждать.

– Да, конечно. – Настя сделала приглашающий жест в сторону своей припаркованной машины. – Елена Николаевна, а Алексей Гольцов имел какие-нибудь хронические заболевания?

Вот теперь ей удалось удивить Золотареву.

– Алексей Аркадьевич? – переспросила та и даже остановилась на мгновение, но тут же, видимо, вспомнив о детях, пошла дальше. – А при чем тут он и его болезни? Признаться, я про них ничего не знаю. Мы пересекались по работе всего пару лет, причем он был директором галереи, а я неопытной девочкой, только-только вышедшей на работу. Моим куратором и наставником была Мария Викентьевна Склонская. Удивительная женщина, мне так ее не хватает. А Алексей Аркадьевич, по-моему, даже не запомнил, как меня зовут. Он меня называл то Леночкой, то Ниночкой, то Жанночкой. А потом он вышел на пенсию, галерею возглавила Арина Романовна, и с ней уже мы вместе работали много лет. Простите, Настенька, но про Гольцова я совсем-совсем ничего не знаю.

– А с кем бы вы посоветовали мне переговорить?

– Если только с Ариной Романовной. Я знаю, что она периодически общалась со стариком, хотя и сама после выхода на пенсию ведет достаточно закрытый образ жизни. Да еще и болеет. Мне стыдно, но я уделяю ей не очень много времени. Своя жизнь затягивает. Работа, муж, дети. Не до посторонних людей, хотя я себя частенько за это ругаю.

– Вы предупредите Морозову, чтобы она со мной поговорила?

– Да, хорошо. Я ей позвоню, как только домой приду. Запишите ее номер.

Настя записала. В знак благодарности она довезла Золотареву сначала до детского сада, потом до продуктового магазина, а после – до дома. Дети (мальчик и девочка) у Елены Николаевны оказались чудесные: послушные, воспитанные и тихие. При этом сын был ее точной копией, а девчушка совсем другая, видимо, папина дочка.

Настя вдруг подумала о том, как будут выглядеть их с Денисом дети, когда они все-таки поженятся. Впервые за все время, которое они провели вместе, ей вдруг захотелось, чтобы это случилось как можно быстрее. И почему Менделеев не делает ей предложение? Зациклился на идее строительства собственного дома. А что, если на это еще лет десять уйдет? Ей внезапно стало грустно и немного страшно.

Высадив семейство у высокого забора добротного деревянного дома почти на самом берегу реки и мимолетно подумав, что земельные участки здесь, наверное, стоят целое состояние, Настя развернулась и поехала домой. Сегодня у Дениса должен был быть свободный вечер, и она радовалась тому, что они проведут его вместе. Пожалуй, она и про детей Золотаревой ему расскажет. Отправит сигнал, так сказать.

Она не доехала до дома пару кварталов, когда позвонила мама.

– Настеныш, – сказала та деловым тоном. Мама не умела разговаривать иначе. – У меня есть для тебя клиентка, но у нее не очень хорошо с деньгами. Сразу предупреждаю.

– Начало многообещающее. – Настя засмеялась.

– Когда я еще работала в редакции «Курьера», у нас была корректор Ольга Семеновна. Так вот речь идет о ее младшей дочери. Ты не поверишь, но она встречалась с тем самым молодым человеком, которому не повезло стать жертвой маньяка.

Настя насторожила уши. Надо же, какое совпадение.

– Ты про Тимофея Лопатина? – уточнила она.

– Да. Именно про него. Так вот Марина была его подругой, фактически невестой. После смерти выяснилось, что он готовился сделать ей предложение.

– Не повезло, – проговорила Настя, внутренне вздрогнув. Если бы что-то случилось с Денисом, то она бы это не перенесла. – И зачем ей понадобился адвокат? На часть наследства она претендовать все равно не сможет.

– Да бог с тобой, какое наследство… Просто Марина считает, что Тимофея убили не просто так. Не случайно. А в полиции, по ее мнению, не желают ее слушать. Жертв же три, и они никак между собой не связаны, так что поводов полагать, что преступник целенаправленно охотился именно за Тимофеем, нет.

– А может, и правда нет, – вздохнула Настя. – Кому мог помешать сотрудник автосервиса. Или ему мстят рассерженные клиенты? Или у этой Марины есть другие ухажеры, и она подозревает, что кто-то убил Лопатина из ревности?

– Вот встреться с ней и выясни, что она подозревает, – сказала мама. – Ей нужен юрист, чтобы проконсультировать ее, как правильно себя вести с органами следствия, чтобы те ничего не упустили. Но еще раз повторю, что денег у нее немного. Она работает менеджером в каком-то магазине, кажется, строительном. Живет на зарплату, еще и Ольге Семеновне помогает. Настя, ты же не откажешься с ней поговорить?

Мама даже не подозревала, насколько подобная встреча в интересах самой Насти и ЕЕ расследования. Впрочем, о расследовании маме знать совершенно не нужно. Что ж, кажется, удача сама плывет в руки. Настя улыбнулась своим мыслям.

– Не откажусь, мам, – сказала она бодро. – Дай ей мой телефон. Пусть звонит.

* * *

Следователь Зимин внимательно изучил всю информацию по использованию крови от трупов, которую насобирала Лилия Лаврова. Получалась какая-то чушь. В современной медицине никто такую кровь не собирал, метод этот считался устаревшим вот уж лет пятьдесят, но раньше им лечили самые разные заболевания.

Сбрасывать со счетов историю о том, что кто-то решил заняться самолечением и таким образом добывает за раз до двух литров несворачивающейся крови, было нельзя, поэтому Зимин, заручившись разрешением областного Министерства здравоохранения, отправил оперов, участвующих в расследовании, системно отрабатывать все городские поликлиники.

Перечень болезней, которые в середине прошлого века лечили переливанием фибринолизированной крови, оказался довольно расплывчатым, а следовательно, обширным, так что список фамилий рос словно на дрожжах. Сначала из этого списка хотели вычеркивать детей, женщин и слишком возрастных пациентов, которые чисто физически были неспособны на то, чтобы лишить жизни взрослого мужчину, однако, по здравому размышлению, решили этого не делать, ведь преступление могли совершить не сами пациенты, а кто-то из их родственников, решивших, что чужая кровь – это панацея.

Особенное внимание уделялось тем пациентам, кто не мог смириться с диагнозом, требовал от врачей немедленного улучшения и настаивал на использовании все новых и новых методов лечения. Таких было вполне достаточно. Списки, и более узкий, и широкий, сверялись с перечнем родственников и знакомых всех трех жертв. Как-то же преступник выбрал среди всех жителей города именно их – с первой группой крови, а значит, мог хотя бы отдаленно, но все-таки знать всех троих.

За три дня работы перелопатили огромное количество информации, но результат не радовал. Точнее, разумеется, среди огромного числа пациентов с подходящими диагнозами в маленьком городе нашлись знакомые трех потерпевших, но у всех из них на момент убийства было алиби, да и каждый пересекался в своей жизни только с одной жертвой, будучи незнакомым с остальными двумя.

Старший лейтенант Константин Малахов, назначенный ответственным за это направление, к концу третьего дня практически пал духом, чувствуя себя Сизифом, поднимающим в гору огромный камень, норовящий погрести его под собой, но тут ему явился ангел. В роли такового выступила свидетельница по убийству в сквере у гостиницы Анна Беседина, позвонившая лейтенанту Малахову по предусмотрительно оставленному им телефону и напряженным голосом сообщившая, что у нее есть некая информация, которая может иметь отношение к делу.

– А может и не иметь? – уточнил Константин, который умел вычленять главное.

– Да, – честно призналась свидетельница. – Возможно, я все это придумала, но мне кажется, что, когда речь идет о таких важных вещах, как расследование убийства, лучше сказать глупость, чем промолчать о важном.

С этим постулатом Костя согласился, тем более что на месте преступления и позже, когда она приходила в отдел давать показания, свидетельница ему понравилась. Маленькая, хрупкая и вся какая-то ладная. У нее было миловидное лицо с огромными глазами, такими темными, что они казались омутами. Выражение этого лица лейтенант Малахов охарактеризовал бы как независимое. Он знал, что свидетельница Беседина живет одна, работает фотографом, хотя имеет высшее юридическое образование.

На взгляд Кости, это казалось странным, потому что людей всех творческих профессий он не понимал и слегка побаивался, в глубине души считая бездельниками. Однако девушка производила впечатление вполне вменяемой и явно состоятельной. Джинсы и майки у нее были весьма приличных фирм, так же как и обувь.

Его наставник и любимый шеф Дмитрий Воронов всегда учил Костю обращать внимание на подобные мелочи и заставил неплохо в них разбираться. Рюкзачок у свидетельницы тоже был кожаный, фирменный и весьма недешевый. Так что то ли она хорошо зарабатывает на своих фотографиях, то ли у нее богатые родители, то ли есть человек, который за все это платит. На определенных условиях, разумеется. На этой мысли настроение у старшего лейтенанта Малахова заметно испортилось.

Что-то вспомнившую свидетельницу он пригласил зайти в отделение, она замялась, и как-то само собой получилось, что Константин пообещал вечером после работы заехать к ней домой, чтобы поговорить о терзающих ее сомнениях за чашкой чая. Он искренне надеялся, что к чаю будет прилагаться еще и бутерброд, потому что за всеми своими бесконечными делами закрутился и не успел днем поесть.

К чаю прилагались и бутерброды с семгой и копченой колбасой, и маленькие пирожные «Корзиночки», и сам чай был таким, какой Костя любил с детства: очень горячим, благоухающим листьями смородины, крепким, сладким и с лимоном. Так заваривала чай Костина бабушка, и больше он не встречал ничего подобного ни в одном знакомом доме, а у Анны Бесединой вот встретил.

– Меня моя бабушка так научила чай заваривать, – серьезно поведала она, когда он высказал свое удивление ее чайным мастерством вслух. – Меня все детство к ней в деревню отправляли на лето, и там мы с ней по вечерам всегда пили чай. Особенно я любила чаевничать после бани, но и в обычные дни она не ленилась священнодействовать над заварочным чайником, а я смотрела и училась. Мама моя эту науку так и не освоила, а я смогла.

Мысль, что у них были похожие бабушки, которые очень любили чай, почему-то вселила в уставшего за день Константина бодрость. Кроме того, в квартире, где он сейчас находился, ничто не указывало на наличие в жизни Анны Бесединой какого-то мужчины. Типичная «холостяцкая» квартира, хоть и женская. У Малахова на такие вещи глаз тоже был наметанным.

Небольшая двухкомнатная квартира располагалась в многоквартирном доме, соседнем с гостиницей, в сквере которой произошло одно из преступлений. Малахов помнил, что несколько лет назад именно в этом доме, только в соседнем подъезде, были обнаружены два мумифицированных трупа, но к тому расследованию он отношения не имел.

Да, Анна Беседина явно не нуждалась в деньгах. Ремонт в квартире был сделан качественный, мебель тоже выглядела недешевой, а уж количество всяческой техники и вовсе вызывало трепет. Одних только фотоаппаратов Малахов насчитал четыре, не считая двух больших компьютеров – «яблочного» моноблока и еще одного с огромным экраном, большого профессионального принтера и каких-то приспособлений, назначения которых он даже не знал.

– Выгодное, выходит, дело работать фотографом. – Свой не очень приличный вопрос он задал вслух.

– Не жалуюсь, – коротко ответила хозяйка. – Но я долго к этому шла. Делала себе имя и среди заказчиков, и в крупных фотобанках и стоках. Это нелегко – зарекомендовать себя настолько, чтобы с тобой сотрудничали мировые журналы и крупные рекламные компании. Но я хотела этого и добилась.

– А юрфак тогда зачем окончили? – спросил Костя, откровенно ею любуясь.

Когда Анна говорила о своей работе, у нее горели глаза, и отблески этого внутреннего огня, кажется, очень горячего, ложились тенями на лицо, делая его еще выразительнее. Ему вдруг стало интересно, как оно меняется, когда эта девушка занимается любовью. От этой внезапной мысли ему тут же стало неловко, жаркое пламя залило лоб, шею и щеки, но собеседница, казалось, ничего не заметила.

– Родители хотели, – просто ответила она. – После школы папа настоял, чтобы я пошла в юридический, а мне не хотелось ругаться, да и понимала я, что образование не может быть лишним, тем более такое академическое. Но, исполнив их мечту, я отправилась воплощать свою.

– Здорово, – искренне сказал Костя. – Ладно, Анна, давайте перейдем к делу. Что вы хотели мне рассказать?

Она на мгновение посмурнела, видно было, что заколебалась, говорить или нет. Интересно, что же такое важное она знает. Женщинам этого типа, смелым и решительным, редко что-то кажется. Раз она считает, что информация заслуживает внимания, значит, так оно и есть.

– Понимаете, Константин, некоторое время назад, месяца три, наверное, если точнее, я прочитала в интернете о том, что в Великобритании недостаток доноров.

– Так. – Костя стал слушать внимательно, потому что слово «донор» сейчас имело самое непосредственное отношение к тому, чем он занимался. Вот только при чем тут Великобритания?

– В общем, мне попалась на глаза переводная статья под заголовком «Сорокалетняя британка может ослепнуть без мужской крови». Суть ее в том, что некая женщина страдает неизлечимым заболеванием, которое называется «синдром Шегрена». Это аутоиммунное заболевание, при котором поражаются экзокринные железы: слюнные, потовые, сальные и в том числе слезные. Глаза не увлажняются, и на этом фоне теряется зрение. Единственным спасением от полной слепоты является сыворотка, которую делают из крови мужчин. У них она более богата плазмой и тромбоцитами, поэтому женская кровь не подходит. Однако число мужчин-доноров в Англии резко снижается, никто не хочет сдавать кровь, поэтому сыворотки для этой больной англичанки стало не хватать. Статья содержала призыв становиться донорами, но в нашем случае интересно не это.

– В нашем случае интересно то, что кому-то, имеющему такое же заболевание, может срочно требоваться значительное количество лечебной сыворотки, и этот кто-то может пытаться раздобыть кровь самостоятельно? – воскликнул Малахов.

Он точно помнил, что в перечне болезней, по которым они отбирали пациентов – кандидатов в подозреваемые, никакого синдрома Шегрена не было. Константин вообще впервые слышал о такой болезни.

– Как, вы говорите, называлась статья?

Анна уточнила название, и Костя вбил его в интернет, вывел статью на экран и прочитал с нескрываемым интересом. В принципе его собеседница изложила все достаточно близко к тексту. Интересно, и почему никто из медиков не назвал именно это заболевание? Россияне им не страдают? В их городе нет таких пациентов? А сколько еще потенциально важного они могли упустить при таком подходе?

– Спасибо вам, Аня, – сказал Константин с чувством в голосе. – Вы нам очень помогли. Это действительно важная информация.

– Правда? – Она так обрадовалась, что он даже умилился этой искренней, почти детской реакции на похвалу. – А я думала, что вы поднимете меня на смех. Даже подруге не стала рассказывать, она у меня такая серьезная, если припечатает словом, потом долго отходишь. Но Толик велел не стесняться и сообщить в полицию. Вот я вам и позвонила.

– Толик? – Настроение у Константина начало портиться.

– Да, это мой друг, еще с детских лет. Мы сначала в школе вместе учились, потом в институте. Это с его собакой я гуляла, когда труп нашли.

– А Толик ваш где был? Почему позволил, чтобы вы ночью по темным улицам ходили?

– На свидании. Или нет, на свидании он был до этого, а в ту ночь к родителям поехал, за город, у него бабушка заболела.

– На свидании? – Старший лейтенант Малахов решительно ничего не понимал.

Свидетельница вдруг засмеялась, словно хрустальные бусинки по полу рассыпались. Видимо, поняла, что вызывает столь явное недоумение гостя.

– Нет, мы не пара. Мы действительно просто друзья, поэтому свидания Толика ко мне никакого отношения не имеют, а за собакой я приглядываю по-товарищески. Впрочем, я вам об этом уже рассказывала. Той ночью, когда вы приехали по вызову и меня опрашивали.

– Вас следователь опрашивал, не я, – буркнул Костя, чувствуя, что настроение, пожалуй, и не портится вовсе. – Кто бы вам ни посоветовал, вы поступили совершенно правильно.

– Понимаете, Костя, дело в том, что это еще не все. В ту ночь, когда произошло убийство, я видела странную женщину. Она ночью шла по совершенно пустынной улице с бидоном.

– Бидоном?

– Да, у моей бабушки такой был. С ним ходили за молоком.

– И у моей бабушки бидон был тоже, – очередное житейское сходство наполнило старшего лейтенанта Малахова энтузиазмом. Все-таки свидетельница очень ему нравилась. Очень. – Только в нашей семье разливное молоко не покупали, а с бидоном ходили за квасом.

– Вот она несла именно такой бидон. Литра на два, наверное. И теперь я думаю, вдруг в нем была… кровь.

– А вы знаете эту женщину? В смысле, она вам знакома?

– Я не знаю, кто она и как ее зовут. Но периодически вижу на улице. Она живет где-то в нашем районе. У нее очень запоминающаяся внешность. Очень красные глаза, изъеденные уголки губ, сухая бледная кожа. И еще ходит она как-то странно. Движения такие, ломаные. Как будто у нее с суставами что-то или с костями. Она очень неприятная на вид. И каждый раз, как я ее встречаю, со мной происходит что-то нехорошее. То я ногу подверну, то труп найду. А как-то карточку банковскую потеряла. Просто вестник несчастий какой-то, а не женщина.

– Думаю, что по такому описанию найти ее будет нетрудно. – Константин допил чай и поднялся, с сожалением отмечая, что беседа со свидетельницей закончена. – Я обязательно передам все, что вы рассказали, следователю. И если он захочет что-то уточнить, то непременно с вами свяжется. И, если вы разрешите, я тоже обязательно вам позвоню. Чтобы рассказать, что мы узнали.

– Спасибо, – серьезно сказала она. – Мне очень важно знать, что преступник будет найден. То, что он сделал, это ужасно, даже если это ему было необходимо для лечения, и случившееся – акт отчаяния.

– Вы очень хорошая, Анна.

– Зовите меня Нюсей, – предложила она. – Меня все так зовут. С детства повелось, я привыкла, и пугаюсь, когда меня называют полным именем. Есть в этом что-то официальное, а мы же сейчас не на допросе.

– Хорошо, Нюся, – улыбнулся Костя, просто физически ощущая, как за спиной у него вырастают крылья. – Еще раз спасибо вам и до встречи.

О том, что он узнал от Бесединой, Константин Малахов доложил следователю Зимину по телефону, решив не дожидаться утра. Информация казалась ему важной. Зимин выслушал внимательно, не перебивая. Хмыкнул, когда Костя закончил. По опыту старший лейтенант Малахов знал, что это хмыканье может означать что угодно. От крайнего скепсиса до полного одобрения.

– Очень сухие и красные глаза, изъеденные уголки губ, бледная, практически пергаментная кожа, странная походка, скованные, ломаные движения. Старлей, а ты знаешь, чей портрет сейчас описал? – спросил голос в трубке.

– Нет, я никогда не видел никого похожего, – признался Костя.

– А я видел. Более того, разговаривал с этим человеком в своем кабинете. Под описание, данное Бесединой, как нельзя лучше подходит бывший директор картинной галереи Арина Романовна Морозова.

Малахов длинно присвистнул.

– Не свисти, удачу спугнешь. Потому что если твоя свидетельница не ошиблась и не выдает желаемое за действительное, в момент убийства Тимофея Лопатина неподалеку была давняя добрая знакомая Алексея Гольцова, у которой явные проблемы со здоровьем. Ты завтра с утра проверь, не пересекалась ли она хоть как-то с Иваном Дубининым тоже.

– Ладно, порою, – пообещал Костя.

Эта работа не заняла у него много времени. Уже в десять часов утра старший лейтенант Малахов докладывал следователю Зимину, что родная тетка Дубинина приходилась Арине Морозовой соседкой по дому и частенько захаживала к той на вечерний чай. Таким образом, связь между тремя потерпевшими сводилась к бывшей директрисе картинной галереи. И у следствия в связи с этим возникали к Арине Романовне новые вопросы.

* * *

Зачем она отправилась на похороны Тимофея Лопатина, Нюся не знала. Какая-то неведомая сила погнала ее на отпевание, хотя подобные мероприятия и царившую на них атмосферу она терпеть не могла. Почему-то ей казалось важным проститься с человеком, чье тело она нашла в кустах.

Обстановка в кафедральном соборе, разумеется, была гнетущая. Особенно Нюсе было жалко маму погибшего, которая плакала навзрыд, прижимая к себе девушку, сестру Тимофея. А вот невеста погибшего выглядела каменным изваянием. На неподвижном, словно замерзшем до состояния льда лице ни слезинки. Прямая спина, немного вздернутые, словно зажатые бесконечным горем плечи… Вид у нее был при этом решительный, как будто девушка поставила перед собой какую-то цель с твердым намерением идти к ней до конца.

Народу собралось не очень много. Коллеги по работе, человек пять, три одноклассника, несколько подруг мамы погибшего. Вот, пожалуй, и все. Нюся вдруг физически ощутила всю несправедливость происходящего: неправильно это, когда молодой, здоровый, полный жизни человек, строящий планы по созданию семьи, вдруг умирает из-за того, что какому-то чудовищу понадобилась его кровь.

В том, что убийца – чудовище, Нюся даже не сомневалась. Она вышла из храма и присела на скамеечку под раскидистой яблоней. Вокруг валялись яблоки, прозрачные, с розовым бочком. Год выдался яблочным, они были повсюду и на базаре продавались за сущие копейки. Нюся вдруг подумала, что, наверное, надо купить и испечь шарлотку с корицей, чтобы в доме вкусно запахло надвигающейся осенью.

Лето за минувшую неделю постепенно сдавало свои позиции. Дождей по-прежнему не было, но изнуряющая, нехарактерная для августа жара спала, разрешив дневному воздуху прогреваться градусов до двадцати, не больше. Яблоки на зеленой траве выглядели так заманчиво, что Нюся дошла до машины, достала кофр с фотоаппаратом, который всегда возила с собой, и начала самозабвенно снимать.

В объектив ее камеры попадала то кладбищенская ограда с наколотым на острие пики пожелтевшим листом, то россыпь яблок вокруг узловатых, выступающих из земли корней, то бабочка, расправившая крылья на шершавой коре ствола, то муравей, деловито тащивший соломинку и петлявший среди трещин на асфальте. Она так увлеклась своей лучшей на свете работой, что опомнилась только, когда из ворот храма выехал катафалк, а за ним потянулась небольшая вереница машин. Значит, служба закончилась.

К лавочке, на которой недавно сидела Нюся, подошла женщина средних лет, тяжело плюхнулась на скамейку, стянула с головы платок, протерла им лицо. Дышала она тяжело и с подсвистом. Кажется, Нюся видела ее в храме во время отпевания.

– Может, вам воды? – спросила она участливо, подойдя ближе.

Она видела, что женщине нехорошо, а вода была у нее в машине.

– Да, если можно, – женщина смотрела благодарно. – Таблетку приму. Давление у меня поднялось от всего от этого. Так Светочку жалко, что сердце кровью обливается. Любимый сын. Неправильно это, когда родители переживают своих детей.

Светочкой, видимо, звали мать Тимофея Лопатина. Нюся сходила к машине и вернулась с бутылкой воды и бумажным стаканчиком, которые всегда возила в багажнике.

– Вы – родственница?

– Нет, подруга Светочки. Со школы дружим. Я и на кладбище хотела поехать, ее поддержать, да боюсь, не по силам мне это. Лучше вечером зайду. Это самое ужасное время, когда все расходятся, а человек остается один на один со своим горем. А вы Тимофею кто? Я вас в церкви видела.

– Никто, – призналась Нюся. – Так получилось, что именно я нашла его в сквере. Почему-то мне показалось важным сегодня тут быть. Не знаю почему.

– А что тут знать? По-человечески поступили. Значит, душа у вас есть. Душа – это же очень важно. Сегодня в охоте за материальными благами об этом многие забывают. Тимоша, кстати, тоже забыл про душу. Вот что я скажу.

Тимоша? А, видимо, незнакомка на правах старой подруги его матери так называла Тимофея Лопатина.

– А почему вам кажется, что он забыл про душу? – машинально спросила Нюся.

Не то чтобы ей было очень интересно, но раз уж завязала разговор, значит, его нужно продолжать. Женщина достала из сумочки какую-то таблетку, запила ее предложенной Нюсей водой, потом сделала еще пару глотков и, закрыв глаза, подставила лицо солнцу.

– Хорошо! – сказала она. – Даже удивительно, что в самых печальных обстоятельствах может быть хорошо. Так уж человек устроен, что умеет выискивать моменты для радости и удовольствия даже посреди боли и слез. И это правильно, иначе жить было бы совсем невозможно. А что касается Тимошиной души… Вы знаете, девочка, в какой-то момент ее начала разъедать зависть. Зависть – она же хуже ржи. Ничего не оставляет после себя, все превращает в труху.

– Зависть? – растерянно переспросила Нюся. Признаться, она ничего не понимала.

– Ну да. Тимоше, чтобы заработать, приходилось пахать чуть ли не в три смены. Руки у него, конечно, были золотые, его клиенты ценили и начальство тоже. Но на нем мать с сестрой были. Обе – медсестры в больнице, какая уж там зарплата. А он жениться хотел, квартиру купить, машину… Вот и злился на тех, у кого деньги изначально имелись. И ничего-то делать не надо, потому что ты уже с серебряной ложкой во рту родился.

– Отнять и поделить, – машинально сказала Нюся. – Вы извините, но мне всегда претили такие мысли. От них, знаете ли, революции случаются. Да, одним людям везет родиться в богатой семье, но с них и спрос, как правило, больше. Бизнес-империями надо уметь управлять, иначе легко профукать все, что родители создавали. А для этого способности нужны.

Говоря это, она вспомнила несчастного Толика, которого отец гнобил ужасно, пытаясь сформировать из сына толкового управленца, но при этом не доверяя ни одного самостоятельного действия. Такое количество унижений, как младшему Болонину, мало кому доставалось.

А все потому, что Сергей Борисович настоящий семейный деспот и никто в семье не осмеливается ему перечить. Вот и получалось, что Толик, сидя старшим менеджером в фирме отца, ни карьеру сделать не мог, ни на вольные хлеба уйти. Вера в собственные силы у него была уничтожена на корню, и он искренне считал, что ни на что годное без отца не способен.

Как-то еще студентами они оказались в загородном доме Болониных на каком-то семейном торжестве, и Сергей Борисович, будучи не в духе, так прилюдно унижал жену и сыновей, что Нюся не выдержала, встала из-за стола и ушла в кухню, потому что слушать все это была просто не в состоянии.

Она тогда спросила у Ирины Геннадьевны, почему та терпит подобное обращение, а женщина, горько улыбнувшись, сказала, что просто привыкла, да и идти ей некуда. Если в свое время из-за двух сыновей на руках не ушла, то сейчас, под надвигающуюся старость, и вовсе бессмысленно дергаться. Ни жилья у нее своего, ни денег, ни профессии, ни привычки отвечать за свою жизнь.

И вот как такому завидовать? Да ни за какие деньги подобное счастье не нужно. Гораздо лучше, когда ты сама себе хозяйка. Или хозяин. Своей собеседнице Нюся так и сказала.

– Так я ведь согласна, – закивала та. – И Светочка тоже. Это у Тимоши совсем голову снесло на том, что одним все, а другим – ничего. Уж сколько мы с матерью ему твердили, что для того, чтобы чужую тарелку сладкой считать, из нее сначала поесть надо, да куда там. Ладно, девочка, заболтала я тебя совсем. Кажись, отошла я малость. Пойду потихоньку.

Она тяжело поднялась со скамейки и пошла по дороге. Нюся проводила ее взглядом и, не сдержавшись, сделала кадр. Пожилая женщина, бредущая по кружевной тени листвы в лучах августовского солнца.

Она поснимала еще немного, получая удовольствие и от процесса, и от предвкушаемого результата. Сегодняшняя серия снимков, слитая в фотобанк, должна была принести очень даже неплохой доход. Вот и хорошо. По крайней мере, не приходится никому завидовать.

Нюся грузила кофр в машину, когда позвонил Толик.

– Если ты опять хочешь сбагрить мне своего пса, то даже не думай, – начала она вместо «здрасьте».

– Я же обещал, что больше не буду, – возмутился друг юности. – Я звоню пригласить тебя в субботу в Подкаминское. Мы с Ильей решили покататься на вездеходах. Он арендует, а я отцовский возьму.

Ильей звали близкого друга Толика, которого Нюся, разумеется, хорошо знала.

– Поехали, – поразмыслив, согласилась она. Когда они зимой катались там же, в Подкаминском, где жили Болонины-старшие, на снегоходах, она наделала кучу классных снимков, которые у нее раскупили для рекламы под ноль. Пожалуй, сейчас можно будет повторить зимний успех. – А отец разрешит взять свой вездеход?

– А почему нет? – удивился Толик. – Он так-то у всей семьи в пользовании. Сам он практически никогда на нем не ездит. Вышел уже из этого лихого возраста.

Сергею Болонину был пятьдесят один год, и выглядел он существенно моложе своей жены-ровесницы, потому что в отличие от нее следил за собой: носил молодежную стрижку, тщательно брился, посещал спортзал дважды в неделю, каждое утро проплывал обязательную дистанцию в домашнем бассейне, пользовался услугами массажистов и косметологов. Так что насчет возраста Толик был неправ.

В выходные они отправились в Подкаминское. Ехали на машине Толика, хотя Нюся и предлагала, что доберется самостоятельно. Зависеть от компании ей не хотелось.

– Да брось ты, вместе веселее, – отмахнулся Толик. – Часов в восемь будь готова, мы с Илюхой за тобой заедем.

Восемь, разумеется, превратились в девять, но Нюся даже не сомневалась, что так будет. Ее друг никогда не отличался пунктуальностью. Толик был за рулем, Илья на переднем сиденье. Заднее отдали в полное распоряжение Нюси и Тобика, которого взяли с собой. Нюся считала, что это неправильное решение, но говорить об этом вслух не стала. В конце концов, Толик уже взрослый. Наверное, знает, что делает. Через сорок минут он загнал свою машину в родительский двор и, не заходя в дом, отправился в пристройку к гаражу, в которой и хранились вездеходы и снегоходы.

– Я вас на трассе жду! – крикнул Илья.

Гоночная трасса, специально подготовленная для таких увеселений, находилась на окраине Подкаминского. Пешком до нее было минут десять, не больше.

Нюся осталась ждать Толика. Тащиться до трассы пешком ей не хотелось, уж лучше проехаться на вездеходе, а потом предоставить мальчишкам развлекаться, а самой погрузиться в работу. Да и за собакой придется присматривать. И зачем только Толик потащил его с собой?

Лениво наблюдая, как ее друг выкатывает наружу вездеход и проверяет колеса, она пропустила момент, когда в открытые ворота въехала машина Сергея Болонина, и обернулась на звук его голоса только тогда, когда он был уже совсем рядом.

– Здравствуй, Анна.

– Здравствуйте, Сергей Борисович, – поздоровалась она, машинально отметив, что Болонин-старший явно не в настроении и не собирается этого скрывать.

Щелкнув сигнализацией, он широкими шагами проследовал в дом. Нюся подошла поближе к Толику.

– Твой отец приехал.

– Ну и что? – не понял тот. – Видимо, из спортзала вернулся.

– А то, что, судя по выражению его лица, тебе сейчас мало не покажется.

– Да брось ты нагнетать, – отмахнулся Толик. – Бери собаку под мышку и садись. Поехали. Сейчас я только гараж закрою.

Он повернулся, закрывая створки гаражных ворот и запирая их на замок. Нюся поймала послушную собаку, взгромоздилась на заднее сиденье, придерживая одной рукой Тобика, а другой кофр с фотоаппаратом. Дурацкая затея, если задуматься, но, с другой стороны, почему бы и не погонять адреналин в крови.

– Анатолий! – Прогремевший над ухом голос был подобен грому с ясного неба. От дома к лужайке перед гаражом широкими шагами шел Сергей Болонин. Лицо его было перекошено.

– Да, папа.

– Ты, недоумок! Какого хрена ты распоряжаешься тут, как будто это тобой куплено? Я разрешал тебе брать вездеход сегодня?

Нюся невольно съежилась и втянула голову в плечи. Что ж, она предупреждала, что Сергей Борисыч не в настроении, волен же был Толик ее не слушать.

– Папа, – друг выглядел ошарашенным. – Почему я должен был спрашивать твоего разрешения, если мы с братом всегда берем его, когда хотим покататься?

– Потому что все, что есть в этом доме, куплено мной, на мои деньги. Это все мое, а вы – кучка жалких нахлебников, которые умеют только спускать деньги и прожигать жизнь. Почему ты вообще сегодня здесь? Я, кажется, в пятницу велел закончить сверку товарных остатков.

– Я почти закончил, в понедельник будет готово.

– В понедельник? А работать по субботам тебе уже что, западло? Белая кость? Барский сынок? Между прочим, наша сеть магазинов работает без выходных, так что было бы неплохо контролировать процесс и по субботам тоже. Почему я не брезгую заниматься делами, не глядя на календарь? Ты понимаешь, что так и останешься никчемным бездельником, если не начнешь прикладывать хотя бы минимум усилий? Тебе двадцать шесть лет, а ты все такой же придурок, каким был в четырнадцать. Еще и кабысдоха своего с собой притащил. Я же тебе говорил, чтобы этой твари в моем доме не было! Я ему ноги когда-нибудь повыдергиваю.

– Спасибо, папа, мы, пожалуй, поедем.

Толик взгромоздился за руль вездехода, тронул его с места, не обращая внимания на крики отца за спиной, где оскорбления перемежались с матом. Присутствие Нюси Сергея Борисовича не останавливало. Спина друга, к которой Нюся прижалась, чтобы не упасть, словно окаменела, и она сейчас была очень рада, что не видит его лица. Нельзя так с людьми, нельзя.

В молчании они доехали до трассы, где их уже ждал взявший вездеход в аренду Илья.

– Вы чего такие мрачные? – спросил он.

– Ничего. Отцовское благословение перевариваем, – ровным голосом ответил Толик. – Нюся, слезай, мы сейчас пару кругов на скорость сделаем, а потом я тебя покатаю.

– Спасибо, я уже накаталась, – ответила Нюся, настроение которой непоправимо испортилось.

Такой эффект встречи с семьей друга производили на нее практически всегда, и Нюся каждый раз зарекалась ездить в Подкаминское, но потом забывала о своем намерении.

С Тобиком на поводке она отошла в сторону, привязала собаку к ограждению трассы и достала фотоаппарат. Через пять минут она уже не думала ни про Сергея Болонина, ни про испортившееся настроение, азартно щелкая пролетающие мимо вездеходы и людей вокруг. Работа лучше всего отвлекала Анну Беседину от неприятных мыслей.

* * *

Подогнанная мамой клиентка, представившаяся Мариной Лукьяновой, оказалась заплаканной девушкой на пару лет старше самой Насти. Выглядела она так, как и должна выглядеть менеджер по продажам фирмы, торгующей строительными материалами и сантехническим оборудованием. Все эти девушки, по Настиным наблюдениям, были похожи друг на друга: искусственные ногти, длинные и очень густые накладные ресницы, высокий хвост из нарощенных волос, немаркие черные брюки и белая рубашка – офисный дресс-код.

На нее даже смотреть было скучно, не то что общаться. Офисная серая мышка, планирующая тихое семейное счастье с простым и добрым Тимофеем Лопатиным, чинящим машины в автосервисе. Вся их потенциальная будущая жизнь была тоже совершенно ясна и понятна. Как на ладони. ЗАГС с белым платьем и лимузином, голуби, фотосессия, покупка квартиры в ипотеку, рождение двух детей, плата за детсад, выкраивание денег на отпуск на юге, и то не каждый год. Дорого.

В этих планах еще значилась обязательная родительская дача по выходным, потому что надо помогать с урожаем, да и свои овощи и закрутки к столу существенно облегчают жизнь. Редкие шашлыки все на той же даче. Расстройство, что снова нужны новые ботинки детям, потому что из старых они за лето выросли. Вечерние обсуждения, на что копить вперед: на робот-пылесос или новый холодильник.

Наверное, в этой простой, размеренной и предсказуемой жизни крылась своя прелесть, тем более что обрывать любые надежды на нее таким жестоким способом, как убийство, несправедливо. Именно поэтому Настя смотрела на сидящую перед ней девушку с жалостью и сочувствием. Та мечтала жить именно так: с ипотекой и бюджетом от зарплаты до зарплаты. И вот синице, которая была почти в руках, свернули шею, оставив ни с чем. Трудно в двадцать восемь начинать выстраивать мечту сначала.

– Итак, чем я могу вам помочь? – спросила она визитершу, сидевшую на краешке офисного стула и теребившую в руках стянутый с шеи шелковый платочек. Дешевенький, конечно.

– Понимаете, мне нужен представитель, который бы от моего лица писал различные заявления и обивал пороги в полиции, – начала Марина горячо. – Меня они даже слушать не хотят, сыплют какими-то юридическими терминами, а я в этом ничего не понимаю. И мама Тима считает, что я все себе придумала, и никак не хочет мне помогать. Она считает, что я тревожу Тима там, на небе. Но я уверена, что я права, понимаете?

Признаться, понимала Настя не очень. Она помнила, что мама говорила, будто эта Марина считает, что убийство Тимофея Лопатина было неслучайным. Что ж, маловероятно, конечно, но чего только в жизни не бывает. Поэтому гостью следовало в первую очередь внимательно выслушать, чтобы понять, что именно ей известно.

– Расскажите мне все, что вы знаете, – мягко успокоила ее Настя.

– Я даже не знаю, с чего начать. Наверное, с того, что я всегда мечтала отправиться в свадебное путешествие на Мальдивы. У меня в голове была эта картинка: голубой океан, белый песок, бунгало на сваях, из которых можно прыгать прямо в воду. Хотя нет, это все не важно, наверное.

Настя усмехнулась. Что ж, кроме ипотеки и родительской дачи в будущей семейной жизни еще рисовались Мальдивы. Неплохие запросы у невесты простого автомеханика.

– Вы просто рассказывайте, – повторила свою просьбу она. – Я сама решу, что важно, а что нет.

– Мы с Тимофеем встречались почти два года. – Марина хотела заплакать, но сдержалась, только губу на мгновение прикусила и тут же продолжила: – Я как-то показала ему картинку из журнала. Реклама тура на Мальдивы. Мол, я понимаю, что это невозможно, но как бы я хотела, чтобы в моей жизни было такое незабываемое приключение. Он тогда ничего мне не ответил, но, как я поняла позже, запомнил. Некоторое время назад, наверное, за месяц, до того, как его убили, а может, недели за три, он вдруг сказал мне, что скоро у него будет много денег. Я удивилась, потому что никаких предпосылок к этому не было. Спросила полушутливо, что он нашел: клад или новую работу? А он ответил, что нашел золотого тельца и добавил: «Так что увидишь ты свои Мальдивы, я тебе обещаю».

– Вы так и не поняли, что он имел в виду?

– Нет. Скорее, меня волновало, что он намерен сделать мне предложение. Я же рассматривала сказочное путешествие именно как свадебное и поняла, что он готовится к помолвке. Признаюсь, я давно ждала от него именно тех слов, которые сделали бы меня самой счастливой, и не понимала, почему он тянет. Мы любили друг друга, Тимофей часто бывал у меня дома и наладил прекрасные отношения с моей мамой. И я с его мамой была знакома. Так что все шло к этому, оставалось только снять квартиру, чтобы не жить с родителями.

– Вы это обсуждали?

Девушка покачала головой и снова закусила губу.

– Нет. Мне казалось неправильным поднимать такой разговор первой. Это бы выглядело, как будто я напрашиваюсь в жены. А он никак не делал решительного шага. Тот разговор про скорую поездку на райские острова был самым первым, поэтому я так из-за него и разволновалась. Где он собирается взять деньги, я так и не поняла, у Тимофея спрашивать не решилась. Сейчас понимаю, что напрасно. Но я думаю, что именно из-за этих денег его и убили. Понимаете?

Утверждение было довольно спорным. Лопатин сумел раздобыть сумму, достаточную для свадебного тура на Мальдивах, и из-за этого его убили? Или только собирался это сделать, и его вывели из игры, чтобы не платить? Каким именно образом собирался разбогатеть автомеханик? Угнать машину клиента? Перейти на другую работу? Кого-то шантажировать или попросту ограбить? По-любому за такое довольно редко убивают.

Свои сомнения Настя озвучила вслух. Сидящая напротив нее Марина поникла.

– Вот и в полиции мне сказали то же самое. Возможно, они правы и вы тоже. Но мне очень нужно, чтобы они во всем разобрались. Это же правильно – разобраться.

С этим утверждением Настя была согласна.

– Скажите, Марина, может, у Тимофея в последнее время появились какие-то новые знакомые? Если он нашел какой-то способ заработка, то должны быть люди, которые с этим связаны.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду. – Девушка наморщила лоб, размышляя. – Но мне кажется, что нет. Все шло как раньше. У Тима был раз и навсегда установленный распорядок дня. Если он работал в первую смену, то утром вставал, завтракал и ехал на работу к восьми часам. Освобождался в четыре, но оставался еще на некоторое время. Во-первых, чтобы заработать побольше, а во-вторых, он всегда забирал меня с моей работы, а я заканчиваю в шесть, так что ему все равно приходилось ждать. Иногда, если заказов не было, он просто приходил и сидел у меня, конечно. Но чаще предпочитал что-нибудь отремонтировать, потому что деньги сами себя не заработают. Так он всегда говорил. Летом после работы мы шли погулять. Зимой иногда в кино, иногда ко мне, иногда к нему. Если у кого-то из друзей была пустая квартира, тогда туда. Ну, вы понимаете.

Она слегка покраснела. Настя, разумеется, понимала. Двум взрослым людям, знакомым два года, нужно было периодически где-то уединяться, что крайне непросто, когда оба живут с родителями. Настя возблагодарила бога, что ее Денис не имеет таких проблем, и с самого начала их отношений она могла, когда заблагорассудится, приезжать в его квартиру – сначала съемную, а потом в родительскую, ту, что освободила его вышедшая замуж за богатого предпринимателя сестра.

– А когда у вашего молодого человека была вторая смена? – спросила она у смущенной Марины.

– Тогда он с утра высыпался как следует. Он вообще любил поспать. Потом делал какие-то дела по дому, если мама его просила. Мог в магазин сходить за чем-нибудь тяжелым, картошкой, например. Потом обедал и ехал на работу. Вторая смена у него была с часу до девяти. После этого он часто возвращался прямо домой. Это если уставал сильно. А если нет, то ехал ко мне. Мы ужинали или опять же в кино ходили на вечерний сеанс. Или дожидались, пока моя мама уснет. Она рано ложится.

Тут Марина снова покраснела.

– Получается, что в тот день, когда Тимофея убили, у него была вторая смена? – спросила догадливая Настя, стараясь не замечать смущения собеседницы.

– Да. Он приехал ко мне без четверти десять. Я его покормила ужином, мы поговорили немного, а часов в одиннадцать, убедившись, что мама спит, уединились в моей комнате. А потом он ушел. Где-то в начале первого.

Так, Нюся говорила, что Тобик запросился в туалет в половине второго ночи. Пока она оделась и вывела пса во двор, пока они дошли до сквера… Минут десять прошло точно, а то и пятнадцать. То есть с того момента, как Тимофей ушел от своей невесты, прошло полтора часа. Даже с учетом, что убийце тоже понадобилось время, все равно что-то не сходилось.

– Вы в каком районе города живете, Марина? – спросила она.

– В Заречье.

– И как Тимофей от вас добирался? В первом часу ночи автобусы уже не ходят.

– Обычно он старался успеть на последний автобус. Но в тот вечер задержался. – Она опять залилась краской и привычно повторила свое «ну вы понимаете». – Когда такое случалось, он шел домой пешком. Такси не признавал, не хотел деньги тратить.

Да уж, прижимистым парнишкой был этот самый Тимофей Лопатин. Настя всегда скаредность считала одним из самых отвратительных мужских качеств, и она была несказанно рада, что ее Денис не скуп. Она не смогла бы жить с таким человеком. И дело даже не в достатке или его отсутствии, а в жадности как черте характера. Отвратительной черте.

Так, вернемся к Тимофею Лопатину. Пешком от дома Марины до его дома минут тридцать-сорок. Тогда сходится. Он ушел в начале первого и очутился в сквере, где встретил убийцу около часа ночи. А еще минут через сорок тело нашла Нюся. Вполне достаточно, чтобы нанести смертельный удар и аккуратно слить кровь. Кстати, для этого нужно было иметь при себе какую-то емкость.

Настя не была ни брезгливой, ни излишне впечатлительной, но от представленной картины ее передернуло. Это ж какие нервы нужно иметь, чтобы такое сделать. Кем быть? Уж точно не человеком. А кем? Вампиром? В существование вампиров адвокат Анастасия Пальникова не верила.

Впрочем, сейчас представлялось важным совсем другое. Убитый Лопатин жил по четкому распорядку, в котором не было места ничему и никому, кроме работы, мамы с сестрой и девушки Марины. В последние недели перед смертью он этот распорядок не менял, встречи с Мариной не переносил и никуда не исчезал. И при этом собирался получить достаточно большую сумму денег. Интересненько.

На всякий случай Настя еще раз повторила то же самое, но вслух, уточнив у Марины, так ли это.

– Да, так, – тут же согласилась девушка. – Тим только один раз не смог встретить меня с работы, хотя в тот день у него была первая смена. Он позвонил и предупредил, что у него появилось срочное дело, поэтому он не успеет освободиться к шести часам вечера и приедет ко мне домой часов в восемь. Так и получилось, правда, появился он где-то в половине девятого.

– И когда это было?

– Дня через два после того, как он сказал мне про Мальдивы. В последних числах июля.

И снова интересненько. Молодой человек говорит своей девушке, что скоро у него будут деньги на путешествие, которое она сама считает свадебным. Вскоре после этого он покупает помолвочное кольцо и говорит матери, что планирует в годовщину их знакомства сделать Марине предложение. И попутно всего на один вечер, но меняет устоявшийся график, чтобы выполнить какое-то важное дело, скорее всего, связанное с его новыми планами. Что это может быть за дело, если на него требуется всего один вечер? Точнее, всего пара часов.

От неожиданной мысли, пришедшей в голову, она даже похолодела. А вдруг надежды на то, что он скоро разбогатеет, Лопатин связывал с картиной Левитана в стене галереи? Она не меньше трех миллионов потянет, вполне достаточно, чтобы сыграть свадьбу и провести медовый месяц на Мальдивах. Еще и на первый взнос по ипотеке останется.

А что, почему нет? Конечно, когда картина пропала, Тимофей еще ходил в начальную школу, но он мог откуда-то узнать о том, что в кирпичной кладке находится сокровище, придумать план, как его достать, и той злополучной ночью, уйдя от Марины, отправиться не пешком домой, а на такси к картинной галерее, чтобы попытаться вытащить Левитана. Отчего-то же поехала кладка, обрушив наружный слой кирпичей. Почему бы и не от постороннего вмешательства.

Да. Схема выстраивается вполне стройная. В нее укладывается и труп бывшего директора картинной галереи, который предпочел не заметить исчезновение весьма ценного экспоната. Предположим, Тимофей с сообщником не смогли достать картину или их кто-то спугнул. Они вместе отправились к дому Лопатина, и по дороге сообщник от него избавился, как до этого убил и Гольцова. И что? Зачем при таком раскладе сливать кровь у трупов? Настя поняла, что окончательно запуталась.

– Ну что? Я могу на вас рассчитывать? – дрожащий голосок Марины вторгся в ее размышления.

– Простите. В чем?

– В том, что вы будете представлять мои интересы и добьетесь от следователя, чтобы он хотя бы проверил такую версию. Не отбрасывал ее с ходу.

Да, Насте тоже хотелось бы, чтобы Зимин ее выслушал и проверил возможную связь между мечтами о богатстве Тимофея Лопатина и картиной Левитана. Уж эта мысль точно не приходила ему в голову, и будет здорово, если именно Анастасия Пальникова поможет следствию пойти по правильному пути. Это выведет ее карьеру на новый уровень.

Однако Зимин, которому Настя позвонила вечером того же дня, даже слушать ее не стал.

– Анастасия! Я отношусь к вам с большим уважением, так же как и к вашей матери, но не лезьте вы в это дело, по-хорошему прошу! – взревел голос в трубке. – Мне эта Лукьянова надоела хуже горькой редьки. Теперь она не нашла ничего лучше, чем нанять адвоката. Я сам разберусь, кто, когда и почему убил этого вашего Тимофея, и ваши измышления на этот счет меня совсем не интересуют. Уж простите.

– Но картина в стене…

– Каким образом картина, найденная в тайнике целой и невредимой спустя двадцать два года после исчезновения, может стать причиной трех убийств, да еще и с элементами ритуальных? А? Я вас как юриста спрашиваю. Вы же вроде в академии на пятерки учились, как я слышал.

Настя терпеть не могла, когда кто-то высказывал сомнения в ее компетентности.

– Михаил Евгеньевич, вы же не будете отрицать, что между всеми тремя жертвами есть связь? – спросила она звенящим от ярости голосом.

– Не буду, – неожиданно покладисто согласился Зимин. – Более того, мы эту связь, благодаря свидетельнице, обнаружившей труп Лопатина, выявили, и, поверьте, к Левитану она не имеет ни малейшего отношения.

– Выявили? – глупо переспросила Настя, хотя на слух не жаловалась.

– Да. Вы ведь не ждете, что я вам о ней расскажу?

– Нет, Михаил Евгеньевич, я от вас вообще ничего не жду, – ядовито ответила Настя и положила трубку.

Интересненько! Если верить Зимину, то Нюся Беседина знает что-то такое, что позволило следствию связать трех жертв и продвинуться в расследовании. Что ж, спасибо следователю Зимину, упустившему из виду, что Настя и Нюся знакомы. Сегодня же после работы она заскочит к подруге-соседке и все выяснит. И версию, что все жертвы знали о существовании картины Левитана в стене музея, сбрасывать со счетов пока не будет.

Немного подумав, Настя решила найти подход к семье Ивана Дубинина и выяснить, не собирался ли тот внезапно разбогатеть незадолго до своей смерти.

* * *

– Простите, что?

Сидящая перед Зиминым женщина выглядела растерянной. Перекладывая бумаги на столе и начав оформление протокола, он наблюдал за ней, не пристально, разумеется. И эта ее растерянность не была напускной, наигранной. Арина Морозова действительно не понимала, что имеет в виду этот уже немолодой и достаточно грузный мужчина, вызвавший ее к себе в кабинет и задающий очень странные вопросы.

– Я спросил, есть ли у вас какое-то заболевание, которое лечат переливанием крови или какими-либо препаратами, изготавливаемыми из нее.

– А почему моя история болезни заинтересовала органы следствия? Существует понятие медицинской тайны, как мне кажется.

– Арина Романовна, я следователь по особо важным делам, у которого сейчас находится в производстве дело о тройном убийстве. Так что чужими тайнами, хоть медицинскими, хоть личными, хоть профессиональными, я интересуюсь не от излишнего природного любопытства.

Непонимание, написанное на ее лице, стало читаться еще более явно.

– Тройном убийстве? Я-то тут при чем? Я думала, вы пригласили меня снова из-за картины Левитана. Я про убийства совсем ничего не знаю.

– А про Левитана знаете?

Кажется, она рассердилась.

– Господин следователь, не ловите меня на слове.

– Меня зовут Михаил Евгеньевич, и вы вполне можете обращаться ко мне по имени-отчеству. Арина Романовна, итак, я в третий раз повторяю свой вопрос.

– Не надо повторять, я пока еще не в маразме и с двух раз прекрасно все расслышала и поняла. Нет, у меня нет диагнозов, требующих регулярного приема препаратов крови.

– А какие диагнозы у вас есть? Простите, но здоровым человеком вы не выглядите.

– И все-таки я не понимаю, какое отношение мои болячки могут иметь к убийствам? Они даже со смертью Алексея Аркадьевича никак не связаны, а уж с двумя другими бедными мальчиками тем более.

– Арина Романовна!

– Хорошо-хорошо. У меня болезнь Шегрена. Это аутоиммунное системное поражение соединительной ткани с вовлечением в патологический процесс желез внешней секреции.

– Болезнь Шегрена…

– Да, синдром получил название в честь шведского офтальмолога Хенрика Шегрена, который впервые его описал. Сначала у меня начал прогрессировать ревматоидный артрит, а потом на его фоне развился этот неприятный синдром. Как видите, у меня поражены суставы, из-за чего я с трудом хожу, слюнные железы, поэтому я постоянно испытываю сухость во рту, и слезные железы. Мои красные глаза вы, вероятно, заметили. Болезнь крайне неприятная, хотя и не несущая угрозы жизни. Вот качество ее необратимо страдает, с этим не поспоришь.

– И как же вас лечат, Арина Романовна?

Морозова снова посмотрела на него с изумлением, и Зимин хорошо понимал почему. Его вопросы не могут не показаться странными невиновному человеку. Да, именно с оговоркой про невиновность. Хотя эта женщина выглядит довольно искренней, поручиться за это невозможно. В чужую голову, как говорится, не влезешь.

– Так же, как и всех пациентов, имеющих несчастье страдать моим недугом. Специфического лечения, направленного на восстановление функции желез, не существует, потому медицинская помощь больше симптоматическая и поддерживающая качество жизни. Капли в глаза, так называемые искусственные слезы, циклоспорин, снимающий воспаление, нестероидные противоспалительные препараты в довольно большой дозе, кортикостероиды, иммуносупрессоры. Недавно мне ввели в схему лечения плаквенил. Это препарат для лечения малярии, на который возлагались довольно большие надежды во время пандемии. Коронавирус он, кажется, не убивает, но в моем случае немного помогает. И все же, какое отношение это имеет к вашему уголовному делу?

– Арина Романовна, вы в курсе, что у всех трех жертв неизвестного преступника была слита кровь?

– Да, я читаю интернет, – она совершенно не волновалась. Задаваемые Зиминым вопросы ее удивляли, но не тревожили. В этом он был уверен.

– Раз вы читаете интернет, то, возможно, видели информацию о том, что жительнице Британии требуется мужская кровь, чтобы не ослепнуть из-за болезни. У нее ваш диагноз – синдром Шегрена. Вам не попадалась такая новость?

Женщина по-прежнему оставалась совершенно спокойной.

– Попадалась, – кивнула она. – Кажется, в начале лета она проходила на разных новостных ресурсах. Речь шла о том, что донорство в Британии перестало быть престижным, а потому больным не хватает препаратов. И что? Какое это имеет отношение ко мне?

– В той статье, которая, как вы признали, попадалась вам на глаза, говорилось о сыворотке, которая делается из мужской крови и существенно облегчает течение болезни у людей с вашим диагнозом. Вы не спрашивали у своего врача, существует ли такой препарат в нашей стране?

– А вы? – вопросом на вопрос ответила Морозова. – Вы производите впечатление въедливого человека, поэтому, думаю, и без меня прекрасно знаете, что в России эта экспериментальная сыворотка не производится и не используется. У нас синдром Шегрена лечат по старинке.

– То есть спрашивали.

– Ну, разумеется. Мое состояние довольно мучительно, поэтому, наткнувшись на этот материал, я спросила своего лечащего врача, не слышала ли она о подобном методе. Оказалось, что да, слышала, но у нас он не применяется.

– И вы удовлетворились этим ответом?

– Я приняла его к сведению.

Морозова немного помолчала.

– Погодите, Михаил Евгеньевич. Вы считаете, что, узнав об отсутствии запатентованной сыворотки, я решила изготавливать ее сама, добывая при этом на улицах нашего города мужскую кровь? Простите, но вы в своем уме? Это же даже звучит абсурдно.

– Отчего же?

– Оттого что эти статьи, которые тогда проскочили на разных ресурсах, не были не только научными, но даже научно-популярными. Обычные желтые статейки в две тысячи знаков, не более. Из них никак нельзя было почерпнуть информацию о составе лечебной сыворотки и технологии ее изготовления. Не говоря уже о том, что производство лекарственных препаратов требует стерильности и лабораторных условий. Или вы считаете, что я бодяжила чужую кровь на своей кухне?

Ни капли страха. Только возмущение и изумление. Ничего больше. Зимин невольно вздохнул. Озвученная вслух версия действительно выглядела крайне бредово. Но что поделать, если никакой другой нет и в помине.

– Арина Романовна, что вы делали в ночь с десятого на одиннадцатое августа?

– Почему именно в эту? Впрочем, я каждую ночь делаю одно и то же. Сплю в своей постели.

– Дело в том, что есть свидетель, видевший вас в ту ночь неподалеку от места преступления. В промежутке между часом тридцатью и часом сорока вы шли по улице Октябрьской, неподалеку от располагающейся там гостиницы, и несли в руках эмалированный бидон.

Морозова вдруг рассмеялась. Смех у нее оказался сухой, словно надтреснутый. Как будто железом по стеклу водили. Слушать его было неприятно.

– Михаил Евгеньевич, боже мой. Вы полагаете, что это я зарезала того несчастного мальчика и шла по улице с бидоном, в котором плескалась кровь? Я просто ушам своим не верю.

Зимин бы тоже предпочел не верить, вот только три трупа не оставляли ему права выбора.

– Арина Романовна, я буду вынужден произвести у вас дома обыск. Вы были знакомы с Алексеем Гольцовым и вхожи в его жилище. Вас видели неподалеку от места убийства Тимофея Лопатина, и вы вполне могли знать Ивана Дубинина, потому что его тетя – ваша соседка и приятельница. И при этом у вас болезнь Шегрена.

– Ну и что?! – выкрикнула его собеседница. – Это просто совпадения, которые ничего не доказывают. Вы можете осматривать мою квартиру сколько угодно. Там нет подпольной биолаборатории.

– Куда вы шли в ночь на одиннадцатое августа и что несли в бидоне?

– Я подкармливаю собаку, – выпалила она. – У нас стройка, в двух кварталах от нас возводят новый жилой дом. У железнодорожной насыпи, знаете? Там у строителей живет собака. Большая дворняга с московской сторожевой в дальней родне. Я ношу ей еду, потому что рабочие с этим явно не справляются. При моей пенсии я не имею возможности покупать дорогой корм или мясо, но приобретаю на рынке кости и обрезки и варю кашу на костном бульоне. И отношу Пирату. Это собаку так зовут. Пират. Вы спросите рабочих, они подтвердят.

– Но почему ночью?

– Да потому что в те дни стояла удушающая жара. При моем заболевании у меня и так постоянная сухость кожи и слизистых. Лучше всего я чувствую себя в дождь, а в жару мне очень плохо, и я стараюсь не выходить из дома. В жаркие дни я выхожу на улицу ближе к вечеру. К счастью, у нас магазины допоздна работают, а потом я заношу продукты домой и отправляюсь проведать Пирата. В тот день было особенно жарко, я устала, пока ходила в магазин, и решила немного передохнуть. А потом отвлеклась и забыла отнести еду. Опомнилась уже в ночи. Мне не спалось из-за боли в суставах, я вертелась на кровати и тут вспомнила, что Пират остался голодным. Собралась и пошла на стройку. Возможно, это и было во втором часу ночи. Признаться, я не смотрела на часы.

Своим знаменитым внутренним чутьем Зимин знал, что она сейчас говорит правду.

– Кого вы видели на улице?

Морозова пожала плечами:

– Никого. Улица была совершенно пустынна, что неудивительно для такого времени суток. Но понимаю, что там кто-то был, раз вы утверждаете, что есть свидетели, которые видели меня с бидоном.

– Ваш путь пролегал мимо сквера перед гостиницей?

– Да. Но я туда не сворачивала, шла по тротуару. Конечно, мой преклонный возраст позволяет мне довольно безбоязненно передвигаться по ночному городу. Не думаю, что кому-то придет в голову ко мне пристать, а брать у меня совершенно нечего, но все-таки я стараюсь придерживаться освещенных мест и не забираться в кусты. Поверьте, я не ищу приключений.

Осмотр морозовской квартиры, как и подозревал Зимин, ничего не дал. Никаких следов биологических жидкостей или оборудования, на котором можно было бы изготавливать какие-то медицинские препараты, в ее небольшой однокомнатной квартире не обнаружили.

Жила Арина Романовна в одном из так называемых обкомовских домов, бывших в конце восьмидесятых – начале девяностых годов прошлого века довольно престижными. Зимин не сдержался и полюбопытствовал, как именно одинокая Морозова умудрилась в свое время получить квартиру в столь престижном месте.

– Я не всегда была старой, больной и столь неприглядной на вид, – ответила она с горькой усмешкой. – Когда я после аспирантуры вернулась в наш город и устроилась на работу в галерею, у меня была оставшаяся от родителей двушка в хрущевке, располагавшаяся в Заречье. Родители мои рано умерли. Отец, пока я училась в институте, а мать, когда я уже была в аспирантуре. И у меня быстро начался роман с чиновником довольно высокого ранга. Ему нравилось думать, что его любовница – искусствовед. Было в этом что-то возвышенное. В общем, он поспособствовал в получении мной этой квартиры. Она оказалась платой за то, что я так и не устроила своей личной жизни. Этот человек был намного старше меня. Он жил в одном из соседних домов, так что ему оказалось очень удобно наносить мне визиты. Наша тайная связь длилась много лет, а когда он умер, я осталась одна. Без семьи и детей. Такая вот грустная, хотя и очень банальная история.

История таки была банальная. Не поспоришь. Зимин смотрел на эту немолодую женщину с явной печатью сильного нездоровья во всем ее облике и пытался представить молодую девчонку, имеющую покровителя. И не мог. Снежана бы сказала, что это эйджизм.

– А с Алексеем Гольцовым у вас не было романтических отношений?

Морозова печально посмотрела на Зимина:

– У вас, Михаил Евгеньевич, сложилось обо мне неправильное представление. В моей жизни был только один мужчина, которого я любила. Так уж сложились обстоятельства, что сначала он не мог оставить семью и уйти ко мне, потому что это отрицательно сказалось бы на его карьере, а потом в этом уже не имелось особого смысла. Алексей Аркадьевич не был моим любовником. Только коллегой, начальником, наставником… У нас были схожие взгляды.

– На жизнь?

– На искусство. На жизнь мы смотрели как раз по-разному. Я всегда считала, что тех, кого любишь, надо прощать, что бы они ни натворили. А он не мог простить, потому даже сына из жизни вычеркнул. Его жена так и не смогла с этим смириться, бедняжка. Я уверена, что она от этого и ушла так рано. От горя.

– Вы не знаете, почему они поссорились?

Морозова покачала головой:

– Нет, не знаю. Гольцовы никогда про это не говорили, а я не спрашивала. Правда, в последнее время мне почему-то стало казаться, что Алексей Аркадьевич ищет путь к примирению с сыном.

Зимин навострил уши.

– Вот как? С чего вы это взяли?

– Мы с Алексеем Аркадьевичем в последнее время совсем редко виделись. Из-за моего самочувствия я свела общение с другими людьми к минимуму. Не хотела, чтобы меня видели… Такой… В общем, я была у него в конце июля, а до этого мы не встречались с зимы. И когда мы пили чай, ему кто-то позвонил. На мобильный. Он услышал мелодию, и у него даже лицо изменилось. Как будто посветлело. Он ответил на звонок, но сказал, что не один, поэтому перезвонит позже. В разговоре он назвал звонившего Ваней. А я помню, что у Гольцовых сына звали Иваном.

Зимин снова навострил уши. Да, в материалах дела значилось, что блудный сын, совершивший какой-то проступок, из-за которого его отлучили от дома, звался Иваном Гольцовым, ныне Иваном Карповым. Вот только он утверждал, что с отцом по-прежнему не общается, и не верить ему у правоохранителей не было никакого резона. Ни малейшего. Да и алиби на момент убийства Гольцова-старшего у него имелось железное.

Зато в материалах дела значился другой Иван. Третья жертва маньяка-вампира – Иван Дубинин. До этого момента между ним и Гольцовым не удалось установить ни малейшей связи. И вот этот звонок. Может, все-таки связь есть, а они с оперативниками просто плохо искали?

Так или иначе, после допроса и осмотра квартиры Арине Морозовой предъявить было совершенно нечего. Строители, возводящие жилой дом и приютившие на стройке собаку, подтвердили, что раз в два дня бывшая директриса картинной галереи приносила Пирату бидон с кашей. Это существенно облегчало строителям кормление собаки.

Разумеется, подтвердить ее визит на стройплощадку в ночь на одиннадцатое августа работяги не могли, потому что в это время на стройке не оставалось даже сторожа. Зато контроль за тем, что происходило на площадке, обеспечивали видеокамеры, установленные по периметру.

Раздобыв записи с них, оперативник Костя Малахов нашел видео, датированное нужным им числом, и на нем Арину Романовну собственной персоной, пролезающую в дырку между сетчатыми воротами и радостно встречаемую отчаянно виляющей хвостом собакой. На записи отчетливо был виден бидон в руках пожилой женщины, а также процесс вываливания каши в миску. По всему выходило, что Морозова говорила правду. И фантастическая, но тем не менее вполне логичная версия произошедших убийств рассыпалась в труху. Нужно начинать все сначала.

Что ж, следователю Зимину к такому не привыкать. Он никогда не был сторонником натягивания совы на глобус, то есть фактов на удобную ему версию. Нужно либо искать нового подозреваемого в окружении трех жертв, либо считать, что их выбор преступник осуществлял рандомно. Зимин каждую ночь просыпался от тревожного ожидания телефонного звонка с сообщением о новом убийстве, но шли дни и ничего подобного не происходило.

Видимо, убийца, кто бы он ни был, удовлетворил свою жажду крови. Оставался только вопрос надолго ли.

* * *

Вечером в гости к Нюсе неожиданно и без предупреждения заявилась Настя.

– Ты чего это, да еще без звонка? – спросила Нюся, запирая за подругой дверь. – А если бы я на вечерней съемке была?

– Но ты же не на съемке, – заметила Настя, снимая туфли на шпильке и блаженно жмурясь от того, что ступни коснулись прохладного пола. – Ох, как хорошо скинуть каблуки. Как же мало надо для счастья. Кроме того, не окажись тебя дома, я бы вернулась к себе. В соседний подъезд же идти, не на другой конец города. Просто у Дениса сегодня вечерняя смена и какой-то очень важный банкет, и мне не хочется сидеть дома в одиночестве.

Нюся рассмеялась:

– Настюш, ну я не настолько наивна. Ты живешь в соседнем подъезде уже несколько лет, Денис твой работает вечерами постоянно, несколько раз в неделю, а ко мне на огонек ты заглядываешь от силы третий раз. Так что давай, колись, что именно тебя привело. И да, никогда не понимала, как ты ходишь на таких каблучищах. Как по мне, так в кроссовках гораздо удобнее.

– Профессия обязывает. Успешный адвокат не может носить кроссовки. Я тебе уже говорила. Нюся, мне Зимин сказал, что ты поделилась со следствием какой-то важной информацией. У меня тоже есть важная информация. Может, обменяемся?

– Так вот что тебя ко мне привело. Как там у Киплинга? «Несносное твое любопытство»… – Нюся снова засмеялась. – Ладно, проходи в кухню. Я как раз ужинать собиралась, так что поедим вместе и все обсудим. Для начала скажи, почему это адвоката Пальникову заинтересовали мои показания?

– Я не могу раскрыть тайну клиента, – строго предупредила Настя.

Она прошла в кухню, уселась за стол у окна и жадно втянула носом вкусный аромат жареной картошки и грибов. За сегодняшний день она не успела поесть, а раз дома не было Дениса, то не имелось и ужина, так что Нюсино вежливое приглашение оказалось очень даже кстати.

– Значит, клиент все-таки есть.

В юридической академии Нюся училась хорошо, глупой не была и выводы делать умела. Объехать ее на кривой козе будет непросто даже такой звезде, как Анастасия Пальникова. Гостья вздохнула, видимо, признавая, что игру придется вести на равных.

– Между нами, – не меняя тона, начала она. – И только ради интересов дела. Ко мне обратилась девушка того несчастного, которого ты нашла в кустах. Она считает его смерть не случайной. Мол, убил его никакой не маньяк, а человек, который хотел устранить именно Тимофея Лопатина и никого другого.

– Как же никого другого, если он убил еще двоих, – рассуждала Нюся, ставя перед подругой исходящую ароматным паром тарелку. – Ешь давай. Грибы мама с папой собирали, только сегодня привезли, так что все свежее.

– Белые? – Настя втянула пар носом и снова блаженно зажмурилась.

Видимо, простые радости типа прохлады ламината и аромата жареных грибов вызывали у нее именно такую реакцию.

– Да. Не отвлекайся, пожалуйста.

– Я не отвлекаюсь. – Из-за набитого горячим рта получилось не очень разборчиво. – Версия, что двух других укокошили для отвода глаз, выглядит явно не состоятельной. Но клиентка вбила себе в голову, что Тимофей незадолго до смерти готовился внезапно разбогатеть и что именно из-за этого его убили.

– Насколько разбогатеть? – Нюся умела смотреть в корень.

– Достаточно для того, чтобы планировать свадьбу и медовый месяц на Мальдивах.

– Неплохо, – оценила перспективы Нюся. – И я так понимаю, что разбогатеть он все-таки не успел?

– Нет, потому что никаких денег при нем не нашли. Только помолвочное кольцо, к слову, довольно простенькое и недорогое. Не будущие фамильные бриллианты. В общем, подруга, давай рассказывай, что ты такого интересного сообщила следователю Зимину. Вдруг твоя информация подтверждает или опровергает версию моей клиентки?

– Скорее, опровергает, – подумав, ответила Нюся и тоже села за стол с тарелкой в руках. – Понимаешь, я в прошлый раз побоялась тебе рассказать, чтобы ты не подняла меня на смех, но Толик отправил меня в полицию. Я, кстати, разговаривала не со следователем, а со старшим лейтенантом Малаховым. Видимо, он счел мою информацию важной и доложил о ней по инстанции. Что ж, я этому рада.

– Косте? Он хороший мальчик, правильный, – чинно сообщила Настя. – Вот только скажи мне, подруга моей юности, как так вышло, что ты постеснялась рассказать мне то, что доверила Болонину? Как по мне, так он – болван редкостный.

– Ты всегда предвзято к нему относилась, – заступилась за друга Нюся. – Никакой он не болван. Просто несчастный человек, который никак не может определиться в жизни из-за тирана-отца. Ты себе представить не можешь, как тот его унижает, да еще прилюдно.

– Нюся, – Настя отложила вилку и чуть изогнула бровь, – у каждого из нас, слава богу, достаточно непростые родители. И у тебя, и у меня. Но ничего, как-то нам это не помешало строить свою жизнь так, как мы считаем нужным. Я – адвокат, и к моим успехам не имеет никакого отношения тот факт, что моя мать – знаменитая Инесса Перцева. Ты – известный и талантливый фотограф, чьи работы можно увидеть на обложках мировых журналов. И то, что у тебя успешный отец, никак не сказалось на том, что ты делаешь. Ну, хотел он, чтобы ты диплом получила, ты окончила академию. Но дальше-то пошла своей дорогой. И что же Болонину мешает на третьем десятке жить своим умом?

– Не знаю. Я не хочу никого судить.

– Ладно. Мы отвлеклись. Твой Болонин к происходящему никакого отношения не имеет, поэтому выведем его за скобки и вернемся к нашим баранам. Итак, что ты рассказала Косте?

После того как ее версию благосклонно воспринял да еще и передал руководству старший лейтенант Малахов, рассказывать было легче. Нюся коротко и четко сообщила подруге про синдром Шегрена, статью в интернете и старуху с бидоном неподалеку от места преступления.

– Да, похоже на правду, – подытожила Настя, когда она закончила. – Дело в том, что я видела в компьютере Лилии Лавровой, что она изучает случаи использования в медицине фибринолизированной, то есть трупной крови. Я потом тоже почитала про это в интернете, и выяснилось, что сейчас она вообще не используется. Но преступник или преступница мог об этом не знать, наткнуться на ту же статью, что и ты, и решить поправить пошатнувшееся здоровье подобным варварским способом. Что ж, теперь я понимаю, почему Зимин меня отшил.

– А он тебя отшил?

– Еще как. Если есть человек с редким заболеванием, который в момент преступления был неподалеку, а у всех трех жертв одна группа крови, значит, убили их именно по этой причине, а не потому, что один из них внезапно хотел разбогатеть.

– А вдруг это взаимосвязано? – встрепенулась Нюся. – А что, если этот человек, убийца, сначала обещал заплатить за кровь, а уже потом, когда жертва пришла в назначенное место, решил сэкономить. Или денег у него не было, и он с самого начала не собирался платить. Просто обвел доверчивого Тимофея вокруг пальца?

– На самом деле мы можем это выяснить.

– Как?

– Я хотела поговорить с родственниками третьей жертвы. Если выяснится, что Иван Дубинин тоже надеялся на какие-то внезапные доходы, то ты вполне можешь оказаться права.

– А как найти этих родственников? На кладбище? Я, кстати, поехала на похороны Тимофея. Почему-то посчитала, что должна. И это было очень тягостное зрелище.

– Нюся, ты гений. Я, конечно, хотела воспользоваться своим давним знакомством с дядей Ваней Буниным, возглавляющим городское УВД, но не буду, пожалуй, палить контору. У Дубинина послезавтра девятый день, а значит, мы точно застанем у могилы всех его скорбящих родственников и сможем с ними поговорить.

– Мы?

– А ты что? Не хочешь поехать со мной? Неужели тебе неинтересно?

Нюсе было очень даже интересно, в чем она сама себе честно и призналась. Что ж, ей повезло, что Анастасия тоже ведет свое расследование. Во-первых, вдвоем не так страшно, а во-вторых, две головы гораздо лучше одной. Вместе с Настей Пальниковой они быстро раскрутят это дело.

– Главное – никому про это не говорить, – строго предупредила ее подруга. – В том числе твоему драгоценному Толику. Знаю я его, растрезвонит на весь белый свет. А мне совершенно не улыбается видеть Зимина в гневе. Да и маму волновать я тоже не собираюсь.

Нюся клятвенно заверила, что ничего никому не скажет, и через два дня они с Настей отправились на кладбище. Подруга, пользуясь своими связями, заранее выяснила, где именно похоронен Иван Дубинин, так что плутать между могил им, к счастью, не пришлось.

Нюсе было неловко. Она искренне считала неудобным приставать к людям в такой момент и в таком месте, но Настю Пальникову подобные мелочи не смущали. Когда ей было надо, подруга перла к цели, словно танк. У Нюси подобная целеустремленность вызывала уважение, но сама она так не умела.

Выждав, пока скорбная церемония подойдет к концу и собравшиеся потянутся к ожидающим их неподалеку машинам, Настя вышла из-за кустов, в которых они с Нюсей стояли, догнала жену Дубинина и тронула ее за рукав черной блузки.

– Простите, пожалуйста, можно мне с вами поговорить?

Худенькая женщина с морщинистым, рано постаревшим лицом, выглядящая явно старше своих сорока лет, повернулась на ее призыв.

– Да, пожалуйста, а вы кто?

– Я – адвокат. Вот моя визитка. Меня зовут Анастасия Пальникова, я представляю интересы Марины Лукьяновой, невесты Тимофея Лопатина, убитого так же, как и ваш муж. А это моя коллега, тоже юрист.

– Да-да. Я слушаю.

– Татьяна Дмитриевна, скажите, пожалуйста, ваш супруг незадолго до своей гибели не говорил о том, что собирается получить большую сумму денег?

Нюся изумилась тому, что Настя, оказывается, знает, как зовут жену убитого. Вот что значит хорошо готовиться и не упускать из виду ни одной мелочи. И коллегой ее догадалась представить. И главное, не соврала. Просто не сказала всей правды. Дубинина, похоже, удивилась не меньше. Вот только чему? Осведомленности по поводу своего имени или вопросу про деньги?

– Откуда вы знаете? – спросила она и махнула рукой сопровождающим ее родственникам: – Подождите меня у машины, я скоро приду. Мне вот с девушками поговорить надо.

– Дело в том, что Лопатин перед своей смертью собирался получить большую сумму денег.

– Да-да. И мой Ваня тоже. Понимаете, мы ремонт затеяли. Давно собирались, копили, но не учли, что цены так сильно вырастут и наших денег только-только на стройматериалы хватит, да и то не полностью. Конечно, Ваня многое своими руками мог делать. Обои клеить, плитку класть, ламинат. Но потолки без необходимого оборудования не натянешь. И лоджию не остеклишь. В общем, мы все необходимое купили, часть работ сделали, а потом все встало. Я расстраивалась, конечно. Так этот ремонт бесконечный надоел и бардак, его сопровождающий. И тут Ваня пришел с работы и сказал, что скоро у нас будут деньги, чтобы все закончить.

– И не сказал откуда?

– Нет. Я спросила, но он ответил, что ему предложили хороший приработок.

– Приработок? В шиномонтаже?

– Он не сказал где. Но вряд ли в шиномонтаже. Сейчас же лето, не сезон. Это в октябре все колеса переобувают, и тогда зарплата в разы больше, а в августе такого ждать не приходится.

– Да, действительно. И когда это было?

– За три дня до того, как Ваня… Как его убили.

Женщина горько заплакала. Настя снова тронула ее за рукав.

– Татьяна Дмитриевна, у меня будет к вам просьба. Вы, пожалуйста, позвоните следователю и расскажите ему все, что только что рассказали нам. Это может быть важно. У вас ведь есть его телефон?

– Да. Он оставлял визитку.

– Вот и хорошо. Пожалуйста, не забудьте. Эта информация может помочь в поимке убийцы.

– Да, конечно. Я сделаю. Я же понимаю.

Расставшись с вдовой Дубинина, девушки сели в машину. У Нюси зазвонил телефон. Это был старший лейтенант Малахов, и она обрадовалась его звонку так сильно, что даже сама удивилась.

– Здравствуйте, Костя, – торопливо сказала она в трубку. – Вам удалось узнать что-то новое? Про ту женщину с бидоном.

– Можно и так сказать. Это оказалась бывшая директриса областной картинной галереи Арина Морозова. Правда, в ее бидоне не было никакого криминала. Она живущую на стройке бродячую собаку подкармливает.

– По ночам? – язвительно уточнила Нюся.

– Да по-разному. Нюся, если хотите, то мы можем с вами встретиться, и я вам обо всем расскажу.

– Конечно, – согласилась Нюся. – Мне же интересно.

Она хотела предложить встретиться в модной кофейне неподалеку от своего дома, но вовремя спохватилась, что финансовое положение ее визави может не позволять ему ходить по таким заведениям. Да и вопрос, кто платит, мог тоже быть вполне непраздным. Нюся не любила ставить других людей в неловкое положение, да и сама попадать в него не стремилась, а потому пригласила Малахова после работы приехать к ней домой.

– Вы же голодный будете, а я вас покормлю. Заодно и поговорим.

Он принял это предложение с радостью. На том и договорились.

– Слушай, подруга, а у тебя что, с Костей Малаховым роман наклевывается? – спросила у Нюси Настя, когда она положила трубку.

– С чего это ты взяла?

– Да с того, что он тебе позвонил без всякой причины, а ты ему в ответ свидание назначила.

– Когда это я ему свидание назначила?

– Да только что.

– Никакого свидания я не назначала, – рассердилась Нюся. – И вообще, это же для пользы дела. Тебе же наверняка интересно узнать, как идет расследование. А Костя нам об этом расскажет.

– Возможно, – согласилась Настя, подумав. – Он еще не успел затвердеть до состояния цельного монолита, как Зимин. В Константине еще можно найти что-то человеческое. Так что, глядишь, и проболтается. Что он, кстати, успел тебе рассказать?

Нюся поведала новости про старуху с бидоном.

– Вот тебе раз, – задумчиво пробормотала Настя и тронула машину с места. – Ну ты смотри, как все один к одному складывается. Один из убитых – бывший директор картинной галереи, и на месте преступления замечен другой бывший директор картинной галереи, и эти люди будут мне говорить, что такое совпадение случайно и убийства не имеют никакого отношения к найденной картине Левитана. Как говорится, свежо предание, да верится с трудом.

– Да, связь, пожалуй, действительно есть. – Нюся пристегнула ремень, потому что ездила Настя Пальникова очень быстро. Практически безбашенно. – Вот только она может быть не линейной, а гораздо более сложной. Так что не удивляйся, пожалуйста, что я собираюсь встретиться с Константином и все хорошенечко выспросить.

– Ну да, ну да, – улыбка у Насти была хитрая, все понимающая.

Нюся предпочла замять разговор. Для ясности.

Костя пришел в назначенный час, принес упаковку с эклерами и бутылку белого вина.

– Негоже являться в гости с пустыми руками, – пояснил он.

Ужин Нюся решила приготовить простой, не изысканный. Просто нажарила котлет, запекла в фольге картошку с сыром, нарезала овощной салат. Сытно и ни к чему не обязывает. Нечего пугать гостя любовью к фуа-гра, устрицам и креветкам. Нет, вышеперечисленное Нюся очень даже любила, но всему свое время и место, в том числе и деликатесам.

За ужином Костя рассказал ей, что они узнали об Арине Морозовой. Информации, надо признать, было негусто. Пожилая женщина утверждала, что не собиралась лечить свое заболевание с помощью сыворотки из компонентов крови, хотя признавалась, что о методе таком читала. Никакой подпольной лаборатории у нее дома не нашли, но это тоже ничего не доказывало. Помогать готовить сыворотку ей мог какой-нибудь знакомый врач.

То, что она кормила собаку и в бидоне была каша, подтверждали записи с камеры видеонаблюдения. Но алиби на время убийства это все равно не обеспечивало. По крайней мере, на взгляд Нюси.

Немного посомневавшись, потому что с Настей она это заранее не обсудила, Нюся рассказала Константину об их поездке на кладбище и поделилась раздобытой там информацией. Долг был платежом красен, да и скрывать от своего нового знакомого хоть что-то она не хотела. Нечего ей скрывать.

– Понимаешь, обе жертвы незадолго до смерти говорили своим близким, что собираются разбогатеть. Но источник внезапного дохода не раскрывали. Вдруг это тоже связано с картиной? По крайней мере, моя подруга, адвокат Настя Пальникова, так считает.

– Я к Настасьиной интуиции привык относиться с уважением, – согласился Костя. – Было одно дело, в котором мы с ней пересекались. Она очень вдумчиво работает.

Против воли Нюся почувствовала легкий укол ревности. Конечно, Настя – опытный юрист, за спиной которого немало уголовных и административных дел. А она кто? Простой фотограф, пусть и с юридической академией за плечами. Конечно, Косте с Настей должно быть интереснее. Да и внешне она более яркая, чего уж скрывать.

Правда, в жизни Насти Пальниковой была такая постоянная величина, как Денис Менделеев, так что ловить старшему лейтенанту Малахову там совершенно нечего. В этом месте своих размышлений Нюся почувствовала облегчение.

Неожиданный звонок в дверь застал ее врасплох. Это еще кто? Она никого не ждала. За дверью оказался Толик, к счастью, без Тобика на поводке. Надо же, сдерживает свое обещание не грузить ее какое-то время своей собакой. Молодец.

– Тебе чего? – спросила Нюся, потому что в ее планы на сегодняшний вечер Толик не вписывался.

– Мне – пожрать, – сообщил друг жизнерадостно. – Дома шаром покати, готовить лень, а у тебя всегда можно получить свою пайку. Я же знаю.

– Толь, а тебя учили звонить и предупреждать о своем визите? – осведомилась Нюся, стоя в дверном проеме и не давая Толику пройти внутрь. – Я сегодня занята, так что извини, накормить тебя не смогу.

– Да ладно тебе. – Он отодвинул ее и бесцеремонно прошел в глубь квартиры. – У тебя вкусно пахнет, значит, ужин есть. А гости твои мне без надобности. Они мне не мешают.

– А то, что ты им мешаешь, в твою голову не приходит? – Нюся начала злиться. – Я тебе человеческим языком повторяю, сегодня я не буду тебя кормить.

– Здравствуйте, – на пороге коридора появился Костя. – Нюсь, что-то случилось?

– Нет, что может случиться, – за нее ответил Толик. – Давайте будем знакомиться. Я – друг детства этой пигалицы. Зашел, чтобы она меня покормила, по старой дружбе. А она меня не пускает. Видимо, из-за вас стесняется.

– И ничего я не стесняюсь. Ты просто лишний.

– Да ладно, Нюся. Не будем же мы выгонять на улицу голодного человека. – Костя, похоже, был настроен вполне дружелюбно и ни малейшей ревности не испытывал.

Последнее Нюсю неожиданно расстроило. Да что это с ней, в самом-то деле. Никогда ей не хотелось, чтобы мужчины из-за нее распускали павлиньи хвосты и устраивали петушиные бои. А тут вдруг захотелось.

– Проходи в кухню, – мрачно сказала она Толику и, заперев дверь, припечатала: – Вымогатель!

* * *

Для продолжения своего расследования, а в том, что она ведет расследование, Настя даже не сомневалась, нужно было воспользоваться обещанием Елены Золотаревой познакомить ее с Ариной Морозовой. Та не только предупредила Арину Романовну о визите, но и решила сходить вместе с Настей.

– Дети сегодня отправляются в гости к Соне и Феодосию, – объяснял голос в трубке. – У них там большой детский праздник намечается.

– Да, день рождения старшего сына. – Настя улыбнулась, потому что семья сестры Дениса ей нравилась. Вся, без исключения.

Все они были чудесные. И Соня, и ее муж, бизнесмен и партнер Дениса Феодосий Лаврецкий, и дети: сын Миша и дочка Маша, названные Соней в честь умерших родителей, а также дочь Лаврецкого от первого брака Наташа и его мама Ольга Савельевна. Настя искренне считала их и своей семьей тоже.

На день рождения Мишки их с Денисом, разумеется, тоже пригласили, но взрослый праздник назначили на ближайшую субботу, а вот детей собирали именно в день рождения, и Насте с Денисом на это торжество делегировать было некого. На мгновение она вдруг испытала острый укол сожаления. Господи, и что это с ней? Никогда она не мечтала о детях, искренне полагая, что сначала нужно сделать карьеру и обрести финансовую независимость. Про загоны Дениса, связанные с собственным домом, необходимым для создания семьи, и говорить не приходилось.

– В общем, после детского сада я отвожу детей в гости и совершенно свободна, так что с удовольствием проведаю Арину Романовну. Мне неудобно, что я так нагло и очевидно ее забросила. Заодно и вас познакомлю.

Морозова оказалась невысокой, до хрупкости худой дамой со скованной походкой и неловкими движениями. Из-за болезни. Узнав про синдром Шегрена, Настя прочитала о нем все, что нашла в интернете, и теперь видела его симптомы, сказавшиеся на внешности ее новой знакомой не самым лучшим образом. Права была Нюся, вид у Арины Романовны был довольно отталкивающий.

Впрочем, Настю это не смущало. Сухие красные глаза взгляд имели достаточно живой: любопытный и доброжелательный. В доме было чисто и пахло приятно, видимо, Морозова использовала освежители воздуха. Несмотря на проблемы со здоровьем, лекарства она держала не на виду, и Насте это понравилось. Обычно в квартирах болеющих людей стоял тяжелый лекарственный дух, а валяющиеся блистеры с таблетками и расставленные пузырьки с микстурами сразу наводили на мысль о бренности бытия. В этой квартире таких мыслей не возникало.

– Здравствуй, Леночка, как я рада, что ты позвонила, – с такими словами хозяйка проводила их в довольно просторную кухню, где к их приходу уже был накрыт стол. – Я ужин приготовила. Садитесь, девочки, и давайте знакомиться.

Последнее предназначалось Насте.

– У меня вечер свободный, дети в гостях, и я решила к вам забежать, – они заранее договорились, как Золотарева объяснит ее здесь присутствие. – А Настя неожиданно приехала ко мне на работу, и я решила совместить общение. Вы же не против, Арина Романовна?

– Разумеется, я не против. Тем более что вы принесли мои любимые пирожные. Сейчас я вас покормлю, и будем пить с ними чай. Значит, вас зовут Настя. И кем вы, Настенька, работаете?

– Я – адвокат, – произнося это, Настя внимательно смотрела на лицо собеседницы. Оно хоть и самую капельку, но изменилось, дрогнуло. – Мы с Еленой Николаевной вместе работаем. Она попросила моей помощи в деле обнаруженной картины Левитана.

Снова едва заметное дрожание ресниц. Если эта женщина в чем-то и замешана, то самообладание у нее просто дьявольское.

– Странная история с этой картиной, – сказала Морозова, помолчав. – Я была уверена, что она бесследно пропала именно во время той истории с этюдами Куинджи, в результате которой меня отправили в отставку, а ты, Леночка, возглавила галерею. Но теперь выясняется, что она исчезла почти за двадцать лет до этого. А значит, моей вины в этом нет.

– Вашей вины и в пропаже остальных картин нет, – мягко проговорила Золотарева. – Никто не застрахован от того, что у него под носом будет действовать преступник.

– Да. И получается, что под носом у Гольцова преступник действовал тоже. Кстати, он об этом знал.

– Что вы имеете в виду? – спросила Настя, чье ухо чутко отслеживало любые повороты беседы, которые могли оказаться нужными для расследования.

– Когда вскрылась вся эта ужасная история с кражей и решалась моя судьба на посту директора, я, разумеется, страшно переживала. Я – человек одинокий, мне было совсем не с кем посоветоваться, и я тогда отправилась к Алексею Аркадьевичу. Он напоил меня чаем, успокаивал как мог и сказал, что я ни в чем не виновата, потому что директор любой картинной галереи постоянно находится под угрозой хищения картин, как под Дамокловым мечом, и что рассмотреть врага в близком человеке бывает особенно трудно.

– В близком человеке? А вы считали задержанную преступницу близким себе человеком? – уточнила Настя.

– Нет, и Алексей Аркадьевич об этом знал.

– Тогда что он имел в виду?

Морозова пожала плечами:

– Не знаю. Я хотела уточнить, но Владимир Петрович перевел разговор на другое, и больше мы к этой теме не возвращались.

– Владимир Петрович?

– Вершинин. Друг Алексея Аркадьевича. Самый близкий. Точнее, пожалуй, единственный. Вы должны его знать. Он детский писатель. Пишет чудесные детские сказки. «Про Рыжика и Конопушку», например.

Что-то такое Настя читала в детстве. Впрочем, о Владимире Вершинине она действительно слышала. Мама как-то делала с ним интервью. Да, точно.

– А теперь Левитан нашелся и получается, что пропал он как раз в бытность Алексея Аркадьевича директором, но что он тогда имел в виду, уже не узнать, потому что Гольцова нет в живых, и самое интересное, девочки, что меня подозревают в его убийстве.

– Да что вы говорите! – лицемерно воскликнула Настя.

Золотарева покосилась на нее, видимо, начиная понимать, зачем ее молодая приятельница попросила привести ее в этот дом, но промолчала.

– Да-да. Это какая-то совершенно дикая история. Следователь полагает, что я могла совершить три убийства, чтобы добыть мужскую кровь для изготовления сыворотки, способной исцелить меня от моего заболевания.

– Бред какой-то, – Золотарева была более искренна.

– Бред, – печально согласилась Морозова. – Но понимаете, девочки, какая мысль не дает мне покоя. Тех двоих убили на улице, и их убийство может сойти за трагическую случайность. Но Алексея Аркадьевича лишили жизни в его собственной квартире, куда были вхожи очень немногие. Гольцов был крайне замкнутым человеком. Его дом был его крепостью, в которую он практически никого не впускал. Насколько я знаю, визиты ему наносили немногие. Это я, Вершинин и еще один молодой человек, имени которого я не знаю. Я вообще его не знаю. Лишь однажды видела мельком, потому что мы столкнулись у Алексея Аркадьевича в прихожей. Я уходила, а тот молодой человек приходил. Я спросила, кто это, и он ответил, что это один человек, который ему помогает с бытовыми мелочами. Ну, люстру починить, карниз повесить…

– И давно это было? – спросила Настя.

– Нет. Не очень. Пару месяцев назад. Точнее, наверное, весной. А больше я там никогда никого не видела. Хотя нет. Еще была девушка. Точно. Лет пять назад к нему регулярно ходила девушка. Он говорил, что это его студентка. Но потом он уволился, перестал преподавать, и девушка куда-то исчезла. Да. Точно. Это как раз было в то время, когда он утешал меня из-за событий в галерее. И больше за все эти годы никого.

– Вы хотите сказать, что Гольцов должен был знать своего убийцу, раз впустил его в квартиру?

– Я в этом убеждена. Он был очень недоверчивым человеком. Очень. И бесконечно одиноким.

Судя по квартире, в которой они сейчас находились, Арина Морозова тоже была таким человеком. Насте вдруг стало грустно от мысли, что можно так жить. Вокруг ее мамы постоянно клубились люди. Да и сама она унаследовала общительный характер, и хотя сейчас у нее был Денис и его семья, друзей и подруг у Насти Пальниковой имелось с лихвой.

«Если кто-то из них тебя укокошит, то подозреваемых будет несколько десятков, – сказала она себе. – А у Гольцова – всего четверо или пятеро. И чего тогда, спрашивается, следствие копается».

Морозова тем временем продолжала суетиться с чаем. Настя вдруг заметила, что основную часть действий она совершает левой рукой. Левша? Или из-за болезни у нее суставы плохо работают? Почему-то этот вопрос казался ей важным. Она на мгновение прикрыла глаза, пытаясь вспомнить, что именно ей рассказывала Нюся о найденном на улице трупе. Ну да, точно. Удар в шею, повредивший яремную вену, нанесли с правой стороны. При этом преступник, по уверению криминалиста, напал на жертву сзади. Чтобы нанести такой удар, нужно быть правшой.

– Арина Романовна, а вы левша или вынуждены ограничить движения правой рукой? – спросила Настя невежливо.

– Врожденная левша, – засмеялась хозяйка. – Уж меня в школе переучивали-переучивали, даже левую руку к телу прибинтовывали, чтобы я ею не пользовалась. Сейчас из-за артрита она у меня, конечно, иногда плохо действует, так что я вынужденно на правую перехожу. Но когда болей в суставах нет, левой мне привычнее. А что?

– Нет, ничего. Просто я никогда не была знакома ни с одним левшой. – Настя предпочла уйти от правдивого ответа.

В конце концов, может так случиться, что Морозова одинаково хорошо владеет обеими руками, но не признается именно для того, чтобы отвести от себя подозрения. Настя не так хорошо знает эту женщину, чтобы ей с ходу доверять. И все же нанести подобный удар женщине с больными суставами вряд ли под силу. Это задача, скорее, для спецназа. Или человека, хорошо знакомого с анатомией. К примеру, врача или фельдшера. Кстати, про врачей.

– Арина Романовна, вы сказали, что в квартиру к Гольцову имели доступ всего несколько человек. А врачи среди них были? Он же уже был пожилой человек, вряд ли очень здоровый.

Хозяйка квартиры выглядела озадаченной.

– А ведь и правда, – сказала она, покачав головой. – Как же я упустила это из виду. У него был семейный доктор. Тот же самый, что пользовал Владимира Петровича.

– Вершинина?

– Да, Вершинина. Он работает в частной клинике неподалеку. И всегда приезжал, когда Алексей Аркадьевич вдруг чувствовал, что занемог. Правда, бывало это нечасто. У него не имелось никаких серьезных хронических заболеваний, соответствующих возрасту. Простуда иногда, грипп. Коронавирус его, разумеется, стороной не обошел, но все прошло без особых проблем. Давление иногда повышалось, но несильно и нечасто. Еще иногда бывали приступы головокружения. Его врач в таких случаях присылал своего помощника, и тот делал укол или капельницу ставил.

Это было, как говорилось в детской игре, уже почти совсем горячо. Интересно, а следствию Морозова про визиты врача и его помощника сообщала?

– Нет, они не спрашивали, – растерянно ответила Арина Романовна. – Я вообще об этом только сейчас вспомнила, когда вы, деточка, спросили. Гольцов нечасто болел. Совсем редко. Подобная помощь ему требовалась пару раз в год, не больше.

– А фамилию его врача вы, случайно, не знаете? – В глубине души Настя почувствовала превосходство над следователем Зиминым и его командой. Все-таки зря он над ней смеялся.

– Нет, откуда? Молодого человека, который делал уколы, зовут Илюшей. Это я знаю. А с врачом нет, не знакома.

Итак, у неведомого Илюши, имеющего медицинское образование, был свободный доступ в квартиру Гольцова. Еще он мог знать о существовании Арины Морозовой и ее болезни. Гольцов вполне мог с ним обсуждать редкий диагноз своей давней подруги. И, зная об этом, этот Илюша вполне мог совершить убийство, сливая кровь, чтобы отвести от себя подозрение и попытаться втянуть в поле зрения правоохранительных органов старушку Морозову с ее синдромом Шегрена. Интересно, а у Тимофея Лопатина и Ивана Дубинина не было ли случайно знакомого по имени Илья? Что ж, это теперь предстоит выяснить.

Проведя у Арины Романовны около полутора часов и подбросив Золотареву к дому Сони и Феодосия, Настя развернула машину и поехала в следственное управление. Несмотря на то что часы показывали уже начало девятого, она была уверена, что застанет Зимина на работе. Так и оказалось. Следователь пил чай в своем кабинете, и напротив него, хвала небесам, сидела Лилия Лаврова. Что ж, она точно не даст ему сожрать Настю за ее самоуправство.

Впрочем, настроение у следователя было вполне мирное.

– Чему обязаны? – язвительно, но без агрессии спросил он. – Анастасия, мне кажется или вы продолжаете путаться у меня под ногами и мешать следствию?

– Я не путаюсь у вас под ногами и не мешаю следствию, – сообщила Настя. – В частности, сейчас я приехала, чтобы поделиться с вами информацией, которая может повлиять на ход расследования. Я узнала ее случайно, в дружеской беседе, но как законопослушный гражданин и высокопрофессиональный юрист не считаю возможным что-либо от следствия скрывать.

– Это похвально, – согласился Зимин. – И что же вы накопали?

– Во-первых, вам звонила жена Дубинина?

– Да, она сообщила мне, что ее муж незадолго до смерти собирался разбогатеть. Я помню заявление Марины Лукьяновой, что то же самое происходило и с Тимофеем Лопатиным, поэтому к информации отнесся достаточно серьезно.

– Это я попросила ее вам позвонить.

– Представьте себе, я догадался. Вы удивительно настойчивы, Анастасия.

– В моей профессии это несомненный плюс. Михаил Евгеньевич, я знаю, что вы подозревали в убийствах Арину Морозову – из-за того, что она страдает болезнью Шегрена, и знаю, что на момент смерти Лопатина у нее алиби. Собака, которую она кормила на стройке.

Зимин посмотрел на Лаврову и картинно закатил глаза.

– Лиля, подруга дней моих суровых. Ну, скажи ты мне, почему я должен терпеть в своем окружении любопытных женщин, которые почему-то считают, что их задача – расследовать убийства? Мало мне было моей собственной жены, так, пожалуйста, на мою голову еще свалилась Анастасия Пальникова. Достойная дочь своей вездесущей матери.

– Женщины умны и любопытны, – засмеялась Лиля. – Настюша, чай будешь? А то мой друг не обладает хорошими манерами и не соблюдает законы гостеприимства.

– Я ее в гости не приглашал, – парировал Зимин.

– В гости не приглашал. Чаю не буду. О болезни Шегрена знаю от своей подруги Нюси Бесединой, которая вам эту богатую идею и подбросила.

– О-о-о-о, – застонал Зимин. – Есть в этом городе хоть один человек, которого вы бы с мамашей не знали?

– Беседина – моя однокурсница, а мать тут ни при чем. Кстати, Михаил Евгеньевич, она не в курсе, что я занимаюсь этим делом, так что можете не бояться, что ей станет от меня что-то известно.

– Мама не в курсе, значит. – Лиля снова рассмеялась. – И я понимаю почему.

– В общем, Михаил Евгеньевич, я приехала вам сказать, что Морозова вряд ли может быть убийцей.

– Это я, душа моя, и без тебя уже понял. – Зимин вздохнул и вернулся к своему чаю, сделав большой шумный глоток. – Вот только твой вывод на чем основан, позволь спросить?

– На том, что Арина Романовна – левша, – выпалила Настя. – А убийца – правша. Это-то вы не будете отрицать?

В глазах следователя мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Надо же, какую мелочь выцепила, – сказал он Лиле. – Я-то, признаться, заметил это только тогда, когда Морозова протокол обыска в ее квартире подписывала. Так что да, нанести роковые удары она точно не могла. Да и силы бы у нее не хватило. Подвижность суставов сильно ограничена. Так что ошиблась ваша Нюся. И на старуху бывает проруха. Даже если она ваша однокурсница.

– Хорошо, – невозмутимо продолжала гнуть свою линию Настя. – В общем, Михаил Евгеньевич, я пообщалась с Морозовой, и она сказала, что у Гольцова был крайне узкий круг общения.

– Ну да. Представьте, я тоже это знаю.

Настя сцепила зубы. Нет, она не даст этому человеку вывести ее из себя.

– И кто, по вашим данным, входит в этот круг?

– Анастасия, при всем уважении, я не буду делиться с вами служебной информацией. Извините.

– Морозова, Вершинин, некий молодой человек, оказывающий услуги по мелкому ремонту, неизвестная девушка – бывшая студентка, а также врач из частной клиники и его помощник по имени Илья, – невозмутимо продолжила Настя.

В глазах Зимина мелькнуло удивление.

– Какого черта?

– Михаил Евгеньевич, меня хорошо учили в институте. И уголовное право было моим любимым предметом. Я проходила практику в ГУВД у полковника Бунина, так что кое-что знаю и умею.

– Морозова и Вершинин. Ни про какого молодого человека, девушку и врача с помощником я не знаю, – признался следователь. – Ни Арина Романовна, ни Владимир Петрович об этом не говорили.

– Потому что вы их не спрашивали, – припечатала Настя.

По-хорошему, злить Зимина ей было ни к чему, но очень уж хотелось. Непрофессионально. Надо учиться сдерживаться. Он смотрел на нее с прищуром. Лаврова наблюдала за ними обоими. Наслаждалась словесной дуэлью.

– А вы, значит, спросили.

– А я спросила. Когда я заметила, что Морозова – левша, а значит, не может быть убийцей, мне пришло в голову, что для того, чтобы нанести столь точный удар в яремную вену, нужно иметь медицинское образование. И я спросила, был ли у Гольцова постоянный врач. Человек-то немолодой.

– Анастасия, я должен признать свое поражение. 1:0, – серьезно сказал Зимин. – Вы действительно молодец. Что вы еще знаете про этого врача?

– То, что он принимает в частной клинике недалеко от дома Гольцова и его рекомендовал Алексею Аркадьевичу его друг Владимир Петрович Вершинин. Так что найти этого врача вы точно сможете, обратившись к последнему. А уже врач вас познакомит со своим помощником Илюшей, который ходил домой к Гольцову делать уколы и капельницы. Кстати, вам же не составит труда заодно выяснить, не знаком ли этот Илья с Лопатиным и Дубининым, правда?

– Вот ведь козявка, – в голосе Зимина слышалось что-то, крайне похожее на восхищение. – На ходу подметки рвет. А почему именно Илья, а не сам доктор?

– Доктор – все-таки человек уважаемый, вряд ли способный на три убийства, хотя бывает, конечно, по-разному. Убеждена, что доктора вы тоже проверите. У меня только одна просьба: расскажите потом то, что узнаете. «Quid pro quo», как говорила небезызвестная Кларисса Старлинг.

– Первым это предложила не она, а Ганнибал Лектор, – встряла в их разговор Лилия Лаврова. – Мишка, соглашайся. Это равноценный обмен. Насколько я знаю Настю, она ни за что не прекратит копаться в этом деле. Так используй ее способности. Они у нее весьма богатые.

– Ладно. Я обещаю, что расскажу, что смогу, – согласился Зимин нехотя. – И да, спасибо вам, Анастасия.

– За то, что указала на дыру в следствии? – безмятежно спросила Настя и, грациозно встав со стула, покинула кабинет, оставив его владельца хватать ртом воздух от ее наглости.

* * *

– Нет, ты посмотри на нее. – Зимин все сокрушался, когда за Анастасией Пальниковой закрылась дверь. – До чего нахальная девица, просто уму непостижимо. Но если честно, я жалею, что после академии она пошла в адвокатуру, а не в следствие. Хотя понимаю, там денег больше. Жаль, что таких спецов нам привлечь нечем. Умная, въедливая, а характер!!!

– Я и говорю. Используй ее способности, поскольку она все равно будет рыться в этом деле, – спокойно настаивала Лиля. – И тебе польза. Да и спокойнее. Все девочка на виду будет.

Зимин внимательно посмотрел на нее.

– Что смотришь? Один раз она от неуемности характера и жажды жизни уже влезла в неприятности, в результате которых чудом осталась жива. Мне бы не хотелось, чтобы история повторилась. А ты сам, на своей шкуре, так сказать, знаешь, что это возможно и некоторых любопытных Варвар жизнь ничему не учит.

Да, Зимин знал. Его собственная жена, его Снежана, дважды чудом не стала жертвой хитроумных преступников, и повторения подобного опыта для Насти Пальниковой он не желал. И правда ведь не отступится.

С людьми, имеющими доступ в квартиру Гольцова, они действительно лоханулись. И винить в этом следователю Зимину было некого, кроме себя. Разумеется, в участковой поликлинике они справки навели, но там сказали, что приписанный к одиннадцатому участку Алексей Гольцов врача не вызывал, на приемы не ходил и на здоровье не жаловался. В отличие от Арины Морозовой.

Помнится, Зимин тогда удивился, что почти в восемьдесят лет можно сохранить такое здоровье, но дальше этого удивления не пошел и частные клиники не проверил. А зря. Что ж, молодец девица Пальникова. Уела опытного следователя. Будем исправлять свои ошибки.

Имя-фамилию врача, который наблюдал Алексея Гольцова, он установил быстро, позвонив Вершинину. Звали доктора Павел Глушко, принимал он в частном центре «Пульс», который располагался в деревянном доме в квартале от квартиры Гольцова. Зимин приехал туда без предупреждения, решив на месте оглядеться, чтобы понять, что к чему.

Пациентов в клинике было немного, помещение, несмотря на облезлый наружный вид здания, оказалось чистым и светлым, девушка на ресепшен – любезной и доброжелательной. К визиту следователя она отнеслась спокойно, хотя и без особого восторга. По крайней мере, сразу позвать доктора Глушко отказалась.

– У Павла Игоревича сейчас пациент на приеме, – сказала она. – Вы подождите, пожалуйста, в комнате отдыха. Он освободится и к вам подойдет. Конечно, если у него останется время до следующего пациента. Понимаете, наши посетители не любят ждать. Прием платный, поэтому мы стараемся следить за тем, чтобы очередей не было.

– Скажите, а в перечне услуг вашей клиники есть вызов врача на дом?

– Да, конечно. Мы и анализы на дому берем, и некоторые процедуры выполняем. Те, которые не требуют специального оборудования. Хотя и кардиограмму можно дома сделать, и капельницу поставить. Мы стойки возим, это же нетрудно.

– А если вашим пациентам требуются капельницы или уколы, то можно ли гарантировать, что их всегда будет делать один и тот же специалист? Если я правильно понимаю, инъекции назначают курсами и между ними может пройти значительное время.

– Я понимаю, что вы хотите узнать. – Медсестра, которую, судя по бейджику на белом костюме, звали Ольгой Сорокиной, была сама серьезность. – Мы придерживаемся того же принципа, что и районные поликлиники. У нас пациенты закреплены за врачами. Не по территориальному принципу, то есть не по участкам, а по личному выбору, или если клиент не имеет предпочтений, то его записывают к любому свободному врачу, который и становится для него лечащим и дальше ведет его длительное время. А врачи у нас работают в паре с медсестрами, поэтому в случае назначения курса инъекционных процедур на вызов ездит один и тот же человек. Ну если не увольняется, конечно.

– А с какой медсестрой работает доктор Глушко? – Зимин старался, чтобы его улыбка была как можно обворожительнее.

Правда, на Ольгу Сорокину его чары, похоже, совсем не действовали. Да и не имелось у него никаких чар, будем честными. Из всех женщин он был интересен только своей жене. К счастью.

– Павел Игоревич работает не с медсестрой, а с медбратом, – деловито сообщила Сорокина. – Его зовут Илья Вакулин. Они с Глушко уже три года вместе. С того самого дня, как Илюша в нашу клинику устроился.

Итак, искомый Илюша тоже был установлен. Что ж, хорошо. Идем дальше. Пришел новый посетитель, и медсестра отвлеклась на него, а Зимин прошелся по коридору, с интересом изучая информацию на стенах. Здесь были и фотографии работников центра. С одной на него смотрел Павел Глушко – довольно серьезный мужчина лет сорока с лишним, с начинающей седеть бородкой и в очках.

Из сопровождающей фото подписи Зимин узнал, что Павел Игоревич имеет высшую квалификационную категорию врача-терапевта и первую категорию кардиолога, а его стаж работы составляет двадцать лет. Ниже присутствовала и фотография Ильи Вакулина. Этому на вид было лет двадцать пять. Парень как парень. Лицо, судя по фотографии, неплохое, открытое.

Интересно, почему он работает медбратом? Не очень-то часто мужчины выбирают подобную профессию. Да и денег на ней много точно не заработаешь.

– Это вы меня ждете?

Зимин повернулся и обнаружил за своей спиной доктора Глушко. Надо же, оказывается, тот умеет ходить совершенно неслышно.

– Да, – Зимин достал из кармана удостоверение. – Следователь регионального следственного управления СК России Зимин Михаил Евгеньевич. Мы можем с вами поговорить?

– Да. У меня есть минут десять-пятнадцать. Потом придет следующий пациент. Правда, я хотел воспользоваться этой передышкой и перекусить, так что, если вы не против, давайте вместе выпьем чаю. У меня сегодня полная запись. В другое время поесть не удастся.

– Да, конечно.

Они прошли в комнату для персонала, оборудованную холодильником, несколькими микроволновками, чайниками и большой кофеваркой. Видимо, руководство центра заботилось о своих сотрудниках. Из окна был виден расположенный через дорогу парк и за ним дом, в котором жил сам Зимин. Он вдруг подумал, что такое расположение может оказаться полезным.

Его теща, Ирина Григорьевна, уже немолода, да и они со Снежаной периодически подхватывают простуду, которую переносят на ногах. У жены ребенок и работа, а скоро появится второй малыш, так что болеть станет совсем некогда. А у него вообще такой сумасшедший график, что в случае любой хвори только засыплешь в себя горсть таблеток и снова «к станку». Может, и правильно иметь договор с платным центром, чтобы в случае необходимости вызывать оттуда врача и медсестру. Или медбрата. Надо бы узнать расценки.

– Итак, что вас интересует?

Голос Глушко вывел его из раздумий:

– Павел Игоревич, у вас есть пациент по фамилии Гольцов.

– Да. Алексей Аркадьевич Гольцов, – врач оставался совершенно спокоен. – Только правильнее сказать, что у меня был такой пациент. Вы же расследуете его убийство, не так ли?

– Да, так. То есть про убийство вы знаете.

Доктор усмехнулся. Щелкнув кнопкой чайника, он насыпал чай в стоящий на столе френч-пресс и достал из холодильника накрытую пищевой пленкой тарелку с бутербродами. Выглядели они аппетитно. Зимин невольно сглотнул слюну.

– Михаил Евгеньевич, в нашем городе про три убийства, наделавших столько шума, знают все, кто умеет пользоваться интернетом. А те, кто не умеет, слышали про них благодаря пересудам. Разумеется, я знаю о гибели одного из своих пациентов.

Зимину в голову вдруг пришла шальная мысль. А что, чем черт не шутит.

– Только одного? Остальные жертвы вашими пациентами не являлись?

– Нет. Насколько я могу судить, оба они были людьми довольно молодыми. И простыми, если вы понимаете, о чем я. Наблюдаться в платной семейной клинике у них не было нужды, так скажем.

Что ж, пустышка, зеро. Ладно, и так тоже бывает.

– Павел Игоревич, а как часто вы встречались с Гольцовым?

Доктор поставил перед носом Зимина чашку с ароматным чаем и тарелку с бутербродами.

– Ешьте, не думаю, что ваш рабочий день менее насыщен, чем мой. Думаю, вы тоже иначе не успеете пообедать.

– Я пока об этом не думал, – признался Зимин, взял бутерброд с сыром и вонзил в него зубы. – Спасибо. Итак, вернемся к Гольцову.

– Я видел его нечасто. У Алексея Аркадьевича не было особых проблем со здоровьем. Даже в пределах того, что принято считать возрастной нормой. Он очень серьезно относился к профилактике, поэтому один раз в год проходил полное обследование. Сдавал анализы, делал кардиограмму, узи внутренних органов, флюорографию. Потом мы с ним встречались, чтобы обсудить результаты. Никакого специфического лечения он не получал. Принимал на ночь полтаблетки кардосала. Это такой препарат для предотвращения скачков давления. Очень легкий. Периодически у Гольцова еще возникали проблемы со сном. Тогда я выписывал ему легкие препараты, снимающие тревожность и нормализующие сон. Вот и все.

– То есть никакие уколы и капельницы на дому вы ему не назначали?

– Почему же? Иногда назначал. К примеру, пару лет назад, в разгар ковида, Алексею Аркадьевичу прокололи курс витаминов. Прошлой осенью он довольно тяжело перенес грипп, так что пришлось прокапать ему восстанавливающий организм курс. А этой весной я назначил ему инъекции лекарства для поддержки сосудов.

– И эти уколы и капельницы Алексею Петровичу на дому делал ваш помощник? Илья Вакулин.

– Он не мой помощник. Илья – медбрат, который работает вместе со мной.

– А что вы можете о нем рассказать?

– Только хорошее. Илья – очень целеустремленный молодой человек, который с детства мечтал работать в медицине. К сожалению, по семейным обстоятельствам он не мог поступить в медицинский институт. Его воспитывала одна мама, ей не потянуть было учебу сына в другом городе. Так что Илья окончил медучилище, попутно пройдя кучу курсов. Он владеет иглоукалыванием, прекрасный массажист, так что зарабатывает очень прилично.

– А как же он учился на платных курсах, если его семья испытывала проблемы с деньгами?

Глушко внимательно смотрел Зимину прямо в лицо.

– Михаил Евгеньевич, вы Илью в чем-то подозреваете? Он трудолюбивый и честный парень. С первого курса училища пошел работать. В морге подрабатывал, гримируя покойников. Работа, сами понимаете, не из приятных, но денежная. Она позволила ему оплачивать все курсы повышения квалификации, которые он хотел, так что очень быстро он стал зарабатывать массажем и вообще встал на ноги. После училища он отслужил в армии, потом работал в областной больнице у Владимира Радецкого, но там дежурств было много, частная практика страдала, так что он уволился, перешел в наш центр. Работает по сменам, а в свободное время ездит по клиентам.

Основной вывод из всего сказанного гласил, что к идущему к своей цели любой ценой Илье Вакулину, не чуравшемуся гримировать трупы, стоит присмотреться повнимательнее. Уж в яремную вену он точно попал бы, при своих-то талантах.

– А с Гольцовым у него были какие отношения?

– Насколько я знаю, особо никаких. Когда я делал назначения, Илья ездил к Гольцову домой, обеспечивая регулярность назначенных процедур.

– А массаж?

– Не знаю. Речь никогда не заходила, а я не спрашивал. Меня это совершенно не касается.

– Павел Игоревич, а что вы еще можете рассказать про Вакулина? Чем увлекается? С кем встречается? Он, я так понимаю, не женат?

– Нет. И, по-моему, постоянной девушки у него тоже нет. Илья как-то говорил, что ему не везет. Все девушки, с которыми он знакомится, почему-то сразу начинают, как он это называл, разводить на деньги. Требуют водить их по ресторанам, дарить подарки, заваливать цветами. Я ему посочувствовал даже. Сказал, что я свою будущую жену два раза в неделю водил в кино, а все остальное время мы по улицам гуляли. Не имелось у меня тогда денег на рестораны. Да и ресторанов особых тоже не было.

– А он что?

– А он ответил, что тогда отношения были чище. Точнее, он сказал «кристальнее».

Да, любопытный экземпляр этот Вакулин. Крайне любопытный. Еще раз поблагодарив доктора Глушко за чай и бутерброды, следователь собирался распрощаться, но тут в кабинет заглянул парень, хорошо знакомый Зимину по фотографии, которую он рассматривал четвертью часа ранее. Это был Илья Вакулин собственной персоной.

– Павел Игоревич, Смирнова пришла, которая на двенадцать пятнадцать.

– Да, Илюша, уже иду.

– Илья, задержитесь на минуточку, – попросил Зимин.

Молодой человек вопросительно посмотрел на Глушко.

– Да, Илья, останься, поговори с человеком. Я со Смирновой сам справлюсь. Это следователь, который ведет дело об убийстве Гольцова.

– О трех убийствах, – жестко поправил доктора Зимин, впиваясь взглядом в лицо Вакулина.

Нет, напуганным или растерянным оно не выглядело.

– Да, пожалуйста. Если я могу быть полезен.

Молодой человек вошел в комнату и присел на диван, потянув со стола чистую чашку и чайник с заваркой.

– Когда вы в последний раз видели Алексея Гольцова?

– В мае. В апреле Павел Игоревич прописал ему курс уколов, и я десять дней заходил по утрам, чтобы их сделать. А потом мы договорились еще на десять сеансов массажа. На майские я уезжал в Турцию, а потом вернулся, и мы приступили. С тех пор я Алексея Аркадьевича и не видел.

– Вы знаете, кто еще был вхож в его дом?

– Арина Романовна. Это его подруга и бывшая коллега. Они регулярно встречались, и пару раз я ей тоже делал массаж. У нее очень тяжелое заболевание, аутоиммунное, суставы болят. Массаж ей нужно делать очень осторожно, но он ей помогает. Жаль, что она не может себе позволить делать его регулярно.

– Почему? – не понял Зимин.

– Потому что это дорого, – спокойно пояснил Вакулин. – Я за часовой сеанс беру две с половиной тысячи рублей. Десять сеансов – двадцать пять тысяч. А она – обычная пенсионерка, у которой куча денег уходит на лекарства.

Стоп. Зимин аж вспотел от еще одной неожиданной мысли, которая вдруг пришла ему в голову. Арина Морозова – обычная пенсионерка, бывший директор картинной галереи, которая еле-еле сводит концы с концами на маленькую пенсию. Квартира у нее хорошая, но видно, что давно требующая ремонта.

Но и Гольцов – бывший директор картинной галереи на пенсии. Однако он может себе позволить наблюдаться в частной клинике, проходить лечение на дому и оплачивать курсы дорогостоящего массажа. При этом, как и Арина Романовна, человек он одинокий, с единственным сыном много лет не общается, так что денежных переводов ему ждать неоткуда. Тогда на чем основан источник его благополучия?

Итак, у Гольцова откуда-то были деньги, а Лопатин и Дубинин собирались их откуда-то получить. И все трое мертвы из-за удара, нанесенного точнехонько в яремную вену.

– Кроме Арины Морозовой вы еще кого-нибудь видели у Гольцова?

– Да, писателя Вершинина. Он тоже наш пациент. Вернее, насколько я знаю, это именно он посоветовал Алексею Аркадьевичу нашу клинику и Павла Игоревича.

– И все?

– Да. Больше никогда никого не видел. Правда, один раз во время сеанса Гольцову кто-то позвонил. Он взял трубку и сказал: «Ваня, я перезвоню. Сейчас занят». Но кто это был, я не знаю.

Как интересно. Морозова тоже однажды слышала разговор с каким-то Иваном. С блудным сыном? С покойным Дубининым? Или был кто-то третий? Велев Илье Вакулину не уезжать никуда из города, следователь Зимин покинул клинику «Пульс». Ему нужно было хорошенько подумать.

* * *

Кажется, Нюся находилась на пороге нового романа. Точнее, этот роман в лице старшего лейтенанта Константина Малахова появлялся на пороге ее квартиры практически каждый вечер. Если не дежурил, конечно. Сначала Нюся думала, что симпатичный оперативник просто выполняет свое обещание держать ее в курсе хода расследования, однако спустя короткое время призналась себе, что приходит он только потому, что она ему нравится.

Нравится ли он ей, Нюся не знала. Она с такой яростностью ненавидела все, что связано с юриспруденцией, так упорно бежала от выбора, навязанного ей родителями, и так старалась убедить себя, что ей нравятся исключительно мужчины творческих профессий с креативным умом и необычной внешностью, что Костя с его тяжелой, зачастую грязной работой, практичным подходом к выбору одежды и ничем не примечательной внешностью ей точно не подходил.

И тем не менее Нюся испытывала какую-то ясную, ничем не замутненную радость, распахивая ему дверь, с интересом слушала скупые рассказы о том, как прошел день, охотно его кормила и щурилась от удовольствия, понимая, что он ею любуется.

Ей тоже нравилось рассматривать его простое, но какое-то удивительно симметричное лицо: открытое, доброе, с глубокими серыми глазами, высоким лбом под короткой вздыбленной челкой, густым ежиком волос и полными, красиво очерченными, очень чувственными губами. Отчего-то она жалела, что за несколько вечеров, которые они провели вместе, Костя ни разу ее не поцеловал. То ли не хотел, то ли просто стеснялся. Не полезет же она целоваться первая. Еще чего не хватало.

Сегодня Малахов зайдет к ней с ночного дежурства. Нюся уже знала, что будет. Он придет после работы очень уставший, с красными, как у Арины Морозовой, глазами, и есть будет без всякого аппетита, потому что испытываемая им каменная усталость сильнее голода.

Она бы поняла, если бы он вообще не приходил, а отправился после работы домой, отсыпался после бессонной ночи, однако Костя упрямо сказал, что все равно зайдет, и теперь она сидела напротив него, по-старушечьи подперев лицо ладонями, и жалостливо смотрела, как ритмично двигаются его челюсти. Словно делают тяжелую работу.

– Поговори со мной, – попросил Малахов. – А то я сейчас засну и упаду лицом в салат. Кстати, очень вкусный.

– Хорошо, – с готовностью согласилась Нюся. – О чем ты хочешь поговорить? Расскажи, что у вас сегодня на дежурстве было? Ты такой уставший. Трудная ночь выдалась?

– Не столько трудная, сколько бессонная. Сначала в час ночи выезжали на бытовую ссору, закончившуюся поножовщиной. Потом, спустя два часа, в ночном клубе какой-то придурок угрожал взорвать гранату. Слава богу, учебная оказалась. А потом в половине пятого вызов поступил – под деревом в центральном сквере труп нашли.

Нюся почувствовала, как у нее холодеют руки.

– Как? Опять?

– К счастью, нет. Просто пьяный оказался. Звонок поступил, а все же из-за этого маньяка на взводе, вот нас и дернули. Пока мы ехали, выяснилось, что вызов ложный, просто человек спал беспробудным сном. Оно и слава богу. Все лучше, чем еще один труп. Только вот выспаться не удалось. Ладно, на пенсии отосплюсь.

– До пенсии тебе еще долго, – заметила Нюся. – Хотелось бы, чтобы ты выспался раньше.

– Кстати, о пенсии. Зимин почему-то озаботился разным уровнем жизни пенсионеров. Считает, что это может иметь отношение к смерти Гольцова. – Костя убедился, что Нюся слушает с интересом и углубился в объяснения. – Понимаешь, и Гольцов, и Морозова – пенсионеры, в прошлом занимавшие одну и ту же должность. При этом бедная тетка едва сводит концы с концами, квартира у нее, как говорится, со следами былой роскоши, а у него дома и холодильник четырехкамерный, и телевизор современный с диагональю в семьдесят два сантиметра и выходом в интернет, и диван новый кожаный, и наблюдаться в частной клинике он себе мог позволить. Почему такая разница?

– И почему? – внезапно заинтересовалась Нюся. – Они, конечно, на пенсию в разное время ушли, с разницей больше чем в десять лет. Так что сумма ежемесячных выплат от государства вполне может быть разной.

– Такой, чтобы на Led-телевизоры хватало, вряд ли.

– Пожалуй, да. Ты знаешь, а Гольцов всегда довольно безбедно жил. Еще когда я к нему домой ходила, я отмечала, что у него и шторы дорогие, и компьютер. То есть его квартира производила впечатление жилища довольно богатого человека, хотя мне не приходило в голову размышлять об источниках его благосостояния.

– А ты что, была знакома с убитым? – Костя удивился так сильно, что даже жевать перестал.

– Да, причем какое-то время довольно близко. Он у нас в академии читал курс мировой художественной культуры, и это было так захватывающе интересно, что я в кружок записалась. Факультативный. И мы довольно часто ходили к нему домой. Не все, конечно. Алексей Аркадьевич был довольно избирателен в плане людей, которых впускал к себе в дом. Но я у него бывала.

– Вот как. – В голове гостя Нюся расслышала едва заметный холодок.

Ну да. Как она об этом не подумала. Они подозревали старуху Морозову из-за того, что она была знакома с Гольцовым, ее видели рядом с местом убийства Лопатина, и семью Дубинина она знала. Но получается, что тогда Нюся тоже попадает под подозрение. Тело Лопатина нашла она, к Гольцову, пусть и много лет назад, но была вхожа в дом, вот, правда, с Дубининым неувязочка, не были они знакомы, но у них такой маленький город, что если хорошенько поискать, то дальняя связь точно найдется.

Нюся вдруг почувствовала себя неуютно. И кто ее за язык тянул. Она не переживет, если Костя станет ее подозревать. Точнее, переживет, конечно, но расстроится.

– Костя, это шесть лет назад было, – мягко сказала она. – Несколько месяцев мое увлечение искусством продолжалось, а потом Гольцов вдруг уволился, даже зимней сессии дожидаться не стал. И наше общение сошло на нет. Я не знаю, почему его убили, честное слово.

– Да я тебя и не подозреваю ни в чем. – Малахов заметно расслабился, вернулся к своему салату. – Просто каждый раз удивляюсь, до чего у нас маленький город. Такое чувство, что все живут в одном подъезде. Значит, девушка, которую несколько лет назад видела в квартире Гольцова Арина Морозова, это ты. Ничего себе совпадение. Но ты все равно расскажи, что знаешь. Вдруг ты видела что-то или слышала. Откуда у потерпевшего такой уровень благосостояния?

Нюся покачала головой:

– Я не знаю, Кость, правда. Я никогда об этом не задумывалась. Он все-таки значительную часть жизни проработал директором галереи. У него научные статьи были по русскому искусству и живописи конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Он давал мне их читать. Статьи выходили в весьма солидных журналах, в том числе за границей. Какие-то гонорары ему за то были положены. Плюс он еще преподавал.

– По твоим словам, довольно непродолжительное время. Зимин хочет еще раз квартиру Гольцова осмотреть. При осмотре места происшествия ничего особенного не зафиксировали. Но вдруг мы что-то пропустили. Квартира опечатана, так что проникнуть в нее за это время никто не мог.

– А к похоронам его как собирали? – ужаснулась вдруг Нюся. – Кость, это так ужасно, когда человек в старости остается совсем один.

– Вершинин все сделал. У Гольцова осталось завещание, в котором его друг назван душеприказчиком. Так что он под нашим присмотром все собрал, а потом уже квартиру опечатали. До окончания следствия. Ну и до вступления завещания в законную силу.

– А основной наследник кто? Тоже Вершинин? Я слышала, что со своим единственным сыном Алексей Аркадьевич не общался много лет.

– Нет, в том-то и дело, что как раз сын. В завещании прямо говорится, что все имущество Гольцов оставляет своему сыну Ивану Карпову.

– Почему Карпову? – не поняла Нюся.

– Потому что Гольцов-младший так ненавидел своего отца, что, женившись, взял фамилию жены и стал Карповым.

Нюся на мгновение задумалась.

– Слушай, Кость, – сказала она. – А когда Гольцов составил свое завещание?

– Оно датировано июлем этого года.

– А раньше существовало другое завещание?

– Нет. Раньше вообще никакого завещания не было. Вершинин рассказал нам, что Гольцов панически боялся смерти и разговоров о ней, поэтому писать завещание категорически отказывался. Он говорил, что ему совершенно все равно, что станет с квартирой и хранящимся в ней барахлом после его смерти.

– А потом вдруг стало не все равно, – прищурилась Нюся.

– Да. Он в апреле болел. Прошел курс лечения и, видимо, понял, что не бессмертный, вот и написал летом завещание. Правда, смысла оно особого все равно не имеет. Сын по-любому единственный его наследник.

– И тем не менее завещание Алексей Аркадьевич составил. И специально сына в нем прописал. Причем под новой фамилией. Откуда он вообще мог знать эту фамилию, если они не общались чуть ли не двадцать пять лет?

Костя отложил вилку и уставился на Нюсю.

– Слушай, ты гений, – серьезно сказал он. – Ни мне, ни Зимину это даже в голову не пришло. И Вершинин, и Морозова в один голос твердят, что отец сына выгнал из дома и проклял. И сам Карпов утверждает, что не видел отца двадцать с лишним лет. С тех пор как уехал в Новосибирск. А завещание составлено два месяца назад, и в нем сын прописан под новой фамилией и, что характерно, с новыми паспортными данными. Получается, что Гольцов их откуда-то взял. И вскоре после этого был убит. Нюся, прости, но мне нужно срочно позвонить Михаилу Евгеньевичу.

– Да звони на здоровье, – улыбнулась Нюся, польщенная похвалой.

Что ж, на их курсе было две круглых отличницы: Настя Пальникова и Анна Беседина. Хотя она терпеть не могла юриспруденцию и не собиралась работать по специальности, сказывалась привычка любое дело делать максимально хорошо.

Костя позвонил Зимину, доел предложенный Нюсей ужин и попросил чаю. Она захлопотала, доливая в чайник воду, щелкая кнопкой, выкидывая старую заварку и насыпая в литровый френч-пресс новую. Когда минуты через три она повернулась обратно к столу, держа в руках свежезаваренный чай и большую кружку, Костя Малахов мирно спал, сидя на стуле и привалившись головой к стене. Бедный, как же он устал.

Нюся тихонько отставила чайник, подошла к гостю, тихонько потянула его за руку.

– Пойдем.

– М-м-м. – Костя что-то промычал во сне, тут же открыл глаза и завертел головой, соображая, где он: – Нюся… Что случилось?

– Пойдем. Вставай.

– Куда?

– В гостиную. Я уложу тебя на диване. Немного поспишь.

– Не надо. Нюся. Я что, заснул? Прости. Я, наверное, пойду.

– Сейчас чуть-чуть отдохнешь и пойдешь. Как ты в таком состоянии за руль сядешь? Я тебя не пущу. Давай. Не упрямься.

Он позволил ей довести его до дивана, словно был тяжелобольным ребенком. А может, и правда был? Нюсе показалось, что лоб у него горячий и влажный, словно температурный. Ладно, потом разберемся, а пока пусть поспит. Костя рухнул на диван как подкошенный и тут же уснул. Накрыв его вязаным пледом, хотя в комнате было тепло, Нюся вернулась в кухню и принялась мыть посуду. От мысли, что за стеной спит старший лейтенант Малахов, ей отчего-то было радостно и тревожно одновременно.

Звонок в дверь разрезал тишину, Нюся метнулась в прихожую, чтобы не дать ему повториться. Если пришедший разбудит Костю, она его просто прибьет. На пороге стоял улыбающийся Толик с Тобиком на поводке. Да что ж за напасть-то такая. Нюся быстро приложила палец к губам, лишая его возможности во все горло гаркнуть приветствие.

– Ты чего? – удивился Толик, все-таки машинально понизив голос.

Вместо ответа Нюся выскочила на площадку и прикрыла дверь, чтобы звуки из подъезда не проникали в квартиру.

– Слушай, Болонин, ты когда-нибудь прекратишь ко мне таскаться без предупреждения, а?

– Ты чего? – повторил Толик с печальным недоумением в голосе. – Нюся, это же я. О чем я тебя предупреждать-то должен? Я тебе что, помешал?

– Представь себе, – с нажимом сообщила Нюся. – Толя, у меня есть личная жизнь, и мне бы хотелось, чтобы ты считался с этим обстоятельством. Я почему-то не позволяю себе являться к тебе домой без звонка. А ты-то чего шастаешь тут, как будто так и надо?

– У тебя Костя, что ли? – догадался Толик.

Во время их первой встречи они успели познакомиться и если и не подружиться, то, по крайней мере, наладить вполне приличный контакт. Признаться, этому обстоятельству Нюся безмерно удивлялась. На ее памяти Толик всегда трудно сходился с новыми людьми, и круг его друзей оставался крайне ограниченным. А тут на тебе.

Впрочем, Костя Малахов был, наоборот, довольно компанейским человеком, а еще так хотел произвести на Нюсю благоприятное впечатление, что и друзьям ее был готов понравиться. Вот они и нашли общий язык. За то время, что Костя стал в ее квартире постоянным гостем, они с Толиком пересекались раза два или три и подолгу сидели на кухне, разговаривая обо всем на свете.

Нюсю это периодически злило, потому что ей казалось, что именно присутствие Болонина мешает Косте сделать решительный шаг и поцеловать ее, но факт оставался фактом.

– У меня Костя, и он спит. Так что не трезвонь и не ори. Говори, что надо.

– Спит? После секса, что ли? – Толик хитро улыбнулся и подмигнул Нюсе.

Вышло это почему-то крайне неприлично.

– После работы, – отрубила Нюся. – Болонин, ты с ума сошел? Ты у меня будешь пикантные подробности моей личной жизни выспрашивать? Я же у тебя твоими бабами не интересуюсь.

– Ну, поинтересуйся. Я расскажу. – Он пожал плечами: – Слушай, Нюсь, я вообще-то по делу. Можно я сегодня у тебя Тоба оставлю?

Нюся мрачно опустила глаза на сидящего у ног друга Тобика. Тот, услышав свое имя и почувствовав ее взгляд, приветливо завилял хвостом.

– Толя! Мы, по-моему, договаривались.

– Нюсь, ну я и так больше двух недель тебе его не оставлял.

– Ну и что? Это твоя собака.

– Нюсь. Очень надо.

– Что на этот раз? – осведомилась она. – Новая дама сердца? Снова плохо бабушке? Или отец требует твоего срочного присутствия? Как говорится, «у Деточкина очень много родственников».

– Можешь издеваться сколько угодно. – Толик помрачнел. – Но мне нужно Илюхе помочь. У него там какие-то неприятности. Он из-за них не может в Малодвинск съездить, к бабушке. А ему очень надо. Продукты отвезти.

Малодвинск был райцентром, расположенным в пятистах километрах. Милым, очень ухоженным городком с домами, похожими на зефирки. Нюся пару раз ездила туда на фотосессии. Заказы делал тамошний олигарх, содержащий практически всю туристическую инфраструктуру, пользующуюся в рамках страны довольно большой популярностью. К примеру, там был Музей сказок, посмотреть который приезжали чуть ли не из Владивостока. Да и природа там красивая.

Сделанные фотографии получались милыми, практически пасторальными, продавались хорошо. Правда, года два Нюся уже там не была, но город помнила отлично.

– А что, в Малодвинске продуктовые магазины закрылись? – спросила она. – Продукты надо за пятьсот километров возить? Деньги не перевести, чтобы старушка сама купила?

– Нюся, нечего издеваться. Ты лучше помоги, – в голосе Толика появилась то ли злость, то ли возмущение. – Я ж тебя как человека прошу. Говорю же, у Илюхи проблемы.

– У вас все время проблемы, – возмущалась Нюся, прислушиваясь к происходящему в недрах ее квартиры. Из-за закрытой двери было ничего не слышно. – Толь, я правда сегодня не готова. Давай завтра. Зачем тебе гнать так далеко на ночь глядя? Времени восьмой час.

– Я бы к полуночи уже там был. Все отдал, у старушки пару часов поспал и обратно. К десяти утра уже на работе. Если ехать с утра, надо день пропускать. Отец убьет, ты что, его не знаешь?

– Тем более поезжай завтра после работы. Если часов в шесть выехать, то к ночи будешь там. Переночуешь у Илюшиной бабушки, утром поедешь обратно. Суббота же.

– А может, ты со мной поедешь? – спросил вдруг Толик. – Ты же любишь бывать в Малодвинске. А Тобика тогда можно с собой взять. Он один в машине плохо ездит, а с тобой будет нормально.

Нюся на мгновение задумалась. А что? Может, и правда махнуть в короткое путешествие? Сменить картинку, наделать новых фотографий, почувствовать дорожный ветер в волосах. Она действительно это все любит. Правда, в субботу они с Костей собирались сходить в кино. Но к вечеру она же уже вернется. Или можно предложить Косте поехать тоже.

От такого предположения у Нюси даже дух захватило.

– Может, и поеду, – ответила она звенящим от радости голосом. – Да. Точно поеду. Это ты хорошо придумал, Болонин. Так что скажи Илюхе, что мы выполним его просьбу завтра. А сегодня, Тобик, извини, но я не могу пригласить тебя в гости. У меня один гость уже есть. Спит на твоем диване.

– Ладно, придется изменить планы, хотя я этого и не люблю, – покладисто согласился Толик. – Ты что, меня даже в квартиру не пустишь? Я бы поел чего-нибудь.

– Не пущу. Во-первых, Костя спит, и мне не надо, чтобы ты его будил. Во-вторых, есть все равно нечего, мы все смели. А в-третьих, Толя, ну возьми уже в толк, что ты иногда бываешь лишним.

Она не рассчитывала, что Толик обидится. Он и не обиделся.

– Ладно, Нюсь, я понял. Переиграю свои планы. Я реально не прав, что не предупредил тебя заранее. Я рад, что ты готова со мной поехать. Тогда до завтра.

Он ушел, волоча за собой на поводке несчастного Тобика, не понимающего, почему его в этот раз не впустили в знакомую квартиру. Нюся вернулась домой, заперев дверь, прислушалась к звукам, доносящимся из гостиной. Тишина. Она на цыпочках прошла по коридору и заглянула в комнату. Костя по-прежнему спал на диване и ровно дышал во сне. Неожиданный визит Толика его не разбудил. Ну и хорошо. Вот и славно.

Нюся взяла ноутбук и вернулась в кухню. Пока он спит, она поработает. Ей нужно обработать фотографии с фотосессии детей Сони Лаврецкой. У старшего мальчика был день рождения, и Соня заказала фотосессию, приуроченную к этой дате. На первую встречу она не явилась, потому что помогала какой-то приятельнице, а вот вторая все-таки состоялась, и теперь Лаврецкие с нетерпением ждали фотографии своих чудесных детей. Нюся почти закончила. Осталось совсем чуть-чуть.

Костя проснулся, когда часы показывали половину двенадцатого, а Нюся заканчивала заливать в облако полностью готовый к отправке пакет фотографий. Он появился в кухне заспанный, с полосой от подушки на щеке и донельзя смущенный.

– Прости, я сам не понимаю, как так получилось, что я уснул, – сказал он покаянно. – И на диване как-то очутился.

– Ты заснул сидя, прямо за столом, – покачала головой Нюся. – Это я отвела тебя в гостиную.

– Ничего не помню.

– Потому что ты очень много работаешь и мало отдыхаешь, – проговорила Нюся ласково. – Костя, приходил Толик, зовет завтра вечером махнуть в Малодвинск. У него там дело, а мы бы просто покатались и город посмотрели.

– В Малодвинск? – удивился Костя. – Сто лет там не был. А когда выезжать?

– Завтра после работы. В субботу в ночи вернемся. Или можно до воскресенья остаться, если у тебя нет дежурств. Правда, ночевать предлагается у неведомой старушки, но там и гостиницы есть.

– А что! Выходные у меня свободные, – сказал Константин и вдруг улыбнулся: – Роскошная идея. Как же она мне самому в голову не пришла?

– Тогда поедем на моей машине, – обрадовалась Нюся, – чтобы Болонин зависел от нас, а не мы от него. Я, правда, не знаю, получится ли устроиться на ночлег в гостинице с Тобиком. Но в крайнем случае они в машине переночуют или у той старушки. А мы в гостинице.

Ей вдруг пришло в голову, что со стороны это звучит немного неприлично. Как будто Нюся предлагала остановиться в одном номере. От смущения у нее вспыхнули уши. Сильно. Как в далеком детстве. С тех пор она была уверена, что переросла привычку краснеть.

– А мы в гостинице, – повторил Костя, подошел к ней близко-близко и наконец-то поцеловал.

* * *

Настя понимала, что следователь Зимин вовсе не собирается выполнять данное ей обещание и рассказывать о ходе следствия. Наивной она не была и характер Зимина прекрасно представляла. Каково же было ее удивление, когда на зазвонившем телефоне высветилось его имя.

– Да, Михаил Евгеньевич, – ответила она на звонок осторожно, – что-то случилось?

– Анастасия, по-моему, мы с вами заключили пакт об обмене имеющейся информацией. Поэтому я готов рассказать про врача, лечившего Гольцова и его помощника Илью.

– С чего вдруг такая уступчивость?

– Ну, это вы первая раскопали, что Гольцов наблюдался в частной клинике, так что я вам должен. Кроме того, признаюсь, что предпочитаю держать вас в поле своего зрения, чтобы вы чего-нибудь не натворили.

Настя мгновенно ощетинилась:

– Я не собираюсь ничего творить.

– Хорошо, – примирительно сказал Зимин. – Вы слушать будете или нет?

– Буду!

Он рассказывал, а Настя притянула лист бумаги и начала быстро записывать, используя только ей понятные крючки и сокращения, чтобы не потерять информацию. Итак, врач Павел Игоревич Глушко и медбрат Илья Вакулин были вхожи в квартиру нелюдимого и закрытого Гольцова. Эти имена ничего Анастасии Пальниковой не говорили.

Частные вызовы, курс уколов и капельниц на дому, регулярный массаж… Как интересно.

– Слушайте, Михаил Евгеньевич, – сказала она, когда Зимин закончил свой рассказ, – а откуда у одинокого пенсионера деньги на все это великолепие? Я немного знакома с прайсами частных клиник, это недешевое удовольствие.

– Зрите в корень, Анастасия. Вот и я задался именно этим вопросом. Равно как и вопросом, точно ли сын Гольцова не общался с отцом все эти двадцать лет? Почему-то мне кажется, что это не так.

– И что планируете делать?

– Для начала еще раз поговорить с Вершининым. Писатель знает, из-за чего отец с сыном поссорились, но не хочет говорить, ссылаясь на то, что дал слово хранить семейную тайну. Постараюсь объяснить, что эта информация может быть важной. А еще собираюсь по второму разу осмотреть квартиру Гольцова. Анастасия, не хотите случайно пройти мимо и побыть понятой?

– Конечно хочу, Михаил Евгеньевич, вы еще спрашиваете. – Настя так обрадовалась, что даже не смогла это скрыть.

Отчего-то ей казалось, что в жилище старого искусствоведа она обязательно увидит что-то, позволяющее раскрыть взаимосвязь убийства и найденной картины Левитана. В том, что эта связь есть, она совершенно не сомневалась.

– Тогда жду вас у подъезда Гольцова ровно через сорок минут. Думаю, о полной конфиденциальности можно не предупреждать?

– Можно, – заверила Настя.

Спустя полчаса Настя припарковала машину у нужного дома, вылезла на улицу и огляделась. Дом, где жил Гольцов, располагался в районе, который в их городе назывался «дворянским гнездом». Дома здесь были старые, построенные еще в конце семидесятых годов прошлого века, но квартиры в них до сих пор стоили бешеных денег, во-первых, из-за расположения (как говорится, «центрее некуда»), а во-вторых, из-за отличных планировок.

Здесь, в квартирах, большие кухни, просторные холлы, правильной формы комнаты и высокие потолки. Вот только без лифтов, так что подъем на пятый этаж заставлял изрядно запыхаться. Три так называемых обкомовских дома стояли чуть в стороне, на отшибе, а эти два квартала располагались через дорогу, напротив, и селили тут помимо средней руки партийных чиновников еще деятелей культуры и искусства.

Арина Морозова жила в доме на параллельной улице, а квартира Гольцова выходила в чистый зеленый закрытый двор, заросший давно не стриженными кустами и деревьями, ветви которых угрожающе кренились над дорогой. Несмотря на элитность, дома были старыми, и двор тоже. И жильцы-старожилы имели весьма преклонный возраст.

Молодые успешные люди предпочитали селиться совсем в других местах, например строили загородные дома. Здесь все дышало прошлыми заслугами, ушедшей молодостью, потерянным здоровьем и ускользающими надеждами. Вот как Настя воспринимала окружающую ее атмосферу.

Дом Дениса, в котором она сейчас жила, располагался в двух кварталах дальше от центра, но построенный на пятнадцать лет позже, он был многоподъездным, девятиэтажным, менее удачным с точки зрения планировки и населенным разномастными жильцами, поскольку квартиры в нем давали военным, работникам строительного треста и агропромышленного комплекса.

Много квартир сейчас сдавалось, и в них обитали приезжие из райцентров. Разношерстная публика, не то что в «дворянском гнезде» с его чопорностью и тишиной. Из подъезда, в котором жил Гольцов, вышла старушка, неодобрительно осмотрела и Настю, и ее припаркованную машину. Чужаков здесь не любили и побаивались.

– Ну что, Анастасия, вы готовы?

Она и не заметила, как подошел Зимин. Именно подошел, а не подъехал. Странно.

– Я домой забегал, – объяснил следователь, видя ее недоуменный взгляд. – Я же тут живу напротив. В доме, где ателье.

– Точно. Это же ателье вашей жены, – вспомнила Настя.

– Да. Она ждет ребенка. До родов осталось чуть больше недели. Я стараюсь не пропустить этот момент, поскольку в силу моей профессии это вполне возможно. Вот, пользуясь своим визитом сюда, зашел домой проведать.

– Ясно. – Настя отвернулась, скрывая улыбку, потому что этот высокий и крупный, очень суровый мужчина выглядел сейчас крайне трогательно. – Я готова, Михаил Евгеньевич, пойдемте.

Подошел Костя Малахов, помахал Насте рукой. Выглядел он каким-то непривычно счастливым. Аж светился весь. Интересно, в лотерею выиграл или влюбился?

– Где второго понятого будем брать?

– В любую из соседских квартир позвоним. Тут одни пенсионеры живут, так что проблемы не составит.

Жилище Гольцова встретило их тишиной и какой-то безысходностью. Алексея Аркадьевича убили ночью, так что шторы повсюду так и остались закрытыми, не пропуская солнечный свет. Зимин прошагал к окну в гостиной, раздвинул их, но веселее не стало.

Настя подумала, что такое ощущение создает антикварная мебель, которая заставляла комнату так плотно, что съедала и пространство, и воздух. Мебель была дорогая, сразу видно. И техника… Большой современный телевизор чуть ли не во всю стену гостиной, еще один в спальне, компьютерный моноблок в библиотеке. И это не говоря о водонагревателе в ванной, качественной кухне из натурального дерева, недешевом матрасе на кровати. Да, покойный явно жил на широкую ногу.

Костя и Зимин начали осматривать квартиру. Старушка-соседка, приглашенная понятой, пугливо умостилась в углу дивана. Насте же не сиделось. Трогать она ничего не могла, зато оглядывалась с полным на то правом, стараясь примечать детали. К примеру, дверь в квартиру одна, но сейфовая, чуть ли не бронированная. Неужели покойный так боялся грабителей? Хотя да, тут явно есть что грабить.

Картин на стенах нет. А это странно, ведь Гольцов считался знатоком живописи. И вообще из антиквариата только мебель, больше ничего. Ну и еще очень много книг и альбомов по искусству. Одна из комнат заставлена стеллажами, на которых хранится целое научное состояние.

Настя подошла ближе, принялась рассматривать книги. Следить за тем, как мужчины вытаскивают ящики шкафов, ей было неинтересно. Если найдут что-то стоящее, все равно позовут. Она же понятая. Стеллажей было пять. Настя медленно прошлась вдоль них, жалея, что не может погладить пальцами прохладные корешки. Четыре стеллажа, по два с каждого края, были заставлены именно книгами, среди которых, надо признать, имелись не только научные труды, но и классика, и даже беллетристика, включая детективы.

Например, Алексей Аркадьевич очень любил Дика Френсиса с его детективами о скачках и Рекса Стаута с его Ниро Вульфом. Что ж, не самый плохой выбор, как и полное собрание сочинений Агаты Кристи. На среднем стеллаже, более широком, чем прочие, лежали альбомы.

У Настиной мамы дома тоже была неплохая библиотека, и альбомы с живописью в ней имелись. Лежали они сверху и сильно выступали вперед, что портило внешний вид, придавая неряшливость. Мама из-за этого злилась, все грозилась что-нибудь придумать, но руки не доходили. Здесь же этот вопрос был продуман изначально.

Она бы взяла альбом, на глянцевой суперобложке которого было написано «Русский музей», полистала бы страницы. К живописи Настя, в отличие от подруги Нюси, была равнодушна. Это та в какой-то момент так увлеклась искусством, что записалась к Гольцову в кружок. И дома у него бывала. Наверное, эти альбомы ей прекрасно знакомы.

– Анастасия, подойдите, пожалуйста. – Голос Зимина вернул ее из раздумий.

Настя прошла в спальню, куда переместились Зимин и Малахов. Там, в одной из прикроватных тумбочек, была обнаружена коробка из-под шахмат, а в ней перетянутая резинкой пачка долларов. Три с половиной тысячи. Не много, но и не мало. Для одинокого пенсионера особенно.

– Больше ничего ценного, – сказал Костя. – Правда, еще одна комната осталась.

– Да, библиотека, – кивнула Настя. – Но там только очень много книг, диван, рабочий стол с компьютером и кресло.

– Может, документы какие найдем. Договоры. Откуда-то у него все же были средства на такую безбедную жизнь. И убийца, похоже, ничего не забрал. Даже пачку долларов, которая лежала в открытом доступе. Такое чувство, что он вообще ничего не трогал. Пришел, убил, слил кровь и ушел.

Все, включая соседку, переместились в библиотеку. Теперь старушка сидела на самом краешке дивана здесь. Настя опустилась рядом, потому что все, что ее интересовало, уже посмотрела. Больше здесь ничего не было. В ящиках стола действительно оказались документы, в том числе старые трудовые договоры с юридической академией, где Гольцов недолго читал лекции.

Компьютер оказался запаролен, и Зимин досадовал, что не сможет посмотреть электронную почту.

– Может, спецам показать? – спросила Настя.

– Чтобы показать спецам, изымать надо, а у меня на то ни малейшего основания. Гольцов – жертва, а не подозреваемый. И ничего подозрительного мы так и не нашли. Костя, среди книг посмотри.

– И зачем ему такая прорва альбомов? – Малахов подошел ближе, поднял стопку, покачал на ладони. – Это за всю жизнь не пересмотреть.

– А надо бы, если хочешь считаться культурным человеком, – засмеялся Зимин. – Мою Снежинку из этой комнаты было бы не увести.

– Ребята, тут что-то не так, – в голосе Малахова послышалась легкая растерянность.

– Что именно не так? – Зимин моментально насторожился, как медведь, почуявший угрозу.

Он вообще походил на медведя. Это Настя еще при первом знакомстве отметила. Большой медведь с густой, чуток свалявшейся шерстью, медленными движениями и способностью постоянно быть начеку.

– Ширина полок. У этого среднего стеллажа они шире, чем у остальных.

– Кость, так это из-за альбомов, – предложила Настя, удивленная, что Малахов может не понимать такой очевидной вещи. – Они шире стандартной книги, поэтому и стеллажи так заказаны.

– Настя, я не тупой, – сказал Костя весело и достал из кармана рулетку. – Смотри. Полка с книгами глубиной двадцать сантиметров. Полка с альбомами – тридцать. А этот средний стеллаж выступает вперед не на десять сантиметров, а на двадцать. Точнее, даже на двадцать два.

– Ничего не поняла, – призналась Настя.

Зато Зимин с заинтересованным видом шагнул вперед:

– А ну-ка, покажи.

Костя протянул ему рулетку, и Зимин повторил какие-то непонятные Насте манипуляции с замерами, после чего отдал рулетку и озадаченно почесал затылок. Медведь взъерошил шерсть.

– Ну ты, Константин, глазастый. Действительно, сантиметров двенадцать лишних.

– И что это значит? – жалобно спросила Настя.

– А это значит, что за средним стеллажом есть полость или еще какое свободное пространство, аккурат в эти двенадцать сантиметров.

– То есть тайник? – сообразила Настя.

– Ага. Надо только понять, как эта штука открывается.

Они с Малаховым начали ощупывать конструкцию, а Настя с интересом наблюдала за их действиями. Неужели и правда тайник?

– Может, надо книги снять? – спросил Костя.

Настя хмыкнула:

– Вряд ли. Они весят килограммов сто. А Гольцов уже был старичок. Вряд ли он каждый раз, когда ему нужно было открыть свой тайник, таскал такие тяжести.

– Логично, – согласился Малахов. – Тогда что?

– Обычно поворотные механизмы прячут в каких-нибудь фигурках. Или часах. Я в кино видела, – сообщила Настя любезно.

На среднем стеллаже действительно стояли старинные часы, довольно массивные и тяжелые. Посередине Купидон держал лук со стрелами, и его голова была подозрительно похожа на рукоять. По крайней мере, обхватывать ее было очень удобно. Настя так и сказала.

Зимин положил на ангела руку, поелозил, пристраиваясь удобнее, понажимал, повернул, раздался легкий щелчок, и средний стеллаж начал отходить от стены, открываясь, словно распашная дверь. Старушка-соседка, сидя на диване, взвизгнула от неожиданности.

– Ух ты! – искренне восхитилась Настя.

За стеллажом оказалась узкая, не более десяти сантиметров глубиной ниша, в которой прислоненными к стене стояли два прямоугольных пакета, завернутые в холст и перетянутые бечевкой. Достав их, Зимин развязал бечевку, положил пакеты на диван, откуда согнал соседку, и, развернув ткань, присвистнул. В пакетах оказались две картины.

Настя подошла ближе. Она плохо разбиралась в живописи, поэтому о ценности полотен ничего сказать не могла.

– Надо Золотаревой звонить, – предложила она.

– Что? – Зимин, до этого завороженно разглядывавший лежащие на диване полотна, словно отмер.

– Я говорю, надо позвонить Елене Николаевне Золотаревой. Она разбирается в живописи и может хотя бы приблизительно сказать, что это такое.

– А если она это… замешана? – неуверенно сказал Малахов.

– Костя, ты – балда. У нее муж бывший полицейский, который занимался расследованием краж культурных ценностей. Именно он раскрыл дело по хищению в картинной галерее шесть лет назад. Елена Николаевна – честнейший человек. Понятно, что картины все равно придется отправлять на экспертизу, но вы хотя бы первое представление будете иметь, что именно нашли. Не Морозовой же звонить. Вот та как раз может быть замешана.

Зимин немного подумал о словах Насти и достал телефон из кармана. Съездить за Золотаревой вызвалась Настя. На то, чтобы привезти Елену Николаевну, времени понадобилось немного. Через полчаса она появилась на пороге, коротко поздоровавшись с открывшим дверь Зиминым, прошла в квартиру, вслед за Настей проследовала в библиотеку, встала перед диваном и, наклонившись, бережно взяла в руки одну из работ.

– Я глазам своим не верю, – проговорила она сдавленным голосом.

– Елена Николаевна, это что-то ценное?

– Понятно, что я могу ошибаться, – женщина повернула к ним лицо, ее глаза блестели от волнения. – Я могу ошибаться, но мне кажется, нет, я вполне уверена, что это Филонов.

– Кто? – это спросил Костя.

– Павел Филонов. Последняя из его работ, считавшаяся пропавшей.

– В смысле, последняя? Елена Николаевна, вы рассказывайте по порядку, – рассердился вдруг Зимин. – Мы, конечно, мало смыслим в живописи, но это не повод над нами издеваться. Мы вас вызвали для помощи. Сами понимаете.

– Да, простите, – покладисто согласилась Звонарева и принялась рассказывать.

Художник Павел Филонов был одним из самых загадочных представителей русского авангарда. Его считали маргиналом и человеком не от мира сего. Он дружил с поэтом Велимиром Хлебниковым и категорически отказывался продавать свои картины западным коллекционерам, хотя жил в крайней нищете.

В июне 1977 года его выжившая в блокаду сестра передала в дар Русскому музею триста картин своего брата, включая рисунки. По устному указанию Министерства культуры РСФСР их отправили в специальный закрытый фонд, к которому не имели доступа специалисты.

Спустя шесть лет разразился международный скандал. Представители Музея Помпиду опубликовали в научном журнале статью, из которой следовало, что в распоряжении их музея имеются работы Павла Филонова. Этого не могло быть, потому что весь архив художника хранился в Русском музее, была начата проверка, которая в 1985 году установила, что в его фондах часть рисунков заменена на подделки.

Из официальной переписки между Русским музеем и Национальным музеем современного искусства Центра имени Жоржа Помпиду следовало, что французский музей официально приобрел рисунки в Париже в «Галерее Жоржа Лаврова» за шестьдесят две с половиной тысячи французских франков.

Разумеется, в Ленинграде возбудили уголовное дело по факту хищения из фондов Русского музея и контрабанды рисунков Павла Филонова. К делу подключилось КГБ. Однако спустя долгие двенадцать лет дело было прекращено. Людей, спланировавших и организовавших преступление, хоть и установили, однако не наказали. Более того, не все их имена даже были преданы огласке.

– И что было дальше? – спросил Зимин.

– Центр Помпиду хранящиеся у него работы вернул в Русский музей. Дело в том, что свои бесценные работы художник завещал России. На то, чтобы их вернуть, ушло пятнадцать лет. Это произошло в двухтысячном году.

– И как тогда эта картина оказалась здесь?

Золотарева покачала головой и развела руками:

– Этого я не знаю. Французы вернули семь работ, которые хранились у них. А всего их пропало десять. Три картины остались ненайденными. И мне кажется, точнее, я почти уверена, что это одна из них.

– И сколько она может стоить?

– Это невозможно сказать без экспертизы.

Настя быстро влезла в интернет на своем телефоне, ввела необходимый текст в поисковик.

– Самым крупным считается уход картины «Поклонение волхвов» на аукционе Christie`s в 2006 году, – доложила она. – Эта картина находилась в коллекции сестры Филонова, а впервые была продана в 1990 году. Новый владелец выставил ее на Christie`s с эстимейтом 250–350 тысяч фунтов, но в ходе торгов цена выросла в несколько раз и картина была продана за 904 тысячи фунтов, или за 1,8 миллиона долларов, – доложила она Зимину. – Вторая крупная продажа тоже датируется 2006 годом. На аукционе Sotheby`s с молотка ушел холст «Нищие и беспризорники». Он обошелся новому владельцу в полтора миллиона долларов.

– Сколько? – тяжело дыша, спросил Малахов. – Да за такие деньги убить можно.

– Ну так вот Гольцова и убили, – философски заметила Настя. – Мы же, кажется, именно убийство расследуем.

– Были и менее крупные сделки, – мягко сказала Золотарева. – Две картины без названия, изображающие головы без тел, попали из коллекции сестры художника в Кельнскую картинную галерею, где проводилась экспозиция картин Филонова. Одна из них была продана в 2016 году за 124 тысячи долларов. Я помню, как об этом писали. А вторая за девять лет до этого ушла за 177 тысяч долларов.

– Тоже вполне достаточно, – заметил Малахов.

– Это рисунок, тем более украденный. Думаю, что на черном рынке его можно продать за не меньшие деньги. Но точнее скажет эксперт. К примеру, мой муж. Он завтра приезжает из командировки.

– Сто лет Дорошина не видел. – Зимин улыбнулся. – С удовольствием повидаюсь, пусть и по рабочему поводу. Елена Николаевна, а как рисунки Филонова попали в вашу картинную галерею и когда исчезли?

Золотарева покачала головой:

– Что вы, у нас никогда не числились в архивах работы Филонова. Я же вам говорю, они находились на хранении в Русском музее.

Она бережно положила картину на диван, взяла в руки вторую, тоже представляющую собой некий графический эскиз. И вдруг сдавленно охнула.

– Что еще? – спросил Зимин, чутко улавливающий изменения ее интонации.

– Это, похоже, Репин, – тихим голосом, почти шепотом ответила Елена Николаевна. – И, предвосхищая ваш вопрос, – в нашей картинной галерее он тоже не значился. Я не знаю, откуда у Алексея Аркадьевича эти работы, но они действительно стоят целое состояние.

* * *

Оказывается, жена у Зимина что-то спросила, а он и не слышал. Михаил вынырнул из своих дум и обнаружил себя стоящим у окна, в которое он уставился, не видя картинки. Картинка, к слову, была чудесная. По двору радостно бегала с мячом обожаемая Зиминым дочка Танюшка, которой было два года и три месяца. А чуть в стороне, неотрывно следя за девочкой глазами, стояла его теща Ирина Григорьевна. Судя по выражению умиления на ее лице, уговаривать внучку идти домой к ужину она не собиралась.

Он улыбнулся, потому что делал это всегда, когда думал о своей семье, и повернулся к жене:

– Прости, Снежинка, задумался. Ты что-то сказала?

Он знал, что она не обижается на него за постоянную рассеянность, которую так легко спутать с невниманием. Снежана прекрасно знала особенности работы следователя, которую нельзя оставить за закрытой дверью рабочего кабинета и забыть о ней до начала следующего дня. Его график никогда не укладывался во временные рамки с восьми до пяти или с девяти до шести. Он вообще ни в какие рамки не укладывался.

Вызовы могли поступать и вечером, и ночью, разумеется, в те дни, когда он не дежурил по ночам. Но и в те редкие часы, которые Зимин проводил дома, он все равно постоянно гонял в голове мысли, имеющие отношение к расследуемым делам. Так уж был устроен его мозг, что он не прекращал решать интересные задачки практически никогда, даже во сне. И жена об этом знала.

– Я спросила, будешь ли ты гарнир или мяса с салатом вполне достаточно.

Зимин сделал несколько шагов и положил руки на ее огромный, выпирающий огурцом живот. Когда она ждала Танюшку, живот был круглый, как арбуз, а сейчас напоминал дыню-торпеду. Ну да, по результатам двух УЗИ они точно знают, что на этот раз у них будет мальчик. Сын.

До срока родов оставалось чуть больше недели, и Зимин уж привык к испытываемому в связи с этим волнению и нахождению в постоянной боевой готовности. Снежане тридцать восемь, вторые роды. Они могут начаться стремительно, и дай бог, чтобы все прошло гладко и без осложнений.

Его бесила собственная постоянная тревога за Снежану. Она была несвойственна его прагматичному и рациональному уму, позволяющему распутывать самые сложные дела. Он сто раз на дню объяснял себе, что нет причин для беспокойства, и все равно тревожился.

– Как ты себя чувствуешь?

Жена неторопливо оставила деревянную лопатку, которой снимала со сковородки мясо, положила ладони на его руки, поглаживающие ее живот.

– Мишка, прекрати страдать. Я прекрасно себя чувствую. Все случится не сегодня. Так тебе варить картошку или макароны?

– Нет, салата хватит. – Он со вздохом убрал руки, осознав, что больше всего хотел бы сейчас не ужинать, а оказаться с женой наедине за закрытыми дверями спальни.

Даже глубоко беременная, она по-прежнему его волновала. Нет, не сейчас. Ирина Григорьевна приведет Танюшку с прогулки, и они все вместе сядут за стол, чтобы провести тихий семейный вечер. Такой, как он любит.

– Садись за стол, сейчас буду тебя кормить. Только покричи маме в окно, чтобы они уже возвращались. Ты почему такой задумчивый? На работе проблемы?

Он знал, что жена спрашивает не ради приличия, а потому что ей действительно интересно. Ее любопытство Зимин не одобрял. Снежана с риском для жизни помогла ему раскрыть два серьезных преступления, так что его постоянная тревога за нее возникла не совсем уж на пустом месте. Впрочем, сейчас все ее мысли были связаны исключительно с предстоящими родами и подготовкой к ним, так что удовлетворить ее любознательность казалось ему вполне безопасным.

– Такого запутанного дела у меня, пожалуй, еще не было, – признался Зимин, наблюдая, как Снежана ловко и споро накрывает на стол.

Ее руки мелькали так же быстро, как когда она перебирала коклюшки, плетя кружевной узор.

– Расскажи.

– Понимаешь, совершено три зверских убийства. Убийца расчетлив и холоден эмоционально. Иначе он вряд ли смог нанести точный удар, позволяющий аккуратно слить кровь жертв. Те никак не связаны между собой. По крайней мере, на первый взгляд. При этом у одного из них дома в тайнике хранятся две картины, стоящие миллионы. Если Гольцова убили из-за них, то почему Филонов и Репин так и остались в тайнике? И при чем тут Лопатин и Дубинин, у которых никаких картин не было и в помине?

– Может, их убили просто для отвода глаз? – предположила Снежана.

– Может быть. Но почему тогда оба незадолго до своей смерти собирались вдруг резко разбогатеть? И какое отношение, черт подери, ко всему этому имеет картина Левитана, найденная в стене музея? При этом, заметь, она числится в картинной галерее как пропавшая при краже несколько лет назад, а в тайнике пролежала более двадцати лет. Почему ее не хватились сразу? Ведь именно двадцать два года назад в галерее сработала сигнализация, но тогда Гольцов уверял, что ничего не пропало. А еще примерно в то же время он перестал общаться со своим сыном, который уехал прочь из города. И только незадолго до своей смерти вдруг стал вести телефонные переговоры с каким-то Ванечкой.

– Погоди, я правильно понимаю, что найденный в стене Левитан в коллекции нашего музея числился, а вот обнаруженные в доме Гольцова работы предположительно кисти Филонова и Репина – нет?

– Да, правильно. Никто не знает, откуда они взялись. Я поговорил с Виктором Дорошиным, это человек, много лет занимавшийся расследованием краж антиквариата, прекрасный эксперт в этой области. Он завтра вернется из командировки и организует экспертизу, а также проверку, чтобы выяснить, откуда вообще могли пропасть эти раритеты. Но в нашей картинной галерее они не значатся, это точно.

– То есть фактов много, но в единую схему они не укладываются?

– Совершенно. Тянешь за ниточку, а она, р-раз – и обрывается у тебя в руках. Куча подозреваемых, но у них либо алиби, либо отсутствие мотива, либо никакой связи с жертвами. К примеру, медбрат Вакулин. К Гольцову был вхож, про существование картин мог знать. Допустим, хотел их украсть. Но Лопатина и Дубинина он не знает. Даже если он убил для отвода глаз, то почему выбрал именно их?

– Может, случайно? Они просто шли по улице. Оказались не в том месте. Просто не повезло.

– С одинаковой группой крови?

– Ну да, такое совпадение тоже возможно.

– Хорошо. – Зимин как обычно, по любимой привычке, набычился. – Но картины. Почему Вакулин, если это был он, их не забрал? Тело Гольцова нашли спустя неделю после убийства. У преступника было время. Он же не мог не понимать, что после обнаружения трупа квартиру опечатают. И надеяться на то, что это произойдет нескоро, он тоже не мог. На улице жара.

Он почти кричал.

– Я не знаю, Миш, – мягко сказала Снежана. – Но уверяю тебя, что ты обязательно все поймешь. И дело это раскроешь. Я в этом даже не сомневаюсь.

Хлопнула входная дверь, и квартира сразу наполнилась звонким дочкиным голосом. Танюшка ворвалась на кухню, румяная и взлохмаченная после прогулки.

– Папочка!

Он подхватил ее на руки, прижал к себе, зарылся носом в льняные кудряшки волос. Господи, как же хорошо. Какое же счастье, что они все у него есть. И Танюшка, и Снежана, и будущий малыш, и Ирина Григорьевна.

– Миша, ребенку нужно помыть руки после улицы, – напомнила теща строгим голосом, но Зимин знал, что она улыбается, видя, что он соскучился по дочке.

У него мировая теща.

За столом разговоры о преступлениях пришлось прекратить, но, уложив дочь и вымыв посуду, Снежана сама вернулась к тому, что занимало мысли мужа.

– И что ты собираешься делать?

– Для начала дождаться результатов экспертизы, чтобы понимать, с чем мы имеем дело. Вполне возможно, что найденные картины – это подделки или копии. Хотя тогда непонятно, зачем хранить их в тайнике. Потом еще раз поговорю с писателем Вершининым. Мне интересно, знал он про несметные сокровища своего друга или нет. Ну и выяснить, почему поссорились Алексей Аркадьевич с Иваном Алексеевичем все-таки пора. Вдруг из-за картин и поссорились.

– Сын даже на похороны не приехал.

– Да. Но при этом является единственным наследником. И по закону, и по завещанию. Если Витя Дорошин выяснит, что за найденными Филоновым и Репиным нет криминального следа, Гольцов-младший, то есть Иван Карпов, станет очень богатым человеком.

– Он точно не мог совершить убийства?

– Первые два точно. В момент гибели своего отца и Тимофея Лопатина он был за границей, в отпуске в Турции. Мы проверили. К моменту убийства Ивана Дубинина Карпов уже вернулся в Новосибирск, но преступления-то совершил один человек, а не разные. Возможно, он и замешан, но только как заказчик, не как исполнитель. Еще один обрывок нити, который никуда не ведет.

– Приведет, – с уверенностью в голосе сказала Снежана.

Впрочем, она всегда в него верила. Даже тогда, когда по своей собственной глупости он ее чуть не потерял.

У Зимина зазвонил телефон. Он вздрогнул, представил, что сейчас ему придется ехать на вызов, оставив дома семью, но это был всего лишь один из работавших по делу оперативников, напарник Кости Малахова, которого Зимин отправил к вдове и родителям Ивана Дубинина поискать возможную связь с Ильей Вакулиным.

Вообще-то Малахову он доверял больше, но Костя сегодня после сложного ночного дежурства выглядел совсем вареным, так что Зимин сжалился и оставил ему свободный вечер. Пусть отоспится.

– Михаил Евгеньевич, – услышал он в трубке голос оперативника, в котором сквозило тщательно удерживаемое ликование – неужели нашел? – Михаил Евгеньевич, тут такая интересная вещь выяснилась. Я решил вам сразу позвонить, до утра не ждать. Вам, наверное, важно это знать. Простите, если отвлекаю.

– Слушай, Усольцев, ты не тяни кота за причиндалы, – пробурчал Зимин и мотнул головой, показывая Снежане, что нет, никуда не поедет. Не нужно никуда. – Рассказывай давай.

– В общем, Илью Вакулина в семье Дубининых никто не знает. В клинику «Пульс» они никогда не обращались, массаж не заказывали. Не пересекались нигде. Но зато другая связь вырисовалась. Знаете с кем?

– Усольцев! – взревел Зимин. – Хватит этих театральных эффектов!

– Ладно-ладно. Короче, я узнал, что у погибшего Ивана Дубинина есть старший брат. Ему пятьдесят. Его Никита зовут. Он военный, сейчас в отставке, разумеется. Живет в Калининграде. Семья там у него. Так вот, он учился в одном классе с Иваном Гольцовым. Одноклассники они, понимаете.

Так-так. А это уже интересно. Получается, что связь между убитыми Гольцовым и Дубининым все-таки имеется? Через старшего брата последнего. И что же это дает?

– Усольцев, а ты молодец, – искренне сказал Зимин. – Ты вообще как на этот факт вышел-то?

– Ну, они все говорили, что никакого Илью Вакулина не знают, а я решил, что, может, не помнят просто. И попросил их семейные альбомы посмотреть. Там же обычно много интересного можно найти, если глядеть внимательно. Меня так Дмитрий Воронов учил. В общем, стал я смотреть альбом, пухлый такой, все вперемешку. И Иван Дубинин, и брат его. И в том числе фотография выпускная старшего Дубинина. Никиты то есть. Я ее машинально стал смотреть и подписи читать, а там под одним из портретов подпись «Иван Гольцов». Я уточнил, а они говорят, да, мол, дружил наш Никитка с Ванечкой. Лучшими друзьями были. И дома он у нас часто бывал. И до сих пор они переписываются и даже раз в пару лет встречаются. Гольцов-младший даже в Калининград в отпуск приезжал, а Никита Дубинин летал в Новосибирск в гости. Он, кстати, на похороны Ивана приезжал, только уже обратно уехал.

– Я, Усольцев, скажу твоему начальству, чтобы премию тебе выписали, – искренне радовался Зимин. – Это ж надо таким глазастым быть. Мое почтение Диме Воронову, хороших учеников воспитал. Орлов просто.

Дмитрий Воронов был очень хорошим оперативником, сейчас уже вышедшим на пенсию и работавшим начальником службы безопасности одной из лесных корпораций. Зимин его знал и уважал. Он и кинологом был отличным, а способности его учеников Усольцева и Малахова к оперативной работе свидетельствовали о том, что он и людей тренировал хорошо, не только собак.

– Задание тебе будет. Как передовику производства, – скомандовал Зимин.

– Сегодня? – ликование в голосе сменилось легким унынием.

Еще бы, часы показывали без четверти десять.

– Нет, на завтра, – успокоил Зимин. – Повторишь свой подвиг и поедешь к Лопатиным. Там тоже посмотришь альбомы и поищешь связь между Тимофеем и Гольцовым-младшим. Ну и про Вакулина на всякий случай не забывай. Понял?

– Да, Михаил Евгеньевич. Сделаю.

– Что, туман понемногу рассеивается? – спросила Снежана, когда он закончил разговор и положил телефон на тумбочку.

– Нет, его становится еще больше, – честно признался Зимин. – Один из моих ребят нашел связь между двумя жертвами. Вот только я все равно никак не могу взять в толк, при чем тут эти проклятые картины. И те, и другие хранились замурованными в стене. Они все ворованные? Или только Левитан?

– Слушай, Миш, я несколько лет тому назад читала, как из одного провинциального музея украли, а потом нашли картины именно Левитана. Их было несколько, почти на семьдесят миллионов рублей. Художник не один сезон провел в Плесе, поэтому там есть небольшой музей, обладающий двумя десятками левитановских подлинников. И вот в двухтысячном году на музей был совершен хорошо подготовленный налет, в результате чего пропали пять картин.

– Что ж там, систем охраны не было?

– Были. Налетчики воспользовались отсутствием решеток на окнах. Им на кражу всего три минуты понадобилось. Они камеры видеонаблюдения краской из баллончиков закрасили, выбили окно, сняли пять картин, которые приглядели заранее, и сбежали. Когда наряд приехал, их уже и след простыл.

– Похоже на то, как двадцать два года назад был осуществлен налет на нашу картинную галерею. Левитан именно тогда и исчез, вот только Гольцов, возглавлявший в то время это культурное учреждение, уверял, что ничего не пропало, и заявление писать отказался.

– Все пять украденных в Плесе картин были небольшого формата, но оказались лучшими полотнами из коллекции музея. А спустя три года работы нашлись. Просто действовала профессиональная банда, которую задержали в ходе расследования совсем другого дела, а у них в схроне лежали украденные шедевры.

– В схроне. Как и в нашем случае.

– Да. Картины вернули в музей. Их, кстати, воровали уже во второй раз. Те же самые полотна. В первый раз это случилось в начале девяностых, но тогда преступление удалось раскрыть по горячим следам. А тут три года понадобилось, да и случайно нашли. Чего уж там.

Почему-то Зимину вдруг показалось, что рассказанное сейчас Снежаной очень важно для его расследования. Казалось бы, связи между событиями двадцатилетней давности в Плесе с нынешними событиями нет и быть не может. Или все-таки есть? Похоже, неизвестные злоумышленники, действовавшие через год после событий в Плесе уже в их картинной галерее, просто до мелочей воспроизвели картину первого преступления. Замазали краской камеру, разбили окно, вынесли картину, которую явно присмотрели заранее, и спрятали ее, не торопясь продавать. Вот только нашли ее через двадцать два года, а не через три. Опять совпадения, опять обрывки фактов, которые предстоит как-то связать в единую цепь.

Ночью следователю Зимину снились художественные ценности. В своем сне он бродил по большим выставочным залам со стенами, увешанными картинами. В одном из залов на пустой белой стене была устроена видеоинсталляция. Огромные буквы, то синие, то зеленые, то кроваво-красные вспыхивали, исчезали и снова появлялись, наползая друг на друга и складываясь в слова.

«Левитан», «Репин» и «Филонов» сменялись фамилиями «Гольцов», «Вакулин», «Дубинин», «Лопатин», «Карпов» и снова «Левитан». Фамилия знаменитого пейзажиста почему-то была написана крупнее прочих. Она становилась все больше, больше, буквы наливались краснотой, словно кровью, пока вдруг не лопнули. Внутри сна Зимин почувствовал, как на его лицо упали тяжелые маслянистые капли, и резко проснулся, сел в кровати, растирая ладонями лицо.

Фу, какой неприятный сон. Он покосился на лежащую рядом жену и вздыбленную гору ее живота под одеялом. Снежана крепко спала, равномерно дыша, и живот ритмично вздымался и опускался, убаюкивая безмятежного малыша внутри. Как пускать его в этот мир, в котором так много зла? Не безответственность ли это – давать жизнь детям, если ты не уверен, что можешь обеспечить их безопасность? И как жить потом, если выяснится, что ты не смог.

«Старею я, видимо, – мрачно подумал Зимин и вылез из кровати, чтобы сходить на кухню. Выпить воды и успокоиться. – Тревожен стал без меры. И по-старчески сентиментален». На кухне он взглянул на часы. Половина третьего ночи. Еще можно спать и спать. Сквозь открытое окно вдруг донесся короткий, словно придушенный вскрик, и тут же снова стало тихо. Сделав несколько глотков воды из стоящей в холодильнике бутылки, Зимин прислушался, навострив уши. Как собака. Или как медведь, почуявший опасность.

Было совсем тихо, и он решил, что короткий вскрик ему почудился. Пришел из неприятного сна. Вернув бутылку на место, Зимин закрыл дверцу, вернулся в постель и заснул. До утра никакие сновидения его больше не беспокоили.

* * *

Минувшей ночью Костя впервые остался у Нюси ночевать. Возможно, он и не решился бы на такой смелый шаг, просто после того как между ними произошло то волшебное, что следовало за поцелуем, о котором Нюся так мечтала, Костя тут же снова уснул мертвым сном, только теперь не на диване, а в Нюсиной кровати.

Это было настолько неромантично, что, вернувшись из ванной комнаты и обнаружив своего возлюбленного спящим, Нюся не выдержала и рассмеялась. Нет, ей и в голову не пришло обижаться. Она знала, какая тяжелая у него работа, с бессонными ночами, днями, проводимыми на ногах, и постоянным столкновением с человеческой подлостью, гадостью и грязью.

Как любовник Костя оказался внимательным и нежным, в первые минуты трогательно смущался, гораздо больше самой Нюси, которая считала себя девушкой раскованной и без предрассудков. То, что происходит в постели между мужчиной и женщиной, касается только их двоих. В этом нет ничего постыдного, а мера допустимого определяется лишь добровольным желанием обоих. Это были единственные правила, которых она придерживалась.

Впрочем, по мере того как между ними разгорался огонь, из тлеющего превращавшийся в бушующий, стеснение Кости проходило, так что результатом Нюся была вполне довольна. Умелый, опытный, выносливый, что ж, отлично. Будем считать, что повезло. А теперь пусть поспит.

Утром она проснулась первой, выскользнула из кровати, ушла на кухню готовить завтрак. Кажется, Костя как-то говорил, что на работу ему к восьми. Значит, до того, как уйти, нужно успеть хорошенечко подкрепиться. Она поджарила полоски бекона, сделала яичницу-скрэмбл, которую сама очень любила, намазала бутерброды свежеприготовленной пастой из авокадо, шлепнув сверху небольшие кусочки соленой семги, выложила на блюдо маленькие красно-бордовые помидоры черри, полюбовалась на дело своих рук. Красиво.

Костя проснулся ровно в семь, словно в него был встроен будильник, вышел из спальни в наспех натянутых джинсах. Вид у него опять был смущенный. Ну да. Первое утро всегда испытание. А уж если накануне заснул…

– Доброе утро.

– Монинг, – улыбнулась Нюся. – Я в ванной тебе два полотенца приготовила, большое и маленькое. Ты сходи в душ, а потом завтракать. Ты будешь чай или кофе?

– Кофе, – ответил он быстро. – С молоком, если можно. Нюся, я…

– Ничего не нужно говорить, – прервала она его. – Все просто отлично. Я надеюсь, что ты смог хотя бы немного отдохнуть. Кость, давай собираться. Тебе же наверняка еще домой заехать надо, раз мы же еще сегодня в Малодвинск собирались. Или ты передумал?

– Я – нет. А ты?

– Я тоже нет. Так что вперед.

Они мило позавтракали вдвоем, после чего Костя уехал, а Нюся вымыла посуду, тоже сходила в душ, натянула джинсы и футболку и уселась за компьютер, чтобы доделать всю намеченную на сегодняшний день работу. Около часа дня позвонил Толик.

– Ну что, наша поездка в силе? Во сколько за тобой заехать?

– Да. Только поедем мы на моей машине и возьмем с собой Костю Малахова. Он освободится к шести.

Если известие о том, что с ними в поездку отправляется кто-то третий, и задело Толика за живое, виду он не подал.

– Отлично. Я тоже к шести освобожусь. Приеду домой, покормлю Тоба, и можно двигать. Продукты для бабки Илюха мне на работу привезет. Останется их только в твой багажник перегрузить. Давай вы приедете ко мне в половине седьмого. К ночи доберемся до места.

– Да. Я сейчас забронирую гостиницу. Тебе номер нужен или ты у этой бабки останешься?

– Я у бабки, – неуверенно сказал Толик. – Зачем тратиться, если можно сэкономить. Ты же знаешь, что у меня нет лишних денег.

Нюся знала. Толик Болонин, будучи сыном весьма успешного бизнесмена, жил хоть и не бедно, но исключительно на свою зарплату старшего менеджера по продажам, которая составляла шестьдесят тысяч рублей в месяц. Квартиру и машину ему, конечно, купил отец, но на повседневную жизнь Болонин-старший не давал ни копейки.

– Он меня и в должности не повышает, и зарабатывать не дает, – уныло жаловался Толик Нюсе. – С одной стороны, ему хочется мной гордиться, он всем рассказывает, что видит во мне преемника. А с другой, вообще не подпускает к принятию решений, самостоятельности не дает. Так и состарюсь под его гнетом.

– Уволься, – пожимала плечами Нюся, которая была уверена, что не бывает безвыходных ситуаций. Только трудные решения. – Найди себе другую работу, где ты сможешь расти по карьерной лестнице, ничего не доказывая папочке.

– Как будто это так просто.

– Я не говорю, что это просто. Но это возможно. В конце концов, я свое право на независимость отстояла, хотя мой папочка тоже был не в восторге, что его дочь забросила юриспруденцию и трудится обычным фотографом.

– Не сравнивай. Ты ушла совсем в другую сферу, в которой твой отец просто не может тебя достать. А меня никто из конкурентов не возьмет на работу, потому что я – Болонин. Ты что, не понимаешь?

– Так ты не иди к конкурентам. Выбери тоже совсем другую сферу, в которой Сергей Борисович тебя не достанет. Или поезжай в другой город. В Москву там или в Питер. Где фамилия Болонин не будет никому ни о чем говорить.

– Тебе легко рассуждать, – снова гнул свое Толик, и Нюся от него отстала, потому что поняла, что он не хочет ничего менять.

Идти по линии наименьшего сопротивления, постоянно склоняя голову перед деспотичным отцом, было проще. Нюся знала, что в глубине души Толик такой же, как его отец. Она однажды заехала к Толику на работу и слышала, как он разговаривает с подчиненными: надменно, грубо, на грани хамства. Что ж, гены пальцем не выковырить.

– Ладно, у бабки так у бабки, – вздохнула она. – И еще. Ты не против, если мы до утра воскресенья останемся? Хочется побродить по городу, свежих фотографий наделать.

– Да без проблем, – тут же согласился Толик. – Кроме того, Беседина, если мы будем на твоей машине, я ж все равно никуда от вас не денусь. Пешком домой не уйду.

На том и договорились. После работы Костя приехал к Нюсе, она успела быстро покормить его ужином, за которым он рассказал ей свежие новости по делу. Нюся с интересом выслушала историю о том, что сын Алексея Гольцова, оказывается, учился в одном классе со старшим братом Ивана Дубинина.

О найденных в тайнике Гольцова картинах он успел рассказать ей вчера, до того как уснул на диване, и, разумеется, Нюся с утра, разобравшись с важными заказами, успела позвонить Насте, в присутствии которой и была сделана находка, чтобы узнать обо всем поподробнее, дав подруге слово, что будет молчать как рыба.

Если бы не то обстоятельство, что она проходит свидетельницей по делу, Нюся вряд ли принимала происходящее так близко к сердцу. Но перед ее глазами то и дело вставало тело Тимофея Лопатина в кустах, и Нюся знала, что не забудет пережитый ужас и не успокоится до тех пор, пока злодея, убившего Тимофея и еще двух человек, не найдут и не накажут.

Судьба картин интересовала ее гораздо меньше. Однако информация о том, что в квартире Гольцова, оказывается, был тайник с подлинниками Филонова и Репина, не могла оставить ее равнодушной. Надо же, она часто бывала у Алексея Аркадьевича в гостях, много раз подходила к стеллажу с альбомами по искусству, могла часами разглядывать их, слушая пояснения старого искусствоведа, и даже представить не могла, что на расстоянии вытянутой руки находятся спрятанные шедевры.

Быстро собравшись, они с Костей спустились вниз, сели в машину и отправились к дому Толика. Он уже ждал их на улице с верным Тобиком на поводке.

– Привет, ребята, – сказал он, когда они вышли из машины. – Нюся, открывай багажник, я сумку с продуктами переложу.

Сумка оказалась достаточно большой и тяжелой. Видно было, что друг Толика действительно заботится о своей бабушке. Похвально.

– А почему Илья сам поехать не может? – рассеянно спросила Нюся, наблюдая за тем, как Костя и Толик грузят сумки в ее багажник.

– А у него подписка о невыезде, – пояснил Толик. – Он проходит свидетелем по какому-то уголовному делу.

Нюся краем глаза заметила, как замер Костя.

– Толик, ты ведь со мной один институт окончил, – быстро среагировала она. – Ты же экзамены сдавал. Ты же у нас юрист дипломированный. А раз так, то не можешь не знать, что свидетелю не могут дать такую меру пресечения, как подписка о невыезде. Это по закону невозможно. Максимум ему может быть вынесено обязательство о явке в рамках статьи 102 УПК РФ, а оно лишь вынуждает сообщать следствию о месте своего пребывания и являться по первому требованию дознавателя. И почему тогда, спрашивается, Илья не может проведать бабушку?

– Да не знаю я, – махнул рукой Толик. – И не лови ты меня на незнании законов. Я по специальности не работаю. Зато, если хочешь знать, прекрасно разбираюсь в марках бетона. Хочешь, расскажу?

– Нет, спасибо, – вежливо отказалась Нюся.

– А Илья Вакулин – твой друг? – поинтересовался Костя невзначай.

– Ага. В армии вместе служили. С тех пор дружим. Стойте, ребята. Я лакомство для Тобика забыл. – Толик хлопнул себя по лбу. – Вот растяпа. Нюсь, подержи поводок, я быстро сгоняю. Одна нога здесь, другая там.

Он передал Нюсе собаку и быстрыми шагами скрылся в подъезде. Тобик, обрадованный, что на него обратили внимание, потянул Нюсю к клумбе, на которую можно было поднять лапу. Она послушно пошла за ним. Ехать далеко и долго, пусть собака сделает все свои дела, чтобы потом не терпеть.

Из подъезда вышла сердитая старуха, одетая, несмотря на теплую погоду, в плотный фланелевый халат и шерстяные носки. Стуча палкой, спустилась со ступенек, кряхтя подошла к лавочке, уселась на нее, широко расставив ноги, оперлась на свою клюку, неодобрительно оглядела писающего Тобика и стоящую рядом Нюсю.

– Вот ведь тварь поганая. Хоть бы сдохла уже, – со злобой заявила старуха. – И гадит, и гадит, и воет, и воет. Аж сердце заходится.

– Простите, это вы нам? – металлическим голосом осведомилась Нюся.

Она с подозрением относилась к людям, которые не любят собак. Ей это казалось противоестественным.

– А то ж кому? Заведут погань этакую, а она потом людей будит в два часа ночи, спать не дает. Воет, как по покойнику. Хребет бы ей перебить.

Она подняла свою клюку и потрясла ею в воздухе.

– А вам бы было приятно, если бы кто-то вам собрался хребет перебить? – спросила Нюся. – Что вам собака сделала? Он, если хотите знать, совершенно добродушное и беззлобное существо. Не лает никогда. И воет крайне редко. Только от тоски. Так что вас ночью кто-то другой разбудил. Не Тобик.

– Да мне без разницы, всех их травить надо, как крыс, – равнодушно продолжала бабка. – Одна зараза от них и беспокойство.

«Еще и правда, чего доброго, отравит, – испуганно подумала Нюся и оттащила закончившего свои дела Тобика подальше. На всякий случай. – Надо Толика предупредить, чтобы смотрел под ноги. С этой старухи станется разбросать вокруг отраву».

Ее друг в этот момент выскочил из подъезда, потрясая в воздухе пакетом с куриными твистерами – любимым лакомством Тобика.

– Фу, хорошо, что вспомнил. Оно у меня обычно по всем карманам распихано, потому что Тоб его любит. А тут закончилось. Я хотел взять и забыл.

Старуха при виде Толика поджала и без того тонкие губы, превратившиеся в узкую щель. Видимо, говорить гадости о собаке при ее рослом и крепком владельце ей было страшновато. Толик забрал поводок и уселся на заднее сиденье. Нюся влезла на водительское место и хлопнула дверцей.

– Ну что, друзья мои, поехали в путешествие? Все пристегнулись? – спросила она.

В пятницу вечером выезд из города занял у них довольно много времени. Единственная городская магистраль, ведущая в сторону Малодвинска, была полностью загружена.

– Раньше надо было выезжать, – с легкой досадой сказал Толик.

– Да по пятницам такие пробки уже часов с трех, – ответил сидящий на пассажирском сиденье Костя. – Нюся, если хочешь, я за руль сяду.

– Попозже, – ответила она. – Я люблю водить машину, и по трассе ездить мне нравится. Правда, не в темноте. А дни уже стали короче, август. Так что стемнеет, и я с тобой с удовольствием поменяюсь местами.

Они почти доехали до поворота на трассу, когда у Кости зазвонил телефон.

– Не-е-е-т, – простонал он, доставая свой мобильник. – Только не это.

– Что, брат, на работу вызывают? – хохотнул сзади Толик. – А ты скажи, что уже из города уехал. Мол, так и так, нахожусь не в городской черте, выпил водки, за руль сесть не могу.

– У нас так не принято, – коротко ответил Костя и нажал на кнопку ответа. – Да, Михаил Евгеньевич. Слушаю. Что-о-о-о? Где? Вы уже там? Да, я сейчас буду.

Он отключил звонок и повернулся к Нюсе:

– Останови, пожалуйста, машину.

– Что случилось? – напряженно спросила Нюся.

– Ты прости, я знаю, что это форменное свинство с моей стороны, но я не смогу поехать с вами в Малодвинск.

– Что случилось? – Нюся повысила голос, потому что ей вдруг стало очень страшно. По виду старшего лейтенанта Малахова она понимала, что произошло что-то очень плохое. Хотя и не с ним. Слава богу, не с ним.

– Нашли еще один труп. Четвертый, – мрачно сказал Костя. – После перерыва почти в три недели этот вурдалак опять начал убивать.

У Нюси перед глазами опять встало распростертое в кустах тело с безжизненным, совершенно белым лицом. Закружилась голова, во рту появился металлический привкус, сильно затошнило, и она вдруг испугалась, что прямо за рулем потеряет сознание. Включила поворотник, начала пробираться из пробки ближе к тротуару, чтобы припарковаться и встать. Ну и Костю выпустить, он же попросил. Ему надо идти. У него работа.

– Где нашли? – спросила она хрипло. – Опять недалеко от моего дома?

– Да. Точнее, практически рядом с домом, где живет Зимин. Там во дворе пустырь заброшенный. Раньше стояли сараи, а потом они сгорели. Участок большой, травой заросший. Вот там в траве и нашли.

– Днем?

Он понял, о чем она спрашивает.

– Нашли недавно. А убили его еще ночью. Криминалист говорит, между полуночью и тремя часами. Так что вурдалак верен себе.

– И кто жертва?

– Пока не знаю. Документов при себе нет. И телефона нет. И… – он замолчал, не договорив.

– И крови нет, – тихо закончила за него Нюся. – Это мужчина со слитой кровью первой группы.

– Да.

– Ужасы какие-то говорите. – Толик на заднем сиденье зябко передернул плечами. – Слышь, подруга дней моих суровых, я не могу в Малодвинск не ехать, я другу обещал. Я и так из-за тебя поездку на сутки отложил, да и продукты испортятся. Так что Костя как хочет, а мы с тобой обязательно должны туда сегодня домчать.

– Сейчас отвезем Костю и домчим, – сквозь зубы сказала Нюся.

Иногда Толик ее ужас как бесил своей непрошибаемостью. Он что, не слышит, что человека убили? Уже четвертого.

– Нет, – решительно ответил Костя. – Никуда меня везти не надо. Я сейчас вылезу и такси возьму. Вы поезжайте, нечего вам из-за меня менять свои планы. Только, Нюся, пожалуйста, будь осторожна и, как приедешь в Малодвинск, обязательно мне позвони. Хорошо?

– Да, позвоню. – Нюся остановила наконец машину. Перегнулась через подлокотник и поцеловала Костю в губы. – Ты тоже, пожалуйста, будь осторожен. Мы завтра же утром двинемся обратно, так что вечером увидимся. Хорошо?

– Ты же до воскресенья остаться хотела, – снова подал голос Толик. – Говорила, что тебе фотографий наделать надо.

– Болонин, ты что, совсем тупой? – не выдержала Нюся. – Ты вообще не втыкаешь, что именно происходит? Да если бы мы сейчас были на твоей машине, я бы тоже вылезла и никуда не поехала. Просто я обещала тебя отвезти и Илюху подводить не хочу. Доедем, продукты отдадим, у бабки переночуем и с утра назад. Понял?

– Да ладно-ладно, как скажешь, – тут же согласился Толик, знавший, что когда подруга в бешенстве, ее лучше не злить дополнительно.

Костя попрощался и ушел, Нюся тронула машину с места и снова влилась в поток, двигающийся на выезд из города. Настроение у нее испортилось, и ехать никуда не хотелось. А придется. Анна Беседина всегда-всегда выполняла взятые на себя обязательства. Она ехала, погруженная в невеселые мысли.

– Ты так до самого Малодвинска будешь молчать? – не выдержал наконец Толик. – Может, поделишься, что тебя гнетет? Я ж тебе все-таки друг.

– Толь, с этими убийствами вообще ничего непонятно, – сказала Нюся, решив, что проговорить свои сомнения вслух будет не лишним. Конечно, Болонин – бездельник и разгильдяй, но все-таки не дурак, так что взгляд со стороны вполне может быть полезен. – С одной стороны, какие-то вампирские убийства. Не зря же Костя убийцу вурдалаком назвал. А с другой, подлинники Левитана, Репина и Филонова. Убийца-то эстет, получается. Как вурдалак может быть эстетом?

– Какие подлинники? – не понял Толик. – Ну ладно. Левитана в стене музея нашли, это я слышал, хотя и не понимаю, каким боком это к убийствам относится. А Филонов и Репин-то тут при чем?

– Ой, ты ж не знаешь ничего, – спохватилась Нюся. – Толь, я расскажу, только ты языком не болтай, ладно?

– Зуб даю, – торжественно пообещал Толик.

Нюся ехала и рассказывала о тайнике в квартире Гольцова. Теперь молчал ее друг, по крайней мере, с заднего сиденья машины не доносилось ни звука. Нюся не выдержала, бросила взгляд в зеркало заднего вида и обомлела, такое напряженное и посеревшее было у Болонина лицо.

– Толь, ты чего? – спросила она осторожно.

Он очнулся, моргнул, встретился в зеркале с ее глазами. Взгляд у него был то ли больной, то ли растерянный.

– Нюся, получается, Гольцов что? Краденые картины у себя хранил? Которые миллионы стоят?

– Мы не знаем, краденые они или нет, – мягко ответила Нюся. – Мы, если строго говорить, даже не уверены в том, что это подлинники. Экспертизы еще не было. Просто директор областной картинной галереи сказала Насте, что с вероятностью в девяносто процентов это действительно настоящие Репин и Филонов. Но в хранилище музея они не числятся. По крайней мере, нашего. Может, Гольцов их купил. И хранил на черный день.

– На что купил? На зарплату директора провинциальной галереи? – спросил Толик с горькой усмешкой. – Нюсь, не смеши меня. Господи, подумать только… Репин и Филонов. Это ж миллионы. Тут из-за каких-то жалких копеек по краю ходишь, а миллионы вот они, рядом. Только руку протяни.

– По какому краю, Толик? – спросила Нюся. – Это ты про свои отношения с отцом, что ли? И что значит, просто руку протяни? Это ж чужие картины.

Он снова сморгнул, взгляд в зеркале стал осмысленным, менее тяжелым.

– Тьфу ты, господи. Наваждение какое-то просто, – пожаловался он. – Морок. Я про такое раньше только в кино видел. Ладно, Беседина, смотри на дорогу, а то съедем в кювет, что я твоему Косте скажу. И включи музыку, чтобы веселее было.

Всю оставшуюся до Малодвинска дорогу оба провели в своих мыслях.

* * *

Виктор Дорошин, полковник полиции в отставке, человек-легенда, на счету которого немало раскрытых краж произведений искусства, вернувшихся благодаря ему на свое законное место в музеи и храмы, своей устоявшейся жизнью был доволен.

Выйдя в отставку, он по приглашению своего давнего друга и коллеги Эдика Киреева устроился на работу в агентство, занимающееся оценкой и подбором антиквариата, включая картины и иконы, а также их поиском в случае возможной пропажи.

Эту работу он знал и любил, и оплачивали ее очень достойно, что позволяло содержать семью: жену Лену и двух детей, сына и дочь. Правда, командировок было много. Некоторые дела требовали его присутствия в Москве, да и поездки по стране стали привычными, но это ему даже нравилось. Работа позволяла делать то, что он умел лучше всего, а частые отлучки из дома держали градус накала любовных отношений на том же уровне, что и в первый год знакомства.

Они с Леной, Еленой Николаевной Золотаревой, были уже немолоды, а главное, вполне самодостаточны и временную разлуку переносили без истерик и эмоционального надрыва. Как у Кострова: «Жизнь такова, какова она есть, и больше – никакова». А значит, и воспринимать ее нужно спокойно, как данность.

Поэтому Дорошин уезжал и приезжал, зная, что дома его всегда ждут, а Лена работала в картинной галерее, вела быт в большом доме, доставшемся Дорошину в наследство от дяди и расположенном на берегу реки, в самом центре города, воспитывала детей и так же искренне радовалась возвращению мужа, как спокойно относилась к его отъездам.

В этот раз она, правда, ждала его особенно сильно. Из-за неприятностей, вновь свалившихся на картинную галерею, она сильно нервничала, хотя и старалась не показывать мужу своего беспокойства. Найденная в стене картина Левитана, считавшаяся украденной почти семь лет назад, а на самом деле хранившаяся в схроне на пятнадцать лет больше, ничем не угрожала репутации Елены Николаевны лично, но все, что касалось галереи, она воспринимала остро и болезненно. За годы работы музей стал ее вторым домом.

Именно поэтому вернувшийся из поездки Дорошин назначил встречу с ведущим дело следователем сразу же по приезде. Сойдя с поезда и добравшись до дома, он только душ принял и съел приготовленный женой завтрак, после чего поехал в следственное управление, к Зимину.

Конечно, он мог настоять, чтобы следователь приехал к нему. Проявил уважение к эксперту, так сказать. Но никогда в своей жизни Дорошин не увлекался тем, что называл пустыми понтами. Зимин занят, слишком занят, как бывают заняты только следователи по особо важным делам, а он, Дорошин, сегодня свободен, а потому ему нетрудно доехать до места, чтобы поделиться своими соображениями.

Соображения у него, кстати, действительно были. Отправленные на экспертизу картины, найденные в квартире Алексея Гольцова, оказались подлинными. Одна принадлежала кисти Филонова, вторая – Репина, и стоили они десятки миллионов рублей. При этом картина Филонова в списках пропавших произведений искусства числилась, а вот Репин нет. Ни один из российских музеев не заявлял о его пропаже.

На задниках обеих работ, конечно, остались следы инвентарных номеров, но определить, в каком музее или картинной галерее страны когда-то хранился неизвестный Репин, оказалось невозможно.

– Вот ты скажи, Вить, такое разве бывает? – спросил у Дорошина Зимин.

– А почему нет. Не скажу, что встречается сплошь и рядом, но в то же время достаточно часто. Так случается, когда картина хранится не в основном фонде, а в запасниках. Про фондохранилища ходит огромное количество легенд, и, к сожалению, некоторые из них не лишены оснований.

– Поясни, – попросил Зимин.

Они были давно знакомы, еще с тех пор, когда Дорошин не собирался в отставку, и относились друг к другу с профессиональным уважением, хотя близко и не дружили, но были на ты.

– Свои запасники есть у каждого крупного музея: они недоступны для зрителей и потому всегда вызывают повышенный интерес. Пару раз крупные учреждения даже устраивали выставки, на которых демонстрировали экспонаты оттуда. По крайней мере, Русский музей и Третьяковская галерея делают такое регулярно. Необъятные фондохранилища не только дают нам право гордиться тем, что в России так много произведений искусства, но и приносят немалую головную боль. Хищения здесь зачастую могут быть обнаружены только годы спустя. Например, в Эрмитаже около трех миллионов единиц хранения. Чтобы просто проверить, на месте ли они, соответствуют ли описанию, не подменили ли их копией, понадобится несколько лет. И, к сожалению, одна паршивая овца вполне может на протяжении довольно длительного времени выносить ценные предметы и продавать их.

– К примеру, как в нашей галерее и произошло.

– И в нашей, и не в нашей. В том же Эрмитаже при проверке однажды не досчитались двухсот двадцати одного экспоната, которые выносила одна сотрудница. Да и историю с тем же Филоновым ты знаешь. Вообще считается, что ежегодно в музеях по стране происходит от пятидесяти до ста крупных краж. Но основная проблема заключается не в людской жадности.

– А в чем же? – Зимин слушал внимательно. Ему действительно было интересно.

– Да в том, что зачастую даже сами музейщики не всегда знают, чем именно владеют. В советские годы благодаря государственной политике именно музеи были главными собирателями и хранителями уникальных художественных и исторических ценностей, а частные коллекционеры довольствовались в основном «немузейными» работами. Столичные музеи часто передавали часть «излишков» другим городам, краям, областям и союзным республикам, но все равно в фондохранилищах скопилось огромное количество произведений искусства, археологических находок и предметов старины. Любой музей хранит в своих стенах гораздо больше, чем может выставлять.

– И что с того?

– Мишка, много лет, десятилетия точнее, все это богатство описывалось и вносилось в реестры вручную. Где-то учет и контроль был налажен лучше, где-то хуже. Даже крупные музеи, к которым власть всегда относилась с пристальным вниманием, периодически сообщают о сенсационных находках в собственных фондах. Если я не ошибаюсь, в 2002 году в Государственном музее изобразительных искусств началась научная реставрация полотна, которое долгое время приписывали кисти Себастьяно дель Пьомбо. По итогам исследований, доктор искусствоведения, хранитель коллекции итальянской живописи Виктория Маркова выдвинула гипотезу о том, что портрет принадлежит кисти Тициана. Работ Тициана в России чрезвычайно мало: несколько полотен в Эрмитаже. Провели исследования, и гипотеза подтвердилась. Это оказался действительно Тициан. И заметь, нашли его случайно. Он пятьдесят лет не имел регистрационного номера, лежал, намотанный на какой-то вал под эскизами мозаик Васнецова, и только отправленный на реставрацию стал сенсацией. Или вот еще тебе пример. В Историческом музее в запасниках обнаружили картину, кстати, именно Ильи Репина «Гайдамаки готовят оружие на острове Умань». Она не числилась в каталогах, а лишь упоминалась в личной переписке художника. Сам Репин считал, что «Гайдамаки» проданы за границу. Нашли, отреставрировали, представили широкой публике.

– Витя, но это же все давно было.

– Давно, да не очень. В начале – середине двухтысячных. Ну и что? В больших музеях после этих находок начали постепенно бардак ликвидировать. Разбирать фонды, переводить картины и рисунки из запасников на цифровые носители, выставлять в интернет то, что до этого никто не видел. Раньше же не существовало фотофиксации коллекций, все описание шедевров мировой живописи существовало только в виде текста на бумажной карточке.

– Может, оно было и не хуже, – задумчиво сказал Зимин. – Лежали себе картины, никто о них не знал, в том числе и злоумышленники. А выложили всю информацию в открытый доступ, тут мошенники и активизировались. Теперь они тоже знают, где что лежит и что можно «брать».

– Поговорку о палке, что о двух концах, не мы с тобой придумали, – согласился Дорошин. – Но я сейчас это все тебе рассказываю для того, чтобы ты понял. Если даже в крупных музеях разбирать архивы начали относительно недавно, то уж про маленькие, такие как, например, наша картинная галерея, и говорить не приходится. В нашем музее провели проверку фондохранилища только шесть лет назад, как раз когда случилась та громкая история с пропажей этюда Куинджи, которая и выявила все остальное. Теперь там порядок, все лежит на своих местах, и где именно эти места, Лена и ее сотрудники прекрасно знают. Они же еще и в новое здание переехали, так что инвентаризация прошла по высшему разряду. Но в те годы, когда галереей руководил Гольцов, в ней был крайний беспорядок в делах. Что было принято на хранение? Что привезено из других музеев? Что поставлено на учет, а что нет? Где это все лежало? Понимаешь, к чему клоню?

– К тому, что покойный Гольцов мог годами выносить вверенные ему ценности, продавать их на сторону и на эти деньги безбедно жить. А еще создать неплохую заначку из ворованного, обеспечив себе достойную старость. Когда выносить стало нечего, а в музеях начались процессы наведения порядка, он ушел на пенсию от греха подальше.

– Тут что-то не сходится, Витя. – Зимин набычился, как всегда недовольно. – Если ты прав и Гольцов выносил из музея то, что не числилось в фондах, то при чем тут Левитан, который как раз стоял на балансе? И почему после кражи его не продали, а запрятали в стену музея?

– Понятия не имею. – Дорошин вдруг засмеялся: – Я ведь аналитик, а не ясновидящий, Мишка. Весь мой скромный опыт работы с похищенными произведениями искусства вопиет, что Левитана спер кто-то другой. Влез в музей и стащил. Из-за сработавшей сигнализации приехала полиция, вызвали Гольцова, тот, разумеется, пропажу картины обнаружил, но чтобы не привлекать внимания к фондам галереи, заявлять об исчезновении Левитана не стал. Как тебе такая версия?

– За неимением никакой другой сойдет, – вздохнул Зимин.

Дверь его кабинета открылась, и в нее просунулась голова писателя Вершинина. Зимин сегодня вызвал его по повестке и, погрузившись в крайне интересный разговор с Дорошиным, совсем забыл об этом.

– Здравствуйте, можно к вам?

– Да, Владимир Петрович, проходите, присаживайтесь.

Вершинин вошел в кабинет, вальяжно расположился на указанном ему стуле. Вид у него был невозмутимый и совершенно не встревоженный.

– Есть ли что-то новое в деле об убийстве Алексея Аркадьевича? – спросил он. – Время идет, преступник бесчинствует. Я слышал, что нашли еще одну жертву. А вы топчетесь на месте.

– Ведется следствие, – сообщил Зимин бесстрастно. Лишь желваки на щеках заходили. – Владимир Петрович, у меня появилось несколько вопросов к вам.

– Задавайте свои вопросы, – милостиво разрешил писатель. – Правда, не очень понимаю, чем я могу быть вам полезен в поимке кровавого маньяка.

Дорошин хотел выйти из кабинета, находиться в котором во время опроса свидетеля не имел теперь никакого права, но Зимин сделал ему знак остаться. Виктор послушно сел на стоящий в углу стул, чтобы не привлекать внимание Вершинина, и обратился в слух.

– Владимир Петрович, нами был проведен повторный осмотр квартиры Алексея Гольцова, в ходе которого наши сотрудники обнаружили тайник, а в нем работы кисти Павла Филонова и Ильи Репина. Экспертиза установила их подлинность. Вам известно, что Гольцов хранил дома подобные ценности?

Писатель выглядел озадаченным.

– Простите, что?

Зимин повторил, внимательно наблюдая за реакцией визитера. Да, похоже, тот ничего не знал о маленьком «увлечении» своего старинного друга.

– Я ничего не понимаю, – жалобно сказал Вершинин. – Как это подлинники Филонова и Репина?

– То есть вы не были в курсе существования тайника.

– Да дело совершенно не в том, в курсе я или нет. Хотя мне действительно ничего не было об этом известно. Вы понимаете, этого не могло быть. Просто не могло.

– Почему?

– Потому что… – Вершинин запнулся. – Алексей Аркадьевич крайне негативно относился к коллекционированию произведений искусства, торговле ими и связанными с ней преступлениями. Он не мог хранить у себя украденные подлинники.

– Заметьте, Владимир Петрович, я ничего не сказал о том, что картины, найденные у Гольцова, краденые. Он мог их купить, мог взять на хранение. Нам предстоит выяснить жизненный путь этих шедевров, и именно поэтому я сейчас с вами разговариваю.

– Но я ничего не знаю! – голос Вершинина сорвался на фальцет. – Вы не понимаете. Боже мой, вы просто ничего не понимаете.

– Чего именно я не понимаю? – Зимин говорил жестко, что называется, давил на свидетеля, но эта мера сейчас была оправдана. Еще бы – четыре убийства.

Вершинин съежился на стуле, от былой вальяжности не осталось и следа. Сейчас он походил на воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух.

– Поймите, это не моя тайна, – прошептал он. – Я слово дал, что не дам ей достичь чужих ушей.

– Владимир Петрович, если вы дали слово Гольцову, так он уже мертв, а значит, вряд ли сможет призвать вас к ответу за нарушенное обещание. Или, может, вы верите в загробную жизнь? Вы знали о махинациях своего друга с подлинниками произведений искусства? Вы эту его тайну пообещали унести с собой в могилу? Или, может, вы тоже пользовались деньгами, вырученными от их продажи?

Вершинин отшатнулся:

– Вы с ума сошли. Кто дал вам право так со мной разговаривать? Да я за всю жизнь ни копейки… Я живу на гонорары от своих книг…

– Владимир Петрович, я расследую жестокие убийства. Как вы верно заметили, жертв уже четыре, и одна из них – ваш друг. Информация, которую вы так тщательно оберегаете, может пролить свет на личность убийцы и позволит, во-первых, остановить его, а во-вторых, наказать.

– Я не верю, что эта информация может иметь отношение к убийствам и, в частности, к смерти Алексея. Это все случилось почти четверть века назад.

– Позвольте мне самому судить, что имеет отношение к делу. Рассказывайте. Давайте я вам помогу начать. Ответьте мне на вопрос, из-за чего Алексей Гольцов так сильно поругался со своим сыном, что навсегда выгнал того из дома?

На Вершинина было жалко смотреть. Он сидел на стуле, безвольно свесив руки вдоль тела. Пальцы его мелко вздрагивали, лицо подергивалось. Этак его инсульт хватит, отвечай потом.

– Ваня… организовал тот налет на картинную галерею, – почти неслышно произнес он.

– Что? В 2001 году Иван Гольцов был организатором нападения на картинную галерею? В тот раз, когда сработала сигнализация оттого, что неизвестный злоумышленник выбил окно?

– Да, – голос Вершинина окреп и стал звучать чуть громче. Видимо, потому, что самое страшное уже было произнесено, ему стало легче.

– И что было дальше? Рассказывайте, рассказывайте, Владимир Петрович.

И Зимин, и Дорошин внимательно слушали повествование, которое писатель Вершинин вел мастерски: логично, подробно, последовательно, с нужными паузами в особо драматических местах.

В тот день летом 2001 года сигнал тревоги поступил на пульт охраны, свидетельствуя о нарушении защитного контура картинной галереи. Приехавший на место наряд обнаружил разбитое стекло и следы обуви на полу внутри одного из залов.

Камер в помещении не было, так что воочию увидеть, кто именно влез в окно, не представлялось возможным. Вызванный на место директор галереи Алексей Гольцов после беглого осмотра помещения заявил, что ничего не пропало, и писать заявление в полицию, тогда еще милицию, отказался. Ему стало плохо, и пришлось вызывать «Скорую помощь» прямо на место происшествия.

Разумеется, все были уверены, что проблемы со здоровьем связаны с волнением и тревогой за безопасность экспонатов, и только близкий друг директора Володя Вершинин знал, что, приехав в галерею, Гольцов обнаружил там кепку своего сына Ивана. У того была очень запоминающаяся кепка. Отец привез ее из командировки в Японию, куда ездил в составе областной делегации налаживать культурные связи.

Кепка лежала в хранилище, в одной из комнат, дверь в которую была, разумеется, заперта. Гольцов спрятал кепку, поскольку объяснить присутствие там своего сына все равно не смог бы. Разумеется, он сразу обнаружил и пропажу картины кисти Исаака Левитана. Она стояла накрытой холстиной на специальной треноге, потому что за пару недель до этого Гольцов-старший лично ее туда поставил, поскольку собирался писать по ней научную работу.

Это была акварель «После дождя», до этого хранившаяся в каком-то дальнем углу. Мало того что Алексей Аркадьевич выставил ее в центр комнаты, так он еще и рассказывал дома жене о том, чем она отличается от более известной работы мастера «После дождя. Плес», хранящейся в Третьяковской галерее.

Иван Гольцов слышал тот разговор. И мог сделать слепки с ключей, открывающих дорогу в хранилище. И конечно же, мог разработать дерзкий план по похищению картины и реализовать его. Поэтому, испугавшись, что его сын имеет отношение к преступлению, директор картинной галереи и не сказал ничего приехавшим милиционерам.

– Понимаете, он собирался поговорить с Ваней, сказать, что все знает, заставить сына вернуть Левитана, после чего просто принес бы картину обратно. Никто бы ни о чем не узнал. Но все пошло совсем не так, как он себе представлял.

– Иван Гольцов отказался признаваться? – спросил Зимин.

Заставляя Вершинина рассказать правду, он был готов к чему-то подобному. Интуиция, что ты будешь делать. Или, как называет это Виктор Дорошин, «скромный опыт работы».

– В том-то и дело, что нет. Ваня не стал отпираться. Он с вызовом заявил отцу, что именно он организовал похищение Левитана, но наотрез отказался возвращать картину. Заявил, что акварель спрятана в надежном месте и что он ни за что не скажет в каком. Алексей оказался перед ужасным выбором. Он должен был либо скрыть сыновний грех, тем самым фактически превратившись в соучастника преступления, либо выдать его милиции. Вы же понимаете, что своими руками отправить единственного сына в тюрьму он не мог.

– И тогда он заставил его уехать в другой город?

– Да. Припугнул, что если Ваня не уедет, он пойдет в милицию. Понимаете, он все эти годы не мог себя простить за то, что принял именно такое решение. У его жены, матери Вани, не выдержало сердце. Она начала болеть и очень скоро умерла. Горе очень сильно ожесточило Алексея. Он даже слышать не хотел, чтобы Ваня приехал на похороны матери. Больше чем на двадцать лет он вычеркнул его из своей жизни. Но не из своего сердца, понимаете?

– Владимир Петрович, вы знали о том, что в последнее время Гольцовы возобновили общение?

– Что? Нет! Не знал. А вы уверены, что не ошиблись?

– Нет, не уверен, – буркнул Зимин. – Ладно, Владимир Петрович, пока вы можете идти. Чуть позже мы оформим ваши показания протоколом. А пока можете считать, что у нас была просто беседа.

Когда за Вершининым закрылась дверь, Зимин посмотрел на Дорошина.

– Ну, что скажешь?

– Повторю твои слова, что тут что-то не так.

– Вот-вот. Попробуй сформулировать свои сомнения.

– Допустим, что Гольцов-старший узнал, что его сын ограбил музей, и решил его прикрыть. Это возможно. Допустим, что, рассердившись, он выгнал парня из дома, разорвал с ним всякие отношения. Кстати, сколько лет молодому человеку тогда было?

– Двадцать восемь.

– Не школьник, не студент, вполне себе созревший мужчина идет на дерзкое преступление, которое удается скрыть, теряет на этом отца и мать, навсегда уезжает на другой конец страны, но почему-то оставляет похищенную картину в тайнике, в который он ее спрятал сразу после ограбления. Не возвращает по требованию отца, но и не достает из тайника, не забирает с собой, не продает, просто бросает на долгие двадцать лет лежать в стене, в ста метрах от хранилища, в котором она числилась. Зачем?

– Вот-вот. А в это время у честного, неподкупного и безутешного отца дома, в таком же тайнике, хранятся подлинники мировых шедевров, о которых никому не известно. Откуда они взялись? Их тоже похитил Иван Гольцов, только в отличие от картины Левитана отдал отцу? Или они не имеют никакого отношения к той давней краже?

– В Новосибирск бы слетать, – с тоской в голосе заметил Зимин. – Самому встретиться с этим самым бывшим Гольцовым, ныне Карповым. Поговорить, прощупать, посмотреть на реакцию. Так не отпустят же. Не дадут командировку. Все это разговоры и наши домыслы, которые, как известно, к делу не пришьешь и санкции не получишь.

Дорошин немного помялся.

– Слушай, Миш, а давай я слетаю, – наконец предложил он. – Я – человек свободный, да и деньгами не обделен. Билет на самолет вполне могу себе позволить. Составим с тобой план беседы, я его в точности придерживаться обещаю, а там видно будет.

– Что? Соскучился по оперативной работе? – засмеялся Зимин. – А знаешь что, Витя. А давай. Мне, конечно, начальство шею намылит, что я гражданское лицо к делу привлек, но это будет потом. А до этого мы, глядишь, чего и узнаем.

* * *

Настя летела в Новосибирск. Честно говоря, произошло все случайно. Точнее, по тому совпадению, которое иногда встречается в жизни, когда Вселенная вдруг отвечает на какой-то твой посланный в нее запрос, иногда даже неосознанный.

С Новосибирском именно так и получилось. Утром Елена Золотарева, которой Настя позвонила, чтоб узнать результаты экспертизы картин, найденных в квартире Гольцова, посетовала на то, что только что вернувшийся из длительной командировки муж снова уезжает по просьбе следователя Зимина, причем в Сибирь, а вечером вернувшийся с работы Денис грустно сообщил, что ему нужно лететь в Новосибирск. Расставаться с Настей он не любил.

Сеть ресторанов Феодосия Лаврецкого, в которой Настин возлюбленный теперь был младшим партнером, продала очередную франшизу, и лучший шеф-повар Денис Менделеев должен был лично проследить за соблюдением обязательных условий. Они с Лаврецким дорожили репутацией и старались контролировать работу открытых под их торговой маркой ресторанов.

– А хочешь, я полечу с тобой, – тут же предложила Настя.

Предложение вылетело до того, как она его осознала, но спустя мгновение Настя утвердилась в мысли, что поступить так будет хорошо и правильно.

– Было бы здорово, мы так давно никуда вместе не летали, – обрадовался Денис, и она тут же устыдилась, что предлагает свою компанию из корыстного интереса. Точнее, корысти в ее действиях не было, но с насиженного места ее гнало не желание не расставаться с любимым, а любопытство доморощенного детектива. – Ты сможешь отпроситься с работы?

– А на сколько дней? – уточнила Настя, запоздало спохватившись, что ее расследование требует однодневного визита, в то время как дела Дениса могут задержать их в Новосибирске и на неделю.

На такой срок Ветлицкий ее не отпустит, да и в расследовании можно пропустить что-нибудь интересное.

– Если бы я полетел один, то уложился бы в два дня, чтобы поскорее вернуться. Но если мы вдвоем, то можно задержаться, чтобы все там посмотреть и просто погулять. Я уверен, Феодосий не будет против. Тем более что мы с тобой в этом году в отпуске еще не были.

– В отпуск потом слетаем, – сказала Настя. – Давай полетим, как ты и планировал, на два дня. Пока ты будешь в ресторане, я найду чем заняться. А в свободное время мы прекрасно все успеем. Надолго Аркаша не согласится обойтись без меня.

– Ладно, – тут же согласился Денис. Все-таки он у нее совсем бесхитростный, Насте снова стало стыдно. – Тогда я покупаю билеты.

Вылетать из Москвы предстояло завтра, и в оставшееся время Настя успела не только собраться, но и уломать полковника в отставке Дорошина взять ее с собой к сыну Гольцова. Действовать пришлось через Золотареву, и пусть и не с первой попытки, но у них все получилось.

– Вы ведь тоже действуете не как официальное лицо, – с хитрым прищуром настаивала Настя. – И для вашей легенды, как мне кажется, я вполне могу пригодиться. Вы – эксперт по произведениям искусства, я – адвокат. Что удивительного, что мы действуем вместе. Наша задача – расположить Гольцова-младшего к себе, а женщина в этом может преуспеть гораздо больше, чем мужчина.

– Я не понял, вы что, соблазнять его собираетесь? – с усмешкой спросил Дорошин.

Настя обратила внимание, что у него очень умные глаза, и поежилась, потому что ей показалось, что они видят ее насквозь.

– Я лечу со своим молодым человеком, – с достоинством сообщила она. – И вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

– Зимин меня убьет, если я втяну вас в это дело, – со вздохом сказал Дорошин.

– А мы ему не скажем. – Анастасия была безмятежна, как море в штиль. – Кстати, если уж на то пошло, привлекать вас к расследованию он тоже не имеет права, поскольку вы теперь сугубо гражданское лицо, но делает это в интересах следствия. Так вот, от меня может быть много пользы.

Дорошин молчал так долго, что Настя уже решила, что все пропало.

– А знаете что, пожалуй, вы правы, – наконец решился он. – Более двадцати лет этот Иван Гольцов, так ненавидящий своего отца, что даже стал Карповым, скрывает совершенное им дурацкое преступление. Преступление, в котором абсолютно отсутствует смысл. И чтобы разговорить его, нам понадобится стройная и очень логичная версия, почему мы интересуемся делами давно минувших дней. Да, вы действительно можете мне пригодиться.

Просиявшая Настя чуть было не расцеловала сурового полковника, но удержалась, разумеется. Так и получилось, что назавтра они с Денисом уже сидели в самолете, уносящем их в далекий Новосибирск. Дорошин летел другим рейсом, и, поразмыслив, Настя решила, что это даже лучше. Не надо, чтобы Денис знал настоящую причину, погнавшую ее в путешествие.

Несмотря на начало осени, Новосибирск встретил их чудесной летней погодой. С учетом разницы во времени прилетели они вечером, почти ночью, успев лишь немного прогуляться перед сном неподалеку от гостиницы. Утром Денис, позавтракав, собрался уходить на встречу с деловыми партнерами.

– Мне неудобно бросать тебя одну, – сказал он виновато. – Может, пойдем вместе. Посмотришь новый ресторан. Продегустируешь вместе со мной основное меню.

– Нет, Дэнчик, – ласково ответила Настя, у которой в телефоне шла активная переписка с Дорошиным. Через тридцать минут тот ждал ее неподалеку от места работы Ивана Карпова. – Иди сам. Я немного понежусь в ванной, почищу перышки, а потом погуляю. Звони, когда освободишься.

Иван Карпов оказался невысоким, худощавым мужчиной пятидесяти лет. Надо признать, что выглядел он младше своего возраста, скорее всего, за счет поджарой спортивной фигуры и рельефных, со знанием дела накачанных бицепсов и трицепсов.

Работал он учителем истории в лицее с громким названием «Будущее Сибири». Скорее всего, абы кого туда на работу не брали, так что с репутацией у Ивана Алексеевича должно быть все в порядке. Что ж, если станет юлить и выкручиваться, то ему вполне можно намекнуть, что репутацию нетрудно и испортить. Особенно когда речь идет о серийных убийствах и махинациях с шедеврами мирового искусства.

– Здравствуйте, Иван Алексеевич, – поздоровался Дорошин, когда Карпов вышел к ним в коридор из учительской. – Меня зовут Виктор Дорошин. Это я договаривался с вами о встрече.

– Здравствуйте, – новый знакомый выглядел совершенно спокойным и доброжелательным, – только я не очень понял из нашего разговора, кто вы. Вы сказали, что приехали из моего родного города. Вот только зачем?

– Я имею отношение к некоторым обстоятельствам гибели вашего отца.

– У меня нет отца, – во взгляде Карпова промелькнуло что-то жгучее. То ли ненависть, то ли боль. Настя не успела понять. – Вы из полиции? Я уже разговаривал с нашими местными сотрудниками Управления внутренних дел и думал, что они все поняли. У вас появились новые вопросы?

– Нет-нет, – Дорошин примирительно поднял вверх обе руки. – Мы не из полиции. Я – эксперт по оценке произведений искусства, а это адвокат Анастасия Пальникова. Мы работаем вместе в интересах директора нашей областной картинной галереи Елены Золотаревой.

Хотя Настя и участвовала в проработке их совместной легенды, все равно восхитилась, как точно и четко излагает ее Дорошин. Ведь ни слова неправды не сказал. Молодец Виктор Сергеевич.

– Если вы – частные лица, то я не хочу с вами разговаривать. Кроме того, простите, у меня урок.

– У вас сейчас нет урока, – мягко настаивал Дорошин. – Я выяснил это в канцелярии. Иван Алексеевич, поверьте, нам очень нужно с вами поговорить. Я не из органов следствия, поэтому ничего из того, что вы нам расскажете, нельзя будет использовать против вас. Но эта информация может помочь вычислить убийцу вашего отца, понимаете?

– У меня нет отца.

Похоже, на чемпионате по упрямству Иван Карпов стоял бы на пьедестале почета.

– Иван Алексеевич, – вступила в разговор Настя, – возможно, у вас и нет отца, но кроме него погибли еще три человека. И у их детей теперь отца тоже нет. Кстати, один из погибших – младший брат вашего школьного друга и ваш тезка. Скажите, вам не жалко его мать? Вы, кажется, в детстве частенько угощались испеченными ею пирогами. И торт ее фирменный очень любили, «Прагу».

Всю эту информацию она раздобыла, накануне побывав в семье Ивана Дубинина. Его мать рада была поговорить о детстве своих сыновей, вежливому вниманию представившейся адвокатом гостьи не удивлялась, и выпытать у нее нужные факты оказалось совсем несложно.

То, что факты действительно нужные, она видела по задергавшейся щеке Ивана Карпова, на которой мелко-мелко дрожала какая-то жилка. Не такой уж он и железобетонный, как пытается представить.

– Я не понимаю, какое отношение искусство имеет к смерти моего отца, – помолчав, проговорил тот. – Вряд ли орудующий в городе маньяк интересуется живописью.

– Вряд ли, – согласился Дорошин. – Вот только в квартире вашего отца найден тайник с подлинниками Филонова и Репина, происхождение которых совершенно необъяснимо. Вполне возможно, что убийца искал этот тайник и не нашел, а все остальные жертвы тоже как-то связаны с этим обстоятельством. По крайней мере двое из них собирались внезапно разбогатеть. Вдруг таким же способом, как и вы двадцать лет назад, когда проникли в картинную галерею и вынесли оттуда картину Левитана, оставив на месте преступления свою кепку.

Он говорил тихо, потому что осознавал, что они стоят в школьном коридоре, где вокруг достаточно ушей, для которых подобная информация точно не предназначена. Прозвенел звонок, давая сигнал, что перемена закончилась. В коридоре моментально стих гул, дети разошлись по кабинетам. Из учительской начали выходить спешащие в свои классы педагоги, поглядывая на разговаривающего с двумя незнакомцами Карпова. Впрочем, без особого интереса. Стоит учитель, беседует с чьими-то родителями. Ничего особенного.

– Вы же сказали, что не из полиции, – криво усмехнулся собеседник. – Откуда вы знаете про кепку?

– Полиция про кепку как раз не знала, – Дорошин вовсе не собирался его жалеть. Наворотил дел и сбежал, оставив украденную картину в стене. Даже если он блестящий учитель и прекрасный человек, а все равно вор. – Ваш отец ничего никому не сказал, а кепку спрятал. Единственный человек, с которым он поделился своим ужасным открытием, что его сын – преступник, организовавший налет на картинную галерею, был его друг Вершинин, хранивший доверенную ему тайну больше двадцати лет.

– А, дядя Вова… Он хороший. – Карпов снова усмехнулся. – Как человек, он гораздо лучше моего отца. И, разумеется, мой папаша не сказал ему правду. Точнее, всю правду.

– Отца у вас нет, а папаша, значит, есть. Иван Алексеевич, расскажите уже, что тогда случилось. И душу облегчите, и в поисках истины поможете. Ну не верю я, что вам все равно. Вы, кстати, о смерти Ивана Дубинина знаете?

– Да, – Карпов судорожно сглотнул. – Мне Никита сразу позвонил. Так же, впрочем, как и я ему. Он с детства был моим лучшим другом. Им и остался, несмотря на все обстоятельства и расстояния. Когда мне сообщили о гибели отца, я первым делом сообщил Никите. А спустя несколько дней раздался ответный звонок. Никита уверен, что между двумя этими смертями есть какая-то связь.

– А вы так не считаете?

– Нет. Точнее, я не знаю. Никита убеждал меня рассказать о событиях двадцатилетней давности, потому что, по его мнению, они могли стать причиной случившегося. Я упросил его немного подождать, а он был так раздавлен смертью брата, что у него не было сил спорить. Мы с ним решили, что если полиция за месяц-два не разберется, то мы оба приедем в город своего детства и во всем признаемся.

– Признаетесь в налете на картинную галерею?

Их собеседник криво усмехнулся:

– Да. Все сроки давности давно вышли, да и картина, как я понимаю, нашлась. Все эти годы я думал, как ее вернуть, не вызывая подозрений.

– Зачем вы вообще ее украли? – воскликнула Настя и испуганно ойкнула.

В пустом коридоре ее звонкий голосок моментально разнесся, эхом отскакивая от стен. Карпов заметно побледнел.

– Давайте выйдем на улицу, и я вам все расскажу, – попросил он. – В конце концов, Никита именно этого хочет. Значит, пусть так и будет.

Они вышли из здания, в соседнем дворе нашли какую-то пустующую лавочку, на которой не было любопытных старушек, и Иван Карпов начал свой рассказ.

В их семье царил культ отца. Мать Ивана, беззаветно любящая своего мужа, слушалась его во всем, создавая условия для научной работы, не вовлекая в бытовые вопросы и самостоятельно воспитывая сына. В советские годы семья неплохо жила, поскольку директор картинной галереи, уважаемый в городе человек, член партии, имел доступ к специальному распределителю.

Они жили в трехкомнатной квартире в «дворянском гнезде», не страдали от недостатка продуктов, выдаваемых простым людям по талонам, ездили отдыхать в Сочи. В годы перестройки ситуация изменилась. Зарплату работникам культуры платили с задержками, распределители отменили, продукты появились, но стоили столько, что денег на них категорически не хватало, и семья еле-еле сводила концы с концами.

В такой обстановке, которую можно было назвать почти нищенской, Иван Гольцов окончил школу, поступил в местный педагогический институт, поскольку о том, чтобы учить ребенка в Москве, не могло быть и речи, получил диплом учителя истории и устроился на работу в школу.

Почти все однокурсники Ивана пошли работать в милицию. Но Гольцова-младшего погоны не прельщали. Ему нравилось учить детей, он любил историю, поэтому поступил в заочную аспирантуру и был вполне доволен своей жизнью. Погруженный в нее, он не сразу заметил, что обстановка в доме кардинально изменилась. У родителей теперь снова появились деньги. На ужин мама готовила не пустую картошку, а жаркое, курицу или блины с икрой. В квартире сделали ремонт и заменили старую, хоть и чешскую мебель на антикварную. Матери купили сразу две шубы, и отец тоже теперь одевался если и не броско, но довольно дорого.

При этом Гольцов-старший по-прежнему всего лишь возглавлял картинную галерею, остальные сотрудники которой выглядели так, словно голодали. Мама работала учительницей музыки, и Иван вдруг осознал, что она какое-то время назад отказалась от частных уроков, которые до этого помогали как-то сводить концы с концами.

С вопросом «откуда деньги» Иван пришел к матери, которая ответила, что отец пишет статьи в заграничные научные журналы и гонорары там платят вполне приличные. Иван принял сказанное на веру, тем более что перед глазами был пример отцовского друга дяди Вовы, писателя Вершинина, авторские отчисления которого позволяли тому вести безбедную жизнь.

Однако через какое-то время сомнения стали одолевать молодого человека с новой силой, и он начал приглядываться к происходящему вокруг. Выглядело это так, будто Иван вел расследование. Он регулярно наведывался к отцу на работу, а потому хорошо знал, как устроено хранилище и какие ценности в нем есть.

Отцу он свой внезапный интерес пояснял подготовкой диссертации, тема которой находилась на стыке истории и искусствоведения. Разумеется, подобные начинания сына Гольцов-старший поддерживал, даже не догадываясь, что фактически сын шпионит за ним, пытаясь разгадать источник неожиданного благосостояния.

Каков же был ужас Ивана, когда он понял, что его отец выносит из галереи неучтенные объекты хранения, продавая их на черном рынке. Алексей Аркадьевич регулярно ездил в столицу, объясняя это научной необходимостью. На самом же деле тот оказался вхож в круги коллекционеров, не брезгующих ворованными произведениями искусства.

– В фондохранилище был ужасный бардак, – рассказывал Иван Дорошину и Насте. – Неучтенных фондов имелось много, очень много. Отец обнаружил несколько ящиков с картинами, которые вывезли на хранение в годы войны из блокадного Ленинграда. Их просто задвинули в дальний угол и совершенно о них забыли. Он нашел их случайно. Галерея же располагалась в старом здании, практически аварийном, и в какой-то момент у нее протекла крыша и промокла одна стена в подвале. Тогда все экспонаты отодвигали подальше от стены, и отец обнаружил этот ящик, а когда понял, что в нем, то смекнул, что напал на золотую жилу. Конечно, вынести из музея можно было что угодно, но стоящих на балансе экспонатов рано или поздно могут хватиться, неучтенка же в этом плане оставалась совершенно безопасной.

– И ваш отец унес этот ящик домой? – догадалась Настя.

– Не сразу, конечно. Он понимал, что нужно действовать, не привлекая внимания, поэтому выносил картины по одной. Никто, кроме него, не имел доступа в ту часть хранилища, где они лежали. На вырученные от продажи деньги он сделал ремонт, во время которого и оснастил тайник в библиотеке.

– То есть про тайник вы знали? – уточнил Дорошин.

– Да. Я его вычислил. Было понятно, что рано или поздно, но кто-нибудь может найти схрон в галерее, поэтому безопаснее держать свою кубышку рядом. Отец как огня боялся двух вещей – увольнения и инвентаризации, тем более что о последней в их кругах говорили все активнее. В крупных федеральных музеях она уже шла полным ходом, так что отец должен был перенести картины домой и спрятать в укромном месте. Я искал это место и нашел. Открыл, когда отец был на работе, а мать ушла в магазин, и ужаснулся. Там лежали пять мировых шедевров, которые счел бы за честь иметь у себя любой музей мира. Я неплохо разбирался в живописи, поэтому мог с уверенностью опознать картину Филонова, две работы Репина, один портрет кисти Серова и полотно Рериха. Я был в шоке.

– Понимаю, – пробормотала Настя, вспомнившая, как обомлела при виде того, ЧТО достали из тайника Гольцова. А ведь она совершенно не разбирается в живописи. – А Левитан?

– Левитан из другой оперы, – горько улыбнулся Иван Карпов. – Понимаете, я тогда не понимал, что все, что я вижу, неучтенка, которая не значится на балансе галереи. Я был уверен, что отец просто разворовывает фонды и что рано или поздно это вскроется.

– И что вы сделали? – это спросил Дорошин.

– Я? Я сделал глупость.

Он рассказывал дальше, и постепенно перед Дорошиным и Настей открывалась тайна случившегося двадцать с лишним лет назад ограбления. Став носителем страшного секрета отца, Гольцов-младший несколько дней ходил сам не свой. С одной стороны, он не мог оставить все как есть. Будучи человеком честным, он чувствовал, как от осознания того, что его отец – вор, у него тугим узлом сворачиваются все внутренности.

Поговорить с отцом? Сказать, что он все знает? Открыть тайник и приказать вернуть ценности? А если отец не послушается? А если засмеется ему в лицо? Позвонить в полицию и сдать отца правоохранительным органам молодой учитель тоже не мог. Подвиг Павлика Морозова всегда казался ему спорным, а облик пионера-героя омерзительным. Иван просто хотел, чтобы отец остановился и больше не расхищал то, что по праву должно считаться национальным достоянием.

И тогда он придумал отличный, как ему казалось, план. Ограбить картинную галерею, чтобы привлечь к ней внимание. За несколько дополнительных визитов на отцовскую работу план был оточен до мелочей. Помочь в его реализации Иван попросил Никиту Дубинина, своего лучшего друга.

Будучи кадровым военным, тот как раз в те дни приехал в родной город в отпуск. Разумеется, во все детали предстоящего «дела» Иван друга посвящать не стал. Сказал только, что ему нужно хорошенько «встряхнуть» отца, и заверил, что картина Левитана, которую он присмотрел в качестве основного «улова», в течение нескольких дней вернется на свое законное место.

По плану друзья должны были разбить окно, быстро проникнуть в хранилище, открыть дверь нужной комнаты дубликатом заранее сделанных ключей, забрать стоящего отдельно Левитана и спрятать его в заранее присмотренном тайнике. О том, что в кладке старинной стены имеется такая ниша, друзья знали с детства. Как-то играли рядом с галереей и обнаружили тайник, о котором ничего никому не сказали.

Приехавшая на сработавшую сигнализацию милиция должна была провести проверку, обнаружить исчезновение Левитана и инициировать инвентаризацию. В такой ситуации Гольцову-старшему не оставалось бы ничего другого, как вернуть похищенное в музей. О местонахождении картины Левитана после этого можно было сообщить в милицию анонимным звонком.

– Вас в молодости звали Дон Кихотом? – спросил Дорошин язвительно. – Вы на полном серьезе сражались с ветряными мельницами?

– Да. Вот таким наивным, не знающим жизни дурачком я тогда был, – горько согласился их с Настей собеседник. – Первая часть моего плана полностью удалась. Мы разбили окно, на котором не было решеток, я залез внутрь и сбегал за картиной. Никита принял ее у меня из окна и быстро побежал прятать, а я выскользнул обратно и присоединился к нему. Мы аккуратно завернули акварель в несколько слоев холста и полиэтилена, чтобы она нечаянно не пострадала от влаги, спрятали ее в схрон и закрыли его. Мы слышали милицейские сирены, но спокойно ушли, не вызывая ни у кого подозрений. У нас в руках ничего не было.

– А потом отец нашел вашу кепку.

– Да. Я снял ее машинально. Отец сразу понял, что это сделал я, спрятал кепку и заявил в милиции, что из музея ничего не пропало. Понимаете, никакой проверки не было. Все решили, что звон сигнализации спугнул незадачливых воришек, и они убежали. Вот и все.

– И что было дальше?

– Отец потребовал, чтобы я вернул картину, которую он собирался тихонько пронести назад. Тогда его заявление, что ничего не пропало, полностью соответствовало бы действительности. Я ответил, что сделаю это, если он возвратит в галерею пять картин, которые спрятаны у него в тайнике. Он побелел так, что я испугался, что его хватит удар. Потом отец объяснил мне, что между этими работами и Левитаном существует огромная разница. Что акварель «После дождя» числится в фонде, а потому украсть ее безнаказанно невозможно. А вот то, что хранится у него, никто никогда не будет искать, потому что документально этих полотен не существует. Я сказал, что не скажу, где Левитан, до тех пор, пока он не вернет украденное. Он ответил, что даже и не подумает это делать.

– И тогда вы решили уйти из дома.

– Это отец велел мне убираться. Он сказал, что я не ценю того, что он делает для семьи. Что я – чистоплюй, привыкший жить на всем готовом и не заработавший за всю жизнь ни рубля. Я понимал, что мы оба оказались в безвыходной ситуации. Мы не могли донести друг на друга и жить под одной крышей после всего сказанного тоже не могли.

– А ваша мама? – в голосе Насти звучало сострадание.

– Мама встала на сторону отца. Нет, он не признался ей в своих преступлениях, зато рассказал про мое. Она была в шоке, что ее любимый нежный мальчик мог так поступить. Она шепотом кричала, что я хочу свести отца в могилу, а я не мог даже слова сказать в свое оправдание, потому что правда ее убила бы. Отец всю жизнь был для нее божеством. Вместо этого я уехал максимально далеко, как только смог. Сначала я хотел отправиться во Владивосток, но билеты на самолет были только в Новосибирск, и я прилетел сюда и начал новую жизнь.

Отец не хотел слышать обо мне, а я не мог простить их с матерью, а потом мама умерла. Я позвонил, хотел прилететь на похороны, но отец так кричал на меня, чтобы я не смел даже приближаться к ее могиле, в которую я ее свел, и я не полетел. Женился, взял другую фамилию и забыл про то, что у меня есть, то есть были родители.

– И про Левитана вы тоже забыли?

– Про него я помнил, вот только сделать ничего не мог. Сообщи я анонимно, что в стене спрятана картина, неминуемо началось бы расследование, откуда она взялась, и тот факт, что отец умолчал о ее пропаже, неумолимо приводил к тому, что он знал и покрывал вора. Никите я сказал, что картину вернул. Он все равно никак не мог это проверить.

– И что сказал ваш друг, когда картина в стене нашлась? Он ведь об этом узнал, правда?

– Да. Ему брат рассказал в телефонном разговоре. Мол, представляешь, в стене картинной галереи клад нашли. И тогда Никита Дубинин понял, что двадцать лет назад я ему соврал, и у него появились ко мне вопросы.

– А потом? – напряженно спросила Настя.

– А потом выяснилось, что и отец, и Ваня Дубинин убиты.

* * *

Пожалуй, впервые за свою карьеру Зимин ничего не понимал. У него в производстве находились два дела, точно связанные между собой, это он чуял нутром, но свидетельства этой связи никак не выстраивались в единую систему. Пусть нечеткую, с дырами и прорехами, но все же систему. Разрозненные факты громоздились друг на друга, создавая ощущение полного хаоса, и новая информация никак не помогала ничего упорядочить, хаос лишь усиливался.

Виктор Дорошин вместе с Анастасией Пальниковой, увязавшейся за ним в Новосибирск, помогли понять, почему в свое время поссорились отец и сын Гольцовы. Кроме того, стало очевидно, что в 2001 году кражу картины Левитана из областной картинной галереи осуществил Иван Гольцов вместе со своим другом Никитой Дубининым.

Что ж, как картина оказалась в стене и почему пролежала там двадцать два года, теперь понятно. Но имеет ли эта кража отношение к убийствам, по-прежнему оставалось неясным. Предположим, после случайного обнаружения картины Никита Дубинин рассказал историю давнего ограбления своему младшему брату, и тот решил, что может на этом заработать. Скажем, шантажировать старика Гольцова тем, что расскажет правду. И за это его убили. Надо бы Никиту Дубинина допросить…

Нет, не получается. Во-первых, Гольцов-старший был убит первым, и случилось это примерно за неделю до того, как был найден Левитан. Во-вторых, кто именно мог совершить убийство? В-третьих, при чем здесь Тимофей Лопатин, которого никто из участников истории с украденными шедеврами вообще не знал?

Последний труп тоже не укладывался в схему. Четвертой жертвой маньяка, сливающего кровь из яремной вены, стал тридцатипятилетний Евгений Мазин, зарабатывающий на жизнь косметическим ремонтом квартир. Ни одного пересечения с кем-то из Гольцовых, а также с Лопатиным и Дубиниными у него не было. Бывшая жена, с которой Мазин был в разводе, категорически отвергла и возможность знакомства жертвы с Ариной Морозовой. В картинную галерею он не ходил, искусством, понятное дело, не интересовался. В частной клинике «Пульс» никогда не был, массаж у Ильи Вакулина не заказывал и вообще отличался отменным здоровьем.

При этом группа крови у него была первая положительная, а потому Зимин просто физически ощущал, как его, словно циркового пони, ведут по манежу на второй круг. Начальство, крайне недовольное тем, что расследование топчется на месте, было уверено в том, что вся эта история с живописью вообще не имеет к убийствам никакого отношения, и требовало срочной поимки маньяка, терроризирующего город.

Больше всего Зимина мучило то обстоятельство, что он слышал, как убивали Мазина. Убийство на заброшенном пустыре недалеко от его собственного дома совершили ночью. И именно в начале третьего разбуженный от какого-то внутреннего толчка Зимин пошел на кухню попить воды и услышал странный звук, похожий на стон, который действительно был предсмертным криком Евгения Мазина.

На пустыре тот оказался из-за того, что задержался на объекте, который завтра нужно было сдавать хозяину. Кто знал, что он будет так поздно возвращаться, причем путем, пролегающим через пустырь? В крови Евгения было найдено определенное количество алкоголя. Бывшая жена утверждала, что он в последнее время начал довольно сильно поддавать, что и стало причиной развода.

Если убийца совершал преступления для заготовки крови, то вряд ли мазинская могла ему подойти. Не почувствовать «выхлоп», подойдя к жертве вплотную, он не мог, но все равно убил и слил кровь, содержащую достаточное количество промилле. Зачем? Не мог сдержать позыв убивать?

Вопросов было больше, чем ответов. Точнее, ответов совсем не имелось, и Зимина это раздражало. Он боялся не того, что его отстранят от дела, выкатят неполное служебное соответствие и понизят в должности. Нет. Он страшился появления новых жертв, потому что ему было жалко всех этих людей и их родственников. Убийцу нужно было остановить.

У Евгения Мазина неведомый кровопийца тоже забрал мобильный телефон. Разумеется, будучи столь же хитрым, сколь и жестоким, аппараты он держал выключенными, так что пеленг ничего не давал. Не может этот человек проколоться на такой малости. Не может.

– Михаил Евгеньевич, – голос Малахова вывел Зимина из задумчивости.

– Да, Костя.

– Я вот тут подумал. Глупость, конечно, но Воронов всегда говорил, что любая, даже самая безумная версия может оказаться правильной.

– Ты, давай, танцы с бубнами заканчивай. Я не красна девица, чтобы ко мне издалека подъезжать. Выкладывай.

– Мы же ищем связь между жертвами. Смотрите. Иван Дубинин в свободное от работы время делал ремонт в своей квартире. А Евгений Мазин занимался ремонтами. Вдруг они на этой почве как-то пересекались.

Зимин заинтересованно посмотрел на Малахова. Хороший мальчик. Правильный. Думающий, что по нынешним временам редкость.

– Нет, не получается, – продолжил он, подумав. – Жена Дубинина говорила, что ее муж делал ремонт своими руками. В свободное от работы время, поэтому медленно. Кроме того, Гольцов и Лопатин никакого ремонта вообще не делали. Так что опять целостная картина не вырисовывается.

– У Лопатина невеста работает в строительном магазине, – продолжал рассуждать Малахов, но уже с меньшим энтузиазмом в голосе. – Да, понимаю, что натягиваю сову на глобус, но меня так учили.

– Учили тебя хорошо. Качественно. Но Гольцов в схему все равно не вписывается. У него невесты в строительном магазине не было. Кстати, о невестах. Как у тебя продвигается с этой девушкой? Свидетельницей Анной Бесединой.

Костя покраснел и, чтобы скрыть это, отвернулся к окну, с преувеличенным вниманием разглядывая там что-то, видимо, очень интересное. Зимин усмехнулся. Ему была знакома та небольшая придурковатость, которая нападает на недавно влюбленных. Плавали, знаем. Сами через это проходили.

– Она хорошая очень, – наконец признался Малахов. – Талантливая. У нее фотографии, по которым сразу видно жизнь, понимаете. Словно все покровы сорваны. Если это портрет, то в глазах вся душа отражается. Если пейзаж, то он сердце биться чаще заставляет. Она недавно в Малодвинск ездила с другом, так такие снимки храмов оттуда привезла, что даже на меня, Фому неверующего, какая-то божественная благодать снизошла.

– Что значит с другом? – мимолетно удивился Зимин.

– Ну, у нее друг есть. Она еще его собаку иногда на передержку берет, когда ему уехать надо. Помните, она с собакой была, когда нашла труп Лопатина, так вот, это его собака. Вы не подумайте, они действительно просто друзья. Со школы еще. Я так-то с ними должен был поехать, но тело Мазина нашли, так что вы меня уже на выезде из города поймали.

– Да я ничего и не думаю, – заверил его Зимин. – Уверен, что ты и с девушкой, и с ее другом без меня разберешься.

– Он, кстати, с Ильей Вакулиным знаком. И Нюся тоже.

– Нюся?

– Анну Беседину близкие зовут Нюсей. Ну и я, – Малахов снова покраснел.

– Значит, ты близкий, – порадовался за оперативника Зимин. – Погоди, так что получается, свидетельница знает Вакулина?

– Да, они с Толиком, это который друг с собакой, вместе в армии служили. Они и в Малодвинск поехали, чтобы бабушке Вакулина продукты отвезти. Он им почему-то сказал, что сам не может из города уехать из-за подписки о невыезде. Хотя нет у него никакой подписки. Зачем соврал?.

– Каждой твари по паре, – сказал Зимин.

Костя посмотрел на него непонимающе.

– Что, простите?

– В этом деле все факты складываются попарно. Гольцов связан с Дубининым через историю с картинами. Дубинин и Мазин, как ты верно заметил, через ремонты. Морозова знала Гольцова и родственницу Дубинина. Твоя Нюся нашла тело Лопатина и при этом знакома с Вакулиным, имевшим доступ в квартиру Гольцова. И Лопатин, и Дубинин собирались разбогатеть. И все. Все, понимаешь. Дальше этих простейших связей дело не идет. Стопорится. Ниточки просто рвутся в руках.

Зимин прервал свой горестный спич, потому что у него зазвонил телефон.

– Здравствуйте, Павел Игоревич, – сказал он, бросив взгляд на экран.

Звонил Глушко, врач клиники «Пульс», и Зимина кольнуло нехорошее предчувствие. Не должен был ему звонить доктор, вроде бы как незачем. Но тем не менее именно голос Глушко звучал сейчас в трубке, и был он напряженным донельзя.

– Сейчас приеду, – коротко бросил Зимин, когда собеседник закончил свой рассказ. – Ничего там не трогайте. Вы правильно сделали, что сразу мне позвонили.

Спрятав телефон в карман, он коротко бросил Малахову:

– Поехали.

– Куда? – спросил Костя, вскакивая со стула.

– В «Пульс». Глушко нашел в шкафчике Вакулина четыре мобильных телефона. Сечешь?

Малахов присвистнул:

– Это могут быть телефоны жертв?

– Может, да. Может, нет. Сейчас узнаем. Ребят бери. И криминалиста. Изъятие нужно провести по всем правилам.

Через десять минут они уже входили в медицинский центр. Зимин бросил тоскливый взгляд с крыльца на свой дом, который виднелся сквозь пышную листву деревьев в парке напротив. Как было бы хорошо оказаться сейчас дома, поцеловать Снежану, погладить ее огромный живот, убедиться, что все в порядке. Но нельзя. Работа. Трудная, ответственная, временами невыносимая, но любимая.

Глушко они нашли в его кабинете. Он вел прием и знаками дал понять, что скоро освободится.

– Мы еще двух пациентов перенесли по просьбе Павла Игоревича, – пояснила Зимину регистратор. – Он так разнервничался, что попросил отменить запись. А эта пациентка уже была здесь, поэтому ему пришлось ее принять. Она такая, знаете, немного скандальная. Подождите немного.

– Да, мы подождем. Скажите, – он покосился на бейджик на кармашке белой курточки, потому что не помнил, как эту медсестру зовут, и едва заметно поморщился. Стареет. Раньше он не забывал имена людей, с которыми пересекался даже на долю секунды. – Скажите, Оля, а Вакулин сегодня работает?

– Илюша? Нет, он почему-то на смену не вышел. Павел Игоревич ему несколько раз звонил, и я тоже набирала, но телефон отключен. Собственно говоря, Павел Игоревич именно поэтому в его шкафчик и полез.

– А покажите нам эти ваши шкафчики. Мы трогать ничего не будем, пока с Павлом Игоревичем не поговорим. Просто посмотрим.

В отдельной комнате, предназначенной для персонала, стояли ряды металлических шкафов, устроенных по тому же принципу, что и в спортивных залах. Запирались они на маленькие ключики, и в них сотрудники центра оставляли одежду, переодеваясь в белые медицинские костюмы.

– Я правильно понял, что у каждого свой? – спросил Зимин у медсестры. – Не то, чтобы, приходя на работу, все просто свободный занимали?

– Да. У каждого свой. Там же можно и на длительное время что-то оставить. У кого-то запасные костюмы хранятся, на тот случай, если экстренно переодеться нужно будет. Кто-то чай держит или кофе. Ну и вообще что-то важное.

– Например, заначку от жены, – скрипуче рассмеялся криминалист Вадим Фадеев.

Зимин вдруг порадовался, что сегодня дежурит именно он. Фадеев, которого все звали просто Федорыч, был профессионалом в своем деле, которого когда-либо знала их область.

Освободился с приема Глушко, пришел в комнату для персонала.

– Спасибо, что приехали, Михаил Евгеньевич, – хмуро начал он. – Так мне не нравится вся эта история, вы даже представить себе не можете.

– Вакулин так и не нашелся?

– Нет, телефон вне зоны действия сети. Я заволновался, поскольку, сами знаете, в городе нехорошие вещи происходят, а Илья никогда себе не позволял на работу не прийти. Он очень ответственный человек.

– То есть вы считаете, что с ним могло что-то случиться?

– Я не знаю, – нервно ответил Глушко. – Просто человек не вышел на работу, дозвониться до него невозможно. Я зачем-то решил проверить его шкафчик. Даже не знаю, что именно я собирался там найти. Не записку же с объяснением, куда он подевался. Открыл, а там под комплектом спецодежды коробка, а в ней четыре телефона мобильных.

– Вы их трогали?

– Нет, конечно, нет. Только крышку с коробки снял, а как мобильники увидел, так сразу положил крышку обратно и пошел вам звонить.

– А шкаф вы как открыли?

– Да они ногтем открываются. Их запирают больше для проформы. У нас же тут все свои.

Соблюдая все процессуальные нормы, следственная группа вскрыла шкаф, принадлежащий Илье Вакулину, обнаружила четыре телефона и оформила их изъятие. После этого аппараты попали в руки Фадеева, обработавшего их на наличие отпечатков пальцев.

– Ничего нет. Стерильно, – вынес свой вердикт тот.

– Надо будет предъявить телефоны на опознание родственникам жертв, – задумчиво сказал Зимин. – А еще включить и симки проверить. Сдается мне, что это аппараты, принадлежавшие убитым и исчезнувшие с мест преступления. Хотя я не понимаю, зачем их надо было забирать и уж тем более хранить. Да еще и на работе, в шкафчике, открывающемся ногтем, потому что тут все свои.

Он покосился на Глушко:

– Доктор, как вы считаете, где может находиться Вакулин?

– Я не знаю. Дома. У кого-то из клиентов, которым он делает массаж. У девушки. У друзей. Я не в курсе, правда. Мы просто работали вместе, но отнюдь не дружили.

К концу дня стало понятно, что поиск Ильи по всем возможным адресам ничего не дал. Были установлены и обзвонены все его клиенты, с которыми массажист в последний год работал на дому. Никто из них его не видел. Мама молодого человека тоже не знала, где он. Только тихо плакала, не вытирая слез. Они скатывались по ее худенькому лицу, обильно смачивая кофточку на груди.

Костя Малахов позвонил Нюсе и Толику Болонину, но те тоже ничего не знали. По возвращении из Малодвинска никто из них Илью не видел. Проведенный в его квартире обыск тоже ничего не дал, за исключением одной маленькой детали. В одежном шкафу была найдена упаковка медицинских катетеров и с десяток пластиковых контейнеров для медицинских растворов. С одной стороны, в этом не было ничего странного, ведь Вакулин часто ходил по вызовам ставить капельницы и делать инъекции, в том числе внутривенные. С другой стороны, с помощью этих катетеров вполне можно было откачать кровь из яремной вены жертв.

– И что? Получается, что все-таки он и есть наш маньяк? – спросил Костя у Зимина.

– Понятия не имею, – честно признался следователь. – Необходимые для нанесения такого удара навыки у него имеются. Помимо медицинского образования он еще, как выяснилось, и в спецназе служил. Но вот мотива у него никакого. С большей частью жертв он незнаком. Как-то же он их подбирал для своего чудовищного эксперимента. И еще. Если телефоны он хранил в своем шкафу на работе, то где он прячет пакеты с кровью? Два литра с каждой жертвы. Это много. Просто в холодильник не сложишь. Или сложишь?

– Холодильник у него дома я проверил, – ответил Малахов. – Нет там ничего, кроме упаковки куриных окорочков и нескольких пакетов с замороженной черной смородиной. Но почему-то же он сбежал. Что его напугало? Почему он не вышел на работу? Где скрывается? И значит ли это, что жертв больше не будет? Вот чуяло мое сердце, что не зря он не поехал в Малодвинск, а послал вместо себя друга. Да еще и соврал про подписку о невыезде. Он уже тогда планировал совершить четвертое убийство и исчезнуть.

– Разберемся, – сказал Зимин, хотя особой уверенности в этом не испытывал. Проклятое какое-то дело. Ничего не понятно. – Мы обязательно разберемся. А пока надо объявлять Вакулина в розыск.

* * *

Нюся сидела в гостях у Насти Пальниковой, с удовольствием поглощая маленькие эклеры, приготовленные Денисом. Сам Менделеев, несмотря на выходной день, был на работе – в ресторане «Буррата» отмечалась какая-то большая и важная свадьба, так что без шеф-повара не обойтись.

– Большинство моих знакомых поедом бы ели своих мужей за то, что их в субботу нет дома, – заметила Нюся. – А ты даже глазом не ведешь.

– Счастье не зависит от дня недели. Зато зависит от готовности воздерживаться от поедания собственных мужей. Кроме того, ты тоже часто работаешь по выходным, так что уж кого-кого, а тебя не должен удивлять подобный график.

– Работаю. Когда есть заказы или вдохновение, – согласилась Нюся. – Ладно, расскажи лучше, как ты в Новосибирск съездила.

Рассказ подруги она слушала внимательно, почему-то все случившееся было для Анны Бесединой очень личным делом.

– Так что, этот Карпов так и не признался, что в последнее время начал общаться с отцом? – спросила она, когда Настя замолчала.

– Нет, в том-то и дело. Заверил, что никакой связи между ними не появилось и отцу он не звонил. Так что Зимин полагает, что тем самым Ванечкой, с которым общался Гольцов, вполне мог быть Дубинин. Слушай, Нюся, а ты действительно хорошо знакома с Ильей Вакулиным?

– Знакома, но не знаю, насколько хорошо. Несколько раз мы вместе в Подкаминское ездили. На вездеходах кататься, зимой на снегоходах, шашлыки жарить.

– И что? Может он быть убийцей?

– Странный вопрос для юриста, – подколола подругу Нюся. – Вину человека признает суд, а так любой человек в определенных обстоятельствах способен убить. И ты, и я. Если нашей жизни, например, что-то будет угрожать. Или жизни наших близких. Для меня, например, перечень этим исчерпывается, но для кого-то угроза репутации – повод для убийства. Или деньги. Или карьера. И заранее никогда не скажешь, какой триггер сработает, какая ситуация станет достаточной для того, чтобы сработал спусковой крючок. Так что вину Ильи пусть доказывает следствие. А я ни государственным обвинителем, ни защитником становиться не собираюсь.

– А я бы, кстати, на таком процессе поработала, – мечтательно призналась Настя. – Вот только Ветлицкий в нашу адвокатскую контору чистую уголовщину если и берет, то за очень большие деньги. А у этого Ильи, как я понимаю, денег лишних не водится. Правда, его, чтобы защищать, еще найти надо, а в этом правоохранительные органы точно не преуспели.

У нее зазвонил телефон.

– Да, Марина, – сказала она в трубку. – Что? Вы хотите со мной встретиться? Именно сегодня? Нет, разумеется, я не в офисе. Знаете что, если хотите, приезжайте ко мне домой. Я вам сейчас скину адрес. Хорошо, я буду ждать.

– К тебе клиентка приедет? Мне уходить? – спросила чуткая Нюся.

Она не любила неловких ситуаций. Лучше самой уйти, чем ждать, пока попросят.

– Что? Нет. Оставайся. Это Марина Лукьянова. Девушка Тимофея Лопатина, то есть почти невеста. Она все мечтает доказать, что убийца специально охотился именно за ее Тимофеем. Я взялась проверить эту версию, но вынуждена признать, что, скорее всего, она ошибается. Если преступление и было тщательно спланировано, то избавиться хотели либо от Гольцова, либо от Дубинина. Только они связаны с ворованными картинами.

Марина появилась на пороге через полчаса. Нюся рассматривала ее с жалостливым интересом. Она очень сочувствовала девушке, потерявшей жениха и горящей желанием найти убийцу. Настя провела ее в кухню, усадила за стол, налила чай и пододвинула вазу с эклерами. К сладостям гостья так и не притронулась, видимо из-за отсутствия аппетита.

– Анастасия, я тут вспомнила одну деталь, которая может быть важна. У Тимофея была флешка. Такая, знаете, очень заметная. Точнее, это была моя флешка. Нам их на работе дарили к юбилею фирмы и заказали в виде мастерков для ремонта. А сейчас же флешками редко пользуются, в основном все по электронной почте пересылают. Ну и она у меня валялась на рабочем столе. А Тим как-то попросил, я ему ее и дала.

– Принесли с работы по его просьбе? – уточнила Настя.

– Нет. Он же всегда после первой смены ко мне приходил, чтобы дождаться окончания моего рабочего дня. Вот однажды флешку и попросил. А сейчас мы с его мамой нигде ее найти не можем. В вещах, которые… – она запнулась, – нам отдали, ее не было. Дома тоже нет. И на работе ребята пакет со всеми вещами собрали, ее тоже нет. Вдруг это имеет значение?

В глазах у нее светилась такая надежда, что Нюся чуть не заплакала.

– Может быть, на месте преступления выпала? А ребята при осмотре ее просто не заметили. Трава-то там высокая была, – предположила она. – А хотите, я на фотографиях посмотрю. Я хоть и в шоке была, а машинально начала все вокруг фотографировать. Я потом все фотографии напечатала и полиции отдала. Но в телефоне они у меня остались.

– Вы фотографировали место преступления? – голос Марины упал до шепота.

Нюся вдруг спохватилась, что Настина гостья ее не знает. Господи, и кто ее за язык тянул, сейчас придется объясняться. Правда, к чести Лукьяновой, информация о том, что именно Нюся нашла тело Тимофея, не лишила девушку самообладания. Она лишь немного побледнела и попросила самой посмотреть на фото.

– Марина, не надо. Вдруг вам плохо станет.

– Нет. Не станет, – она замотала головой так яростно, что Нюся на мгновение испугалась, что голова сейчас оторвется. – Мне в полиции несколько фото показывали. Мама Тимошина не стала смотреть, а я смогла. Так что, пожалуйста, покажите мне.

Нюся достала телефон. Встав рядом с гостьей, она листала фотографии так, чтобы видеть их и самой. Тело Тимофея было только на нескольких первых снимках. Марина выдержала их просмотр стоически, не заплакала и не упала в обморок, лишь вцепилась белыми закостеневшими пальцами в край стола.

На остальных фотографиях Нюся снимала сломанные кусты, примятую траву, валяющийся в ней пакетик с собачьими твистерами, тот самый, что выпал у нее из кармана, видимо, когда она нагибалась проверить у Тимофея пульс. На еще одной фотографии чуть в стороне валялся кошелек. Да, полицейские нашли его при осмотре и удивились, что преступник его не забрал, а отбросил в сторону. Флешки ни на одном из фото не оказалось. Неудивительно, это было бы слишком большим везением.

– Может, Тимофей успел кому-то ее отдать? – предположила Настя.

Марина снова замотала головой, правда, на этот раз не так сильно.

– Нет, в том-то и дело, что она была у него с собой в тот вечер. Лежала в заднем кармане джинсов. Он вытаскивал оттуда телефон и зацепил цепочку.

– Какую цепочку? – не поняла Нюся.

– Флешка была в виде мастерка на застегивающейся цепочке из маленьких шариков. Тимофей нечаянно достал ее и тут же убрал обратно. Но я успела заметить.

В голове у Нюси что-то щелкнуло, и она снова быстро перелистала фотографии. Точно. Вот оно. На одной из них, сделанной машинально в тот момент, когда она проверяла, как себя чувствует привязанный в отдалении к кусту Тобик, у лап пса что-то блестело. Она увеличила фотографию, на чуть размывшемся изображении отчетливо виднелась порванная цепочка из маленьких металлических шариков. Флешки на ней не было.

Она протянула телефон с увеличенной фотографией Насте под нос. Та поглядела и длинно присвистнула.

– Получается, что убийца обыскал карманы Тимофея. Телефон забрал, кошелек отшвырнул в сторону за ненадобностью, а флешку унес с собой, сорвав с цепочки, которую отбросил в сторону.

– Она могла порваться, когда он ее доставал.

– Но это было неосмотрительно, ее могли найти.

– Ну и что? – удивилась Нюся. – Кошелек тоже нашли, и ничего. Кроме того, в перечень улик, найденных на месте преступления, цепочка не попала. Я это точно знаю. Я не стала привязывать собаку рядом с трупом. И Тобик бы с ума сошел, и с точки зрения криминалистики это было неправильно, я отвела его в сторону. Так что думаю, что цепочка до сих пор там лежит. А вот флешка зачем-то понадобилась убийце. А это возможно только в том случае, если он заранее знал о ее существовании. И что такого важного на ней могло быть?

– Я не знаю, – сказала Марина горько. – Я даже не сразу про нее вспомнила. Только сегодня. Попросила на всякий случай Тимошину маму посмотреть в его комнате и сразу позвонила вам. А вдруг его убили именно из-за этой флешки?

– Может, там был файл с перечнем украденных картин, – предположила Нюся.

– Вряд ли, – задумчиво не согласилась Настя. – Нет ни малейшей связи между Тимофеем и Гольцовым. Он никак не мог знать о картинах. И ему совершенно негде было взять их перечень.

– Хорошо, пойдем от обратного, – согласилась Нюся. – Какие файлы и где Тимофей мог скопировать? В своей автомастерской? На вашей, Марина, работе? Где еще?

– Да, пожалуй, нигде, – подумав, ответила девушка. – Про автомастерскую я ничего не знаю, может быть, там и было что-то такое, что имело смысл записывать на флешку и носить с собой. Но на моей работе… Вряд ли его могли заинтересовать марки бетона.

Про марки бетона Нюся уже где-то слышала, только сейчас не могла вспомнить, где именно. Впрочем, не важно. Настя пообещала рассказать про пропавшую флешку следователю Зимину, после чего Марина попрощалась и ушла, и подруги снова остались вдвоем.

– Странное дело, – произнесла Настя, помолчав.

– Что?

– Я говорю, что Зимин прав. Это очень странное дело. В нем, как в «Наполеоне», который мастерски печет мой Дэн, множество отдельных тонких слоев, которые практически невозможно отделить друг от друга. Есть Гольцов и его картины. Есть его сын Иван Карпов, когда-то укравший Левитана со своим другом Никитой Дубининым, и есть младший Дубинин, узнавший о существовании картины незадолго до своей смерти и при этом собиравшийся разбогатеть.

Есть Тимофей Лопатин, у которого, оказывается, в момент убийства пропала какая-то флешка, и тоже собиравшийся получить непомерную сумму денег из какого-то неизвестного источника. И есть этот четвертый, Евгений Мазин, про которого мы вообще ничего не знаем, кроме того что он занимается ремонтами.

– У Кости есть теория, что Дубинин, Лопатин и Мазин как-то связаны между собой именно ремонтом.

– И что?

– Ничего. Он рассказал про это Зимину, но тот велел не натягивать сову на глобус.

– Да. Сову на глобус натягивать не надо, и без того все очень запутано. Слушай, а как ты думаешь, твой Толик может знать, где прячется Илья Вакулин? Или вообще его прятать?

– Зачем? – не поняла Нюся. – Ты что, подозреваешь Болонина в том, что он может иметь отношение к происходящему?

– Да ни в чем я его не подозреваю, – отмахнулась Настя. – Болонин такой никчемный, что просто не способен на поступок.

– Ты хочешь сказать, что совершить четыре убийства – это поступок?

– А ты считаешь, что нет? – Настя подняла свои совершенные брови.

Нюся невольно залюбовалась подругой. Та действительно была красивой, а еще стильной до невозможности. Породистой. Нюся рядом с ней чувствовала себя простушкой. Да еще и стриженной под мальчика. Безразмерные штаны, свободные футболки, с началом осени тяжелые ботинки и куртки-косухи. Ей в такой одежде удобно работать, да и вообще комфортно.

А Анастасия Пальникова спокойно рассекает по жизни на высоких шпильках и длинных юбках в облипочку. Что ж, как говорится, каждому свое. Тем более что Косте, кажется, нравится именно Нюсин неформальный стиль. И вообще она ему нравится. При мысли о Косте Малахове Нюся привычно улыбнулась.

– Наверное, большое зло требует концентрации определенных черт характера, – ответила она на заданный Настей вопрос. – Чтобы планировать и совершить четыре подобных убийства, нужно иметь нечеловеческую концентрацию, волю, логику и железные нервы. Но от этого убийство все равно не становится поступком. Ты уж извини.

– Ладно, это софистика, – махнула рукой Настя. – Мы сейчас говорим о Болонине, который, теперь ты меня извини, не обладает ни одним из перечисленных тобой качеств. Слизняк и ничтожество, способное только ныть и жаловаться на гнет своего папочки. Но вот спрятать у себя друга, обвиняемого в совершении четырех жестоких убийств, он как раз способен.

Нюся не успела ответить, потому что у нее зазвонил телефон. Звонил «слизняк и ничтожество», и она даже вздрогнула от такого совпадения.

– Да, Толь, – сказала она, нажав кнопку.

Настя с интересом воззрилась на нее, и Нюся, чтобы удовлетворить подругино любопытство и не отвечать потом на кучу вопросов, включила громкую связь, одновременно прижав палец к губам. Не нужно было Толику знать, что она разговаривает с ним публично.

– Нюсь, ты представляешь, а ко мне полиция приходила. В лице этого твоего… Кости. Серьезный такой, удостоверение мне в лицо и спрашивает: «Болонин Анатолий Сергеевич?», как будто он не знает, что я – это я.

– Толь, ну ты ж все-таки юридическую академию окончил, должен понимать, что есть определенная процедура. – Нюся тут же грудью встала на защиту человека, который успел стать ей дорогим и близким.

– Да все я понимаю. Но все равно смешно. Ты представляешь, они проверяли, не у меня ли скрывается Илюха. Они думают, что я его прячу, прикинь.

В голосе Толика слышался сдерживаемый смех.

– А что в этом смешного?

– Не, ну вообще прикол.

– Толь. У полиции есть к Илье вопросы, а он взял и скрылся. Разумеется, они отрабатывают круг его общения. А кто его бабке в Малодвинск продукты возил? Мы с тобой. И тебе кажется странным, что Костя пришел к тебе с вопросами? Они к тебе не только у Кости возникают, между прочим.

– А еще у кого? – в голосе Болонина звучало веселое изумление.

– У меня, – с вызовом парировала Нюся. – А что? У меня не может быть к тебе вопросов?

– Могут, – легко согласился он. – Так ты их, может, задашь, Беседина? Я на вопросы Кости ответил и на твои отвечу. Зачем оставлять недосказанность между друзьями.

– Ладно, – Нюся вздохнула, потому что отчего-то начала злиться.

Она и сама не знала, что именно вызывает мощную волну раздражения, поднимавшуюся у нее внутри. Пренебрежение к Косте, сквозившее в голосе Толика, неуместное в ситуации с четырьмя трупами веселье или откуда-то вдруг взявшееся превосходство над ней самой.

– Тогда скажи мне, друг мой Толик, почему ты скрываешь тот факт, что регулярно общался с Алексеем Аркадьевичем?

– С кем? – голос в трубке поперхнулся и зашелся в кашле, как будто хватил слишком много воздуха.

– С Гольцовым. Я же знаю, что ты у него бывал.

Толик наконец справился с приступом кашля. Теперь голос в трубке звучал возмущенно.

– Беседина, так и ты у него тоже бывала! И что? С тех пор сто лет прошло. Мы с тобой оба занимались у него в кружке и таскались к нему домой, а потом он уволился, кружок накрылся медным тазом, и мы перестали к нему ходить.

– Это я перестала к нему ходить, – возмущалась Нюся с напором на слово «я». – О чем, кстати, жалею. Но он действительно чуть было не спустил меня с лестницы, поэтому я решила не рисковать. Но ты продолжал с ним общаться, хотя стараешься это скрыть. Почему, Толик?

– Да с чего ты это взяла?! – теперь он уже кричал.

– Да с того, что я пару раз видела тебя выходящим из подъезда, где жил Гольцов! – Нюся тоже повысила голос. – В первый раз это было весной. В марте, кажется, у меня в соседнем подъезде съемка была, и я подошла к окну и увидела тебя выходящим на улицу. А во второй раз совсем недавно. Недели за две до того, как начался весь этот кошмар. Я делала фотографии для сайта «Пульса», шла пешком, потому что от моего дома туда на машине ехать глупо, срезала часть пути через двор Гольцова и увидела, как вы с ним вместе вышли из подъезда и еще какое-то время стояли и разговаривали. Я хотела подойти, но уже опаздывала. Ты же знаешь, я не люблю заставлять людей ждать.

– Беседина… Ты что, шпионила, что ли? – теперь в голосе Толика звучала непонятная Нюсе эмоция. Не злость, не растерянность, не удивление… Она не могла дать этой эмоции точного определения.

– Нет, я же тебе объяснила, что это произошло случайно. Но когда я у тебя спросила, давно ли ты видел Гольцова в последний раз, ты почему-то соврал. Сказал, что не видел его сто лет.

– А ты бы стала признаваться, что общалась с человеком, которого только что убили при непонятных обстоятельствах? Сама подумай, зачем полиции знать, что мы были хорошо знакомы?

– Да, если бы я с ним общалась, то обязательно бы про это рассказала, – твердо заявила Нюся. – Ты что, не понимаешь, что это может быть важным. Ты мог что-то видеть или слышать, что помогло бы вычислить убийцу.

– Беседина, ты невыносима, – простонал Толик в трубку. – Я с ним общался раз в пару месяцев. Иногда он звонил, чтобы я помог ему вбить какой-нибудь гвоздь или вкрутить лампочку. Так повелось еще со времен, когда у нас был кружок, и иногда он обращался ко мне за помощью. Редко. Никого я у него не видел и ничего не слышал. Иначе бы рассказал, я же не тупой. Но неприятности на пустом месте мне ни к чему. Вот и все мое прегрешение. И что теперь? Побежишь Косте своему рассказывать? Так валяй, мне не жалко. Меня сегодня уже один раз допросили. Второй тоже вытерплю. Ничего страшного.

– Толя, ты должен сам рассказать следователю о том, что бывал в доме Гольцова, – с усталой убежденностью заявила Нюся. – Особенно сейчас, когда в его доме нашли картины.

– Да не знал я ничего об этих картинах! – заорал вдруг Толик. – Да если бы я о них знал, то…

Он вдруг замолчал, оборвав себя на полуслове.

– То ты бы что?

– Ничего, – голос в трубке потух. – Ладно, Беседина. Можешь говорить, что я забивал у старика гвозди, кому хочешь. Мне не жалко. Вообще-то я тебе совсем по другому поводу позвонил.

– Только не говори, что тебе опять надо пристроить ко мне свою собаку.

– Нюсь, на одну ночь только. Мне к родителям нужно съездить с ночевкой. А ты же знаешь, отец Тобика терпеть не может. И одного я его оставить не могу. Меня соседи за его вой со свету сживут. Нюсь, ну, пожалуйста.

Нюсе стало стыдно, что она упирается. В конце концов, Тобик – прекрасная собака. Умная и воспитанная. Не виноватая в том, что у нее тонкая душевная организация. И в том, что ее хозяин не может наладить отношения с отцом.

– Ладно, пусть ночует, – сдалась она на уговоры. – Ты его когда привести собираешься? Просто я пока не дома.

О том, что она в соседнем подъезде, у Насти Пальниковой, Нюся говорить не стала. Их нелюбовь была обоюдной. И если Настя считала Толика ничтожеством и слизняком, то он был убежден, что Пальникова – выскочка, карьеристка и редкая стерва.

– Нюсь, это вторая часть проблемы, – деловито сообщил Толик, выключивший драму в голосе. Зачем, если Нюся уже согласилась взять собаку. – Дело в том, что я уже уехал. Мне там надо кое-что сделать, пока отец в спортзале. Он по субботам ходит, ты же знаешь. В общем, Тоб дома. Ты его забери, когда сможешь, только не очень поздно. Ты же знаешь, он днем не воет в одиночестве, только ночью.

Такой расклад Нюсю, в принципе, устраивал. Ей все равно еще нужно было съездить в магазин, чтобы запастись продуктами на неделю. Что ж, сейчас она попрощается с Настей и отправится в супермаркет, а потом занесет домой продукты, распихает их в холодильнике, возьмет ключи от Толикиной квартиры, которые хранятся у нее, и заберет несчастного пса. Как раз настанет время вечерней прогулки, так что по дороге к ее дому Тобик заодно и справит все свои дела.

Заверив Толика, что она все сделает, Нюся нажала на «отбой» и виновато посмотрела на Настю.

– Что? Ругать будешь?

– Да не буду я тебя ругать. Тебя уже не переделаешь. Болонин сел тебе на шею, а ты еще и позволяешь себя понукать. Вот как часто ты остаешься с его собакой?

– За последнее время четыре раза, – призналась Нюся, подумав. И даже точные даты зачем-то назвала. И зачем они, спрашивается, хранятся в ее голове? – Сегодня пятый. Тобик не может ночевать один. Воет, соседи недовольны. Да и собаку жалко.

– Замуж тебе надо, подруга. Точнее, не замуж, а просто с кем-то жить, чтобы проводить вечера не с болонинской собакой. У тебя просто нереализованная потребность о ком-то заботиться, а наш однокурсничек этим пользуется.

Надо было признать, что доля истины в Настиных словах присутствовала. Еще месяц назад Нюсю бы они расстроили, но сейчас в ее жизни появился Костя Малахов, которого можно кормить вечерами. Просто сегодня у Кости суточное дежурство, иначе Нюся ни за что не согласилась бы забрать Тобика.

Выйдя от подруги, Нюся реализовала свой план на остаток дня. Съездила в супермаркет, разложила продукты, купленные по списку, чтобы завтра пригласить Костю Малахова на обед, перетекающий в ужин и прекрасную ночь, переоделась в спортивный костюм, в котором всегда гуляла с собакой, и отправилась за Тобиком.

Неприятных соседок в этот раз во дворе не наблюдалось. Нюся вошла в нужный подъезд, поднялась в квартиру, отперла дверь. Ей под ноги выкатился искренне радующийся пес. Нюся наклонилась и потрепала его по морде.

– Сейчас пойдем, маленький. Опять тебя твой папка бросил. Вот ведь негодник.

Надев на собаку шлейку, она прицепила поводок и собралась уходить, но вовремя вспомнила, что в прошлый визит у Тобика закончились его любимые куриные твистеры. Сняв кроссовки, чтобы не наследить, Нюся велела Тобику ждать у двери и прошла в комнату, чтобы поискать собачье лакомство.

В квартире друга она бывала десятки раз, а потому хорошо знала, где лакомство хранится. В коробке, стоящей на подоконнике, рядом с компьютерным столом. Толик заядлый геймер, поэтому компьютер у него современный, очень мощный, и кресло перед столом тоже дорогое и качественное, удобное для многочасовой игры.

Нюся потянула крышку коробки, в которой лежали пакетики с твистерами двух видов: зеленые и бежевые, от разных фирм-производителей. В прошлый раз, Нюся помнила, Толик приносил бежевые пакетики. Она протянула руку, достала пакетик, сунула в карман куртки. Летом, когда куртка не носилась, пакетик с твистерами, как и телефон с ключами, приходилось складывать в маленькую сумку, которую она надевала через голову.

Нюся закрыла коробку крышкой и повернулась, чтобы идти к переминающемуся у двери Тобику. Пес слегка поскуливал, не понимая, чем вызвана задержка с выходом на улицу, ведь он же уже в шлейке. Взгляд ее упал на рабочую поверхность стола, где царил невероятный бардак. Рядом с компьютерной клавиатурой и беспроводной мышкой громоздилась гора из пакетов с чипсами, там же несколько пустых чашек, полупустая бутылка с тоником и яблочные огрызки.

Толик не был чистюлей, это Нюся знала, но подобный бардак ее угнетал. Посредине мусора лежала книжка, точнее, какое-то научное пособие с солдатом в камуфляже на обложке, рядом стояла подставка под ручки и карандаши, а в ней, Нюся глазам своим не поверила, флешка в виде строительного мастерка на цепочке из металлических шариков.

* * *

Совершенно неожиданно для себя Настя ехала в гости к семье Ивана Дубинина. Жена третьей жертвы неуловимого маньяка сама нашла ее через адвокатскую контору и пригласила приехать.

– Вы были первой, кто предположил, что Ваню убили не случайно, – сказала она. – Там, на кладбище. И хотя мы все рассказали полиции, как вы и велели, нам кажется, что они не спешат во всем разобраться. Вы знаете, снова приехал Никита, старший брат Вани. Ему необходимо с вами встретиться. Он сказал, что вы были у его друга Вани Гольцова, и теперь он тоже хочет с вами поговорить.

Разумеется, Настя согласилась. Ее собственное расследование после поездки в Новосибирск немного забуксовало, а разрозненные факты в голове смешались в такую кашу, что разложить их по полкам казалось совершенно невозможным.

Сначала она хотела предупредить о своем визите к Дубининым Зимина, но, подумав, не стала. Вряд ли ей что-то угрожало прямо в их квартире, поэтому сначала она решила раздобыть новую информацию, а уже потом решать, что с ней делать.

Никита Дубинин оказался высоким, крепким, подтянутым мужиком с отличной военной выправкой. Короткий седой ежик на голове, открытый прямой взгляд, крепкое рукопожатие… Он располагал к себе, но Настя знала, что первое впечатление может быть весьма обманчивым.

В конце концов, именно этот человек двадцать с лишним лет назад участвовал в налете на картинную галерею, и пусть даже он считал, что это нападение «понарошку», сути это не меняло. Насте было очень любопытно узнать, как военный, офицер, человек, живущий по уставу, вообще умудрился оказаться втянутым в подобную авантюру, и она не сомневалась, что в ходе знакомства сможет получить ответ на этот вопрос.

– Здравствуйте, Никита, – сказала она, протягивая руку для знакомства. – Я – адвокат Анастасия Пальникова. Мне сказали, что вы хотите со мной поговорить.

– Да. Мой друг Иван рассказал мне, что вы все знаете. При этом вы произвели на него крайне благоприятное впечатление, и мне бы хотелось обсудить все с вами, а не с полицией. Думаю, что вы понимаете почему.

– С ограбления картинной галереи минуло почти четверть века, – улыбнулась Настя. – Все сроки давности уже прошли, да и уголовного дела никакого возбуждено не было. Алексей Гольцов скрыл ваше с его сыном преступление, так что вам нечего опасаться.

– Вы знаете, чем больше я об этом думаю, тем больше удивляюсь, что вообще мог на это согласиться. Конечно, это было полным безумием: стащить из галереи ценную картину. То обстоятельство, что нами двигала вовсе не жажда наживы, мало меня оправдывает. Но я был уверен, что это полотно много лет назад благополучно вернулось в музей, а уж того, что мой поступок спустя годы приведет к гибели моего младшего брата, я и представить не мог.

– То есть вы считаете, что эти события взаимосвязаны?

– Я в этом убежден. Видите ли, Анастасия, по всей вероятности, это я послужил тем спусковым механизмом, который запустил всю эту цепочку несчастий. Дело в том, что это я рассказал Ивану про тот наш давний дурацкий поступок.

– Вы? Но когда? И зачем? После стольких лет молчания…

– Случайно…

Он попросил разрешения закурить, и, хотя Настя терпеть не могла сигаретного дыма, она согласилась потерпеть, такая неприкрытая боль была написана на лице собеседника. Иногда сигарета значит гораздо больше, чем просто сигарета, и сейчас Никита Дубинин держался за нее практически как за соломинку. Настя понимала – он считает себя виноватым в смерти брата.

Закурив и выпустив первый клуб дыма, Дубинин начал рассказывать.

В конце июня он приехал в родной город, чтобы проведать мать и брата, а заодно помочь на даче. В один из вечеров вся семья собралась там, чтобы пожарить шашлыки. Разумеется, к мясу была открыта и бутылка водки, а потом и вторая.

То ли от излишнего алкоголя, то ли по еще какой неведомой причине, но Никиту вдруг потянуло на откровенность. Вообще-то речь зашла о подростковом кризисе, который семья брата проходила с пятнадцатилетним старшим сыном. Парень творил несусветную дичь, родители не могли с ним справиться, и Иван Дубинин сказал что-то в духе «скорее бы восемнадцать лет, вся эта дурь сама пройдет».

В ответ на это Никита почему-то и рассказал историю про то, что иногда дурь проявляется и в двадцать восемь лет, когда ради солидарности с другом вдруг отправляешься грабить музеи. Иван к рассказу старшего брата отнесся со всей серьезностью, задавал уточняющие вопросы, в частности, о том, куда именно они спрятали картину.

Никита рассказал и о том, как на почве этого похищения отношения его друга с отцом совсем расстроились. Он правда был уверен, что перед отъездом в Новосибирск Гольцов-младший вернул картину в музей. Но Иван Дубинин, немного подумав, засомневался.

Украденная двадцать с лишним лет назад старшим братом картина Левитана стала его наваждением, идеей фикс. Иван Дубинин решил проверить, а не лежит ли она по-прежнему в том самом месте, в которое ее определили горе-грабители. Однако не будешь же привлекать к себе внимание, средь бела дня расколупывая кирпичную кладку.

– Я думаю, что Ванька отправился к дяде Леше, то есть Алексею Аркадьевичу Гольцову, чтобы обсудить с ним судьбу картины.

– Думаете или знаете наверняка? – уточнила Настя.

– Знать я не могу. Я понятия не имел, что они начали общаться. Но это объясняет, о каких деньгах говорил Ванька перед смертью. Он вполне мог сговориться с дядей Лешей, что вернет картину. За деньги.

– А зачем Гольцову Левитан? – задумчиво спросила Настя. – В отличие от Репина и Филонова в его тайнике акварель числится в розыске. Продать ее на черном рынке, разумеется, можно, но за гораздо более скромную цену. И вернуть ее в галерею он бы тоже не смог. Не объяснить бы было, откуда она взялась.

– Но можно было бы сделать так, чтобы кладка рассыпалась и картину нашли якобы случайно. При таком раскладе она бы вернулась в музей, а связь с этим Гольцова или нас с его сыном было бы вообще не доказать. Считалось же, что ее украл совсем другой человек. Понимаете, а что, если Ванька не собирался красть Левитана, а просто рассказал Гольцову о местонахождении пропажи, а тот придумал способ, как ее вернуть, не привлекая внимания. И пообещал заплатить Ваньке за это, – предположил Никита.

Настя задумалась. А что? Вполне похоже на правду. Особенно если учесть, что Гольцов-то с Иваном Дубининым действительно общался. По телефону он говорил с неким Ванечкой, и это был не его родной сын. Значит, Дубинин. Больше некому. Итак. Подведем итог. Иван узнает от старшего брата про историю кражи картины и заточения ее в стене. О том, что отец и сын Гольцовы не общаются много лет, он и так знает.

Дубинин-младший отправляется к Гольцову, говорит, что знает, где картина, и готов рассказать о месте захоронения за вознаграждение или сообщит куда следует. Алексей Аркадьевич, подумав, соглашается на это предложение. С одной стороны, ему невыгодно привлекать к акварели внимание, потому что невольно встанет вопрос, когда и при каких обстоятельствах она пропала.

С другой, доказать ничего невозможно, срок давности давно истек. Нашлась картина, и слава богу. Кроме парочки неприятных вопросов, которые он переживет, старику ничего не угрожает. Ну репутация подпортится, но зато в истории, ставшей причиной мучительной ссоры с сыном, будет поставлена точка.

Понимая, что стареет, Гольцов давно задумывается о примирении с сыном. От Ивана Дубинина он узнает, то тот поменял имя, и пишет завещание на имя Ивана Карпова, используя уже новые паспортные данные.

Да, похоже на правду. Очень похоже на правду, хотя доказать это теперь невозможно. Но что случилось дальше? К тому моменту, как дворник нашел акварель в разрушенной стене, Алексей Гольцов был мертв уже неделю. Допустим, Иван Дубинин этого не знал, а потому просто разрушил кладку в установленный договором срок, а спустя несколько дней тоже был убит.

Но почему именно в ту ночь, когда Дубинин отправился «на дело», был убит Тимофей Лопатин? При чем тут Евгений Мазин? И кто тот человек, который с особой жестокостью напал на четырех жертв? Имеют убийства отношения к искусству или нет? И почему у всех убитых преступник слил кровь, оказавшуюся именно первой группы?

Собиравшийся разбогатеть Лопатин и пропавшая у него флешка в схему вообще не укладывались. Настя вдруг поняла, что у нее начала болеть голова. Тяжело, надсадно, как бывало крайне редко.

– Никита, вы не обвиняйте себя в смерти брата, – сказала она мягко. – Все, что мы с вами придумали, возможно, всего лишь плод нашего воображения. Конечно, двадцать лет назад вы с Ваней Гольцовым совершили редкостную глупость. Я уверена, что вы оба это понимаете. И если у него имелось хотя бы одно смягчающее обстоятельство – он был шокирован тем, что его уважаемый отец попросту вор, выносящий произведения искусства из вверенных ему фондов, – то у вас даже такого оправдания быть не могло. Дружба – дело хорошее, но не когда она идет вразрез с Уголовным кодексом.

– Мы не собирались ничего воровать, – печально ответил Никита. – По плану Ивана, согласен, что дурацкому, картина вернулась бы в музей в тот же день. Мы не виноваты в том, что все пошло совсем не так. И я не могу перестать думать о том, что прошлое бумерангом вернулось и моя тогдашняя глупость сегодня убила моего брата. И не успокаивайте меня, что это не так.

– Мы этого не знаем, Никита. Но думаю, что скоро следствие во всем разберется. Осталось потерпеть совсем немного.

– Это все, что нам остается, – в голосе Дубинина звучала горечь. – Терпеть и надеяться.

Распрощавшись с Дубиниными, Настя села в машину и позвонила Зимину.

– Михаил Евгеньевич, поговорить бы, – коротко сообщила она, когда следователь взял трубку. – Есть информация.

– Приезжай в управление, – так же коротко ответил Зимин и положил трубку.

Спустя пятнадцать минут Настя уже пересказывала ему и Косте Малахову содержание разговора с Никитой Дубининым.

– Похоже на правду, – повторил ее собственные слова следователь. – Пожалуй, эта информация помогает ответить на все вопросы, связанные с Иваном Дубининым и Алексеем Гольцовым, кроме одного. Кто все-таки их убил? Надо с Никитой Дубининым, пока он в городе, поговорить и мне… И все же, кто их убил?!

– Если мы исходим из того, что убийство как-то связано с похищенными шедеврами, то на подозрении в первую очередь остаются Арина Морозова и писатель Вершинин, – быстро сказала Настя. – Они оба бывали в доме Гольцова, а потому могли знать о существовании тайника. Или о Левитане.

– О том, что именно сын Гольцова стащил Левитана, Вершинин точно знал. Мог Гольцов рассказать ему, что нашелся человек, который знал о местонахождении картины? Мог. И массажисту своему Илье Вакулину он тоже мог об этом рассказать. А почему нет? Так что этот парень у нас по-прежнему подозреваемый номер один. Со своим медицинским образованием и службой в спецназе.

– Его так и не нашли?

– Нет, – с досадой махнул рукой Зимин. – Как сквозь землю провалился.

– И все-таки версию, что все это простое совпадение, живопись вся эта заумная тут ни при чем, а убийства совершаются по какой-то другой причине, я бы отметать не стал, – упрямо стоял на своем Костя. – Вы не забывайте, что у Лопатина пропала флешка. Что на ней было, по-вашему?

– А по-твоему? – Зимин улыбнулся.

Настя видела, что въедливость молодого оперативника ему нравится. Ей Костя тоже нравился, особенно тем, что у них с Нюсей дела явно шли на лад. Ей было обидно за подругу, которая, несмотря на все свои достоинства, продолжала оставаться одинокой. Конечно, Нюся – максималистка. Всегда такой была. Ей подавай мужчину, которого она сможет уважать, а для этого нужно, чтобы он ей соответствовал, что, мягко говоря, непросто. Она же талантливая. И сильная. И самостоятельная. Соответствовать такой женщине может далеко не каждый мужчина.

Настя улыбнулась. Ей также очень непросто соответствовать. Но в ее жизни нашелся человек, которому эта задача оказалась вполне по плечу. Сильный, уверенный в себе, талантливый Денис Менделеев, спец в своем деле. Что ж, Костя тоже профессионал в своем, и характер у него сильный, уделает строптивицу Нюсю одной левой.

– Я не знаю, но если мы поймем, что там была за информация, то найдем убийцу.

– Скажи мне лучше, вы список людей с заболеваниями крови полностью отработали?

– Да. Нет среди них никого подозрительного, кто бы мог вдруг настолько поехать крышей, – отрезал Костя. – Надо признать, что путь тупиковый. И искать другую связь.

– Ну, этот тупиковый путь твоя свидетельница предложила, – голос Зимина звучал довольно миролюбиво. – Это же нам Анна Беседина первая рассказала про болезнь Шегрена и чудо-сыворотку для ее лечения.

– Ага. А Лилия Лаврова – про болезни, которые лечат трупной кровью, – невинно заметила Настя. – Михаил Евгеньевич, не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Нюся тут ни при чем. Ей только пятерку с плюсом можно поставить за внимательность. Ладно, я пошла. Тем, что рассказал Дубинин, я поделилась, дальше уж сами решайте, что с этим делать.

По дороге домой Настя решила заехать в магазин. Вообще-то за покупку продуктов у них отвечал Денис. Как повар, он лучше знал, что и когда может понадобиться для приготовления его волшебных блюд, но Настя периодически вносила свою лепту, когда ей хотелось чего-нибудь вкусненького. К примеру, сейчас ей хотелось салата из авокадо, а для этого его еще нужно купить. Дома авокадо не было, это она точно помнила.

В супермаркете, расположенном в двух кварталах от ее дома, она быстро покидала в корзину все, на что упал ее заинтересованный взгляд, расплатилась на кассе, вышла на улицу, помахивая довольно легким пакетом, и неожиданно увидела Арину Морозову. Женщина явно тоже только что вышла из супермаркета, в ее руках было четыре очень тяжелых пакета, которые она несла с большим трудом.

Почему-то Насте вдруг стало ее жалко. Она знала, что у Морозовой больные суставы. Такие сумки ей были явно противопоказаны, особенно с учетом, что тащить их предстояло четыре квартала.

– Арина Романовна, – окликнула она ее. – Давайте я вас подвезу.

Морозова остановилась и поставила пакеты на землю, с видимым усилием разогнулась.

– Простите, а мы знакомы?

– Да. Я была у вас в гостях вместе с Еленой Золотаревой, – напомнила Настя. – Меня зовут Анастасия Пальникова, я адвокат, немного участвую в деле по убийствам. Вы знаете, о каких убийствах я говорю.

К ее удивлению, после этих совершенно невинных слов Морозова поменялась в лице. На нем отразилась паника. Интересно, отчего бы это.

– Да, теперь я вас узнала. Что вам нужно?

– Мне ничего не нужно, – заверила Настя. – Я просто знаю, что вы не очень здоровы, поэтому хотела предложить помощь и довезти вас до дома с тяжелыми сумками.

– С чего такое человеколюбие?

Настя слегка пожала плечами:

– Ну, я вообще считаю, что человек человеку товарищ и брат. Мама так воспитала. Вы что, так редко сталкиваетесь с простым человеческим отношением? Помогать старшим, уступать место в автобусе, вот это вот все. Если не хотите, то я ведь не навязываюсь.

На лице пожилой женщины отразилась вся испытываемая ею внутренняя борьба.

– А с какой стороны вы участвуете в этом деле?

– Меня наняла девушка убитого Тимофея Лопатина. – Настя всегда исходила из того, что говорить правду – самый беспроигрышный способ вести дела. – Так мы едем или прощаемся?

– Едем, – решилась Морозова. – Простите мне мою недоверчивость, милая. Просто какое-то время меня считали чуть ли не подозреваемой. А это в моем возрасте довольно неприятно. И да, я как-то отвыкла от того, что люди могут совершенно бескорыстно предлагать помощь. Спасибо вам.

– Вот и хорошо, – улыбнулась Настя. – Вон стоит моя машина. Давайте я вам с пакетами помогу.

Она наклонилась и подняла с земли два пакета, оказавшихся довольно тяжелыми. Ставя их в багажник, Настя невольно увидела их содержимое. Два пакета макарон, две пачки пельменей, три упаковки сарделек, одна курица, пакет с картошкой, лук, морковка, бутылка растительного масла и довольно большой шмат мяса. Неплохо питаются одинокие пенсионерки. И зачем ей столько?

Впрочем, это совсем не Настино дело, поэтому она выкинула мысль из головы, захлопнула багажник и жестом предложила Морозовой садиться. До дома пожилой женщины они доехали за три минуты. Доставая пакеты из машины, Настя предложила донести их до квартиры, но Морозова так категорически отказывалась, что настаивать она не стала.

– Вы и так мне помогли, – с горячностью убеждала ее пенсионерка. – Дальше я сама.

Сама так сама. С чувством выполненного долга Настя села в машину и поехала домой.

* * *

Найденная в квартире Толика флешка жгла Нюсе карман. Придя домой, она первым делом вытащила ее и долго разглядывала, держа на ладони. Посмотреть, что на ней, или не надо? Будучи юристом, она понимала, что совершит правонарушение, но и без юридического образования ясно, что читать чужие письма и смотреть чужие флешки стыдно и неприлично. А вдруг Толик держит там какие-то интимные снимки или видео?

Но флешка в виде мастерка явно не простое совпадение. Ее нужно отдать следствию, чтобы найти и обезвредить опасного преступника. В этом месте Нюся усмехнулась, хотя ситуация мало располагала к веселью. «Найти и обезвредить»[5]. Был такой советский детектив, снятый задолго до того, как она родилась. Нюсин папа любил советские детективы, а она, маленькая, любила смотреть их вместе с ним.

Они вместе залезали с ногами на диван, открывали пакет с чипсами, или мыли целую миску винограда, или насыпали полную тарелку сушеных яблок, чернослива и кураги, наливали горячий чай, а иногда вместо него сваренный мамой какао и наслаждались сценами погонь и ходом расследования.

Нюся иногда думала, что именно старые детективы породили у ее отца желание, чтобы дочь получила юридическое образование. Она и получила, вот только дальше строить свою судьбу в соответствии с отцовскими желаниями отказалась. И кто бы мог подумать, что детектив догонит ее в реальной жизни.

Да. Найти и обезвредить. Это главная задача Кости Малахова и его коллег. Успевшего стать ее Костей. И Нюся должна ему помочь, даже если для этого нужно переступить через мораль. Нельзя трогать чужое, но все-таки она забрала флешку со стола Толика. Нельзя читать чужие письма и файлы. И все-таки она вынуждена будет это сделать.

Тобик деловито обследовал ее квартиру, привычно залез на диван, откуда смотрел умильно, не дадут ли вкусного. Нюся смилостивилась и достала из упаковки куриный твистер. Ее опять кольнуло какое-то несоответствие. С упаковкой совершенно точно что-то не то. Но она опять не смогла понять, что именно.

Пройдя к своему рабочему столу, Нюся включила компьютер и решительно вставила в него стащенную у Толика флешку. Уж если надо совершить что-то плохое, так лучше покончить с этим побыстрее. Несколько кликов мышкой, и содержимое электронного носителя было выведено на экран. Там обнаружился с десяток папок и в каждой из них отдельные файлы, представляющие собой что-то типа каталога различных строительных материалов. В одной папке содержимое касалось видов ламината и других напольных покрытий. Вторая папка была посвящена кафелю, третья – обоям, четвертая – сортам фанеры, пятая – маркам бетона.

Марки бетона. Про них упоминала Марина Лукьянова, и о них же как-то говорил Толик. Флешка в виде мастерка. Получается, они что знакомы? Больше ничего подозрительного на флешке не было. Самая обычная рабочая информация, которую может скинуть на носитель сотрудник фирмы, торгующей стройматериалами. За такое точно не убивают.

И что? Отдавать флешку Косте или нет? Вспомнив про своего нового возлюбленного, Нюся бросила взгляд на часы. Что-то он давно не звонит. Хотя на дежурстве всякое может случиться. Это новое чувство постоянного волнения за другого человека было Нюсе Бесединой внове.

Словно почувствовав ее ожидание, на телефоне высветился звонок от Малахова.

– Да, Кость, – выпалила Нюся, схватив трубку. – У тебя все в порядке?

– Конечно, – засмеялся он. – А у тебя?

Рассказывать про флешку или не рассказывать? Нет, до разговора с Толиком нельзя, это выглядит предательством по отношению к давнему другу. В конце концов, на флешке нет ничего подозрительного. И вряд ли Тимофея Лопатина убили для того, чтобы ее забрать.

– У меня тоже все в порядке, – сказала Нюся. – Мне опять Тобика подкинули, так что я сегодня, что называется, «на собаке», без тебя не скучаю, меня развлекает другой в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил.

– Ладно, к этому мужчине я не ревную. – Костя снова засмеялся. – Передавай Тобику привет, за то, что он тебя развлекает, я куплю ему печенек.

– Тобик ест только специальные собачьи лакомства, – Нюся в ответ снова рассмеялась. – А они стоят, как чугунный мост, так что особо не раздавай обещания. Кроме того, у него этих вкусняшек полный ящик, так что за Тобика можно не переживать. Ужинать не приедешь?

– Нет, не смогу. Завтра увидимся. Я с дежурства приду, чуть-чуть посплю и приеду. Хочешь – можем в кино сходить или погулять где-нибудь.

– Вот выспишься и решим, – согласилась Нюся. – Спокойного дежурства тебе и будь, пожалуйста, осторожен.

Она погуляла с Тобиком, немного подумав, приготовила обед и ужин назавтра, чтобы спокойно провести время с Костей, около двух часов провела за работой, обработав фотографии с последней фотосессии, отправила их заказчице и собралась выключить компьютер. Начало одиннадцатого, можно отправиться в постель и почитать перед сном.

Тобик во сне вдруг громко и протяжно завыл. От неожиданности Нюся дернулась, курсор компьютерной мышки сдвинулся с кнопки выключения на проводник папок, и на экран снова вывалились фотографии с места убийства Тимофея Лопатина. Машинально Нюся перебрала их все, щелкая мышкой.

Какая-то смутная мысль, причем знакомая, уже встречавшаяся, но так и недодуманная до конца пришла в голову. Нюся замерла, пытаясь ухватить ее за ускользающий кончик. Нет, не получается. Но что-то там было такое на месте преступления, на что нужно обратить внимание. Вот только на что?

Так и не придя ни к каким выводам, она отправилась в постель, благоразумно решив, что утро вечера мудренее.

Встать, несмотря на воскресный день, пришлось в половину седьмого утра. Разбудило Нюсю негромкое поскуливание. Открыв глаза, она обнаружила сидящего у постели Тобика с поводком в зубах. Вот ведь умная собака.

– Сейчас пойдем, – пообещала Нюся, бросив взгляд на часы и подавив вздох.

Что ж, сама согласилась опять присмотреть за собакой, чего теперь жаловаться. Выгуляв Тобика и накормив его завтраком, Нюся сварила кофе, сделала бутерброд и расположилась на диване, включив открытый недавно для себя детективный сериал, снятый по мотивам произведений Агаты Кристи. Главными действующими лицами в нем были французский полицейский, его секретарша, разумеется, влюбленная в шефа, и вездесущая журналистка, чем-то напоминавшая маму Насти Пальниковой.

Вспомнив про Настю, Нюся решила рассказать подруге о найденной в квартире Толика флешке. Все-таки они вели совместное расследование, и Настя делилась с ней информацией, явно ожидая от Нюси ответной честности. И что с того, что она не любит Болонина? В предвзятости Настю точно обвинить нельзя, у нее системный ум и умение четко раскладывать все по полочкам.

Да, решено, надо позвонить Насте. Нюся взялась за телефон, но, увидев на экране время – семь часов двадцать минут, – отложила его в сторону. Приличные люди не звонят в такую рань по воскресеньям. Наверняка Настя с Денисом еще спят, а если и нет, то у них могут найтись более приятные способы проведения воскресного утра, чем общение с Нюсей Бесединой. Позвоним после девяти. Время терпит.

Приняв такое решение, Нюся снова вернулась к перипетиям французского сериала, от которого ее оторвал звонок в дверь. И кто это в такую рань? У двери радостно повизгивал Тобик, а за ней оказался Толик.

– Собака… Ты по мне скучал? – Он присел и потрепал виляющего хвостом пса по загривку. – Привет, Беседина. Тебе я подобного вопроса не задаю. Сам знаю, что не скучала. Она другому отдана и будет век ему верна.

Он шагнул через порог и прошел в квартиру, предоставив Нюсе возможность запереть за собой дверь.

– Ты откуда в такую рань? – спросила Нюся, проходя в кухню, где гость уже вольготно расположился за столом.

– Из Подкаминского. Ты же знаешь, я не могу долго находиться в одном помещении со своим отцом. Так что встал пораньше и свалил, пока он не проснулся. Нет никакого желания выслушивать очередной поток оскорблений.

– Толь, мы много раз обсуждали, что в твоих силах выстроить отношения с родителями иначе.

– Да, для этого просто нужно найти другую работу. Поверь, я предпринимаю усилия в этом направлении, так что вскоре все изменится. Надо только немного подождать. Завтраком накормишь?

– Могу поджарить яичницу.

– Давай. Только с ветчиной, сыром и помидорами. Я зверски голоден. Маман, конечно, приготовила субботний ужин, но я предпочел довольствоваться гамбургером и бутылкой пива в своей комнате.

– Зачем ты туда вообще ездил с ночевкой, если тебе там так невыносимо?

– Были некоторые дела.

Нюся быстро поджарила свою фирменную яичницу, поставила перед другом тарелку, подала вилку и хлеб.

– Слушай, Толик, мне надо с тобой поговорить.

– Валяй.

Он с удовольствием принялся за еду.

– Когда я вчера забирала Тобика, то случайно увидела у тебя на столе одну вещь.

Толик вдруг перестал жевать и заметно напрягся.

– Какую вещь? – голос у него был какой-то чужой, противный.

– Флешку. Очень необычную. В виде мастерка на металлической цепочке.

Он снова принялся жевать, как будто сначала ждал чего-то другого, а теперь успокоился. Известие о найденной флешке его совершенно не взволновало.

– И чего?

– Откуда она у тебя?

Толик снова перестал жевать и воззрился на Нюсю в изумлении.

– Беседина, ты чего? Белены объелась? Это наша корпоративная флешка. Мы заказали такие и раздаривали сотрудникам на Новый год, кажется. Я ее с работы принес. Да ты и сама наверняка это поняла. Насколько я тебя знаю, ты цапнула эту флешку со стола и сунула в нее свой любопытный нос. А потому в курсе, что на ней обычная рабочая информация. И с чего тогда вопросы?

Нюся покраснела. Все-таки друг детства очень хорошо ее знал.

– Толь, я, конечно, не имела никакого права ее брать и лезть в твои личные записи тоже не должна была, но просто у одного из убитых, у Тимофея Лопатина, была такая же флешка, и она пропала.

Толик с аппетитом доел яичницу и отодвинул пустую тарелку.

– Нюся, мы заказали триста таких флешек, и было это девять месяцев назад. Ты что правда на основании того, что у кого-то был подобный предмет, решила, что я могу иметь отношение к убийству? Ты что, совсем с ума сошла? Это на тебя так общение с ментом влияет?

– Не смей оскорблять Костю! – тут же вспыхнула Нюся.

– Да кому он нужен. Нет, ты скажи, ты что, правда считаешь, что я могу быть убийцей?

Краска теперь заливала Нюсе не только щеки, но еще и шею. Господи, как же стыдно. Но надо прояснить все до конца.

– Толя, ты знаешь Марину Лукьянову?

Ее друг снова удивился.

– Знаю. Это сотрудница моего отдела. И почему тебя волнует факт нашего знакомства?

– Она – девушка Тимофея Лопатина. Это она дала ему флешку, которая потом пропала.

– Возможно. – Толик вдохнул и вдруг протяжно зевнул, как будто ночью совсем не выспался. – Про то, что у Маринки убили жениха, я, разумеется, знаю. Она все это время ходит с опрокинутым лицом и не может нормально работать. Даже если она давала ему флешку, при чем тут я? Моя флешка – у меня. Точнее, у тебя, потому что ты ее сперла. Беседина, я тебя не узнаю.

Внезапно Нюсю осенило. Ну, конечно, какая же она глупая. Мастерок, который она взяла у Толика со стола, был на цепочке из металлических шариков. А тот мастерок, который убийца забрал у Тимофея, без цепочки. Она осталась лежать в траве на месте преступления. То есть это были две совершенно разные флешки. Толик ни при чем. Испытанное Нюсей облегчение было таким сильным, что она чуть не заплакала.

– Толь, ты прости меня, – повинилась она покаянно. – Разумеется, ты не мог никого убить. Это другая флешка. Она же на цепочке. Я просто сразу об этом не подумала. И про то, что Гольцов хранил в тайнике подлинники, ты не знал.

– Не знал, – согласился Толик. Лицо его снова помрачнело. – Слушай, Нюся, ты завязывай меня подозревать. То ты находишь причины, по которым я Гольцова убил, то этого Лопатина. Может, у тебя еще какие факты имеются? Ты уж не стесняйся, вываливай сразу. Давай только еще скажи, с кем ты еще поделилась своими подозрениями. Кому я еще должен теперь доказать, что я не убийца?

– Да ни с кем я не делилась! – выпалила Нюся. – Я сначала решила с тобой поговорить. Извини, конечно, но что я должна была подумать, когда эту флешку увидела?

– Что это просто такая же флешка! – заорал Толик. – Что еще?

– Ты работаешь в магазине строительных материалов. Марина Лукьянова – твоя сослуживица, и ее жених Тимофей регулярно приходил к вам офис после работы, потому что его рабочие смены заканчивались раньше. Ты его там видел. Евгений Мазин занимался ремонтами. Он вполне мог приезжать в ваш магазин. А Иван Дубинин тоже собирался делать ремонт в своей квартире. И у Гольцова ты бывал.

– Слушай, Беседина, ты точно ненормальная, – процедил Толик с отвращением в голосе. – Тебя реально лечить надо. Ты берешь какие-то разрозненные факты и пытаешься сшить их вместе, совершенно не понимая, что выходит что-то уродливое. А за что я их всех, по-твоему, убил? И зачем мне их кровь? У меня, извините, нет болезни Шегрена. Или, может, ты считаешь, что я ее пью?

– Толь, хватит. Перестань. Да, я сморозила глупость. Но я же никому, кроме тебя, про это не сказала. Потому что ты – мой друг. И я решила, что лучше будет поговорить с тобой.

– И на том спасибо, – мрачно съязвил Толик. – Хотя бы перед другими не выставила ни меня чудовищем, ни себя идиоткой. Ладно, спасибо, что присмотрела за Тобиком. И за завтрак тоже. Но мы лучше пойдем. Потому что, если честно, я ужасно на тебя зол.

– Я понимаю, – уныло согласилась Нюся. – Есть за что.

Она проводила гостя в прихожую и теперь смотрела, как он надевает кроссовки.

– Кстати, не знаешь, Илюху так и не нашли? – неожиданно спросил Толик.

Нюся покачала головой:

– Нет. Как сквозь землю провалился. Неужели это действительно он?

– А тебе бы хотелось, чтобы это был я, – снова съязвил он.

– Ты же знаешь, что мне бы этого не хотелось, – начала Нюся, но тут у нее зазвонил телефон.

Она глянула на экран и радостно заулыбалась:

– Да, Костя.

Малахов звонил сообщить, что пришел домой с дежурства, несколько часов поспит и приедет к ней. Они назначили встречу на четыре часа и попрощались. Толик все это время вежливо переминался с ноги на ногу.

– Ладно, Беседина, – бросил он, когда Нюся закончила разговор, – мы с Тобиком пошли. Сказать, что я обалдел от нашего разговора, это ничего не сказать. Мне нужно подумать, как теперь вообще с тобой общаться.

Он ушел, уводя на поводке Тобика. Нюся заперла дверь и прошла на кухню, чтобы убрать посуду. Голова у нее была тяжелая, а во рту скопилась горечь, как будто она наелась червей. Неприятный у нее получился разговор с другом детства. Тяжелый. Что ж, она сама во всем виновата. Напридумывала сто бочек арестантов, и все из-за какой-то флешки.

Толик прав. У него нет ни малейшей причины для четырех убийств. А без мотива любое обвинение рассыпается, и не такое беспочвенное, как то, что она себе придумала. Так что все это действительно бред. Надо будет вечером рассказать Косте, как она опозорилась. Вот он над ней посмеется.

Для вечернего свидания у Нюси все уже готово, поэтому оставшееся время она могла использовать с толком. Несколько дней назад фотограф Беседина снимала очередную свадьбу, и теперь ее ждал долгий процесс отбора и обработки фотографий. Время, конечно, было. Но Нюся не любила его терять. Поэтому, включив компьютер, она углубилась в работу. Сегодняшний день обещал теперь только приятные события.

* * *

Ночное дежурство выдалось беспокойным, а недосып в последнее время Зимин переносил с трудом. Он теперь все чаще старался брать дежурства в ночь на выходные, чтобы иметь возможность хотя бы несколько часов поспать.

Вот и сегодня он, вернувшись домой в начале девятого утра, сдав дела и оформив кучу необходимых бумаг, виновато посмотрел на встретившую его в коридоре жену, с которой проводил преступно мало времени.

Жена, понимающая специфику его работы, к подобному положению дел относилась спокойно, искренне радуясь редкой возможности побыть вместе. Зная, как важна для него служба, она не ныла и не жаловалась, тратя свободное время на процветание своего ателье, кружевное творчество и воспитание ребенка.

Его Снежана самодостаточна и не нуждается в постоянном присутствии мужа, но Зимин знал, что она его любит, и чувствовал эту любовь, которая окутывала его с головы до ног, являясь, по сути, оберегом. Он был уверен, что пока Снежана его любит, с ним никогда ничего не случится.

Целуя нежную щеку, Зимин отметил, что жена немного бледна, но не придал этому особого значения. Она вот-вот должна родить, и он знал, что вторая беременность вымотала ее, хотя она держалась стоически и никогда не жаловалась. Не такой у нее характер, у его Снежинки.

– Как ты, душа моя? – спросил он, снимая ботинки и больше всего на свете мечтая добраться до кровати и уснуть.

– Нормально, – коротко ответила она. – Миша, ты есть будешь или сразу спать?

Зимин прислушался к себе. Есть хотелось, но усталость была такой огромной, что на ее фоне голод сдавал позиции.

– Посплю сначала, – ответил он. – Ирина Григорьевна и Танюшка на даче?

Осень в этом году выдалась теплая, поэтому теща старалась больше времени проводить на свежем воздухе, уверяя, что внучке это полезно. Зимин и Снежана не спорили. Чем плохо на даче, где вечерами можно запечь яблоки из своего сада, днем полакомиться поздней малиной, а утром послушать пение птиц. Да и Снежане полезно иногда отдохнуть от неугомонной и очень подвижной дочки.

– Да. Остались вчера ночевать. Если сможешь, вечером съезди за ними.

– Съезжу, – пообещал Зимин, сладко зевая. – Сейчас посплю, потом поем и вместе поедем. Погуляем по лесу, тебе полезно.

– Да что-то мне не до гуляний, – ответила Снежана.

Он услышал, но не вдумался в смысл ее слов, потому что хотел спать так сильно, что еще немного, и сон стал бы похож на обморок. Зимин быстро разделся, улегся в постель и через мгновение уже крепко спал. В такие моменты у него никогда не бывало сновидений. Организм выключался полностью, чтобы за короткий период максимально восстановить силы. На отдых было часов шесть, не так уж и много.

Из состояния глубокого сна Зимина вывел телефонный звонок. Он вынырнул в действительность, словно всплыл с большой глубины, чувствуя, как от стремительности перехода от сна к яви моментально заложило уши. Взяв с тумбочки телефон, бросил взгляд на часы. Десять утра. Поспать удалось всего два часа. Немного, надо признать.

Надпись на экране гласила, что звонит Анастасия Пальникова. Зимин даже застонал сквозь крепко сжатые зубы. Если бы его разбудили по работе, он бы понял, но никакие сентенции этой барышни, вдруг возомнившей себя бывалым детективом, не стоили потери столь необходимого ему отдыха.

Он сбросил звонок, откинулся обратно на подушку, зная, что уснет снова и досадуя, что уже не так крепко, но телефон опять зазвонил. Анастасия была настырной девицей, вся в мать, если не хуже, и Зимин понимал, что самый лучший способ от нее отделаться – это выслушать. Отключить телефон он не мог из-за работы, да и с Пальниковой вполне бы сталось появиться на пороге его квартиры.

– Да, – коротко рявкнул он в трубку, смирившись с неизбежным. – Анастасия, что вы хотите?

– Доброе утро, Михаил Евгеньевич. – Настя соблюдала вежливость и совершенно его не боялась. Этакая шмакодявка и пигалица. – Вы знаете, мне кажется, что есть кое-что, что вам нужно знать. Это может быть важным, Михаил Евгеньевич. Понимаете, моя подруга Нюся, то есть Анна Беседина, которая проходит у вас свидетельницей по делу, периодически берет к себе собаку своего приятеля, нашего с ней однокурсника Анатолия Болонина.

– Ту самую, которую она повела выгуливать, когда ей «посчастливилось» найти тело Лопатина, – согласился Зимин. – И что?

– Да. Болонин оставляет ей свою собаку, когда не может сам ночевать дома. Дело в том, что этот пес воет, когда остается один по ночам, и, сами понимаете, соседям это не нравится.

Зимин с отчаянием посмотрел на часы. Уже три минуты бесценного сна у него были украдены. И если он сейчас не закруглится с разговором, то уснет с трудом, а значит, к вечеру будет чувствовать себя совсем разбитым, а ему нужно ехать на дачу, погулять с женой по лесу, забрать тещу и дочку и быть веселым и спокойным, как и положено отцу семейства.

– Анастасия, я теряю нить нашего разговора, – сказал он в трубку. – Вы хотите мне рассказать про особенности собачьего поведения?

– Михаил Евгеньевич, Нюся – очень системный человек. Она подмечает и запоминает детали, которые обычному человеку даже в голову бы не пришли. Так вот, благодаря этой своей особенности она точно запомнила даты, в которые Болонин оставлял у нее собаку. В первый раз это случилось в ту ночь, когда предположительно убили Алексея Гольцова, во второй – когда Нюся нашла тело Лопатина, потом пес оставался у нее в ночь, когда убили Ивана Дубинина. И только последнее убийство не совпадает по дате. В ту ночь, когда преступник зарезал Мазина, пес был дома. Но Болонин и в тот вечер пытался оставить его у Нюси под предлогом того, что ему нужно в Малодвинск. Просто Нюся отказалась, и они вместе уехали туда на следующий день, взяв собаку с собой.

– Вот видите. Настя, вы же адвокат, причем довольно успешный, хотя и начинающий. Если какой-то факт вываливается из схемы, то значит схема не действующая. То, что собака оставалась у вашей подруги в те три ночи, когда происходили убийства, всего лишь совпадение. И четвертое исключение это наглядным образом доказывает. У вас есть еще какие-нибудь основания считать этого вашего однокурсника преступником? Кроме воющей собаки.

– Он – сын владельца фирмы, торгующей строительными материалами. Той самой фирмы, где наверняка закупался Евгений Мазин. И если спросить у семьи Дубинина, то, скорее всего, выяснится, что, готовясь к ремонту, он ездил именно в этот магазин. И Тимофей Лопатин бывал на работе у своей невесты, которая работает в этой же строительной фирме. И Гольцова Болонин знал. Они с Нюсей вместе ходили в искусствоведческий кружок и бывали у старика дома. И до последнего времени он наведывался к старику, помогал что-то прибить или переставить. И с Ильей Вакулиным Болонин служил в армии и близко дружил. Вам мало совпадений? Михаил Евгеньевич, если есть хотя бы малейшая вероятность, что я права, то Нюсе может угрожать опасность.

Задурманенный недосыпом мозг выловил из всего этого потока информации нечто важное. Что именно? Так, надо сосредоточиться. А, вот. Важно то, что этот неведомый Зимину Болонин служил в армии вместе с Вакулиным. А тот проходил срочную службу в спецвойсках ГРУ. Значит, и Болонин тоже. То есть чисто гипотетически он вполне владеет техниками нанесения такого удара в яремную вену, которым были убиты жертвы. Черт, а ведь права девчонка, совпадение-то подозрительное.

– Михаил Евгеньевич, – голос Анастасии продолжал тарахтеть в ухе, и Зимин поморщился, хотя и чувствовал, что сон окончательно прошел, – я не хочу каркать, но то, что пропал Илья Вакулин, тоже выглядит подозрительно. Вполне возможно, что его уже убили, чтобы повесить на него все преступления. Живой Вакулин имеет шанс доказать, что он никого не убивал, а вот у мертвого такой возможности уже не будет.

Показалось, или Зимин услышал какой-то слабый стон, доносящийся из-за закрытой двери спальни? Он отвлекся от разговора и навострил уши, но в квартире стояла тишина, как бывало всегда, когда Снежана давала ему поспать. В такие минуты сама она отправлялась в свою мастерскую и садилась за плетение кружева. Едва слышно стучали коклюшки, создавая тихий мелодичный звон, под который спалось еще слаще.

– Ладно, Анастасия, – он с сожалением откинул одеяло и начал выбираться из кровати, понимая, что поспать не удастся. – Я приму к сведению вашу информацию и проверю ее.

Стон, теперь уже более громкий повторился, и Зимин, вдруг моментально поняв, что он означает, похолодел и бросился из спальни со всех ног, разыскивая жену. Снежана таки была в мастерской. Сидела на полу в большой луже и держалась руками за свой огромный живот.

– Снежинка, – Зимин бросился к жене, рухнул рядом на колени, чувствуя, как мокро становится голым коленям. – Снежинка, потерпи, я сейчас вызову «Скорую». Что же ты меня не зовешь?

– Будить не хотела, – сквозь зубы проговорила Снежана. – Ты прости, Миша, но выспаться не получится. Ты когда пришел, у меня уже схватки начались, просто редкие, так что я думала, что еще есть время. Но теперь у меня воды отошли. Надо ехать в роддом. А то ты ведь роды принимать не умеешь.

От охватившего его жуткого страха Зимин весь взмок. Осознав, что телефон, по которому можно позвонить в «Скорую», он держит в руке, а в нем по-прежнему находится на связи Анастасия Пальникова, он быстро проговорил в трубку:

– Все, Анастасия, у меня жена рожает. Позже договорим.

– Михаил Евгеньевич, – женский голос в трубке продолжал что-то говорить, но Зимин уже нажал отбой, дрожащими пальцами кинулся набирать единый номер службы спасения, судорожно пытаясь понять, что собирать, за что хвататься и нужно ли поднимать с пола жену.

Все, что только что говорила ему Настя Пальникова, разом вылетело из головы, потому что сейчас ничего не имело значения, кроме белого страдающего лица Снежаны с прикушенной губой.

В доме, находящемся чуть наискосок через парк и дорогу, Настя Пальникова, услышавшая равномерные короткие гудки в трубке, тоже нажала на кнопку отбоя и задумчиво посмотрела в окно, где виднелись начинающие слегка желтеть деревья. Сентябрь в этом году был теплым, чуть ли не летним, но кроны деревьев все равно уже подергивались желтой патиной, как позолотой. Осень. Уже осень.

Внутри раскручивалась тугая и словно усеянная шипами спираль тревоги. Вообще-то Анастасия Пальникова не была тревожным человеком, прокручивающим в голове апокалиптические сценарии будущего. Но сейчас она физически ощущала, что прямо сейчас, в эти самые минуты, с Нюсей происходит что-то плохое. Очень плохое.

На следователя Зимина у нее не было никакой надежды. Кажется, он ей поверил, это уже неплохо, но у него рожает жена, и в эти минуты он вряд ли способен отвлечься на Настины эфемерные предчувствия. Костя! Костя Малахов. Как же Настя сразу про него не подумала. Он влюблен в Нюсю, а значит, вполне способен кинуться на ее защиту, особо не думая.

Настя набрала его телефон. Руки почему-то противно мелко дрожали. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны доступа сети», – сообщил ей противный механический голос. Ну да. Костя пришел с суточного дежурства и лег спать, выключив телефон. Она до него не дозвонится. Черт. Черт. Надо срочно предупредить Нюсю.

Настя набрала третий за сегодняшнее утро номер. Телефон подруги работал, но трубку никто не брал. Длинные гудки ввинчивались в ухо, и на десятом Насте захотелось кричать. А может, Костя у Нюси, и они просто занимаются любовью, не думая ни о чем на свете, а она тут сходит с ума от бессильной тревоги?

Впрочем, это как раз было несложно проверить. В конце концов, они с Нюсей живут в одном доме. Сейчас она поменяет пижаму на спортивный костюм, натянет кроссовки и пробежит два подъезда, отделяющие ее от подруги, чтобы убедиться, что у той все хорошо, и рассказать ей о своих подозрениях.

Даже если у нее Костя и Настя их отвлечет друг от друга, ничего страшного. У нее будет два слушателя вместо одного. И втроем они смогут понять, насколько беспочвенны Настины подозрения, или найдут им подтверждение. Приняв решение, казавшееся вполне разумным, Настя на цыпочках прошла из кухни, где сидела с телефоном, до спальни, в которой крепко спал Денис.

Вчера у него в ресторане был очередной банкет. Гости разошлись поздно, и Денис пришел с работы лишь под утро. Пусть поспит. До того момента, как он проснется, Настя уже успеет вернуться. Быстро собравшись и захватив телефон и ключи, Настя вышла из дома и легко сбежала по лестнице.

В подружкин подъезд входила соседка, поэтому домофон не понадобился. Через минуту Настя уже жала на кнопку звонка Нюсиной квартиры. Мелькнула тень в глазке, и Настя невольно похвалила подругу за осторожность. Сама она часто забывала об осторожности, и Денис все время ругал ее за беспечность.

Дверь открылась, хоть и не очень широко. В подъездном полумраке Настя не сразу разобрала, кто именно ей открыл. Мужская фигура не вызвала у нее подозрений, поскольку она подсознательно была готова увидеть в квартире Костю Малахова, и только через мгновение глаза послали, а мозг четко переработал сигнал, заставивший громко завыть сигнал тревоги.

На пороге стоял Толик Болонин, и до того, как Настя успела отреагировать на тревогу единственно разумным образом, то есть пуститься в бегство, он резко дернул ее за руку, рывком втащил в Нюсину квартиру и захлопнул дверь, молниеносно заперев ее на все запоры.

– В комнату, – приказал Толик.

Он говорил как-то особенно, практически не разжимая губ. Настя предпочла послушаться, судорожно соображая, что делать дальше. Мышечная память моментально вернула ее в прошлое. Несколько лет назад она уже попалась в ловушку, устроенную опасным преступником. Тогда в комнате, где она пришла в себя, было темно и довольно холодно. Тот, другой, преступник тогда затопил печь, чтобы создать нужную ему декорацию, но старый дачный дом, куда он ее привез, не успел протопиться, и Настя сильно мерзла.

Вот и сейчас ее забила крупная дрожь, хотя в квартире Нюси было тепло.

Зайдя в гостиную, одновременно служившую подруге и рабочим кабинетом, она увидела саму Нюсю. Связанная, та лежала в углу дивана, похожая на нахохлившегося воробья, причем без сознания. Лодыжки и кисти рук у нее были перетянуты скотчем, и Настя вдруг подумала, что это больно, липкие полосы наверняка врезаются в нежную кожу. Останутся синяки, и это в лучшем случае.

Толик толкнул ее в спину так, что она упала на колени прямо перед диваном, бесцеремонно обыскал карманы, чтобы изъять телефон.

– Сиди тихо, – предупредил он и неприятно осклабился. – Ты же понимаешь, что если я захочу, то сделаю вам обеим крайне больно?

Настю он тоже связал, так что теперь всю прелесть скотча вокруг запястий и лодыжек она испытала на себе. Да уж, мало приятного. В прошлый раз преступник оставил ее несвязанной, просто запер. Но тогда они были за городом, в пустынном дачном поселке, а сейчас было бы достаточно просто подбежать к окну и начать кричать, вот Болонин и лишал их такой возможности.

Или недостаточно? Каков шанс, что в современном мире кто-то отреагирует на женские крики «Помогите»? В прошлый раз похититель готовил сцену для ее убийства с основательностью. Болонин вряд ли мог так же тщательно подойти к делу, особенно с учетом, что на Настин визит он явно не рассчитывал.

Если это действительно он убил тех четырех мужчин, то не сможет использовать ту же инсценировку, чтобы объяснить гибель двух молодых женщин. Их с Нюсей убийство нельзя будет списать на кровавого маньяка. Получается, для них Болонин придумал что-нибудь другое? Или пока не успел?

От ответа на этот вопрос зависела жизнь. Если Настя его не найдет, то они с Нюсей умрут. Мама будет плакать. И Денис тоже. И Нюсины родители. И листопад они в этом году не увидят, и первый снег тоже. Стоп. В прошлый раз она тоже думала о неминуемой смерти, а потом появились Денис, Феодосий Лаврецкий и полиция – и ее спасли.

Надо верить, что и в этот раз их тоже спасут. Денис, конечно, не знает, куда она пошла, да и вообще вряд ли встревожится, если, проснувшись, не найдет ее дома, но есть еще Костя Малахов, который должен встревожиться, что у Нюси не отвечает телефон. Хотя он спит после дежурства. И Денис тоже спит. А у следователя Зимина рожает жена. И они с Нюсей оставлены один на один с кровавым чудовищем, в которое превратился Толик Болонин.

* * *

Утром, когда ушел Толик, работа у Нюси спорилась. За сорок минут она успела отобрать нужное количество фотографий. В обработку она всегда пускала самые лучшие, самые выигрышные кадры, правда, заказчикам потом отдавала все, за исключением совсем уж неудачных снимков. Им виднее, как распорядиться сделанными фото.

Теперь предстояло каждую из отобранных фотографий пропустить через специальную программу, а то и не одну. Это была кропотливая работа, но Нюся любила ее не меньше, чем собственно процесс фотосъемки. В такие моменты она чувствовала себя почти художником.

Кроме того, снимала она всегда на автомате. Просто каким-то внутренним датчиком видела удачный кадр и щелкала кнопкой фотоаппарата, даже не успевая зафиксировать сознанием, что именно показалось ей таким привлекательным. И уже потом, при обработке, подолгу рассматривала кадры, отмечая каждую свою удачу и радуясь, что заметила, зацепила, сохранила для вечности особенное выражение глаз, мимолетную улыбку, летящую на заднем плане птицу, чей-то искренний восторг или невольный гнев, удивление, радость, благодарность. Анна Беседина была хорошим фотографом и знала это.

Внезапно мысли ее снова вернулись к кадрам, сделанным на месте преступления. Что-то на них не то, а она так и не удосужилась разобраться, что именно. А ведь это может быть важным. Нюся нахмурилась. «Ты уже решила, что флешка на столе Толика – это важно, а в результате села в лужу и обидела старого друга», – сказала она самой себе. Однако внутренний голос не утихал, и Нюся, закрыв папку со свадебными фотографиями, над которыми работала, снова вывела на экран фото с места убийства Тимофея Лопатина.

Клик, клик, щелк, щелк. Она листала фотографии, которые видела уже с десяток раз, не очень понимая, что именно хочет на них найти. Стоп. Вот оно. Она развернула одно фото, и теперь оно занимало весь экран ее большого, профессионального, двадцатичетырехдюймового монитора. В центре него, на траве, под кустом, лежала пачка куриных твистеров, любимого лакомства Тобика.

Ну да. В ту ночь эксперт-криминалист при осмотре места происшествия нашел эту пачку, и Нюся тогда сказала, что они выпали у нее из кармана. Но в тот раз Толик оставил ей несколько пачек с бежевыми этикетками, это Нюся точно помнила. Ну да, вечером она гуляла в шортах и майке, а бежевый пакетик положила к телефону и ключам, в сумочку, с которой ходила на прогулку с собакой летом, когда в одежде с карманами было слишком жарко. А ночью, когда Тобик неожиданно запросился на улицу, натянула велюровый спортивный костюм с карманом на животе, телефон и ключи сунула в карман спортивных штанов, а сумочку и лежащие в ней твистеры вовсе не взяла. Зачем лакомство собаке, у которой неожиданно заболел живот?

В траве же лежал пакетик с зеленой этикеткой. Нюся не могла его уронить, потому что у нее его с собой не было. Это потом, когда она сказала, что это их лакомство, она запихала упаковку в карман на животе, и он страшно ей там мешал. От догадки внезапно ее прошиб пот.

Выронить пакетик с завалявшимися в кармане твистерами случайно мог убийца. Она знала лишь одного человека, у которого твистеры были распиханы по карманам всей верхней одежды. И это был Толик. Нюся зажмурилась и с силой замотала головой, прогоняя вновь возникшие в ее голове черные подозрения.

Нет, она ни за что не наступит на эти грабли еще раз. Они же уже все обсудили. Толик не знал про картины в квартире Гольцова. У Толика была другая флешка с чисто служебной информацией. И то, что все жертвы могли быть с ним знакомы через место его работы, было всего лишь простым совпадением. Но собачье лакомство на месте преступления!

А еще книга. Нюся снова зажмурилась, вызывая в памяти картинку поверхности стола в квартире Толика, с которого она забрала флешку. Там лежала книга. «Ножевой бой спецназа ГРУ», вот как она называлась. Толик и Илья служили именно в спецназе. А там точно учат, как нанести удар в яремную вену. Следствие подозревало Илью, потому что он к тому же имел медицинское образование, но для того, чтобы точным ударом попасть в точку на шее, не обязательно быть медиком.

А еще болезнь Шегрена. Нюся рассказала следствию про встреченную ею Арину Морозову, потому что это Толик велел ей так сделать. Точно, пару месяцев назад она прочитала в интернете историю про англичанку, которой для того, чтобы не ослепнуть, нужна мужская кровь, и рассказала об этом Толику, который в тот вечер притащился к ней на ужин.

И именно он был тем человеком, который напомнил Нюсе об этой истории, да еще натолкнул на мысль, что у встреченной незнакомки, чья внешность так пугала Нюсю, может быть именно болезнь Шегрена. И в результате Нюсиных слов следствие пусть и ненадолго, но пошло по ложному следу. Потому что так захотел Толик. Но зачем он убивал? И еще сливал кровь?!

Нужно срочно звонить Косте, вместе они разберутся. К тому же чуть больше часа назад Нюся сказала потенциальному убийце, что подозревает его в совершении четырех страшных преступлений. Он высмеял ее сомнения и ушел, но это не означает, что он не вернется. На месте Толика Нюся отвела бы домой собаку, потратила время на то, чтобы придумать, как именно избавиться от чересчур догадливой подруги детства, выстроила себе алиби и вернулась, чтобы ее убить. Он же слышал, что Костя придет только в четыре, а значит, времени у него вполне достаточно.

Нюся схватила телефон и набрала Костин номер. Телефон был выключен. Ох, он же лег спать после дежурства. Раздался скрежет. Во входной двери тихо поворачивался ключ. Ну да, у нее есть ключи от квартиры Толика, а у него – от ее квартиры. Это заведено давным-давно, еще в школе. Черт, нужно срочно звонить Насте. У нее есть знакомые в полиции, и она обязательно что-нибудь придумает. Однако сделать второй звонок она не успела. Неслышно и мягко подойдя к ней, Толик вынул телефон из Нюсиных ослабевших пальцев и коротко и резко ударил ее ребром ладони по горлу.

Когда она вынырнула из глубокого обморока, то обнаружила себя связанной в одном углу дивана, а на другом углу тоже связанную скотчем Настю. Господи, а она-то тут как оказалась? Нюся попробовала спросить, но из горла вырвался лишь какой-то неразборчивый сип, да и саднило от усилий. Видимо, из-за последствий удара она потеряла голос. Что ж, закричать и позвать на помощь точно не получится.

На ее сипение отреагировали и Настя, и Толик.

– Нюся, ты как? – спросила у нее подруга.

– Ы-ы-ально, – голос по-прежнему не слушался, и Нюся вдруг испугалась, что так останется навсегда, и тут же усмехнулась нелепости этой мысли. В ее случае навсегда – это явно ненадолго. Вряд ли Толик планирует оставить их в живых.

– Итак, сейчас половина одиннадцатого, – прервал ее размышления их мучитель. – И времени у нас осталось мало, потому что в четыре часа к Бесединой придет ее трахальщик. Нет, ну это же надо, связаться с ментом. Как же низко ты, Нюсечка, пала. А ведь я предлагал тебе выйти за меня замуж, а ты все носом вертела, фифу из себя корчила. И что в итоге? Старлей из ментовки. Грязь под ногами. Быдло трамвайное. Тьфу.

Он демонстративно сплюнул.

– В общем, не важно. Важно, что вы мне сейчас подробно расскажете, до чего додумались и что навынюхивали. А потом я вас убью, вы уж не обессудьте, девки. Оставить вас в живых я не могу. И все обставлю так, чтобы все подумали, что убил вас Илюха. Я же, когда мы в Малодвинск ездили, прихватил кое-какие его вещички из дома бабки. Так что отпечатков тут его найдут с лихвой. Итак, вопрос первый. Кому вы обе успели рассказать про свои догадки? И главное, как вообще обо всем догадались? Ты как, Беседина, говорить можешь? Или тебе водички?

– И-дички, – просипела Нюся.

Он, картинно закатив глаза, ушел на кухню, откуда послышалось звяканье посуды.

– Нюська, ты только не бойся, мы что-нибудь придумаем, – пользуясь отсутствием Болонина, горячо зашептала Настя. – Ты понимаешь, это же он совершил все эти убийства.

– Я знаю, – говорить шепотом получилось, и Нюся так обрадовалась, словно пробежала олимпийскую дистанцию на золотую медаль.

Толик вернулся и сунул ей под нос стакан с водой. Нюся жадно, несмотря на боль в горле, припала к нему губами, вливая в себя прохладную воду, и даже зажмурилась, так ей было вкусно. И правда, перед смертью начинаешь ценить мелочи, на которые обычно не обращаешь внимания. Вода лилась по шее, футболка промокла, на груди появились неровные пятна, от которых становилось холодно и неуютно. Нюся задрожала. Зубы клацнули о край стакана. Толик отобрал его, поставил на стол, пододвинул к дивану стул, сел на него задом наперед, широко раздвинув ноги.

– Итак, дамы. Поехали. Начнем с тебя, Пальникова. Беседина мне свои подозрения уже высказала. Теперь твоя очередь.

Нюся с нетерпением ждала Настиного ответа. Ей тоже было интересно узнать, до чего додумалась ее умная и рассудительная подруга.

– Ты оставлял Нюсе собаку именно в те ночи, когда происходили убийства, – сообщила Настя. – Тебе нужно было уйти из дома, не привлекая внимания соседей, а твой пес воет, когда остается один. Так что ты под разными предлогами приводил его к Нюсе, а сам отправлялся убивать. Я только никак не могу понять, зачем тебе это было надо. Что ты пытался получить? Картины, которые когда-то украл из музея Гольцов?

– Нет, про картины он не знал, – возразила шепотом Нюся. – А нужна ему была флешка, которую он забрал у Тимофея Лопатина. Тимофей регулярно бывал на работе у своей невесты Марины и мог узнать что-то, что представляло для Толика опасность. Да, Толик? Что ты делал? Выводил деньги из фирмы отца, чтобы открыть собственное дело? А Тимофей это понял и решил на этом заработать. Марина мечтала о свадебном путешествии на Мальдивах, вот Тимофей и решил шантажировать Толика, чтобы побаловать любимую. Он попросил у Лукьяновой флешку и скопировал какие-то материалы из рабочего компьютера Толика, а потом предложил их выкупить. Толь, я ведь права?

– Да, ты права. Ты всегда права. Вы обе всегда правы. Лучшие студентки курса, черт бы вас обеих побрал. Ты же знаешь, как отец издевается надо мной. Я должен был уйти и получить самостоятельность, но не мог сделать это без денег. Мне нужны были средства для того, чтобы начать собственное дело. Отец никогда бы не согласился мне их дать. Я уже думал убить его, чтобы получить наследство. Я долгими ночами лежал и представлял, как именно я его убью. Но никак не мог решиться. Понятно, что я сразу стал бы основным подозреваемым. И просто придумал схему, по которой часть денег переводились на счета подставных фирм. А этот гаденыш Лопатин крутился рядом и вынюхивал. Он сообразительный оказался, а его Маринка-дуреха помогла: ответила на пару наводящих вопросов не думая… И, оказывается, пускала его за свой комп без задней мысли. И в один далеко не прекрасный день тот сказал мне, что собрал все доказательства того, что я обкрадываю отца, и готов мне их продать за два миллиона рублей.

– Немного, – грустно прошелестела Нюся.

– Миллион на свадебное путешествие и миллион для первого взноса на ипотеку. Так он мне объяснил свои аппетиты. Я не мог отдать ему деньги, не для того я почти год рисковал, боясь, что отец все узнает. И позволить себя шантажировать тоже не мог. Какие были гарантии, что этот урод, получив два миллиона, остановится?

– И тогда ты решил его убить. Но понимал, что при расследовании убийства следствие довольно легко сможет выйти на тебя. У Тимофея был крайне небольшой круг знакомых. Он бывал только дома, на работе и у своей невесты. Если бы ты совершил только одно убийство, то вероятность попасть в круг подозреваемых была довольно велика. И ты решил спрятать свою главную жертву среди других, не имеющих к Тимофею Лопатину никакого отношения. По твоему плану, это запутало бы следствие, – сказала Настя.

– Да. Как раз в это время Нюся прочитала в интернете про англичанку, которой требовалась мужская кровь, чтобы не ослепнуть от болезни Шегрена. От Илюхи я знал, что у него есть клиентка, страдающая этим заболеванием. Он иногда ходил к ней делать массаж. Нечасто, потому что у нее очень мало денег. Илюха ее жалел и иногда дарил бесплатные сеансы. Явный плюс – она знакома с Гольцовым и бывала у него. В общем, идеальный объект для подозреваемой, и я решил устроить все так, чтобы подумали, что жертв убивают, потому что охотятся за их кровью. По-моему, экзотично…

– У него на столе лежит пособие, рассказывающее про особенности ножевого боя для спецназа, – Нюся шепотом обращалась к Насте, как будто Толика и вовсе не было в комнате. Нет, он, конечно, был, и от него исходила реальная угроза, вот только человек этот ничего общего не имел с другом ее детства. – Он знает, как убить человека точным ударом в яремную вену, как слить нужное количество крови, не уронив ни капли. Оставалось только наметить список жертв, имеющих первую группу крови. И выбрать тех людей, которых на первый взгляд ничего не связывало между собой.

– Первым, кто идеально подходил на роль такой жертвы, стал старик Гольцов. – Настя подхватывала рассказ, словно они с Нюсей играли в пинг-понг, перебрасывая мячик через сетку. – Ты бывал у него дома, знал, что старик живет очень замкнуто. А про его группу крови спросил у Ильи. И, о счастье, она совпала с группой крови Тимофея. Думаю, что о ней ты узнал, задав ему простой вопрос. Вы же общались, когда Лопатин продолжал приходить к Марине. Ты кормил его завтраками, обещая собрать деньги, объяснял, что быстро вывести два миллиона не так просто. Думаю, что и дату назначил. Именно к этой дате Лопатин и приурочил покупку обручального кольца. Получив деньги, он собирался сделать Марине предложение.

– Если бы я знал про подлинники Филонова и Репина, – горько заметил Толик. – Если бы хоть догадывался. Я бы мог не затевать всю эту мутотень с выводом денег из фирмы, рискуя быть застуканным. Я бы мог избавиться от старика и забрать картины из тайника. Никто не знал, что я у него бываю. Никто. Ни одна живая душа. Только ты, ведьма, умудрилась дважды застукать, как я от него выхожу.

Во взгляде, который он бросил на Нюсю, горела такая ненависть, что она даже зажмурилась на мгновение. И как это она пропустила момент, когда из униженного отцом, так и не выросшего мальчика вдруг сформировалось готовое убивать чудовище?

– Ты не был в курсе, а потому убил старика просто для того, чтобы открыть счет. Оставил собаку у Нюси, а сам с вечера пошел к Гольцову под каким-то предлогом и убил его, опробовав удар, который потом стал твоим фирменным. Думаю, для того, чтобы первый раз слить кровь, тебе понадобилось довольно много времени. Но ты порепетировал и отточил технику, после чего ушел никем не замеченным. Наверняка ты думал, что тело найдут быстрее. Просто уж так получилось, что одинокого старика хватились только через неделю. К тому моменту ты уже совершил то самое убийство, ради которого все и затевалось. Избавился от шантажировавшего тебя Лопатина.

– Когда он в очередной раз притащился к Маринке на работу, я назначил ему встречу. Ночью. В сквере, у гостиницы. Его это вполне устраивало, потому что он поздно возвращался от этой курицы, и в его интересах было, чтобы нас никто не видел. Мы договорились, что он принесет флешку с материалами, а я – деньги, а после обмена мы будем квиты. Я поджидал его в кустах, махнул рукой, чтобы он ушел с освещенного тротуара. Этот лох даже ничего не заподозрил. Я убил его с одного удара, а потом быстро слил кровь в пластиковые системы для капельниц. У Илюхи таких были залежи, я и позаимствовал как-то раз, когда к нему пришел. Еще я сразу решил, что буду забирать у жертв телефоны. На всякий случай, вдруг пригодится, если версия с охотником за кровью не сработает. – Голос Толика как-то изменился, а взгляд затуманился, словно он получал от собственного рассказа какое-то только ему ведомое удовольствие.

– Интересно, что ты почувствовал, когда узнал, что именно Нюся нашла тело Лопатина? – спросила Настя, заметив его состояние. – Да еще с твоей собакой на поводке.

– Сначала я дико испугался. Она же могла меня видеть. Но потом выяснилось, что видела она только эту старую дуру Морозову, которая ночью поперлась кормить бездомную собаку. Да еще с бидоном. Я так внутренне хохотал, когда Нюська мне про это рассказывала. – Он прикрыл глаза. – Это как нельзя лучше работало на придуманную мной версию. Оставалось только напомнить этой дуре про наш разговор о болезни Шегрена и подтолкнуть ее к тому, чтобы она рассказала полиции.

– На месте преступления он выронил пакетик с куриными твистерами. Они же у него распиханы по всем карманам. – Нюся по-прежнему шепотом говорила о Толике исключительно в третьем лице. Не могла себя заставить обратиться к убийце напрямую. – Когда их нашли, я решила, что сама их потеряла. Но у меня дома были другие пакетики, бежевые, а не зеленые. Да и выходя ночью на улицу, я их не взяла. Зачем угощение собаке, у которой болит живот? Если бы я сразу это осознала, то Толик попал бы под подозрение с самого начала. Но я ввела полицию в заблуждение, да еще и пакетик как улику с места происшествия забрала. Просто я там все сфотографировала и сегодня утром, разглядывая снимки, все поняла.

– Это уже после моего ухода? – осведомился Толик, открыв глаза. – Тогда тем более хорошо, что я вернулся.

– Для укрепления твоей версии ты через несколько дней выбрал новую жертву. – Настя продолжала раскручивать спираль событий. То ли тянула время, то ли действительно хотела расставить все по местам. – Иван Дубинин делал ремонт, регулярно ходил в ваш магазин. Ты его заприметил, начал разговор, под каким-то предлогом узнал группу крови, а заодно и график работы. Это же просто, надо всего лишь спросить, в какое время доставить заказанные стройматериалы. Думаю, что такие, ни к чему не обязывающие разговоры ты вел со многими клиентами. Просто Дубинин подошел, потому что частенько возвращался с вечерней смены в шиномонтаже, да еще и через пустырь, на котором легко совершить убийство и остаться незамеченным. Тебе, Болонин, просто черт люльку качал, потому что ты понятия не имел, что Дубинин тоже окажется связан с Гольцовым и решит за деньги последнего вернуть похищенную картину Левитана. И что это пустит следствие по еще одному ложному следу. Ставка на историю с кровью не сработала, зато появилась версия, что убийца охотился за живописными шедеврами. Тебя это вполне устраивало.

– На какое-то время он решил, что убийств вполне достаточно. Передышка была довольно длинной, но потом следствие забуксовало. Версия с картинами тоже перестала склеиваться, а от меня Толик узнал, что Марина Лукьянова настаивает на том, что основной жертвой преступления был именно Тимофей, – подхватила Нюся, продолжая сипеть. – Нужно было срочно отвлечь внимание на новый труп, и он убил четвертую жертву, которую тоже подобрал заранее. Евгений Мазин занимался ремонтами и частенько бывал в строительном магазине фирмы Болониных. Вот он совсем никакого отношения ни к Гольцову, ни к остальным жертвам не имел, так что все запутывалось еще больше.

– Но в ночь убийства Мазина он не оставлял тебе собаку, – заметила Настя.

– Он хотел, – с усилием сглотнула Нюся. – Придумал себе алиби, мол, надо съездить в Малодвинск, чтобы отвезти продукты бабушке Ильи. Но я не согласилась оставаться с Тобиком, и тогда поездку перенесли на следующий день. Отказаться от нее совсем Толик не мог, это выглядело бы подозрительно. Кроме того, нужно было забрать те самые улики, которые он теперь собирается оставить в моей квартире, чтобы навести подозрение на Илью. А на убийство Мазина он отправился, рискнув оставить Тобика одного. Когда мы заехали за ним на следующий день, мне соседка сказала, что минувшей ночью Тобик очень сильно выл, мешая ей спать. Я сначала не обратила на это внимания, решила, что старушка что-то перепутала. Но я думаю, что она даст показания, на основании которых можно будет установить, что Толик не ночевал дома.

– Для этого нужно, чтобы полиция узнала о том, что собака выла, – зловеще улыбаясь, сообщил Болонин. – А у вас, девки, больше не будет такой возможности. Я выслушал все, что вы могли сказать. Должен признать, что мозги у вас по-прежнему работают хорошо. Только они вам больше не понадобятся. Даже если твой мент и вспомнит, как соседская бабка говорила про воющую собаку, он настолько туп, что ни за что не поймет, что именно это означает. Именно он вас найдет, когда в четыре часа явится сюда в предвкушении сладкого свидания, вкусного обеда и теплой постельки. Он найдет ваши трупы и доказательства того, что вас убил Илюха.

– А где он? Ты и его уже убил?

– Нет, только собираюсь. После всего, что он натворил, он просто обязан покончить жизнь самоубийством. И он это сделает, как только я его найду. Спрятался от правосудия, гаденыш, и телефон выключил. Но ничего. Я знаю, как его выкурить из той норы, в которую он забился. Когда-то давно мы с ним разработали систему спецсигналов на тот случай, если кому-то из нас срочно потребуется помощь. А связь с внешним миром он держит как-то. Нужно же ему что-то есть и пить, а заодно выяснять, все ли в порядке у бесценной мамаши и бабки. Вот я ему весточку и оставлю. Сам придет в условленное место, никуда не денется, а я там уже буду ждать. И все сложится. Только вы об этом уже не узнаете, кисули.

Из-за пояса он достал нож с тонким длинным лезвием и черной ручкой с неравномерными насечками. Нюся вспомнила, что какое-то время назад Толик хвастался перед ней этим ножом, у которого даже имя было. Акела. Если бы она тогда знала, что именно так будет выглядеть ее смерть, то слушала бы про нож внимательнее, но кто знал…

Глядя сейчас на Толика, она понимала, что перед ней сумасшедший. Возможно, не в клиническом смысле этого слова, но все-таки не совсем нормальный человек, совершивший четыре убийства и сейчас хладнокровно решившийся еще на два. Глаза у него горели каким-то болезненным огнем, точнее, дьявольским, потому что в друге ее детства Толике Болонине не осталось ничего человеческого. И о пощаде просить бессмысленно, потому что нет в нем больше жалости. И страха перед наказанием нет. И простой осторожности нет тоже.

Его тщательно выстроенный план давно уже посыпался и теперь имел огромные прорехи, которые не могло не заметить следствие. Да, ему долго везло, потому что жизнь подкидывала удивительные совпадения, позволяющие настоящему преступнику держаться в тени, но сейчас эта тень таяла, расползалась, лишала надежного укрытия. И каждый следующий преступный шаг приближал его к бездне. Впрочем, для них с Настей это вряд ли что-то меняло.

В подъезде послышался какой-то странный шум. Толик тоже его услышал, замер на мгновение, обернулся в сторону входной двери, навострив уши, словно волк в минуту опасности. В следующее мгновение дверь рухнула под сильным ударом, и в квартиру ворвались люди в черном камуфляже, масках и с автоматами в руках.

– Не двигаться. Работает ОМОН.

Толика сбили с ног. Он лежал на полу с заведенными за спину руками, на которые деловито надевали наручники. В комнату не спеша вошел следователь Зимин, а вслед за ним ворвались Костя Малахов и Денис Менделеев.

– Нюся…

– Настя…

– Что ж вы так долго, мальчики? – хором спросили Нюся с Настей и одновременно заплакали.

* * *

Пока Зимин ехал в роддом, его разъедало чувство тревоги. Он был уверен, что переживает за жену. Очень бледная Снежана периодически стонала сквозь стиснутые зубы. Он знал, что она держится, чтобы не пугать его еще больше, но ей больно, очень больно. Он был бы рад взять на себя хотя бы часть этой боли и мучился, что не может.

Он вдруг подумал, что все, что в этой жизни имеет значение, обязательно приходит через страдание. И любовь, и дети, и справедливость. И почему вселенная так устроена? Наверное, чтобы острее чувствовать и больше ценить счастье. Понимать, как оно хрупко, и беречь его всеми силами.

Вызванная им «Скорая» доехала до здания областного роддома, и Зимин немного расслабился, понимая, что они точно успели. Еще чуть-чуть – и у него вдобавок к дочке родится сын. Он улыбнулся и поцеловал Снежану. Она ответила слабым пожатием руки и тут же вцепилась в нее со всей силы, пережидая очередную скрутившую ее схватку. Шепнула: «Я справлюсь». Даже в такой момент его жена думала о нем и о том, чтобы он не волновался.

«Скорая» закатилась на пандус приемного покоя, Зимин шагнул туда вслед за женой, которую уже встречали две акушерки, аккуратно подхватили под руки, помогая пройти внутрь. Одна из них забрала из рук Зимина сумку с вещами. Ее Снежана собрала еще недели две назад, в шутку называя тревожным чемоданчиком. Удивительно, что в суматохе они его не забыли.

– Все, папаша, а вам тут нечего делать. Идите себе. Часа через три позвоните, узнайте, как дела. А пока не путайтесь под ногами. Или у вас партнерские роды оплачены, не дай бог?

– Что? – Зимин очумело покрутил головой, пытаясь понять, что у него спрашивают. Партнерские роды? Нет, он точно знал, что при всей своей следовательской закалке этого зрелища не вынес бы. Да и Снежана была категорически против. – Нет. Мы не заказывали.

– Вот и иди себе с богом.

– Куда?

– Да откуда ж я знаю? – удивилась акушерка. – Хочешь, на лавочке сиди во дворе. Хотя лучше домой. Только не пей много.

– Что? – Нет, у него сегодня положительно были проблемы с пониманием обращенной к нему речи. – Я вообще не собираюсь пить.

– Все вы так говорите, – акушерка неодобрительно покачала головой, – а потом напиваетесь на радостях. Ладно. Делайте что хотите. Звоните через три часа. Раньше не родит. Это я вам точно говорю.

Снежану увели. Зимин вышел на улицу и действительно сел на скамейку, стоящую неподалеку. Ноги его не держали. Все-таки поспать ему удалось совсем мало, и волнение за жену не добавляло ясности мысли. Три часа. И что прикажете делать ему в это время? Вернуться домой и попытаться еще поспать? Позвонить теще, что Снежану увезли в роддом, и ехать за ними с Танюшкой, потому что потом для этого уже не будет времени?

Ему внезапно очень захотелось, чтобы умная, ироничная и в любой ситуации сохраняющая спокойствие теща сейчас была рядом. Ирина Григорьевна сможет его успокоить. По крайней мере, когда Снежана рожала Танюшку, именно теща объясняла ничего не соображающему Зимину, что роды – это естественный процесс, через который проходят миллионы женщин, и что все обязательно будет хорошо.

Он тогда ей поверил, и она не обманула. Зимин достал телефон, и тот зазвонил в его руке. Звонила как раз теща, и Зимин вздрогнул от такого совпадения. Ведьма она, что ли? Конечно, добрая ведьма, не злая.

– Да, Ирина Григорьевна, – ответил он, стараясь скрыть внезапную слабость голоса.

– Миша, я звоню тебе сказать, что мир не рухнул и не рухнет, – задорный голос в трубке вывел из ступора. – Зная твою тонкую душевную организацию, я полагаю, что ты находишься в полуобморочном состоянии, так вот уверяю тебя, что для этого нет никаких оснований.

– Вы уже знаете? Откуда? – глупо спросил он.

– Снежана позвонила. Откуда же еще, – усмехнулась теща в трубке. – Сказала, что, когда ее уводили в предродовую палату, у тебя было такое лицо, как будто тебе срочно нужен нашатырь. И попросила меня выступить в этой роли. Миша, не убивайся. Снежинка со всем справится. Вторые роды гораздо легче первых, а главное – быстрее. Так что ждать нам предстоит недолго. Займи это время с пользой.

– Я сейчас возьму машину и за вами приеду.

– Не надо за нами пока приезжать. Мы с Таточкой пироги затеяли. Тесту еще доходить, да и в печи им потом час стоять. То есть если хочешь, то приезжай, конечно. Накормлю тебя обедом, дождемся пирогов и новостей и часика в четыре поедем в город. Завезем часть пирогов в больницу, а потом дома будем пить чай и отмечать. Как тебе такой план?

Зимин почувствовал, что сейчас заплачет. Да. Ему срочно нужно ехать на дачу. Расположиться на теплой веранде, усадить на колени Танюшку, съесть тарелку горячего супа, вдыхать аромат подходящих пирогов и наблюдать за спокойными и несуетливыми действиями Ирины Григорьевны в ожидании добрых новостей.

Внезапно у него в голове возник сбивчивый и взволнованный голос Насти Пальниковой. Девчонка звонила ему, чтобы предупредить. И то, что она сказала, действительно заслуживало проверки, а он, отвлекшись на Снежану, совершенно забыл о служебном долге. Нехорошо это. Непрофессионально. Семейный уют и пироги – это прекрасно, но у него есть три часа на то, чтобы сделать свою работу.

– Ирина Григорьевна, обедайте без меня, – заявил он и встал со скамейки. – Мне нужно по работе кое-что предпринять. Как только освобожусь, я сразу к вам приеду. Хорошо?

– Хорошо. Работай, Мишенька. Каждый, когда волнуется, должен что-то делать. Я буду печь пироги, а ты работай.

Зимин нажал кнопку отбоя, оглянулся на здание роддома, за стенами которого выполняла сейчас свое главное предназначение его жена, стиснул зубы, чтобы снова не расчувствоваться. Что ж, каждому свое. Кто-то в муках дает новую жизнь, кто-то забирает чужую, а его задача – вычислить и обезвредить преступника, возомнившего, что может творить зло безнаказанно. Так не должно быть, и так не будет.

Телефон Кости Малахова был выключен. Понятно, парень спит после дежурства. Пожалуй, надо съездить к свидетельнице Бесединой и поговорить с ней о ее друге детства, имеющем странную привычку пристраивать свою собаку именно в те ночи, когда происходят убийства. Вызвав такси, Зимин набрал номер Бесединой, но она не брала трубку.

Кажется, у Костика с ней роман. Будет неудобно, если он заявится к Бесединой и обнаружит у нее под боком своего оперативника. Хотя к черту условности. Это работа, и не надо ее путать с личной жизнью. Приехало такси. Сев в машину, Зимин набрал номер Насти Пальниковой. Та жила в одном доме с Бесединой, так что было бы неплохо, чтобы она тоже приняла участие в разговоре. В конце концов, совпадение по датам – это ее открытие.

Однако и телефон Пальниковой был вне зоны действия сети. У Зимина вдруг похолодело под ложечкой от дурного предчувствия. Человек, которого они ищут, жестокий и хладнокровный убийца, способный нанести один точный и смертельный удар, а также слить кровь, не проронив ни капли. Он не оставляет следов. И свидетелей он тоже явно не оставляет. А потому действовать надо быстро. Максимально быстро. Чтобы не было поздно. И это при условии, что он, старый дурак, уже не опоздал.

Он набрал очередной номер, вызвав к квартире Анны Бесединой оперативную группу, а также ОМОН. Если ему показалось лишнее из-за бессонной ночи и нервяка, то он потом повинится, что стреляет из пушки по воробьям. А если нет, то вполне возможно, что он дает очередной жертве убийцы крохотный шанс.

У Зимина в мобильнике был номер матери Кости Малахова. Костя сам как-то его дал. При их опасной работе это было нелишним. И Зимин тогда, помнится, оценил подобное доверие. Сейчас оно оказалось как нельзя кстати. Тамара Николаевна Малахова взяла трубку с первого гудка.

– Да, я слушаю.

– Здравствуйте. Это следователь Зимин. Скажите, Костя дома? Я не могу до него дозвониться.

– Да, здравствуйте, Михаил Евгеньевич. – Костина мама, оказывается, знала, как его зовут. – Он спит после дежурства. Мне его разбудить?

– К сожалению, да. Это срочно.

– Хорошо. Сейчас.

Зимин услышал легкие шаги в трубке, а потом приглушенный голос Малаховой: «Костя, просыпайся, сыночек. Это Зимин». Небольшая пауза, шорохи, бормотание, а потом голос Константина в трубке, немного сонный, но звонкий. Эх, молодость, молодость. Когда-то и он умел, просыпаясь, так же легко переходить от сна к бодрствованию. Сейчас на это требуется время.

– Слушаю, Михаил Евгеньевич.

На то, чтобы объяснить ситуацию, ушла всего минута.

– Я понял, еду. Ах ты, черт.

– Что такое?

– Я включил телефон. Там час назад непринятый звонок Насти Пальниковой, спустя десять минут Нюсин, а потом уже ваш. Что-то действительно случилось, Михаил Евгеньевич. Что-то плохое.

– Не раскисай, старший лейтенант, – жестко приказал Зимин. – Я уже практически доехал. И ребята тоже.

Зимин приехал к дому Бесединой первым. Во дворе шел ремонт, укладывали асфальт, и он возрадовался этому обстоятельству. Их служебные машины не смогут встать под окнами, а значит, потенциальный преступник, если он, конечно, действительно в квартире Бесединой, их не увидит. Вторую группу захвата он на всякий случай отправил по адресу Анатолия Болонина, однако внутренним чутьем Зимин был уверен, что Болонин здесь, в квартире Бесединой.

Из соседнего подъезда выбежал взлохмаченный высокий молодой мужчина. Смутно знакомый. Ах да, это же Денис Менделеев, гражданский муж Анастасии Пальниковой. Шеф-повар в модном ресторане. Они со Снежаной отмечали там годовщину свадьбы, встретили тогда Настю с мамой, журналисткой Инессой Перцевой, и Настя познакомила их с Денисом. Да, точно, это он.

Сейчас Менделеев со всех ног устремился к подъезду, где жила Беседина. Зимин окликнул его.

– Денис. Стойте.

Молодой человек остановился. Взгляд у него был дикий.

– Вы кто? А, да. Вы следователь. Настя нас как-то знакомила. Михаил Николаевич, кажется.

– Евгеньевич, но это не важно. Вы ищете Настю?

– Да. Она ушла из дома, пока я спал. Я проснулся, позвонил, а у нее телефон выключен. И тут мне позвонил Костя.

Малахов, значит. Ну да, Настя и эта Нюся подруги. Познакомили своих молодых людей, значит. Нет, когда все закончится, он Малахову голову оторвет.

– Денис, поверьте, туда пока нельзя.

– Что значит нельзя? Там Настя, и ей может грозить опасность.

У торца дома Зимин заметил машину группы захвата и вторую, с его ребятами. К ним уже со всех ног бежал Костя.

– Денис, оставьте это профессионалам. Они уже приехали. Я уверен, что все будет хорошо. Мы с вами оба знаем Анастасию. Она достаточно умна и сильна для того, чтобы тянуть время и морочить преступнику голову. А он не убьет свидетелей, пока не узнает, что им известно и что они успели кому-то рассказать.

Начавшийся штурм квартиры длился недолго. Болонин, несмотря на всю его армейскую подготовку, не успел ничего предпринять. Настя и Нюся, связанные скотчем, сидели на диване и выглядели испуганными, но невредимыми. Костя и Денис, ворвавшись в квартиру, бросились к ним.

– Настя!

– Нюся!

Девицы заплакали, Зимин усмехнулся. Женщины все-таки остаются женщинами, какой железной волей они бы ни обладали. Но эти две все равно молодцы. Продержались до их прихода. Не дали себя убить.

– Михаил Евгеньевич, – Настя сквозь слезы смотрела на Зимина. – Спасибо вам. За то, что услышали и поверили. Мы с Нюсей ни до кого не смогли дозвониться. Если бы не вы…

– Не за что, – на Зимина вдруг навалилась вся прошедшая бессонная ночь и жуткая тревога за Снежану. Чувствуя, что его не держат ноги, он плюхнулся на первый попавшийся стул, точнее, компьютерное кресло у рабочего стола Анастасии Бесединой. – Это моя работа, Настенька. И как-то так получилось, что в этот раз вы с Анной выполнили ее лучше, чем я. Расскажете?

Болонина увели. Освобожденные от пут узницы чинно сидели рядком на диване, держа за руки своих мужчин, и рассказывали все, что им удалось узнать о доказательствах вины Анатолия Болонина. Рассказ выглядел связно, вот ведь козявки, такую историю размотали.

Теперь оставалось только найти улики. На квартиру к Болонину и в дом к его родителям в Подкаминском были отправлены оперативники. Спустя полчаса появились и первые результаты их работы. Так, в квартире Анатолия Болонина была обнаружена флешка в виде мастерка без цепочки, а на ней материалы, наглядно свидетельствующие о том, что Болонин регулярно обворовывал фирму своего отца, переводя деньги на подставные конторы. Всего за полгода он вывел со счетов порядка пяти миллионов рублей, которые и собирался вложить в раскрутку собственного бизнеса.

Нашли и документы, свидетельствующие об открытии собственной торговой фирмы, уже заключившей первые контракты с поставщиками. Работать фирма собиралась на новых рынках, которые Болонин-старший рассматривал в качестве перспективных для расширения своего бизнеса. То есть крал Анатолий не только деньги, но и идеи.

Также на балконе его квартиры обнаружили мешок с черным спортивным костюмом и кроссовки, а на них незначительные, но все-таки следы крови. В сарае в Подкаминском – испачканная землей лопата. Служебная собака привела в лес, примыкающий практически к забору Болониных. Там оперативники нашли закопанные пластиковые резервуары с кровью четырех жертв.

– Так вот зачем прошлой ночью Толику очень надо было съездить в Подкаминское, – задумчиво пропищала Нюся. – Я все это время боялась, что сегодня станет известно о еще одном трупе, а он просто избавлялся от самой главной улики.

– Все это время он хранил эти пакеты в автомобильном холодильнике, который возил в багажнике своей машины. Надеялся использовать их, как улики против Ильи Вакулина. Только Вакулин, исчезнув, нарушил все планы Болонина. То ли понял, кто на самом деле совершил все преступления, и смекнул, что рано или поздно станет новой жертвой, то ли просто испугался и спрятался. Это мы выясним, когда его найдем. Знать бы еще, где именно он скрывается. Он – важный свидетель. А мы так и не поняли, где именно он мог так надежно залечь на дно. Все его контакты, а их не так уж и много, проверены. Нигде не появлялся. Умело, надо признать. Хорошо их с Болониным в армии учили.

– Ему надо что-то есть и пить, – пробормотала вдруг Настя.

– Простите, Анастасия, что?

– Толик… Анатолий Болонин сегодня сказал, что Вакулину надо что-то есть и пить. Ну конечно, как же я сразу не догадалась.

Зимин вдруг почувствовал, что начинает сатанеть. Да что ж такое. И почему эта пигалица все время оказывается на шаг впереди его самого? Вот какого черта она пошла в адвокатуру, а не в следствие? Каким бы профессионалом стала. Это же уму непостижимо.

– Выкладывайте, – рявкнул он. – Мне надоело, что вы все время скрываете что-то от следствия, а в результате попадаете в передряги, из которых вас надо вытаскивать.

– Я уже сказала вам спасибо за то, что вы нас спасли, – с достоинством ответила Настя. Нет, ей решительно нравилось его злить. – А вот от вас ответного спасибо так и не услышала. Мы обе не виноваты, что умны и наблюдательны. И да, мне кажется, я знаю, у кого скрывается Илья Вакулин. Видите ли, я вчера случайно столкнулась в супермаркете с Ариной Морозовой и подвезла ее до дома с тяжелыми сумками. Очень тяжелыми сумками. Там было столько еды, сколько совершенно не нужно одинокой и не очень здоровой пенсионерке. Такой типично мужской набор продуктов, если вы понимаете, о чем я говорю.

Зимин оторопело смотрел на нее. Ну да. Вакулин иногда делал Морозовой бесплатный массаж, потому что жалел одинокую пожилую женщину, у которой не было достаточно денег на его недешевые услуги. Почему бы ей не оказать ему ответную любезность, когда он попал в непростую ситуацию.

– Малахов! – рявкнул он.

– Я сейчас съезжу, Михаил Евгеньевич. – Костя с явной неохотой выпустил Нюсину руку и вскочил с дивана. – Нюся, я скоро вернусь. Ты продержишься тут без меня?

– Мы с Денисом ее к себе заберем, – успокоила его Настя. – Нечего ей тут одной сидеть. Да и с горлом надо разобраться.

– Нет, – замотала головой Нюся, причем довольно решительно. – Михаил Евгеньевич, мне надо на квартиру к Болонину. Я могу туда попасть?

– Нет, – покачал головой следователь. – Там идут оперативные мероприятия, после чего квартира будет опечатана.

– Мне надо забрать Тобика, – еле сипела Нюся. – Он же не может остаться один в опечатанной квартире. И, кроме меня, это некому сделать. Родителям Толика пес вряд ли нужен. Не пропадать же ему. Он славный и ни в чем не виноват.

– Собаку можете забрать. Я сейчас позвоню, чтобы вам ее отдали. А завтра обе явитесь в следственное управление, чтобы зафиксировать ваши показания под протокол, – мрачно буркнул Зимин. – И да, таки спасибо вам, что вы обе такие умные и наблюдательные. Но если я еще раз увижу вас рядом с каким-нибудь трупом, пеняйте на себя.

У него зазвонил телефон. «Снежана» – было написано на экране. Сердце пропустило удар и тут же забилось в удвоенном темпе.

– Да, Снежинка! – заорал Зимин в трубку. – Что случилось?

– Ничего не случилось, балда, – нежно ответила жена. Голос у нее был усталый, но счастливый. – Кроме того, что у тебя пять минут назад родился сын. Ты скажи маме и Танюшке, ладно? Потому что мне нужно немножко поспать.

– Да. Скажу. Спи. – Зимину вдруг стало так легко, словно у него с плеч упала целая гора, которую он тащил, даже не осознавая ее неподъемной тяжести. – А я дело раскрыл. И убийцу поймал. Точнее, не я раскрыл, а две неугомонные девицы, в чем-то похожие на тебя. Я вас обязательно познакомлю. Они тебе понравятся. Снежинка…

– Что?

– Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, – засмеялась его уставшая жена. – А ты уже сказал этим неугомонным девицам, что если еще раз они влезут в какое-нибудь расследование, то пусть пеняют на себя?

Конец