Теперь (чтобы воспретиться на веки малые Ирландужных Древ и Лили О'Рангусей), касаемо генезиса Гаральда или Хамфри Шимпденового рабочего позорвища (мы сновна в дофамильном продроматическом периоде, разумеется как раз когда энос⁰ меловал нахолльные силки) и сбрасывая раз и на всё те теории из по-старее исторчников которые б связали его назад с такими стержневыми предками как Глюезы, Грэйви, Нордысты, Анкеры и Ухоплеты Сидлсгэма в Сотне Мужгуда или б провозгласили его о́тгрызком викингов что основал оружной взюд и поседлил себих в Херрике или Эрике, лучшая удостоверенная версия, Думлат¹, читай Прочтение Хофеда-бен-Едара², содержит что было так. Сказано бывало как то нам в начале случась что подкарманивающий Цинцинат сей величественный старый садовник сберегал дневной свет под своей секвойей одним знойным саббатным послуднем, Хэг Чиввичас Ив³, в допаденческом райском миру следуя своему плугу за корешоками в заднем саду его тачерни, старного прибрежного отеля, когда королечество возвещено было бегуном усподобясь остановить себя на столбовой дороге вдоль которой досужелюбивый лис метался преследуем, тоже пешим шагом, сворой кокер-спаниелих. Забвен до всего окромя своей вассала простой верности своему этнарху Хамфри или Гарольд мешкал не с тем чтоб запрягать и седлать, но выковылял жарколиц каким и был (его потный бандан навыпуск из пальто своего кармана) поспешая на предворки своего паблика в тропи, подпруге, солашарфе и шотландке, гольфах, портянках и бульдожьих ботах огнеохрашенных в киноварь горящим мергелем, позвякивая своими турникетными ключами и неся ввысь меж закрепленных копий охотничего пикника высокий шест на конечнике которого цветочный горшок прилажен был земным концом воодружай осторожно. На его величество, кто был, или частенько прикидывался, заметно дальнозорким с зелена молоду и все намеревался поинтересоваться что, по сути дела, вызвало вон ту насыпную дорогу быть столь изрытвенной, спрашивая заменно растолкованным быть что до того не были ли перемёт и искусные мёшки теперь более извлюбленной наживкой для лобстервли^3* 'честной прямоватый Харомфрилд отвечал на отнюдь не неуверенных тонах очень аналогично с бесстрашием на лбу: Науф, вош червичест, ё бил лишай лювив на фон жуклятых уховорток. Наш моряцкий король⁴, осушая булькáл очевидного адамэля, дяр как и гжорб, по сему, прекратив глотать, улыбнулся наисердечно под своими моржовыми усами и потакая тому вовсе не гнияльному юмору что Вильгельм Завоебальник по линии прялки унаследовал вместе с врожденным белочубом и некоторой короткопалостью от своей тёбки Софеи, повернулся к двоим из своих экскорта галлогласцев, Майклу, эфиродному лорду Лейкса и Оффали и юбилейному мэру Дрогеды, Елтуху (двое дробовиков быв Майкл М. Мэннинг, протосиндик Уодерфорда и одно Итальянское высочество по имени Джубилеи в соответствии с поздней версией цитируемой ученым схолархом Коневаном Канмахнойзом), в любом случае триптихная религиозная семья симфаллизируя пуритацию доктрины, бизнесс по обыкновениям и жердо́чек болиголистника где церклашковые скартофенники⁵ растут и заметил дилсидульственно: Чудокостки Святого Хуберта как у нашего красного брата с Порицании пошел б дым из ушей, знал б он что у нас за достоверного бейливика стоит там шлагбаумщик, который является по очереди шлагсъебщиком ни капли не реже чем уховёрчем! Ибо он знавачил Джома Пилла с его двором таким серым и его местычки у себя дома по утрам. (Доселе слышен тот булыжный коростный смехоч, как тавтявкает оживишенно, средь придорожного древа что леди Мохпатрик посадила, и все еще ощущается смешкучное молчание камнедетого неразборчивоя: Ятъ иль зап редели Борна.) Возникает вопрос это и есть ли факты его имяземства как свидетельствованно и сопохваленно в обоих или одноих побочных эндрюполмерфных повествованиях. Эти ль есть их фатумы чтитаем мы по сибеллинам меж фасом и его нефасом⁶. Никакого навоза на дороге? Так и быть ли Недо́мею нашим местом чем?⁷ Дра, Мулахчи⁸ наш королеемый хан? Мы вот еще пожалуй не так скоро и увидим? Пинк понксит этот помячитель ибо дытается альяценза где конце́петры со Сцентаврами останавливаются. Держи в уме, сын Хокмаха, если тому быть есть у тебя метег в твоей середности, этот чел- гора и на ветр пермен те' взойти. Отшвырнем мы-ка всю ошибочность, такую же тщедательскую как и вычурную, что был это не цам царь, а его неразлучные сестры, некоролируемые сомнамболтушки, Шуткаризада и Дыньязада, кто впоследствии, когда грабительники подстрелили социолампенов, спустились в мир в качестве развлекательниц и были поставлены на сцене Мадам Садлоу как Роза и Лили Мискингетка в панталиме⁹ те две питтки¹⁰ покровыплательсвуемые¹¹ Милиодорус и Галатеистка. Огромный факт возникает что после сей исторической даты все олографы доселе эксгумированные инициаленные Харомфри несут сиглу Х.Ц.Е. и пока был он голодлинным и то́лькощим и вечно добрым Дуком Амфри для худогладных чернодяев Лукализойда¹² и Шимберса его ж корешам было это равно зумеется приятным потрясением простого люда которое и дало ему как смысл тех нормативных литер кличку Ходит Челок Этот¹³. Импозантным целовсяким он всегда на самом деле и выглядел, постоянно такой же как и равен себе самому и внушительно весьма достоин любой и каждой всей такой универсализации, каждый раз непрерывно обозревал он, посреди горланий от перед Прими этих децл психичек! и Сними эту белу шляпу! разноображенных Останови его Грог и Занеси это в Журнал и Гробыча в его (басогласых) Ботах, от доброго старта до счастливого финиша по-настоящему католическое скопище собралось сообща в том короля пирном доме из атласа глянцеподобно поверх огней рампы из голослиных вельдов и бычеследов единодушно чтоб рукаплодировать (инспирация всей его жизни и хиты их карьер). М-ра Валленштейна Вашингтона Семперкелли зелеве́чная¹⁴ труппа в представлении по высочайшему повелению специальным запросом с учтивым соизволением для богочертивых целей сие студень-нациятое представление проблемных страстей христовых тысячевекия, идущее веско со времен мироздания, Королевский Развод¹⁵, затем под приближение к вершине его кульминации, с амбициозными антрактными оркестровыми подборками из Мальчешской Девочки и Лили на всех кобыльственных высоковеленных вечерах из его виценосной ложи (его боссалона- потолочена имеется там публевок и менее выдающийся чем красношапочки Маккаби¹⁶ и Каллена¹⁷) где, истый Наполеон Н-й, наш миросцения непосредсвенный шуткопьес и кекельтокомедиант по собственному умудрению, этот пронародель все время сидел, имея полноту своего хаоса вкруг себя, с неизменным широтянутым платком охлаждая всю его шею, затылок и лопатки и в обшитом гардеробными панелями смокинге полностью запрокинутым из рубашки метко величаемым хвасточкин лист¹⁸, по всем пунктам далеко выкрахмаливая отпраченные гвоздодеры и мармором крытый высший комонд партерных стойл и ранний амфитеатр. Пьеса была таковой: смотри на лампы. Состав был таким: смотри под часами. Дамский круг: накидки можете не снимать. Яма, проммеры и партер, места только стоя. Завсегбухаи в глаза бросаясь возникаенны.

По-низменнее смысл там вчитан был в эти персонажи буквальный смысл которого приличие едва-ли может намекнуть. Распускаются вздорболтные слухи некоторыми остряками (шумоны Мохората¹ и есть в ночных сговоршках утра), что он страдал от мерзкой болезни. Астма, отмужестви его! На такое предложение один лишь самоуважающий ответ это заявить что есть утверждения которым не следовало б быть, и хотелось бы надеяться мочь добавить, не следовало б быть дозволяемым сделанными быть. Ни что его хулители, которые, дефективно теплокровная раса, по всей видимости представляют себе его как огромную белую гусеницу способную на любую и каждую гнустность в календарь заведенный для дискредитации семей Джука и Келликека, соштопали свое дело путем инсинуирования что, поочередно, лежал он одно время под смехотворным пятном докучных Уэльских фузилёров в народном парке. Хэй, хэй, хэй! Хок, хок, хок! Фаун и Флора на переложной любви этот маленький старый жок. Любому кто знал и любил христоподобность большого чистодушного гиганта Х.Ц. Ухоплета на протяжении всего его высочественного долгого вицекоромыслового существования, простой намек о нем как о сладощейке вынюхивающей неприятностей в какой-нибудь лохвушке звучит особенно нелепым. Истина, борода на пророке, вынуждает добавить что там говоримо уже имелось квондам² (тьфуит³! тьфуит!) несколько случаев доброго подразумевания, в это интердум⁴ верится, один квидам⁵ (если б его не существовало было бы необходимо квоньям⁶ его изобрести) стамбулясь эр-риядом с Дамбейлингом в дырявых кроссовках со своим поскверны́м списком кто остался топантично анонимным но (давайте воскрасим его Абдуллой Тухлососеарбским) был, это установлено, запощен в Мэллонзе^6* по просьбе дежурных вояк комитета бдительности и годы спустя, кричит там один еще более великий, Ibid, предхвалитель какой-то правоскверных, по-кажимости, над самыми такими что были сулхайфом пресыжены, запал замер твой⁷ (тьфиат⁸! тьфиат!) ожидая своей первого числа месяца съедобанной очереди за темм рубб пах каббачками аликуби⁹ за счет старого заведения для втри́доработника, Роши Хэддокс за Хокинсовой Стрит. Лоуи, ты белокурый лжец, Зоб сценил тебя на рыноющей площади и она что'сть эдит в дома спортует этих малькишек! И есть там кеб полон калбэша¹⁰ в самом деле в душке этого ества. Клевета, пусть это и лжит плоше некуда, так и не смогла уличить нашего доброго и настоящего и никак не ординарного Южанна Ухоплета, этого однорённого мужа, как назвал его один праведный автор, в каком-либо большем неприлии чем то, выдвинутое парой лесничих и хозрощих, кто не посмели отрицать, охренники сии, что они уже, чин Тед, чин Там, чинчин¹¹ Тэффид, употребили в тот день души своей пшеничную, — в поведении онджентилменским безобразом супротив парочки нежных служичек на опухолме порывистой лощины куда, ну или так два халатик и чепчика показывали, дамская натура во всей невинности имела спонтанно и примерно в тот же час вечера отослал их обеих, но чьи опубликованные комбинации вышелкных свидетельств являются, там где не подозрительно правдивы, видимым образом расходимыми, как крой и край, по несущественнолетним пунктам касаясь интимной природы этого, вперво́е проступленье при вылюбке леса или оленины что было по всеобщему признанию беспечным но, в самом диком случае, частичным разобнажением с такими смягчающими обстоятельствами (сад заплонен зелено где сокмен¹² разъезженит на девлянке) как аномальное лето Святого Суизина и, (Джессис Розашарон!) спелая оказия чтоб спровоцировать это.

Без них нам никуда. Жены, мчитесь к спокойтельницам вашим! Измуж будет замуж, в то время как клас — это лол. Зесюд — наш кадем, виллаплет, воллаплуг¹. Фикап, для свежей нелли, эль мундо нов, динственный длек^1*! Если она лилитка, срывай заранее! Паулина, позволь! И самцажисты затаясь в досаде, не подчерните, не подчерните! Безвинен во многом возложенном на него был он ясно хоть раз по крайней мере ясно выразился он как бывший с по-прежнему следом былого своего картавия и отсюда воспринялось нам что это правда. Сказывают историю (амальгаму столь же поглощающую как кальзио-хлоеродным и гидрофобным губкам лишь под силу) как одним бессуботным Апрельских Ид утром (годовщина, как уж выпало, его первого приятия на себя в-чем-мать-родного костюма² и преимущественных прав по смушению людских рас) веки вечные после вменяемого проступка когда сей опробованный друг всего творения, тигревянный путсох ему на подпору, волной вздымался через широкий простор нашего главного парка в своем каучуковом кепи и охуительном ремне и прячьвмешками и своей блауфунксовой фланели и железнобоких сапогах и Бхагафатных гетрах и своем прорезиненном плаще с капюшоном, повстречался ему какой-то хам с трубкой. Последний, лучевор же не-венчасный (кто, шансы таковы, бертится до сих пор вокрыск да около в той же самой соломенной шляпе, неся свой козловик под мышкой, овечьей стороной наружу, так чтоб выглядеть болей как присельский джентельмен и давая зарок так же завесело как вам будет угодно) удало обратился к нему с: Гиннеса растопник в еврее мне ужин дрозда плавник?³ (любезное здорование в Пулблэке в те времена как некоторые из наших стариднешек и по сей день могут с трепетом припомнить) чтоб спросить не мог ли бы он сказать ему сколько часов было что часы пробили имел ли он хоть какое представление петуха везухой ибо часы его брейдили. Колебучесть была четко предотвращеной быть. Отвругательство столь же умно быть дабудетстыженным. Ухоплет /Earwicker, HCE/ сей этого подстрекаянного мгновения, сознавав по фундаментальным либеральным принципам высшую важность, нексально и ноксально, физической жизни (блуждайшим радиоспорьем быв пингпинг К.О.⁴ День Семпатрика и восстание фениев) и нежелающим каким он и ощущал бывать изрыгнутым в вечность как-раз тогда, всаженный мягконосой пулей от простофили, остановился, быстр кобурой, и отвечая что чувствовал себя типстафом, реплика, достал из своего ружейного кармана Юргенсена шрапнельный уотербери, наш по коммунионизму, его по узукапчей, но, в то же самый удар, заслышав поверх заволынкания резкой Матери Восток старого Фокса Гудмана, звонаря, над пустошами к югу, за работой над в десять тон тонуантным грохочущим тенорским колокольщиком в рябой церкви (Кухуляйнена⁵ клич!) сказал шуткозлику сему, клянусь Иеговой, было двенадцать всех их звездное и танкардное время, добавляя, всемуспредел, когда наклонился тот пониже с копченым сардинным дыханием чтоб придать больше пондуса дубенису что он предъявил (хоть и кажется это в некотором камфузиуме с чепстаком джинжером который, как бывая из кисел, едкостей, солей, сластей и горчей соспоставленным, мы знаем его пользав как чав-чав для кости, мышцы, крови, плоти и живиталий,) что тогда как голотолкное обвинение то прыть его было уже сделало, что известно было в высших кругах как бывало стояло изложено в Могранспосте, каким-то существом в унылюдной форме которое было полностью ниже плинтуса и на несколько порядков былоной трехгидратной змеи. В бо́льшую подтвержку своего слова (оно, своеобстранное предвосхищение одной знаменитой фразы, было воссозжато из устного стиля в словестный с на все времена ритуальной ритмикой, в квиритном спокойствии, и склеено цуземен⁶ из последующих рассказов Ноя Вебстера в редакции известной как Сказания Аттрибутивные Х.Ц. Уховерта, цена динар шиллинг, доставка пошлой бесплатно), Соломенный Гигас отбил свой хронометромный барабаран и, сейчас стоя полностью прямо, над двусмежной поймой, сценой его происшествования, с одной Берлинской перчаткой палксунутой в поджилке его элдуга⁷ (в старейшинейшем знаклоре жест означая: E!⁸) направленной под углом в тридцать два градуса в сторону своего Железного Герцога переросшей мыльной вехи⁹ как чувака на свой калибр и после паузы заявил с серьезным эмоции огнем: Шш Шш шмея, ты-тыворищ! Мня единствен, их пять штук, он- чесна схватка. Я победил вчистуй. Отсюда мой нонациобщий отель и сыробойные заведения которые к почести наших сюсю сювместных дочек, поверьте мне, я охохо хотно готов занять свою позицию, сэр, на монументе, этом знаке нашего кискис купленья, в любой гигиеничный день до этого часа и поклясться моим грехопытам, даже если получу вышку, на Открытой Библии и пред Великим Бригадиром (я снимаю свою шляпу!) и в присутствии Божества Самого икже как Епископа и Миссис Мичан с Высокой Церкви Англии как и всех из названных моих непосредственных высежителей и каждой живой дурши́ в каждом угле где бы то ни было этого глобуса в общем что пользуется моим Британским мне на хребетный язык и уравниловой справедливостью что нет там ни тютельки правды, дозвольте мне сказать вам, в этих чистейшей воды фипфибных фабрикациях.

Разиня Гилл, скор спорчушь, тверд одёрнуть, (диагностируя сквозь слухотруб что имелось дело тут с нарочито постпуберального гиперфизарного типа Хайдельбергского челоляйха¹ пещерной этикой) припо́тнял свою косовпередку, плохой Светогоречь хороший муррох и дублен кивох был на это ибо был он алчень благодарен, как и любой благоразумный человрак, с бесконечным тактом в деликатной ситуации видев щекотливую природу сего пагубной темы, поблагодарил ех за сведения полученные и время дня (ни малейшего удивлизнака всё-равно была что сова то Божемь часов было) и, на смиренной вахте чтоб поприветствовать своего Тускминистра² и он буде золодырем Зиякой, а ты его могутхлой истошью, пошел по своим делам, кем бы они ни были, салютуя трупам, как что-то естевстречное (они могли его и загнать если б воз'оленились до монтикул его скальпа и перхо́ты пометов озарубливать его след) в сопровождении своего верного хрычуна и перманентного задумия, вербажливого; я повстречался с тобой, пташка, слишком поздно, иль есль нет, слишком червячо и рано: с меткой для илдиота³ посказал на своем второртовом языке столько бигтаймеровых вербатных⁴ слов сколько мог балбли вызвать в памяти в тот самый квельдня⁵ канун, пред часом щеболтания певц⁶ в суматохерках меж Друидией и Бездсонным Морем, когда ужинный прилив и сувенир Шарлатану Моллу смежно шли нежно и вместе с тихими потемнениями Гранда и Рояля, бб, флитмансфлух⁷, тть, увила ограду когда как на многий мягкозыков хитроздёж безмолвный отречь идиоты в поцелупу, Арванда всегда устьюпчива, в то время как, изучая воздующие кастели и испещряющие коров залпы над нораном, исплюнул он в осторожной вообращенности муизаиков завет какой-то о своей плите очага⁸, если вам будет угодно, (Ирландские слюни, мойше дохнул⁹, но толи уважаемый со знаменимыми связями чувак Ирло-Европейских восхождений с хорошо одетыми идеями кто знал как комильфошь, как например, что́ отхаркивают Мр Линамвздох или Мр Линамсмех таким черствым манером, нет спасибо вам! когда был у него шарфик раздрасунутый в кармон, емать?) музокормленный своими маслями отужинав как алкашом блюда и похлебкой что по-снобски окрестукнул он Персик Бомбей (это- по-сырому только Луканпуканский пильзен-пай¹⁰ который она знает какой сенáфенный¹¹ и пиберный¹² ему), высший из непревзойденных горошков, скатанный в мячики под минсхожьим¹³ молоком в белосолодовый винокисл, провиант что жулёк сей хрипло смаковал, мякинил, в сневельный сезон, быв столь ж доволим как твоя крыса фенхелем; и по сему торжествующему поводу счастливого спасения, для венчания отваги во вмелю, этот региональный блюдырь, бенжамин с варёнок, с испольской оливкой на средоточие ее зейнита¹⁴, обручалось (поркограссо!¹⁵) эребускнутое очень делюксвкусно с бутылкой Фенис-Бруери '98¹⁶, последуемой на второе свадьбение Пиесспортером, Гран Кюр¹⁷, у обоих из которых лелеямых стологней (хоть и скромен сей банкет это ж лиемана¹⁸ прощальный) он упорно обнюхивал паутиненные коркой пробки.

Нашего буйя децл свары (в коленчестве Беарнис Маквелтон) с тут как тут ухом до плевалок (как рекла посплетня) набралась по колоскам как и обычно в дурашнем мужействе (никаких персиков и армелий для тебе, Померанция!) но, выпуслив телю́ч¹ в своей когти, раскрыла о стряслось что средь ста одинадцати других обычным своим приседком (как тихоньки эти первые шепоточки по-женски бывая, тайное писпильяндо², срехни́ рабботней берложки их мужлюдства!), следующим вечером легкий один толчок как был Пустолкин за тщаткой щея, её чи сухи и мелки и речь густоватна, потому что выглядел он в странном свете, типа он не мог выносил они стариклушки больше, ее личному священнику, духовнику, с которым она хотела в виду первично поговорить (войтише, интра! толка лажечку!) поверяя, меж совокубочных губ и анны лисори побещаний (можней никогда было Еснекерри пуддина зайдино Хунановым по ее мелкосиченьки!) что молвангелие сие тако передано ему на эпистолюхо, погребенное дегустрезвым манером в их Ирландском вареве не пойдет дальше его иезуитовой сутаны, все-таки (истщета в винарии! волетучий валетотум!) это был ж тот чрезпорченный поп Мр Брауни, переодетый в винсентианца, который, как нахватавшись фактов, был подслушан, в своей вторичной личности в качестве какого-то Нолана³ и салабухий, сцыплячая душа, из-за несчастного случая ― если, то есть, случай этот был несчастным ибо здесь руах⁴ Екклектиаста с Гиппо выпухтит писательнишу ту Хаввай-бан-Аннах⁵ ― чтоб спианиссимне какую чуток разли́ченную версию Скрю́чернца исповиденциалий (что Самать Алоиза сказала кроме Иисуфина ради!) руки от руруками, в феоданности клят (мой смелый послучший! мой фраур!) и, к потугам Секрета ее Рождения⁶, тишумно пронзить ореллух некого Филли Тёрнстона, мирского учителя сельсковедения и ортофонетики почти́телесного сложения и в районе середины своих сорока в ходе священнической мазочки ради верных и здравых ставок на иппохальбных забегов полях оживетренного Бардойла⁷ в дату (Р.Ж. проходит сквозь всю программу⁸) легко способную к запоминаемости всеми подбирателями событий национальных и Дублинских подробностей, дублями Перкина⁹ и Пауллока, пэром и пролом¹⁰, когда классический Анкуражный Хакни Кубок завоеван был на два носа в стойлертном финише, еком¹¹ и неком¹², неким и никем, евело невело¹³, от бежевого кольта Дерзкого Малыша Кромвеля после умного старта Капитана Капелана Блаунта в крапинку лошака Сант Далоуха, Драммер¹⁴ Коксон, неорисуемый третий, при сногсшибательном гандикапе, благодарности тебе славная малышка, добрая малышка, портвейная малышка, Рженка Жре́бица! ты- все их хмелы! которая в своей непрервущейся¹⁵ грязюке и пурпулярном кепи была сто пудов на лиги отличной от любого другого фантомвеса что когда-либо запрыкрывал наших древесных княжек.

Былото двое яднутых Тимковцев¹ (пагода была чума, заеждь канчился и пришел и пьения горланицы стало слишком в нашем краюпье²) по имени Патоки³ Тома что был едва из заклада⁴ последовавшего за кражкой голяшки у Кигоя, Доннелли и Покорока Финской свинины и его собственный кровный и молочный брат Резвун Коротыш, (он был, чтоб уж быть изощренно щепетильным про них, оба коротышные и резвунные) жучок⁵, сошед с понтона⁶, оба они чудовечно бедные, кто болтажничася там в поисках какого бабо́сычего улова ради джимми о'гоблина⁷ или толстяшки⁸ как уж послучайнилось, пока Сифорцы⁹ всё занимался девля́ми, чтоб услухить как проезжик в моторных колошмотках употребляет свой законовый язык (и Муж далее), касаясь дела Мра Адамса¹⁰ что было во всех воскресках про то с чем постоянно терся он носами и отбулькнув из своей собственной проставы от соболтальника в очках.

Этот Паток Том о ком только упомянуто что успел он уже поотсутствовать в своих привычных грубо тесанных логовищах в стране окружных лошадушек некоторое время предшествуя сему (имел он, вообще-то, обыкновение зачащивать в публичные ночлежки где спал в нагом состоянии, забухарьпарня со всеми, в странных челов койках) но в вечер скачек, бухой в стельку после всеразличных рюмашек адского огня, красной цыпки¹, бульдога, сивухи и вербейника, Эгландина преотборнейшей настойки, поставляемой Гусь и Песиками², Галопным Первоцветом, Бригид Пивоваром, Петушком, Почтальишки Рожком, Маленьким Старичком и Всем Четко Что Целит Метко, Чаркой и Посошком, искал он свой выгретый кро́вать в укромнатном Пребудище С Другдругом в Блоке В.В., (почему он на нее не поставил?) Памп Корт, Либертиз, и, что с мольтапюком на вольтапюке³, перехрипел алко алкого алкогерентно к нагрузке к Я приду, моя лошадка отсталая, ним ям, содержание истории евангелического хлопойцы и русынурбки⁴ ('девчонки' он будет продолжать их называть за кружевничок и юбку, солнечную шляпку и гвоздичку) по частям (казалось провел он пред вочами⁵ март или когдай-ночи до трете́й ископных лет, он имея бехэм с катьей⁶ когда лавинии девали свой ра́муж в заем морю в ямочловом смердульном шоу там где искал он бойцовых ниггеров с бешелыми срыками) частенько зябкой ночью (метагонистической! эпикталамурной!) во время тревожного сна в их зоне слышимостей какого-то мелкого и на полной мели кассовщика управляющего, Питера Клорана (уволенного), О'Мары, эксличного секретаря без определенного местожительства (локально известного как Мылдон Лайзе⁷, который провел пару ночей, как ни иностранно, в дверном проеме под одеялами бездомности на нарах изольды, подподушенный на камне судьбы холоднее мужчины колена иль женщины груди, и Злоброго⁸, (имя не промах), какого-то под несчастной рожденного звездой пляжного музы́ки, кто, ни корешка ни сушки паче, подозрея что до как сидал всё он на вдох сутулый на краю самоуда, голоднейший, с меланхолией до всего в целом, (ночной бирмен, ты подал ему солод вия нано!) вздёргался на своей дорячке, изобретая пути и способы средствия⁹, о чем любил он поифиделицензиться как-то иль иначе в народе ухватившемся за какого-нибудь чела парабеллум¹⁰ в надежде распорхнуть крыло социабиля и спикешиться на боколёсниковый нырок где-то за Сдуллки Даунлеари и Блекруки трамлинии где мог он метнуть точную¹¹ и пойти и сдуть сибицидную¹² бяшлю с себя за два четвертака на борздовое блысенство в мире и покойце какой одним верным залпом бутылки, он после как побывав все еще испытающимся всё что знал с леди помощью от Мадам Хрящ за восемнадцать с лишним каландров чтоб выбраться из Сэр Патрик Дана, через Сэр Хамфри Джервиса и на Святого Кевина ложе в Аделаиды госпетлях (от тех неизлечных увыев средь тех неопечных иовов чрез Сант Иаго его пилигримною шляпой, добрый Лазарь, избавь нас!) так и не ухалтурившись получить это каким бы то ни было боком. Лиза О'Дивис и Роши Монган (которые имели так много нобщего, эпсиходически; если фразе быть дозволенной hostis et odor insuper petroperfractus¹³ как понятная вещь снили своим сном всплавьемых в той одной нежной волнистой матери кувыркоек со Злобрым ровно как бреи в роще козлоханы в бóрще или, ну, транжиры в чаще, и суетливая служечка-на-все-от-зари-руки (хваль псалмов мы тут пыхтим!) провела не так много уж мигов за полированием котлышек, дверучек, школяров яблощек и факельщиковых металлов когда, зóльникленный как никто он идти делать быка на затравку лонга¹⁴ белого человека, омоложенный сей музы́ка (т. к. после слáвночной оргьянки и гудения и ветчины топовым утром со своими совбывшими не был он уж прежним) и его широзбуженная по спальной свита (наши мальчики, как наш Байрон называл их) встала и отшаркала из борóвища что любовно именанивали они Бочаркой, накрест Эблина расхоложенного хуторка (трие рута и отды́ха на их тогдашней суперфиции¹⁵ в любопытном соответствии с теми линеа и пункта где трубенни хабенни метро манипломбит ниже оберфлягных¹⁶ подрельс и станций в этот час ездения) под барабубненья скрипичной лирфы что, стеноя и мурлохая, ливи гриви, витти виви, эппи, леппи и играбельна, ла Скала слух подданных Короля Святого Финнерти ж Празничного кто, в кирпичных домах их собственных и своих душистых землянóчных постелях, внимая еле-еле крику пасечника, соутка лаванда и фойнибойн лаось живой, со своими хлыщовыми ртами всеми раскрытыми ради более широкой признáценности этого долгожданного Мессияка с рёваторий, были в полупод дрёейме и после юркой паузы в ломбардящем учреждении для протетической цели выкупа песенниковых воистину воисхительных вставных зубов и пролонгированного визита в дом вызова на Куяс Площе¹⁷, брызг, Старых Синюш Дыру в приходе Святой Сесили в пределах вольности Сеолмора¹⁸ не за тысячу или одну нацинальную лигу, то бышь, по оценке Грифита, от места статуи Примьюры Гласстоуна¹⁹ подносящего спичку к маршу творца одного²⁰ (последний из стюардов пётр-етр¹²), где, быль продолжает околесицу, трое отпижуликов присоединены еще одним быв следующим, ― намерения ― применяй ― назавтра ж случайный и приличный сорт побывшего варьетипа кто прикасался только к недельной оскорбиде²², тьфусть, и у всех чепухайл, (кто рече о существимени?) имелись стимулянты в форме джи и джи²³ проставленные чертовски приличным типом после чего холостяцкий ланч и парочка еще просто чтоб отпраздовать вчерашник, упоенные своей горючим-пестованной дружбой, пройдохи сии вышли из лицензированного заведения, (Брауни первый, мелкий p.s. экс-экс-экминистратор шляпорук в их унылом хвосте подобно какому-нибудь леди какой посткриптуму: я хочу денег. Пошли́уйста!), утирая свои смехтекающие гуйбы на рукавах, как балкалины застрещали их роскана генерально²⁴ (сеян фион²⁵, сеян фионц араун.) и рифмачей мир был с на то основанием богаче еще на одну как-еслибную балладу, балледдеру тому о чем мир целовачества певая обязан данью за то что разместил на планеты меломапе свой лэ²⁶ о гнуснейшем бугаере²⁷ но самом привлекательстукном аватаре за который миру когда-либо приходилось объясняться.

Это, более кряктно люби́нка или младюжец было впервые излито там где Риау Ливьяу буйствует и кол де Хаудо горбится¹, под сенью монумента как-éслибылбного того законодавца (Елеутериодендрон!² Пощади, лесороб, пощади!) на перельющееся собрание всех наций в Ленстере целополняя видениемую область и, в качестве однодушной супертолпы, легко репрезентативной, чтож с масками, влаж с лицами, всех слоев и переслоек (винные и какаоницы разливывались чтоб докраёвить обсуждалование) нашего лиффисайдского люда (чтоб опустить упомянуть о материковом меньшинстве и таких что странствовали via Уолтлиг, Ернин, Икнилд и Стейн, главным образом привалочный кокни мобиль со своей квотностью Хардсмутовых кляч, северный тори, южный виг, хвостанглийский хроникёр и земля́падный гардиан) простираиваясь от черенков молодых дублинос с Кошелекников Ряда ничего там лучше не пердумавших как расхаживать руки в коленях брюк, всасывая вздорух, выдулисет³, джамбобрикеты, бок о бок с прогуливающими офицерами, тремя шерстяными шарами и поплином в поисках горки плеба чтоб занять профессиональных джентельменов, парой границейских с бакенбардами, полдничающих в направлении Дэйлиз, свежих от утких попаданий и кряквенных промахов на Ратлендской пустоши, обмениваясь холодными ухмылками, мессамольных ледичек с Юмовской Улицы в своих портшезах, носчики на привалке, несколькими бродячими домотёпами выз близлежащих клеверных полей Садов Мосси, какого-то облатного смерщенника с Кожевников Аллеи, каменщиков, одного фламандца, в муаре дымчатом, с супругой и собакой, одного пожилого кузнеца с парой кувалдочек за руку, одним черёдом игроков в палки, не малочкой овец с брадзотом, двумя в синих мундирах школярами, четырьмя разоренными господами из Симпсонза на Мелях, одним дородным и одним развязным все еще запроцеживающих Турецкий Кофе и апельсиновый шраб в трехпензовой двери, Питер Пим и Пол Фрай и потом Элиот и, О, Аткинсон, испытуя адовы неги от чиреев их аннуитантовых⁴ желудей не забывая дьявочку диан согнавшихся на охоту, партикуларистского пребендария размышляющего о римской пасхе, тонзурном вопросе и греческих униатах, плюхнуть их, какой-то в кружев складочках головкой или двумя или тремя или четырьмя из окна, и так далее вплоть до немногих добрых старых душ, кто, т. к. были набравшимися они после того как переняв зарок в дядькином месте⁵, находились очевидно под чарами ликера, от поминок Тарри 'Портняка одной милашкой, одним навеселе почтальонком воображничая о трех ендовах и одной, одним шуткопёром, одним полусэром из ткачиховой богадельни кто липнет и липнет и чатчатчат липнет к ней, одной у целодамбы облацветной милюбкой, как дитя, как кюриолятор, как Каоч О'Лири. Воистрель пошел по кругу, так и было, (нация хочет взора) и баллада, фелибринским транкопенным метром нарочитанная Тайоцебом⁶ в своих Касудах Паулишинельного Артахута⁷, поковылягнулась дальше к клочку бланкуума и заголовленная стряпанной на чрезмерный краспех древюрой, приватно напечатанной в рифмопрессе Делвилля, вскоре растрепетала свой секрет на белой магистрали и бурой малостраде розе ветров и продувке штормландцев, от арочного свода до решетки и от черной десницы до розового уха, деревня крича деревне, через всю пять четверкискных зеле́нь⁸ соединенных штатов Скоции Пикты ― и он кто отрицает это, да будут волоса его втерты в грязи! К добавочным погудкам (настоль умирообразным) его величества ж фляйцы, этого некоронапевного короля инскрюйментов⁹, Пиггота чистейшим, чьелло абсолютенно, которые Мр Делэйни (Мр Делэйси?), рожок, предвосхищая полнейший ливень рукодисментов среди рапсодов, выдудел из своей благоприсортной шляпы, выглядя все еще болей как его пурсифульный¹⁰ тезка как заметили люди Гаола, снежнохохольные увлажкудренные лидера сего дикорастущие и линяющие волосы, 'Дуктор' Хитчкок поднял свой фесковый пушок на высоту кистеня сигнум его товарищам по причаше¹¹ для Шумного Парня, мальчиков и силентиума в курии¹² (наш майпол¹³ еще раз где он вставал встарь) и канто был запевчен там хоровой и крещенный где у старой заставы, на Святой Анноны Улице и Церкви.

И вруг лужайки ранн¹ он раннил², и это и есть ранн что Злобрый створил. Разговорным. Бойлы³ и Кэхиллы⁴, Скерретсы и Причардсы, четверофицирована и пирсофицирована да будет древда сказываемы про жить в каменке. Здесь строчка рефрены чего. Кто-то выкает его Виком, кто-то мыкает его Миком, кто-то дубит его Лином и Филом пока остальные рекут его Лаг Баг Дан Лоп, Лекс, Лакс, Ганне и Гуинн. Кто-то артачит его Артом, кто-то батрачит его Бартом, Коллом, Ноллом, Золлем, Виллем, Виллом, Воллом но я клично его Перссе О'Рейлли в противном случае не зовут его никаким именем вообще. Вместе. Арра, предоставьте это Злоброму, марзному Злоброму, предоставьте это Злоброму ибо он и есть тот челл чтоб рифмить ранн, ранн, ранн, короля всех раннов. Ты имеешь здесь? (Одни мая) Мы имеем гдесь? (Одни нема) Ты уж поздес? (Другие робя) Мы уж погдели? (Другие неробь) Это кончает, это бурчит! Клип, хлоп! Стекло с грохотом бъется.

Же (кликкаклаккласкахлопатьклатчабаттакреппикроттиграддахсемми-самминуитаплуддиаплэддипконпкот!).

Описывается ранняя история нашего героя, включая искаженную и сомнительную историю о том, как Король Вильям дал ему его имя. Однако, практически сразу начинают циркулировать слухи про ХЦЕ постыдное прошлое. Очевидно он что-то сделал в Феникс Парке, вовлекая двоих девиц и троих солдат. В любом случае, ХЦЕ всегда ведет себя виновным из-за чего-то; в одно время выболтал он какое-то отрицание вины какому-то Хомую́ в Парке, которое дало вскоре рождение потоку сплетен.

Дублинцы, всегда готовые распостранять злобные толки, передают по кругу серию все более шокирующих историй про ХЦЕ. Камни бросаемы в его дом, сопровождаемые дюжинами оскорбительных эпитетов. Какой-то потрепанный балладун поет сатирический "rann" про ХЦЕ, и лисья охота организована чтоб загнать виновного бедолагу. В конце концов залегает он на дно где-то в пригородах Дублина как травимый лис, ищущий убежища в состоянии анабиоза.