Чуть позже, расправившись с кашей, он снова попытался отыскать лису, но та пропала, ушла. Теперь на стекле остались лишь узоры, похожие на вытянутые листья крапивы.

– А у меня на окне сова! – сказала Оля.

– Опять ты со своей совой! – Отец вошел на кухню и стал выдвигать ящики шкафа. – Милая, ты ключи от машины не видела?

– Правда-правда! Сова! Ты же вчера мне верил!

– Я их в корзину положила, возле телефона. Потеряешь ведь…

– Спасибо! И не было там никакой совы.

– Была. Глазюки – во! – Оля изобразила пальцами нечто размером с яблоко. – И светятся!

– Ну даже если и вправду сова. Чего она тебе сделает?

– Не знаю.

Оля надула губы, ушла, топоча по ступенькам, и включила на видике «Русалочку» на всю громкость.

С тех пор как ей впервые привиделась сова, она спала только с родителями, и ни хитростью, ни уговорами не удавалось заставить ее лечь в новой комнате. Антон тоже плохо спал. Ворочался, непривычный к огромному деревянному дому, к его скрипам, и все думал о том, что скоро нужно будет идти в школу. Он ни разу еще не бывал новеньким, но подозревал, что ничего хорошего его не ждет. Особенно если принять во внимание его очки с толстенными стеклами.

А прошлой ночью случилась странная вещь. Он услышал музыку. Где-то далеко, на самой границе восприятия, звучала флейта.

Антон поднялся с кровати и выглянул в окно. Под ярким светом луны хорошо видна была черная опушка леса и белое, укрытое снегом поле, отделявшее от нее дом.

Антону вспомнились истории о волках, играющих под луной. Но это были не волки. Они вставали на ноги, они брались за руки и кружились, вздымая снежные вихри, исчезали и появлялись вновь. Вдруг музыка стихла. Фигуры замерли и (Антон был в этом уверен) уставились на него.

Задернув шторы, он бросился в кровать, всю ночь потом ему чудилась какая-то возня под окном, слышалось хлопанье огромных крыльев и скрежет по подоконнику. Вот почему тем утром он не смеялся, как раньше, над Олей и этой ее «совой».

Он допил чай и хотел уже подняться в зал, к сестре. Смотреть «Русалочку», раз уж Оля первой добралась до видика, но в дверь позвонили.

Мама пошла открывать, а Антон выглянул в коридор. Он думал, что, может быть, это отец опять что-то забыл, но на пороге стояли двое милиционеров. Антон спрятался и, как ни вслушивался, не мог разобрать, о чем они говорят.

– Тоша! – позвала мама, и ему пришлось выйти в коридор. – Ты видел этого мальчика?

Милиционер протянул фотографию. На ней был запечатлен рыжий паренек лет восьми, на фоне ковра. На руках он держал полосатую кошку и широко улыбался.

– Нет!

– Ясно, – вздохнул милиционер и дал маме какую-то бумажку. – Если что – звоните.

– А что им нужно было? – спросил Антон, когда милиционеры ушли.

– Да мальчика искали. Говорят, в лесу заблудился.

Смотреть мультики Антону больше не хотелось; посидев немного в своей комнате, он надел куртку.

– Я пойду погуляю! – крикнул он.

– Только к лесу не подходи!

Антон обогнул пару раз дом, побросал снежки в забор, затем отпер скрипящую калитку на заднем дворе и вышел в поле, похожее на укутанное в снег озеро с застывшими белыми волнами.

Следов в поле не виднелось, так что те фигуры не могли быть не чем иным, как сном. Он прошел половину пути до леса и встал, по колено в снегу, примерно там, где видел вчера эти странные танцы.

Было тихо, и только ветер гонял по полю ледяную пыль. Щурясь от солнца, Антон заметил неподалеку что-то темное. Он подобрался ближе и увидел вязаную варежку.

– Во-ва! – донеслось из леса.

– Во-о-о-о-о-о – ва-а-а-а-а-а-а-а! – словно сами деревья звали кого-то.

Крик прокатился по полю и рассеялся вдали.

– Во-ва! – подхватил кто-то уже ближе.

Антон развернулся и побежал домой, набирая полные ботинки снега.

Вскоре настал день, которого Антон боялся больше всего. Школа. Он уже бывал там, когда они только переехали и мама водила его записываться, и позже, когда ему выдали учебники. Тогда были каникулы. Коридоры пустовали, и двухэтажное окруженное тополями здание казалось очень даже уютным. Но теперь, глядя на толпящихся у входа старшеклассников, Антон думал иначе.

Возле расписания висел черно-белый листок, распечатанный на принтере:

Его звали Вова Матюхин. Четвертый класс.

На зернистом отпечатке Вова был мертвецом с черными глазами и ртом.

Антон нашел нужный кабинет и принялся ждать. Дети потихоньку собирались, затем, когда двери открылись, шумно повалили внутрь. Среди всех выделялся рыжий толстяк с прыщавым красным лицом, до странности напоминавшим гранат. Когда какой-то паренек чуть замешкался в проходе, рыжий толкнул его:

– Давай топай, тормоз!

Антон дождался, когда все рассядутся по местам, набрал полную грудь воздуха, чтобы успокоить колотящееся сердце, и подошел к учительнице. Она оторвалась от журнала и посмотрела на него поверх очков:

– Новенький, что ли? Фамилия как?

– П-петров!

– Как-как? Громче говори!

– Петров!

Голос у него дрожал, но он ничего не мог с этим поделать.

– Точно не ошибся? – Учительница уткнулась носом в журнал. – В списках такого нет.

Теперь она всматривалась Антону в лицо, точно старалась уличить в обмане.

Антон опустил глаза и выдавил:

– Мне сказали, 204-й кабинет. Лилия Павловна. Пятый «Б».

– Странно, – сказала учительница. – Ладно, подожди. Я сейчас.

Оставшись один у доски, он чувствовал на себе внимание всего класса. Кто-то что-то шепнул, и по комнате прокатился тихий смешок.

– Доску вытри! – послышался голос.

И снова смех.

Антону не понадобилось поднимать глаза, чтобы понять, кто это.

– Ты че, не только слепой? Глухой еще? Доску вытри, говорю!

Антон залился краской и не знал, куда деваться. Наконец вернулась учительница:

– Куда же тебя посадить? Сядь-ка пока в конце с Семеном.

– Еще чего, – хмыкнул толстяк и поставил рюкзак на соседний стул, а Антону пришлось сесть еще дальше, за самую последнюю парту. Рядом с ним из-под стола торчали рулоны с какими-то плакатами.

– Вот и хорошо, – сказала учительница. – Начнем урок. Тема: традиции русской и мировой литературы в рассказе Паустовского «Кот-ворюга».

Толстяк обернулся и поглядел на новенького. Взгляд его не сулил ничего хорошего.

Уже на четвертом уроке в тетради Антона обнаружился растекавшийся амебой желтоватый плевок.

После занятий он специально задержался подольше, чтобы не идти домой вместе со всеми. Он поставил рюкзак в коридоре на подоконник и перебирал учебники.

– Привет! – сказал кто-то над самым ухом.

Антон обернулся и увидел девочку в зеленом свитере с вышитым на нем жирафом. На уроках она сидела за второй партой, и несколько раз он ловил на себе ее взгляд.

– Привет! – Антон залился краской.

– Врезал бы ты ему.

– Кому?

– Семену.

Антон не ответил и принялся складывать учебники в рюкзак.

– А ты за рекой живешь? В том деревянном доме?

– Ну да.

– Там, наверное, очень страшно… Да еще через лес приходится ходить. Я бы не смогла.

– Да нет, все нормально. А что такого с лесом?

Девочка замялась, а потом, улыбнувшись, ответила:

– Ничего. А меня, кстати, Полиной зовут.

Следующая неделя стала для Антона настоящим кошмаром.

«Ой, извини!» – говорил Семен, толкая его на лестнице, да так, что и шею недолго было сломать, или: «Я случайно!» – опрокидывая на него стакан с компотом в столовой.

И так каждый день.

Антон ни на секунду не смел расслабиться из-за потока «случайностей». И с ужасом понимал, что это лишь начало и что дальше будет только хуже, если он ничего не предпримет. Но сделать ничего не мог. Он ходил по школе, опустив глаза в пол, и считал минуты до конца уроков. Лишь иногда, поймав на себе взгляд Полины, задыхался от стыда и готов был врезать обидчику, но ничего, как назло, не происходило. Потом запал иссякал, и все продолжалось по-старому.

Домой Антон ходил один через поселок, а после речки и моста уже начинался лес. Минут десять дорога ползла в окружении деревьев. Прохожих не было, только медленно, боясь завязнуть в снегу, проезжали иногда машины. Антон старался не задерживаться на этом участке, потому что при движении мимо белый снег на ветках и черные стволы создавали странную иллюзию. Казалось, кто-то бродит по лесу, кто-то высокий, неуловимый, готовый в любой момент вытянуться деревом или упасть на землю сугробом, а потом, когда внимание к нему ослабнет, вновь продолжать свой путь вдоль дороги.

В пятницу вечером Антон сидел за уроками. Самое сложное он уже сделал, и оставалось только рисование. Нужно было изобразить какое-нибудь сказочное существо. Сперва он хотел нарисовать дракона, но кисточка сама собой потянулась к оранжевой краске, и на бумаге появилась лиса. Она стояла на задних лапах у забора и хитро улыбалась. Закончив рисовать, Антон долго и удивленно смотрел на рисунок, словно не мог понять, откуда она взялась. Чем дольше он глядел на нее, тем страшнее казалась ему ее улыбка, напоминавшая улыбки тех женщин из журналов для взрослых, что иногда в открытую лежат в газетных киосках; но при этом злобная, хищная.

Глаза лисы были красными, налитыми кровью, и выглядели совсем как дырки от пуль, какими их показывают в боевиках.

Антон не помнил, чтобы рисовал такие глаза. Он отодвинулся от стола, и свет лампы отразился на влажной краске, так что показалось, будто лиса следит за ним. Антон с отвращением скомкал рисунок и швырнул в корзину. Потом, немного оправившись, нарисовал дракона. Глаза ему он сделал голубыми.

Закончив уроки, Антон поужинал и отправился спать, слушая, как Олю уговаривают лечь в ее комнате, а она все твердит: «Там сова, сова». Дело дошло до слез, и в конце концов родители сдались.

Его разбудил удар в стекло.

Антон, еще не до конца проснувшись, встал и подошел к окну. Сквозь раздвинутые шторы в комнату падал серебристый лунный свет. Окно вдруг вспыхнуло белым, и опять послышался удар. Антон испугался, ему показалось, будто какое-то бледное лицо прижалось к стеклу, и он не сразу понял, что это всего лишь снежок. Посмотрев вниз, во двор, он увидел ребенка. Судя по всему, тот был в маске. Глаза огромные, на месте рта какой-то нарост. «Сова», – подумал Антон. И в самом деле, теперь он видел, что гость одет в костюм совы.

Птица помахала ему рукой-крылом.

«Спускайся».

Костюм был сделан искусно – видимо, из настоящих перьев или меха. Антон и в самом деле хотел спуститься, чтобы разглядеть все получше. Да и что ему может сделать такой малыш? Уже отходя от окна, он увидел, что у забора примостились и другие тени. Какие именно, было не различить, но не вызывало сомнения – тени таились, ждали его. Что-то замышляли.

«Это розыгрыш, – подумал Антон. – Это все проклятый Семен. Если я сейчас выйду, они меня снегом накормят».

Глаза совы горели совсем как у настоящей.

«Или что похуже».

Он задернул шторы и лег на кровать, бормоча все известные ему ругательства, когда послышался стук. На шторах лунный свет четко обрисовывал силуэт ребенка. Каким-то образом тот сумел подняться на второй этаж и стоял теперь на подоконнике снаружи.

Тук. Тук. Тук.

Антон натянул одеяло на голову. Стук прекратился, зато вскоре послышалась та же далекая мелодия, что он слышал в том странном сне. И от нее захотелось встать и бегать по комнате, а еще лучше – выйти на улицу и носиться по снегу.

Он не заметил, как уснул, и во сне танцевал, взявшись за руки, с огромной красноглазой лисой.

Следующим утром по дороге в школу Антон услышал крик из леса.

– Ка-а-а-а-тя! Катя!

«Опять кто-то потерялся», – подумал он, окинув взглядом неподвижные голые деревья.

– Ка-а-а-тя!

На втором уроке в класс пришла женщина из милиции и спрашивала, видел ли кто-нибудь Катю Смирнову из третьего «А». Она вчера не вернулась из школы. Антон старался не смотреть на женщину и вообще не поднимал глаз от тетради, непонятно почему боясь, что его могут в чем-то обвинить.

На перемене девочки сбились кучкой за одной из парт и шептались, не обращая на Антона внимания.

– Ее позвал кто-то! Алина рассказывала. Ее сестра с этой Катей в одном классе учится. Говорит, они после школы в лес пошли через мост. Думали, там уже появились подснежники. А Катя стала говорить, что ее кто-то зовет из-за деревьев. Ее держали, но она вырвалась.

– Жуть какая. А чего за ней не пошли?

– Испугались. Ты бы не испугалась?

– Не знаю.

– А еще говорят, запах был странный. Собакой, что ли, пахло… или еще каким-то зверем.

В этот день Антона не доставали, и, хотя он никогда не признался бы в этом, атмосфера всеобщей подавленности нравилась ему. Ему было уютно глядеть на заснеженную улицу, слушать, как шепчутся по углам одноклассники, и чувствовать, что он тоже боится. Не один, а вместе со всеми.

После занятий Антон, как обычно, задержался, а когда выходил со школьного двора, к нему прибилась маленькая черная собачка. Опустив голову, она молотила хвостом по тощим бокам. Антон достал из рюкзака пакетик с остатками маленьких безвкусных зефирок, который носил с собой уже несколько дней, и кинул ей парочку. Собака понюхала, вильнула хвостом и снова посмотрела на Антона слезящимися глазами.

– Ну же, ешь! – проговорил он. – У меня больше ничего нету.

– Он такое не будет.

Из ворот вышла Полина.

– Я знаю, – ответил Антон, надеясь, что голос его не дрогнул. – Просто, кажется, он очень голодный.

Девочка достала из рюкзака бутерброд и кинула псу. Тот в один присест смахнул его и завилял хвостом, выпрашивая добавку.

– Мне папа их все время подсовывает, а я их видеть не могу уже. А ты чего домой не идешь?

– Сейчас пойду.

– А нам вроде бы по пути немного.

– Ты раньше этой дорогой не ходила, – заметил Антон.

– Ходила. Я просто на музыку часто остаюсь. Папа хочет, чтобы я на скрипке играла. Как мама.

За разговором они миновали ларек, возле которого стояли Семен и Рома Пятифан, похожий на хищного зверька с кривыми желтыми зубами. На переменах он почти не отставал от друга, выдумывая для Антона новые издевательства. Заметив их, Антон весь сжался, но они лишь молча проводили парочку взглядами.

– А ты не боишься ходить там? – спросила Полина, когда они подошли к мосту.

Это звучало как продолжение их первого разговора. Антон хотел храбро сказать, как и в прошлый раз, что не боится, но вместо этого ответил:

– Немного.

– Мне тоже страшно. Летом тут ничего. Красиво. А сейчас – даже не знаю… Эти деревья похожи на пальцы. Встанешь между ними, а они сожмутся. Схватят.

– Никогда о таком не думал.

– А еще эта девочка, Катя… Говорят, ее позвали.

– Да, я слышал.

– Мне почему-то кажется, что это они ее позвали. – Она кивнула в сторону леса. – Эти деревья, и теперь она там, с ними.

«Ка-а-а-а-а-тя!» – раздалось откуда-то издалека.

Торопливо попрощавшись, Антон пошел домой. Он все боялся, что кто-нибудь окликнет его из леса.

Дома к нему бросилась Оля.

– А я лису видела!

По спине у Антона пробежали мурашки.

– То сова, то лиса! – крикнула мама из кухни.

– Правда-правда! Такая пушистая! Она у забора стояла. На задних лапах. Она меня позвала, а тут мама вышла, и лиса убежала.

– Не было там никакой лисы.

– Не подходи к ней! – шепнул Антон.

– Ты чего, Тош? – Оля округлила глаза.

– Не подходи, слышишь?!

Мама вышла в коридор и удивленно посмотрела на Антона.

– Ну лиса ведь может укусить, – смутился он. Ему смутно припоминались детские сказки, в которых лисы воровали детей.

– Но это же не настоящая лиса, расскажи ему, Оль.

– Она на двух ногах ходила и в платье была. Только она была взаправду.

– Видишь? – Мама улыбнулась, словно это все объясняло.

Антон тоже выдавил улыбку, но, оставшись с сестрой наедине, шепнул:

– Еще раз увидишь ее – беги.

На следующей неделе ударили морозы, дошло до минус тридцати, но занятия не отменяли. В школе все было по-прежнему. Семен с дружками не давали Антону проходу, зато несколько раз после уроков, когда не было занятий по музыке, удавалось возвращаться с Полиной. Она рассказала, что живет с отцом – мама умерла два года назад. Отец много работал, иногда даже оставался в ночные смены, и Полина целыми днями сидела дома, готовила и убирала. Антон рассказывал ей об Оле и о том, как они жили до переезда.

Во время очередной прогулки, когда они остановились у моста и болтали о всякой всячине, Полина вдруг спросила:

– А не хочешь зайти ко мне?

Антон замялся и сказал:

– Мне еще уроки делать.

– А… Ну хорошо… – помрачнела Полина. – Тогда до завтра. Пока.

– Пока.

Он чувствовал себя полным болваном, хотелось догнать ее и крикнуть: «Да, конечно хочу!» Но Антон не мог объяснить себе, почему ответил нет.

Поднявшись на мост, он глянул вниз. Там, на укрывшем лед снегу, кто-то вытоптал два имени:

Поднялся ветер, и мост застонал.

Сглотнув подступивший к горлу комок, Антон двинулся дальше. За поворотом дороги случилось то, чего он давно боялся. Его окликнули.

– Эй, лупоглазый!

Антон остановился. От деревьев отделились темные фигуры.

Семен и Рома.

– Слышал, ты с Полинкой мутишь? – спросил Семен, дружески улыбаясь. – А? Жених и невеста? Все дела?

– Я не…

Толстяк подошел и без лишних разговоров ударил Антона в живот. Мальчик согнулся, пытаясь восстановить дыхание.

– Мне-то на тебя плевать, а вот Рома обижается. У него на нее планы. А ты…

Антон с трудом выпрямился.

– Да что с тобой говорить! – сказал Семен и врезал Антону в лицо.

Мир вокруг вспыхнул красным. Антон повалился в снег, очки слетели, и он, чуть не плача, ползал на коленях и пытался отыскать их на ощупь.

– В общем, ты к ней больше не подойдешь, понял? По-хорошему ведь прошу.

Семен присел на корточки и дружески приобнял Антона за плечи.

– Понял, – едва сумел выдавить Антон сквозь душившие его рыдания.

– Громче говори!

– Понял!

– Молодец. А теперь извинись перед Ромой.

– Пошел ты! – неожиданно для себя заорал Антон, попытался встать и махнул наугад кулаком.

Кто-то с разгону пнул его в живот, и удар был такой силы, что мальчик слетел на обочину и скатился по снегу в овраг.

– Этот придурок нас послал! – послышалось сверху.

Антон рыдал теперь во весь голос, слезы застилали глаза. Все плыло и кружилось.

– На первый раз прощаю, – продолжил голос. – Валяйся тут. А очки твои себе возьму. За моральный ущерб.

Смех затих вдалеке.

Антон плакал, привалившись к дереву, и никак не мог остановиться, пока не услышал сквозь плач хриплое дыхание прямо у себя над ухом. В нос ударил запах зверя. Мокрой шерсти. Пота.

Кто-то пришел к нему из леса.

Антон вскочил и вслепую попытался вскарабкаться к дороге, но, съехав по горке, повалился на спину. Свет померк, все заслонил расплывчатый черный силуэт. Мальчик чувствовал на себе дыхание – обжигающе горячее, смрадное, словно рядом была дверца раскаленной печки, наполненной гниющим мясом.

Он закрыл глаза. У него не было сил ни кричать, ни сопротивляться. Что-то влажное, скользкое прошлось по его лицу. До Антона дошло, что незнакомец лизнул его.

А придя в себя, мальчик понял, что все еще лежит под деревом. Сверху по дороге проехала машина, но водитель не заметил его – видимо, тоже старался не смотреть на эти деревья.

Антон поднялся, выкарабкался из оврага и побрел домой. Его трясло.

В тот день мама повезла Олю в город, и, к счастью для Антона, они еще не вернулись. Первым делом он отыскал старые очки, которые не носил с третьего класса, затем осмотрел себя. В носу запеклась кровь, на животе уже начал чернеть синяк, но этого родители не заметят. А вот как объяснить пропажу очков?

– Козел! – сказал он, глядя в зеркало. И представил, как бьет Семена в жирное, рыхлое, как творог, лицо, как тот падает. И от этого он ощутил странное спокойствие, будто кто-то большой и сильный пообещал ему скорое возмездие.

Когда приехали мама с Олей, он как ни в чем не бывало делал уроки. Насчет очков сказал, что уронил их с моста, когда играл, возвращаясь из школы, молча стерпел все упреки, а после ужина сразу отправился в постель, уверенный, что никто ничего не заподозрил.

Ночью в окно постучали. В этот раз Антон не испугался – наоборот, решил драться. Можно издеваться над ним в школе, можно караулить на улице, но приходить домой, заглядывать в окна… Это слишком. Антон готов был швырнуть незваного гостя вниз, прямо со второго этажа, но, когда он отдернул штору, за стеклом никого не было, только на припорошенном снегом подоконнике лежали его очки.

Антон открыл окно, взял их и выглянул во двор. Как и в прошлый раз, там стоял ребенок в костюме совы. И помахал крылом.

Протерев очки, Антон надел их вместо старых, затем влез в свитер, прокрался по лестнице на первый этаж и, отыскав в темноте куртку, вышел на улицу. Дыхание сразу перехватило от холода, и колени под пижамными штанами затряслись.

Совы на заднем дворе не было, не было и следов, но калитка, ведущая в поле, стояла распахнутой, а на снежной равнине вдалеке стояли фигуры. Антон побрел к ним и, приблизившись, понял, что все они в масках.

Сова, Лиса, Медведь, какая-то Птица с красными щеками, Волк и черный бородатый Козел с длинными позолоченными рогами.

– Долго же тебя ждать пришлось, Зайчик, – сказала Лиса.

Голос у нее был тягучим, со сладкой ленцой, и совсем не подходил к ее холодному взгляду.

Антон никак не мог сообразить, как же устроены их костюмы, как крепятся к лицам маски, не уверен был даже, дети они или нет. То они казались маленькими, его роста, то вытягивались выше любого взрослого.

– А он ли это? – спросила Птица, щелкнув клювом с такой силой, что могла бы одним махом перекусить Антону руку.

– Он, – ответил Волк. – Я его пробовал.

Звери зашептались.

– Кто вы такие? – спросил Антон.

Он не боялся, хотя его и трясло. Дрожь была от холода и еще от охватившего его странного волнения, предвкушения чего-то невероятного.

– Мы ветер, – ответил Козел. – Летаем туда-сюда, обрываем листья.

Медведь фыркнул, точно услышал шутку.

– Мы друзья, – сказал он.

– Хочешь поиграть с нами? – Лиса протянула мальчику руку с длинными черными когтями. – Смотри!

Сова подпрыгнула высоко, намного выше головы Антона.

– И ты так можешь! Попробуй.

Антон подпрыгнул и, к своему удивлению, оказался почти вровень с верхушками деревьев, а потом упал в снег, но больно не было.

– Говорил же! Это он, – прорычал Волк.

Звери засмеялись, а мальчик поднялся и прыгнул еще раз. Теперь у него получилось приземлиться на ноги, он оттолкнулся и прыгнул еще. Казалось, если приложить усилие, он долетит до самых звезд, ставших вдруг огромными и до странности близкими.

Антон прыгал и прыгал в надежде дотронуться до звезд, когда понял, что слышит музыку. Снова оказавшись на земле, он увидел, что звери кувыркаются в снегу, прыгают, борются и пляшут, и лишь один Козел сидит, скрестив ноги, и играет на флейте.

От музыки тело само задвигалось в танце, и чувство потери контроля было удивительно приятным. Тело хотело танцевать и танцевало, и это была настоящая свобода. Он кружился, и снег, деревья, звезды и звериные морды кружились вместе с ним…

Когда музыка стихла, Антон обнаружил, что лежит в сугробе под ярким лунным светом. С трудом приподнявшись, он увидел, что все звери, кроме Козла, повалились от усталости в снег и от их хриплого дыхания в воздухе клубится серебристый пар.

Антон чувствовал себя опустошенным, словно эти прыжки и танцы отняли у него нечто, выжгли самую его суть, оставив только одно: желание как можно скорее заполнить чем-то эту пустоту.

– Ну как, нравится? – спросила Сова.

– Да, – едва слышно ответил Антон.

– Я все еще могу его съесть. – Лиса подползла к нему и смотрела прямо в глаза.

– Моя очередь угощать, дорогая. Оставь его! – велел Волк.

Он встал и пошатываясь побрел к лесу, а когда вернулся, на плечах у него был мешок. Бросив его посреди поляны, он поманил Антона.

Звери встали и возбужденно зашептались.

– Пусть Зайчик первый попробует, – распорядился Волк.

Кто-то подтолкнул Антона к мешку. Мальчик сунул в него руку и вытащил ломоть мяса с толстым слоем желтого жира.

Раньше его вырвало бы от одного вида такого угощения, но не сейчас.

– Кушай, – пропищала Сова. – Это вкусно.

Антон положил кусок в рот и почувствовал, как по телу разлилось тепло. Мир вдруг переменился. Мальчик понял, что все вокруг по-настоящему живое. Он услышал, как стонет под снегом сухая трава, увидел, что у деревьев и звезд есть лица. Деревья ухмылялись, а звезды корчились в страхе.

– Правильно! – сказал он громко. – Бойтесь! Я допрыгну до вас и…

Он щелкнул зубами.

«Так, наверное, чувствуют себя в бреду, – подумал он. – Так, наверное…» Но мысли обрывались, уступая место образам.

Он забывал слова.

Деревья двигались.

Снег под ногами бугрился и полз.

Голова кружилась.

Звери с воем бросились к мешку, они толкались, рычали, лезли мордами внутрь и жрали мясо. Только Козел не ел, он все так же сидел, скрестив ноги, на снегу и смотрел вдаль, на поля, казавшиеся теперь бескрайним белым морем.

– А вы почему не едите? – спросил Антон, с трудом подбирая слова.

– Почему же? Мы едим. Мы всегда едим.

Он повернулся, и в глазах его отразились силуэты зверей, рвущих мясо.

Проснувшись по будильнику, Антон привычным жестом нащупал на тумбочке очки. Надел их, потом снял и удивленно на них уставился. Это были новые очки, те самые, что забрал Семен. Задрав пижаму, он увидел, что синяка, расплывавшегося вчера чернильным пятном, нет.

Он долго сидел на кровати, силясь понять, что более реально – весь вчерашний день или этот странный сон. Выходило, что сон.

Антон спустился вниз, сказал удивленной маме, что все-таки отыскал очки. Безо всякого аппетита съел кашу, а когда собирался уже уходить, сверху спустилась, вся в слезах, Оля.

– Что случилось? – подбежала к ней мама.

– Мне сон приснился страшный.

– И о чем?

– Мне приснилось, что Тоша стал чудищем.

Мама рассмеялась и обняла ее, а Антон застегнул куртку и, не попрощавшись, выскочил на улицу.

Идти через лес он больше не боялся.

На первом уроке Семена не было, а на второй пришли из милиции. Оказалось, что он вчера вечером отправился к другу играть в приставку и не вернулся. Антон невольно провел рукой по ободу очков и поймал на себе испуганный взгляд Ромы Пятифана.

Поползли слухи: говорили о маньяке, о том, что занятия отменят и что милиционеры будут водить детей домой группами, но уроки шли своим чередом. А когда они закончились, Антон направился домой вместе с Полиной.

Дорогой к ним прибилась собака, которую они раньше кормили зефиром и бутербродами. Откупиться от ее умоляющего взгляда удалось лишь печеньем.

– Теперь не отвяжется, – сказала Полина. – Она тут живет, за школой. Ей будку даже сколотили.

В этот раз Антон проводил ее до самого дома и, стоя у ворот, спросил:

– А ты веришь в маньяка?

– Не знаю. – Полина немного помолчала, словно раздумывая, говорить или нет, но в конце концов добавила: – Я один раз видела кого-то под окном. В маске… вроде как птица…

По дороге домой Антон остановился на мосту и поглядел вниз, ожидая, что там появится еще одно имя, но снег был чист, и даже старых имен на нем не осталось.

Теперь Антон из ночи в ночь ждал прихода зверей, и когда однажды в начале февраля услышал стук, без колебаний распахнул окно.

На подоконнике стояла Сова.

– Пора! – сказала она.

Антон спустился во двор, и все повторилось. Он плясал с новыми друзьями, прыгал высоко-высоко и в прыжке тянулся руками к звездам, пытаясь сорвать их, как спелые яблоки, а Козел играл на флейте.

Антон веселился, но в глубине души знал, что все это затеяно ради одного – разбудить аппетит.

В этот раз угощал Медведь, и Антон больше не стеснялся. Он упал на колени вместе со всеми и рвал зубами мясо, а когда насытился, лежал в снегу, который казался сейчас теплым, как пуховая перина.

– Теперь ты понял, Зайчик? – С зубов Лисы на снег падали крупные капли крови. – Понял наш голод?

– Да, – ответил Антон.

– А почему у него до сих пор нет лица? – спросила краснощекая Птица.

– Будет! – сказал Козел. – Следующей ночью. О… я помню эту ночь. Чудесная, восхитительная ночь, а угощение… У-мм… – Он облизнул свою флейту, и только сейчас Антон заметил, что это была длинная кость, вся в кровавых подтеках.

– Все звучат по-разному, – добавил Козел, заметив взгляд Антона. – В этом и суть.

– Не забудь об угощении. В следующий раз твоя очередь. – Медведь погладил свое непомерно раздувшееся пузо.

– Угощение? – переспросил Антон.

– Да! – Медведь поднял со снега длинный кровавый ошметок, показал его Антону и забросил в рот. – Покажи, что ты умеешь, Зайчонок. Нам нахлебники не нужны.

Когда звери ушли, поднялся ветер, заметая следы недавнего пиршества.

Антон побрел домой. Ему хотелось свернуться калачиком прямо здесь, в снегу, и спать до следующей ночи, и лишь усилием воли он заставил себя идти. Во дворе он поднял глаза и увидел в окне своей комнаты лицо Оли. Та прижалась к стеклу и смотрела, похожая на привидение, с распахнутым в ужасе ртом.

Антон поднес палец к губам.

Тс-с-с!

Он почувствовал, что губы у него липкие и все еще покрыты кровью. Зачерпнув горсть снега, он утерся, а когда опять посмотрел на окно, сестры уже не было.

Антон вошел в дом и, не особо таясь, поднялся в спальню родителей. Оля лежала между ними, притворяясь спящей. Антон долго стоял в дверном проеме, ожидая, когда же она выдаст себя, но, так и не дождавшись, ушел в свою комнату и сразу уснул.

Сестра теперь сторонилась его. Родители стали чужими, и порой, глядя на лес, Антон думал о том, как хорошо было бы жить там. И снег казался таким мягким и теплым, а дом – вонючей клеткой. Лишь с Полиной он чувствовал себя хорошо, только так ни разу и не побывал у нее дома. Ему нравилось гулять с ней на улице, по снегу. Нравилось видеть, как холодный ветер румянит ее лицо. А дома? Нет. Дома все по-другому.

«Приходи, когда захочешь», – сказала она, но Антон не решался. Только обещал зайти в следующий раз.

«Скоро все изменится, – думал он. – Скоро у меня будет лицо. Может быть, тогда».

Антон жил как прежде: вставал по будильнику, ходил в школу, ел в обед, спал ночью, но понимал теперь, что время движется совсем иначе. Оно не имело отношения ни к часам, ни к солнцу, ни даже к циклам луны. Оно было живым, оно текло в черноте между звезд и приходило тогда, когда пожелает. Ночь за ночью Антон терпеливо ждал, и вот одним утром на исходе зимы почувствовал его приближение.

Когда это случилось, он готов был танцевать, скакать по партам, кричать и смеяться. Рот его наполнился слюной, и ни взятые из дома бутерброды, ни пирожные из столовой не могли утолить его голод. День пролетел в забытьи, как пустой, ничего не значащий сон, и только вечером, лежа в кровати, он вспомнил об одной упущенной малости.

«Угощение».

В этот раз его очередь угощать.

«Черт, черт, черт!»

Антон забегал по комнате, точно где-то в ней мог быть припрятан мешок с мясом, потом вспомнил, что в холодильнике всегда лежало несколько килограммов мороженых костей для супа. Он спустился вниз, прислушался: родители смотрели боевик на втором этаже, а Оля, видимо, была с ними.

Открыв морозилку, Антон вытащил мясо, разорвал на нем пакет и откусил. Оно было твердое, как деревяшка, и такое же безвкусное. Пока кусок оттаивал во рту, мальчик посмотрел в окно. Темнело.

Он выплюнул мясо в раковину. Совсем не то. На что способны звери, если не получат угощение? Он вспомнил, как щелкал огромный и острый клюв Птицы, напоминавший ножницы, которыми на уроках труда резали листы железа.

И тут ему в голову пришла идея. Мерзкая, отвратительная.

«Нет!» – сказал он себе.

Он собрал в пакет мясо, положил его обратно в холодильник и вновь посмотрел в окно.

«Нет!»

Время шло.

Антон достал из ящика тяжелый кухонный нож и потрогал острие.

«Нет!»

А есть ли выход?

Он хотел уже подняться наверх, но вдруг решился: схватил нож, снова вытащил из холодильника мясо, надел куртку и вышел в синеватые сумерки. Никто и не заметил его ухода.

Антон прошел через лес, затем по мосту. Несколько раз мимо проезжали машины, слепившие его яркими фарами. Наконец он подошел к школе. Псина, как всегда, была там и встретила его, виляя хвостом.

– Песик! – позвал он. – Смотри, что у меня есть.

И высыпал на снег содержимое пакета.

Возвращался домой он уже в полной темноте, с пакетом горячего свежего мяса. Из пакета капало, но с этим Антон поделать ничего не мог. Быть может, снег заметет следы к утру, а если нет – все равно. Сегодня у него появится лицо. Подойдя к дому, он тихонько, чтобы не скрипела, открыл калитку, но его заметили. Входная дверь приоткрылась, в глаза ударила полоска света, и в проеме показалась Оля.

Антон оскалился.

– Опять ты здесь! – прошипел он, и рука нащупала под курткой нож. – Все высматриваешь!

«Прыгай!» – произнес в голове голос Лисы.

Он хотел уже достать нож, но вдруг увидел себя со стороны. Глазами Оли. Весь в крови, с пакетом мяса. Чудовище. Словно в первый раз он взглянул на свою ужасную ношу, вспомнил то чувство, с которым нож ударялся о кости, и с отвращением отшвырнул пакет.

«Ох, что же я делаю?!»

Он упал на колени в снег, разглядывая руки, перепачканные черной кровью.

– Оля! – проговорил он. – Я не…

Оля осторожно, точно к сидящему на цепи зверю, подошла к нему.

– Тоша. Не ходи туда больше. Пожалуйста.

По щекам ее текли слезы.

«Я ел сырое мясо, – подумал Антон. – Я убил собаку».

– Не пойду. Никогда больше не пойду, – борясь с тошнотой, согласился он.

Вместе они вошли в дом, и прежде чем отец или мама смогли увидеть Антона в таком виде, он швырнул куртку с ножом в кладовку, а сам заперся в ванной.

В дверь постучали.

– С тобой все нормально? – спросил отец.

– Да, пап. – Антон старался, чтобы голос его звучал как можно спокойнее.

Глянув в зеркало, он понял, как сильно ему повезло, что по дороге никто не встретился. Лицо было все забрызгано кровью.

– Ты что, на улицу ходил? Ты же знаешь, что нельзя.

– Я во дворе был. Совсем недолго.

Антон встал под душ. Он не мог поверить, что действительно танцевал на улице, что ел мясо, что…

Его вырвало.

Остаток вечера Оля просидела в его комнате, они почти не разговаривали, но были вместе впервые за последние несколько недель, и этого вполне хватало. Сестра рисовала в альбоме, а Антон со страхом поглядывал на окно, надеясь, что ночь никогда не настанет.

Наконец Олю забрали спать, вскоре родители выключили телевизор, и в доме сделалось тихо, только поскрипывали половицы и стены. Дом ведь был деревянный и, как говорил папа, живой.

Около двух часов ночи в окно постучали. Настойчиво, сильно, так, что задрожала оконная рама. Антон скатился с кровати и вместе с одеялом забился в угол. Стук не прекращался. Было удивительно, как этот звук, разносящийся, казалось, по всему дому, не разбудил родителей. Гость стучал и стучал с неумолимой яростью, и в конце концов Антон не выдержал. Он подошел к окну, отдернул штору и едва не закричал.

Да, это была Сова, но теперь она изменилась, один глаз отсутствовал, а в маске, если это была маска, зияли дыры, сквозь которые виднелось розовое мясо. Сова раскрыла клюв.

– Мы ждем тебя, Зайчик! – сказала она.

Антон увидел, как под маской движутся оголенные мускулы. Глядя в единственный немигающий глаз гостьи, он неожиданно для себя открыл окно и впустил ее.

Сова спрыгнула с подоконника, зашлепала по полу и стала теснить Антона к выходу. Он спустился вниз, открыл дверь кладовки, достал окровавленную куртку и, словно под конвоем, вышел в поле, где остальные звери ждали его.

Они походили на битые временем игрушки. Лиса стала тощей, наполовину облезлой, Медведь ползал по земле, волоча задние ноги, как наполовину раздавленный жук, рога у Козла были обломаны, и золотые блестки с них облетели.

– Видишь, что с нами стало, Зайчик! – сказала Птица, едва ворочая клювом. – Это ничего. Мы уйдем. Но будет зима, и мы вернемся.

– Его лицо! – прорычал Волк.

Козел, прихрамывая, подковылял к Антону и протянул ему маску. Та изображала морду зайца и сшита была из сваляной шерсти. Видно было, что маска очень старая, на ней едва-едва виднелись нарисованные нос и усы, а на щеке зияла дыра, стянутая толстыми нитями.

– Примерь! – велела Сова.

Антон поднес маску к лицу, но что-то в нем противилось этому.

Маска была отвратительна. Ужасна. Она еле заметно шевелилась между пальцами.

– Не можешь, – прошипела Лиса. – Я же говорила! Съедим его и уходим.

– Нет! После угощения он ее наденет! – Медведь подполз к Антону на передних лапах. – Сможешь ведь?

Антон кивнул.

– Тогда давайте начнем, – прорычал Волк.

Козел заиграл на флейте, только это больше не была мелодия – просто набор звуков, сыплющихся, как камни из ведра, и под это подобие музыки звери начали танцевать.

– Прыгай! – сказала Лиса.

Антон подпрыгнул.

– Еще! Еще! Еще!

Антон прыгал, а звери кружились вокруг. Лиса падала и поднималась, шерсть с нее сыпалась, как иглы с засохшей елки, Сова волочила крыло, Медведь ползал, и мокрый темный след оставался за ним на снегу. Не было больше экстаза, только нелепый, пугающий танец калек. Это длилось совсем недолго, вскоре обессиленные звери повалились на землю. Стоять остались лишь Антон и с усмешкой глядевший на него Козел.

– Попробуй теперь надеть лицо, – сказал Волк.

Антон понял, что все еще сжимает в руках маску. Он поднес ее к лицу. Ему почудилось, что между волокон шерсти ползают какие-то существа, вроде белых червей, которые только и ждут, чтобы впиться ему в кожу.

– Не может! – проскрипела Птица, поднимаясь из снега. – Зря мы ждем. Нужно уходить.

– Сначала угощение!

Лиса после нескольких неудачных попыток поднялась. Под рваной шкурой у нее просвечивали кости или, может, палки, которые были у нее вместо костей, челюсть отвисла набок.

– Где угощение, Зайчик?

– Да-да, угощение! – хором сказали остальные.

Антон долго не отвечал, раздумывая, а догонят ли они его, если он побежит.

– Я ничего не принес, простите.

Волк оскалился, кожа на его морде лопнула, и пасть с хрустом вытянулась, стала огромной. Никогда ни у одного волка, ни у одного живого существа не могло быть такой пасти.

В ужасе мальчик отступил назад, споткнулся обо что-то и повалился на спину. Он видел над собой глотку, заслоняющую небо и звезды, глотку, которая могла бы проглотить весь мир, если б захотела.

– Подождите! – прозвучал голос Козла. – Я не так все это помню. Потерпи немного, дорогой мой.

Волк замер, и долго висела тишина, в которой мальчик слышал только стук своего сердца.

А потом послышался голос:

– Тоша!

– Вот и угощение! – сказал Козел.

Антон почувствовал, что холод глубоко-глубоко проникает в него, до самого сердца, так что он никогда больше не сумеет отогреться.

– Оля, беги! – крикнул он.

– Тоша, с кем ты говоришь?

Антон поднялся и увидел, что звери сбились в кучу, из которой торчали лишь глаза и распахнутые пасти. Теперь казалось, что это один зверь, сделанный из костей, зубов и плешивых шкур. Это нечто обходило Антона и приближалось к Оле.

– Оля, уходи! – Антон заслонил сестру и заорал в темноту: – Не трогайте ее!

– Она наша, Зайчик, ты сам привел ее.

– Тоша, пойдем домой, пожалуйста!

– Если ты не отойдешь, мы найдем другого, а тебя съедим, ее съедим, войдем в твой дом и съедим твоих родителей. Отойди. Это твой дар. Твоя плата. Угощение.

Пасти и клювы распахнулись, готовые рвать мясо, но в последний момент Антон крикнул им:

– Стойте!

Звери остановились. Мысли бешено вращались в голове. И вдруг он понял, что нужно сказать. Взгляд его уткнулся в козлиную голову, торчащую из темноты. Козел кивнул, словно прочитав его мысли.

– Она не угощение. Она просто пришла. А угощение… оно… оно еще будет.

– Когда?

– Сейчас. Сейчас.

– Не та ли это падаль, что лежит у тебя во дворе, Зайчик?

– Нет. Нет. Я покажу.

– Я же говорил, – произнес Козел.

Антон повернулся к Оле, и то ли было что-то в выражении его лица, то ли она наконец увидела их, но она с криком бросилась домой. Мальчик проводил ее взглядом и, когда в окнах зажегся свет, двинулся к лесу, а звери тронулись следом.

Антон вышел к поселку, темному и мертвому. Нашел нужный дом, перебрался через забор и постучал в дверь. Полина говорила, что отец ее часто работает по ночам, но даже если он дома – какая разница.

Стучать пришлось долго, а звонка Антон отыскать не смог. Наконец за дверью послышался шорох, а потом испуганный голос:

– Кто там?

Полина.

– Это я, – сказал Антон, надевая маску. – Как и обещал.

«И ведь совсем не похоже. Видно же, что пустой», – подумала Лиза. Но был момент, одна только секунда, когда ее воображение ясно нарисовало под капюшоном желтоватое злое лицо.

Игорь сфотографировал куртку и подошел ближе.

Пуховик не просто зацепился за ветки. Он был закреплен пропущенными через множество дырочек веревками.

– Зачем кому-то такое делать?

– Не знаю, милая. Может, дети балуются? – Игорь сделал еще несколько снимков. – И ведь куртка дорогая, – добавил он. – Не жалко же было.

Веревки, явно самодельные, больше походили на простые волосяные косички. Черные, светлые, рыжие, они были отвратительны – длинные косматые гусеницы.

Лиза все еще чувствовала на себе неприятное внимание. Как если бы она стояла на сцене, а где-то рядом в тени скрывались зрители, ловившие каждое ее движение. Она огляделась в поисках причины этого чувства и под горбатой сосной увидела еще одну фигуру, на этот раз темно-серую. Капюшон завалился вперед, отчего казалось, будто фигура спит. Чуть дальше к стволу был привязан выцветший красный свитер, а неподалеку висела еще куртка.

И еще, и еще, и еще.

Они были повсюду, покачивались на ветру, похожие на висельников, на призраков.

Игорь тихо выругался и принялся щелкать камерой.

– Давай уйдем. – Лиза поразилась тому, как спокойно звучит ее голос. Она готова была разрыдаться и бежать без оглядки из этого жуткого места.

– Еще немного. Я хочу все это заснять. Может, это традиция такая. Ритуал. Вдруг их на счастье развешивают?

– Игорь, пожалуйста…

– Но это так… интересно… Как ты не понимаешь?! А хочешь, пойдем домой? Вот только я потом сюда вернусь.

Лиза поняла, что так и будет: он вернется один, и она никак не сможет его остановить. Игорь был упрямым и, если уж чем-то увлекался, никаких доводов не слушал.

Она прикусила губу. «Все хорошо, это же просто куртки». Щелчки фотоаппарата звучали до странного неуместно среди притихших сосен. Такой громкий звук мог разбудить всех этих висящих. А Игорь все снимал и снимал.

Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.

Фигуры шевелились.

– Хватит! – не выдержала Лиза и тут же смутилась.

– Милая, я понимаю, это все немного… пугает. Но посмотри! – Он окинул жестом куртки, деревья и сам холм. – Ведь это настоящее чудо. Люди должны знать о таком…

– Зачем? – тихо спросила Лиза.

Но Игорь если и слышал вопрос, то не подал вида.

– Давай быстро поднимемся, сделаем пару фоток и сразу уйдем. Хорошо?

Оставалось только согласиться. «Хотя он все равно вернется».

Поднявшись немного по склону, Лиза обернулась. Теперь она знала, куда смотреть, и видела, что эти страшилища сомкнули кольцо вокруг холма.

«Это ловушка, – подумала она. – Нас окружили».

Фигуры, те, которые с головами, закивали, соглашаясь. Больше Лиза не оборачивалась.

Под ногами стал попадаться разный хлам: треснувшие темные очки, ботинок, разбитый зеленый фонарик, перчатка. Прикасаться к этим вещам не хотелось.

Наконец они добрались до вершины. Земля здесь была голой, и лишь кое-где торчали клочки жухлой травы. Внизу, метрах в десяти под ними, ковром шевелились деревья, верхушки их держались так плотно, что можно было ступить на них и идти, как факир, по иглам. Больше до самого горизонта во все стороны не было ничего. Лес и небо. Только в одном месте вдалеке едва намечались призрачные очертания чего-то темного. Был ли это город или что-то другое, Лиза сказать не могла.

– Странно все это. Я не думала, что лес такой большой, его ведь вроде бы за несколько часов пройти можно. Отсюда должно быть видно реку, дорогу… А тут ничего. Знаешь, там, внизу, мне казалось, что холм ненастоящий. А теперь похоже, что, кроме него, ничего другого в мире и нет. Все размытое, будто ластиком пытались стереть…

– Вижу, на тебя нашло поэтическое настроение.

Лиза поежилась, не ответив.

– А мне здесь нравится. Тихо, спокойно, – сказал Игорь.

– Ага, если забыть о тех штуках внизу.

Опустив глаза, Лиза поняла, что лысая макушка холма не была естественным образованием. Повсюду виднелись следы от ботинок, кед, туфель, следы босых ног, большие и маленькие. Кто-то вытоптал тропинку, кто-то танцевал здесь, водил хороводы или, может, маршировал.

Она стерла ногой те, что были рядом, и легла, положив рюкзак под голову. По небу медленно плыли облака, они-то уж точно были настоящими.

Игорь сосредоточенно делал снимки, а потом вдруг сказал:

– Воняет чем-то.

Лиза и впрямь почувствовала тонкий сладковатый запах.

Давным-давно в детстве она видела корову со страшной язвой на шее, в которой копошилось что-то белое. От нее пахло так же. Ей вспомнились умоляющие глаза той коровы, ощущение собственной беспомощности и почти священный ужас, который она испытала, глядя на нечто, что пожирало корову изнутри. Хотелось помочь несчастному животному, но разве могла она даже помыслить прикоснуться к этой чудовищной ране?

Как незваные гости, пришли мысли о том, что, не насытившись коровой, та сила вернулась теперь и за ней.

Игорь стал расхаживать вокруг в поисках источника запаха.

– Кажется, отсюда! – крикнул он. – Фу! Точно отсюда!

Он закашлялся.

Лиза подошла ближе, и у нее перехватило дыхание. Запах поднимался из кривой, похожей на ухмыляющийся рот расщелины. Края ее были выложены сухой травой и напоминали истрескавшиеся желтые губы.

– И как я ее сразу не заметил? Туда, наверное, упал кто-то и сдох, – предположил Игорь, когда они отошли подальше, туда, где запах был слабее. Избавиться от него полностью уже не выходило, с каждой секундой запах, прежде незаметный, усиливался.

– Пойдем уже! – выдавила Лиза, стараясь дышать только ртом.

Они начали спускаться и почти покинули лысую вершину, когда за спиной послышалось:

– Помогите!

«Это ветер. Сосны шумят».

Но Игорь тоже слышал. Он замер.

– Помогите! – чуть громче позвал голос, и Игорь бросился наверх.

Лизе не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ним.

– Помогите! – Теперь голосов было несколько.

Игорь опустился на колени перед расщелиной, почти засунув в нее голову.

– Здесь кто-то есть?!

«Есть. Есть. Есть», – ответило эхо.

Казалось, эхо будет единственным ответом, но едва оно утихло, из глубины раздалось многоголосое:

– Помогите!

Женские голоса, мужские, детские. Сколько же их там?

– Помогите! – заплакал мальчик.

– Сейчас! Сейчас! – Игорь начал шарить по карманам, будто мог найти там что-то, способное помочь.

А запах становился непереносимым.

– Как вы туда попали? – крикнула Лиза.

«Пали. Пали».

– Помогите!

Голоса зазвучали ближе, и чудилось, что это кричащее скопище медленно поднимается из глубины. Лиза невольно отодвинулась от края расщелины.

– Давай попробуем спуститься. Из курток и ремней можно сделать веревку. А ты подстрахуешь, – предложил Игорь.

– Я тебя не пущу. – Лиза прервалась, когда послышалось очередное «Помогите!» – Нужно полицию вызвать. И «Скорую».

Она пыталась звонить: гудки шли, но через несколько секунд обрывались.

– Помогите!

– Сейчас, сейчас! – Игорь начал расстегивать ремень.

– Не могу дозвониться. Нужно подойти ближе к городу.

– Ты иди. А я останусь. Я спущусь.

– ПОМОГИТЕ!

Перед глазами плыли темные пятна. Смрад усиливался после каждого зова, словно он был гнилостным дыханием самого холма. Лиза достала платок и теперь дышала через него. Ее тошнило.

– И что ты будешь делать, когда спустишься? Вместе с ними кричать?

– Помогите! – Голоса постоянно менялись, и в них стало слышаться что-то фальшивое. Жестокая, злая насмешка.

– Надо спуститься! – повторил Игорь вяло, уже без прежнего запала.

Раскрасневшееся лицо, капли пота на лбу и блестящие, стеклянные глаза делали его похожим на больного. Лиза вдруг поняла: так оно и есть.

«Это газ! – пронеслось в голове. – Бывает такое, что яд выходит из-под земли и убивает. Мы отравились».

Она стала тянуть мужа прочь от этой проклятой расщелины.

– Помогите!

Она пыталась объяснить Игорю про газ, но язык не слушался. Получалось что-то вроде: «Выходит, выходит».

«Кто выходит? О Господи!» – подумала она, содрогнувшись. К счастью, Игорь и сам начал что-то понимать, он больше не упирался, и Лизе удалось оттащить его с вершины. Добравшись до ближайшей сосны, они жадно глотали чистый воздух, когда в последний раз услышали:

– Помогите!

Это была не мольба о помощи, а издевательская пародия на нее.

А потом наверху засмеялись. Множество голосов слились в едином хохоте, таком цельном, будто смеялся один человек со множеством глоток.

И этот смех с вершины был так нелеп и так страшен, что Игорь и Лиза бросились прочь.

Они спотыкались о корни, падали, скатывались с уступов. А за спиной у них земля начала дрожать от топота сотен ног.

Навстречу выскочила фигура. Синяя куртка. Лиза врезалась в нее, пыльную и затхлую. Веревки с треском оборвались, и девушка покатилась вниз. Она кричала, барахталась, чувствуя в обхвативших ее пустых рукавах странную силу. Невидимые руки ощупывали ее, пытались забраться под рубашку.

С трудом она отбросила от себя этого мерзкого стража, становившегося все сильнее и тяжелее. Она бежала дальше и только глубоко в лесу, упав под какой-то куст, поняла, что Игоря рядом нет.

Она долго вслушивалась в лесные звуки: кричала кукушка, кто-то копошился в траве, и издалека, точно из другого мира, доносился гудок поезда. Ни смеха, ни криков, ни топота ног.

Телефон Лиза найти не могла, поэтому стала робко звать мужа в надежде на то, что ее голос не привлечет того… того, что за ними гналось.

Ответом были лишь равнодушные возгласы птиц.

К вечеру она сумела добраться до города.

«Он дома, – уверяла она себя. – Ждет, волнуется, где же я».

Но квартира была пуста и казалась чужой, словно дом в одночасье перестал быть домом, а сделался подобием тоскливой больничной приемной. Она звонила с домашнего телефона, однако Игорь был недоступен.

Лиза ждала всю ночь, а утром, поблекшая и даже немного равнодушная, пошла в полицию. «Мой муж заблудился в лесу», – сказала она.

Его долго искали: полиция, друзья, родители. Лиза много раз возвращалась в те места, но Игоря не было, как не было и холма, поросшего красными соснами. Самый обыкновенный лес. Только один знакомый из тех, что принимали участие в поисках, рассказывал, как наткнулся на странные тропинки, которые замыкались кольцами, извивались спиралями с отпечатанными на них следами босых ног. Показать свою находку он не смог или не захотел.

Настала осень. Вечерами Лиза молилась у окна, просила кого-то вернуть ей мужа, почему-то веря, что именно так, в окно, ее слова долетят куда нужно. Она оказалась права.

Однажды ночью Игорь позвал ее. «Это сон», – решила она, но все же встала с кровати и подошла к окну. На дереве на высоте второго этажа висел Игорь. Он раскинул руки, будто хотел заключить ее в объятия. Его лицо скрывал капюшон, под которым различалась робкая улыбка. Он как бы извинялся за что-то.

Дрожащими руками Лиза стала возиться с окном, но, едва она открыла его, в комнату ворвался смрад, а Игорь рванул вперед, на нее, но вдруг остановился. Его удержали веревки. Капюшон упал и сделалось видно, что у Игоря не было головы. Это была просто куртка, распятая среди ветвей.

В отчаянии Лиза закричала, и ей в ответ осенняя ночь взорвалась хохотом бесчисленных голосов, среди которых все громче и громче звучал издевательский смех того, что раньше было ее мужем.

Он решил позвонить Соне в надежде, что разговор с ней поможет избавиться от наваждения. Были времена, когда они могли говорить по телефону часами и общение на расстоянии выходило у них даже лучше, чем вживую. Но Соня не взяла трубку.

«Спит, наверное», – сказал он себе.

Слишком уж часто она спала в последнее время. И эти эсэмэски неизвестно от кого, которые она не показывала. А цветы, которые он видел у нее на кухне? «Подружка подарила». Как же. Подружка…

Он отшвырнул телефон и улегся на диван. Его распирало от злости, и хотелось прямо сейчас поехать к ней и спросить напрямик. Потом он опять подумал о цветах, затем – об обоях в цветочек, и мысли плавно вернулись к тому видео. Отвратительный, лысый, похожий на перезрелый кабачок затылок.

Он сел за стол, открыл ноутбук, ввел в поисковике: «Прикосновение.3gp» – и разочарованно уставился на экран.

Фильм «Прикосновение».

Клип какой-то поп-группы.

Снова фильм.

Клип.

Песня.

Он пролистал несколько страниц результатов поиска, но не было того, что ему было нужно. Он хотел уже дописать в поисковике: «Смертельное видео», но перед этим щелкнул зачем-то на девятую страницу поиска и сразу уперся взглядом в странную ссылку.

«Прикосновение резиновые обои прикосновение смертельно 3gp располагают богатым керамогранит прикосновение василькового» – гласил текст под ней.

Просто каша из обрывков чьих-то запросов. Такие страницы генерируются автоматически.

Но:

«Прикосновение смертельно.3gp».

Поразмыслив секунду-другую, Антон перешел по ссылке. Страница не открылась, вместо этого началось скачивание файла с длинным нечитаемым именем, после чего браузер закрылся, оставив на рабочем столе, прямо по центру, файл.

«Прикосновение.3gp».

– Вот как! – сказал Антон вслух.

«Посмотришь три раза – и конец».

Он долго глядел на значок, который под пристальным взглядом, казалось, немного подрагивал. Вернулась тошнота, и по всему телу побежал озноб.

Антон больше не хотел смотреть этот ролик. Он выделил файл и собрался было удалить его от греха подальше, но видео открылось. Как и в прошлый раз, распахнулось, захватив сразу весь экран. Антон судорожно попытался закрыть его, но фигура уже начала трясти огромной, как ведро, головой.

Уши резанул беззвучный крик, заставивший подумать об ультразвуке, о летучих мышах. Человек вскинул руку, всю исцарапанную до крови, до костей, и мертво, как марионетка или насекомое, отрывистыми движениями принялся скрести обои.

И хуже того. Человечек стал поворачиваться. Антон отшатнулся и упал со стула. Секунду он лежал, ожидая, что сейчас над ним появится голова этого чудовища, выползшего из экрана, но ничего не происходило.

Антон вскочил и с силой захлопнул экран ноутбука, где уже закончилось видео и теперь клубилась темнота.

«Два!» – подумал он. И почесал запястье.

Ночью у него поднялась температура, он долго ворочался без сна, кутаясь в одеяло. Ему все казалось, что кто-то топчется в углу и все скребет и скребет стену.

Утром он узнал, что Ромы не стало.

Ромина мама позвонила маме Антона, и он, только проснувшись, с температурой, не до конца понимая, что же случилось, отрешенно наблюдал, как мама носится по квартире, как хватает и бросает какие-то вещи и что-то от него требует. В памяти отпечатался лишь самый конец разговора, когда она склонилась над ним, сидящим в кровати:

– А ты что? Так и будешь дома сидеть?

– Чем я ему помогу? – Рука чесалась, голова болела, и все плыло перед глазами. Он знал, что Рома умер, что случилось страшное. Но это все было неважно, точно произошло с каким-то далеким и к тому же неприятным человеком. – Мне нужно поспать.

Он снова забрался под одеяло и выглянул только после того, как за мамой хлопнула входная дверь. Он лежал, бездумно разглядывая длинные царапины на обоях, и слушал, как гудит, несмотря на закрытую крышку, ноутбук, похожий на притаившегося зверя.

После полудня позвонила мама.

– Тебя в полицию вызывают, – сухо сказала она.

«Нет-нет. Это ведь не я, – подумал Антон. – Я-то тут совсем ни при чем».

Он записал, куда и в какой кабинет ему нужно подойти, кое-как собрался и вышел на улицу.

Дождь сменился мелким, похожим на соль колючим снегом, которым ветер злобно швырял в прохожих. Люди прятались кто как мог, поднимали воротники, наматывали на лица шарфы либо просто отворачивались.

«Почему ты отворачиваешься?» – вспомнились слова Ромы.

Лишь сейчас он впервые осознал, что Рома умер. Что прямо сейчас, в этот самый миг, он лежит где-то неподвижный, холодный и злой. И этот ледяной ветер, хмурый день и блеклые, безликие прохожие казались странным образом созвучны и соучастны его смерти.

В отделе полиции было пусто и тихо, дежурный на входе проверил паспорт и вернул его, даже не подняв головы, чтобы сличить фотографию. Все здесь немного напоминало поликлинику после обеда. Антон легко отыскал нужную дверь. Дознаватель, маленький и юркий, все метался по кабинету, и сосредоточиться на нем никак не удавалось. То он листал бумаги, ронял их, поднимал, то носился по кабинету, распахивал дверцы шкафов, а то вдруг, что-то ворча, лез под стол, пока Антон давал письменные показания. Все прошло на удивление быстро, и вскоре Антон с облегчением вышел в коридор. Как-никак его ни в чем не обвиняли.

На лавочке возле кабинета он увидел Соню. На ее бледном лице выделялись заплаканные глаза и темные, сухие губы. Заметив Антона, она отвела взгляд, и, не успел он сказать ей хоть слово, из кабинета послышалось:

– Маркова! Маркова здесь?

Соня встала и прошла мимо, едва коснувшись его рукавом пальто.

Антон, в растерянности проводив ее взглядом, присел на лавочку и стал ждать. Полицейские водили мимо каких-то людей в спортивных штанах, пробегали, цокая каблуками, девушки в коротких форменных юбках. Один раз важно прошел никем не сопровождаемый бездомный с огромным животом. Антон поежился, единственным его желанием теперь было уснуть.

Сони не было очень долго, может быть, час. Наконец она показалась, но не обратила на Антона внимания, а сразу двинулась к выходу, вытирая платком слезы.

– Подожди!

Антон пошел следом. Они вместе вышли на улицу, где ветер стал еще сильнее и клубился снег, так что было непонятно, сверху он сыпет или поднимается снизу. Антон все шел за ней, не решаясь приблизиться. Со спины Соня казалась совсем незнакомой, чужой, но Антон продолжал свою странную погоню, только потому что знал: если он сейчас сдастся, этим все и кончится.

Уже возле своего дома Соня остановилась. Лишь теперь Антон сумел обнять ее, холодную, с безвольно опущенными руками. На ее щеках блеснули слезы.

– Не надо плакать, Сонь.

– Это я виновата, – сказала она слабо.

– Нет, нет! Никто не виноват. Это все просто… Я даже не знаю, что это… просто глупость, он не мог…

– Он звонил мне вчера ночью.

При этих словах Антон почувствовал, как чьи-то ледяные пальцы пробежали по спине.

– Он говорил, что любит меня и что всегда любил, с самого детства. И что ты только портишь мне жизнь.

Антон разжал объятия и отступил на шаг.

Он вспомнил странную улыбку, с которой встречал его Рома. И это: «А почему Соня не пришла?»

– И что, ты думаешь, я ему ответила?

Антон не хотел знать.

– Ничего. Я просто молчала, а он говорил и говорил. Что хочет слышать меня, много чего говорил, а я молчала. Он говорил, что все от него отворачиваются, а я тогда не понимала, каково это. Я просто молчала и не знала, что ему сказать.

Антон даже не пытался ничего ответить, перед глазами поплыло, и он прикрылся тыльной стороной ладони.

– Вот и ты молчишь. Как и все. Да почему вы все отворачиваетесь?! – крикнула она и побежала.

Антон сумел догнать ее только у самого подъезда и, схватив за рукав, развернул к себе. Быть может, слишком жестко.

«Отворачиваетесь».

Перед глазами поочередно мелькали то затылок страшилища на видео, то прячущие лица прохожие, то улыбка Ромы.

– Погоди! Ты его смотрела? То видео? Смотрела?

Он сам не понял, откуда взялся этот вопрос. Ему даже не нужен был ответ, он и так знал. Соня вдруг успокоилась, посмотрела куда-то вдаль, через плечо Антона, и тихо сказала:

– Да пошел ты!

Антон выпустил ее рукав, и она скрылась в подъезде, оставив его на крыльце.

Все это было каким-то кошмаром.

«Нужно просто поспать, и все пройдет», – сказал он себе.

Дорогой он всматривался в прохожих, которые все так же прятались от ветра. «Они тоже отворачиваются», – подумал он, и вдруг странная мысль посетила его. А видел ли он вообще сегодня хоть чье-то лицо? Ну Сонино – это точно, а кроме? Лицо мамы? Кажется, нет. Полицейского? Тот все бегал по кабинету или закрывался бумагой, будто боялся, что Антон его узнает. Еще кто-нибудь? Он не помнил. В наступающих зыбких сумерках прохожие казались небрежными, полустертыми набросками.

Без лиц.

Дома было темно, только кухню освещал маленький зеленый светильник, что висел над раковиной. Антон сначала даже подумал, что квартира пуста, но, заглянув краем глаза на кухню, к своему удивлению заметил у раковины неподвижно застывшую маму. Судя по всему, она даже не заметила его возвращения.

«Ну и хорошо», – подумал он. Разговаривать с ней сейчас совсем не хотелось.

Он тихонько прокрался в свою комнату и, не раздеваясь, забрался под одеяло. Вернулся озноб. Суставы крутило, застучали зубы. Он свернулся клубком под одеялом и впервые за последние, наверное, десять лет заплакал.

Ему было жалко Рому, а еще больше жалко себя, одиноко лежащего в пустой комнате. Он вспомнил Соню и это ее «Да пошел ты!» и понял, что остается совсем один.

Тем временем окончательно стемнело, и в темноте стало чудиться, будто кто-то вошел в комнату, встал в углу и ждет, пока Антон заснет. В горле пересохло, рука опять стала зудеть, и, сколько бы Антон ее ни чесал, легче не становилось. «Нужно перевязать ее чем-нибудь, – подумал он. – И попить».

Он прислушался. Ни звука. В надежде на то, что мама ушла с кухни, он с трудом встал и, шатаясь, побрел на кухню.

Мама стояла все там же все в той же позе.

Антон пошел к столу, налил себе воды из кувшина и залпом осушил стакан.

Мама не шелохнулась. Ее тихая неподвижность вдруг напугала Антона, как иногда пугает в магазине человек, который внезапно оказывается манекеном.

– Мам, – позвал он.

Вдруг плечи ее затряслись, она вскинула правую руку и проскребла ногтями по дверце шкафа.

Антон отступил в дверной проем.

Она оборачивалась.

Мальчик бросился в темноту коридора и, опираясь о стену, проковылял в свою комнату.

– Даже не пришел! – крикнула мама ему вслед. – Он был твоим другом, а ты даже не пришел! – Послышались сдавленные рыдания. – Видел бы ты его. Такой маленький. Ребенок совсем, а ты его бросил!

Антон натянул одеяло на голову.

Немного погодя мама вошла к нему и встала у кровати черным столбом.

– Ты хоть на похороны придешь? – спросила она уже спокойнее.

– Да, – ответил он из-под одеяла. – А во сколько?

– В одиннадцать.

– Хорошо.

Едва она ушла, в темноте опять заскреблось. Будто мыши рвали обои.

Антон выглянул из своего укрытия и понял, что в комнате уже не совсем темно – из щели в закрытом ноутбуке струился грязноватый свет. Антон поднялся, чтобы выключить эту штуковину, открыл крышку и закричал бы, если бы горло не свело внезапным спазмом.

Уродец все еще был там и все еще драл ногтями обои и тряс огромной головой. Только обои были другими – не в цветочек, как раньше, а в темные ромбы. Совсем как в комнате Антона.

Антон смахнул ноутбук со стола, и тот грохнулся на пол, но экран не погас. И проклятый уродец внутри все скреб и скреб. Только когда запись сменилась темнотой, Антон решился подойти к ноутбуку и вынуть из него аккумулятор.

«Три», – подумал он.

«Нет-нет. Не три. Я ведь не смотрел. Этот раз не считается».

В тишине все еще слышалось поскребывание. Включив свет, Антон осмотрелся. Он был один, вот только на стенах появились царапины. Вертикальные, горизонтальные, косые, они не выглядели свежими, а словно были здесь уже давно, просто никто не обращал на них внимания.

«Наверное, так оно и есть, – подумал Антон, почесывая руку. – Я просто не замечал их раньше».

В глубине души он знал, что лжет себе, но это было объяснение, и оно его полностью устраивало. Немного успокоившись, Антон поднял ноутбук, поставил его на стол и аккуратно положил рядом аккумулятор.

– Я не смотрел! – сказал он громко, после чего, не выключая свет, наконец уснул.

Во сне он знал, что Ромы уже нет среди живых, но почему-то радовался его приходу.

– Привет! – сказал он, но Рома не ответил, а молча глядел на него из кресла.

«Наверное, сердится», – решил Антон и протянул ему руку. Казалось неприличным не поздравить друга с тем, что тот живой, несмотря на то что все на самом деле было наоборот. Мало у кого так получалось. Рома откатился на кресле глубже в тень, так что остались видны только его синие с черными ногтями пальцы, сжимающие подлокотники.

Антон шагнул к нему, и гость еще немного отодвинулся. «Нужно включить свет, – подумал Антон, – иначе Рома так и будет прятаться в темноте». Свет зажегся, слабо осветив комнату. Это загорелся экран ноутбука, и тот, скребущий, был там.

«Нет! – хотел сказать Антон. – В него нельзя смотреть».

Он бросился к ноутбуку, чтобы остановить ролик, но тут увидел наконец лицо Ромы.

В этот момент та часть его сознания, что отвечала за рациональное мышление, начала просыпаться.

«Он мертвый! Я в комнате с мертвецом!»

Лицо друга было безобразным, из перекошенного рта вываливался отвратительно длинный язык, черно-красный.

Мертвец схватил его за голову и развернул к экрану. Урод обернулся.

Антон закричал и проснулся.

Он сидел перед компьютером.

Экран был темный, а аккумулятор так и лежал рядом.

Три.

– Нет. Не три! – сказал Антон, обращаясь к кому-то, притаившемуся за спиной, и почувствовав некоторое облегчение от своих слов.

Ничего страшного. Он ведь не смотрел.

Он подошел к окну, за которым пошел уже настоящий снег, крупный, похожий на перья из подушки. Весь прошедший день казался наваждением и бредом. Смерть Ромы, все эти прохожие без лиц и то, что сказала Соня. Разве могла она такое сказать?

Отыскав телефон, Антон позвонил ей. Пусть на часах было почти что два ночи, пусть даже она снова пошлет его. Пусть. Лишь бы услышать ее голос.

На втором гудке она ответила.

– Алло. – Голос был низкий, хриплый, слабый. Она, наверное, плакала всю ночь.

– Прости. Я, наверное, тебя разбудил.

Она не отвечала, и это молчание, полная тишина, безо всякого намека на какой-либо шум, даже без отзвука ее дыхания, пугала. Ему представилась квартира Сони: темный коридор, старые лакированные дверцы шкафов, красные, с черным узором ковры на полах. И никого.

– Соня, – повторил он, стараясь хоть как-то развеять эту тишину.

– Да. – Выдох.

– Можно я приеду? – спросил Антон напрямик.

– Приходи. – Голос был совсем не похож на Сонин. Будто бы даже мужской.

Потом опять тишина.

– Ну я тогда выезжаю.

Антон бросил трубку, чтобы не оставаться наедине с этой тишиной, и в последний момент ему послышалось, что кто-то на той стороне смеется. Так мог смеяться только очень больной человек. Сумасшедший.

«А ведь это не она, – подумал Антон. – Там у нее кто-то есть».

Он вспомнил, как странно вела себя в последнее время Соня, как отказывалась гулять, ссылаясь на дела. Да какие у нее могут быть дела?! Он опять вспомнил об этих цветах на кухне.

И никуда не поехал.

Утром его разбудил отец. В пуховике и огромной меховой шапке, он уже готовился уходить.

– Там тебе мама записку оставила, – сказал он. – Ох, как здесь у тебя душно, может, окно откроешь?

Антон что-то ответил. Чувствовал он себя еще хуже, чем вчера. И в нос бил тяжелый запах пота с примесью лекарств, совсем как тогда, в квартире Ромы.

– Ну я побежал! – крикнул отец уже из коридора. – А ты одевайся теплее. Там снег.

Дверь хлопнула, Антон встал и с одеялом на плечах подошел к окну. За ночь снег укрыл все белым, и только черные воробьи скакали по пушистым веткам.

На кухне лежала записка.

Он аккуратно спрятал ее в карман вместе с телефоном, затем без аппетита позавтракал, выпил таблетку от головной боли и переоделся в чистое. Кожа на руке все еще зудела, исчесанное предплечье выглядело так, словно он пережил схватку со злобным котом. Отыскав в шкафу бинт, Антон кое-как обмотал руку, которая стала чесаться с удвоенной силой, но он твердо решил не трогать ее больше.

Было уже почти десять, когда он вышел из дома.

Он собирался зайти к Соне, спросить обо всем напрямик, без околичностей, и высказать ей все. Сначала он надеялся встретить ее на похоронах, но что если она не придет?

На улице, глядя под ноги, на присыпанную снегом тротуарную плитку, он подумал, что голос вчера по телефону не так уж и походил на мужской. Это была Соня. А смех? Может, она заболела? Как он мог ошибиться? И чем дальше он шел, тем больше в нем крепла уверенность в том, что вчера он бросил Соню в беде, и порожденный этой уверенностью стыд заставил его почти что бежать.

Он представлял, как поднимется к ней, подбирал слова, чтобы попросить прощения.

Возле Сониного подъезда стояли две полицейские машины, а вокруг толпились люди и что-то возбужденно обсуждали. Какая-то женщина плакала.

Антон поднял глаза и увидел, что окно Сониной спальни на четвертом этаже распахнуто. На миг в нем показалось что-то белое – занавеска, колыхавшаяся от ветра. Затем оттуда выглянул человек в полицейской форме и посмотрел вниз.

Антон бросился прочь по улицам, которые вдруг сделались пустынными. Он не разбирал дороги, вокруг было только белое, белое, белое. Ему казалось, он лежит там, возле подъезда Сони, безжизненный, а это не улица, а лишь воспоминание о ней, фантом, белизна которого вот-вот сменится разложением и тьмой.

Он очнулся, сидя на кровати в своей комнате. На ботинках таял снег, и крупные капли катились на ковер. Рядом, у ног, как преданный пес, лежало скомканное пальто. Рука чесалась невыносимо, Антон размотал пропитанный кровью бинт и отшвырнул прочь.

В углу заскребло. Антон поднял глаза.

Он стоял у стены. Теперь было ясно, что это всего-навсего ребенок. Больной ребенок с огромной лысой головой, удивительным образом не падающей с тощей шеи. Его рубашка и джинсы были заляпаны грязью и белой паутиной, а на ноге висел обрывок веревки.

«Свободен!» – пришла откуда-то ликующая мысль. Совсем чужая, словно кто-то закричал внутри головы.

Человечек толстым желтым ногтем процарапал обои, оставляя глубокую борозду с рваными краями. Вся стена была покрыта такими царапинами, некоторые из них оказались буквами, которые должны были, по-видимому, складываться в слова, но никак не складывались, другие были картинами: собака, человек, дерево, дом.

– Уходи, – сказал ему Антон. – Третьего раза не было!

Уродец обернулся.

Только теперь, глядя на то, что было его лицом, Антон испугался. Он закричал и вскочил с кровати, но ноги не слушались. Он упал на ковер, обхватил голову руками и начал повторять себе: «Не смотри, не смотри, не смотри, не смотри…» Лишь в этом было спасение.

Он слышал тяжелые шаги, под которыми стонали и прогибались половицы.

– Я не смотрел! – выпалил Антон на последнем дыхании.

«И не посмотрю!»

Он уцепился за эту мысль, заставил себя подняться, ожидая, что в любой момент почувствует прикосновение холодных рук, которые…

– Выключи! – крикнул вдруг Рома.

Антон понял, что стоит в чужой, но так похожей на его собственную комнате. На стенах – старые обои в цветочек. Облезшие, исцарапанные.

Экран ноутбука колыхался, точно был бархатной черной завесой, из-за которой кто-то слепо нашаривал выход.

– Видел его? – спросил Рома.

Антон попытался ответить, но не смог. Рома подошел ближе. Такой маленький, похожий на тощего, голодающего ребенка. Одет он был в какие-то обноски. От него шел сильный запах лекарств и пота.

– Видел его? – повторил Рома. Что-то у него было не так с лицом, но что именно – Антон сейчас понять не мог. – Анто-о-о-он? Ты здесь?

– Да, – только и мог ответить мальчик.

«Это сон. Это все только привиделось.

Я все еще у Ромы. Мы только что посмотрели тот ролик.

И я скоро пойду домой».

Антон рассмеялся. Напряжение медленно спадало. Он оглядывал комнату и не узнавал ее. Ромина? Не похоже. Его собственная? Тоже нет.

Стол был совсем как у него. И ноутбук. А вот обои…

Рома поскреб руку. Тонкую, белую, всю в кровоточащих царапинах. И улыбнулся:

– Соня пришла!

Соня. Соня.

Она жива!

От осознания этого Антону на глаза навернулись слезы.

– Впусти ее, пожалуйста, – тихо сказал Рома. – Она по тебе скучала.

Антон бросился к двери со странной, слишком высоко расположенной ручкой. Потянул ее на себя.

Коридор оказался длинным, удивительно светлым и холодным. В глубине его стояла Соня. Она помахала Антону, и он помахал ей в ответ.

Соня быстро подошла и мягкой, похожей на легкую ткань ладонью провела по его лицу. На секунду Антону почудился запах пыли.

– Пойдем отсюда, – сказала она. – На улицу. Там снег.

Антон улыбнулся.

Рома засмеялся у него за спиной. И Антон засмеялся.

Он готов был уже шагнуть в коридор, когда зазвонил телефон.

«Мама».

Соня ухватилась за рукав и мягко, но настойчиво потянула за собой.

– Подожди, – выдавил он пересохшими губами.

«Я забыл что-то важное. Нужно… Нужно сосредоточиться. Вспомнить».

– Пойдем уже, – прошептала Соня.

– Она ждет, – подал голос Рома. – И я жду.

Антон сунул руку в карман и вытащил телефон.

И в этот момент Соня легко стукнула его по ладони. Мобильник упал. Вот только удара о пол слышно не было. Он просто растворился в белизне коридора.

– Пойдем, пожалуйста, – шепнула Соня. – Я не могу без тебя.

Антон глядел на мокрую бумажку, которую вытащил вместе с мобильником. Она прилипла к ладони, поэтому не улетела вместе с ним.

На ней расплывающимися чернилами было выведено:

«Похороны в 11».

Продолжая улыбаться, Соня схватила Антона и потянула. Лицо у нее было совсем белое, а в волосах притаилось что-то мерзкое и красное.

Он в ужасе дернулся и полетел назад.

Падал он, казалось, целую вечность. Потом ударился затылком, и все исчезло.

Открыв глаза, он увидел потолок, на котором знакома была каждая трещинка.

Его потолок.

Чуть приподнявшись, он понял, что никакой двери перед ним не было.

Окно.

Распахнуто. Ждет.

И белый тюль тянулся к нему полупрозрачными руками.

Крупные снежинки таяли на полу.

Ни Ромы, ни Сони.

Никого.

Только черная завеса экрана ноутбука.

Антон вскочил, оскальзываясь, ударяясь об углы. Он выскочил из комнаты, пробежал по коридору. Сбежал по ступенькам в подъезде и очутился на улице.

Падал снег.

Мимо шли прохожие. Отворачивались.

Прятали лица.

Антон с разбегу врезался в кого-то, стоявшего у подъезда и упорно скрывавшего лицо. Вцепился в его грязную, мокрую, пахнущую помоями куртку и закричал:

– Не было третьего раза! Не было!

И этот кто-то только беззвучно затряс головой и повернулся к Антону.