Hiromi Kawakami

SENSEI NO KABAN

Серия «Погода в Токио»

Печатается с разрешения автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

Перевод с японского Александры Гуровой

© 2001, Hiromi Kawakami All rights reserved

© Гурова А., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

На самом деле учителя звали Мацумото Харуцуна, но я называю его просто учителем. Не по фамилии и даже не по имени, а именно учителем.

В старших классах он вел у меня японский. Он не был моим классным руководителем, да и я не была слишком увлечена родным языком, поэтому не могу сказать, что учитель мне особенно запомнился. К тому же мы не виделись достаточно долго – с самого выпускного.

С тех пор как я несколько лет назад случайно оказалась рядом с ним в дешевом баре у станции, я стала частенько сюда заходить. Учитель сидел за стойкой, немного приосанившись.

– Натто[1] с тунцом, обжаренный корень лотоса и маринованный лук, пожалуйста, – обратилась я к бармену, садясь за стойку, и почти в одно время со мной осанистый старик тоже сделал заказ.

– Маринованный лук, обжаренный корень лотоса и натто с тунцом.

Я посмотрела на него – надо же, наши вкусы сошлись! – и он тоже посмотрел на меня. Его лицо показалось мне знакомым. Пока я силилась вспомнить, учитель сам обратился ко мне:

– Омати Цукико?

Я удивленно кивнула, и он продолжил:

– Я несколько раз видел тебя здесь.

– Да? – ответила я невнятно, продолжая внимательно рассматривать учителя. Аккуратно причесанные седые волосы, идеально выглаженная рубашка, серая жилетка. На стойке – бутылочка с саке, блюдце с закуской из китового хвоста и маленькая миска с остатками водорослей. Что ж, кажется, и закуски мы предпочитаем похожие… И тут вдруг в памяти всплыл неясный образ учителя, ведущего урок в старшей школе.

Учитель всегда стоял у доски с губкой для стирания мела в руке. «Весенний рассвет. Горы в первых лучах…»[2] – писал он мелом и немедленно стирал написанное, не оставляя текст и на пять минут. Он не выпускал губку даже во время лекций, она словно срослась с его мускулистой левой рукой.

– Ты же девушка, а ходишь в такие заведения, – заметил учитель, тихонько обмакивая последний кусочек рыбной закуски в соус и поднося палочками ко рту.

– Что? – ответила я, наливая себе пива.

Я вспомнила, что этот человек был учителем в моей старшей школе, но имя вспомнить не удавалось. Я осушила стакан, растерянная и одновременно пораженная тем, как он запомнил имя одной из многих учеников.

– Помнится, раньше ты носила косу.

– Ну да.

– Я увидел тебя у магазина и узнал.

– Понятно.

– Кажется, в этом году тебе уже тридцать восемь?

– Пока только тридцать семь.

– Прости-прости.

– Ничего страшного.

– Я проверил по списку класса и фотоальбому.

– Что?

– А ты совсем не изменилась.

– Вы тоже, учитель, – произнесла я, не подавая виду, что не помню, как его зовут. С тех пор я только так его и называю.

Тем вечером мы выпили пять бутылочек саке на двоих. Счет оплатил учитель. Во время нашей следующей встречи платила уже я. В третий раз мы попросили раздельный счет и каждый платил сам за себя. С тех пор мы всегда так делаем. Почему мы все еще продолжаем ходить в этот бар? Наверное, мы просто не можем иначе. Мы не только предпочитаем одинаковые закуски – уверена, отношения с людьми мы тоже строим одинаково. Он старше меня на три десятка лет, но мне он кажется намного ближе сверстников.

Я несколько раз была у учителя дома. Порой после бара мы заходили в другой, а уже потом расходились по домам. Изредка мы шли в третий бар и в четвертый – в такие дни мы обычно заканчивали пить уже у учителя.

Когда учитель впервые предложил пойти к нему домой, я немного напряглась.

– Тут недалеко, – сказал он.

Я слышала, что его жена скончалась и он жил один. Мне не очень нравилась идея идти домой к одинокому мужчине, но поскольку мы уже выпили и мне хотелось еще, я все-таки пошла.

В доме царил гораздо больший беспорядок, чем я могла ожидать. Мне казалось, что в комнатах не окажется ни пылинки, но в темном углу были свалены вещи. Переходящая в прихожую комната с ковром, где стоял старый диван, казалась нежилой, а вот в следующей комнате были разбросаны книги, бланки для сочинений и газеты.

Освободив чайный столик, учитель вытянул из горы вещей в углу двухлитровую бутыль и наполнил саке большие пиалы.

– Пожалуйста, – предложил он и, оставив меня, отправился на кухню.

Эта комната выходила окнами в сад. Одна из ставен была открыта. За стеклом смутно виднелись ветви деревьев, но без цветов я даже не могла понять, что это за деревья такие. Я в целом в растениях не разбираюсь.

Когда учитель вернулся, неся на подносе нарезанную кету и семена хурмы, я спросила:

– А что за деревья в саду?

– Там только вишни, – ответил он.

– Все деревья – вишневые?

– Абсолютно все. Жена любила сакуру.

– Наверное, весной тут очень красиво…

– Насекомых полно, осенью все засыпает листьями, зимой – сплошь голые ветки… Ничего хорошего, – без особой неприязни проговорил учитель.

– Луна взошла, – заметила я.

Высоко в небе повис полумесяц, подернутый облачной дымкой. Учитель подцепил семечку, чуть наклонил чашку и отпил саке.

– Моя жена была совершенно спонтанным человеком.

– Да?

– Делала что вздумается.

– Вот как.

– Эти семена хурмы из Ниигаты. Мне нравится их островатый вкус.

Острый, жгучий вкус семечек отлично подходил к саке. Какое-то время мы молча ели их.

В ветвях деревьев в саду кто-то летал. Наверное, это была птица. Я слышала тонкий птичий голос, какое-то время шелестели ветки дерева, но потом все стихло.

– Там птичье гнездо? – спросила я, но ответа не получила.

Оглянувшись, я увидела, что учитель внимательно читает газету. Не сегодняшнюю – похоже, он достал ее из кучи на полу. Учитель сосредоточенно читал статью в рубрике зарубежных новостей, где была фотография женщины в купальнике. Казалось, он забыл о моем существовании.

– Учитель, – снова обратилась к нему я, но он не отозвался – он был слишком сосредоточен на чтении.

– Учитель! – позвала я значительно громче. Он поднял голову.

– Хочешь взглянуть? – вдруг спросил он.

Не дав мне ответить, учитель положил развернутую газету на пол и, открыв раздвижную дверь, ушел в соседнюю комнату. Там он залез в старый комод, что-то вытащил и вернулся. В руках у него была маленькая глиняная посудина. В соседнюю комнату учитель возвращался еще несколько раз.

– Вот-вот, взгляни! – Учитель, прищурившись, бережно расставил на полу посуду. Там были сосуды с ручкой, крышкой и носиком. – Посмотри-ка.

– Хм?

Ну и что же это? Я присмотрелась: кажется, где-то я это уже видела. Сосуды были сделаны довольно грубо. И что это, чайники? Вроде маловаты…

– Это дорожные глиняные чайники, – пояснил учитель.

– Дорожные?

– Их покупали в путешествие вместе с бэнто[3]. Сейчас чай продается в пластиковых бутылках, а раньше он продавался вот в таких чайниках.

Мужчина расставил на полу более десятка чайничков. Они были разных цветов: и яркие янтарные, и довольно тусклые. По форме чайники тоже были разными: с большим носиком, с крупной ручкой, с маленькой крышкой, пузатые…

– Вы их коллекционируете? – поинтересовалась я, но учитель покачал головой.

– Я покупал их во время путешествий.

Этот чайничек куплен в год поступления в университет, когда учитель ездил в Синсю. Этот приобретен по пути в Нару, во время путешествия с коллегой на летних каникулах. Тогда учитель вышел из поезда на одной из станций, чтобы купить бэнто себе и коллеге, а когда хотел вернуться в вагон – поезд уже отправился. А этот куплен в Одаваре во время свадебного путешествия. Чтобы не разбить, его завернули в газету и положили вместе с одеждой, сумку с которой во время путешествия носила жена. Учитель показывал пальцем на каждый из стоящих на полу чайничков и рассказывал его историю, а я просто кивала.

– Я слышал, что некоторые их собирают.

– Поэтому и вам захотелось?..

– Вот еще! Я такой ерундой не занимаюсь. – Учитель прищурился: мол, просто решил показать, что накопилось за годы. – Мне вообще тяжело что-либо выбрасывать, – признался мужчина, а затем снова пошел в соседнюю комнату и вернулся с несколькими небольшими пакетами. – Вот, посмотри. – Он развязал один.

Из пакета он вытащил множество батареек. Каждая из них была подписана черным маркером: «бритва», «часы», «радио», «фонарик»… Учитель взял в руки большую батарейку и начал рассказывать:

– Вот эту батарейку я использовал в тот год, когда был тайфун в заливе Исэ[4]. В Токио тоже был довольно сильный тайфун, и я за одно лето истратил все батарейки для карманного фонарика. А вот батарейка от моего первого кассетного магнитофона. Их нужно было сразу восемь, и они очень быстро садились. Я много раз подряд прослушивал симфонии Бетховена, так что посадил батарейки за несколько дней. Все восемь штук я сохранить не мог, но хоть одну оставить хотелось, так что я закрыл глаза и выбрал одну наугад.

Учителю было жалко выбрасывать батарейки, ведь они служили ему верой и правдой. Батарейки помогают зажечь свет, включить музыку, запустить мотор – а значит, нельзя просто бессердечно выбросить их, как только они сядут.

– А тебе разве не жалко, Цукико? – Учитель взглянул на меня.

Я не знала, что ему ответить, а потому в который уж раз за этот вечер кивнула и коснулась пальцем одной из нескольких десятков батареек. Она заржавела и отсырела. Надпись на боку гласила: «калькулятор Casio».

– Ночь скоро кончится, – заметил учитель, подняв голову.

Луна вышла из облаков и теперь ярко сияла.

– А чай в дорожных чайничках, наверное, вкусный, – пробормотала я.

– Может, чаю заварить? – предложил мужчина, протягивая руку, и, обшарив пол вокруг двухлитровой бутыли, вытащил чайницу.

Небрежно бросив листья в янтарного цвета чайничек, учитель открыл старый термос, что стоял рядом с чайным столиком, и залил заварку кипятком.

– Это мне один из учеников подарил. Сделан в Америке. Хороший термос, хоть и старый – смотри, вода все еще горячая, а ведь налил еще вчера.

Учитель налил чаю в те же чашки, в которых было саке, и бережно погладил термос. Похоже, в чашках еще оставалось немного саке – у чая был какой-то странный вкус. Алкоголь внезапно ударил в голову, и мне стало весело.

– Учитель, а можно мне посмотреть комнату? – спросила я и, не дожидаясь ответа, направилась в заваленный всякой всячиной угол.

Макулатура. Старая зажигалка. Покрытое ржавчиной ручное зеркало. Три больших черных кожаных портфеля, заношенных и помятых. Все три – одного фасона. Садовые ножницы. Шкатулка. Какая-то пластиковая коробка черного цвета с делениями и стрелкой.

– Что это? – спросила я, взяв в руки эту черную коробку.

– Что тут у нас? Ах, это! Это тестер.

– Тестер? – переспросила я, а учитель аккуратно забрал у меня прибор и начал шарить среди вещей на полу.

Найдя красный и черный провода с клеммами на концах, он подсоединил их к тестеру.

– Делаем вот так. – Мужчина прижал красный провод с клеммой к одному концу батарейки с надписью «бритва», а черный – к другому. – Посмотри сюда.

Так как обе руки учителя были заняты, мужчина указал на шкалу тестера подбородком. Стрелка мелко подрагивала. Стоило отдалить клеммы от батарейки – и стрелка замирала, а если приблизить снова – начинала колебаться.

– Мотор, конечно, не запустит, но небольшой заряд еще есть.

Учитель принялся проверять заряд батареек, поднося их к тестеру одну за другой. Почти все они были полностью разряжены, но изредка стрелка прибора все-таки двигалась, и тогда учитель тихонько восклицал: «О!»

– Еще не совсем сели, – заметила я, на что учитель едва заметно кивнул.

– Правда, скоро заряд кончится, – ответил он медленно.

– Так и пролежат в комоде до самого конца…

– Ну, получается, что так.

Какое-то время мы молча любовались луной, но потом учитель бодрым голосом предложил:

– Ну что, еще по чуть-чуть? – и налил саке в чашки. – Ой, тут, кажется, еще остался чай, – заметил он тут же.

– Получается саке с чаем.

– Ну нет, саке разбавлять нельзя.

– Ничего страшного, учитель.

С этими словами я разом осушила чашку. Учитель же пил мелкими глотками. Ярко светила луна.

Вдруг он прочел звучным голосом:

– Что это? Что-то из буддизма? – поинтересовалась я.

Учитель посмотрел на меня возмущенно:

– А ты, смотрю, совсем не слушала меня на уроках.

– Этого мы не проходили!

– Как же? Это же Ирако Сэйхаку[5]! – произнес он самым учительским тоном.

– Никогда о таком не слышала. – Я взяла бутыль и налила в свою чашку еще саке.

– Где же это видано, чтобы женщина сама себе наливала саке! – рассердился учитель.

– Какой вы старомодный.

– Ну и что с того? – пробормотал он, наполняя свою чашку.

А потом он продолжил читать стихотворение:

Читал он сосредоточенно, закрыв глаза и словно вслушиваясь в собственный голос. Я же рассеянно рассматривала батарейки, тихо лежавшие в тусклом свете. Луна снова скрылась в облачной дымке.

Учитель предложил вместе сходить на базар, что организовывают три раза в месяц.

– Базар у нас бывает восьмого, восемнадцатого и двадцать восьмого числа каждого месяца. В этот раз двадцать восьмое число как раз выпадает на воскресенье – ты, думаю, должна быть свободна, – с этими словами учитель достал из черного портфеля блокнот.

– Двадцать восьмое, говорите? – Я медленно пролистала свой ежедневник. Конечно же, на названную дату у меня не было никаких планов, но я ответила с крайне важным видом: – Да, двадцать восьмого я вполне свободна.

Учитель взял толстую авторучку и красивым почерком вывел на странице двадцать восьмого числа: «Поход на базар с Цукико. Встречаемся в полдень на автобусной остановке».

– Встретимся в полдень, – сказал мужчина, убирая блокнот в портфель.

Встреча с ним средь бела дня – большая редкость. Обычно наши встречи проходят в полутемном баре, где мы садимся рядом и Выпиваем, используя в качестве закуски холодный или отварной тофу[6] – это зависит от сезона. К тому же эти встречи обычно бывают случайны. Временами мы не видим друг друга по несколько недель, временами – встречаемся едва ли не каждый вечер.

– А что продают на базаре? – спросила я, наливая себе саке.

– Как и на всяком базаре – разные нужные в быту вещи.

Идея пойти вместе с учителем рассматривать разные бытовые товары показалась мне странной, ну да ладно. Я тоже записала в свой ежедневник: «В полдень на автобусной остановке».

Учитель медленно осушил свою чарку и снова наполнил ее. саке он наливал с легким бульканьем, немного наклонив бутылочку к маленькому сосуду. Однако он держал бутылочку не впритык, а поднимал ее над столом и наклонял, держа даже выше, чем чарку. саке текло тонкой струйкой, словно чарка его притягивала. Ни капли не проливалось мимо. Потрясающее мастерство. Я как-то раз попыталась повторить за учителем, но у меня ничего не вышло – я почти все пролила. Полный провал. С тех пор я совершенно не изящно наливала саке, крепко держа чарку в левой руке, а правой максимально приближая к ней бутылочку.

К слову, как-то раз один из коллег сказал, что я не умею соблазнительно подавать алкогольные напитки. Понятие соблазнительности жутко устарело, но ожидание соблазнительности от женщины, просто подающей алкогольные напитки, еще более старомодно. Удивленная, я пристально уставилась на коллегу. Уж не знаю, что он себе вообразил, но после бара он попытался меня поцеловать. «Ну уж нет!» – решила я и оттолкнула его.

– Не бойся, – прошептал коллега, убирая мои руки и снова приближая свое лицо к моему.

Как старомодно… Едва сдерживая смех, я с самым серьезным выражением лица сказала:

– Сегодня неподходящий день.

– Неподходящий день?

– Сегодня несчастливый день. Завтра – тоже, двадцать седьмой день шестидесятидневного цикла[7].

– Чего?..

Оставив ошарашенного коллегу одного в темноте, я убежала и скрылась в метро. Спустившись по лестнице, я еще некоторое время продолжала бежать. Убедившись, что коллега не побежал следом, я сходила в уборную и тщательно вымыла руки. Глядя на себя в зеркало, я захихикала.

Учитель не любит, когда алкоголь наливает кто-то другой. И саке, и пиво он всегда наливает себе сам. Однажды мне довелось налить учителю пива. В тот миг, когда я наклонила бутылку к его бокалу, он лишь немного сдвинулся – на волос, ну, может, на три. Но ничего не сказал. Когда бокал был наполнен, учитель тихонько поднял его, чуть слышно произнес: «До дна!» – и махом выпил. Осушив бокал, он немного закашлялся. Сразу видно – торопился, хотел выпить как можно быстрее. Следующий бокал он налил сам, и когда я подняла бутылку, собираясь долить, учитель выпрямился и отказался:

– Спасибо, но не надо – я предпочитаю наливать себе сам.

С тех пор я больше не пыталась ему налить. А вот учитель временами мне наливал.

На остановку я пришла первой, учитель подошел через несколько минут. Оба мы явились раньше назначенного времени: я – на пятнадцать минут, он – на десять. День выдался ясный.

– Как дзельквы расшумелись, – заметил учитель, глядя на раскидистые деревья рядом с остановкой.

Густые ветви дзелькв и правда раскачивал ветер. Он не казался таким уж сильным, но где-то высоко над нами широко разлетались маленькие веточки. Стояла летняя жара, но влажность была низкая, так что в тени было прохладно.

Мы доехали на автобусе до храмового квартала и прошли немного пешком. На учителе были стильная гавайская рубашка и панама.

– А вам идет, – заметила я.

– Да ладно тебе, – быстро ответил мужчина и ускорил шаг.

Какое-то время оба мы молча двигались быстрым шагом, но потом учитель, чуть замедлившись, спросил:

– Не хочешь перекусить?

– Да я скорее слегка запыхалась, чем голодная, – улыбнулась я, на что он промолвил:

– А тебе бы только шутить, Цукико.

– Я и не шучу. Зато вы у нас модник…

Но учитель, ничего не ответив, вошел в двери ближайшего бэнто-кафе.

– Особое бэнто со свининой и кимчи, пожалуйста, – обратился он к сотруднице заведения и снова повернулся ко мне, словно спрашивая: «А ты что возьмешь?»

В меню кафе было столько блюд, что я вообще ничего не понимала. На миг мой взгляд остановился на бэнто с яичницей-глазуньей, но мне не понравилось, что там именно глазунья, а не просто желток. Вот уж правда, стоит растеряться на миг – и все, становишься бесконечно нерешительным.

– Мне тоже бэнто со свининой и кимчи. – В итоге я заказала то же блюдо, что и учитель.

Мы присели на лавку в уголке зала в ожидании заказа.

– А вы, смотрю, привыкли заказывать еду в кафе, – заметила я, на что он кивнул.

– Я ведь один живу. А ты сама готовишь?

– Когда в отношениях – готовлю, – поведала я, и учитель кивнул с серьезным видом:

– Ну, это-то само собой. Может, и мне подружку завести?.. Или двух.

– Две-то вам зачем?.. Не потянете ведь.

– Больше двух – точно не потяну.

Пока мы вот так болтали всякий вздор, наш заказ приготовили. Сотрудник кафе заботливо положил два разных по размеру бэнто в пакеты.

– Что-то размер разный, – шепотом произнесла я учителю, – хотя заказывали одно и то же…

– Ты же заказала обычное бэнто, а не особое, – так же тихо проговорил мужчина.

Когда мы покинули кафе, ветер усилился. Учитель взял пакет с бэнто в правую руку, а левой придерживал панаму.

Вдоль дороги стали появляться торговые палатки. В одних продавались таби[8] на резиновой подошве, в других – складные зонты, в третьих – поношенная одежда, в четвертых – книги, старые и новые вперемешку… Постепенно такие ларьки заполнили все пространство по обеим сторонам дороги.

– Сорок лет назад, во время тайфуна, здесь все затопило.

– Сорок лет назад?

– Людей тоже погибло немало.

Учитель сказал, что тогда же здесь и стали проводить базары. На следующий год после наводнения рынок стал меньше, но еще через год базар стали проводить трижды в месяц. Торговая площадь ширилась год от года, теперь она простирается аж до следующей автобусной остановки, и киоски вдоль дороги работают и помимо базарных дней.

– Сюда, – позвал учитель, сворачивая с дороги и входя в небольшой парк.

Парк был безлюден. На дороге было полно народу, но здесь, в парке, всего в паре шагов от нее стояла абсолютная тишина. Учитель подошел к торговому автомату у входа и купил две бутылки зеленого чая.

Сев рядом на скамейку, мы открыли бэнто. Сразу же запахло кимчи.

– А у вас особое бэнто, да?

– Совершенно верно, особое.

– Интересно, чем же оно отличается от обычного.

Мы оба пристально воззрились на два бэнто.

– Кажется, никакой особой разницы нет, – весело сказал мужчина.

Я сделала глоток чая. Несмотря на ветер, в такой жаркий летний день очень хотелось пить. Холодный чай приятно увлажнял горло.

– Как ты аппетитно ешь, – заметил учитель с легкой завистью, глядя, как я поливаю рис бульоном от свинины с кимчи. Сам он уже все съел.

– Уж простите, что не соблюдаю манеры.

– Манеры у тебя и правда не очень. Но ешь ты весьма аппетитно, – повторил свои недавние слова мужчина, закрывая пустую коробку от бэнто и возвращая на место скреплявшую ее резинку.

Парк был засажен вперемежку дзельквами и сакурами. Наверное, парк довольно старый – деревья сильно выросли.

Когда мы прошли мимо бакалейных магазинчиков, стало больше ларьков с едой. Где-то продавались бобовые, где-то – самые разные морепродукты, где-то – разложенные по корзинкам мелкие креветки и рачки, а где-то – бананы. Учитель останавливался у каждого из них и заглядывал внутрь, чуть отойдя от входа в ларек и приосанившись.

– Смотрите, какая тут свежая рыба.

– Над ней летает много мух.

– Ничего удивительного, мухи всегда летают в таких местах.

– Учитель, может, купите вон ту курицу?

– О, живая курица. Нет, ощипывать уж слишком сложно.

Мы рассматривали товары в магазинах, болтая обо всякой ерунде. Киосков становилось все больше. Продавцы в стоящих вплотную друг к другу ларьках наперебой зазывали покупателей.

– Мам, эта морковка выглядит вкусной, – сказал ребенок матери, нагруженной сумками с покупками.

– Так ты же морковку не любишь, – удивилась та.

– Но она же такая аппетитная! – самым умным тоном объяснил ребенок.

– О, мальчик, а у тебя глаз наметан! У нас вкуснейшие овощи! – громко похвалился хозяин ларька.

– Интересно, а морковь и правда такая вкусная? – Учитель внимательно пригляделся к товару.

– По-моему, самая обычная морковка.

– Хмм…

Панама учителя немного съехала набок. Мы шагали, влекомые окружающей толпой, и порой я теряла его из виду. В такие моменты я искала учителя, следуя за макушкой его панамы – только ее и было видно в толпе. Сам же мужчина совершенно не обращал на меня внимания. Он замирал у каждого заинтересовавшего его киоска, словно собака, что останавливается у каждого столба.

Мать с ребенком, которых я видела недавно, стояли у палатки с грибами. Учитель стоял позади них.

– Мам, эти бамбуковые грибы выглядят вкусными.

– Так ты же бамбуковые грибы не любишь.

– Но они же такие аппетитные!

Между мамой и сыном состоялся точно такой же диалог, как в прошлый раз. Учитель радостно возвестил:

– Похоже, подставные покупатели!

– Мать с ребенком – хорошо придумали…

– Но бамбуковые грибы – это уже перебор.

– Почему это?

– Лучше бы выбрали хотя бы грифолу.

Лавочек с едой становилось все меньше, теперь их сменили магазины с электроникой и бытовой техникой. Компьютеры, телефоны, небольшие холодильники – множество приборов самых разных цветов и моделей. На старом граммофоне проигрывалась пластинка с музыкой. Слышался низкий звук скрипки, игравшей простую старомодную мелодию. Учитель внимательно дослушал до самого конца.

День был еще в самом разгаре, но в воздухе уже потихоньку разливался вечер. Пик жары остался позади.

– Пить не хочешь? – спросил учитель.

– Но мы же вечером собрались выпить пива, а до тех пор ничего пить не буду, – ответила я, и учитель удовлетворенно кивнул:

– Правильный ответ.

– А это что, проверка?

– В плане алкоголя ты весьма прилежна. А вот оценки по родному языку оставляли желать лучшего…

Мы подошли к палатке с кошками. Там были и новорожденные котята, и большие, жирные взрослые коты. Ребенок выпрашивал у мамы котика. Это были уже знакомые подставные покупатели.

– У нас негде держать кошку, – возражала мама.

– Ничего страшного, будет жить на улице, – тихо ответил ребенок.

– А она там выживет вообще?

– Да все будет нормально, как-нибудь справится.

Хозяин магазина молча слушал их диалог. В итоге ребенок показал пальцем на маленького полосатого котенка. Продавец завернул котенка в мягкую ткань и передал покупательнице, а та в свою очередь осторожно переместила малыша в корзинку с покупками. Из корзинки послышалось его тихое мяуканье.

– Цукико, – вдруг обратился ко мне учитель.

– Да?

– Я тоже, пожалуй, куплю.

Но учитель не остался в палатке с кошками – он подошел к магазинчику с птенцами. Там он четко произнес:

– Одного петушка и одну курочку, пожалуйста.

Птенцы были разделены на две стайки. Продавец вытащил по одному из каждой и осторожно поместил их в отдельные маленькие коробочки.

– Пожалуйста. – Он передал коробочки покупателю.

Учитель с трепетом принял свою покупку. Держа коробочки в левой руке, правой он достал из кармана кошелек и передал мне.

– Извини, можешь заплатить?

– Давайте я лучше коробочки подержу.

– Ладно.

Панама на голове учителя покосилась еще сильнее. Вытирая платочком пот, он заплатил продавцу за цыплят. Убрав кошелек в нагрудный карман, мужчина чуть поколебался и решил снять панаму. Потом он перевернул ее и, взяв из моих рук коробочки с цыплятами, осторожно устроил их в шляпе. Дальше он шел, бережно держа импровизированную сумку под мышкой.

Дойдя до остановки, мы сели на автобус и поехали обратно. В этот раз пассажиров было меньше. А вот на рынке людей снова прибавилось – похоже, настало время вечернего шопинга.

Я заметила:

– Говорят, определить пол цыпленка не так-то просто.

Учитель хмыкнул:

– Это я и так знаю.

– Да?

– Мне все равно, какого пола эти цыплята.

– Все равно?

– Абсолютно. Если бы взял только одного – ему было бы плохо.

– Поэтому вы взяли сразу двух?

– Ну да.

Интересная причина, конечно… Все еще думая об этом, я вышла из автобуса и последовала за учителем, решившим отправиться в наш привычный бар. Учитель сразу же сделал заказ – пиво. Две бутылки. А еще бобы. Пиво и стаканы были поданы немедленно.

– Учитель, давайте я вам налью? – предложила я, но мужчина отрицательно покачал головой.

– Нет, спасибо, я сам. Могу и тебе налить. – Он снова не позволил мне ничего сделать.

– Вы не любите, когда вам наливает кто-то другой?

– Ну почему же? Если человек умеет это делать, я совсем не против. Только вот ты не умеешь…

– Все с вами ясно.

– Могу научить, если хочешь.

– Спасибо, обойдусь.

– Какая ты упрямая.

– Вы не лучше.

Учитель налил пиво в стакан. Пена наверху застыла, как будто твердая.

– Где собираетесь держать цыплят? – поинтересовалась я.

– Какое-то время поживут у меня дома, – ответил он.

Из шляпы – а точнее, из лежащих в ней коробочек – доносился писк малышей.

– Вам нравится ухаживать за животными? – спросила я.

– Правда, не то чтобы у меня это хорошо получалось.

– Вы вообще справитесь?..

– Ну, цыплята не слишком милые, так что…

– А какая разница, милые они или нет? Чем менее милые лучше-то?

– С милыми питомцами легко увлечься, знаешь ли.

Цыплята шумно возились в своих коробочках. Учитель уже осушил свой бокал, поэтому я налила ему еще пива. Он не отказался – только тихонько давал указания: «Побольше пены, да-да, вот так».

– Ладно, надо бы поскорее выпустить цыплят из коробок – им там тесно, – объявил учитель, и в этот раз мы ограничились только пивом.

Доев бобы, печеный баклажан и закуску из осьминога с васаби, мы расплатились каждый за себя и покинули заведение.

Солнце уже почти село. Интересно, а те подставные покупатели с рынка уже поужинали? Как там котенок, которого они купили?..

На западном краю неба еще догорал закат.

Мы с учителем не разговариваем.

Нет, наши встречи не прекратились. Мы все так же частенько видимся все в том же баре, но не обмениваемся ни единым словом. Заходя в зал, оглядываемся в поисках друг друга – и, найдя, продолжаем упорно игнорировать. И учитель, и я одинаково делаем вид, что не знакомы.

Началось это примерно тогда, когда на доске с сезонным меню начали появляться блюда, подаваемые в кастрюльке – получается, прошел уже почти целый месяц. Почти целый месяц мы, даже оказываясь на соседних стульях за стойкой, не говорим друг другу ни слова.

Все началось с радио.

Шла радиотрансляция бейсбольного матча. Соревнование уже подходило к концу. Радио в баре включают нечасто, поэтому я сидела и рассеянно слушала эфир, положив локти на стойку и попивая подогретое саке.

Некоторое время спустя дверь бара открылась, и в зал вошел учитель. Он присел за стойку рядом со мной и спросил у хозяина заведения:

– Что сегодня из горячего?

На полках стояло множество однопорционных алюминиевых кастрюлек, устроенных одна в другую.

– Треска с тофу и овощами.

– О, замечательно.

– Будете заказывать? – спросил хозяин бара, но учитель отрицательно покачал головой.

– Нет, пожалуй, лучше соленый морской еж.

«Как всегда непредсказуем», – подумала я, слушая их диалог.

Тем временем третий бэттер атакующей команды далеко отбил мяч, и гул поддержки на трибунах стал громче.

– А ты за какую команду болеешь? – обратился ко мне учитель.

– Ни за какую, – ответила я, наполняя чарку теплым саке. Я заметила, что все в зале внимательно слушали трансляцию.

– А я, само собой, болею за «Гигантов». – Мужчина одним махом осушил бокал пива и переключился на саке.

Сейчас он мне казался каким-то более… увлеченным, что ли?.. – чем обычно. Чего это он?..

– Само собой, говорите?

– Конечно.

В эфире был матч «Yomiuri Giants»[9] с «Hanshin Tigers»[10]. Любимой команды у меня, конечно, нет, но вот «Гигантов» я терпеть не могу. Раньше я была откровенным антифанатом этой команды. Но как-то раз мне кто-то сказал, что антифанаты – на самом деле просто упрямцы, которые не могут прямо сказать, что им нравится эта команда. Это меня задело, и с тех пор я вообще перестала упоминать даже название «Гигантов». За матчами я тоже следить перестала. Честно говоря, я уже и сама не знаю, люблю я «Гигантов» или ненавижу – все слишком запуталось.

Учитель медленно наклонил бутылочку с саке. При каждом страйке питчера «Гигантов», при каждом ударе их бэттера он кивал.

– Что с тобой такое? – спросил учитель, когда после семи хоум-ранов «Гиганты» вырвались вперед на три очка. – Я вижу, ты дрожишь.

Когда разница в счете начала увеличиваться, меня начало трясти.

– К ночи холодает, – ответила я отстраненно, глядя не на учителя, а куда-то в потолок. В этот момент игрок «Гигантов» отбил мяч.

– О! – выкрикнул учитель, а я почти в одно время с ним пробормотала:

– Черт подери…

И без того серьезная разница в счете выросла до четырех очков, и в зале поднялся шум. И откуда только тут столько болельщиков «Гигантов»?.. Кошмар.

– Ты не любишь «Гигантов»? – удивился учитель, когда во второй половине девятого иннинга «Тигры» уже дважды выбили мяч в аут.

Я молча кивнула. В зале царила тишина – почти все посетители сосредоточенно слушали радио. Мне же было неспокойно: я давно уже не следила за матчами, и во время первой за долгое время трансляции мне попалась игра ненавистной команды… Я совершенно четко осознала: нет, я – не латентный фанат «Гигантов», я – самый настоящий их антифанат.

– Я их просто ненавижу, – произнесла я низким голосом.

Учитель, изумленно распахнув глаза, пробормотал:

– Чтобы японка – и ненавидела «Гигантов»?..

– Что за предрассудки! – возмутилась я, и почти одновременно с этим последний бэттер «Тигров» получил страйк-аут.

Учитель встал со стула и высоко поднял стакан. По радио объявили о завершении матча, и зал снова зашумел. Отовсюду посыпались заказы то на выпивку, то на закуски, и хозяин заведения едва успевал громко отвечать каждому «Сейчас!».

– Цукико, это победа! – воскликнул учитель и с улыбкой наклонил свою бутылочку с саке к моей чарке.

Какая редкость! Обычно мы старались не притрагиваться к выпивке и закуске друг друга. Заказы мы делали по отдельности. Выпивку тоже каждый наливал себе сам. И рассчитывались мы отдельно. И менять это правило мы вроде как не собирались. Но вот – учитель наливает саке в мою чарку. Негласное правило нарушено. И это тоже вина «Гигантов». Как они смеют так бесстыдно сокращать такую комфортную дистанцию между нами! Чертовы «Гиганты»!..

– И что? – спросила я очень низким голосом, отодвигая руку мужчины.

– Нагасима отлично справился. – Учитель ловко наполнил мою чарку. Он не пролил ни капли. Как всегда идеально.

– О, это и правда было потрясающе превосходно! – Я отвернулась, поставив на стол нетронутую чарку.

– Так не говорят, это тавтология.

– Простите-извините.

– Питчер тоже молодец, – заметил учитель, смеясь.

Я же в глубине души ругала его – чему тут улыбаться, умник?! А он продолжал смеяться. Всегда тихий, сейчас он громко хохотал.

– Может, хватит? – уставилась я на учителя.

Но смеяться он не прекратил, и было в его смехе что-то странное. Что-то похожее на радость мальчишки, с довольным видом давящего муравьев.

– А вот не хватит!

Это что же получается? Учитель, зная, что я ненавижу «Гигантов», попросту насмехался надо мной! Ему было весело!

– Знаете что? Дерьмо эти ваши «Гиганты»! – возмутилась я и вылила все содержимое своей чарки в пустую.

– «Дерьмо», значит… Не слишком подходящее для юной леди слово, – заметил учитель совершенно спокойным голосом. Выпрямившись даже сильнее обычного, он осушил свою чарку.

– Никакая я не «юная леди».

– Ох, прошу прощения за грубость.

В воздухе между нами повисло напряжение. Учитель оказался в более выигрышном положении, ведь «Гиганты» все-таки победили. Какое-то время мы в молчании выпивали, даже не заказывая закуски, мы просто осушали чарку за чаркой. В итоге мы оба здорово напились. Все так же молча расплатившись, вышли из бара и разошлись по домам. С тех пор мы ни разу не разговаривали.

Кстати, я, оказывается, провожу время только с учителем. Ни с кем другим я в последнее время не выпивала в баре, не прогуливалась по городу и не ходила смотреть на что-нибудь интересное. А с кем я проводила столько же времени до встречи с учителем? Я пыталась вспомнить, но ничего на ум не приходило.

Все верно – я была одна. Одна ездила на автобусе, одна ходила по городу и за покупками, одна выпивала. Правда, сама я не изменилась – рядом с учителем я чувствовала себя, в общем-то, точно так же, как и раньше, когда все делала одна. Раз так, то, кажется, нет никакой необходимости искать встречи с учителем, но быть рядом с ним как будто более… правильно? Хотя и «правильно» звучит как-то странно. Наверное, это что-то вроде того, как порой хочется взять купленную книгу и поставить ее на полку, не снимая с обложки рекламную бумажку. Интересно, а если бы учитель узнал, с чем я его сравниваю, он бы рассердился?..

Так вот, пока мы с ним игнорируем друг друга в баре, мы похожи на книгу и ту самую рекламку, почему-то лежащие отдельно друг от друга. Но и просто взять и исправить эту неправильную ситуацию я не могу. Учитель, полагаю, думает точно так же. А значит, мы так и продолжим делать вид, что незнакомы.

Как-то раз мне пришлось по работе съездить на Каппабаси. День стоял ветреный, и в одном тонком пиджаке было холодно. Это был уже не промозглый осенний ветер, нет. В тот день ветер дул уже совершенно зимний, холодный и резкий.

На Каппабаси много оптовых магазинов посуды. Там продается разная кухонная утварь: кастрюли, горшки и котелки, миски, тарелки и прочая мелочь. Так что, закончив с делами, я бесцельно бродила по магазинам, рассматривая ассортимент. Вот стоят, вставленные одна в другую, медные кастрюли. Все они одинаковые, отличаются только размером – каждая следующая чуточку меньше предыдущей. А перед входом в магазин установлен огромный глиняный горшок.

В магазинах много самых разных лопаточек и деревянных ложек, есть и лавки с ножами. За стеклом витрины видны разные ножи – большие ножи, ножи для овощей, ножи для сашими… Есть даже кусачки для ногтей и садовые ножницы.

Привлеченная блеском ножей, я зашла в магазин и увидела в уголке множество терок. На ручке, на которой они висели, был прикреплен лист плотной бумаги с надписью: «Распродажа терок».

Взяв в руки одну из них, я спросила у продавщицы:

– Почем такая?

– Тысяча иен, – ответила девушка в фартуке. – Ровно тысяча, вместе с налогом.

Речь ее была немного нечеткой – я с трудом разобрала конец фразы. Заплатив тысячу иен, я забрала свою терку и покинула магазин.

Вообще-то, терка у меня уже была. Но такое уж это место – каждый раз хочется купить хоть что-нибудь. В прошлый раз, например, я купила большую железную кастрюлю. Я подумала, что она пригодится, если соберется много гостей. Только вот я почти никогда столько народу не приглашаю… Да даже если гости и собирались, я никак не могла придумать, что же приготовить в такой непривычно большой кастрюле. В итоге она так до сих пор и стоит в кухонном шкафу.

А терку я купила, решив подарить ее учителю. Любуясь сверкающей сталью ножей, я почему-то захотела встретиться с ним. Я захотела встретиться с ним, пока рассматривала острейшие ножи, одно прикосновение к которым грозило закончиться порезом. Не знаю уж, почему сверкание лезвий вызывало такие чувства, но мне ни с того ни с сего захотелось повидаться с учителем.

Я хотела купить большой кухонный нож и потом подарить его учителю, но в его доме такой подарок казался неуместным. Он совершенно не подойдет к той влажной, сумрачной атмосфере, что царит в жилище мужчины. Поэтому я решила купить хорошо наточенную терку. Тем более обошлась она всего в тысячу иен. Было бы обидно потратить в десять раз больше и не получить никакого результата.

Не думаю, что учитель – настолько бессердечный человек, но он – неисправимый фанат «Гигантов», поэтому полностью доверять ему я не могу.

И вот какое-то время спустя я наткнулась на учителя в том самом баре. Он по-прежнему притворялся, что не знает меня, и я, невольно поддавшись его настроению, делала точно так же.

Он сидел за стойкой через два стула от меня. Между нами сидел одинокий мужчина. Он читал газету, потягивая саке. А за ним, закрытый от меня газетой, был учитель. Он заказал себе отварной тофу, и я попросила то же блюдо.

– Холодно сегодня, – заметил бармен, и учитель кивнул.

– И правда, – кажется, таким был тихий ответ учителя, но за шуршанием газеты я ничего не расслышала.

– Действительно, что-то резко похолодало, – согласилась я, прячась за газетой в руках незнакомца, и учитель бросил взгляд в мою сторону. Он выглядел слегка удивленным.

Наверное, мне стоило хотя бы приветственно кивнуть, но я не могла пошевелиться и сразу же отвернулась. Я буквально почувствовала, как позади мужчины с газетой учитель медленно повернулся ко мне спиной.

Нам обоим подали заказанное, и мы одновременно и с одной скоростью начали есть тофу, затем – все так же с одной скоростью – опустошили чарки, и пьянели мы тоже одинаково. Мы оба нервничали, а потому алкоголь одурманивал меньше обычного.

Мужчина с газетой даже не думал уходить, и мы с учителем, сидя по обе стороны от него все так же спиной друг к другу, продолжали демонстрировать спокойствие.

– Вот и закончился национальный чемпионат, – обратился незнакомец с газетой к бармену.

– Ну так уже скоро зима.

– Не люблю холода.

– Зато зимой еда вкусная.

Незнакомец и бармен непринужденно беседовали. Учитель повернул голову. Кажется, он смотрел на меня – я почувствовала его взгляд и тоже осторожно повернулась.

– Может, подсядешь поближе? – тихим голосом предложил учитель.

– Хорошо, – так же тихо ответила я.

Между учителем и мужчиной с газетой было свободное место. Предупредив бармена, я взяла бутылочку и чарку и перебралась туда.

– Здравствуйте, – поприветствовала его я, и учитель чуть слышно, почти не открывая рта, промолвил:

– Ага.

А потом мы оба, повернувшись лицом друг к другу, продолжили пить порознь – каждый наливал сам себе.

Расплатились мы тоже отдельно. Когда вышли из бара, на улице было гораздо теплее, чем я ожидала, а в небе сверкали звезды. Кажется, в этот раз мы просидели дольше обычного.

– Учитель, это вам. – Я протянула ему немного скомкавшийся сверток, который я уже какое-то время мяла в руках.

– Что это? – Взяв сверток, мужчина поставил свой портфель на землю и аккуратно развернул упаковочную бумагу.

В ней обнаружилась маленькая терка. Она ярко сверкала в тусклом свете, пробивавшемся из-за вывески. Кажется, ее блеск стал даже ярче, чем в магазине.

– Что это, терка?

– Ну да, терка.

– Это мне?

– Да, вам.

Этот наш диалог казался несколько насмешливым – таким, как все прочие наши разговоры. Посмотрев в небо, я почесала макушку. Учитель же бережно завернул терку обратно в бумагу и, убрав мой подарок в портфель, выпрямился и зашагал дальше.

Я шла, считая звезды. Шагая чуть позади учителя, смотрела в ночное небо и считала. Когда счет дошел до восьми, мой спутник вдруг прочитал:

Сливы расцвели.

В гостинице Марико[11]

Суп из ямса.

– И что это? – поинтересовалась я, отчего учитель, покачав головой, посетовал:

– Надо же, ты даже Басё не узнаешь…

– Так это Басё?

– Басё, конечно, – кивнул он. – Проходили ведь, хоть и давно.

Я такого стихотворения не помнила. Учитель шагал быстро, и расстояние между нами все увеличивалось. Глядя на его спину, я сказала:

– Вы идете слишком быстро!

Ответа не последовало. Я, несколько раздраженная такой реакцией учителя, повторила с какой-то издевательской интонацией:

– В гостинице Марико суп из ямса…

Какое-то время он даже не оборачивался, но потом остановился и сказал:

– Давай как-нибудь вместе приготовим суп из ямса? Стихотворение, конечно, весеннее, но ямс вкуснее всего именно сейчас. Я как раз опробую твой подарок, а ты будешь толочь в ступке.

Стоя чуть впереди меня, он по-прежнему не поворачивался в мою сторону, но говорил привычным тоном. Я же продолжала считать звезды в нескольких шагах позади. Когда я досчитала до пятнадцати, наши дороги разошлись.

Понятия не имею, что я тут делаю. Да и вообще – зачем учитель заговорил о грибах?..

– Знаешь, я люблю грибы, – радостно заявил он тем прохладным осенним вечером, приосанившись за стойкой в баре.

– Рядовки? – предположила я, но он отрицательно качнул головой:

– Рядовки – это, конечно, тоже хорошо…

– Но?

– Но выделять из всех грибов одни только рядовки – такое же ненужное упрощение, как сводить весь бейсбол к одним «Гигантам».

– Так вы же любите «Гигантов», разве нет?

– Безусловно. Однако также я признаю, что они – не единственная хорошая бейсбольная команда.

А ведь не так давно эти же самые «Гиганты» стали причиной нашей с ним размолвки… С тех пор мы оба начали относиться к теме бейсбола с большой осторожностью.

– Грибы тоже бывают разные.

– Что?..

– Например, фиолетовые рядовки лучше жарить сразу, свежесобранными – с соевым соусом получается невероятно вкусно.

– Да?

– Уж поверьте. Или, скажем, болетовые грибы. Тоже очень ароматные.

– Вот как?

Пока мы беседовали, из-за стойки показалось лицо хозяина бара.

– А вы, смотрю, отлично разбираетесь в грибах? – заметил он.

– Да ну что вы! – заскромничал учитель, сохраняя, тем не менее, важный вид.

– Я каждый год примерно в это время хожу за грибами, – сообщил бармен.

Вытянув шею, он медленно приближал лицо к нам, чем напоминал взрослую птицу, кормящую своих птенцов.

– Да? – ответил на реплику бармена учитель тем же самым тоном, каким обычно я реагирую на его собственные фразы.

– А раз уж вы так любите грибы, – продолжал бармен, – не хотите ли отправиться в лес вместе?

Мы с учителем переглянулись: пусть мы и наведываемся сюда чуть ли не через день, мы ни разу не замечали, чтобы к нам относились, как к постоянным клиентам, и тем более – вдруг по-дружески вклинивались в разговор. В этом заведении принято встречать каждого посетителя так, словно он пришел в первый раз. И вдруг бармен пригласил нас пойти за грибами, ну надо же…

– Куда планируете поехать? – поинтересовался учитель, на что хозяин заведения ответил, еще сильнее вытянув шею:

– Недалеко от Тотиги.

Мы снова переглянулись, а бармен, все так же вытянув шею, ждал ответа.

– Что думаете? – обратилась я к своему спутнику, и почти одновременно с моим вопросом он сказал:

– А давай съездим.

Вот так мы и решили поехать за грибами в Тотиги. Ехать нам всем предстояло на машине бармена.

Вообще, в машинах я совершенно ничего не понимаю. Учитель, скорее всего, тоже. Так что все, что я могу сказать о машине владельца нашего бара – она была белая и по форме походила на ящик. Она не имела ничего общего с распространенными в наше время автомобилями обтекаемой формы. Это была старенькая машина – такие простые четырехугольные формы кузова чаще встречались больше десяти лет назад.

Мы договорились встретиться перед баром в шесть утра в воскресенье. Поэтому я поставила будильник на полшестого, а утром, даже толком не умываясь, взяла пахнущий плесенью рюкзак, который вытащила из шкафа еще с вечера, и вышла из дома. В свежем утреннем воздухе звук запираемого замка прозвучал неожиданно громко. Несколько раз зевнув, я направилась к бару.

Учитель был уже там. Он стоял, выпрямившись, со своим обычным портфелем в руках. Багажник машины, на которой нам предстояло ехать, был распахнут, наполовину скрывая хозяина.

– Что у вас там? Грибницкие инструменты? – спросил учитель, на что мужчина ответил, не меняя положения тела:

– Нет. Это все мне нужно отвезти кузену в Тотиги.

Голос хозяина бара раздавался откуда-то из глубины багажника. Там были несколько бумажных пакетов и один длинный прямоугольный сверток. Мы с учителем увидели это все через плечо бармена.

На столбах кричали вороны: «Кар, кар, кар…» – это были громкие и резкие, поистине вороньи выкрики. Разве что чуть более расслабленные, чем обычно бывает днем.

– Это вот – рисовое печенье, а это – нори, – пояснил хозяин бара, указывая на бумажные пакеты.

– Понятно, – хором произнесли мы с учителем.

– А тут саке, – продолжил он, указывая на длинный сверток.

– Понятно. – Учитель опустил портфель вниз, а я промолчала.

– Мой кузен уж очень любит Саванои[12].

– Я тоже его люблю.

– Это хорошо. Правда, у нас в баре алкоголь из Тотиги.

Хозяин бара вел себя более расслабленно, чем на работе. Даже как будто помолодел лет на десять. Он открыл заднюю дверь – мол, садитесь, – а сам, наклонившись над водительским сиденьем, завел двигатель. Когда мотор запустился, водитель отправился закрывать багажник. Убедившись, что мы с учителем разместились на задних сиденьях, он еще раз обошел машину по кругу, все так же стоя выкурил сигарету и уселся за руль. Пристегнувшись, водитель медленно нажал на педаль газа.

– Большое вам спасибо за приглашение, – поблагодарил учитель, на что хозяин бара обернулся и широко улыбнулся:

– Да ладно, давайте без этих формальностей.

Какая приятная улыбка… А между тем педаль газа была уже нажата, и машина потихоньку двигалась вперед, пока водитель смотрел в противоположную сторону.

– Смотрите, пожалуйста, вперед, – тихо попросила я.

– Что? – удивленно спросил он, вытягивая шею уже в мою сторону.

Вперед он не смотрел. Совсем. Так и сидел, повернувшись к нам. А машина тем временем продолжала скользить по пути.

– Смотрите на дорогу, опасно ведь…

– Вперед, вперед посмотрите!

Мы это выпалили одновременно. Машина неуклонно приближалась к столбу.

– А? – Водитель повернулся вперед и почти одновременно с этим повернул руль, уходя от столкновения. Мы с учителем облегченно выдохнули.

– Да не волнуйтесь, – легкомысленно произнес хозяин бара, прибавляя скорость.

А я никак не могла понять, как вообще оказалась с утра пораньше в незнакомой машине. Да и что из себя представляет поход за грибами, мне тоже было неясно. По моим ощущениям, это напоминало продолжение пьянки. Пока я сидела в пространных раздумьях, машина все набирала скорость.

Кажется, я успела задремать. Когда открыла глаза, мы уже ехали по горной дороге. Заснула я где-то после того, как мы свернули со скоростной трассы и выехали на какую-то другую дорогу – название я не помню.

По дороге мы беседовали о всякой всячине. Учитель рассказал, что преподавал родной язык и что мои оценки по его предмету не слишком впечатляли. Водитель же поведал, что его зовут Сатору и что в горах, куда мы едем, много опят. Тем для разговора у нас хватало: можно было поговорить о том, какими были занятия у учителя, или, например, об опятах, но Сатору постоянно оборачивался в нашу сторону, а потому мы старались не слишком увлекаться беседой.

Машина плавно взбиралась по склону. Сатору поднял стекло до сих пор открытого настежь окна. Мы последовали его примеру.

Немного похолодало. С гор доносилось звонкое пение птиц. Дорога становилась все уже.

Мы подъехали к развилке. В одну сторону шла асфальтированная дорога, в другую – грунтовая, покрытая галькой. Мы остановились в самом начале грунтовой дороги. Сатору вышел из машины и направился вверх по грунтовке. Мы с учителем наблюдали за ним с заднего сиденья.

– Интересно, куда это он? – недоумевала я, но учитель лишь слегка наклонил голову.

Когда я открыла окно, в машину хлынул холодный горный воздух. Птичьи голоса стали отчетливее. Солнце поднялось довольно высоко – было уже больше девяти часов утра.

– Цукико, как думаешь, мы вернемся отсюда? – вдруг спросил учитель.

– Что?..

– Мне почему-то кажется, что мы можем больше не вернуться…

– Да ладно вам! – отмахнулась я.

На это он только улыбнулся и продолжил молча смотреть в зеркало заднего вида.

– Вы, должно быть, устали, – предположила я, но учитель отрицательно покачал головой:

– Нет, совсем не устал.

– Учитель, мы вполне можем просто уехать обратно.

– Это, интересно, как?

– Ну…

– А давайте возьмем и поедем вместе куда глаза глядят?

– Что?..

Кажется, он немного развеселился. Я украдкой посмотрела на своего спутника, но не увидела ничего необычного. Спокоен, как всегда. Сидит, положив сумку рядом с собой и выпрямившись. Пока я пыталась угадать настроение учителя, с холма спустился Сатору. С ним был кто-то еще, и этот неизвестный спутник походил на нашего нового знакомца, как близнец. Вдвоем они открыли багажник, забрали пакеты и быстро понесли на вершину холма. Через мгновение они вернулись и одновременно закурили, стоя рядом с машиной.

– Утро доброе, – поприветствовал нас незнакомец, усаживаясь на переднее пассажирское сиденье.

– Это и есть мой двоюродный брат Тоору, – представил мужчину Сатору.

Они и впрямь были похожи как две капли воды. Тоору буквально во всем походил на своего двоюродного брата: черты и выражение лица, телосложение и даже исходящая от него энергия напоминали Сатору.

– А вы, я слышал, любите Саванои? – обратился учитель к Тоору, а тот, не отстегивая ремня безопасности, как-то извернулся и, взглянув на нас, весело ответил:

– Совершенно верно!

– Хотя саке из Тотиги вкуснее, – продолжил Сатору, извернувшись точно таким же образом.

Машина начала подъем. Вдруг бампер коснулся ограждения, и почти одновременно с этим мы с учителем вскрикнули.

– Идиот, – спокойным тоном промолвил Тоору.

Сатору, улыбаясь, повернул руль. Мы с учителем снова выдохнули. Из леса доносились приглушенные голоса птиц.

– Вы в таком виде собрались в горы?

Минут через тридцать после того, как к нам подсел Тоору, Сатору остановил машину и заглушил двигатель. И Тоору, и Сатору, и я были в джинсах и спортивных ботинках.

Выйдя из машины, хозяин бара и его кузен сделали несколько наклонов, разминаясь. Глядя на них, и я сделала пару упражнений для растяжки. И только учитель стоял как вкопанный. Он был одет в твидовую пиджачную пару и кожаные ботинки. Костюм выглядел старым, но был хорошо пошит.

– Перепачкаетесь ведь, – продолжил свою прошлую реплику Тоору.

– Ничего страшного. – Учитель переложил свой портфель из правой руки в левую.

– Может, лучше оставить сумку в машине? – предложил Сатору.

– Да нет, ни к чему, – отказался учитель.

Мы пошли по лесной дороге. На спинах Сатору и Тоору висели похожие рюкзаки. Это были альпинистские рюкзаки, примерно на один размер больше моего. Тоору шел первым, а Сатору – последним.

– Что, подниматься оказалось неожиданно трудно? – обратился ко мне Сатору.

– Д-да уж, – ответила я, и тут же впереди раздался голос Тоору:

– Шагайте помедленнее, не спешите.

Иногда мы слышали тарахтящий звук. Учитель поднимался в обычном темпе, даже не запыхавшись. Я же уже дышала с трудом. Странный звук теперь слышался постоянно.

– Это глухая кукушка? – пытался угадать учитель.

Тоору, обернулся:

– Это дятел. С таким звуком они долбят деревья, чтобы достать жуков. Но я удивлен, что вы знаете глухую кукушку…

– Шумная птица – дятел, да? – и Сатору засмеялся.

Подъем становился все более крутым. Мы шли по узкой тропке, напоминающей звериную. По обеим сторонам тропы густо росли высокие осенние травы – они щекотали наши лица и руки. Листья на деревьях уже окрасились в красные и желтые цвета, хотя внизу, у подножия, листва еще была зеленой. Несмотря на прохладу, я вся вспотела. Наверное, дело в недостатке физической активности. А вот учитель с портфелем в руке поднимался спокойно, без усилий.

– Вы активно занимаетесь альпинизмом? – спросила я.

– Это еще даже не альпинизм, Цукико.

– Да конечно…

– Слышишь? Опять дятел добывает себе насекомых.

Слышать-то я слышала, но смотрела я все время вниз. Тоору (или Сатору – шагая с опущенной головой, я даже не понимала, откуда именно доносится звук) заметил:

– А учитель, смотрю, шагает довольно бодро.

Сатору – или, может, Тоору – ответил:

– Ага, а вот Цукико – не очень, хотя и намного моложе. Ты сможешь! – попытался он подбодрить меня.

Мне казалось, подъем никогда не закончится. К стуку дятла постепенно добавились и другие птичьи трели.

– Вроде пришли, – предположил Тоору, и Сатору поддержал:

– Да, по-моему, мы на месте.

Тоору вдруг сошел с тропы. Он уверенно шагал вперед, хотя на земле не было никаких следов. Мне показалось, что здесь воздух стал гуще. Обернувшись, Тоору предупредил:

– Смотрите под ноги.

– Идите аккуратно, чтобы ничего не раздавить, – добавил Сатору позади меня.

Земля была влажной. Постепенно подлесок поредел, а вот деревья стояли все плотнее друг к другу. Склон стал более пологим, ноги больше не путались в траве, и идти стало заметно легче.

– Кажется, что-то нашел, – подал голос учитель. Тоору и Сатору медленно подошли к нему.

– Надо же, какая редкость. – Тоору, склонился к грибу.

– Это что, кордицепс? – спросил учитель.

– А гусеница еще большая.

– Интересно, чья она такая…

Они переговаривались как будто хором.

– Кордицепс… – тихо повторила я, а учитель взял палку, большими буквами написал это название на земле и тут же отчитал меня:

– А ты, я смотрю, и на естествознании ничего не слушала.

– Мы такого не проходили! – повысила голос я, а Тоору громко рассмеялся:

– Похоже, самому важному ты в школе не научилась, – сказал он.

Учитель выслушал его, но потом тихо заметил:

– В любом месте и в любое время можно многому научиться – было бы желание.

– Интересный у тебя учитель, – снова рассмеялся Тоору.

Учитель достал из портфеля полиэтиленовый пакет, аккуратно положил в него кордицепс и крепко завязал. Пакет он положил обратно в портфель.

– Идем дальше, нужно набрать побольше грибов, а иначе зачем вообще было ехать, – сказал Сатору и шагнул в чащу.

Мы разбрелись кто куда и пошли, внимательно смотря под ноги. Учитель в своем твидовом костюме совершенно растворился среди деревьев, как будто замаскировался. Вроде только что был здесь, но стоило ненадолго отвести взгляд – и вот его уже не видно. А когда я начинала его искать, частенько оказывалось, что он стоит прямо рядом со мной.

– А, вот вы где… – С удивлением посмотрела на него я, на что мужчина с загадочным видом захихикал:

– Да никуда я не денусь!

В лесу учитель был не таким, как обычно. Он был словно животное, давно живущее в чаще.

– Учитель, – снова позвала я. Мне было не по себе.

– Я же сказал, я всегда рядом.

Да мало ли что он там сказал! Уверена, он запросто может оставить меня и уйти вперед. Он всегда уходит. Скажет что-нибудь вроде: «Экая ты безалаберная. Хотя, наверное, ты всегда такая», – и уйдет.

Где-то поблизости стучал дятел. Учитель направился дальше в лес. Я проводила его рассеянным взглядом – снова задумалась о том, как же я оказалась в таком месте. Костюм учителя мелькал среди деревьев. Откуда-то из глубины леса донесся голос Сатору:

– Здесь опята!

– Ого, сколько их тут! В прошлом году гораздо меньше было… – послышался из-за деревьев оживленный голос то ли Сатору, то ли Тоору.

Я смотрела в небо. Найдя большой пень, я уселась прямо на него. И Сатору, и Тоору, и учитель ушли куда-то далеко в чащу. Стук дятла тоже звучал где-то вдали отсюда. Вместо него разнеслась другая заливистая трель.

Здесь было очень влажно. Влагой была пропитана не только почва – казалось, воздух был наполнен дыханием всего живого: и листьев, и подлеска, и грибов, и бесчисленных подземных микроорганизмов, и ползающих по земле плоских насекомых, и летающих в воздухе крылатых жуков, и сидящих на ветках птиц, и даже больших животных, что прячутся глубоко в чаще.

Неба почти не было видно – оно лишь кое-где проглядывало сквозь мелкие веточки. Эти веточки закрывали его словно мелкой частой сеткой. Когда глаза привыкли к полумраку, я начала разглядывать подлесок – там было немало всего интересного. Вот, например, мелкие оранжевые грибы. А тут мох. Что-то белое и шершавое, похожее на прожилки листа. Какой-нибудь вид плесени?.. Мертвый жук-носорог. Много разных муравьев. Какие-то многоножки. Мотылек, спрятавшийся за листом.

Надо же, как много живых существ меня окружает… Удивительно! В городе я всегда одна, иногда – вдвоем с учителем, и я думала, что по-другому быть не может. В городе живут только крупные живые существа – так я считала. Но даже в городе, если внимательно присмотреться, обнаружится множество окружающих тебя созданий. Оказалось, что мы с учителем вовсе не одиноки. Просто я даже в баре никого кроме него не замечала. А ведь там были еще и Сатору, и множества знакомых уже посетителей. Но никого из них я не воспринимала как настоящего живого человека. Я даже никогда не задумывалась о том, что они, точно так же, как и я, живут самой обычной жизнью и занимаются своими делами.

Тоору вернулся из чащи и обратился ко мне:

– Ты в порядке? – Он показал мне целую кучу грибов, едва помещавшуюся в его руках.

– В полном порядке, – заверила его я, на что Тоору сказал:

– Тогда могла бы и с нами пойти…

– Цукико у нас, знаете ли, человек несколько сентиментальный, – вдруг услышала я голос учителя, который внезапно появился из-за стоящего прямо позади меня дерева.

Уж не знаю, в цвете костюма ли дело, или в умении бесшумно передвигаться по лесу, но я его появления совершенно не заметила.

– Наверняка сидела тут в уединении и предавалась раздумьям, – продолжил учитель. Я заметила, что местами к его твидовому костюму прилипли опавшие листья.

– Знаменитая девичья сентиментальность? – рассмеялся Тоору.

– А что, если и так? – насупилась я.

– Ну тогда, милая дева, не могли бы вы помочь с приготовлением обеда? – попросил Тоору, доставая из рюкзака Сатору алюминиевую кастрюльку и переносную плитку.

Меня попросили сходить за водой, а потому я поспешно встала со своего пенька. Так как чуть выше был родник, я поднялась туда и обнаружила, что между больших камней и правда тонкой струйкой сочилась вода. Я подставила ладони и, набрав немного воды, поднесла ко рту. Вода была ледяная, но очень вкусная, так что я подносила ладони к струйке, пока не напилась вдоволь.

– Вот, попробуйте, – предложил Сатору, и учитель, сидевший как всегда с прямой спиной в традиционной позе на расстеленной прямо на земле газете, попробовал на вкус свежесваренный грибной суп.

Суп из только что собранных грибов приготовили Сатору и Тоору. Сначала Тоору очищал грибы от земли и травинок, а потом Сатору закидывал их в предусмотрительно принесенную маленькую сковородку – большие грибы сначала разрезал пополам, а мелочь бросал целиком – и отправлял жариться. После обжарки он переложил грибы в кастрюлю с кипятком, добавил пасту мисо[13] и оставил вариться.

– А я, знаете, прошлой ночью немного расширил свои знания, – сообщил учитель, держа в руках старенькую мисочку из анодированного алюминия и осторожно дуя на ее содержимое.

– Сразу видно – учитель, – отреагировал Тоору, прихлебывая суп.

– Оказывается, ядовитых грибов куда больше, чем я думал, – продолжал учитель, вылавливая палочками кусочек гриба и отправляя его в рот.

– Это да, – кивнул Сатору. Он уже съел первую чашку супа и деревянной ложкой наливал себе добавки.

– Впрочем, откровенно ядовитые грибы и в рот никто брать не станет.

– Учитель, а может, не надо говорить об этом во время еды? – попросила я, но он даже не обратил внимания. Как обычно.

– Правда, некоторые ядовитые грибы трудно отличить от съедобных – рядовка опаленная, например, очень похожа на обычную рядовку, а омфалот японский не отличить от шиитаке. Ужас.

От его серьезного лекторского тона Сатору и Тоору рассмеялись:

– Мы, знаете ли, уже не первый десяток лет собираем грибы – а таких странных названий не слышали.

Какое-то время я растерянно держала палочки в воздухе, но сейчас опустила их в миску. Интересно, видели ли это Сатору и Тоору? Я украдкой взглянула на них – нет, похоже, они ничего не заметили.

– Как-то раз женщина, с которой я состоял в браке, съела панеолус мотыльковый, – вдруг начал рассказывать учитель, и оба кузена смотрели только на него.

– «Женщина, с которой состоял в браке…» Это еще что значит?

– Это значит, что речь о моей жене, сбежавшей лет пятнадцать назад, – все тем же серьезным тоном пояснил учитель.

Я тихо вскрикнула от удивления. Вообще-то, я думала, что его жена умерла! Мне казалось, что Сатору и Тоору тоже должны быть удивлены, но они сохраняли спокойствие. А сам учитель, похлебывая грибной суп, поведал вот такую историю:

– Мы с женой часто ходили в походы. Обычно – к низким горам примерно в часе езды на поезде от дома. Рано утром в воскресенье мы брали приготовленные женой обеды и садились в пока еще пустой поезд. Жена постоянно читала книгу под названием «Веселые поездки в ближайший пригород». На обложке этой книги красовалась фотография женщины в кожаных альпинистских ботинках, широких брюках до середины икры и шляпе с пером: опираясь на трость, она поднималась на гору. Супруга моя собрала себе точно такой же комплект одежды, даже трость прикупила – и вот в таком виде и ходила в походы. Я ей говорил, мол, это же просто поход, необязательно подбирать какую-то специальную одежду, но жена даже внимания не обращала, заявила, что ей важно начать с внешнего вида. Этому костюму она не изменяла никогда, даже если по намеченному маршруту можно было пройти хоть в резиновых тапках. Упрямая была женщина…

Итак, дело было примерно тогда, когда наш сын уже пошел в младшую школу. Мы втроем, как обычно, отправились в поход. Как раз осенью, как сейчас. Долгие дожди закончились, клены в горах покраснели – красота. Правда, из-за этих дождей красных листьев осталось мало – опали.

В тот поход я пошел в спортивной обуви и пару раз упал, поскользнувшись в грязи. Зато жена в своих альпинистских ботинках шла без малейших затруднений. Глядя на мои бесконечные падения, она могла бы сказать что-нибудь вроде «Ну вот видишь!», но не говорила. Несмотря на все ее упрямство, язвительностью моя супруга не отличалась.

Пройдя некоторое расстояние, мы остановились отдохнуть и съели по две засахаренные лимонные дольки. Вообще-то, я кислое не люблю, но жена настояла, что в походе в горы без них никак, а я решил не протестовать. Не думаю, что она бы разозлилась, но мне не хотелось, чтобы ее гнев накапливался – ведь потом он мог бы нагнать меня, как набравшая силу волна, в самое неподходящее время. Так уж устроена семейная жизнь.

Сын не любил лимоны еще больше, чем я. Стоило ему взять в рот засахаренную лимонную дольку – и он тут же встал с места и отправился в заросли деревьев. Там он начал старательно собирать с земли опавшие красные листья. Глядя на эту милую сцену, я тоже решил последовать его примеру, и когда подошел поближе, увидел, как он тайком выкапывает ямку в земле. Он поспешно вырыл неглубокую ямку, так же поспешно выплюнул лимонную дольку и, бросив ее в ямку, все так же торопливо закопал. Вот настолько он не любил лимоны – обычно он так небрежно к еде не относился. Жена хорошо его воспитывала.

«Настолько не нравится? – спросил я, и сын даже вздрогнул от неожиданности. Он молча кивнул. – Я тоже не особо их люблю», – признался я, и сын с некоторым облегчением улыбнулся.

Улыбкой он походил на мать. Да и сейчас тоже похож. К слову, сыну уже и самому скоро пятьдесят – как раз в этом возрасте от меня ушла его мать.

Пока мы с сыном, сидя на корточках, собирали листья, подошла жена. Несмотря на здоровенные альпинистские ботинки, ее шагов я не услышал.

«Слушай, – обратилась она ко мне, подойдя сзади, и мы с сыном вздрогнули от неожиданности. – Представляешь, я нашла панеолус», – прошептала она нам.

Мне казалось, что грибного супа получилось много, но вчетвером мы опустошили кастрюлю довольно быстро. Суп из множества самых разных грибов обладал просто неописуемым вкусом. «Неописуемым» суп назвал учитель. Посреди своего рассказа он вдруг сказал:

– Знаете, Сатору, суп у вас получился просто неописуемый! Восхитительный аромат.

Сатору посмотрел на него, а Тоору заметил:

– Какие выражения – сразу видно, учитель!

Оба кузена ждали продолжения истории. Сатору спросил:

– Так что там с панеолусом?

– Надо же, и как она его узнала! – подхватил Тоору.

– Помимо «Веселых поездок в ближайший пригород» моя жена часто читала небольшую энциклопедию грибов. Эти две книги всегда лежали у нее в походном рюкзаке. Вот и в этот раз она держала в руках энциклопедию, открытую на странице с панеолусом, и повторяла: «Вот он, это точно он!»

«Ну нашла ты его, даже узнала – а дальше-то что? Что ты с ним делать собираешься?» – спросил я, на что она ответила: «Как «что»? Есть, конечно!»

«Он же ядовитый!» – напомнил я, а сын закричал: «Мама, не надо!»

И почти одновременно с этим жена положила гриб в рот, даже толком не отряхнув его от земли.

«А есть сырые грибы довольно сложно», – заметила она, заедая гриб лимонной долькой. С тех пор ни я, ни сын больше никогда не ели засахаренные лимонные дольки.

А тогда мы жутко переполошились. Сначала сын расплакался – он боялся, что мама теперь умрет, а потому ревел в голос. Жена же утешала его совершенно спокойным тоном: «От панеолусов не умирают, они не настолько ядовитые».

В любом случае – как бы жена ни упиралась, а надо было поскорее спуститься с горы и обратиться в больницу, так что я повернул обратно и повел ее за собой.

Симптомы отравления начали проявляться, когда мы уже почти достигли подножия горы. Врач в больнице потом беспечно заметил: «Ну надо же, вроде и съела немного, а симптомы проявились!» Но мне происходящее казалось довольно серьезным.

До сих пор жена выглядела вполне здоровой, но вдруг из ее рта начали вырываться похожие на смех звуки – сначала прерывистые, потом – почти непрерывные. Однако этот «смех» не был радостным или веселым. Он звучал так, будто жена отчаянно пыталась сдержать хохот, но все усилия были тщетны – смех все равно прорывался наружу, игнорируя разум. Этот смех звучал так, словно ее развеселила какая-то невероятно мрачная шутка.

Сын дрожал от страха, я тоже нервничал, а супруга продолжала хохотать так, что глаза ее слезились.

Я спросил: «Ты можешь перестать смеяться?..»

«Не… не могу… Тело как будто не слушается…» – Жена уже с трудом дышала от душившего ее мучительного смеха.

Я разозлился. Ну вот почему она всегда втягивает меня в подобные истории?! Да даже эти почти еженедельные походы мне, честно говоря, не слишком нравились. Как и сыну. Он был гораздо счастливее, когда собирал модельки дома или ходил на рыбалку на речку. И все равно мы, следуя воле жены, вставали рано утром и бродили по низким горам в пригороде. А ей все неймется – еще и панеолус съела!..

В больнице жене оказали помощь, но попавший в кровь яд никуда не делся, а потому, как в своей легкомысленной манере и предупреждал врач, симптомы сохранились: в тот день она продолжала хохотать до самого вечера. Домой мы поехали на такси. Сын, устав плакать, уснул, и я уложил его в кровать. Искоса глядя на жену, которая непроизвольно продолжала смеяться, сидя в гостиной, я заварил крепкий чай. Она пила чай, не переставая смеяться, я же все еще сердился.

Когда моя супруга перестала смеяться и пришла в себя, я ее отчитал: пусть хорошенько подумает, сколько хлопот она доставила нам за этот день! Должно быть, мои нотации звучали высокомерно – я отчитывал жену, как провинившуюся ученицу. А она слушала меня, опустив голову, и кивала каждому слову. Несколько раз она даже вежливо извинилась.

В конце жена проникновенно сказала: «Похоже, люди так устроены – уже одним фактом своего существования каждый из нас доставляет кому-то проблемы».

«Я никому никаких проблем не доставляю. А вот ты доставила немало неприятностей. Не обобщай», – проворчал я в ответ.

Жена снова опустила голову. Потом, когда она сбежала через десять с чем-то лет, я часто вспоминал ее такой – с опущенной головой. Она была сложным человеком, но и я не особо отличался положительными качествами. Я думал, что мы идеально подходим друг другу, но, видимо, я ей все-таки не подошел.

– Ладно, давайте, что ли, выпьем? – предложил Тоору, доставая из рюкзака бутылку Саванои.

Грибной суп кончился, но Тоору, будто волшебник, достал из рюкзака сушеные грибы, рисовые крекеры, копченые кальмары, целые помидоры, закуску из тунца…

– Настоящий праздник! – заметил он.

Оба кузена налили саке в бумажные стаканчики и, выпив его большими глотками, закусили помидорами.

– С закуской меньше пьянеешь, – сказал кто-то из них.

– Слушайте, а как мы обратно-то поедем? – тихо спросила я, на что учитель ответил:

– Тут всего миллилитров по двести на человека – думаю, ничего страшного.

Поев горячего супа, мы согрелись, а от саке стало еще жарче. Помидоры были вкусные. Я ела прямо так, даже без соли. Тоору сказал, что эти помидоры – с его огорода. Расчеты учителя оказались неверными: Тоору достал из рюкзака еще одну такую же бутылку, так что получилось не по двести миллилитров на человека, а по четыреста.

Слышался стук дятла. Под расстеленные на земле газеты заползали насекомые – я чувствовала их шевеление сквозь бумагу. Вокруг было много разных насекомых – и мелкие, и крупные, летавшие с громким жужжанием, – они подлетали к нам и садились на подстилку из газет. Особенно сильно насекомых привлекали копченые кальмары и саке. Тоору ел и пил, даже не прогоняя назойливых гадов.

– Вы только что жучка съели, – сообщил учитель Тоору, на что тот совершенно спокойно ответил:

– Ну и что. Вкусно ведь.

Сушеные грибы не были полностью сухими, как шиитаке – в них еще оставалось немного влаги. Выглядели они как копченое мясо.

– А что это за грибы? – поинтересовалась я, на что уже покрасневший от выпивки Сатору ответил:

– Красные мухоморы.

– А разве они не смертельно ядовитые? – задумался учитель, на что Тоору с усмешкой посмотрел на него:

– Это вы из энциклопедии грибов узнали?

Вместо ответа учитель достал из портфеля ту самую книгу. Это была книга в старом потертом переплете. На обложке был изображен, по-видимому, мухомор – гриб с красной шляпкой, усеянной белыми точками.

– Тоору, а вы слышали историю про мухомор?

– Это какую?

– Сибирскую.

Вот что он рассказал:

– Давным-давно вождь одного из горных народов Сибири съел мухомор перед походом на битву. Он сделал это, потому что в красных мухоморах содержатся вещества, вызывающие помутнение рассудка. Если съесть такой гриб, организм впадает в крайне возбужденное состояние, и тогда человека охватит ярость, у него вдруг на много часов появится огромная физическая сила.

Сначала вождь ел мухомор. Потом его мочу пил следующий по рангу мужчина. Его мочу пил человек рангом ниже. И так до тех пор, пока яд гриба не окажется в организме каждого воина. Как только последний в цепочке мужчина допивал – они отправлялись на битву.

– А полезная книжка эта ваша энциклопедия грибов, – радостно рассмеялся Сатору. Он посасывал тонкую полоску сушеного гриба.

– Вы тоже ешьте, – предложил Тоору, подсовывая сушеные грибы и нам с учителем.

Учитель пристально смотрел на угощение. Я осторожно понюхала грибы. Сатору и Тоору смеялись без всякой на то причины. Стоило Тоору сказать хоть слово – Сатору тут же начинал хохотать. Как только смех немного утихал, заговаривал уже Сатору – и наступала очередь Тоору хохотать. А потом они, одновременно заговорив, так же дружно расхохотались.

Температура воздуха немного поднялась. Близилась зима, но здесь, в подлеске, окруженном деревьями, воздух был наполнен тепловатой влагой.

Учитель медленно потягивал саке, временами посасывая сушеный гриб.

– Это же ядовитые мухоморы! Вы уверены, что все будет в порядке? – заволновалась я, на что он улыбнулся:

– Кто знает, кто знает…

Мне нравилась его улыбка.

– А это точно настоящие мухоморы?

– Нет, конечно, ты что!

– Они самые! Самые что ни на есть настоящие мухоморы.

Тоору и Сатору ответили одновременно. Я даже не поняла, какой из ответов кому принадлежит. Учитель улыбался, медленно посасывая сушеный гриб.

– Идеально… – пробормотал с закрытыми глазами он.

– Вы о чем? – не поняла я.

– Идеально подходим друг другу, – закончил свою недавнюю фразу мужчина, а потом приказал самым учительским тоном: – Ты тоже ешь давай.

Я робко лизнула гриб, но почувствовала только какой-то пыльный вкус. Тоору и Сатору смеялись. Учитель улыбался, глядя вдаль. Я с каким-то отчаянием засунула сушеный гриб в рот и начала жевать.

Потом мы пили почти час, но ничего особо не происходило. Собрав вещи, мы двинулись в обратный путь. По дороге мне хотелось то смеяться, то плакать. Возможно, всему виной был алкоголь. Я даже не понимала, где вообще иду. Ну точно – пьяная. Сатору и Тоору, похожие, как близнецы, шагали впереди одинаковой походкой. Мы с учителем смеялись.

– Вы все еще любите свою жену? – тихо спросила я, и смех учителя стал громче.

– Я ее до сих пор не понимаю, – немного посерьезнев, ответил он, но потом снова рассмеялся.

Вокруг нас было множество самых разных живых существ, и все они громко жужжали. Я все так же не понимала, что я тут делаю.

Вот засада – на кухне перегорела лампа. Это была длинная, больше метра, лампа дневного света. Я принесла высокий стул и, встав на него, попыталась снять перегоревшую лампу. Раньше мне приходилось менять ее, и я вроде как научилась это делать, но прошло уже несколько лет, так что я все забыла.

Я тянула и толкала лампу, но никак не могла вытащить. Я взяла отвертку и попыталась открутить лампу вместе с рамой, но она была прикреплена к потолку красными и синими проводами, так что снять раму тоже было нельзя.

«Ах, так!» – подумала я и изо всех сил потянула лампу, и она разбилась, усыпав весь пол у раковины осколками стекла. Как назло, на мне не было обуви, так что, спускаясь со стула, я порезала ступню. Потекла кровь. Похоже, порез оказался глубже, чем я думала.

В шоке я ушла в соседнюю комнату, и пока я там сидела, у меня начала кружиться голова. Анемия, что ли?..

«Да ладно тебе! Увидела кровь – и сразу голова закружилась? Какая чувствительная», – наверное, как-то так сказал бы сейчас учитель и улыбнулся.

Но он никогда не приходит ко мне – только я временами наведываюсь к нему в гости.

Пока я так сидела, глаза закрылись сами собой. Кстати, я еще и ничего не ела с самого утра. Свой выходной я проводила в постели, ни о чем не думая. Так бывает всегда, когда я езжу в родительский дом на новогодние праздники.

Дом этот находится в том же самом городе, но приезжаю я редко: почему-то мне кажется, что не стоит так уж часто наведываться в шумное жилище, где помимо матери живут еще и брат с женой и детьми. Нет, мне не читают нотации на тему замужества и не заставляют бросить работу – все эти надоедливые претензии остались в далеком прошлом. Просто там было что-то не так. Как будто заказываешь несколько подходящих комплектов одежды, но как только некоторые из них наденешь, что-то оказывается слишком коротким, а где-то, наоборот, низ тащится по земле. Стоит снять и просто приложить одежду к себе – все снова оказывается впору. В родительском доме возникало примерно такое же чувство.

На третий день новогодних праздников, когда брат с семьей отправились наносить новогодние визиты знакомым, мама приготовила на обед вареный тофу. Вообще, мне с детства нравилось, как мама его готовит. Обычно дети не любят отварной тофу, но мне он нравился еще до начальной школы.

Мама готовит его так: сначала разбавляет соевый соус саке, высыпает в маленькую чашечку стружку из тунца, а потом нагревает это все вместе с тофу в глиняном горшке. Когда содержимое достаточно прогреется, она открывает крышку. Из горшка валит пар. А потом палочками разрезает плотный, круглый комок тофу.

Причем тофу обязательно должен быть из магазина, что на углу, – на третий день праздников он уже как раз вернулся к работе. Об этом мне поведала мама, пока с довольным видом готовила для меня отварной тофу.

– Вкусно, – похвалила мамино угощение я.

– Помнится, ты с детства полюбила тофу, – вспомнила мама.

– И почему у меня никак не получается так его готовить?..

– Ну так у тебя и тофу другой. Такой там, где ты живешь, не продают.

Мама замолчала. Умолкла и я. Все так же молча мы отламывали палочками кусочки тофу, молча обмакивали их в разбавленный саке соевый соус и молча ели. Больше мы не проронили ни слова. Может, говорить было просто не о чем? Хотя темы для разговора вроде были… Но я вдруг перестала понимать, о чем и что говорить. Казалось, ответ был близко, но именно поэтому у меня ничего не получалось. У меня было такое чувство, что, если я заставлю себя заговорить, то сорвусь с обрыва и полечу вверх тормашками вниз.

Что бы сказал об этом учитель? Наверняка что-нибудь вроде: «Ну, знаешь ли… Ладно еще, если бы у меня появилось такое ощущение при встрече с женой через столько лет… Но вы живете в одном городе! Не слишком ли сильные чувства для простого визита к маме?»

Но несмотря на это, в тот день у нас больше не получилось заговорить друг с другом. По-видимому, мы с мамой действительно похожи: мы продолжали избегать друг друга, пока брат не вернулся.

Лучи тусклого январского солнца, пробиваясь сквозь бумажные створки, падали на котацу[14]. Я доела тофу, и мама, забрав горшочек, тарелку и палочки, пошла на кухню мыть посуду.

– Давай я буду вытирать? – предложила я, и она кивнула.

Подняв голову, она неловко улыбнулась. Я улыбнулась в ответ – с той же неловкостью. А потом мы обе молча убирали посуду.

Четвертого числа я вернулась в свою комнату. До выхода на работу оставалось два дня, и я почти все это время просто спала. Это был уже совершенно не тот же самый сон, что в родительском доме.

После двух рабочих дней снова наступил выходной. Отсыпаться мне уже не хотелось, так что я просто валялась, закутавшись в одеяло. Я поставила рядом с кроватью бутылку с чаем и чашку, принесла книги и несколько журналов и лежа листала глянцевые страницы, попивая чай. Даже о еде забыла.

Сев на неубранный футон[15], я приложила туалетную бумагу к кровоточащему порезу на стопе и стала ждать, когда прекратится головокружение. Перед глазами все плыло и мерцало, как на экране еле живого телевизора. Я легла на спину, приложив руку к груди. Ритм сердца и ритм текущей из раны на ноге крови немного отличались.

Когда лампа перегорела, было еще довольно светло. Сейчас же из-за непрекращающегося головокружения я даже не понимала, село ли солнце.

В комнате стоял сильный запах яблок – он исходил от корзинки в изголовье кровати. В холодном зимнем воздухе аромат ощущался ярче обычного. Я рассеянно подумала о том, что сама чищу яблоки, сначала разрезав их на четыре дольки, а мама их чистит целиком. Когда-то в прошлом я чистила яблоки для своего тогдашнего возлюбленного. Готовить я никогда особо не умела, да и даже если бы умела – не в моих привычках было готовить для любимого бэнто, приносить ему еду в комнату или тем более приглашать на самолично приготовленный ужин. Я всегда боялась, что, стоит мне сделать что-нибудь такое, и я уже не смогу вырваться. Загонять в ловушку партнера тоже не хотелось. И казалось бы, ничего страшного в такой взаимозависимости нет, но у меня так думать не получалось.

Мой возлюбленный удивился, когда я почистила ему яблоко.

– Оказывается, и ты тоже чистишь яблоки, – заметил он.

– Чищу, конечно! – кивнула я.

– Ну да, чего это я.

– Вот именно – чего это ты?

Кажется, какой-то такой диалог состоялся у нас в тот день, и с тех пор мы стали отдаляться друг от друга. Нет, ни один из нас не говорил, что хочет прекратить общение. Просто в какой-то момент мы перестали друг другу звонить. И не то чтобы мы возненавидели друг друга – просто пропала необходимость видеться, и без встреч дни проходили вполне неплохо.

Подруга даже назвала меня бесчувственной.

– А ведь он мне несколько раз звонил – хотел посоветоваться. Спрашивал, что ты на самом деле о нем думаешь. Почему ты ему не позвонила? Он так ждал… – говорила она, пристально глядя на меня.

И почему он не поговорил со мной напрямую, вместо этого обратившись за советом к моей подруге?.. Я совершенно его не понимала, а потому стояла в растерянности. Когда я прямо сказала об этом, подруга вздохнула:

– Ну, знаешь ли… Он же тебя любит, беспокоится… А у тебя разве не так?..

Так-то оно так, но ведь дело в другом! О своем беспокойстве он должен был рассказать мне, а не чужому, в сущности, человеку, каковым была моя подруга, и мне его поступок казался совершенно неправильным.

– Прости за беспокойство. Кажется, мы говорим о разных вещах, – извинилась я, на что подруга лишь еще глубже вздохнула.

– Да каких разных-то…

На тот момент мы с ним не встречались уже три месяца. Подруга упорно заставляла меня поговорить с бывшим, но я ее почти не слушала. Я начинала думать, что просто не создана для любовных чувств. Я даже подумала, что если любовь вся состоит из таких глупостей, то не хотелось бы мне ее испытывать. А всего через полгода та самая подруга вышла замуж за моего бывшего возлюбленного.

Головокружение прекратилось. Я увидела потолок. Здесь лампочка не перегорела – я просто ее еще не включала. На улице стемнело. Холодный воздух проникал сквозь окно. К вечеру резко похолодало. Пока я валялась на кровати, в голове всплывали воспоминания о прошлом.

Кровь уже почти остановилась. Наложив широкую повязку, я надела носки, сунула ноги в тапочки и отправилась на кухню убирать осколки у раковины.

Мелкие стекляшки на полу бледно мерцали, отражая свет включенной в соседней комнате лампочки.

Вообще-то, я любила его. Я должна была ему позвонить. И я хотела это сделать, но я буквально оцепенела от мысли, что могу услышать его холодный голос. Я не знала, что он чувствовал тот же самый страх. А когда узнала – мои чувства уже не были прежними, я уже успела подавить их, пряча в самой глубине души. На свадьбу бывшего возлюбленного и подруги я все-таки пришла. На церемонии кто-то, произнося поздравительную речь, сказал, что им было суждено полюбить друг друга.

Суждено полюбить друг друга… «А ведь в моей жизни, – думала я, глядя на жениха и невесту, – едва ли когда-то случится такая любовь…»

Мне захотелось яблок, и я взяла одно из корзинки. Попыталась почистить его так же, как мама. Не получилось – кожура оборвалась. К моему удивлению, из глаз вдруг потекли слезы. Странно, я же не лук чищу. Надо же – заплакала из-за яблока! Я съела очищенный фрукт, продолжая плакать. Слезы падали на нержавеющую сталь мойки, перемежая плеском хруст яблока. Я так и стояла перед раковиной, кусая яблоко и плача.

Прихватив плотное пальто, я вышла из комнаты. Это ворсистое темно-зеленое пальто я носила уже много лет. Несмотря на поношенность, оно оставалось очень теплым.

Перестав плакать, я почувствовала, что мерзну еще сильнее. Яблоко я доела и поначалу просто дрожала от холода на месте, но скоро мне это надоело. А потому я переоделась в старенький, свободно сидящий красный свитер и коричневые шерстяные штаны, натянула теплые носки, надела спортивные ботинки на толстой подошве и перчатки и вышла на улицу.

В небе ярко сияли три звезды созвездия Ориона. Я бодрым шагом двинулась вперед по улице. Так я немного согрелась. Где-то залаяла собака, и на глазах снова выступили слезы. Мне уже скоро сорок, а веду себя как ребенок… Я шла, по-детски широко размахивая руками и пиная попадающиеся на пути пустые жестяные банки. Временами еще срывала сухие травинки, что росли у дороги.

Со стороны станции подъехали несколько велосипедистов. Один из них чуть не влетел в фонарный столб, за что сердито прикрикнул на меня. На моих глазах снова появились слезы. Мне захотелось сесть на траву и просто плакать, но было холодно, так что я решила этого не делать.

Вот уж правда – совсем как ребенок. Я стояла на автобусной остановке. Подождала минут десять, но автобуса все не было. Оказывается, последний автобус уже ушел. Я все больше погружалась в уныние. Пошагала на месте, чтобы согреться. Не получилось. Я прекрасно знаю, как в такие моменты согреваются взрослые. Но сейчас я – ребенок, а потому понятия не имею, как мне согреться.

Я пошла к станции. Привычная дорога теперь казалась какой-то чужой. Я словно окончательно вернулась в детство: сейчас я ощущала себя ребенком, который долго гулял, до самого заката, и теперь не узнает вроде бы знакомый путь домой.

– Учитель, – прошептала я, – я потерялась…

Но его рядом не было. Где же он?.. Кстати, а я ведь ему даже ни разу не звонила. Обычно мы встречались совершенно случайно и так же случайно шагали рядом, случайно приходили в бар и случайно садились пить. Бывало, мы не виделись и не разговаривали целый месяц.

Но в прошлом, если бы мы с любимым месяц не говорили и даже не виделись, я бы с ума сошла от беспокойства. А вдруг за это время он исчезнет, словно стертый с лица земли? Вдруг мы станем друг для друга совершенно чужими?..

С учителем мы видимся не так часто, что вполне логично – ведь мы даже не пара. Даже когда мы не видим друг друга, он не отдаляется. Учитель всегда остается учителем. И этой ночью он тоже обязательно где-то есть.

Мне становилось все грустнее, а потому я запела. Я начала было петь: «Как прекрасна весной Сумидагава…» – но эта песня совершенно не вязалась с холодной зимней погодой, так что я передумала, даже не допев. Я пыталась вспомнить хоть одну зимнюю песню, но ничего подходящего на ум не приходило. В итоге я затянула лыжную песенку: «Горы серебром блестят в утренних лучах…» Она не подходила к моему настроению, но других зимних песен я попросту не знала, а потому – пела, что вспомнилось.

Текст я помнила неплохо. Не только первый куплет, но и второй, и даже дальше, что меня немало удивило. Немного приободрившись, я продолжила петь, но концовку вспомнить не могла. Последний куплет я пропела почти целиком, оставалась одна-единственная строчка, но она никак не всплывала в памяти.

Я задумалась, стоя в темноте. Иногда мимо меня проходили люди, бредущие со станции. Они обходили меня и шагали дальше. Когда я начала тихо напевать третий куплет, прохожие стали обходить меня еще дальше.

Строчка никак не желала вспоминаться, и мне снова захотелось заплакать. Слезы текли сами собой, и ноги сами собой несли куда-то.

– Цукико, – позвал меня знакомый голос, но я даже не обернулась: я была уверена, что этот голос прозвучал у меня в голове. Не мог же учитель и в самом деле так вовремя появиться!.. – Цукико, – снова раздалось где-то рядом.

В этот раз я обернулась – и увидела учителя. Он стоял, как обычно выпрямившись, в тонком, но теплом на вид пальто и со своим обычным портфелем в руке.

– Учитель, что вы здесь делаете?

– Гуляю – ночь выдалась замечательная.

Я даже тайком ущипнула тыльную сторону ладони – уж очень хотелось убедиться, что вижу учителя наяву. Больно… Впервые в жизни я узнала, что люди и правда порой щипают себя, когда сомневаются в реальности происходящего.

– Учитель, – позвала я тихо, отойдя на несколько шагов.

– Цукико, – произнес он в ответ мое имя.

Какое-то время мы стояли друг против друга в темноте. Плакать больше не хотелось. Я почувствовала некоторое облегчение – теперь можно не бояться внезапно расплакаться у него на глазах. Плакать при учителе мне очень не хотелось бы – кто знает, что он потом мне наговорит.

– Цукико, последняя строчка песни: «Склоны зовут нас», – подсказал учитель. – Я знаю эту песню – когда-то и сам катался.

Мы шагали рядом, направляясь к станции.

– Бар Сатору по выходным не работает, – сообщила я, и учитель, не оборачиваясь, кивнул.

– Иногда можно и в другой бар сходить. К слову, получается, это наша первая встреча в этом году. С новым годом!

Мы зашли в забегаловку рядом с баром Сатору и сели, даже не снимая пальто. Я заказала пиво и одним махом осушила стакан.

– Что-то ты мне напоминаешь, – пристально посмотрел на меня учитель, выпивая свое пиво. – Но вот что именно?.. На языке крутится – а вспомнить не могу.

Я заказала вареный тофу, учитель – жареного желтохвоста.

– Точно, Рождество! – воскликнул он вдруг. – Зеленое пальто, красный свитер, коричневые брюки… Ты сейчас похожа на пихту.

– Только сейчас уже новый год, – улыбнулась я.

– Как провела Рождество? С любимым? – спросил учитель.

– Вообще-то нет.

– У тебя нет парня?

– Ха, парней-то полно…

– Ах вот оно как! Понятно-понятно…

Мы быстро перешли к крепкому. Приподняв бутылочку с подогретым саке, я наполнила чарку учителя. Ощутив внезапное тепло, я едва не расплакалась снова. Но сдержалась. Мне больше хотелось выпить, чем плакать.

– С Новым годом! Пусть и этот будет плодотворным! – выпалила я, на что учитель рассмеялся.

– Отличное поздравление, молодец, – похвалил он и погладил меня по голове. Я медленно потягивала саке.

Идя по улице, я случайно наткнулась на учителя.

В тот день я провалялась в постели до обеда. Месяц выдался занятой – до дома я добиралась часам к двенадцати ночи. Мне не хватало сил даже принять ванну – я быстро умывалась и сразу падала спать. И так много дней подряд. Даже по выходным я обычно работала. Так как все эти дни я толком ничего не ела, выглядела я осунувшейся. Вообще-то, я та еще обжора, а потому, теряя возможность есть что и когда хочу, я теряю и волю к жизни, а потому становлюсь хмурой и угрюмой.

И вот вчера, в пятницу, этот кошмар закончился. Впервые за долгое время мне удалось хорошенько поспать в субботу. Выспавшись, я набрала полную ванну, взяла журнал и неспешно погрузилась в воду. Вымыв волосы, я раз за разом погружалась в приятно пахнущую горячую воду, временами выходя из ванной освежиться. За это время я прочитала примерно половину журнала. Я принимала ванну в общей сложности часа два.

Спустив воду и наскоро вымыв ванну, я гордо прошествовала в комнату нагишом, с одним только полотенцем на голове. В такие моменты особенно радуешься уединению.

Достав из холодильника бутылку газировки, я налила себе полстакана и выпила большими глотками. А ведь в юности я не слишком любила газировку… В двадцать с чем-то лет я ездила с подругой во Францию, и как-то раз, когда нам захотелось пить, мы зашли в одно из тамошних кафе. Так как мне просто хотелось пить, я заказала обычную воду, но принесли почему-то газировку. Надеясь промочить пересохшее горло, я сделала глоток – и тут же закашлялась, меня едва не вырвало. Меня мучила жажда. Вода стояла прямо передо мной. Но вода эта была жесткой и пузырилась от газа. Как бы мне ни хотелось пить, организм эту воду отвергал. Я не могла по-французски сказать, что мне нужна обычная вода, а не газировка, так что я упросила подругу поделиться водой с лимоном, которую она себе заказала. Вода оказалась сладкой. Отвратительно сладкой. В то время я еще не имела привычки утолять жажду пивом.

Газировку я полюбила уже после тридцати пяти. Тогда я часто пила крепкие алкогольные напитки с содовой. С какого-то момента в моем холодильнике стала непременно присутствовать узкая зеленая бутылка WILKINSON. А заодно и несколько бутылок их же имбирного пива. Они выручают, когда в гости наведываются не слишком любящие саке друзья. В целом, я ни в еде, ни в одежде не гонюсь за брендами – все вещи в моей квартире довольно простые, но газировки это не касается: здесь я предпочитаю исключительно WILKINSON. Главная причина в том, что до магазина, где эта газировка продается, идти всего две минуты. Может, это прозвучит глупо, но если вдруг придется куда-то переезжать и там не будет бара, или он будет, но там не будут продаваться товары WILKINSON, я, наверное, попросту перестану так часто покупать газировку. Вот настолько мне важен этот бренд.

Как видите, в уединении голову одолевает множество мыслей. И WILKINSON, и давнее путешествие в Европу всплыли в памяти, подобно пузырькам в бутылке с газировкой. Я рассеянно стояла голая у зеркала. В такие моменты я словно обсуждаю все, что приходит в голову, с самой собой, вроде бы стоящей рядом, но не имеющей материальной формы. Я совершенно не смотрю на свое обнаженное отражение в зеркале, тяжеловесное сверх всякой меры. Общаюсь я не с видимой версией себя, а с невидимой – напоминающей, скорее, неясное ощущение чьего-то присутствия.

Я была дома до вечера. Все это время я рассеянно листала книгу, иногда погружаясь в дремоту минут на тридцать. Проснувшись окончательно, я открыла занавески. За окном полностью стемнело. На календаре была уже весна, но дни пока были коротки. Правда, короткие дни гораздо легче воспринимаются в пору зимнего солнцестояния, когда ночь будто гонится по пятам. Тогда ты знаешь, что все равно скоро стемнеет – а значит, гораздо легче переносишь навевающий тоску вечерний полумрак. Но сейчас все иначе. Дни становятся длиннее, сумерки растягиваются, и мысли о солнце, что все никак не заходит, выбивают почву из-под ног. Но вот солнце садится, и в следующий миг тяжелой волной накрывает одиночество.

Вот почему я вышла из дома. Я вышла на улицу, чтобы убедиться, что я не одна в этом мире и что не только меня одолевает чувство одиночества. Но по одному лишь внешнему виду прохожих этого не понять. Чем больше мне хотелось это проверить, тем меньше у меня получалось.

Вот в такой момент я и столкнулась с учителем.

– Знаешь, у меня зад болит, – едва поравнявшись со мной, сказал учитель.

– Что? – удивилась я, посмотрев на его лицо, но никакой особой боли там не отражалось, учитель был совершенно спокоен. – К чему это вы про зад заговорили? – спросила я, на что мой спутник немного нахмурился.

– Молодой женщине не престало использовать такие слова.

Прежде чем я успела спросить, а как, собственно, надо говорить, учитель пояснил:

– Есть множество способов выразиться иначе: «ягодицы», например, или «пониже поясницы». Ох уж мне эта современная молодежь – совсем словарного запаса нет…

В ответ я не сказала ни слова – только рассмеялась, и учитель тоже улыбнулся.

– В общем, сегодня лучше воздержаться от похода в бар.

Я снова посмотрела на него с удивлением, а он, повернувшись ко мне, легонько кивнул.

– Не хотелось тебя беспокоить своим болезненным видом. Не хочется, знаешь ли, выпивать в компании обеспокоенного собутыльника.

«Раз так, то можно же просто никуда не идти…» – подумала я.

– Но не зря ведь говорят, что случайных встреч не бывает.

– Значит, мы встретились не зря? – уточнила я, на что учитель поинтересовался:

– А ты уверена, что правильно понимаешь это выражение?

– А разве оно не о том, что любая встреча для чего-то предназначена? – предположила я, немного подумав, но учитель, сдвинув брови, покачал головой.

– Дело не в предназначении, а в предопределении.

– Что?.. – не поняла я. – Извините, я, по-моему, уже запуталась в словах.

– Это потому, что ты на уроках меня не слушала, – опять припомнил мне учитель. – Вообще-то, поговорка пришла из буддизма, так что речь идет не о предназначении, а о предопределенности встречи в круге перерождений.

Учитель шел чуть впереди, а потому раньше меня зашел в соседнюю с баром Сатору забегаловку. И правда, если присмотреться, то можно заметить, что учитель идет, чуть согнувшись. Интересно, насколько же у него болит зад… простите, нижняя часть спины? Лицо его боли не выражало, а потому я никак не могла этого понять.

– Подогретое саке, пожалуйста, – попросил учитель, а я следом за ним заказала бутылку пива.

Нам быстро подали заказанное – маленькую бутылочку с саке и среднего объема бутылку пива, а также чарку и пивной бокал. Каждый наливал себе сам.

– Неслучайность встреч в той поговорке означает, что люди связаны еще со своей прошлой жизни.

– С прошлой жизни, значит, – повторила я чуть громче, чем хотелось бы. – Выходит, мы с вами связаны еще с прошлого рождения?

– Думаю, это касается не только нас, но и всех людей в целом, – абсолютно спокойно пояснил учитель, аккуратно доливая саке из бутылочки в чарку.

Я заметила, что молодой мужчина, сидевший рядом с нами за стойкой, пристально смотрел на нас. Он начал смотреть на нас как раз тогда, когда я невольно повысила голос. Уши у него были проколоты в трех местах. Две сережки были маленькими золотистыми гвоздиками, но особенно выделялась самая нижняя, длинная, сверкающая серьга.

– А вы что, верите в прежнюю жизнь? – спросила я, заказав и себе бутылочку подогретого саке.

Парень по соседству, кажется, тоже прислушался.

– Немного, – несколько неожиданно для меня ответил учитель.

Я думала, что он скорее скажет что-нибудь вроде: «А ты что, веришь, что ли? Сентиментальная какая».

– Хотя я верю, скорее, в связь между людьми, чем в прошлые жизни.

Учитель заказал себе дайкон[16], рыбные шарики и рыбный паштет. Я тоже не отставала:

– Пшеничные трубочки, лапшу конняку[17] и дайкон тоже, пожалуйста.

Парень по соседству тоже сделал заказ – он заказал морскую капусту и рыбу на пару. На какое-то время мы перестали говорить о судьбе и предопределении и сосредоточились на еде. Учитель сидел, чуть наклонившись, и ел дайкон, нарезая его палочками на подходящие кусочки. Я, немного ссутулившись, грызла дайкон прямо так.

– Вкуснятина, – сказала я. – И еда, и саке.

Учитель легонько погладил меня по голове – в последнее время он постоянно так делал, как только появлялась возможность.

– Мне нравится, когда едят с таким аппетитом. – Он провел рукой по моим волосам.

– Давайте еще чего-нибудь закажем?

– Давай.

После этого короткого диалога мы немного дополнили свой заказ.

Сидевший рядом парень уже покраснел от выпитого. Перед ним стояли сразу три бутылочки – по-видимому, пустых. Рядом стоял и пивной бокал. Значит, пиво он тоже заказывал. Парень был настолько пьян, что мы могли слышать его прерывистое дыхание.

– Да что с вами такое? – вдруг обратился он к нам.

Закуски лежали в его тарелке почти нетронутые. Наполняя чарку из четвертой уже бутылочки, парень как нарочно дышал перегаром в нашу сторону. Его сережки все так же красиво сверкали.

– Что вы имеете в виду? – Учитель тоже наклонил над чаркой бутылочку.

– А вы неплохо устроились, – заметил сосед, пьяно смеясь.

В его смехе было что-то странное. Он смеялся как-то прерывисто, словно когда-то случайно проглотил маленькую лягушку и теперь нормально смеяться не мог.

– Что значит «неплохо устроились»? – еще более серьезным тоном произнес учитель.

– Милуетесь тут, с такой-то разницей в возрасте…

Учитель великодушно кивнул и отвернулся обратно к стойке. Мне показалось, что я услышала звук шлепка. «Я с такими, как вы, не разговариваю», – уверена, именно так подумал мой спутник, хоть вслух ничего и не сказал. И это поняла не только я – кажется, пьяный парень тоже все понял.

– Гадость какая! Еще бы внучку себе нашел, – продолжал бормотать наш сосед, прекрасно понимая, что учитель отвечать не станет. – Ты что, реально спишь с этим дедом? – обратился он ко мня, не обращая внимания на учителя.

Голос пьяницы разнесся по всему залу. Я посмотрела на своего спутника, но выражение его лица, разумеется, не могло измениться из-за такой мелочи.

– Ну так что, сколько раз в месяц?

– Слушай, Ясуда, хватит уже, – попытался притормозить его бармен.

Похоже, этот Ясуда напился даже сильнее, чем я думала, – его уже потряхивало. Если бы между нами не сидел учитель, я бы точно его ударила.

– Отвали! – крикнул пьяница уже на бармена и выплеснул содержимое своей чарки ему в лицо.

Вернее, попытался выплеснуть: руки дрожали от выпитого, так что большая часть саке пролилась на его же брюки.

– Идиот! – снова заорал Ясуда, безуспешно пытаясь вытереть пятно на штанах полотенцем, участливо поданным хозяином заведения. А потом он вдруг улегся прямо на стойку и захрапел.

– В последнее время Ясуда совсем распоясался, – сказал бармен, с извиняющимся видом склонив голову.

– Вот оно что, – рассеянно кивнула я, а учитель даже кивать не стал – просто заказал еще одну бутылочку саке своим обычным спокойным тоном.

– Прости, Цукико.

Пьяный парень все так же спал, улегшись на стойку. Бармен тряс храпящего посетителя, пытаясь разбудить, но тот не просыпался.

– Проспится – уйдет домой, – пообещал нам хозяин заведения и отправился принимать заказы у посетителей за столиками.

– Прости за это вот безобразие, – извинился учитель.

«Да ничего, не извиняйтесь», – хотела ответить я, но не получилось произнести ни звука. Я была слишком зла. Нет, не из-за дурацких фраз этого пьяницы в мой адрес. Меня злило то, что учителю пришлось извиняться не за что.

– Хоть бы он побыстрее отсюда убрался, – пробормотала я, указывая подбородком на спящего парня. Но тот только захрапел еще громче.

– Красиво сверкает, – заметил учитель.

– Что? – удивилась я, на что учитель с улыбкой показал на сережку парня.

– И правда, красиво. – Я немного остыла.

Нет, я порой совершенно не понимаю учителя. Я тоже заказала еще одну бутылочку и сделала глоток подогретого саке. Учитель почему-то тихонько хихикал. И что его так рассмешило?.. Все в том же изумлении я ушла в туалет. Быстро сделав свои дела, я вернулась в зал в уже гораздо более спокойном состоянии духа и снова села рядом с учителем.

– Цукико, посмотри-ка сюда.

Учитель осторожно раскрыл ладонь. На ладони что-то ярко сверкало.

– И что же это?

– А ты не поняла? Вон, посмотри – это же его сережка, – указал он глазами на храпящего пьяницу.

Я тоже посмотрела в сторону нетрезвого соседа. И правда – самая броская и сияющая из его серег, висевшая в самом низу, исчезла. Два золотистых гвоздика никуда не делись, а вот на самом краю мочки ничего не было – только пустая дырка от сережки.

– Вы ее что, украли?..

– Просто снял, – с самым невинным выражением на лице ответил учитель.

– Но так же нельзя! – возмутилась я, на что он лишь спокойно покачал головой.

– У Утиды Хяккэна[18] была подходящая история, – начал учитель. – Помнится, была у него одна новелла – кажется, она называется «Неопытный карманник»[19]. На груди у пьяного грубияна болталась золотая цепь. И мало того, что главного героя раздражала его грубость, так еще и эта цепь все больше мозолила глаза. И он ее стащил. Стянул без малейших усилий. Но не надо думать, что пьяницу ограбить проще простого – сам он тоже был пьян, так что оба оказались в равных условиях. Такая вот история, – подытожил учитель. – И все-таки мне нравятся работы Хяккэна.

К слову, на своих уроках он всегда сохранял такое невинное выражение лица. Я ясно вспомнила это.

– Так вы поэтому ее украли? – спросила я, на что учитель согласно кивнул:

– В общем, я просто взял пример с Хяккэна.

Я думала, он спросит, знаю ли я такого писателя, как Утида Хяккэн, но он не спросил. Где-то я это имя слышала, но не могу сказать, что знаю его. Мораль истории проста: пьян ты или нет, а воровать нельзя. Но история очень путаная, хотя и вроде вполне логичная. И вот эта странная логичность, кажется, чем-то напоминает учителя.

– Я это сделал не для того, чтобы проучить этого парня. Я просто хотел избавиться от раздражения. Не пойми меня неправильно – это и впрямь была всего лишь прихоть.

– Я понимаю, – кивнула я и отпила из чарки.

Выпив еще по бутылочке, мы попросили счет – как всегда, раздельный, – расплатились и вышли.

Ярко сияла луна. Почти как в полнолуние.

– Учитель, – вдруг обратилась к нему я, точно так же, как и он, смотря вперед, – а вам хоть иногда становится грустно и одиноко?

– Когда заболел зад, мне стало грустно. – Учитель все так же смотрел вперед.

– Кстати, а почему у вас болит зад… простите, ягодицы?

– Надевал брюки, запутался в штанинах, упал и сильно шлепнулся задом.

Я невольно рассмеялась. Учитель тоже хихикнул.

– Пожалуй, это было не совсем уныние. Просто физическая боль часто притягивает душевную.

– А вы любите газировку? – задала я новый вопрос.

– Как ты резко сменила тему… Вообще, я с давних пор предпочитаю газировки WILKINSON.

– Вот как? Я тоже их люблю. – Я тоже смотрела вперед.

Луна стояла высоко, лишь немного скрытая облаками. До весны еще далеко, но мне почему-то казалось, что она стала немного ближе, чем была, когда мы только зашли в бар.

– А что будете делать с сережкой? – поинтересовалась я, и учитель поначалу задумался.

– Положу пока в комод, чтобы можно было доставать веселья ради, – наконец ответил он.

– В тот же, где дорожные чайнички? – уточнила я, и мой спутник важно кивнул.

– Конечно. Там я храню всякие памятные вещицы.

– Неужели сегодняшний вечер какой-то особенный?

– Сегодня я впервые за долгое время что-то украл.

– Кстати, а когда это вы освоили воровское искусство?..

– Да так, приходилось в прошлой жизни, – хихикнул учитель.

Мы вдвоем медленно шагали, чувствуя в воздухе присутствие грядущей весны. Луна сверкала золотом.

– Знаешь, мне пришла открытка от Исино, – сказал учитель, и эти его слова вызвали у меня некоторые воспоминания.

Исино – действующий преподаватель изобразительных искусств в старшей школе. В мои школьные годы ей, насколько помню, было меньше тридцати пяти. Она, стройная, в пиджаке и с собранными сзади роскошными черными волосами, неизменно быстро шагала по школьным коридорам. Ее всегда переполняла энергия. Ее любили и мальчики, и девочки, так что в классе, который занимал клуб изобразительных искусств, после уроков вечно толпились странноватые участники этого самого клуба.

Как только из-за закрытой двери кладовой клуба изобразительных искусств, где сидела Исино, начинал доноситься аромат кофе, ученики тут же принимались в эту дверь стучать.

– Чего вам? – хриплым голосом отзывалась преподавательница.

– Дайте и нам попить кофе вместе с вами, – сказал, стоя за дверью, один из участников клуба. Говорил он нарочито грубо.

– Хорошо-хорошо. – Исино открыла дверь и передала ученику полный кофейник.

Составить компанию учителю могли только глава клуба, его заместитель и несколько учеников третьего класса. У младших учеников этого права не было.

Исино выходила из комнаты, держа в руках чашку из керамики Масико[20], которую, по ее же словам, она сама слепила и обожгла в печи, и садилась пить кофе вместе с участниками клуба. А после она, чуть откинувшись назад, шла смотреть работы учеников. Вернувшись после проверки на свое место, она допивала остатки кофе. Сливки она никогда не добавляла. Конечно, ученики приносили сахар и сладости, но Исино всегда пила пустой черный кофе.

Одноклассница, состоявшая в этом клубе, очень восхищалась Исино и многократно повторяла, что хочет стать похожей на нее, а потому я несколько раз заглядывала в их клубную комнату – туда могли заходить и обычные ученики, в клубе не состоящие. Комната была теплая, повсюду пахло растворителем для красок и немного – табаком.

– Вот видишь? Она такая классная! – восторженно проговорила подруга, и я просто кивнула.

Однако, если честно, мне не нравилась самодельная керамическая посуда. Сама по себе Исино никаких эмоций у меня не вызывала, но эта керамика… Впрочем, к оригинальной посуде Масико я никакого негатива не испытывала.

Исино преподавала у меня всего один год. В моей голове сохранились смутные воспоминания о том, как на ее уроках мы делали наброски гипсовой статуи углем и рисовали натюрморты акварелью. Оценки у меня были ниже среднего. Пока я училась в старших классах, Исино вышла замуж за учителя обществознания из нашей же школы. Сейчас ей уже должно быть около пятидесяти пяти лет.

– Это открытка по случаю начала сезона цветения, – добавил учитель, чуть помолчав.

– Праздник любования сакурой, значит?

– Ну да, ежегодный. Он проводится на набережной перед школой за несколько дней до начала учебного года. К слову, как ты смотришь на то, чтобы посетить это мероприятие?

– А, – снова односложно отреагировала я. – Ну да, звучит интересно.

Вообще-то, в моем тоне никакой заинтересованности или радости не было, но учителя это не волновало – он продолжал рассматривать открытку.

– Пишет как всегда красиво, – сказал учитель, аккуратно расстегивая портфель и убирая открытку в один из карманов. Я рассеянно смотрела, как он вжикнул молнией, снова закрывая портфель.

– Не забудь: седьмое апреля, – напомнил он мне, когда мы уже прощались около автобусной остановки.

– Постараюсь, – произнесла я, словно школьница, – по-детски, немного небрежно и немного беспомощно.

Нет, я никак не могу привыкнуть к обращению «учитель Мацумото», сколько бы раз мне ни доводилось его слышать. Мацумото – это и есть мой учитель. Если совсем уж точно, то зовут его Мацумото Харуцуна. Насколько я знаю, преподаватели обычно обращаются друг к другу по фамилии. Мацумото, Кёгоку, Хонда, Нисигавара, Исино и так далее.

Несмотря на полученное приглашение, идти мне никуда не хотелось. Я подумывала о том, чтобы сослаться на занятость на работе и не приходить, но учитель решил встретить меня прямо у моего дома. На него не похоже. Но даже так – он стоял у входа, как всегда, выпрямившись, все в том же весеннем пальто и с тем же портфелем в руках.

– Ты покрывало взяла? – напомнил он.

Он не стал подниматься ко мне на второй этаж. Просто стоял внизу, веря, что я спущусь, так что искать оправдание я не могла.

Запихнув жесткую виниловую подстилку в сумку и надев на себя первую попавшуюся под руку одежду, я натянула так и не помытые со времен нашего с Сатору похода по грибы спортивные ботинки и сбежала вниз по лестнице.

На набережной уже собралось полно народу. Там были и действующие преподаватели, и уже вышедшие на пенсию, и множество выпускников. Вся набережная была застелена разными покрывалами, на которых разместились ряды бутылок и принесенная участниками праздника еда. Повсюду стоял веселый гам, и не было ни малейшей возможности понять, где же находится центр всего этого веселья. Найдя местечко, мы с учителем расстелили на земле покрывало. Даже когда мы, казалось, уже со всеми поздоровались, люди продолжали прибывать. Подобно тому, как постепенно раскрываются цветы, количество гостей на набережной также постепенно росло.

В какой-то момент между мной и учителем расположился пожилой преподаватель по фамилии Сэццу. Между мной и Сэццу вклинилась молодая учительница по фамилии Макита. Потом рядом с ней сели трое учеников: две девочки – Сибасаки и Утаяма – и мальчик по фамилии Онда. А потом я уже перестала что-либо понимать.

Учитель когда-то успел переместиться к Исино, и теперь они выпивали, весело беседуя. В руке он держал куриный шашлычок в густом соевом соусе, купленный в торговом квартале. Обычно он упорно покупает только шашлычок с солью, но как оказалось, в отдельных ситуациях может и изменить своим вкусам… Так думала я не без укора, устроившись где-то в уголке и попивая саке в одиночестве.

Отсюда, с насыпи, школьный двор казался белым. Школа перед началом нового семестра была погружена в безмолвие. Ни само здание, ни школьный двор не изменились со времен моего обучения здесь. И только сакуры, посаженные вокруг школы, немного подросли.

– Омати, а ты ведь еще не замужем? – вдруг обратился ко мне кто-то, и я подняла голову.

Рядом со мной когда-то успел расположиться мужчина средних лет. Глядя на меня, он отпил немного из бумажного стакана.

– Семнадцать раз выходила замуж – и все семнадцать раз развелась, теперь одна живу, – пошутила я.

Лицо мужчины показалось мне знакомым, но я так и не вспомнила, кто это. Он на какое-то время растерялся, но потом хихикнул:

– Вот уж у кого насыщенная жизнь!

– Да ничего особенного.

Было в этом хихикающем лице что-то неуловимо знакомое со школьных времен. Ах да, точно, кажется, он учился со мной в одном классе. Я вспомнила, что его лицо менялось как-то по-особенному, когда он улыбался. А вот имя вспомнить не получалось, хотя оно буквально крутилось на языке.

– А я вот раз женился – раз развелся. – Мужчина продолжил улыбаться.

Я опустошила свой бумажный стаканчик примерно наполовину. В саке плавал лепесток сакуры.

– Нелегко нам с тобой приходится, – заметил бывший одноклассник, все так же хихикая. Вместе с тем, лицо его излучало доброту.

Я вспомнила, как его зовут. Кодзима Такаси. Он был моим одноклассником в первом-втором классах старшей школы. В списке наши имена стояли рядом, а потому и при распределении мест мы всегда оказывались поблизости друг от друга.

– Прости, это была дурацкая шутка, – извинилась я, на что Кодзима покачал головой все с той же улыбкой на лице.

– А ты совсем не изменилась.

– В смысле?

– Как всегда выдаешь какие-нибудь сумасшедшие фразочки с серьезным видом.

Да ладно? Не припомню, чтобы я так уж много шутила или была особо насмешливой. По-моему, я была скорее из тех, кто на переменах тихонько сидел во дворе и время от времени возвращал на площадку случайно прилетевший мячик.

– Кстати, а чем ты сейчас занимаешься, Кодзима?

– В офисе работаю. А ты?

– И я в офисе.

– Да ладно?

– Ну да.

Дул легкий ветерок. Сакура еще только начала цвести, но временами один-два лепестка слетали с веток, подхваченные воздушным потоком.

– Знаешь, я женился на Аюко, – сообщил через пару минут Кодзима.

– Ого.

Аюко – это та самая подруга, которая восхищалась Исино. Это она тогда привела меня в комнату клуба изобразительных искусств. Кстати, а она ведь и правда немного походила на Исино. Миниатюрная и энергичная, она порой вела себя несколько консервативно, чем еще больше привлекала парней, хотя едва ли делала это нарочно. Аюко часто получала любовные письма и приглашения на свидание. Но никому не отвечала взаимностью. Во всяком случае, открыто. Ходили слухи, что она встречается со студентом или даже со взрослым мужчиной, но, глядя на то, как она шагает рядом и поедает мороженое по дороге домой, я никак не могла бы сказать, что она на такое способна.

– Не знала.

– Так мы почти никому и не говорили.

По словам Кодзимы, они с Аюко поженились, когда еще учились в университете, но через три года после свадьбы пара распалась.

– Рановато для свадьбы, не кажется?

– Аюко настояла – просто сожительство ее, видишь ли, не устраивало.

Кодзима год не мог поступить, поэтому Аюко нашла работу раньше него. Там она влюбилась в своего начальника, и после череды ссор они с мужем развелись.

Кстати, мы с Кодзимой даже как-то раз ходили на свидание. Кажется, это было в конце второго класса старшей школы. Мы ходили в кино. Встретившись в книжном магазине, мы дошли до кинотеатра и прошли в зал – как оказалось, у Такаси уже было два билета. Я предложила заплатить за билет, но он отказался:

– Их брат отдал, так что не надо.

А потом я поняла, что нет у него никакого брата. Кажется, это произошло на следующий день после свидания.

После кинотеатра мы гуляли по парку, обсуждая просмотренный фильм. Такаси с восхищением вспоминал показанные в фильме трюки, а я с ничуть не меньшим восторгом рассказывала о разных шляпках главной героини. Когда мы подошли к палатке с блинчиками, он спросил:

– Будешь?

– Нет, – отказалась я, и Кодзима с облегчением улыбнулся:

– Ура, а то я сладкое не люблю.

Мы взяли себе хот-доги и жареную лапшу и запили это все колой.

О том, что на самом деле Кодзима любит сладкое, я узнала уже после окончания школы.

– Как там Аюко? У нее все хорошо? – поинтересовалась я.

– Ага, – кивнул он. – Вышла замуж за своего начальника, теперь живут в трехэтажном доме.

– Аж в трехэтажном? – удивилась я, Кодзима кивнул:

– Ага, в трехэтажном.

Ветер подул сильнее, бросая на нас лепестки.

– А ты замуж не собираешься? – спросил Кодзима.

– Не-а, да и в домах я ничего не понимаю, – призналась я, и Такаси снова рассмеялся.

Мы опустошили свои стаканчики, выпив саке вместе с плававшими в нем лепестками.

– Цукико, иди к нам, – позвал меня учитель. Исино тоже призывно махала рукой. Его голос прозвучал как-то уж слишком радостно, а потому я решила сделать вид, что заговорилась с Кодзимой и не услышала.

– Омати, тебя зовут, – прервал наше молчание бывший одноклассник, но в ответ я лишь промычала что-то неразборчивое.

– Честно говоря, Мацумото мне не особо нравился, – шепотом признался Кодзима с раскрасневшимися от выпивки щеками. – А тебе?

– Не помню, – ответила я, и Такаси кивнул:

– Так и думал – ты ж вечно в облаках витала.

Учитель и Исино снова попытались подозвать меня. В тот момент я как раз повернулась в их сторону, поправляя растрепанные ветром волосы. Наши с ним взгляды встретились.

– Иди к нам, – еще раз позвал учитель довольно громко.

Это был тот самый голос, которым он разговаривал во время своих уроков. Совершенно не тот голос, которым приглашают выпить саке в дружной компании. Я резко повернулась к ним спиной.

– А вот Исино я даже восхищался, – признался Кодзима бодро. Румянец на его щеках стал еще ярче.

– Ее все обожали, – произнесла я максимально равнодушным тоном.

– Аюко буквально визжала, стоило только ее увидеть…

– Ага.

– В общем, я сам не заметил, как тоже стал ею восхищаться.

Типичный Кодзима. Я долила саке в его опустевший стакан. Такаси с коротким вздохом сделал небольшой глоток.

– А Исино, как всегда, отлично выглядит.

– Ага. – Я старалась не показывать никаких эмоций. «Нельзя», – мысленно твердила я.

– Ей же наверняка за пятьдесят, а так и не скажешь…

– Есть такое. – Я с трудом сохраняла равнодушный вид.

Учитель и Исино мило беседовали – я была уверена в этом, хотя оставалась к ним спиной и не могла видеть лиц. Меня больше не звали. Солнце клонилось к закату. Зажглись фонари. Гости веселились все больше, кое-где уже слышались песни.

Кодзима предложил:

– А может, пойдем выпить куда-нибудь в другое место?

И тут вдруг сидевшие рядом выпускники, на вид даже старше нас, тоже начали петь.

– Ну, даже не знаю, – неуверенно произнесла я, но одна из женщин так громко пропела строчку своим чистым голосом, что Такаси придвинулся ближе и переспросил:

– Чего? Я не расслышал.

– Даже не знаю, – повторила я чуть громче.

Кодзима, отодвинувшись обратно, рассмеялся:

– Ну ты как обычно – то «не знаю», то «дай подумать»… Да еще таким уверенным тоном!.. Ты всегда была такая – и уверенная, и нерешительная сразу, – оживленно болтал он.

– Ну что, пойдем? – согласилась я.

– Да, пойдем выпьем где-нибудь в другом месте.

Солнце уже совершенно село, а выпускники по соседству допели «Дом родной». Сквозь окружающий шум до меня порой доносились голоса учителя и Исино. Голос учителя, кажется, звучал гораздо веселее, чем в разговорах со мной, а в речи Исино сохранялась все та же знакомая хрипотца. Правда, слов я не разбирала – до меня доносились лишь отдельные звуки.

– Пойдем. – Я встала.

Кодзима стоял, наблюдая за тем, как я стряхиваю песок с покрывала и небрежно комкаю его.

– А ты, смотрю, довольно небрежная, – заметил он.

– Ну да, а что? – посмотрела на него я, и Такаси снова засмеялся. Его смех был таким теплым…

Сквозь темноту я пыталась рассмотреть учителя, но ничего не увидела.

– Дай-ка сюда. – Кодзима забрал у меня покрывало и аккуратно его сложил.

– Куда пойдем? – поинтересовалась я, когда мы, повернувшись спиной к толпе гостей на набережной, начали спускаться по ступенькам к дороге.

Кодзима привел меня в уютный маленький бар на цокольном этаже жилой высотки.

– Надо же, не знала, что прямо рядом со школой есть такое место, – удивилась я, на что Такаси кивнул:

– В школьные годы я сюда, конечно, не ходил.

Женщина за стойкой рассмеялась. Ее начавшие уже седеть волосы были ровно причесаны, а поверх выглаженной рубашки был надет черный официантский фартук.

– Сколько уж лет ты сюда приходишь, Такаси? – спросила она. Кодзима представил ее, как хозяйку сего заведения по фамилии Маэда. Она поставила перед нами маленькие тарелочки. У нее был приятный низкий голос.

– Помнится, частенько вы с Аюко заходили…

– И правда.

Получается, они уже давно знакомы. Раз бармен часто видела их с Аюко вместе, значит, тогда они еще не расстались, и в таком случае, выходит, прошло уже больше двадцати лет.

– Ты не проголодалась? – спросил Кодзима, повернувшись ко мне.

– Есть немного, – ответила я.

– Я тоже. – Он взял меню из рук Маэды и добавил: – Тут отлично готовят!

– Тогда выбери что-нибудь на свой вкус, – попросила я, и Такаси погрузился в изучение меню.

– Омлет с сыром, салат с латуком, копченые устрицы… – заказывал Кодзима, водя пальцем по строкам меню. А потом он взял заботливо откупоренную хозяйкой бутылку красного вина и аккуратно наполнил два бокала. – До дна! – сказал бывший одноклассник, и я повторила:

– До дна!

На миг перед мысленным взором пронесся образ учителя, но я тут же выкинула его из головы. Мы с легким звоном чокнулись бокалами. Вино было достаточно крепким и обладало глубоким ароматом.

– Хорошее вино, – заметила я, на что Кодзима, повернувшись к Маэде, сказал:

– Смотрите, понравилось.

Хозяйка заведения чуть склонила голову, благодаря за похвалу.

– Нет-нет, это вам спасибо за прекрасное вино, – выпалила я, поспешно повторяя ее жест, на что и она, и Кодзима рассмеялись.

– Нет, серьезно, ты совсем не меняешься. – Такаси покрутил бокал и сделал глоток вина.

Маэда же, открыв закрепленный под стойкой серебристый холодильник, начала выполнять заказ. Мне хотелось расспросить Кодзиму и об Аюко, и о работе, но я промолчала – не уверена, что мне и правда было интересно. Такаси продолжал вращать бокал с вином.

– Вообще, многие вот так вращают бокал, прежде чем выпить. Хотя меня это всегда как-то смущало, – признался Кодзима, заметив, что мой взгляд прикован к бокалу в его руке.

– Д-да нечего тут стыдиться, – возразила я. Впрочем, на самом деле я разделяла мнение Такаси.

– Но ты все-таки попробуй тоже покрутить, – посоветовал он, украдкой заглянув мне в глаза.

– Хм, – пробормотала я, слегка вращая бокал. Аромат вина стал отчетливее. Отпив немного, я заметила, что и вкус пусть совсем немного, но изменился. Всякая резкость исчезла. Теперь этот вкус мог бы дополнить другие, а не противиться им.

– Совсем другой вкус! – с расширенными от изумления глазами воскликнула я, и Кодзима оживленно кивнул:

– Вот видишь!

– Премного благодарна!

Чувствовала я себя немного странно: я пришла в прежде не знакомый мне бар с бывшим одноклассником, и теперь мы оба пили вино, вращая бокалы, и закусывали ароматными копчеными устрицами. Лицо учителя время от времени на миг всплывало в памяти, но тут же исчезало. Нет, я не вернулась в школьные годы, но и сказать, что полностью нахожусь в реальности, не смогла бы – сейчас я просто выпивала, расслабленно сидя за стойкой в баре. Я словно находилась где-то вне времени. Омлет был мягким и теплым, салат из латука – немного острым. Мы допили бутылку вина, а после заказали по коктейлю: Кодзима взял напиток на основе водки, я – на основе джина. Пока мы пили, на улице совсем стемнело. Была уже глубокая ночь. Казалось, солнце только-только зашло, но на часах было уже больше десяти часов вечера.

– Ну что, по домам? – спросил наконец Кодзима, когда наш разговор уже практически сошел на нет.

– Да, пойдем, – ответила я, ни о чем не думая.

Кодзима немного рассказал о расставании с Аюко, но я толком не запомнила, что именно он говорил.

В баре царила особая ночная атмосфера: воздух не был свежим, каким ощущается, когда заведение только открывается, – он был густым и ярким, как это бывает только по ночам. За стойкой в какой-то момент возник еще один бармен – на сей раз это был молодой мужчина, – и заведение приятно оживилось.

Кодзима уже когда-то успел расплатиться.

– Давай я половину верну, – шепотом предложила я, но Такаси, мягко покачав головой, отказался:

– Не надо.

Мы медленно поднялись по лестнице наверх, держась за руки.

В небе взошла луна.

– Луна похожа на тебя. – Кодзима смотрел на небо.

Учитель бы никогда так не сказал. Внезапно вспомнив о нем, я и сама удивилась – ведь в баре мне казалось, что он практически покинул мои мысли.

Кодзима завел руку мне за спину и легонько коснулся бедер, но его прикосновение показалось мне тяжелым.

– Кажется, скоро полнолуние – луна почти круглая, – заметила я, осторожно отстраняясь от Такаси.

– Ну да, уже почти полная. – Кодзима даже не пытался снова приблизиться ко мне – он рассеянно смотрел на луну. Сейчас он мне казался заметно старше, чем в баре.

– Ты чего? – спросила я, и Такаси повернулся ко мне.

– Ты о чем?

– Подустал, наверное?

– Да уж, годы явно берут свое, – пошутил Кодзима.

– Да не такой уж ты и старый…

– Но и не молодой уже.

– Ничего подобного, – со странной настойчивостью проговорила я, а он с хихиканьем поклонился.

– Ой, прости, мы же ровесники…

– Да не в этом дело!

Я думала об учителе. Он никогда не называл себя старым. Наверное, дело в том, что в его возрасте такими фразами уже не разбрасываются, да и в целом это совсем не в его характере. Стоя сейчас на этой самой дороге, я почувствовала, как я далека от учителя. Нет, дело было не в возрасте и даже не в том, где мы оба находились, но все равно я ясно ощущала непреодолимую дистанцию между нами.

Кодзима снова положил руку на мои бедра. Не могу сказать, что он прямо-таки держал меня – скорее, его рука зависла в воздухе, почти не касаясь моего тела. Он нашел изумительно точную позицию: я не могла стряхнуть его руку, но и не обращать на нее внимания не получалось. И когда он этому научился?..

Теперь я чувствовала себя марионеткой в его руках. Перейдя дорогу, он шел куда-то в темноту. И я шла вместе с ним. Впереди показалось здание школы. Ворота были наглухо закрыты. В свете ночных фонарей школа казалась громадной.

Кодзима продолжил шагать в сторону набережной, а вместе с ним шагала и я.

Праздник уже закончился. Под деревьями не было ни души. Даже кошек не было. Когда мы уходили отсюда, здесь толпились люди, пришедшие полюбоваться сакурой, вся набережная была застелена покрывалами и повсюду валялись шпажки от куриных шашлычков, пустые бутылки из-под саке, упаковки от копченых кальмаров и прочий мусор, тогда как сейчас уже ничто не напоминало о недавнем веселье. Пустые банки и другие отходы уже убрали, набережная просто сверкала чистотой. В урнах ничего не было. Как будто сегодняшний праздник был каким-то сном или иллюзией.

– Ни следа, – удивилась я.

– Само собой, – невозмутиво промолвил Кодзима.

– В смысле?..

– На то они и учителя, чтобы во всем соблюдать приличия.

Кодзима сказал, что несколько лет назад уже приходил на это весеннее мероприятие полюбоваться сакурой вместе с учителями. Тогда он был на празднике до самого конца – и что же он увидел после окончания мероприятия? Учителя затеяли генеральную уборку! Одни складывали бумажный мусор в заранее подготовленные полиэтиленовые мешки. Другие собирали пустые бутылки и, сложив их в одном месте, дожидались грузовика передвижного бара, периодически заезжавшего на территорию школы, чтобы погрузить в его кузов собранную пустую тару. «Наверняка заранее попросили подъехать после мероприятия», – сказал Такаси. Кто-то раздавал любящим выпить учителям бутылки с остатками выпивки. Кто-то, взяв выравниватель со школьного двора, приводил в порядок испещренную неровностями землю набережной. Кто-то аккуратно собирал и складывал в коробку забытые гостями вещи. Учителя работали быстро и слаженно, как хорошо обученный отряд. Следы недавнего шумного праздника были полностью стерты всего через пятнадцать минут после его окончания.

– Знаешь, я жутко удивился! Стоял как вкопанный и смотрел.

Интересно, а в этот раз было так же? Снова учителя дружно ликвидировали все следы праздника?

Мы с Кодзимой какое-то время прогуливались по опустевшей, начисто убранной набережной, где еще какой-нибудь час назад шумел праздник. Ярко светила луна. Цветы вишен белели в лунном свете.

Такаси привел меня к стоявшей в углу скамейке. Его рука все так же лежала на моей талии.

– Кажется, я немного напился, – признался Кодзима. Его щеки пылали румянцем – точно так же, как во время праздника. Несмотря на раскрасневшееся от выпитого лицо, в остальном он совершенно не выглядел пьяным.

– Холодновато, – заметила я, не в силах выдержать возникшую паузу.

Что я вообще тут делаю? Куда подевался учитель? Вдруг после того, как учителя быстро собрали шпажки от шашлычков, упаковки от кальмаров и прочий мусор и выровняли землю на набережной, он ушел куда-нибудь вместе с Исино?..

– Замерзла? – Кодзима снял свой пиджак и набросил его мне на плечи.

– Да я не это имела в виду, – отмахнулась я.

– А что тогда? – засмеялся Такаси.

Похоже, он прекрасно видел мою растерянность. Но у меня не было того неприятного ощущения, как когда собеседник видит тебя насквозь. Это чувство походило скорее на то, что возникает у ребенка, когда родители узнают то, что он так старался скрыть.

Какое-то время мы сидели, прислонившись друг к другу. Пиджак Кодзимы согревал меня. Ткань пиджака источала едва уловимый аромат одеколона. Он улыбнулся. Мы смотрели в одном направлении, но я точно знала, что он улыбается.

– Чего веселишься? – спросила я, не поворачиваясь.

– Просто ты и правда совсем не изменилась.

– Ну да.

– Как школьница, честное слово, – вон как напряглась.

А потом он уверенно положил руку мне на плечи и притянул к себе.

«Да ладно, – думала я. – Неужели он так и потащит меня за собой?..»

Умом я понимала, что что-то тут не так. Но тело оставалось в объятиях Кодзимы.

– Тут холодно. Давай пойдем куда-нибудь в тепло, – прошептал он.

– Да ладно, – повторила я свои мысли вслух.

– Чего?

– Что, вот так вот быстро и просто?..

Но Такаси, не отвечая, быстро поднялся со скамейки. Я осталась сидеть, и он, взяв меня за подбородок и чуть приподняв голову, мельком поцеловал меня.

Это произошло так быстро, что я не успела отстраниться. «Черт подери!» – пронеслось у меня в голове. Надо же было так опростоволоситься… Я не хотела этого, но и не то чтобы была против. Однако хотя я и не была против, никакой радости я не чувствовала. Никакой радости – только легкое беспокойство.

– Что, вот прямо даже так? – спросила я.

– Да, прямо вот так, – немного самоуверенно проговорил Кодзима.

Но эта ситуация мне совершенно не нравилась. Такаси, все так же стоя рядом, снова приблизил свое лицо к моему.

– Хватит, – произнесла я как можно более отчетливо.

– Не хватит, – так же отчетливо возразил Кодзима.

– Но ты же даже не любишь меня…

Такаси отрицательно покачал головой:

– Вообще-то, я всегда любил тебя. Даже на свидание приглашал, хотя оно вышло не слишком удачным. – Он был абсолютно серьезен.

– Ты все это время любил меня? – удивилась я, на что Кодзима слабо улыбнулся:

– Ну, так, конечно, не бывает…

Такаси посмотрел на луну. Ее закрывала легкая облачная дымка.

Я подумала об учителе, а потом мои мысли вернулись к Кодзиме.

– Спасибо тебе за сегодня. – Я смотрела на подбородок Такаси.

– Что? – не понял он.

– Спасибо за прекрасный вечер.

Его подбородок стал несколько массивнее, чем в старшей школе, – годы берут свое. Но в этом не было ничего плохого – мне даже нравился его мужественный подбородок. А еще я вспомнила лицо учителя. Наверняка в нашем возрасте и у него были более мягкие черты лица. Но годы, значительно превышающие наш возраст, сделали контур его подбородка более острым.

Кодзима смотрел на меня с некоторым удивлением. Луна сияла все так же ярко. Даже облачная дымка не притупляла ее свет.

– Так что, все-таки нет? – Он нарочито охнул.

– Все-таки нет.

– Эх, все-таки не получаются у меня романтические свидания, – улыбнулся Такаси. Улыбнулась и я.

– Ничего подобного. Теперь я знаю, что можно вращать бокал с вином.

– Наверняка в этом и была моя ошибка.

Кодзима стоял, освещенный лунным светом. Я продолжала рассматривать его.

– Что, хорош? – спросил он у меня.

– Очень, – уверенно ответила я. Он потянул меня за руку, заставляя подняться.

– И все равно нет?

– Ну, я же школьница.

– Давно уже нет. – Кодзима, надул губы. Теперь и он напоминал школьника. С таким выражением лица он походил на подростка, еще не знающего никаких хитростей с вином.

Мы прошлись по набережной, держась за руки. Его рука была теплой. Луна освещала цветущие вишни. Интересно, где же сейчас учитель?..

– Знаешь, я немного недолюбливала Исино, – призналась я, продолжая шагать.

– А чего так? Лично мне она нравилась – я уже говорил.

– Ну, ты, помнится, Мацумото не любил…

– О да. Упрямый, несговорчивый… Кошмар.

Кажется, мы все больше возвращались во времена старшей школы. Школьный двор белел в лунном свете. Может, если мы так и будем гулять по набережной, время и впрямь повернется вспять?..

Мы прошли до конца набережной, развернулись, вернулись к ее началу, а потом еще раз, туда и обратно. Все это время мы крепко держались за руки. Почти не разговаривая, мы раз за разом ходили туда-сюда по набережной.

– Ну что, по домам? – спросила я, когда мы, в который уж раз, вернулись ко входу на набережную.

Кодзима, немного помолчав, все-таки отпустил мою руку.

– Да, пойдем, – тихо ответил он.

Мы вместе спустились с набережной. Близилась полночь. Луна стояла в зените.

– Я думал, мы так и будем бродить до рассвета, держась за руки, – пробормотал Такаси, но эти слова не были адресованы мне – он говорил, будто обращаясь к небу.

– Знаешь, мне тоже так казалось, – промолвила я, и Кодзима пристально посмотрел на меня.

Какое-то время мы смотрели друг на друга. Потом – молча перешли дорогу. Такаси поймал проезжавшее мимо такси и посадил меня в машину.

– Если пойду провожать, опять чего-нибудь натворю, – улыбнулся он.

– Да уж. – В ответ я тоже улыбнулась, и почти одновременно с этим таксист захлопнул дверь машины и нажал на газ.

Я смотрела на Кодзиму сквозь заднее окно. Его фигура все уменьшалась, пока он наконец не скрылся из виду.

– Вот и натворил бы, – пробормотала я, сидя на заднем сиденье такси.

Но я прекрасно понимала, что потом это принесло бы немало проблем. Может, учитель один пошел в бар к Сатору?.. Или, может, ест куриный шашлычок с солью. Или сидит где-нибудь в кафе с Исино…

Все казалось далеким. И учитель, и Кодзима, и луна были где-то далеко. Я уставилась в окно, рассматривая проплывающие мимо нас пейзажи. Машина неслась по ночному городу.

– Учитель, – произнесла я вслух, но шум двигателя заглушил мой голос.

Среди проносившихся за окном пейзажей было много цветущих вишен. Множество деревьев, молодых и старых, цвели в ночной темноте.

– Учитель, – снова позвала я, но мой голос, само собой, никто не услышал.

Такси на большой скорости мчало меня по темным улицам.

Через два дня после праздника цветения мы с учителем встретились в баре Сатору, но в тот момент я уже рассчиталась и собралась уходить, а потому мы просто поздоровались друг с другом и разошлись.

На следующей неделе мы пересеклись в табачном киоске у станции, но на сей раз учитель куда-то спешил. Наше общение снова ограничилось приветствием.

Так наступил май. Городские аллеи и разношерстные деревья у дома густо покрылись молодой зеленой листвой. На улице то стояла жара, от которой не спасали даже летние рубашки с коротким рукавом, то становилось так холодно, что хоть котацу доставай.

Я несколько раз заходила в бар к Сатору, но встретиться с учителем так и не удалось – похоже, мы всякий раз умудрялись разминуться.

– Как же это ты без свиданий с учителем? – спросил как-то Сатору.

– Так мы ни разу на свидание не ходили, – объяснила я.

– Да ладно? – удивился бармен.

Это его удивление мне не нравилось. Я бесцельно ковыряла палочками сашими из летучей рыбы. Сатору смотрел на это издевательство над едой с осуждением. Бедная рыба. Но я ни в чем не виновата – это все из-за реакции Сатору.

Какое-то время я ковырялась в тарелке с рыбой. Бармен же вернулся к разделочной доске, чтобы выполнить заказ другого посетителя. Я посмотрела на голову рыбы на моей тарелке. Ее красивые глаза были широко открыты. Я взяла палочками изрядно потрепанный кусочек сашими и окунула в соевый соус. Рыба оказалась хорошая, плотная, с немного необычным вкусом. Сделав глоток холодного саке, я окинула взглядом зал. Мелом на доске написано сегодняшнее меню. Отбивная из тунца. Летучая рыба. Молодой картофель. Бобы. Вареная свинина. Учитель наверняка заказал бы тунец и бобы.

– Кстати, помните, учитель тут недавно приходил в компании красивой женщины? – обратился к Сатору толстый мужчина, сидевший на соседнем стуле.

Бармен на секунду оторвался от работы и поднял голову, но ничего не ответил – вместо этого он прокричал, глядя куда-то в глубь зала:

– Принеси большую синюю тарелку!

Из глубины помещения, со стороны раковины, показался молодой мужчина.

– Ась? – немного удивился мой сосед, увидев незнакомца, на что бармен представил вошедшего:

– Это наш новый сотрудник.

– Будем знакомы, – приветственно склонил голову парень.

– А вы похожи, – заметил толстяк, обращаясь к Сатору. Тот кивнул:

– Это мой племянник. – Парень снова склонил голову.

Сатору начал раскладывать готовое сашими на большом блюде, которое по его просьбе принес парень. Полный мужчина какое-то время наблюдал за племянником бармена, но потом вернулся к своим закускам.

Когда толстяк покинул заведение, другой посетитель тоже попросил счет, и в баре внезапно стало тихо. Из глубины помещения доносился шум текущей воды. Сатору вынул из холодильника небольшой контейнер и разделил его содержимое на две маленькие тарелочки. Одну он поставил передо мной.

– Вот, попробуйте. Это жена приготовила. – Бармен ловко подцепил пальцами овощи из другой тарелочки и закинул их в рот.

Блюдо, как оказалось, было приготовлено из аморфофаллуса. Оно обладало острым вкусом, гораздо более насыщенным, чем если бы готовил Сатору. Остроту блюду придавал жгучий красный перец.

– Вкусно, – похвалила я, и Сатору серьезно кивнул, подцепив еще кусочек.

Бармен включил стоявший на полке радиоприемник. Только что закончилась трансляция бейсбольного матча, и начинались новости. Правда, перед ними крутилась реклама всего подряд – от машин до еды быстрого приготовления.

– Учитель часто заходит? – поинтересовалась я как можно более равнодушным тоном.

– Ну да, довольно-таки, – расплывчато ответил Сатору.

– Тот посетитель говорил, что учитель приходил сюда с какой-то красавицей, – продолжила я, на сей раз натянув на себя маску обычного постоянного клиента, решившего обсудить слухи. Не знаю, правда, получилось ли…

– Да? Что-то я такого не припоминаю. – Бармен все так же не смотрел на меня.

– Хм, – пробормотала я. – Не помните, значит…

Мы оба замолчали. По радио репортер рассказывал о произошедшей в одной из префектур серии зверских убийств.

– И что же это творится?.. – возмущенно произнес Сатору.

– Да уж, этот мир уже не спасти, – сказала я.

Бармен еще пару минут внимательно слушал радио, но в итоге заметил:

– Люди уже тысячу лет так говорят – только и ждут скорого конца света.

Из глубины помещения послышался низкий смех племянника Сатору. Не знаю, рассмешили ли его слова дяди или что-то совершенно с ними не связанное, но пару минут он продолжал хихикать.

Я попросила счет, и Сатору, взяв листок бумаги, принялся подсчитывать стоимость моего заказа. Расплатившись, я нырнула под вывеску. Вслед мне донесся голос Сатору: «Заходите еще!»

Ночной ветерок коснулся лица. Подрагивая от холода, я закрыла дверь бара. Во влажном воздухе пахло дождем. На голову упали первые капли, и я поспешила вернуться домой.

Дожди лили несколько дней подряд. Листья на деревьях вдруг потемнели – теперь при взгляде из окна взор застилала сплошная зелень. Перед моим домом растет несколько еще молодых дзелькв – после дождя их мокрые листья блестели.

Во вторник мне позвонил Кодзима.

– Слушай, может, в кино сходим? – предложил он.

– А давай, – согласилась я. В трубке послышался вздох. – Ты чего?

– Нервничаю немного. Как будто в школьные годы вернулся, – пояснил Такаси. – Не поверишь, но когда в первый раз звал девочку на свидание, я сделал что-то вроде схемы разговора с ней.

– Что, и в этот раз схему составил? – поинтересовалась я, на что Кодзима серьезно ответил: – Нет. Хотя и была такая мысль.

Мы договорились встретиться в Юракутё в воскресенье.

Наверное, Кодзиму можно назвать довольно консервативным. После кино он предложил пойти поужинать. Наверняка поведет в какой-нибудь европейский ресторан в Гиндзе. Куда-нибудь, где подают вкусное рагу с говяжьим языком или крокеты со сливочным соусом.

В субботу после обеда, подумав, что перед встречей с Такаси не помешало бы сделать стрижку, я вышла в город. Народу на улицах было меньше обычного – наверное, это из-за дождя. Я шла по торговому кварталу, вращая зонтик. Сколько уж лет я живу в этом городе?.. Съехав от родителей, я успела пожить и в другом городе, но подобно тому, как лосось возвращается в свою родную реку, я в какой-то момент вернулась сюда – в город, где родилась и выросла.

– Цукико, – вдруг услышала я и, обернувшись на голос, увидела учителя. Он стоял передо мной в резиновых сапогах и дождевике, с туго затянутым поясом. – Давно не виделись.

– Ага, – кивнула я. – И правда – давно.

– Похоже, ты ушла с праздника раньше меня.

– Ага, – снова сказала я. – Правда, потом вернулась, – добавила я уже тише.

– А я потом пошел в бар к Сатору вместе с Исино.

Так, похоже, он не услышал, как я сказала, что снова приходила на набережную.

– Вот как. Вместе, значит… Рада за вас, – разочарованно произнесла я.

И почему именно при общении с учителем я так легко сержусь и разочаровываюсь? Почему ему так легко довести меня до слез?.. Я ведь не из тех, кому легко показывать свои чувства…

– Знаешь, а Исино умеет ладить с людьми – вон, и с Сатору сразу подружилась.

«Так у него работа такая – он обязан ладить с клиентами», – хотела сказать я, но промолчала, чтобы учитель не решил, что я ревную. Ну какая ревность? Ни в коем случае!

Учитель зашагал вперед, прямо держа в руке раскрытый зонт. Судя по походке, он был уверен, что я последую за ним. Но я не пошла – я осталась стоять на месте. Учитель же продолжал идти не оборачиваясь.

– Ох ты, – сказал совершенно расслабленно он, наконец заметив мое отсутствие и обернувшись. – Что случилось, Цукико?

– Да ничего не случилось. Пойду в парикмахерскую – завтра иду на свидание.

Последняя подробность определенно была лишней.

– Ого, на свидание? С парнем? – заинтересованно спросил учитель.

– Да, с парнем.

– Надо же.

Учитель снова подошел ко мне и стал пристально рассматривать мое лицо.

– А что за парень?

– А вам-то какая разница?..

– Тоже, конечно, верно…

Учитель наклонил зонт. Капли дождя падали вниз, стекая по спицам. Его плечи немного намокли.

– Цукико, – вдруг обратился ко мне учитель совершенно серьезным тоном, продолжая пристально меня рассматривать.

– Ч-что?

– Цукико, – повторил он.

– Да?

– Пойдем поиграем в автоматы. – Тон учителя становился все серьезнее.

– Сейчас? – уточнила я, и мой спутник торжественно кивнул:

– Да. Прямо сейчас.

Его голос звучал так, словно если прямо сейчас не пойти играть в автоматы, то мир рухнет.

– Ага, – подавленная его серьезностью, пробормотала я.

– Раз «ага», значит, идем. Идем играть в автоматы.

Я последовала за ним, и мы свернули на одну из боковых улиц.

В зале с игровыми автоматами играл традиционный марш военного флота, но в довольно современной аранжировке: поверх духовых инструментов наложили звуки бас-гитары.

Учитель смело лавировал между посетителями. Останавливаясь у какого-нибудь автомата, он рассматривал его со всех сторон и двигался дальше. Народу в зале было полно. Уверена, здесь всегда много посетителей, независимо от погоды.

– Выбирай, какой больше нравится, – предложил мой спутник.

Сам он, похоже, уже определился с выбором автомата. Достав из кармана дождевика бумажник, он вытянул оттуда карточку. Затем вставил эту карточку в прибор рядом с автоматом, купил себе шариков на тысячу иен и убрал карту обратно в кошелек.

– Часто здесь бываете? – спросила я, на что учитель молча кивнул.

Похоже, он уже полностью сосредоточился на игре. Осторожно покрутил ручку, выстрелил первым шариком, после чего они стали подниматься в автомат один за другим. Вот и первое попадание! В лоток скатилось несколько шариков. Учитель взялся за ручку с еще большей осторожностью. Несколько раз шарики попадали в отверстие на боковой стороне игрового поля, и тогда лоток пополняли все новые и новые шарики.

– Неплохой улов, – усмехнулась я, стоя за спиной учителя, но он, все так же смотря на поле, отрицательно покачал головой:

– Это еще мало.

Стоило учителю так сказать – и шарик попал в центральное отверстие поля, после чего ряд из трех картинок на экране пришел в движение. Картинки крутились сами по себе – учитель, выпрямив спину, спокойно продолжал выстреливать шариками. Похоже, они стали реже попадать в цель.

– Что-то не получается, – заметила я, и учитель кивнул:

– Наверное, в такие моменты даже я начинаю нервничать…

Узор на двух из трех картинок совпал. Только последняя все продолжала вращаться. Иногда начинало казаться, что она вот-вот замрет, но вращение тут же возобновлялось с еще большей скоростью.

– А что будет, когда совпадут все три картинки? – поинтересовалась я, и на сей раз учитель обернулся ко мне и спросил:

– Ты что, в автоматы никогда не играла?..

– Ни разу. Разве что в начальных классах ходила играть вместе с папой, но мы играли в старые автоматы, в которых шарики выстреливали по одному. Между прочим, у меня неплохо получалось.

Как только я договорила, остановилась и третья картинка. На ней был точно такой же рисунок.

– Посетитель у автомата номер 132, поздравляю с началом суперигры! – раздалось из динамиков, и автомат, за которым играл учитель, начал неистово мигать.

На меня учитель больше не смотрел – все его внимание было занято игрой. Он сидел, непривычно ссутулившись. Шарики вылетали один за другим и попадали в раскрывшийся в центре игрового поля тюльпан, словно притянутые магнитом. Шариков выпадало все больше, и они уже начали высыпаться из лотка, поэтому сотрудник зала принес большой прямоугольный ящик. Учитель, левой рукой нажимая на рычаг внизу, правой продолжал сжимать ручку. Ловко меняя траекторию шариков, он увлеченно старался попасть в тюльпан максимально возможное количество раз.

Прямоугольный ящик тоже постепенно заполнялся шариками.

– Скоро закончится, – пробормотал учитель.

Когда ящик наполнился до краев, тюльпан закрылся и автомат вдруг затих. Учитель снова выпрямился и наконец отпустил ручку.

– Неплохой улов, – одобрительно покачала головой я. Учитель кивнул, все так же смотря вперед, и глубоко вздохнул.

– Может, тоже попробуешь? – предложил он, повернувшись ко мне. – Многому научишься.

Научусь, значит? В этом весь учитель… Я села к соседнему автомату.

– Шарики покупай сама, – сказал мой спутник, а потому я, купив специальную карточку, робко вставила ее в автомат и приобрела шарики на пятьсот иен.

Подражая учителю, я выпрямила спину и начала осторожно выстреливать шарики, но попасть никак не удавалось. Мой запас «снарядов» мигом закончился. Я снова достала карточку и купила еще шариков. Теперь попробую повращать ручку, меняя угол броска. Учитель расслабленно играл за соседним автоматом. Картинки в центре игрового поля не крутились, но шарики регулярно попадали в цель.

Вторая партия шариков тоже закончилась, и я решила бросить это дело. А вот у учителя снова начали вращаться картинки.

– Они опять соберутся? – поинтересовалась я, но мой спутник отрицательно покачал головой:

– Маловероятно, так бывает лишь раз за многие сотни попыток. Я бы даже сказал, что это невозможно.

В подтверждение его слов вращение остановилось, когда все три картинки были разными. После этого учитель еще минут десять продолжал играть, понемногу пополняя запасы шариков, но, поняв, что количество потраченных и выпавших шариков сравнялось, поднялся с места. Без труда подняв ящик с шариками, мужчина направился к кассе. Когда выигрыш был подсчитан, он пошел в уголок с призами.

– А что, на деньги поменять нельзя? – спросила я, и учитель пристально на меня посмотрел.

– Вроде и не играешь, а в наградах разбираешься.

– Да так, слышала кое-что, – улыбнулась я, на что он рассмеялся.

Я думала, что в таких автоматах можно выиграть разве что сладости, но призы оказались самыми разнообразными – от галстука до рисоварки. Учитель с интересом рассматривал каждый из них. В итоге он остановил свой выбор на пылесосе, а оставшиеся шарики обменял на шоколад.

– Вот, возьми, – протянул он мне несколько плиток шоколада. Их было больше десятка.

– Вы тоже возьмите несколько, – предложила я, держа плитки веером, как игральные карты. Учитель вынул три штуки.

– А вы и с Исино в автоматы играли? – невинно посмотрела на него я.

– Что? – склонил голову набок мужчина, а затем спросил в ответ: – А сама-то ты с тем парнем ходила куда-то?

– Что? – настала моя очередь склонить голову набок. – А у вас отлично получается. Здорово играете, – похвалила я, но учитель лишь сострил кислую мину.

– Вообще-то, в азартные игры играть нехорошо. Нехорошо, но очень весело. – Он аккуратно перехватил коробку с выигранным пылесосом.

Мы вернулись на торговую улицу.

«Ну и ладно», – повторяла я про себя, шагая рядом с учителем.

Молодая листва на деревьях больше не выглядела такой юной и свежей – она имела уже вполне зрелый зеленый цвет. Мы с учителем неспешно шагали по улице под одним зонтом. Он иногда касался рукой моего плеча. Зонт учитель держал прямо, высоко над нашими головами.

– Интересно, а бар Сатору уже открыт? – вслух задумалась я, на что мой спутник ответил:

– Ну, если не открыт, погуляем еще немного.

– Тогда давайте погуляем? – предложила я, подняв глаза вверх и глядя на его зонт.

– Давайте, – решительным, как мелодия военного марша, что играла в том зале с игровыми автоматами, голосом согласился учитель.

Дождь утихал. Одинокая капля упала мне на щеку. Я хотела стереть ее, но учитель посмотрел с осуждением:

– А платочка у тебя нет?

– Есть. Доставать лень.

– Ох уж мне эти современные девицы…

Учитель шел большими шагами, и я тоже зашагала шире, подстраиваясь под его темп. Небо посветлело, запели птицы. Дождь уже заканчивался, но учитель все так же держал зонт открытым. Подняв его высоко над головой, мы спокойной походкой медленно шли по торговому кварталу.

Кодзима предложил мне поехать вместе в путешествие.

– Есть там один рёкан[21], в котором очень вкусно кормят, – поведал он.

– Вкусно кормят? – переспросила я, повторив часть его реплики, как попугай, на что он кивнул с по-детски серьезным выражением лица.

«Наверняка в детстве ему очень шла стрижка под горшок», – подумала я.

– Сейчас самый сезон для форели.

– Хм, – невнятно ответила я.

Хороший рёкан с вкусной едой. Да, пожалуй, такой отдых идеально подходит для Кодзимы.

– Слушай, может, попробуем успеть до начала сезона дождей?

При каждой встрече с Такаси в моей голове всплывает одно слово – «взрослый».

В начальных классах Кодзима, несомненно, был ребенком. Сильно загорелым ребенком с худыми ногами. В старших классах он стал изящным юношей. Юношей, что стремился поскорее стать взрослым мужчиной, сбросив детскую оболочку. В университете, я уверена, он и был тем самым молодым мужчиной, настоящим воплощением этого словосочетания – именно таким я его и представила. Наконец, где-то около тридцати лет он стал взрослым. Да, наверняка так и было. Он стал взрослым не только по возрасту – его действия и слова тоже повзрослели. Его время течет сбалансированно, и он одинаково повзрослел и телом, и душой.

Я же, думаю, так и не стала по-настоящему «взрослой». В начальной школе я была довольно взрослой. Но в средней школе, а потом и в старшей, и после время словно повернулось вспять – я постепенно свою взрослость теряла. Прошло еще какое-то время, и я стала совсем уж инфантильным человеком. Возможно, я просто не могу подружиться со временем.

– А почему во время сезона дождей нельзя поехать? – спросила я, и Кодзима лаконично ответил:

– Так промокнем же!

– Можно открыть зонт, – недоумевала я, и Такаси рассмеялся.

– Слушай. Я зову тебя в путешествие. Только вдвоем, понимаешь? – Он пристально смотрел мне в лицо.

– Форель, значит… – Конечно же, я прекрасно понимала, куда он клонит со своим путешествием. Понимала я и то, что вовсе не против этой поездки. Так почему же я сейчас только и делаю, что увиливаю от ответа?..

– Форель можно поймать в ближайшей реке. И овощи тоже вкусные, – спокойно проговорил Кодзима. Прекрасно видя, что я нарочно не даю никакого внятного ответа, он, тем не менее, совершенно не обращал на это внимания. Мне бы его спокойствие…

Такаси продолжил рассказывать:

– Свежесобранные огурцы, слегка отбитые и приправленные сушеной сливой. Тушенные тонкими ломтиками баклажаны с соевым соусом. Капуста в сахаре. Еда почти как домашняя, только вкус более насыщенный. Овощи собирают на ближайшем поле и в тот же день готовят. Мисо и соевый соус тоже местные. Как раз для такой обжоры, как ты, – засмеялся Кодзима.

Мне нравился его смех. Я едва не ответила согласием на его приглашение. Но все-таки удержалась, продолжая бормотать что-то невнятное.

– Надумаешь – сообщи, – сказал Такаси, заказывая добавку. – Я сразу же все забронирую.

Мы сидели в баре у Маэды. Это уже пятая такая встреча. Кодзима грыз семечки, горкой лежавшие на маленькой тарелочке. Я тоже взяла и сгрызла несколько штук. Маэда тихо поставила перед Такаси стакан с виски, разбавленным содовой.

Когда мы приходили в этот бар, у меня всегда возникало чувство, что мне не следует быть здесь. Тихая джазовая мелодия. Идеально вымытая стойка. Прозрачные стаканы без единого темного пятнышка. Неуловимый запах табака. Умеренно шумная атмосфера. В общем – не придраться. Вот поэтому мне здесь так неуютно.

– Вкусные семечки. – Я взяла еще две штучки.

Кодзима медленно потягивал бурбон с содовой. Я тоже немного отпила из своего стакана. Идеальный мартини.

Вздохнув, я поставила стакан на стойку. Напиток был холодным, а потому стекло немного запотело.

– Думаю, уже скоро начнется сезон дождей, – произнес учитель.

– Это да, – согласился Сатору. Кивнул и его молодой помощник, которого бармен представил как своего племянника. Он, похоже, уже совсем освоился на новой работе.

Учитель, повернувшись к новичку, заказал форель. Приняв заказ, молодой человек скрылся в глубине помещения. Вскоре в зале почувствовался аромат жарящейся рыбы.

– Вам нравится форель? – спросила я.

– Я почти всю рыбу люблю – и морскую, и речную, – сообщил учитель.

– Понятно, значит, любите.

Учитель посмотрел на меня.

– А что не так с форелью? – Он пристально посмотрел на мое лицо.

– Да нет, ничего, – поспешно ответила я, тут же опустив голову.

Какое-то время он продолжал смотреть на меня – смотреть пристально, склонив голову. В зал вернулся племянник Сатору. Он принес тарелку с форелью, дополненной соусом из водяного ореха.

– Зелень водяного ореха отлично подходит для сезона дождей, – пробормотал учитель.

– Смотрю, вас на поэзию потянуло, – засмеялся Сатору.

– Никакой поэзии, просто впечатления, – ответил мой спутник.

Учитель начал есть, аккуратно разрезая форель палочками. За столом он всегда был аккуратен.

– Раз уж вы так любите форель, скажите: а вы никогда не ездили куда-нибудь в гостиницу на источники, где подают эту рыбу? – поинтересовалась я, на что учитель приподнял брови.

– Не вижу смысла ехать в путешествие ради форели, – ответил он, возвращая своему лицу прежнее выражение. – И все-таки – что случилось? Какая-то ты сегодня странная.

Я чуть было не призналась, что Кодзима позвал меня в путешествие, но, конечно же, промолчала.

Учитель потихоньку, глоток за глотком, опустошал свою чарку. Отпив немного, он делал перерыв. Снова делал глоток – и снова отдыхал. Я же, напротив, опустошала чарку быстрее обычного. Наливала – и выпивала, снова выпивала – и снова наполняла чарку. Я распивала уже третью бутылочку.

– Что-то случилось? – поинтересовался учитель, на что я отрицательно покачала головой.

– Ничего не случилось. Совершенно ничего. Да и что у меня может случиться?..

– Если ничего не случилось, незачем так яростно открещиваться.

От форели остался один скелет. Учитель разок ткнул палочками в тонкие косточки на тарелке. На них не осталось ни кусочка мяса.

– Очень вкусная форель, спасибо, – поблагодарил он Сатору.

– Спасибо за похвалу, – кивнул бармен.

Я спешно осушила чарку. Учитель осуждающим взглядом посмотрел на мою руку:

– Ты сегодня явно перепила, Цукико.

– Оставьте меня в покое. – Я вновь наполнила чарку. Одним махом осушив ее, я заметила, что успела опустошить и третью бутылку.

– Еще бутылочку, пожалуйста, – обратилась я к Сатору.

– Бутылку саке, – коротко крикнул бармен куда-то в глубь помещения.

– Цукико. – Учитель посмотрел мне в лицо, но я отвернулась. – Раз заказ сделан, ничего не попишешь. Но всю бутылку не выпивай. – Мой спутник говорил непривычно настойчивым тоном. С этими словами он похлопал меня по плечу.

– Хорошо, – тихо ответила я. Алкоголь внезапно ударил в голову. – Учитель, постучите еще, пожалуйста, – попросила я заплетающимся языком.

– А ты сегодня капризная, – улыбнулся учитель и несколько раз легонько похлопал меня по плечам.

– А я в целом такая – капризная, – сказала я и коснулась рыбных косточек на тарелке у учителя. Мягкие косточки легко согнулись. Учитель убрал руку с моего плеча и медленно поднес чарку ко рту. Я на миг прислонилась к нему, но тут же снова отстранилась. Не знаю, заметил учитель мои действия или нет, – он молча выпивал.

Опомнилась я уже дома у учителя.

Оказывается, я улеглась прямо на полу. Над головой у меня был чайный столик, а прямо перед собой я видела ноги учителя.

– Ох, – со вздохом поднялась я.

– Проснулась?

И ставни, и окна были открыты. В комнату проникал ночной воздух. Было немного холодно. В небе смутно виднелась луна – вокруг нее висело довольно яркое гало.

– Я что, заснула? – поинтересовалась я.

– Заснула, – улыбнулся учитель. – Крепко-крепко.

Я посмотрела на часы. Было чуть больше двенадцати часов.

– Вроде не так уж и долго проспала – максимум часок.

– Ты целый час проспала в чужом доме – это не так уж и мало, – рассмеялся мужчина.

Его лицо покраснело сильнее обычного. Он что, все это время продолжал пить?..

– А как я тут оказалась? – спросила я, на что учитель сделал круглые глаза.

– Ты не помнишь? Сама же в гости напросилась!

– Сама?.. – Я снова легла на пол.

На щеках отпечатался рисунок татами[22]. Спутанные распущенные волосы разметались по полу. Я, все так же лежа на полу, смотрела на плывущие по ночному небу облака. Я подумала, что не хочу никуда ехать с Кодзимой. Сейчас я совершенно точно это понимала. Прижавшись щекой к татами, я думала о том едва уловимом, но никуда не исчезающем дискомфорте, который ощущала при каждой встрече с бывшим одноклассником.

– Татами отпечатался, – сказала я учителю, все так же развалившись на полу.

– Где? – Он обошел чайный столик и приблизился ко мне. – Ага, и правда. – Он легонько коснулся моей щеки.

Пальцы у него были холодные. Сейчас он мне казался даже больше, чем обычно. Может, дело в том, что я смотрела на него снизу?

– У тебя теплые щеки.

Учитель по-прежнему касался моего лица. Облака быстро неслись по небу. Иногда они скрывали луну, но в следующий миг она уже снова ярко светила.

– Я просто пьяная, – констатировала я.

Учителя немного потряхивало. Похоже, он тоже был пьян.

– А не хотите поехать куда-нибудь вместе? – предложила я.

– Куда-нибудь – это куда?

– Например, в какую-нибудь гостиницу, где подают вкусную форель.

– Вкусной форели и у Сатору можно поесть, – возразил учитель, убирая руку.

– Тогда как насчет горячих источников где-нибудь в горах?

– Зачем ехать в горы, если хорошие источники есть буквально за углом?

Мужчина сел на пол сбоку от меня. Его больше не шатало. Теперь он сидел, как обычно, выпрямив спину.

– Давайте поедем куда-нибудь вдвоем, – настаивала я, поднимаясь и пристально глядя в глаза учителю.

– Никуда я не поеду. – Он точно так же смотрел мне прямо в глаза.

– Ну уж нет! Хочу куда-нибудь поехать с вами!

Я что, совсем пьяная? Я толком не понимала, что говорю. Вернее, понимала-то я все, просто мой разум отказывался признавать реальность.

– Ну и куда же, по-твоему, мы могли бы поехать вдвоем?

– С вами я могу поехать куда угодно! – громко заявила я.

Облака быстро неслись по ночному небу. Ветер усилился. Воздух стал влажным и тяжелым.

– Цукико, успокойся.

– Я вполне спокойна.

– Иди домой и ложись спать.

– Никуда я не пойду!

– Не говори глупости.

– Не могу! Я же люблю вас! – выкрикнула я, и меня тут же бросило в жар.

Что я натворила… Взрослым нельзя ставить других в неловкое положение. Нельзя говорить ничего такого, после чего на следующее утро нельзя будет приветственно улыбаться друг другу.

Но я уже сказала. Почему? Да потому что никакая я не взрослая. Я никогда не смогу стать такой, как Кодзима.

– Я же люблю вас, – повторила я, как будто хотела закрепить успех.

Учитель пристально смотрел на меня возмущенным взглядом.

Где-то далеко раздался гром. Потом – что-то сверкнуло среди облаков. Молния, наверное. Через несколько секунд снова громыхнуло.

– Это все из-за тебя – нечего всякие глупости болтать, – пробормотал учитель, высунувшись с веранды.

– И ничего не глупости, – огрызнулась я. Мужчина усмехнулся.

– Кажется, будет буря. – Учитель с громким стуком задвинул ставни. Двигались они плохо.

Двери он тоже закрыл. Молнии засверкали чаще. Гром раздался ближе.

– Учитель, мне страшно, – Я подошла ближе к нему.

– Ничего страшного тут нет – просто электрические разряды, – совершенно спокойно объяснил мужчина, старательно избегая меня, но я только придвинулась еще ближе. Я и правда не люблю грозу.

– Я ни о чем таком не думаю – я правда просто боюсь грозы. – Я сжала зубы.

Гроза уже бушевала вовсю. Только сверкала молния – и тут же грохотал гром. Полился дождь. Ливень громко стучал по закрытым ставням.

– Цукико, – взглянул на меня учитель. Я в оцепенении сидела рядом с ним, зажав руками уши. – Похоже, тебе и правда страшно.

Я молча кивнула. Учитель сначала пристально смотрел на меня с самым серьезным выражением лица, а потом вдруг рассмеялся:

– Странная ты дамочка. Иди сюда. Давай обниму, – и притянул меня к себе.

От учителя пахло алкоголем. От его груди поднимался сладковатый запах саке. Мужчина притянул меня еще ближе – так, что я теперь лежала у него на коленях, и крепко обнял.

– Учитель, – молвила я тихо, будто это был просто вздох.

– Цукико. – Его голос звучал совершенно ясно, как и положено учителю. – Хорошие дети не говорят всякие глупости. А раз ты боишься грозы – ты и есть ребенок.

Мужчина громко рассмеялся. Его смех наложился на звук грома.

– Учитель, я же правда люблю вас, – уверяла его я, лежа у него на коленях, но гром и его смех заглушили мой голос, и мужчина ничего не услышал.

Гроза усиливалась. Дождь неистово барабанил по ставням. Учитель смеялся. Я, погрузившись в отчаяние, послушно лежала у него на коленях. Будь здесь еще и Кодзима, ситуация выглядела бы совсем уж по-дурацки. Все происходящее казалось каким-то сном: и то, что я крикнула учителю «люблю», и то, что он не ответил, оставаясь раздражающе спокойным, и внезапная гроза, и потяжелевший влажный воздух в комнате с закрытыми ставнями…

– Это что, сон? – пробормотала я.

– Думаешь, сон? Хотя все может быть, – весело ответил учитель.

– Если это сон, то когда он закончится?

– Кто ж знает.

– Вот бы вообще не просыпаться…

– Любой сон когда-нибудь заканчивается.

Сверкнула молния – и тут же загрохотал гром. Я оцепенела, а учитель погладил меня по спине.

– Только бы не проснуться, – подумала я вслух.

– Было бы неплохо, – прошептал мужчина.

Дождь громко барабанил по крыше. Я в оцепенении лежала на коленях учителя. Он же тихо гладил меня по спине.

В общем, я оказалась здесь.

В углу комнаты стоял портфель учителя. Это был его обычный черный портфель.

– И что, в этом портфеле весь ваш багаж? – спросила я в поезде по пути сюда. Учитель кивнул.

– Одежда на два дня вполне помещается сюда.

– Да? – усомнилась я.

Учитель сидел, покачиваясь вместе с вагоном. Портфель он держал на коленях, расслабленно положив на него руки. И учитель, и его портфель мелко подрагивали в такт колесам.

Вдвоем мы сели на поезд, вдвоем пересели на пароход, вдвоем поднялись по склону на острове и заселились в небольшую семейную гостиницу.

В ту самую ночь в начале сезона дождей, когда грохотал гром, он все-таки решил поехать со мной в путешествие. Может быть, он уступил моим мольбам. А может быть – передумал, когда после бури, расстелив для меня запасной футон и оставив спать одну в комнате, тоже отправился спать на свой футон в соседнюю комнату. Или, может, никакой причины не было вовсе – просто учителя вдруг самого одолело желание отправиться в путешествие.

– Цукико, как ты смотришь на то, чтобы на следующих выходных отправиться на два дня на остров? – внезапно без какого-либо предупреждения предложил учитель.

Это произошло по дороге из бара Сатору. Дорога была мокрой от продолжительных дождей. Бесконечные лужи белыми пятнами сверкали в ночной темноте, отражая свет городских фонарей. Учитель уверенно шагал прямо по лужам. Я же старательно обходила каждую лужу, поэтому шагала не так быстро, как мой спутник.

– Что? – переспросила я.

– Ты же сама хотела поехать куда-нибудь отдохнуть.

– Отдохнуть… – повторила я за учителем как дура.

– Есть один остров, на который я раньше частенько ездил…

Получается, учитель раньше часто наведывался на этот остров.

– Были кое-какие причины, – пробормотал мужчина.

– Причины? Какие?

Однако учитель не ответил. Вместо этого он ускорил шаг.

– Если ты занята, я съезжу один.

– Нет-нет, я поеду! – поспешно согласилась я.

Вот так я и оказалась здесь – на острове, куда учитель, по его собственным словам, частенько ездил в прошлом. В маленькой семейной гостинице. Учитель приехал со своим обычным портфелем. Я же – со специально купленной новенькой дорожной сумкой. Мы приехали вместе. Вдвоем. Но остановились в разных комнатах. По настоянию учителя я поселилась в комнате с видом на море, он же остался в комнате, из которой открывался вид на внутреннюю сторону острова, на холм, что подарил ему форму.

Едва разместив свой багаж на полу отведенной мне комнаты с видом на море, я постучалась к учителю.

– Тук-тук-тук. Козлятушки-ребятушки, открывайте двери – ваша мама пришла! Я не волк – вон, посмотрите, какие у меня белые ножки!

Учитель легко открыл дверь, даже не глядя на мои ноги.

– Может, чаю? – улыбнулся мужчина, появившись передо мной. Я тоже улыбнулась.

Комната учителя показалась мне несколько теснее моей. По площади номера были одинаковы, так что, думаю, дело в том, что здесь окна выходили на гору.

– Может, пойдем ко мне? Там отличный вид на море, – пригласила его я, но мужчина отрицательно покачал головой:

– Неприлично мужчине так запросто заходить в комнату дамы.

– Что? – нахмурила я брови. «Все нормально, ко мне вы можете запросто зайти», – хотела было продолжить я, но отказалась от этой идеи, опасаясь, что учителю это не понравится.

У меня не было никаких идей относительно того, зачем учителю понадобилось приглашать меня в это путешествие. Выражение его лица никак не изменилось ни тогда, когда я согласилась поехать с ним, ни в поезде – он оставался таким же, каким был всегда. Даже сейчас, когда мы сидели и пили чай в островной гостинице, он был точно таким же, как за стойкой в переполненном посетителями баре Сатору.

И все же мы здесь. Только вдвоем.

– Может, еще чашечку? – поспешно предложила я.

– Да, пожалуйста, – кивнул учитель, и я с еще большей поспешностью наполнила заварочный чайник кипятком.

Со стороны горы слышались крики чаек. Крики эти казались суетливыми и грубыми. Как оказалось, по вечерам, когда море было спокойно, по всему острову летали эти шумные птицы.

– Пойду-ка прогуляюсь, – решил учитель, обуваясь в прихожей.

Я хотела было надеть сандалии, на которых маркером было написано название гостиницы, но учитель остановил меня.

– На этом острове гораздо больше неровностей, чем могло бы показаться, – предупредил он, указывая на мои ботинки, лежавшие на обувной полке. Это были ботинки с небольшим каблуком. В них я становилась повыше – моя макушка находилась на уровне глаз учителя.

– Но моя обувь не подходит для горной местности, – заметила я, на что мужчина нахмурился, но так, что никто в мире не заметил бы этого. Но я уже не упускала из виду ни малейшего изменения в выражении его лица.

– Не делайте такое лицо, учитель.

– Такое – это какое?

– Как будто смотрите на непослушного ребенка.

– Ну, с тобой не так уж много хлопот.

– Много, много…

– Да ладно тебе!

– Не ладно – я же знаю, о чем говорю.

Вот так мы скатились в бессмысленные препирательства. Нацепив на ноги гостиничные сандалии, я последовала за учителем. Он шел медленно, выпрямив обтянутую жилеткой спину, руки его были свободны – портфель он с собой не брал.

Время штиля прошло – снова подул едва уловимый ветерок. Далеко в открытом море над горизонтом висели тяжелые груды облаков. Закатное солнце, опускаясь за водную гладь, окрашивало их бледно-алым.

– Сколько времени понадобится, чтобы обойти весь остров? – Я уже задыхалась от от подъема.

Учитель же, как и во время прошлогоднего похода за грибами, шагал спокойно, ничуть не сбивая дыхания. Он с легкостью поднимался по крутому склону холма.

– Около часа быстрым шагом.

– Быстрым шагом, значит…

– Ну, тебе может понадобиться часа три.

– Три часа?..

– Надо бы тебе побольше двигаться.

Учитель поднимался все выше. Отказавшись от идеи идти наравне с ним, я остановилась на полпути и просто любовалась морем. Закатное солнце опускалось к воде, окрашивая облака все более насыщенным красным цветом. Где это я? Что я вообще делаю на склоне холма в незнакомой рыбацкой деревне, со всех сторон окруженной морем?.. Фигура учителя впереди все больше отдалялась. Почему-то он казался мне все более холодным. А ведь мы поехали в это путешествие только вдвоем, пусть и всего на два дня… И все равно теперь шагавший впереди человек, мой учитель, вдруг начал казаться незнакомцем.

– Не волнуйся, Цукико, – обернулся учитель.

– Что? – подала я голос снизу, на что он махнул мне рукой:

– Давай поднимайся, совсем немного осталось!

– Этот остров настолько маленький? Подняться по склону – и все, пройдем весь остров? – спросила я, мой спутник снова помахал мне:

– Сама-то подумай – разве остров может быть настолько маленьким?

– Но…

– Не могу же я устроить путешествие по всему острову, когда ты мало того, что моментально выдыхаешься, так еще и нацепила эти сандалии?..

Дались ему эти сандалии…

– Иди скорее, чего ты там копаешься, – поторопил меня учитель. Я подняла голову:

– И куда же мы, в таком случае, пойдем?

– Прекращай бубнить и поднимайся.

Учитель энергично поднимался по склону. Под конец склон стал еще более крутым, и эта крутая тропа огибала вершину. Учитель скрылся из виду. Я поспешно просунула ноги глубже в сандалии и постаралась его догнать.

– Подождите! Я иду, я уже иду! – Я стремилась нагнать своего спутника.

Закончив подъем, я оказалась на самой вершине холма. Вершина эта была плоской и широкой. Вдоль дороги по склону густо росли высокие деревья. У их корней, образуя небольшую деревню, сгрудилось несколько домиков. Вокруг каждого дома был маленький огород, на котором росли огурцы и помидоры. Из-за крупной проволочной сетки курятника, стоявшего рядом с грядками, доносилось мирное кудахтанье кур.

За деревней раскинулось небольшое болото. Топь была темно-зеленой – возможно, дело было в том, что окрестности накрыл вечерний сумрак. Учитель ждал меня около этого болота.

– Цукико, я здесь, иди сюда, – позвал мужчина. Он стоял против солнца, и в его лучах вся фигура моего спутника казалась совершенно черной. Я не могла разглядеть выражение его лица. Волоча обутые в сандалии ноги, я подошла к учителю.

По поверхности воды, покрытой ряской и водяными гиацинтами, сновали водомерки. Приблизившись к учителю, я смогла разглядеть его лицо. Оно было таким же спокойным, как водная гладь.

– Что ж, пойдем? – Мужчина сделал первый шаг.

Болотце было совсем крошечным. Тропинка, огибая его, вела теперь вниз по склону. Высокие деревья у дороги сменились частым кустарником. Тропа все сильнее сужалась, покрытие больше не было ровным.

– Прибыли, – сообщил учитель, когда тропа пошла уже по голой земле.

Мужчина медленно шел по утоптанной земле. Я, громко стуча сандалиями, последовала за ним. Взору открылось небольшое кладбище.

Могилы у входа выглядели ухоженными, а вот дальше, там, где начинались веретенообразные надгробные камни и старые, покрытые мхом могилы, все заросло сорняками. Учитель, приминая ногами высокую траву, двинулся в глубь кладбища.

– Вы куда? – окликнула я. Учитель, обернувшись, улыбнулся. Улыбка его светилась нежностью.

– Тут недалеко. Вот здесь. – Он присел на корточки у маленького надгробного камня.

Надгробие было не таким замшелым, как соседние, но и его начал покрывать влажный мох. На могиле стояла старая, со сколами, пиала, где-то наполовину заполненная водой. Вода эта, вероятно, была дождевой. Над нашими головами громко жужжали слепни.

Все так же сидя на корточках, учитель соединил ладони. Закрыв глаза и не двигаясь, он какое-то время тихо молился. Насекомые попеременно садились то на меня, то на учителя. Я каждый раз сгоняла их, а вот мой спутник даже не шевелился, продолжая молиться.

Наконец он разъединил ладони и поднялся на ноги. Мужчина пристально посмотрел на меня.

– Это могила вашего родственника? – спросила я.

– Ну, можно и так сказать, – расплывчато ответил учитель.

Слепень сел прямо ему на макушку. В этот раз мужчина мотнул головой, сгоняя нахальное насекомое. Слепень, как будто удивившись реакции человека, улетел прочь.

– Это могила моей жены.

От удивления я потеряла дар речи. Учитель снова улыбнулся все той же нежной улыбкой.

– Насколько я знаю, она умерла на этом острове.

Учитель спокойным голосом поведал, что его сбежавшая жена села на корабль до острова и в итоге оказалась в здешней деревне. С тем мужчиной, с которым она встречалась на момент побега, женщина вскоре рассталась. С последним своим партнером – непонятно, которым уже по счету, – она перебралась в деревню на мысе неподалеку отсюда. А уже с того мыса они в какой-то момент переехали на остров. Здесь они и жили, пока однажды женщину не сбила машина, хотя автомобили на острове – редкость.

– Сумасшедшая, в общем, жизнь, – с серьезным видом подытожил свой рассказ о жене учитель.

– Понятно.

– Редкостный случай.

– И правда.

– Надо же было попасть под машину на таком тихом острове, – эмоционально сказал учитель и снова улыбнулся.

Я повернулась к могиле и, коротко помолившись, подняла глаза на своего спутника. Он смотрел на меня сверху вниз с легкой улыбкой.

– Мне просто захотелось приехать сюда с тобой, – тихо объяснил учитель.

– Вместе…

– Да. Давненько я тут не был…

Над кладбищем с громкими криками пролетела стая чаек.

– А почему вы хотели поехать именно со мной? – спросила было я, но чайки расшумелись еще сильнее. Мой голос, заглушенный птичьими криками, так и не достиг ушей учителя.

– Странная она была, – пробормотал учитель, глядя на летавших в вышине чаек. – До сих пор не могу перестать думать о ней…

Сквозь крики морских птиц я расслышала только «до сих пор». До сих пор. До сих пор… «И вы притащили меня на этот никому не нужный остров только для того, чтобы сказать это?!» – мысленно закричала я. Но вслух ничего не сказала. Я пристально посмотрела на учителя. Он мягко улыбался. И чему только он улыбается?..

– Пойду в гостиницу, – решила я, поворачиваясь спиной к учителю.

Мне показалось, что мужчина назвал мое имя, но, наверное, мне просто послышалось. Я быстро прошла от кладбища к болотцу, вышла из деревни и побежала вниз по склону холма. Несколько раз я оборачивалась, но учитель за мной не последовал. Мне снова послышалось, что он звал меня по имени.

– Учитель, – позвала я в ответ.

Чайки надоедливо кричали. Я немного подождала, но больше его голоса не было. Догонять меня он, похоже, не собирался. Продолжает молиться на кладбище? Стоит там, в полном одиночестве, будто искренне разговаривает с покойной женой, которую до сих пор не мог забыть.

Чертов старик. Выругавшись про себя, я повторила уже вслух: «Чертов старик!» Этот чертов старик наверняка благополучно отправился на прогулку по острову. Хотелось забыть про учителя и погрузиться в теплую воду небольшого источника на территории гостиницы. Не зря же я приехала все-таки! С учителем или без него, я решила насладиться этим путешествием. В конце концов, до сих пор я же как-то жила одна. Одна выпивала, одна напивалась, одна веселилась…

Я решительно спустилась с холма. Солнце уже почти скрылось за морем. Сандалии стучали раздражающе громко. И крики чаек по всему острову тоже жутко раздражали. Новое платье, купленное ради этой самой поездки, казалось тесным. Толстые ремешки сандалий впивались в ноги. Ни здесь, на тропе, ни на побережье не было ни души, а потому мне стало одиноко. Чертов учитель даже не собирался идти за мной, чем жутко меня бесил.

Вот вечно у меня так! Забралась на незнакомый остров с, казалось бы, знакомым человеком, которого на самом деле совсем не знаю, а теперь вот иду по незнакомой дороге совершенно одна. Раз так, я возьму и напьюсь! Я слышала, что этот остров известен осьминогами, морскими ушками и лобстерами. Вот возьму и слопаю целую гору моллюсков! А оплату запишу на учителя – он же меня пригласил! Пусть сам тащит меня на спине, когда я даже двигаться не смогу с похмелья. Вот возьму и даже думать забуду о том, чтобы провести хоть немного времени с ним.

В окнах гостиницы горел свет. На крыше, на самом краю черепицы, сидели две крупные чайки, неподвижные, как божественные хранители. Солнце уже село, и даже крики чаек стихли. «Я вернулась!» – сообщила я, открывая входную дверь. «С возвращением!» – приятным голосом ответили мне из глубины помещения. В воздухе витал запах готовящейся еды. При взгляде из гостиницы тьма на улице казалась непроглядной.

– Учитель, там темно, – пробормотала я. – Уже стемнело, так что возвращайтесь скорее! Ну и пусть у вас из головы не выходит покойная жена – мне все равно, только возвращайтесь поскорее… Давайте вместе выпьем… – бормотала я, совершенно позабыв свой недавний гнев. – Может быть, я не могу быть вам другом – так буду хотя бы собутыльником! О большем не прошу – только возвращайтесь скорее… – продолжала бормотать я в ночную тьму.

На холме вдруг показалась неясная фигура учителя – он шел по склону к гостинице. Но эта неясная фигура не была его силуэтом – присмотревшись, я поняла, что это была просто обычная ночная тьма.

– Учитель, возвращайтесь скорее, – продолжала бормотать я.

– Смотри, смотри, осьминог! – показал учитель на всплывшего в кастрюльке осьминога, на что я только коротко кивнула.

Как там называлось это блюдо? Тонкие, прозрачные ломтики осьминога быстро опускаешь в кипящий бульон – и вытаскиваешь палочками, как только они всплывут. Если есть его с соусом пондзу[23], легкая сладость осьминога соединится с цитрусовой кислинкой соуса, рождая невероятный вкус.

– В кипятке прозрачное мясо осьминога становится белым, – говорил учитель тем же тоном, что и на наших обычных посиделках в баре у Сатору.

– Да, и правда белеет. – Я же, напротив, никакого спокойствия не ощущала. Я вообще не представляла, что мне делать – то ли улыбаться, то ли молчать как рыба.

– Кстати, а ты заметила, что прямо перед этим мясо на секунду немного розовеет?

– Заметила, – тихо ответила я.

Учитель взглянул на меня, сдерживая улыбку, и выхватил палочками сразу три ломтика осьминога.

– Какая-то ты подозрительно тихая…

…Прошло довольно много времени, прежде чем учитель все-таки спустился с холма. Чайки совсем замолкли, остров погрузился в кромешную тьму. Мне показалось, что ждала я довольно долго, но на самом деле, возможно, прошло не больше пяти минут. Я стояла у входа в гостиницу в ожидании учителя. И он, ни на миг не сбившись с пути в темноте, вернулся, чуть слышно ступая.

– Учитель, – окликнула я, и он отозвался:

– А, это ты, Цукико. А вот и я.

– С возвращением, – выдохнула я, и мы вместе вошли в гостиницу.

– Отличные морские ушки, – восхитился учитель, уменьшая огонь под кастрюлькой.

В кастрюльке лежали четыре раковины, содержимое которых было превращено в сашими и разложено в створках ракушек, как на тарелках.

– Кушай, Цукико.

Добавив немного васаби, учитель макнул кусочек моллюска в соевый соус. Жевал он медленно. Морщины у рта выдавали возраст. Я тоже взяла кусочек морского ушка. А вот мой рот, думаю, пока выглядел довольно молодо. В тот миг я подумала, что лучше бы и мне выглядеть старше.

Вареный осьминог. Морские ушки и другие моллюски. Плосколоб. Вареные раки. Крупные креветки в кляре. Блюда подавали одно за другим. Через какое-то время учитель стал есть медленнее. саке он тоже пил по чуть-чуть, лишь немного наклоняя чарку. Я же быстро расправлялась с едой и опрокидывала чарку за чаркой, почти не разговаривая.

– Ну как, вкусно? – спросил учитель с таким умилением, будто смотрел на с аппетитом обедающую внучку.

– Вкусно, – отрывисто бросила я, но потом повторила, постаравшись вложить больше чувств: – Вкусно!

Когда подали тушеные овощи и маринованные пикули, мы оба были уже сыты. От риса мы отказались, ограничившись только мисо-супом. Прихлебывая вкусный мисо-суп на рыбном бульоне, мы потихоньку допили оставшееся саке.

– Ну что, думаю, нам пора. – И учитель поднялся из-за стола с ключами от номера в руке.

Я тоже встала, но, похоже, алкоголь подействовал сильнее, чем я думала, – я едва держалась на ногах. Шатаясь, я сделала шаг вперед, но тут же упала, упершись руками в пол.

– Ай-ай-ай. – Учитель смотрел на меня сверху вниз.

– Чего смотрите? Лучше помогите подняться, – тихо проворчала я, на что он только улыбнулся.

– Ну вот, наконец-то стала самой собой, – произнес мужчина, протягивая мне руку.

По лестнице я поднялась, держась за руку учителя. Мы остановились посреди коридора, перед дверью его комнаты. Он вставил ключ в замочную скважину. Щелкнул, открываясь, замок. Я стояла, покачиваясь, в коридоре, глядя учителю в спину.

– Цукико, в этой гостинице отличные источники, – обернувшись, сообщил он.

– Что? – рассеянно отреагировала я, по-прежнему покачиваясь.

– Как немного полегчает – сходи окунись.

– Что?..

– И протрезвей хоть немного.

– Чего?..

– Если после водных процедур не пойдешь спать – приходи ко мне.

Я не ответила растерянным «что?». Вместо этого я, округлив глаза, удивленно посмотрела на него:

– Что вы имеете в виду?..

– Ничего особенного. – И мужчина скрылся за дверью своего номера.

Дверь закрылась прямо у меня перед носом, оставив меня, все еще немного шатавшуюся, стоять в коридоре. Я еще раз прокрутила в затуманенной алкоголем голове слова учителя. «Приходи ко мне». Он совершенно точно именно так и сказал. Но зачем? Что меня там ждет, в его комнате?.. Ну не в карты же будем играть?.. Наверняка продолжим пить. Ну или, зная учителя, могу предположить, что ему вдруг взбредет в голову почитать стихи.

– Нет, Цукико, никаких лишних ожиданий, – пробормотала я, направляясь к себе в номер.

Открыв дверь и включив свет, я увидела расстеленный на полу прямо в центре комнаты футон. Багаж стоял у стены.

Переодевшись в юкату[24] и готовясь к купанию в источнике, я несколько раз повторила себе:

– Никаких лишних ожиданий, никаких лишних ожиданий…

Вода в купальне ласкала кожу. Вымыв волосы, я несколько раз то вылезала из теплой воды, то залезала обратно. А когда наконец тщательно высушила голову феном в раздевалке, поняла, что, сама того не заметив, потратила на банные процедуры больше часа.

Вернувшись в комнату, я открыла окно. Внутрь ворвался ночной воздух. Шум волн за окном стал отчетливее и громче. Какое-то время я так и стояла, прислонившись к окну.

Когда мы с учителем успели так сблизиться?.. Поначалу он был чужим для меня человеком. Незнакомым пожилым учителем из давно законченной старшей школы. И даже когда мы понемногу начали общаться, я толком не смотрела на него. Он был каким-то туманным созданием, тихо пившим саке, усевшись на соседнем табурете за стойкой.

И только его голос запомнился с самого начала. Это был приятный голос, вроде бы чуть высокий, но с примесью низких нот. Этот голос исходил от того смутного создания на соседнем месте у бара.

С какого-то момента я, находясь рядом с учителем, стала ощущать тепло, исходившее от его тела. Я ощущала его энергию сквозь накрахмаленную рубашку. Было в этом ощущении что-то родное. Это чувство выглядело так же, как учитель. Оно было таким же величавым, но в то же время – мягким, как он сам. Я все еще не научилась как следует улавливать это ощущение. Оно исчезало всякий раз, когда я пыталась его поймать. Исчезало, но тут же снова оказывалось рядом.

Интересно, смогу ли я точнее уловить его, если мы с учителем будем касаться друг друга? Но, вероятно, энергия просто так устроена – это нечто расплывчатое и неуловимое, что всегда ускользает прочь, что бы мы ни делали.

Привлеченный светом лампы, в комнату влетел крупный мотылек. Разбрасывая чешуйки с крыльев, он облетел комнату по кругу. Потянув за шнурок, я переключила освещение с большой белой лампы на маленькую оранжевую. Мотылек бесцельно покружил по комнате и в итоге упорхнул в окно.

Я немного подождала, но насекомое не возвращалось.

Закрыв окно, я заново завязала пояс юкаты, чуть подкрасила губы помадой и взяла носовой платок. Стараясь создать как можно меньше шума, заперла дверь своего номера и вышла в коридор. Там свет лампочек привлек несколько маленьких мотыльков. Прежде чем постучать в дверь комнаты учителя, я сделала несколько глубоких вдохов. Слегка сомкнула губы, поправляя помаду, пригладила ладонью волосы и снова глубоко вздохнула.

– Учитель, – позвала я, и в ответ услышала:

– Открыто.

Я осторожно повернула ручку.

Учитель сидел, положив локти на низенький столик. Он попивал пиво, повернувшись спиной к расстеленному напротив стола футону.

– А что, саке нет? – спросила я.

– Есть – в холодильнике, но я больше не хочу, – ответил учитель, наливая еще пива.

Напиток красиво запенился в бокале. Я тоже взяла один из бокалов, стоявших на холодильнике.

– Мне тоже налейте, пожалуйста. – Я протянула ему свой бокал, и мужчина наполнил его, сформировав наверху такую же красивую пенную шапочку.

На столике лежало несколько обернутых в фольгу треугольников сыра.

– С собой привезли? – поинтересовалась я, и учитель кивнул. – А вы, смотрю, подготовились.

– Да так, вдруг решил положить в сумку, когда собирался.

Ночь стояла тихая. Тишину нарушал лишь едва уловимый шелест волн за окном. Учитель открыл вторую бутылку. Негромкий щелчок открываемой пробки почему-то разнесся по всей комнате.

К концу второй бутылки мы уже почти все время молчали. Плеск волн временами становился громче.

– Какая тишина, – заметила я, и учитель кивнул.

– Как тихо, – молвил через какое-то время мужчина, и теперь настала уже моя очередь утвердительно кивнуть.

На столе лежали комки фольги от сырных треугольников. Я собрала их и скатала в шарик. Вдруг вспомнилось, как я в детстве сделала довольно большой шар из фольги от конфет. Тогда я тщательно расправляла кусочки фольги и добавляла к шару слой за слоем. Попадавшиеся временами золотистые фантики я откладывала в сторонку. Кажется, потом я складывала их в нижний ящик стола, чтобы сделать звездочку на новогоднюю елку. Правда, к Рождеству золотые фантики все смялись из-за валявшихся в ящике тетрадок и коробочек с глиной для лепки.

– Как тихо, – прозвучало в который уже раз, но теперь мы с учителем произнесли эту нехитрую фразу одновременно.

Учитель поудобнее уселся на подушке. Я тоже немного изменила позу. Я сидела напротив учителя, катая в пальцах шарик из фольги.

Мужчина приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать, но не проронил ни звука. Морщины вокруг открытого рта выдавали его пожилой возраст. Сейчас он казался еще старше, чем тогда, когда жевал моллюсков. Я тихо отвела глаза. Одновременно со мной отвел взгляд и учитель.

За окном непрерывно шумели волны.

– А не пора ли нам отправиться спать? – тихо спросил учитель.

– Пора, – согласилась я. А что еще я могла сказать?..

Поднявшись на ноги, я вышла из номера, закрыла за собой дверь и отправилась к себе. У лампочек в коридоре собралось еще больше мотыльков.

Посреди ночи я вдруг проснулась.

Побаливала голова. Никого, кроме меня самой, в комнате не было. Я попыталась воскресить в памяти то бесформенное ощущение, что возникало рядом с учителем, но ничего не вышло.

Проснувшись, заснуть опять я уже не могла. Наручные часы, лежавшие в изголовье кровати, тикали прямо в ухо. Стоило об этом подумать – и тиканье отдалялось, хотя сами часы я не перекладывала. Странное дело.

Какое-то время я сидела неподвижно. Затем, запустив руку под юкату, коснулась груди. Не мягкая, но и не твердая. Затем я скользнула рукой ниже, погладив живот. Пальцы коснулись мягкой гладкой кожи. Моя рука спустилась еще ниже. Ладонь почувствовала влажное тепло. Я бесцельно потрогала себя там, но никакого удовольствия не получила. Может, стоит каким-то образом заставить учителя сделать это? Может, тогда будет приятнее? Но после некоторых раздумий я поняла, что все-таки нет.

Так я пролежала какое-то время. Я думала, что шум волн убаюкает меня, но сна не было ни в одном глазу. А вдруг учитель сейчас тоже лежит в темноте без сна?..

Стоит раз погрузиться в раздумья – и все, мысли уже не дадут покоя. Мне вдруг почудилось, что учитель зовет меня. Только расслабишься – фантазия может разыграться до неимоверных масштабов. Теперь я буквально не находила себе места. Даже не включая свет, я открыла дверь комнаты и, выйдя в коридор, добралась до туалета в самом его конце. Я подумала, что, если справить нужду, то и разыгравшееся воображение подуспокоится, но не тут-то было…

Ненадолго вернувшись в комнату, я чуть подкрасила губы и тихонько прокралась к номеру учителя. Я решила послушать, что там делает мой спутник, и прислонилась ухом к двери. Как воровка какая-то… Я услышала странный звук, не похожий на дыхание спящего. Прислушалась. Звук время от времени усиливался.

– Учитель, – прошептала я. – Учитель, что с вами? Вы в порядке? Вам плохо? Может, мне лучше войти?

Вдруг дверь открылась. Я зажмурилась от хлынувшего в коридор света.

– Цукико, не стой в дверях, заходи, – призывно махнул рукой учитель.

Я снова подняла веки. Глаза сразу же привыкли к свету. Учитель, судя по всему, что-то писал – по столу были разбросаны листы бумаги.

– Что пишете? – поинтересовалась я, и мужчина, взяв со стола один листок, показал его мне.

На листе было написано:

Чуть розовеет Вареный осьминог.

Глядя, как я серьезно вчитываюсь в эти строки, учитель сказал:

– Никак не могу решить, что делать с последней строчкой. Что писать после «осьминога» – ума не приложу…

Я плюхнулась на подушку на полу. Пока я пыталась сладить с мыслями об учителе, самого его занимал какой-то там осьминог.

– Учитель, – произнесла я низким голосом. Мужчина спокойно поднял голову.

На одном из разбросанных по столу листов бумаги красовался кривой рисунок осьминога. Голову моллюска украшала повязка в горошек.

– Что такое, Цукико?

– Послушайте…

– Да?

– Ну, это…

– Да-да?

– Учитель…

– Да что случилось-то?..

– А может, закончить строчкой «Слышен шум моря»?

Мне никак не удавалось докопаться до сути своих чувств. Да и есть ли вообще эта самая суть в наших с учителем отношениях?.. Этого я тоже не понимала.

– Что у нас тогда получается?

Чуть розовеет Вареный осьминог. Слышен шум моря.

Учитель записывал получившееся стихотворение, то ли не замечая моих трудностей, то ли только притворяясь, что не замечает. Писал он сосредоточенно, читая строки вслух:

Чуть розовеет Вареный осьминог. Слышен шум моря.

– А что, неплохо получилось. Цукико, у тебя хороший вкус.

Я в ответ только невнятно хмыкнула. Незаметно поднеся к губам обрывок бумаги, я стерла помаду. Учитель, что-то бормоча, продолжал заниматься стихотворением.

– А может, поменяем строки местами? Что думаешь, Цукико?

Слышен шум моря. Чуть розовеет Вареный осьминог.

Да какая разница?.. Я приоткрыла вытертые от помады губы и снова ответила бессмысленным набором звуков. Учитель же с довольным видом раз за разом менял и переписывал свои строчки, то покачивая головой, то кивая самому себе.

– Знаешь, было тут одно стихотворение у Басё…

У меня уже не было сил отвечать, поэтому я только и делала, что кивала.

– Есть такое стихотворение:

Закат на море. И утиный крик Отливает белизной.

Продолжая что-то писать, учитель начал читать мне лекцию. Посреди ночи.

– Можно сказать, что наше с тобой произведение опирается на то стихотворение Басё, что я сейчас вспомнил. Интересно, что в нем не соблюдается ритмический рисунок[25]. Но поменять строчки местами нельзя – тогда получится, что «белизна» относится не только к уткам, но и к закату. Так что это стихотворение может существовать только при исходном порядке строк. Понимаешь? Понимаешь ведь, да? Если хочешь, можешь тоже попробовать сочинить свое хайку.

Теперь и мне пришлось сочинять стихи вместе с учителем. И как вообще так вышло?.. Было уже больше двух часов ночи.

На закате дня На лампу сел мотылек – Верно, от грусти.

Такое бездарное стихотворение я написала, старательно считая слоги на пальцах. Нет, правда, почему я вообще этим занимаюсь?..

Я жутко злилась, но все-таки сочиняла стихи. Хайку я придумывала впервые в жизни, но выдавала стихи один за другим. Одно стихотворение, два, десять, двадцать… Окончательно вымотавшись, я положила голову на футон учителя и развалилась на полу. Веки сомкнулись будто сами собой, и открыть глаза больше не получалось. Учитель волоком перетащил меня на футон – правда, этого я толком не помню, – и оставил спать. Когда я проснулась, за окном все так же шумели волны, а сквозь шторы пробивался солнечный свет.

Чувствуя какую-то тесноту, я повернулась на бок и увидела спящего рядом учителя. Он заснул, положив голову на мою руку. Коротко вскрикнув, я вскочила на ноги. Не в силах даже думать, я умчалась обратно в свою комнату. Там я нырнула в кровать, тут же снова вскочила, обошла комнату по кругу, открыла и снова закрыла занавески, еще раз нырнула в кровать, с головой накрывшись одеялом, опять вскочила на ноги и с все такой же совершенно пустой головой вернулась к учителю. Занавески в его комнате были по-прежнему закрыты, в помещении царил полумрак. Мужчина уже проснулся и дожидался меня, лежа в постели.

– Цукико, иди сюда, – мягко позвал меня учитель, откинув край одеяла.

– Хорошо, – тихо произнесла я, укладываясь на футон.

Знакомое ощущение накрыло волной.

– Учитель. – Я уткнулась лицом в грудь мужчины.

Учитель несколько раз поцеловал мои волосы. Прикоснулся к моей груди сначала сквозь ткань юкаты, а потом – уже под ней.

– Хорошая у тебя грудь, – заметил он тем же тоном, каким рассказывал о творчестве Басё.

Я захихикала. Засмеялся и учитель.

– Хорошая у тебя грудь. И ты сама – хорошая, Цукико. – Он погладил меня по голове. И еще раз. И так много-много раз подряд.

Мне захотелось спать.

– Я сейчас засну, – сказала я, на что учитель ответил:

– И правильно, давай спать.

– Но я не хочу засыпать, – пробормотала я. Вот только веки закрывались сами собой.

Может, ладони учителя выделяют какое-нибудь снотворное?..

«Я не хочу засыпать. Учитель, обнимите меня», – хотела сказать я, но язык уже не ворочался.

– Не… не хо… чу… не хочу… – под конец прерывисто бормотала я.

Руки учителя тоже перестали двигаться. Я слышала его тихое сопение.

– Учитель, – из последних сил прошептала я.

– Цукико, – таким же слабым, сонным голосом отозвался он.

Крики чаек над морем едва доносились до моих сонных ушей.

– Учитель, засыпать нельзя, – пыталась сказать я, но у меня ничего не вышло.

Засыпая в его объятиях, я погружалась в глубокий сон. Я была в отчаянии. И все в том же отчаянии я погружалась в сон – свой собственный, никак с учителем не связанный. Несколько чаек громко кричали в лучах утреннего солнца.

Что-то громко шумело. Как оказалось, это были камфорные деревья за окном. В шелесте листвы слышалось то «сюда, сюда», то «кто, кто». Я посмотрела на деревья, высунув голову в открытое настежь окно. В их ветвях сновали несколько маленьких птичек. Какие шустрые… Даже толком не разглядишь – видно только, как шевелятся листья, и больше ничто не выдавало присутствие птиц.

К слову, птиц я как-то видела и на вишневых деревьях в садике у учителя. Дело было ночью. Птицы несколько раз пролетели в ночной темноте, а потом затихли. Здешние же птахи утихать и не думали. Они продолжали носиться туда-сюда, заставляя листья камфоры громко шелестеть.

В последнее время мы с учителем не виделись. Я все так же наведывалась в бар к Сатору, но и там, за стойкой, я ни разу не видела знакомой фигуры.

Слушая призывный зов камфорных деревьев, я и этим вечером решила пойти в привычное заведение. Сезон конских бобов закончился, но в меню наверняка появились не менее вкусные зеленые соевые бобы. В ветвях камфор по-прежнему носились маленькие птички, заставляя листья шелестеть еще громче.

Заказав холодный тофу с соей, я присела за стойку с краю. Учителя в зале не было. Ни за стойкой, ни за столиками.

Я выпила пива, перешла к более крепким напиткам, а его все не было. Я даже на миг задумалась о том, чтобы наведаться к нему домой, но это явно уже было бы слишком назойливо. Рассеянно попивая саке, я вскоре почувствовала сонливость.

Я ушла в туалет и, сидя на унитазе, посмотрела в маленькое окошко. Мне вспомнилось, что было какое-то стихотворение, в котором автор жаловался на одиночество, которое он чувствовал, глядя через окно туалета на синее небо. Взгляд в окно уборной и у меня вызывал чувство одиночества.

«Может, все-таки наведаться к учителю домой?» – подумала я, возвращаясь в зал, но тут же увидела его. Мужчина сидел, как обычно демонстрируя идеальную осанку, через один стул от меня.

– Ваш холодный тофу, – передал Сатору заказанное клиентом блюдо, и учитель, приняв горшочек с тофу, осторожно влил немного соевого соуса. Аккуратно отломив палочками кусочек соевого творога, учитель поднес его ко рту.

– Как же вкусно, – сказал он, поворачиваясь в мою сторону. Сказал легко, даже не поздоровавшись, словно продолжая лишь ненадолго прерванную беседу.

– Я тоже недавно брала, – сообщила я, на что учитель легонько кивнул.

– Потрясающая штука – тофу.

– Что вы имеете в виду?

– Можно отварить и есть горячим. Можно – холодным. Можно потушить, можно обжарить в масле… Тофу просто всемогущ! – тут же пояснил мужчина, поднося к губам маленькую чарку.

– Давайте лучше выпьем – все-таки давно не виделись. – Я наполнила чарку учителя.

– Ты тоже выпей. – Он налил мне.

В результате той ночью мы по-настоящему напились. Так сильно, как еще ни разу не напивались.

Что это там, на горизонте, похожее на торчащие из моря иглы? Корабли? Какое-то время мы с учителем напрягали зрение, пытаясь рассмотреть далекие объекты. Мы всматривались вдаль, не моргая, а потому скоро почувствовали сухость в глазах. Мне это быстро наскучило, но учитель упорно продолжал смотреть куда-то за горизонт.

– Учитель, вам не жарко? – спросила я, на что он отрицательно покачал головой.

«Где это мы?» – подумала я. Помню, как мы сидели и выпивали, а вот сколько потом насчитали пустых бутылок – не помню.

– Моллюсков собирают, – пробормотал учитель, переводя взгляд с горизонта на берег. После отлива там было много людей – они собирали ракушки. – Вроде не сезон… Неужто здесь еще есть что собирать? – продолжил он.

– Учитель, а где это мы? – В недоумении я оглянулась вокруг.

– И снова я здесь, – только и ответил мужчина.

– Снова?.. – переспросила я.

– Снова, – подтвердил мой собеседник. – Иногда я оказываюсь здесь.

Пауза.

– Вообще, я больше люблю дальневосточных моллюсков, чем филиппинские ракушки, – бодро продолжил учитель, словно нарочно не давая мне спросить, что же это все-таки за место такое.

– А я люблю филиппинские ракушки. – Я поддалась его бодрому настроению.

В небе с шумом и гамом летали морские птицы. Учитель осторожно поставил на камень свой стакан с саке. Он был пуст только наполовину.

– Цукико, ты тоже выпей, – предложил он. Я перевела взгляд на свои руки – оказывается, я когда-то успела взять стакан, и в нем уже почти ничего не осталось.

– Как допьешь, можно я возьму твой стакан вместо пепельницы? – спросил учитель, и я торопливо допила оставшийся алкоголь.

– Спасибо, – сказал мужчина, принимая из моих рук стакан и стряхивая в него пепел своей сигареты.

В небе плавали редкие облака. С побережья временами доносились детские голоса. Кажется, ребятишки хвастались найденными большими ракушками.

– И все-таки, где это мы?

– Сам толком не знаю. – Учитель перевел взгляд на открытое море.

– Мы ведь вышли из бара Сатору?

– Может, и не вышли…

– Что?..

Мой возглас прозвучал так громко, что я и сама удивилась. Учитель смотрел на море. Дул влажный ветер. В воздухе пахло морской водой.

– Я иногда оказываюсь здесь, но впервые попал в это место не один, – произнес, прищурившись, мужчина. – Хотя, возможно, мне только кажется, что я не один.

Вовсю светило солнце. В воздухе шумели морские птицы. Своим криком они как будто звали с собой: «Сюда, сюда!» В какой-то момент в моей руке снова оказался стакан. На сей раз он был полон. Я одним махом осушила его, но нисколько не опьянела.

– Такое уж тут место, – пробормотал сам себе учитель. – Ой, – сказал он. Его фигура начала расплываться перед глазами.

– Что случилось? – спросила я, и мужчина вдруг погрустнел.

– Я обязательно вернусь снова. – И он исчез. Испарился вместе с недокуренной сигаретой.

Я прошла по несколько метров в каждую сторону, но его нигде не было. Я осмотрела и скалы, но и там никого не нашла. Сдавшись, я уселась на верхушке большого камня и осушила стакан. Пустую бутылку я сунула в щель между камнями. Как только я отвела глаза, она исчезла. Так же, как недавно исчез учитель. Так уж устроено это место. Глядя на море, я пила стакан за стаканом, но выпивка снова возникала в руках сама собой.

Учитель сдержал свое обещание – вскоре он снова появился.

– Который стакан уже пьешь? – Мужчина внезапно возник у меня за спиной.

– Не считала. – Я чувствовала легкое опьянение. Каким бы необычным ни было это место, а при таком количестве выпитого не опьянеть невозможно.

– Вот я снова здесь, – отрывисто произнес учитель.

– Вы возвращались в бар к Сатору? – спросила я, но мужчина отрицательно качнул головой:

– Нет, я, кажется, был дома.

– Вот как? И когда вы только успели!

– У пьяных неожиданно сильно развит инстинкт дома! – торжественно провозгласил учитель.

Рассмеявшись, я случайно вылила все содержимое стакана на камни.

– Дай, пожалуйста, свой стакан, – попросил мужчина, как и прежде держа в пальцах недокуренную сигарету. В баре он обычно не курил, но здесь он, кажется, всегда был с сигаретой. Вот и сейчас он стряхнул пепел в пустую тару.

Большинство людей на побережье были в шляпах. Они сидели на корточках и сосредоточенно копались в песке, выискивая моллюсков. Все люди на берегу смотрели в одном направлении. Каждый из них отбрасывал на песок короткую тень.

– И что их так привлекает в этом занятии? – задумался учитель, аккуратно гася окурок о край импровизированной пепельницы.

– В чем?

– В сборе моллюсков.

Мужчина неожиданно встал в стойку на голове – прямо на камнях. Скала была несколько наклонена, а потому и учителя поначалу клонило в сторону. Его немного покачивало, но вскоре, найдя нужное положение, он неподвижно замер.

– Может, на ужин набирают? – предположила я, и снизу послышался голос учителя:

– Думаешь, они их едят?

– Ну или держат дома, как питомцев.

– Ракушки, что ли?..

– Ну, у меня раньше были улитки.

– Улиток-то многие держат, ничего удивительного тут нет.

– Те же ракушки, какая разница?

– А разве улитки – это ракушки?

– Кажется, нет…

Он все еще стоял вверх ногами. Это уже даже не удивляло. Так уж устроено это место. Я вдруг вспомнила о супруге учителя. Я даже никогда не видела ее, но вспомнила вместо него самого.

Его жена была хорошим фокусником. Она умела довольно много – от простейших базовых фокусов с исчезновением шарика до достаточно крупных трюков с использованием животных. Нет, она не зарабатывала демонстрацией фокусов на публике. Женщина постоянно тренировалась дома, в полном одиночестве. Порой она показывала изученные трюки мужу, но случалось это крайне редко. Я знала, что днем она усиленно упражнялась, но насколько серьезно было ее увлечение? Знала я и то, что у нее были кролики и голуби – их она держала в клетках. Животные для фокусов, насколько мне было известно, мельче обычных и менее активны, а потому, если держать их дома, о них достаточно легко забыть.

Однажды учителю нужно было покинуть школу и отправиться по делам в деловой квартал, и там он нос к носу столкнулся с женщиной, как две капли воды похожей на его супругу. Но наряд и поведение незнакомки несколько отличались. Женщина была одета в вызывающее платье с открытыми плечами. Она шла под руку с не слишком добропорядочным на вид бородатым мужчиной в ярком пиджаке. Супруга учителя была женщиной своенравной, но лишнего внимания не любила. А раз так, значит, яркая незнакомка никак не может быть его женой – просто похожа внешне.

Похожая на жену учителя женщина и ее бородатый спутник подходили все ближе. Я вроде уже и не собиралась смотреть на них, но парочка буквально притягивала мой взгляд, как магнитом. Женщина смеялась. Точно так же, как это делала жена учителя. Смеясь, она достала из кармана голубя, а потом посадила его учителю на плечо. Потом она вытащила из-за пазухи кролика – и посадила его на другое плечо мужчины. Кролик замер на плече человека, как статуэтка. Учитель тоже стоял неподвижно. Наконец женщина вытянула из-под юбки обезьянку и пересадила ее учителю на спину.

– Ну как тебе, дорогой? – весело спросила она.

– Ты что, Сумиё?..

Женщина не ответила. Вместо этого она начала ругать голубя, который без конца махал крыльями. Птица вскоре успокоилась. Бородатый мужчина и женщина крепко взялись за руки. Учитель осторожно опустил на землю кролика и голубя, а вот с обезьяной на спине разобраться оказалось сложнее. Бородач притянул женщину к себе. Продолжая обнимать спутницу за плечи, он быстро пошел прочь. Пока учитель возился с обезьяной, парочка просто ушла.

– Вашу жену звали Сумиё? – спросила я, на что учитель кивнул.

– Странная она была все-таки.

– Да?

– Помнишь, я говорил, что она сбежала от меня лет пятнадцать назад? Так вот она потом моталась по всей стране и, представь себе, исправно присылала мне открытки!..

Мужчина прекратил стоять на голове и теперь сидел на камнях. Он считал свою жену чудаковатой, но и сам учитель сейчас вел себя довольно странно.

– Последняя открытка от нее пришла пять лет назад, и там стоял штамп почтового отделения того острова, куда мы ездили на выходные.

Людей на берегу стало больше. Повернувшись к нам спиной, они с энтузиазмом рылись в песке, выискивая ракушки. Слышались детские голоса. Они доносились прерывисто, как будто записанные на плохую кассету.

Покуривая сигарету и задувая дым в пустую тару из-под саке, учитель закрыл глаза. Я же пыталась вспомнить хоть что-нибудь о себе – ведь смогла же я четко вспомнить жену учителя, которую даже никогда не видела! Но воспоминаний о себе почему-то не было. Были только отблески солнечных лучей на бортах кораблей в море.

– И все-таки, что же это за место такое?..

– Похоже, какое-то промежуточное пространство.

– Промежуточное пространство?..

– Граница, так сказать.

Что разделяет эта граница? Учитель всегда сюда приходит? В очередной раз – в который, кстати? – осушив стакан, я перевела взгляд на берег. Фигуры людей слегка расплывались, как в тумане.

– Знаешь, – начал учитель, ставя на скалу пустую баночку от саке. Тара моментально исчезла. – У меня раньше, когда сын был еще маленьким, была собака. Сиба-ину. Люблю эту породу. А вот жене нравились метисы. Как-то раз она откуда-то притащила странную помесь таксы с бульдогом, представляешь? Но собака прожила довольно долго. Жена ее очень любила. А сиба, кажется, была еще до этого. Правда, она съела что-то не то, заболела и умерла. Сын долго плакал, да и мне жалко было, зато у жены – ни слезинки. Она только бесилась – злилась на нас с сыном. Когда мы похоронили собаку в саду, жена вдруг сказала сыну: «Не волнуйся, он обязательно переродится, и очень скоро».

«Но во что?» – спросил сын с опухшими от слез глазами.

«Он переродится во мне».

«Что?» – выпучил глаза сын. Да я и сам удивился – что она вообще несет?.. Как ей такое в голову-то пришло?! Каким образом это должно было утешить сына?..

«Мам, не говори ерунды», – немного сердито попросил наш ребенок.

«Это не ерунда». – И Сумиё поспешно скрылась в доме.

Какое-то время не было никаких проблем, но где-то через неделю, за ужином, Сумиё вдруг залаяла.

«Ав!» – гавкнула она высоковатым голосом, один в один с нашей умершей собакой.

Конечно, она увлекалась фокусами, так что в ловкости ей не откажешь, но этот ее лай было буквально не отличить от сиба-ину.

«Прекрати свои дурацкие шутки», – сказал я, но Сумиё не обратила внимания. Во время ужина она то и дело лаяла. И у меня, и у сына даже аппетит пропал – мы вышли из-за стола довольно быстро.

На следующий день Сумиё снова вела себя как обычно, но сын никак не успокаивался – он хотел, чтобы мать извинилась, а потому упрямо от нее не отставал. Вот только Сумиё совершенно не обращала на него внимания.

«Так он же все-таки переродился! Переродился во мне», – легкомысленно заявила Сумиё, и сына это еще сильнее разозлило.

В итоге никто из них так и не уступил. С тех пор их отношения испортились, и после школы сын нарочно поступил в университет в далеком городе, куда и переехал. Работу он нашел там же и к нам приезжал редко – даже после рождения внука. «Неужели ты совсем не хочешь увидеться с родным внуком?!» – спрашивал я. Но она безразлично отвечала: «Да не особо». А потом сбежала.

– И все-таки, что же это за место? – в который уж раз спросила я. Учитель, как обычно, ничего не ответил.

Может, Сумиё ненавидела несчастье? Ей претило жаловаться на трудности?

– Учитель, – обратилась к своему спутнику я. – Кажется, вы очень любили свою супругу.

Мужчина невнятно хмыкнул и сердито посмотрел на меня.

– Любил или нет, а она была до ужаса своенравной.

– В самом деле?

– Своенравная, упрямая и строптивая.

– А разве это не одно и то же?

– Одно и то же.

Берег совсем затуманился и пропал из виду. Мы с учителем стояли и пили в пустоте – вокруг остался только воздух.

– Где же это мы?

– Ну как «где»? Здесь.

Снизу иногда доносились голоса детей – смутные и прерывистые.

– Эх, и мы с Сумиё когда-то были молоды.

– Вы и сейчас молоды.

– Да я не об этом.

– Учитель, саке мне уже надоело.

– Давай тогда сходим на берег – ракушек пособираем.

– Их же сырыми не едят!

– Ну так давай пожарим. Разведем костерок – и пожарим.

– Поджарим?

– Хлопотное, правда, дело…

Что-то громко шумело. Это шелестели листья камфорных деревьев за окном. Люблю это время года. Дожди, правда, довольно частые, но мокрые листья так красиво блестят!

Учитель рассеянно курил.

– Это место – граница, – как мне показалось, прошептал мужчина, но я не была уверена, что он действительно произнес эти слова вслух.

– А когда вы впервые пришли сюда? – поинтересовалась я, на что учитель улыбнулся.

– Мне было примерно столько же, сколько тебе сейчас. Почему-то мне порой так хочется прийти сюда…

– Давайте вернемся в бар! Лучше покинем это странное место, – обратилась к учителю я.

– Вернемся? Но как нам покинуть это место? – спросил мужчина в ответ.

С берега доносилось множество голосов. За окном шумели камфоры. Мы с учителем растерянно замерли с выпивкой в руках. Листва на деревьях за окном призывно шелестела.

Мы снова довольно давно не виделись.

Не думаю, что причиной этому стал визит в то странное место, но я сама начала избегать встречи с учителем.

К бару Сатору я даже не приближалась. И на вечернюю прогулку по выходным не ходила. В торговый квартал и на старый рынок я тоже не заглядывала – вместо этого быстренько закупалась всем необходимым в супермаркете у станции. Не ходила я и в единственный в городе магазин подержанных книг, и в два других книжных – тоже. Если соблюдать все эти ограничения, то можно избежать встреч с учителем. Ничего сложного.

Все настолько просто, что при желании можно избегать встречи до конца своих дней. Я подумала, что если мы больше никогда не встретимся, то однажды я наконец сдамся.

Кстати об этом – при жизни двоюродная бабушка часто говорила: «Без должного ухода ничего не растет». Несмотря на возраст, бабушка была гораздо более современным человеком, чем мама. После смерти супруга – моего двоюродного дедушки – она много раз заводила «бойфрендов» и заставляла их то водить ее по ресторанам, то катать ее на машине, то ходить на гейтбол[26].

«Так уж устроена любовь, – говорила она. – Любовь – как саженцы: нужно подкармливать, защищать от снега, всячески ухаживать – сли хочешь сохранить отношения, иначе никак. Если же они не так важны – можно и расслабиться, пустить на самотек, а дальше само пройдет».

Бабушка постоянно об этом твердила. По такой логике, без частых встреч мои чувства к учителю тоже сами собой сойдут на нет. Поэтому я и решила его избегать.

Если выйти из дома, пойти вдоль магистрали, свернуть на дорогу к жилому району, а потом пройти метров сто вдоль реки, выйдешь к улице, на которой живет учитель. Его дом находится не прямо у реки, а где-то через три дома от нее. Лет тридцать назад при каждом разливе реки дома в этом районе подтапливало – вода доходила до пола. В эпоху «экономического чуда»[27] на реке провели масштабные ремонтные работы, и теперь ее окружали бетонные заграждения. Русло реки тоже укрепили и значительно расширили.

Раньше течение в реке было быстрым. Вода текла с такой скоростью, что не было возможности понять, чистая она или мутная. Видимо, стремительное течение влекло людей: временами кто-нибудь бросался в реку, но по большей части попытки оказывались провальными – неудавшихся самоубийц вылавливали живыми ниже по течению.

По выходным я обычно расслабленно прогуливалась вдоль реки, направляясь в сторону рынка. Делала я это не ради встречи с учителем, но сейчас, когда я так старательно избегала наших случайных пересечений, расслабиться уже не получалось. Я буквально не знала, как теперь проводить выходные.

Я попробовала найти другой способ времяпрепровождения: ездила в кино, покупала одежду и обувь… Но я чувствовала себя не в своей тарелке. Все вокруг давило на меня – и запах попкорна в кинотеатре, и неподвижный вечерний воздух в торговом центре, и суета у касс в большом книжном магазине. Мне как будто становилось труднее дышать.

Я попробовала в одиночку ездить в путешествия по выходным. Купив книгу «Ближайшие гостиницы с горячими источниками – ленивые путешествия», я лениво съездила в несколько таких гостиниц.

Похоже, в последнее время путешествующая в одиночку женщина не вызывает таких подозрений, как раньше. Клиенток быстро провожают в номер, быстро рассказывают, где находятся столовая и ванная, быстро сообщают о времени выселения.

Поэтому и я быстро приняла ванну, быстро поужинала, так же быстро помылась снова – и теперь мне было совершенно нечем заняться. Все так же быстро отправившись спать, на следующий день я быстро уехала – вот и все путешествие.

Раньше я могла радоваться жизни и в одиночку, так что же случилось теперь?..

От таких «ленивых» путешествий я вскоре устала, но и просто погулять вечером у реки тоже не могла, так что теперь просто лежала в кровати, погрузившись в размышления.

А правда ли я «наслаждалась» жизнью, пока была одна?

Весело. Мучительно. Приятно. Сладко. Горько. Кисло. Щекотно. Зудит. Холодно. Жарко. Тепло.

Так как же я жила на самом деле?..

Размышления усыпляли. Так как я уже лежала в кровати, веки тяжелели и закрывались сами собой. Положив голову на сложенную вдвое подушку для сидения, я погрузилась в сон. Легкий ветерок с улицы проникал в комнату, пролетая над моей головой. Издалека доносился стрекот цикад.

«И почему я его избегаю?» – сонно размышляла я где-то между сном и явью, когда мысли уже совершенно спутались.

Во сне я шла по пыльной белой дороге. Пытаясь отыскать учителя, я брела под льющийся откуда-то сверху стрекот цикад. Учителя нигде не было.

Я вдруг вспомнила: точно, я же вроде как спрятала мысли о нем в дальний ящик. Аккуратно завернула в крепкий шелковый мешочек и положила в ту большую шкатулку из павловнии в глубине шкафа.

Я больше не могла достать его – шкаф очень большой и глубокий, да и сам учитель никогда не захочет выбираться из прохладного шелка, он навсегда спрячется в сонном полумраке шкатулки.

Думая о том, как учитель лежит с открытыми глазами в своем ящике, я сосредоточенно шагала по белой дороге. Над головой громко стрекотали словно обезумевшие цикады.

Впервые за долгое время я встретилась с Кодзимой. Как оказалось, он около месяца провел в командировке. Такаси подарил мне тяжелые металлические щипцы для колки орехов – сказал, что сувенир.

– Куда ездил? – спросила я, то открывая, то закрывая подаренные щипцы.

– Ездил туда-сюда по западной части Америки, – ответил бывший одноклассник.

– «Туда-сюда»? – смеясь, переспросила я, на что Такаси тоже рассмеялся.

– Я катался по таким маленьким городкам, про которые ты, солнышко, наверняка даже не слышала.

Я сделала вид, что не заметила, как он назвал меня «солнышком».

– И что же ты делал в таких городках, про которые я даже не слышала?

– Да так, всякое-разное.

Руки у него были загорелые.

– Что, загорел на американском солнце? – улыбнулась я, на что Кодзима кивнул.

– Но вообще-то, если подумать, нет никакого «американского» или «японского» солнца – оно на всех одно.

То открывая, то закрывая щипцы, я рассеянно рассматривала руки Такаси. «Солнце на всех одно…» Эти слова застряли в голове, вызывая сентиментальные мысли, но я быстро прервала их поток.

– А я…

– А ты?

– А я так, гуляла.

– Гуляла?

– Ну да, прогуливалась туда-сюда.

– Какое изящество, даже завидно, – легко проговорил Кодзима, и я с той же легкостью произнесла:

– Еще какое!

Щипцы для орехов тускло сверкали в отраженном свете ламп бара Маэды. Мы с Такаси выпили по два стакана бурбона с содовой. Расплатившись, мы поднялись по ступенькам наверх. На последней ступеньке мы слегка, чисто формально, пожали друг другу руки. Потом так же чисто формально поцеловались.

– Какая-то ты рассеянная, – заметил Кодзима.

– Просто расслабилась, – объяснила я. Такаси склонил голову набок.

– Странная ты, солнышко.

– Да какое я тебе «солнышко»…

– Да ладно тебе! – возразил Кодзима.

– Не «ладно», – огрызнулась я, а Такаси только рассмеялся:

– Лето уже кончается…

– Ага, немного осталось…

А потом мы снова обменялись формальным рукопожатием и разошлись.

– Давно не виделись, Цукико, – поприветствовал меня Сатору.

Было уже больше десяти часов. В это время Сатору принимал последние заказы перед закрытием. Я не была здесь уже два месяца.

В тот день я шла с банкета по случаю выхода моего начальника на пенсию. Я выпила даже больше обычного. Я совсем осмелела. Два месяца прошло, в конце концов! На пьяную голову мне казалось, что ничего страшного не случится.

– Давно не виделись, – подтвердила я чуть более высоким голосом, чем мне того хотелось бы.

– Что заказывать будете? – обратился ко мне Сатору, оторвавшись от разделочной доски.

– Бутылочку холодного саке и зеленые бобы.

– Сейчас все будет, – кивнул бармен, снова склоняясь над доской.

За стойкой не было ни одного посетителя. За столиками были две парочки, но и они просто тихо сидели друг напротив друга.

Я отхлебнула саке. Сатору молчал. По радио объявляли результаты бейсбольного матча.

– «Гиганты» сумели вырваться вперед, – пробормотал бармен себе под нос.

Я окинула взглядом зал. В подставке стояло несколько забытых кем-то зонтов. Дождя не было уже несколько дней.

Откуда-то снизу послышалось жужжание. Я подумала, что звук исходит от радиоприемника, но оказалось, что это было какое-то насекомое. Через некоторое время жужжание прекратилось, но вскоре возобновилось.

– Тут какое-то насекомое, – сообщила я, когда Сатору передал мне тарелку с горячими бобами, от которой исходил пар.

– Сверчок, что ли? С самого утра сегодня где-то стрекочет, – отмахнулся бармен.

– Здесь, в баре?

– Да, засел где-то в бетоне у трубы. Думаю, один.

Словно вторя Сатору, сверчок снова застрекотал.

– Слушай, учитель тут говорил, что простудился. Как он там?

– Что?..

– На прошлой неделе он сильно кашлял, а потом я его тут больше не видел. – Бармен стучал ножом по разделочной доске.

– Ни разу? – удивилась я. Голос звучал так пронзительно, что я его не узнавала.

– Ага.

Сверчок продолжал стрекотать. Я же ловила собственное сердцебиение, прислушиваясь к звуку текущей по сосудам крови. Сердце колотилось все быстрее.

– Ты в порядке? – Сатору взглянул на меня. Я не ответила, продолжая молча стоять.

Сверчок стрекотал, потом замолкал, а мое сердцебиение никак не успокаивалось, громко разносясь по всему телу.

Сатору все так же что-то нарезал, стуча ножом по доске. Сверчок снова застрекотал.

Я тихо постучала в дверь. Правда, перед этим я больше десяти минут слонялась перед домом учителя.

Я хотела было позвонить в дверной звонок, но пальцы будто вдруг застыли и не слушались. Потом я решила зайти во двор и показаться на веранде, но ставни были плотно закрыты.

Я прислушалась, пытаясь уловить сквозь закрытые ставни человеческое присутствие, но изнутри не доносилось ни единого звука. Зайдя с другой стороны, я увидела слабый свет в кухонном окне и немного успокоилась.

– Учитель, – позвала я, стоя у закрытой входной двери, но ответа, конечно же, не последовало: едва ли учитель сейчас способен говорить достаточно громко.

Я несколько раз позвала его, но мой голос растворился в ночной темноте. Вот поэтому я и решила постучаться.

В коридоре послышались шаги.

– Кто там? – раздалось с той стороны двери. Голос звучал хрипло.

– Это я.

– «Я» – это кто – Цукико?

– Но вы же узнали!

Пока мы переговаривались, дверь открылась. Передо мной стоял учитель – в полосатых пижамных штанах и футболке с надписью «I  NY».

– Что случилось? – спросил учитель совершенно спокойным голосом.

– Ну…

– Знаешь ли, неприлично девушке заходить в гости к мужчине среди ночи.

Учитель был таким же, как обычно. Стоило взглянуть на его лицо – и все напряжение спало.

– Да что вы говорите! А как напьетесь – сами порой в гости зазываете…

– Вот только сейчас я совершенно трезв.

Он говорил так, словно мы все это время были вместе. Возникло такое чувство, что двух месяцев старательного избегания и вовсе не было.

– Но Сатору говорил, что вы заболели…

– Просто простудился. А сейчас, как видишь, я абсолютно здоров.

– А зачем вы надели такую странную футболку?

– Внук отдал.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Учитель явно давно не брился – белая щетина сильно отросла.

– Кстати, Цукико, а ведь мы довольно давно не виделись.

Учитель прищурился. Взгляд он не отводил, а потому отвести глаза не могла и я. Мужчина улыбнулся. Я неловко улыбнулась в ответ.

– Учитель?

– Что такое, Цукико?

– Смотрю, вы уже поправились.

– А ты что, думала, что я умер?

– Признаюсь – было такое…

Мужчина рассмеялся в голос. Я тоже засмеялась, но смех тут же сошел на нет. «Учитель, не надо говорить о смерти», – хотела было сказать я. Но я точно знала – он ответит что-нибудь вроде: «Но, Цукико, люди ведь смертны. Да и в моем возрасте вероятность смерти намного выше, чем у тебя. Так уж устроен мир». И будет прав – смерть и правда всегда витает где-то рядом с нами.

– Заходи, – пригласил учитель. – Чайку попьем.

Мужчина двинулся вглубь дома. Надпись, как оказалось, была напечатана и на спине футболки. «Я люблю Нью-Йорк», – прочитала я, снимая ботинки.

– А вы, оказывается, спите в пижаме, а не в халате, – бормотала я, шагая следом за ним.

– Нечего осуждать чужую домашнюю одежду. – Учитель обернулся.

– Простите.

– Так-то лучше, – удовлетворенно кивнул мужчина.

Воздух в доме был влажным. В дальней комнате на полу лежал неубранный футон. Учитель неспешно приготовил чай и так же неспешно его принес. Пила я тоже медленно – на одну чашку ушло довольно много времени.

Несколько раз я обращалась к учителю, и каждый раз он спрашивал:

– Что такое?

Я ничего не отвечала и все равно снова и снова звала его. Ничего другого я сделать не могла. Допив чай, я собралась уходить.

– Берегите себя, – вежливо склонила голову я, стоя в прихожей.

– Цукико, – теперь настала очередь учителя обращаться ко мне.

– Да? – Я подняла голову и посмотрела на учителя. Его щеки ввалились, волосы были растрепаны, и только глаза по-прежнему сверкали.

– Будь осторожна, – промолвил мужчина, немного помолчав.

– Да ничего со мной не случится! – заявила я, для пущей уверенности стукнув себя в грудь.

Учитель хотел было проводить меня до ворот, но я остановила его, захлопнув дверь. В небе висел полумесяц. В саду стрекотали и жужжали десятки насекомых.

– Ничего не понимаю, – пробормотала я, оставляя позади жилище учителя.

Да какая разница! Любовь там или что еще – плевать! И мне правда было плевать – лишь бы только учитель был жив-здоров.

«Все, хватит! Больше не буду ничего от него ожидать», – думала я, шагая по дороге вдоль реки.

Река просто текла. Тихо текла, стремясь к морю. Интересно, что сейчас делает учитель? Лежит в кровати в своих пижамных штанах и странной футболке? Закрыл ли он двери? Выключил ли свет на кухне? Проверил ли газовую плиту?

– Учитель, – тихо произнесла я, вздыхая. – Учитель…

С реки поднимался осенний ночной ветер.

– Спокойной ночи, учитель. Футболка вам очень идет. Давайте сходим выпить, когда совсем поправитесь. Давайте сходим в бар к Сатору, выпьем. Уже осень, так что на закуску возьмем что-нибудь теплое, – говорила я, словно обращаясь к учителю, находившемуся сейчас в нескольких сотнях метров от меня.

Я продолжала говорить, медленно шагая вдоль реки, словно беседуя с луной в небе.

Я получила приглашение на свидание. От учителя.

Впрочем, слово «свидание» казалось мне каким-то неправильным: с учителем мы уже успели съездить в путешествие – хотя оно никак не продвинуло наши отношения, да и сейчас мы отправлялись как будто на школьную экскурсию – кажется, в музей, смотреть какие-то старые книги… Но все-таки это было настоящее свидание. А самое главное – именно учитель, сам, сказал мне: «Цукико, давай сходим на свидание!»

Нет, он сказал это не на пьяную голову после очередных посиделок в баре Сатору. И не при случайной встрече где-нибудь на улице. Не похоже и на то, что у него просто очень вовремя оказались два билета. Учитель специально позвонил мне – и откуда только он знает мой номер! – и пригласил на свидание. Не просто предложил между делом, а прямо так и сказал: «Давай сходим на свидание!» Голос учителя на том конце провода звучал ласковее обычного. Может быть, телефон просто исказил его голос?..

Мы договорились встретиться в субботу после обеда. Причем встретились мы не на ближайшей станции, а на той, где находился музей, – до нее нужно было ехать с пересадкой. В первой половине дня учителю нужно было явиться сюда по делам – так мы и выбрали место встречи.

– Станция большая, боюсь, ты можешь потеряться, – рассмеялся мужчина на том конце провода.

– Да не потеряюсь я! Не ребенок уже, – ответила я и, не зная, что сказать дальше, замолчала.

С Кодзимой я легко могла болтать по телефону – созванивались мы чаще, чем встречались лично, – но общение с учителем почему-то заставляло цепенеть. В баре у Сатору мы могли долго молча наблюдать за работой бармена, и эти паузы нисколько нас не смущали, но в телефонном разговоре они не были заполнены абсолютно ничем – мы просто погружались в молчание.

Почти весь наш разговор по телефону состоял из бессвязных междометий. Постепенно я говорила все тише, и несмотря на то, что общение с учителем доставляло мне удовольствие, я хотела поскорее закончить этот разговор.

– С нетерпением жду нашего свидания, – в конце концов произнес учитель.

– Я тоже, – едва слышно ответила я. – В субботу в полвторого, у турникетов на станции. Не опаздывать. При любой погоде. Что ж, тогда увидимся в субботу. До свидания.

Когда учитель повесил трубку, я плюхнулась на кровать. Из трубки в моих руках доносились приглушенные звуки отбоя. Какое-то время я так и сидела, даже не меняя позу.

В субботу стояла ясная погода. Выдался довольно жаркий для осени день, и потому в плотной рубашке с длинным рукавом мне было жарковато. Наученная опытом прошлого путешествия, я решила больше не надевать непривычную одежду вроде платьев и туфель на высоком каблуке. Сейчас на мне были рубашка с длинным рукавом и хлопковые штаны, а на ногах – мокасины. Я подумала, что учитель сделает мне замечание – мол, выгляжу как мальчишка – но мне было все равно.

Я перестала придавать столько значения мнению учителя. Не цепляться. Не уходить. Держаться благородно. Да, я решила, что наши отношения должны оставаться такими же поверхностными. Долгими, но поверхностными – не стоит желать большего. Как бы мне ни хотелось стать ближе к учителю, он никогда меня к себе не подпустит. Нас как будто разделяла стена из воздуха. На первый взгляд мягкая и даже призрачная, постепенно она уплотнялась и теперь, казалось, могла отбросить прочь что и кого угодно.

В небе не было ни единого облачка. На проводах сидели скворцы. Я думала, что обычно они собираются к вечеру, но сегодня, несмотря на дневное время, птиц было довольно много. Кажется, они что-то обсуждали на своем птичьем языке.

– Какие шумные, – внезапно обратился ко мне кто-то, и, обернувшись на голос, я увидела учителя.

На нем были темно-коричневый пиджак, бежевая хлопчатобумажная рубашка без рисунка и светло-коричневые брюки. Одет, как всегда, стильно – не могу представить, чтобы он нацепил какой-нибудь странный галстук.

– Выглядите довольным, – заметила я.

Учитель какое-то время наблюдал за стайками скворцов, а потом перевел взгляд на меня и улыбнулся:

– Ну что, пойдем?

– Идемте. – Я опустила голову. Почему-то эта простая фраза, сказанная привычным голосом учителя, заставила меня почувствовать странную тревогу.

Билеты купил учитель. Я протянула было ему деньги, но мужчина отрицательно покачал головой.

– Не надо, это же я тебя пригласил, – отказался он, отведя мою руку.

Мы вместе вошли в музей. Посетителей было неожиданно много. Меня это удивило: неужели стольким людям интересны тексты эпохи Хэйан[28] или Камакура[29], когда их даже прочитать невозможно?.. Учитель пристально смотрел на закрытые стеклом свитки с текстом и рисунками. Я же смотрела на него.

– Взгляни, какая красота. – И он указал на что-то вроде письма, написанного жидкой тушью неразборчивым почерком, совершенно не поддающимся прочтению.

– Неужели вы можете это прочесть?

– Нет, честно говоря, я тоже толком ничего не могу разобрать, – улыбаясь, признался мужчина. – Но посмотри, как красиво написано!

– Да?

– Тебе же может понравиться мужчина, с которым ты даже не можешь поговорить? Вот и с иероглифами так же.

– Ага, – кивнула я.

Интересно, а сам учитель при виде красивой женщины отмечает для себя ее привлекательность?

Мы посмотрели тематическую экспозицию на втором этаже, потом снова спустились на первый, осмотрели экспонаты из постоянной экспозиции музея – все это заняло около двух часов. Я ничего не понимала в древних текстах, но учитель то и дело тихо комментировал экспонаты: «Красота какая», «О, а вот здесь довольно распространенные иероглифы», «А здесь, кажется, написано слово «величественный»». И постепенно я тоже заинтересовалась. Следуя его примеру, я тоже развлекалась тем, что описывала тексты эпох Хэйан и Камакура, словно посетитель кафе, оценивающий прохожих за окном: «А неплохо!», «Что-то тут не то…», «Напоминает одного моего бывшего».

Мы с учителем присели на диван на лестничной площадке. Мимо нас проходило множество людей.

– Не заскучала? – спросил учитель.

– Нет, что вы, было очень интересно! – ответила я, наблюдая за проходящими мимо нас посетителями.

Я ощущала исходящее от учителя тепло. Мне снова не удавалось успокоиться. Зато жесткий, с плохими пружинами диван казался самым уютным местом на свете – ведь я сидела на нем вместе с учителем. Я была просто рада находиться рядом с ним.

– Что-то случилось? – Он обеспокоенно взглянул на меня, когда мы продолжили путь.

Я же шагала рядом с ним, бормоча себе под нос: «Ни на что не надейся, ни на что не надейся…» Сейчас я была очень похожа на главного героя «Летающего класса»[30], что постоянно твердил себе: «Только не плачь, только не плачь».

Возможно, мы впервые вот так шагали рядом, настолько близко друг к другу. Обычно кто-то из нас был впереди – то учитель чуть обгонял меня, то я шагала слишком быстро, и он немного отставал.

Когда спереди приближался другой посетитель, мы расходились по сторонам, давая ему пройти. После того, как посетитель проходил между нами, мы с учителем снова сходились и шли рядом.

– Цукико, не надо отходить на противоположную сторону – лучше подойди ко мне, – посоветовал учитель, когда к нам в очередной раз кто-то приблизился, но я все равно отошла. Я никак не могла решиться еще больше приблизиться к своему спутнику.

– Хватит мотаться туда-сюда, как маятник. – Учитель наконец взял меня за руку, не давая отойти.

Он потянул меня к себе. Нет, силой он меня не тащил – такое ощущение возникло только из-за того, что я все так же упорно пыталась отойти от него.

– Шагай лучше рядом. – Мужчина по-прежнему держал мою ладонь в своей.

– Хорошо. – Я опустила голову.

Я нервничала в тысячу раз сильнее, чем на своем первом свидании. Учитель шел рядом, все так же не отпуская мою руку. Деревья в городе уже начали окрашиваться в красный. Мы шли, держась за руки, а мне казалось, что меня ведут, как арестанта.

Вокруг музея раскинулся большой парк. Слева был еще один музей, а справа – зоопарк. Давно миновавшее зенит солнце освещало учителя. Какой-то ребенок рассыпал на дорожке попкорн, чем привлек десятки городских голубей. Ребенок удивленно вскрикнул. Нахальные птицы носились вокруг него, надеясь ухватить и оставшуюся в его руках кукурузу. Ребенок замер на месте, чуть не плача.

– Какие наглые голуби, – расслабленно заметил учитель. – Давай присядем, – предложил он, опускаясь на ближайшую лавочку.

Секундой позже я уселась рядом с ним. Теперь лучи закатного солнца освещали и меня.

– Интересно, тот мальчик расплачется? – Учитель заинтересованно подался вперед.

– Не думаю…

– Ну, мальчики часто бывают плаксами.

– А разве не наоборот?

– Да нет, мальчики в целом гораздо трусливее девочек.

– Вы тоже в детстве были трусом?

– Да я и сейчас не слишком смелый.

Мальчишка, естественно, расплакался. Голуби уже садились даже ему на голову. К мальчику подошла женщина – скорее всего, мама – и с улыбкой взяла ребенка на руки.

– Цукико, – учитель снова повернулся ко мне, но теперь уже я не могла смотреть в его сторону. – Спасибо, что съездила со мной на остров, – поблагодарил он.

– Не за что, – ответила я, хотя об этой поездке вспоминать не хотелось.

С тех пор в моей голове постоянно крутилось: «Ни на что не надейся, ни на что не надейся…»

– Прости, я с детства был увальнем.

– Увальнем?

– А разве не так называют медлительных и неуклюжих детей?

Но учитель не казался мне медлительным. Я всегда видела его прямым, быстрым и решительным.

– И все-таки я тот еще увалень, да.

Атакованный голубями мальчик, успокоившись в объятиях матери, снова начал рассыпать попкорн.

– Ничему его жизнь не учит…

– Дети всегда такие…

– И то верно. Впрочем, я такой же.

Увалень, которого жизнь ничему не учит… И что учитель хотел этим сказать?.. Я осторожно посмотрела на него. Учитель, привычно выпрямив спину, наблюдал за ребенком.

– На острове я все еще робел…

Голуби снова налетели на мальчишку. Мать отругала его. Птицы попытались усесться и на нее. Женщина, по-прежнему держа ребенка на руках, постаралась выбраться из окружения пернатых нахалов. Но мальчик продолжал разбрасывать попкорн, а потому голуби шли за ними по пятам. Мать с сыном двигались вперед, словно увлекая за собой целый голубиный ковер.

– Цукико, как думаешь, сколько еще я проживу? – вдруг спросил учитель.

Наши взгляды встретились. Его глаза были спокойны.

– Всегда! Вы будете жить вечно! – рефлекторно закричала я.

Парень и девушка, сидевшие на соседней лавочке, удивленно обернулись. Несколько голубей испуганно взвились в небо.

– Так ведь не бывает…

– Но будет!

Учитель взял меня за руку. Его сухая ладонь накрыла мою.

– На другое ты и не согласишься, да?

– Да, – ответила я с полузакрытым ртом.

Учитель назвал себя увальнем, но если кто из нас и увалень, то это я. Учитель говорит о таких серьезных вещах, а я просто сижу с полуразомкнутыми губами…

Мать с ребенком куда-то ушли. Солнце уже садилось. Медленно подкрадывалась тьма.

– Цукико. – Учитель коснулся моего открытого рта указательным пальцем левой руки. Удивленная, я рефлекторно сомкнула губы. Мужчина быстро убрал палец, чтобы я его случайно не укусила.

– Что вы творите?! – снова закричала я. Учитель хихикнул.

– Ты как будто совсем выпала из реальности.

– Я, знаете ли, всерьез задумалась над вашими словами…

– Прости, – извинился мужчина.

Извиняясь, он притянул меня к себе. В этот миг мне показалось, что время остановилось.

– Учитель, – прошептала я.

– Цукико, – прошептал он в ответ.

– Учитель… Даже если вы умрете прямо сейчас – нестрашно. Я выдержу. – Я уткнулась лицом в его грудь.

– Ну, сейчас-то я не умру. – Мужчина по-прежнему обнимая меня. Его голос звучал так же приглушенно, как по телефону. Он был таким же тихим и ласковым.

– Я фигурально выразилась.

– Фигурально, значит… Неплохо получилось.

– Спасибо.

Даже сейчас, обнимая друг друга, мы общались, как учитель и ученица.

Голуби один за другим улетали в сторону густо растущих деревьев. Вверху кружила стая ворон. «Кар, кар», – громко перекрикивались птицы. Темнота постепенно сгущалась. Парочку на соседней скамейке было почти невозможно разглядеть.

– Цукико. – Учитель выпрямился.

– Да? – откликнулась я, тоже выпрямляя спину.

– В общем…

– Что?

Мужчина замолчал. В вечернем мраке я не могла разглядеть его лицо – наша скамейка находилась дальше всего от уличных фонарей. Учитель несколько раз откашлялся.

– В общем…

– Да?

– Не согласишься ли ты встречаться со мной… в романтическом смысле?

– Что?.. – переспросила я. – Вы о чем? Я вообще-то думала, что мы уже встречаемся… – Забыв всякое стеснение, я затараторила: – Вы ведь прекрасно знаете, что я давно вас люблю! Что за странные вопросы!

Совсем рядом на ветке громко каркнул ворон. От испуга я моментально вскочила со скамейки. Ворон снова каркнул. Учитель улыбнулся. Улыбаясь, он снова взял мою руку в свою.

Я буквально вцепилась в него – опустилась, положила свободную руку на талию учителя, резко прижалась к нему и вдохнула запах его пиджака. От него немного пахло нафталином.

– Цукико, не прижимайся так, мне даже неловко.

– Но вы же только что сами обнимали меня.

– Я лишь раз решился на это.

– Да? А мне показалось, это для вас привычное дело.

– Ну, знаешь ли, я ведь раньше был женат.

– Значит, в наших объятиях нет ничего постыдного.

– Люди же смотрят…

– Уже темно и все равно ничего не видно.

– Видно.

– Не видно.

Я немного поплакала, уткнувшись ему в грудь. Чтобы он ничего не заметил, чтобы не услышал мои всхлипывания, я говорила невнятно, закрыв лицо его пиджаком. Учитель тихо гладил мои волосы.

– Ну хорошо, давайте встречаться в романтическом смысле, – продолжила я тем же глухим голосом. – Давайте начнем встречаться.

– Рад это слышать. Цукико, ты хорошая девочка. – Учитель говорил так же глухо. – Как тебе наше первое свидание?

– Неплохо, – всхлипнула я.

– Давай еще раз сходим? – предложил мужчина.

Ночная тьма тихо опускалась на нас.

– Давайте. Надо же развивать наши отношения.

– Куда в следующий раз пойдем?

– Я бы с радостью сходила в Диснейленд.

– Диснеленд, значит?

– Вообще-то «Диснейленд», учитель.

– «Диснейленд», верно? Но я не люблю такие людные места.

– Но я так хочу там побывать!

– Тогда давай сходим в этот Диснеленд.

– Да неправильно же!

– Какая ты, оказывается, придирчивая.

Мы продолжали глухо разговаривать в сгущающейся ночной тьме. И вороны, и голуби, похоже, разлетелись по своим гнездам. В теплых объятиях учителя мне хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Но я не делала ни того, ни другого. Я лишь тихонько прижималась к учителю.

Сквозь плотную ткань пиджака я слышала стук его сердца. Мы все так же тихонько сидели в темноте.

В этот раз мы пошли в бар Сатору засветло. Нечасто такое бывало.

Уже началась зима, так что, получается, не было еще и пяти вечера. Выполнив рабочее поручение, я готовилась больше не заглядывать в офис. Закончила я быстрее, чем ожидала, а потому решила пойти в бар и позвать учителя выпить, хотя раньше заглянула бы в торговый центр. Мои привычки изменились с тех пор, как мы с учителем начали, как он сам это назвал, «официально встречаться». А что же было до этого момента? Разве что тогда я не приглашала его специально – я точно так же приходила в бар засветло и весело проводила время за выпивкой, с волнением ожидая, придет ли учитель.

Никаких особых изменений не произошло. Разница была только в том, что теперь можно было не ждать.

– Хотя ждать все равно тяжело, – заметил Сатору, отрываясь от работы – он что-то нарезал за стойкой.

Хозяин бара впустил меня, несмотря на то, что заведение еще не было открыто:

– Ничего еще не готово, но можешь зайти. Присядь тут где-нибудь. Минут через тридцать открываемся. – С этими словами Сатору поставил передо мной бутылку пива и стакан, положил штопор и выдал мне тарелочку с мисо. – Бутылку открой сама, – произнес бармен, быстро нарезая что-то за стойкой.

– Ожидание тоже бывает приятным, – заметила я.

– Думаешь?

Пиво плавно стекало в желудок, понемногу согревая тело. Я лизнула мисо. Это было мисо с добавлением злаков.

– Я позвоню по телефону, – предупредила я Сатору, доставая из сумки мобильный и набирая номер учителя. Поначалу я не знала, на какой номер позвонить – на домашний или на мобильный – но остановила свой выбор на мобильном номере.

Учитель ответил после шестого гудка. Вернее, просто молча нажал на кнопку ответа. Первые несколько секунд он не произносил ни слова. Мобильные телефоны мужчина не любил – он объяснял это тем, что его раздражает задержка звука.

– Не то чтобы у меня были какие-то особые претензии к мобильным телефонам. К тому же, если звонить при других людях, получается довольно интересный эффект: ты как будто громко разговариваешь сам с собой.

– Но?..

– Но мне сложно сказать, хочу ли я пользоваться этим изобретением.

Этот короткий диалог состоялся, когда я попросила учителя носить с собой мобильный телефон.

Раньше он наверняка ответил бы категорическим отказом, но я так упорно рекомендовала ему приобрести телефон, что он не смог отказать. К слову, один парень, с которым я когда-то встречалась, сразу отмахивался от меня, если наши взгляды в чем-то не сходились, но за учителем я такого не замечала. Что это, доброта? В его случае, думаю, доброта эта происходила из его стремления к справедливости. Нет, он не пытался быть нежным со мной – скорее уж, эта доброта возникла из преподавательского желания выслушать меня без предрассудков. Это было намного приятнее обычной нежности.

Это было для меня открытием. Беспричинная нежность оказалась мне неприятна. Но мне нравилось, когда со мной общались на равных.

– На всякий случай. Мне так будет спокойнее, – объяснила я свои настойчивые рекомендации учителю.

– На какой это «всякий случай»? – попытался уточнить он, широко открыв глаза.

– Ну, на всякий.

– А все-таки, что ты имеешь в виду?

– Ну, например, если у вас обе руки заняты, а тут вдруг полил дождь, телефона-автомата поблизости нет, и спрятаться негде – под крышей в кафе полно людей, и надо поскорее вернуться домой… Что-нибудь вроде этого.

– Я в таких случаях просто иду домой под дождем.

– А вдруг вы бы несли что-нибудь, что нельзя мочить? Например, взрывчатку, которая детонирует от попадания воды!

– Я такое не покупаю.

– А вдруг у вас перед домом появится кто-нибудь опасный?

– Вообще-то, Цукико, вероятность встретить опасного человека где-нибудь у магазина и во время нашей с тобой прогулки примерно одинакова.

– А еще вы можете поскользнуться на мокрой дороге.

– По-моему, ты чаще меня падаешь. А я в походах по горам неплохо натренировался.

Учитель был совершенно прав. Я замолчала, опустив голову.

– Цукико, – тихо промолвил мужчина после некоторой паузы. – Хорошо, я все-таки обзаведусь мобильным телефоном.

– Что? – переспросила я.

– Я уже старик – никогда не знаешь, что может случиться. – Учитель погладил меня по макушке.

– Никакой вы не старик, – возразила я.

– Но взамен…

– Что?

– Взамен ты перестанешь называть мобильный телефон «мобильником». Говори нормально. Хорошо? Терпеть не могу это слово – «мобильник».

Вот так у учителя появился мобильный телефон. Иногда я звоню ему для тренировки, а вот сам он в итоге позвонил лишь раз.

– Учитель…

– Да?

– Ну… Я в баре у Сатору.

– Хорошо.

Учитель отвечал односложно. Он, конечно, всегда так делал, но в разговоре по мобильному эта привычка становилась особенно заметной.

– Вы придете?

– Да.

– Я рада.

– Я тоже рад.

Наконец-то он ответил нормально. Сатору ухмыльнулся. Выйдя из-за стойки, он отправился открывать заведение. Я взяла немного мисо на палец и лизнула. Зал был наполнен запахом готовящейся еды.

Меня беспокоило только одно: между нами до сих пор не было физической близости.

Я беспокоилась об этом примерно так же, как с возрастом начинают беспокоиться за свое здоровье во время менопаузы или как при каждом медосмотре с тревогой смотрят на результаты анализов. Так уж устроен человеческий организм: со временем все его системы изнашиваются – и гипофиз, и внутренние органы, и репродуктивная система. Я осознала это, когда задумалась о возрасте учителя.

Я, конечно, беспокоилась, но никакого недовольства не испытывала. Нет – значит нет. Но вот учитель, как мне казалось, имел иную точку зрения.

– Знаешь, меня кое-что беспокоит, – сказал как-то мой возлюбленный.

Тогда мы ели отварной тофу у него дома. Вернее, мы пили пиво, используя приготовленный учителем тофу в качестве закуски. Помимо самого тофу, в составе блюда были еще треска и златоцвет. Сама я к вареному тофу обычно ничего не добавляла. «Вот так незнакомцы и становятся близкими людьми», – пронеслось в моей затуманенной алкоголем голове.

– Беспокоит?

– Понимаешь… Мы с женой много лет этим не занимались…

– А? – Я удивленно приоткрыла рот, следя, чтобы учитель снова не положил туда палец. Стоило потерять бдительность – и он обязательно клал палец мне в рот. Учитель оказался гораздо большим озорником, чем могло бы показаться.

– Да ничего страшного, обойдемся и так, – поспешно успокоила его я.

– А разве так можно? – серьезным тоном спросил он.

– Наверное, нет. – Я села поудобнее, и учитель серьезно кивнул.

– Физический контакт очень важен, Цукико. И от возраста это не зависит. – Он говорил тем же уверенным тоном, каким в школе зачитывал «Повесть о доме Тайра»[31]. – Но я не уверен, получится ли у меня. Если я попробую это сделать без должной уверенности и ничего не выйдет – я стану еще нерешительнее. Это так пугает меня, что не хватает смелости даже попытаться, – продолжил он тем же тоном. – Прошу прощения, – Закончив свою «Повесть о доме Тайра», учитель низко опустил голову. Я тоже низко склонилась, сидя все в той же позе.

«Я помогу, так что давайте все-таки попытаемся», – хотела сказать я, но, подавленная серьезностью учителя, не смогла, как не смогла и попытаться подбодрить его – мол, не беспокойтесь. «Давайте лучше ограничимся объятиями и поцелуями, как обычно», – но и этого я произнести не сумела.

Сказать я ничего не смогла, а потому просто наполнила бокал учителя пивом. Он выпил до дна, а я вынула из кастрюли треску. Листья златоцвета прилипли к рыбе, и получилось красивое контрастное сочетание белого и зеленого.

– Смотрите, как красиво, – заметила я, и мужчина улыбнулся, а потом привычно погладил меня по макушке.

Во время свиданий мы куда только не ходили. На свидания мы отправились исключительно в те места, которые нравились учителю.

– Пойдем на свидание, – говорил мужчина.

Жили мы недалеко друг от друга, но встречались всегда на ближайшей к месту свидания станции. До нужной станции мы ехали по отдельности. Если же вдруг случайно встречались в поезде по пути к месту назначения, то учитель всегда бормотал что-нибудь вроде: «Ох ты, Цукико, какая неожиданная встреча!»

Чаще всего мы ходили в океанариум. Учитель любил рыб.

– В детстве я любил рассматривать ихтиологические атласы, – объяснил он.

– В детстве – это в каком возрасте?

– В младших классах где-то.

Учитель показывал мне свои фотографии времен начальной школы. На старых, выцветших фотографиях он стоял в матросской кепке, щурясь, как от яркого света.

– Какая прелесть! – восхитилась я, на что он кивнул:

– А ты и сейчас прелесть.

Мы с учителем стояли перед аквариумом с тунцами. Пока мы любовались плавающими по кругу рыбами, у меня возникло ощущение, что когда-то довольно давно мы уже где-то стояли точно таким же образом.

– Учитель, – позвала я.

– Что такое? – отозвался он.

– Я люблю вас.

– Я тебя тоже.

Все это мы говорили совершенно серьезно. Мы всегда сохраняли серьезность. Даже когда шутили. Кстати, тунцы тоже были совершенно серьезны. Совершенно серьезным оказалось практически все живое в этом мире.

Конечно же, в Диснейленде мы тоже побывали. Глядя на ночной парад, учитель немного прослезился. Я тоже заплакала. Мы оба плакали, думая каждый о своем.

– Свет в ночи навевает печаль, – заметил учитель, прижимая к носу большой белый платок.

– А вы, оказывается, тоже иногда плачете…

– С возрастом слезные железы слабеют, знаешь ли.

– Люблю вас, учитель.

Мужчина не ответил. Он пристально смотрел на парад. Взглянув на его профиль в лучах света, я заметила, что глаза у него впалые.

– Учитель, – позвала я, но он снова не ответил.

Я позвала еще раз – та же реакция. Взяв его под руку, я внимательно смотрела на Микки, лилипутов и Спящую Красавицу.

– Замечательное получилось свидание, – проговорила я.

– Мне тоже понравилось, – наконец ответил он.

– Пригласите меня еще куда-нибудь.

– Обязательно.

– Учитель?

– Да?

– Учитель?

– Да?

– Не уходите никуда, пожалуйста.

– А я и не уйду.

Музыка стала громче, запрыгали лилипуты. Процессия вскоре удалилась, оставив нас с учителем в темноте. Мимо прошествовал, покачивая бедрами, последний в строю Микки-Маус. Мы взялись за руки. А потом вздрогнули.

Ах да, надо бы рассказать о том единственном разе, когда учитель сам позвонил мне по мобильному. О том, что звонил он не с домашнего аппарата, я догадалась по шуму на фоне.

– Цукико, – произнес мужчина.

– Да?

– Цукико.

– Да?

Теперь все было ровно наоборот – настала моя очередь давать односложные ответы.

– А ты и правда хорошая девочка.

– А?

Но учитель вдруг сбросил звонок. Я тут же перезвонила, но он не взял трубку. Часа через два я позвонила ему на домашний, и в этот раз учитель ответил.

– Что это было?

– Да просто вдруг захотелось позвонить.

– А откуда звонили?

– От овощного магазина у станции.

– Овощного магазина? – переспросила я.

– Заходил за дайконом и пекинской капустой, – пояснил он. Я засмеялась, и учитель на том конце провода тоже рассмеялся.

– Цукико, приходи ко мне прямо сейчас, – вдруг попросил он.

– К вам домой?

– Да.

Я быстро закинула в сумку зубную щетку, пижаму и туалетную воду и побежала к дому возлюбленного. Учитель встретил меня у ворот. Взявшись за руки, мы сразу прошли в комнату, и он тут же расстелил футон. Я застелила его простыней. Работая, как конвейер, мы быстро приготовили себе спальное место.

Не говоря ни слова, мы вместе свалились на футон. Объятия учителя впервые были сильными и страстными.

Ту ночь я провела в доме учителя. Спали мы вместе. Открыв утром ставни, мы увидели плоды аукубы, сиявшие в солнечных лучах. Бюльбюли прилетели подкрепиться спелыми ягодами. Их голоса разносились по всему саду. Мы с учителем сидели плечом к плечу и наблюдали за пернатыми гостями.

– Какая же ты хорошая, – выдохнул мужчина.

– Люблю вас, – произнесла я с улыбкой. Бюльбюли отреагировали громкими криками.

Кажется, это было уже очень давно. Проведенное с учителем время промчалось быстро, но оставило яркие воспоминания. Два года после нашего воссоединения. Три – с того момента, когда мы начали встречаться, как говорил учитель, «в романтическом смысле». Столько времени мы провели вместе.

А ведь на самом деле это было совсем недавно…

Портфель учителя достался мне. Так он написал в своем завещании.

Сын учителя, как оказалось, мало походил на отца. Он молча поклонился мне и в этой позе чем-то напомнил моего возлюбленного.

– Я слышал, при жизни мой отец, Харуцуна, был многим вам обязан, – сказал он, склонившись в глубоком поклоне.

Харуцуна. Когда я услышала имя учителя, глаза наполнились слезами. А ведь до сих пор я почти не плакала… Сейчас же я заплакала от того, что человек по имени Мацумото Харуцуна казался мне незнакомцем. Я заплакала от осознания того, что стоило мне сильно привязаться к учителю – и он меня покинул.

Портфель учителя до сих пор стоит у меня на туалетном столике. Я иногда хожу в бар к Сатору. Уже, конечно, не так часто, как раньше. Сам Сатору ничего не говорит – он вечно занят и носится туда-сюда. В баре тепло, поэтому я иногда засыпаю прямо за стойкой.

– Нельзя так вести себя в общественном месте, – наверняка пожурил бы меня учитель.

В дальние края привел меня мой путь, В рваном платье не спастись от стужи… Стоит только в небо ясное взглянуть – В тоске по дому сердце занедужит.

Когда-то давно учитель рассказал мне об этом стихотворении Ирако Сэйхаку. Но порой я в одиночестве читаю вслух и не изученные в школьные годы стихи.

– Смотрите, что я выучила без вас, – бормочу я себе под нос.

– Учитель, – зову я, и порой его голос отзывается откуда-то с потолка:

– Цукико.

– А я теперь добавляю к вареному тофу треску и златоцвет, как вы. А давайте как-нибудь снова встретимся? – шепчу я, и голос с потолка отвечает:

– Обязательно встретимся!

В такие ночи я открываю его портфель и заглядываю внутрь. А там ничего нет – только совершенно пустое пространство. Только зыбкая, ненадежная пустота.

Комментарий (Кида Гэн[32])

Каваками Хироми в одном из интервью так рассказывала о течении времени в своих произведениях:

«Да, верно, время в моих рассказах никогда не течет прямо. Я не пытаюсь специально запутать читателя, просто пишу, исходя из ощущений персонажей, – и время само по себе начинает скакать взад-вперед, а события вдруг встревают в уже существующую линию. Порой мне было очень сложно выстроить логически стройное повествование. Время просто не хочет течь так, чтобы соответствовать тому, что я хочу написать». («Мир литературы», октябрь 2003 года.)

Когда я это прочитал, мне показалось, что я смог совсем немного приоткрыть один из секретов Каваками Хироми, которая всегда казалась мне такой загадочной. И я попытался понять, почему, собственно, так думал. Объяснение получается довольно длинным и путаным, но вот к чему я в итоге пришел.

Я как-то читал, что роман, как литературная форма, появился благодаря индивидуализму современных людей. Конечно, если анализировать абсолютно все актуальные в наше время романы, начиная с «Дон Кихота», едва ли получится сделать такой вывод, но если опираться на так называемые «романы воспитания» от «Вильгельма Мейстера» Гёте до «Волшебной горы» Томаса Манна, то данная теория выглядит вполне стройной. В широко известной «Теории романа» Лукача[33] на этот счет говорилось следующее:

«Внутренняя форма романа представляет собой, таким образом, процесс движения проблематичного индивида к самому себе, как путь от смутной погруженности в наличную действительность, гетерогенную и, с точки зрения индивида, лишенную смысла, к ясному самосознанию». («Теория романа (Опыт историко-философского исследования форм большой эпики)». Новое литературное обозрение. 1994. № 9. С. 19–78.)

Разумеется, структура романа подразумевает линейное течение времени. На эту тему Лукач вспомнил «Вильгельма Мейстера» Гёте и «Феноменологию духа» Гегеля. Странно включать «Феноменологию духа» в список романов, но в восприятии Лукача эти два произведения, похоже, накладываются друг на друга. В любом случае, важно отметить, что современный тип личности – это человек, который, сохраняя идентичность, продолжает искать себя, а сама современность, соответственно, представляет собой эпоху, когда мироощущение сфокусировано на такой личности.

Однако были и деятели, подвергавшие сомнению эту современную индивидуалистическую картину мира и говорившие о ее преодолении, – Маркс, Ницше, Фрейд, а также те мыслители, на которых они оказали влияние, и с другой стороны – сами писатели-романисты двадцатого века с их стремлением уйти от жанровых рамок, включающих в себя линейность времени в произведении, и таким образом разрушить господствующую концепцию уже изнутри. Думаю, совершенно очевидно, что литературная деятельность Кафки, Музиля, Джойса и Фолкнера шла именно в этом направлении. Они вложили невероятное количество энергии в свою борьбу с современными тенденциями, а потому среди таких мыслителей оказалось немало тех, кто склонялся к идеям нацизма и до самой смерти подвергался критике. Среди писателей также было немало тех, кто не выдержал этого давления. Более того, при всем этом даже не ясно, насколько их усилия принесли плоды. Но все же именно эти их усилия, несмотря на малую результативность, стали ориентиром и для нас во второй половине двадцатого века.

Тем временем Каваками, кажется, ни о чем таком даже и не задумывалась – она с невероятной легкостью нашла свое место в постмодерне, куда ее предшественники могли только стремиться. По крайней мере, для меня все выглядит именно так. И именно поэтому она кажется мне загадочным писателем. А ключ к частичной разгадке ее секрета, по моему мнению, находится в той цитате из интервью, которую я привел в самом начале.

Каваками с самого начала находится за пределами временной линии. Но «Портфель учителя» по сравнению с другими произведениями, придерживается относительно четкого линейного течения времени. Сезоны в произведении идут своим чередом: «Поход за грибами» происходит осенью, затем – «Новый год», весеннее «Любование цветами», «Июньская гроза», летнее путешествие в главе «На острове», и снова осенние «Сверчок» и «В парке». Однако и в «Походе за грибами», и в «Новом году», и в «На острове» временная линия искажается, в нее вторгаются новые события, время порой начинает течь в обратном направлении. К тому же во всем произведении не обозначено ни одной конкретной даты. История любви Цукико и ее учителя могла бы происходить когда угодно. Вот почему здесь стоит говорить об особом течении времени в данном произведении.

И автор преодолевает не только линейное восприятие времени. В произведении Каваками рушатся все стены, выстраиваемые антропоцентризмом, а если еще точнее – современным западным гуманизмом, в котором под «человеком» подразумевается прежде всего здоровый взрослый белый мужчина. Рушатся преграды, отделявшие живое от неживого, людей от животных, мужчин от женщин, взрослых от детей, здоровых от больных, разум от чувств, природу от человеческого общества, и даже живых от мертвых, и благодаря этому можно свободно путешествовать между разделенными до сих пор мирами.

Добиться такого эффекта весьма непросто, так почему же Каваками делает это с такой поразительной легкостью?

Что это – ее индивидуальность или просто такое время? Несомненно, дело в личных особенностях автора, однако для того, чтобы можно было их оценивать, должно пройти достаточно времени. Не потому ли сейчас так ценится, например, Утида Хяккэн, что для этого наконец пришло подходящее время? В последней четверти двадцатого века постмодерн стал предметом активных обсуждений, но можно ли сказать, что именно эти обсуждения сформировали восприятие Каваками? Скорее всего, это не так, но я не могу не думать об этом.

Так как я дерзнул дать прозаический комментарий к такому замечательному произведению, в конце этого комментария позволю себе привести два моих самых любимых момента из «Портфеля учителя». Первый из них – концовка главы «Сверчок».

«С реки поднимался осенний ночной ветер.

– Спокойной ночи, учитель. Футболка вам очень идет. Давайте сходим выпить, когда совсем поправитесь. Давайте сходим в бар к Сатору, выпьем. Уже осень, так что на закуску возьмем что-нибудь теплое, – говорила я, словно обращаясь к учителю, находившемуся сейчас в нескольких сотнях метров от меня.

Я продолжала говорить, медленно шагая вдоль реки, словно беседуя с луной в небе».

Потрясающая сцена. Хочется, чтобы и тебя самого кто-нибудь так же окликнул – все равно кто. Второй момент из самого конца произведения. Настолько сильный, что, думаю, его процитировал бы любой:

«Кажется, это было уже очень давно. Проведенное с учителем время промчалось быстро, но оставило яркие воспоминания. Два года после нашего воссоединения. Три – с того момента, когда мы начали встречаться, как говорил учитель, «в романтическом смысле». Столько времени мы провели вместе.

А ведь на самом деле это было совсем недавно…»

Когда читал эти строки, глаза наполнились слезами от сильных эмоций, несмотря на логичность развязки. Полагаю, именно в этом и состоит сила данного произведения.

 Традиционная японская еда, произведенная из сброженных соевых бобов.

 Строки из «Записок у изголовья» Сэй-Сёнагон.

 Японский термин для однопорционной упакованной еды. Традиционно бэнто включает в себя рис, рыбу или мясо и один или несколько видов нарезанных сырых или маринованных овощей в одной коробке с крышкой.

 Тайфун «Вера», также известный как тайфун Исэван, обрушившийся на Японию в сентябре 1959 года.

 Ирако Сэйхаку (1877–1946) – японский поэт.

 Пищевой продукт из соевых бобов. Традиционный компонент восточноазиатской и юго-восточной азиатской кухни.

 Речь идет о китайской системе летоисчисления гань-чжи (шестидесятилетний цикл), основанной на комбинации десятеричного и двенадцатеричного циклов.

 Традиционные японские носки высотой до лодыжки с отделенным большим пальцем. Носятся с традиционной японской обувью с ремешками.

Японская профессиональная бейсбольная команда из Токио, выступающая в Центральной лиге профессионального бейсбола Японии.

 Профессиональная бейсбольная команда компании Nippon из префектуры Хёго, выступающая в Центральной лиге профессионального бейсбола Японии.

 Чайный дом на тракте Токайдо.

 Бар и бренд алкогольных напитков из Токио.

 Продукт традиционной японской кухни, густая паста, изготавливаемая путем брожения соевых бобов, риса, пшеницы или смеси из них с помощью специального вида плесневых грибов.

Традиционный японский предмет мебели, низкий деревянный каркас стола, накрытый матрасом или тяжелым одеялом, на который сверху положена столешница. Под одеялом располагается источник тепла, часто встроенный в стол.

 Традиционная японская постельная принадлежность в виде толстого хлопчатобумажного матраса, расстилаемого на ночь для сна и убираемого утром в шкаф.

Корнеплод, также известный как японская редька или японский редис.

 Вид многолетних растений рода Аморфофаллус, а также лапша, приготовленная с использованием этого растения.

Утида Хяккэн (1889–1971) – японский поэт и писатель.

 «Неопытный карманник» – новелла, впервые изданная в сборнике серии «Гэндай Нихон бунгаку дзэнсю» («Полное собрание современной японской литературы») в 1991 году.

 Небольшой город в префектуре Тотиги, известный гончарными изделиями. Керамика Масико отличается простыми формами, неброскими цветами и долговечностью.

 Гостиница в традиционном японском стиле.

 Маты, которыми в Японии застилают полы домов (традиционного типа). Плетутся из тростника игуса (ситника) и набиваются рисовой соломой, хотя в последнее время для набивки используется и синтетическая вата.

 Соус японской кухни из сока цитрусовых, мирина (сладкого рисового вина) и даси (традиционного японского бульона, обычно – рыбного).

 Традиционная японская одежда, представляющая собой летнее повседневное хлопчатобумажное, льняное или пеньковое кимоно без подкладки.

 По правилам написания японских трехстиший хайку, они должны следовать схеме распределения слогов 5–7–5, тогда как в упомянутом стихотворении порядок строк изменн – из семи слогов состоит не вторая, а третья строка.

Придуманный в Японии командный вид спорта с молотком, вдохновленный крокетом.

 Японское экономическое чудо – период рекордного роста японской экономики, начавшийся с середины 1950-х и продолжавшийся до нефтяного кризиса 1973 года.

Период в японской истории с 794 по 1185 год.

 Период с 1185 по 1333 год.

 Роман для детей 1933 года, написанный немецким писателем Эрихом Кестнером.

 Японское средневековое предание о разгроме клана Тайра кланом Минамото в борьбе на протяжении XII века.

 Кида Гэн (1928–2014) – японский философ.

 Дьёрдь Бернат Лукач Сегедский (Дьёрдь Бернат Лёвингер, Георгий Осипович Лукач) (1885–1971) – венгерский философ-неомарксист еврейского происхождения, литературный критик.