Сначала давайте определимся хотя бы со следующим: Слау-башня не только не расположена в Слау, но и вовсе не башня. Парадная дверь ее прячется в грязной нише между двумя объектами коммерческой недвижимости, в лондонском округе Финсбери, в двух шагах от станции метро «Барбикан». Слева от двери расположилась бывшая газетная лавка, ныне — газетно-бакалейно-алкогольная, где все более значительная часть выручки приходится на доход от проката видеодисков; справа — китайский ресторанчик «Новая империя», с неизменно задернутыми плотными красными шторами. В витрине тут висит бессменное, отпечатанное на машинке и выцветшее в желтизну меню, куда время от времени фломастером вносятся правки. В то время как газетная лавка остается на плаву благодаря диверсификации бизнеса, «Новая империя» заняла осадное положение, выбрав в качестве долгосрочной стратегии выживания перманентное урезывание производственных затрат: блюда из меню регулярно вычеркиваются, словно закрытые поля на игровой карточке лото. Одно из глубоких убеждений Джексона Лэма состоит в том, что в один прекрасный день в меню «Новой империи» не останется ничего, кроме обжаренного с яйцом риса и свинины под кисло-сладким соусом, которые будут подавать за плотными красными шторами втихаря, словно гастрономическая скудость заведения является государственной тайной.

Парадная дверь, как отмечено ранее, прячется в нише. Выкрашенная бог весть когда в черный цвет, дверь основательно заляпана дорожной грязью, а узкое прямоугольное окошко над притолокой никогда не освещается изнутри. Пустая молочная бутылка стоит у порога так давно, что усердиями городских лишайников срослась с тротуаром. Дверной звонок отсутствует, а щель почтового ящика затянулась как царапина на детской коленке: если бы и пришла какая-то почта (а она никогда не приходила), то она бы лишь потыкалась в лючок, но внутрь так и не проникла. Создавалось впечатление, что дверь бутафорская и единственное ее предназначение — служить санитарной буферной зоной между газетной лавкой и рестораном. И в самом деле, можно целыми днями сидеть на автобусной остановке напротив, но так ни разу и не увидеть, чтобы кто-то воспользовался этой дверью. Однако любому, кто засиживается на остановке напротив, неизменно дают понять, что его присутствие не остается незамеченным. Рядом вдруг присаживается кряжистый детина, скорее всего жующий жвачку. Внешность детины отбивает всякую охоту задерживаться в его компании; все в нем выдает подспудную ненависть, злобу, затаенную так давно, что уже не важно, на ком ее выместить; он так и будет сидеть и смотреть на вас, пока вы не скроетесь из виду.

А вот в газетную лавку то и дело заходят люди. Снаружи, на тротуаре, тоже всегда оживленно: народ неизменно снует туда-сюда. Регулярно проезжает уборочная машина, крутящимися щетками запихивая себе в пасть и окурки, и осколки, и пивные пробки. Два встречных пешехода, пытаясь разминуться, проделывают знакомую каждому каденцию упреждающих па, зеркально повторяя движения друг друга, но в конце концов благополучно расходятся, избежав коллизии. Говорящая по мобильному телефону дама на ходу бросает взгляд на отражение в витрине. Высоко в небе стрекочет вертолет, передавая радиослушателям информацию о пробках и дорожных работах.

Но среди этой повседневной суеты дверь остается закрытой. Слау-башня возвышается на три этажа поверх «Новой империи» и газетной лавки, уходя в неприветливое октябрьское небо Финсбери обшарпанными и грязными окнами, которые, однако, не матового стекла. С верхней палубы автобуса, задержавшегося здесь на некоторое время (что, благодаря совместным усилиям светофора и вечно что-то ремонтирующих дорожников вкупе со знаменитой инертностью лондонских автобусов, происходит регулярно), пассажирам открывается вид на комнаты второго этажа, где преобладают желтоватые и серые тона. Поношенная желтизна, обшарпанная серость. Желтизна принадлежит стенам, вернее, тем их участкам, что можно разглядеть за серыми канцелярскими шкафами и за серыми же казенными стеллажами, на которых выстроились изрядно устаревшие справочники: иные завалились навзничь, другие оперлись на товарищей по полке, некоторые пока стоят ровно; призрачность надписей на корешках — результат ежедневного омовения электросветом. Тут же стопки скоросшивателей, кое-как распиханные по стеллажам, а некоторые засунуты вертикально между стоек, одна папка поверх другой; самые верхние нависли косым карнизом, грозя обрушиться. Потолки тоже желты нездоровой желтизной, тут и там подмазанной паутиной. Что касается столов и стульев в комнатах второго этажа, то они сработаны из того же прочного серого металла, что и стеллажи, а возможно, и реквизированы по списанию из того же казенного учреждения — бывшей казармы или административного блока исправительного заведения. На этих стульях не предашься размышлениям, откинувшись на спинку и уставившись в никуда. Да и столы не из тех, которые принято украшать безделушками и фотографиями, дающими представление о личности и характере владельца. Вся обстановка сообщает, что работа, которой тут занимаются, не настолько важна, чтобы заботиться о комфорте людей, ее выполняющих. От них требуется просто сидеть и заниматься своим делом, не отвлекаясь по возможности ни на что иное. А в конце рабочего дня — покинуть здание через черный ход, не привлекая внимания ни водителей мусороуборочных машин, ни дам с мобильными телефонами.

Обозреть третий этаж с верхней палубы автобуса можно лишь частично, хотя и там просматриваются пожелтевшие от никотина потолки. Но будь наш автобус даже трехэтажный, ничего нового мы бы тут не увидели: комнаты третьего этажа до зевоты похожи на комнаты второго. К тому же информация, предоставляемая позолоченными буквами, выведенными на оконных стеклах третьего этажа, должна сполна удовлетворять праздное любопытство. Надпись гласит: «У. У. Хендерсон, юридические и нотариальные услуги». Порой за витиеватостью засечных литер этого давно неактуального логотипа появляются очертания человеческой фигуры. Фигура безучастно глядит на улицу внизу, словно всматривается в нечто совершенно иное. Чем бы это ни было, оно недолго привлекает внимание фигуры. Проходит секунда-другая, и она исчезает.

Последний этаж здания подобных спектаклей не дает — окна здесь зашторены. Обитатель четвертого этажа явно предпочитает, чтобы внешний мир по возможности меньше напоминал о себе, а шальной луч солнца вдруг не потревожил сумрак внутри. Но и из этого можно извлечь определенные сведения, ибо данный факт указывает на то, что кто бы ни населял данный этаж, он имеет право выбрать себе сумрак, а свободой выбора, как правило, обладает только начальство. Таким образом, Слау-башня (это название не встретить ни в каком официальном документе, ни на вывеске, ни на бланке, ни на счете за коммунальные услуги или в кадастровом свидетельстве, ни на какой визитке, ни в телефонном справочнике, ни в реестре недвижимости по той причине, что оно не является названием данного здания, кроме как исключительно в разговорном контексте) очевидно управляется сверху вниз, хотя, судя по насквозь унылым интерьерам, иерархическая вертикаль тут довольно куцая. Вы сидите либо наверху, либо не наверху. А наверху сидит один Джексон Лэм.

Наконец светофор переключается. Автобус, прокашлявшись, трогается с места и возобновляет свое валкое продвижение к собору Святого Павла. В последние секунды наша пассажирка в бельэтаже может подумать: а вот каково было бы работать в такой конторе? Или даже еще чуть-чуть пофантазировать о том, что под видом хиреющей юридической консультации в этом здании на самом деле располагается нечто вроде надземной темницы, в которую в виде наказания заточаются сотрудники некой крупной организации: наказания за пристрастие к наркотикам, алкоголю или распутству; за интриги и предательство; за недовольство и сомнения; а также за непростительную оплошность, в результате которой некто подорвал себя на платформе метро, убив и покалечив ориентировочно сто двадцать человек и нанеся фактического материального ущерба на тридцать миллионов фунтов, помимо двух с половиной миллиардов, недополученных вследствие данного инцидента туристической отраслью; словом — что-то вроде корпоративного каменного мешка, где среди завалов пыльных папок доцифровой эры за ненадобностью тихо доживает век кучка ведомственных отщепенцев.

Эта фантазия, разумеется, забудется едва ли не раньше, чем автобус проедет под близлежащим пешеходным мостиком. Но одно крошечное подозрение задержится еще на мгновение-другое: что, если желто-серая цветовая гамма, преобладающая в интерьерах здания, тоже является не тем, чем выглядит на первый взгляд? Что, если эти желтые потолки вовсе не желтые, а белые, пожелтевшие от табака и перегара, от испарений, исторгаемых «моментальной» лапшой, заваренной кипятком, и волглой верхней одеждой, разложенной сушиться на батареях? И что, если эта серость — вовсе не серость, а основательно обшарпанная чернота? Но и эти мысли быстро улетучатся, ибо ничто имеющее отношение к Слау-башне никогда не запоминается надолго. Лишь название ее вынесло испытание временем, родившись много лет назад в будничном трепе агентов.

— Лэма сослали.

— Куда его? Что за дыра?

— Всем дырам дыра.

— Господи, неужто в Слау?

— Практически.

В атмосфере тайн и легенд этого оказалось достаточно, чтобы прозвание приклеилось к новой вотчине Джексона Лэма, где все некогда черно-белое теперь стало желто-серым.

В начале восьмого утра в окне третьего этажа зажегся свет и позади «У. У. Хендерсон, юридические и нотариальные услуги» появился человеческий силуэт. Внизу, на улице, позвякивал тарой электрокар молочника. Человек ненадолго задержался у окна, словно ожидая какого-то подвоха, но, как только молочник проехал, снова скрылся из виду. В кабинете он вернулся к прерванному занятию: вытряхиванию содержимого раскисшего мусорного мешка на газету, расстеленную поверх протертого и выцветшего ковра.

Вонь немедленно заполнила помещение.

Морщась, он опустился на колени и руками в хозяйственных перчатках начал разбирать это месиво.

Яичная скорлупа, огрызки, молотый кофе в размокших бумажных фильтрах, чайные пакетики пергаментного цвета, обмылок, этикетки с банок, пластиковая бутылка из-под соуса, испачканные папильотки кухонных салфеток, порванные конверты из упаковочной бумаги, винные пробки, пивные, перекрученная спираль-корешок и задняя обложка блокнота, осколки фаянса, которые ни во что не складываются, жестяные лоточки из-под еды навынос, скомканные клейкие листочки-напоминалки, коробка из-под пиццы, скрюченный тюбик из-под зубной пасты, две картонки из-под сока, банка из-под гуталина, пластмассовый совочек и семь аккуратных сверточков, тщательно упакованных в страницы антифашистского ежемесячника «Прожектор».

И масса другого добра, немедленная идентификация которого не представлялась возможной. Все это лежало мокрое и лоснящееся, словно слизняк, в свете лампочки под потолком.

Он сел на корточки. Взял один из свертков «Прожектора» и со всей возможной осторожностью развернул.

На ковер высыпалось содержимое пепельницы.

Он помотал головой и бросил вонючую бумагу в общую кучу.

С лестницы донесся какой-то звук, и он замер. Но звук не повторился. Войти в Слау-башню или выйти из нее можно было через исключительное посредство заднего двора с плесневелыми осклизшими стенами, и всякий, кто входил, непременно оповещал о своем прибытии громким и неприветливым звуком, так как отсыревшая дверь черного хода каждый раз нуждалась (как и большинство пользовавшихся ею) в добром пинке. Но то был совсем другой звук. Он тряхнул головой и решил, что просто здание просыпается, расправляя несущие балки, или что там еще делают старые дома наутро после ночного дождя. Дождя, под которым он собирал бытовые отходы журналюги.

Яичная скорлупа, огрызки, молотый кофе в размокших бумажных фильтрах…

Он поднял еще один сверток — смятый заголовок клеймил недавний марш Британской национальной партии — и осторожно понюхал. Пепельницей не пахло.

— Порой чувство юмора серьезно осложняет жизнь, — произнес Джексон Лэм.

Ривер выронил сверток.

Лэм стоял в дверях, прислонившись к косяку. Щеки его поблескивали, как всегда после физических усилий, к которым относился и подъем по лестнице, пусть и осуществленный так, что не скрипнула ни ступенька. Сам Ривер едва ли был способен на подобный уровень маскировки, даром что далеко не так грузен, как Лэм, тучность которого концентрировалась по центру, словно беременность. Сейчас ее скрывал заношенный серый плащ, а с зонта, висевшего в сгибе локтя, текло на пол.

Ривер, стараясь не показать, что чуть было не получил инфаркт, ответил:

— Думаете, он намекает, что мы нацисты?

— В общем-то, да. Разумеется, он намекает, что мы нацисты. Но, вообще-то, я о том, что ты устроил бардак на чужой половине кабинета. Сид будет в восторге.

Ривер поднял уроненный сверток, однако раскисшая бумага расползлась в руках, и содержимое — каша из мелких костей и кожи — вывалилось наружу, на один жуткий миг показавшись вещдоком зверского детоубийства. Затем из предложенного ассортимента сложились очертания курицы — уродливой (ноги да крылья), но тем не менее безошибочной курицы. Лэм хрюкнул. Ривер комкал размокшие газетные обрывки и швырял в общую кучу. Черная и красная типографская краска не хотела разлучаться. Некогда желтые резиновые перчатки теперь стали цвета шахтерских пальцев.

— Ума палата, — сказал Лэм.

«Спасибо, — подумал Ривер. — Большое спасибо за данное наблюдение».

Прошлым вечером он отирался у квартиры газетчика за полночь, отвоевывая хоть какое-то укрытие под кургузым карнизом дома напротив, покуда дождь хлестал так, что Ною и в страшном сне бы не привиделось. Большинство жильцов давно исполнили свой гражданский долг: мусорные мешки, словно черные свинки, расселись вдоль фасадов, а казенные муниципальные контейнеры несли караул у дверей. Но под дверью журналюги было пусто. Холодная вода текла за шиворот, прокладывая себе тропинку вдоль спины и в межъягодичье, и он знал, что, сколько тут ни стой, ничего путного из этого не выйдет.

— Смотри не попадись, — сказал тогда Лэм.

«С хрена ли мне попадаться?» — подумал Ривер, а вслух ответил:

— Постараюсь.

— Парковка только для жильцов, — добавил Лэм, словно сообщал секретный пароль.

Только для жильцов. И что с того?

А то, запоздало сообразил он, что отсидеться в машине не получится. Не получится устроиться поуютней, слушать, как дождь барабанит по брезентовой крыше, и поджидать, когда вынесут мешки. Появление инспектора парковочного надзора (или как их там нынче называют) после полуночи хоть и маловероятно, но не исключается полностью.

Все, чего ему теперь не хватало, — это штраф за парковку. Выписанный прямо на месте. Официальная засветка.

«Смотри не попадись».

Таким образом и случился карниз под проливным дождем. И хуже того — свет, мерцающий за тонкими шторами журналюжьей квартиры на первом этаже, и тень, постоянно мелькающая за ними. Будто писака, сидя в тепле и сухости, покатывался со смеху, представляя себе Ривера, ждущего под дождем, когда он вынесет помойку, чтобы выкрасть ее и подвергнуть негласному исследованию. Словно журналюга обо всем знал.

А вскоре после полуночи Риверу подумалось, что, может быть, тот и на самом деле знает.

В течение последних восьми месяцев это случалось с ним регулярно. Время от времени он брал общую картину происходящего и встряхивал ее, словно перемешанные фрагменты пазла. Иногда фрагменты складывались в другую картину, иногда не складывались вовсе. Что же такого важного может быть в журналистском мусоре, что Джексон Лэм послал Ривера на его первое полевое задание с тех пор, как его, Ривера, перевели в Слау-башню? Может быть, все дело действительно было в мусоре. А может, в том, чтобы заставить Ривера проторчать пару-тройку часов под проливным дождем, пока писака и Лэм, болтая по телефону, надрывали животики.

А ведь прогноз обещал дождь. Да что там прогноз! Дождь лил уже тогда, когда Лэм посылал его на задание.

«Парковка только для жильцов», — сказал он.

«Смотри не попадись».

Прошло еще десять минут, и Ривер решил, что всему есть предел. Никакой мусор сегодня не появится, а если и появится, то будет означать лишь то, что Ривер повелся на идиотский розыгрыш… Он повернул восвояси, подхватил на ходу первый попавшийся мешок и зашвырнул его в багажник машины, оставленной у ближайшего паркомата. И поехал домой. И лег в постель.

Где пролежал два часа, наблюдая, как фрагменты складываются в новую картинку. Возможно, Джексон-Лэмово «смотри не попадись» означало именно это: Риверу дано важное поручение, которое необходимо выполнить, не засветившись. Не бог весть какое важное (в этом случае задание получил бы Моди или Сид), однако достаточно важное, чтобы не быть проваленным.

Или же это была проверка. Проверка того, способен ли Ривер выйти под дождем на улицу и вернуться обратно с мешком мусора.

Вскоре он снова вышел на улицу, забросив подобранный раньше мешок в первый встречный мусорный бак. Неспешно дефилируя мимо дома журналюги, Ривер едва поверил глазам: он был на месте — прислоненный к стене, под окном, черный, завязанный узлом мешок…

Содержимое мешка теперь было рассыпано перед ним на полу.

— Ну, дальше тут сам разберешься, — сказал Лэм.

— Что именно мы ищем? — спросил Ривер.

Но Лэм уже вышел из комнаты; продолжал он подъем шумно — каждый скрип и покряхтывание отзывались эхом на лестнице, — в то время как Ривер остался один, по-прежнему стоя на Сидовой половине кабинета, посреди неблагоуханной кучи отбросов, и по-прежнему терзаясь подспудным, но неистребимым чувством, что для Джексона Лэма он — козел отпущения.

Столики в кафе «У Макса» всегда стояли чуть ли не впритык в оптимистичном ожидании наплыва посетителей, которому никогда не было суждено осуществиться. Непопулярность заведения объяснялась просто: это было плохое заведение. Молотый кофе тут заряжали в машину по второму разу и зачастую торговали позавчерашней выпечкой. Регулярные посетители были исключением, нежели правилом. Но один утренний завсегдатай все-таки был, и стоило ему появиться на пороге, с пачкой газет под мышкой, как кто бы ни стоял за прилавком, начинал наливать его чашку. Текучка персонала не являлась помехой: приметы постоянного клиента передавались новым работникам наряду с инструкциями по эксплуатации кофейного агрегата. «Бежевый плащ. Лысеющий шатен. Вечно не в духе». И разумеется, эти самые газеты.

Тем утром витрина кафе потела изнутри и мокла снаружи. С плаща капало на шахматный линолеум. Если бы не целлофановый пакет, то газеты давно бы уже превратились в отличный материал для поделок из папье-маше.

— Доброе утро.

— Скорее, паршивое.

— Вас, сэр, мы рады видеть в любую погоду.

Его приветствовал сегодняшний Макс. Для Роберта Хобдена все они были Максами. Тем, кто хотел, чтобы их различали, не следовало работать за одним и тем же прилавком.

Хобден устроился в своем обычном углу. Кроме него, в заведении было всего трое посетителей. За соседним столиком, лицом к окну, сидела рыженькая; со спинки ее стула свешивался черный плащ. На рыженькой была белая блузка без ворота и черные лосины по щиколотку. Он это заметил потому, что она сидела, заведя стопы за ножки стула, как делают дети. Перед ней лежал маленький ноутбук. Она не сводила взгляда с экрана.

Макс принес его латте. Буркнув что-то вроде «спасибо», Роберт Хобден, как обычно, выложил на стол ключи, мобильный и бумажник. Он терпеть не мог сидеть, если в карманах топырилось. За ними последовали ручка и записная книжка. Ручка была фломастером с тонким черным наконечником, брелок на ключах — флешкой. А газеты — все солидные ежедневные издания плюс «Дейли мейл». Сложенные в стопку, они возвышались на четыре дюйма, из которых он прочитает около полутора; значительно меньше по понедельникам, когда количество спортивных полос увеличивается. Сегодня был вторник, начало восьмого. Снова шел дождь. Как и минувшей ночью.

«Телеграф», «Таймс», «Дейли мейл», «Индепендент», «Гардиан»…

А ведь в свое время он успел поработать в каждой из них. Эта мысль была не то чтобы озарением, а скорее привычным ощущением, червячком, который просыпался каждое утро примерно в это время: репортер-юниор (дурацкое название!) в Питерборо, затем неизбежный переезд в Лондон, лихорадочный ритм работы в ведущих отделах — политика, преступность; пока наконец к сорока восьми годам он не добился желаемого: личной еженедельной колонки. Даже двух — по средам и воскресеньям. Регулярные приглашения на «Время вопросов». В его случае путь от бузотера-провокатора до респектабельного нонконформиста был, признаться, довольно долгим, однако это лишь сделало прибытие к месту назначения еще приятнее. Если бы на том этапе своей биографии он сумел нажать «стоп-кадр», то никаких проблем бы не было.

Теперь он больше не сотрудничал с газетами. И если таксисты и узнавали его в лицо, то благодаря совсем иной известности.

Бежевый плащ на время скинут, редеющие темно-русые волосы — несъемный атрибут, как и раздраженное выражение лица. Роберт Хобден снял колпачок с ручки, отпил кофе и приготовился работать.

В окнах горел свет. Еще не открыв дверь, Хо уже знал, что в Слау-башне кто-то есть. Но это и так стало бы очевидным: мокрые следы на лестнице, привкус дождя в воздухе. Раз в кои-то веки Джексон Лэм нет-нет да и приходил раньше Хо; эти беспричинные предрассветные появления на службе были не чем иным, как простой меткой территории. «Можешь слоняться здесь сколько душе угодно, — говорил ему этим Лэм, — но когда дом снесут и пересчитают наши косточки, мои окажутся сверху». Из всего множества безупречных мотивов для неприязни к Джексону Лэму этот был у Хо одним из любимых.

Но на сей раз это был не Лэм, или — не только Лэм. В здании был кто-то еще.

Может, Моди? Нет, такого даже во сне не увидишь. Моди редко появлялся раньше половины десятого и, как правило, вплоть до одиннадцати не был способен ни на что мудренее потребления горячих напитков. Родерик Хо не любил Джеда Моди, но это не составляло проблему — Моди не претендовал на расположение к себе окружающих. Даже до перевода в Слау-башню у него, скорее всего, друзей было значительно меньше, чем кулаков. Таким образом, Хо и Моди неплохо уживались в кабинете на двоих: оба не нравились друг другу, обоим было все равно, что другому об этом известно. Однако Моди ни за что не пришел бы на работу раньше его. На часах не было и восьми.

Скорее всего, это Кэтрин Стэндиш. На его памяти Кэтрин Стэндиш ни разу не приходила первой (а значит, этого ни разу и не было), но обычно приходила второй. Сначала слышался страдальческий звук открываемой двери, потом легкое поскрипывание на лестнице, а потом — ничего. Она располагалась двумя этажами выше, в комнатушке по соседству с кабинетом Лэма, и, не видя ее дни напролет, о ней легко было забыть. По правде говоря, о ней легко было забыть, даже если она стояла прямо перед тобой. Ощутить ее присутствие было маловероятным. Значит, это была не она.

Это Хо устраивало. Хо не любил Кэтрин Стэндиш.

Он поднялся в свой кабинет на втором этаже. В кабинете он повесил плащ на крючок, включил компьютер, а затем пошел на кухню. С лестницы донесся своеобразный душок. Привкус дождя сменился какой-то гнилью.

В числе подозреваемых, таким образом, оставались следующие: Мин Харпер, нервный придурок, беспрестанно охлопывающий карманы, проверяя, не потерял ли чего; Луиза Гай, при каждом взгляде на которую Хо представлял себе скороварку — пар из ушей; Струан Лой, офисный клоун (Хо питал неприязнь ко всем перечисленным, но к Лою — особенную: офисные шутники — преступники за работой), и Кей Уайт, которая раньше сидела на последнем этаже, в одном кабинете с Кэтрин, но была сослана вниз за то, что «от нее чертовски много шума». Мерси за этот подарок, Лэм. За то, что теперь она достает нас всех. Если ее болтовня так невыносима, то почему бы тебе было не турнуть ее обратно в Риджентс-Парк? Однако никому из них обратной дороги в Риджентс-Парк не было, потому что каждый из них оставил там след — неприглядное пятно в анналах Конторы.

Хо были известны очертания и цвета каждого из этих пятен, всех до одного: наркотики, пьянство, распутство, интриги и предательство; Слау-башня была битком набита секретами, и Хо досконально знал подноготную каждого из ее обитателей, за исключением двух.

Сид, подумал он. Возможно, это Сид там, наверху.

Необычность сотрудника по имени Сид Бейкер состояла в том, что Хо понятия не имел, за какое прегрешение данного сотрудника наказали. Это был один из тех двух секретов, которые Хо не мог разгадать.

Видимо, поэтому он и не любил сотрудника по имени Сид Бейкер.

Пока чайник закипал, Хо перебирал в уме секреты обитателей Слау-башни; он вспомнил о нервном придурке Мине Харпере, забывшем диск с секретной информацией в вагоне метро. Может, все и обошлось бы, не будь диск упакован в ярко-красный конвертик со штампом «Совершенно секретно». И если бы дама, диск подобравшая, не отнесла находку в Би-би-си. Иную удачу сложно вообразить, если только она случилась не с тобой; Мину Харперу было сложно вообразить случившуюся с ним катастрофу, и тем не менее она случилась. Именно поэтому последние два года своей некогда многообещающей карьеры Мин отвечал за шредер на третьем этаже.

Из носика чайника валил пар. Вентиляция на кухне была никакая, и с потолка то и дело сыпалась штукатурка. Рано или поздно обвалится и сам потолок. Хо налил кипятка в заряженную чайным пакетиком кружку. Дни его были расчленены на эти фрагменты — на заваривание чая, на обеденную вылазку за сэндвичем; а каждый фрагмент был дополнительно раздроблен в уме на воспроизведение секретов обитателей Слау-башни, каждого, за исключением двух… Остальное время Хо проводил перед экраном компьютера, делая вид, что занимается вводом данных о давным-давно разрешенных ситуациях, а на самом деле посвящая бо́льшую часть времени поиску разгадки второго секрета — секрета, который не давал ему покоя ни днем ни ночью.

Ложечкой он выудил пакетик и бросил в раковину, и во время этой операции его осенило: я знаю, кто там наверху. Ривер Картрайт. Это точно он.

У Хо не было никакого возможного объяснения присутствию Картрайта в здании в этот ранний час, но — делайте ваши ставки, господа. Он поставил на Картрайта. Наверху, прямо сейчас, был Картрайт.

Задача решена.

Ривера Картрайта Хо не любил очень.

С кружкой в руках он направился к своему столу, где уже ожил монитор.

Хобден отложил «Телеграф» с перекошенной физиономией Питера Джадда на первой полосе. Сделал несколько пометок касательно предстоящих дополнительных парламентских выборов (теневой министр культуры вышел из игры, сложив депутатские полномочия, — январские инсульты поставили точку в его карьере), и больше — ничего. Когда политик добровольно расстается с властью, это всегда настораживает, но Роберт Хобден был опытным специалистом по синтаксическому анализу газетных текстов. Он читал их, словно они были напечатаны шрифтом Брайля: шероховатости изложения указывали на вмешательство цензора; на вторжение кодлы из Риджентс-Парка, оставившей свои «пальчики» на манере преподнесения событий. В данном же случае все выглядело гладко: ввиду проблем со здоровьем политик удаляется в родное захолустье. Своему чутью Роберт Хобден доверял. Журналист, даже если его нигде не печатают, остается журналистом. Иногда просто чувствуешь, что нащупал какой-то серьезный эксклюзив, и выжидаешь, когда в потоке ежедневных новостей мелькнет спинной плавник этой истории. И тут же ее распознаёшь.

А до тех пор он так и будет ежедневно забрасывать невод в море статей и заметок. Все равно больше особо нечем заняться. Круг его общения нынче не так широк, как прежде.

Говоря откровенно, нынче Хобден был изгоем.

И тут тоже постарался Риджентс-Парк. Когда-то Хобдена печатали во всех этих изданиях, однако спецслужбы положили этому конец. И вот теперь он сидит по утрам в кафешке «У Макса» и выслеживает свой заветный эксклюзив… Так бывает, когда напал на след: кажется, что все остальные тоже идут по тому же следу и что твоему эксклюзиву угрожают конкуренты. А если в деле замешаны спецслужбы, этот риск возрастает вдвое. Но Хобден не дурак. В его записной книжке не было ничего, что было бы недоступно из открытых источников: когда он перепечатывал свои выписки, сопровождая их собственными догадками, он всегда сохранял их на флешку, чтобы жесткий диск оставался «чистым». А на тот случай, если чьи-то шаловливые ручонки все-таки попробуют добраться до флешки, у нее есть близнец-фальшивка. Параноиком он не был, но и дураком тоже. Прошлым вечером, бродя по квартире и томясь ощущением, что упустил что-то из виду, он перебирал в уме непредвиденные встречи, случившиеся в последнее время, незнакомцев, вдруг заводивших с ним разговор, но так и не смог вспомнить ничего странного. Затем он перебрал другие встречи: с бывшей супругой, с детьми, с бывшими коллегами и приятелями, но и среди этих встреч ничего не обнаружилось. Единственным местом, где ему желали доброго утра, было заведение Макса… Упущенным из виду чем-то, как он в конце концов сообразил, оказался не вынесенный вовремя мусор.

— Прошу прощения?

Голос принадлежал рыженькой красотке за соседним столом.

— Я говорю: «прошу прощения»?

Оказалось, она обращалась к нему.

Рыбные объедки. В последнем из «прожекторных» свертков были рыбные объедки. Не кости и головы, свидетельствовавшие бы о кулинарных амбициях журналюги, а заскорузлые куски кожи и кляра вкупе с обугленными кусочками жареной картошки, свидетельствовавшие о не слишком высоком пошибе его местного заведения «навынос».

Ривер рассортировал практически всю эту дрянь, но не обнаружил ничего инкриминирующего. Даже липучки-напоминалки, аккуратно им расправленные, оказались всего лишь перечнями покупок: яйца, чай, сок, зубная паста — исходные ингредиенты всего бардака. Картонная обложка пружинного блокнота оказалась именно что обложкой: внутри не сохранилось ни страницы. Ривер провел подушечками пальцев по поверхности, на случай если остались оттиски написанного, но ничего не ощутил.

Над головой раздался глухой удар в потолок. Излюбленный Лэмом метод вызова.

В здании они теперь были не одни. Восьмой час на исходе; входная дверь открывалась еще дважды, а ступеньки на лестнице дважды проскрипели свою обычную здравицу. Инициатором звуков, затихших этажом ниже, был Родерик Хо. Обычно Хо приходил первым и часто уходил последним, а чем он занимался в промежутке, было для Ривера загадкой. Судя по количеству банок из-под колы и коробок из-под пиццы, окружавших его рабочее место, Хо возводил крепость.

Следующие шаги миновали этаж Ривера и, значит, принадлежали Кэтрин. Фамилию ее он вспомнил не сразу: Кэтрин Стэндиш. Но ей бы больше пошло Хэвишем. Неизвестно, как насчет подвенечного платья, но паутина была бы ей к лицу.

В потолок снова бухнуло. Будь под рукой швабра, он бухнул бы в ответ.

Дерьмище тем временем кочевало по кабинету. Сначала оно удерживалось в границах предоставленной территории, обозначенной расстеленными газетами, однако теперь расползлось и уже покрывало изрядную часть Сидовой половины. Тогда как смрад вообще демократично расплылся по всей комнате.

Под столом, свернувшись клубочком, неразборчивая, как подпись врача, лежала загогулина апельсиновой кожуры.

Еще удар.

Не снимая резиновых перчаток, Ривер встал и направился к двери.

Ему было пятьдесят шесть лет. Юные рыженькие красотки с ним не заговаривали. Тем не менее, вопросительно подняв взгляд, Роберт Хобден встретил улыбку и кивки, демонстрирующие всю приветливость, которую одна особь выказывает другой, когда ей чего-то хочется или нужно.

— Чем могу служить?

— Я тут работаю? Над проектом?

Он терпеть не мог этой вопросительной интонации в каждом предложении. Интересно, как молодежь, общаясь, понимает, когда от них действительно требуется ответ? Но у нее была пыльца из веснушек, а блузка расстегнута достаточно, чтобы он заметил, что веснушки продолжаются вплоть до грудей. Там же висел медальон на тонкой серебряной цепочке. Кольца на безымянном пальце не было. Он на автомате продолжал замечать эти детали, даже спустя долгое время с тех пор, когда они были для него актуальными.

— Слушаю.

— Я нечаянно заметила заголовок? В вашей газете? В одной из ваших газет…

Привстав, она подалась вперед, постучала пальчиком по «Гардиан», и веснушки и медальон стали видны еще лучше. Имелся в виду не заголовок, а анонс поверх первой полосы: интервью с Расселом Т. Дэвисом в приложении.

— Я пишу диплом о медиаперсоналиях?

— Не сомневаюсь.

— В смысле?

— Прошу вас.

Он вызволил приложение из родительских объятий основного издания и передал ей.

В ответ она очаровательно улыбнулась и поблагодарила; он заметил прелестные зелено-голубые глаза и легкую припухлость на прелестной нижней губе.

Опускаясь снова на свое место, она, очевидно, немного не рассчитала прелестные габариты своего тельца, так как в следующую секунду все оказалось залито капучино, а ее лексический регистр переключился:

— Черт! Извините, пожалуйста…

— Макс!

— Я, должно быть…

— Неси сюда тряпку!

Для Кэтрин Стэндиш Слау-башня была скалой Воришки Мартина: сырой, неприветливой, до боли знакомой скалой, в которую можно вцепиться, когда грянет буря. Но с входной дверью каждый раз приходилось сражаться. Привести дверь в порядок не составляло бы особого труда, не будь Слау-башня тем, чем она была: первого попавшегося плотника вызвать нельзя, необходимо заполнить заявку на проведение ремонтных работ на территории объекта, написать заявление на предоставление финансирования, согласовать и оформить допуск для утвержденного исполнителя работ; и хотя, согласно действующему циркуляру, «аутсорсинг в целях оптимизации затрат» приветствовался, средства, требуемые на процедуру верификации анкетных данных и согласования кандидатуры, сводили всю оптимизацию на нет. А когда все бланки были заполнены, их следовало направить в Риджентс-Парк, где их читали, визировали, проштамповывали и игнорировали. Поэтому каждое утро Кэтрин приходилось толкаться в дверь, одной рукой сжимая ключ, а другой придерживая зонтик, по-горбунски воздев плечо, чтобы не соскользнула сумка. И всякий раз надеясь, что удастся сохранить равновесие, когда дверь соизволит отвориться. Воришке Мартину еще повезло. На его скале посреди Атлантики не было дверей. Хотя и там было дождливо.

Наконец дверь поддалась, исторгнув обычное свое стенание. Кэтрин задержалась на пороге отрясти излишек воды с зонта. Кинула взгляд на небо. По-прежнему серое, по-прежнему низкое. Тряхнув еще раз зонтом, она сунула его под мышку. В холле для них была стойка — самый верный способ распрощаться с зонтом навсегда. С площадки второго этажа, через полуприкрытую дверь Кэтрин заметила Хо, сидящего у себя за столом. Он не поднял головы, хотя она знала, что и он ее заметил. В свою очередь она сделала вид, что не заметила его, — по крайней мере, так это должно было выглядеть. Откровенно говоря, она сделала вид, что он просто предмет обстановки, — это требовало меньшего усилия.

На следующей площадке двери обоих кабинетов были закрыты, но из-под двери, за которой обычно располагались Ривер и Сид, выбивался свет. Попахивало тут гнусновато — протухшей рыбой и овощной гнилью.

У себя в кабинете, на последнем этаже, Кэтрин повесила плащ на плечики, раскрыла зонт, чтобы как следует просох, и поинтересовалась у закрытой двери кабинета Джексона Лэма, не хочет ли та чаю. Ответа не последовало. Она ополоснула чайник, налила свежей воды и поставила кипятиться. Вернувшись к себе, переобулась, а затем подвела губы и причесалась.

Кэтрин, что появлялась в зеркале пудреницы, неизменно выглядела лет на десять старше той, которую она рассчитывала увидеть. Но она сама в этом виновата, и никто другой.

Волосы у нее все еще русые, если присмотреться поближе, однако поближе никто не присматривался. Издалека же они выглядели седыми, хоть и оставались пышными и волнистыми. Глаза были такого же цвета, из-за чего создавалось впечатление, будто ее изображение плавно трансформируется из цветного в черно-белое. Движения ее были сдержанны, а манера одеваться напоминала персонажей с иллюстраций к довоенной литературе для юношества: как правило, шляпка, никаких юбок, не говоря уже о джинсах или брюках, но неизменно — платья, с кружевной оторочкой по манжетам. Когда она подносила пудреницу поближе, очевиднее становился и подкожный износ — трещинки, сквозь которые вытекла молодость. Катализатором данного процесса послужила череда осознанных добровольных неблагоразумий, которые, если смотреть на них издалека, удивительным образом представлялись не столько цепочкой, сколько последовательностью шажков — одного за другим. Через год ей будет пятьдесят. Довольно продолжительная череда шажков, одного за другим.

Чайник вскипел. Она заварила чай в чашке. Вернувшись за стол — в кабинете, который, слава богу, принадлежал ей безраздельно с тех самых пор, как по распоряжению Джексона Лэма с этажа была изгнана Кей Уайт, — она принялась за недописанную вчера рапортичку о сделках по недвижимости в Лидсе и Бредфорде за последние три года, соотнося эту информацию с данными миграционной службы за тот же период. Фамилии, фигурирующие в обеих базах, она сверяла со списком особого контроля Риджентс-Парка. Ни единой фамилии, вызывающей подозрения, до сих пор так и не обнаружилось, но она продолжала пробивать их одну за другой, сортируя результаты согласно стране происхождения носителя, первой среди которых стоял Пакистан. С одной стороны, результаты ее изысканий представляли отвлеченную корреляцию миграционных потоков и инвестиционной активности на рынке недвижимости, с другой — закономерность, тренд, истинное значение которого было доступно лишь умам, стоявшим в иерархии спецслужб рангом выше, чем Кэтрин. Месяц назад она составила подобную рапортичку на манчестерскую агломерацию. Дальше ждут Бирмингем или Ноттингем. Доклады эти будут отправлены в Риджентс-Парк, и хотелось бы надеяться, что тамошние Владычицы данных уделят им больше внимания, чем уделялось ее заявкам на проведение ремонтных работ.

Через полчаса она взяла перерыв и снова расчесала волосы.

Спустя пять минут после этого на этаж поднялся Ривер Картрайт и без стука вошел в кабинет Лэма.

Девчонка вскочила и, наскоро соорудив из газеты некое подобие совка, принялась отгонять потоки капучино от своего ноутбука, что возмутило Хобдена — в конце концов, газета, которую она сейчас превращала в кашу, принадлежала ему, — но лишь на мгновение, тем более что без тряпки так или иначе было не обойтись.

— Макс!

Хобден терпеть не мог подобных сцен. Неужели нельзя поаккуратней?

Он поднялся и направился было к прилавку, но наперерез ему с тряпкой уже спешил Макс, приберегая улыбку для рыженькой, которая тем временем продолжала орудовать малоэффективной «Гардиан».

— Пустяки, ровным счетом пустяки, — заверил ее Макс.

На самом деле, подумал Роберт Хобден, никакие это не пустяки. Весь этот переполох, лужи кофе повсюду… В то время как все, чего он хотел, — это спокойно заниматься своим утренним тралением прессы.

— Дико извиняюсь, — сказала девушка.

— Ничего страшного, — солгал он.

— Вот уже и все чисто, — доложил Макс.

— Спасибо, — сказала девушка.

— Я принесу вам новый кофе, — пообещал Макс.

— Я заплачу…

Но и это оказалось «ровным счетом пустяком». Рыженькая вернулась за свой столик, с извиняющимся видом указала на пропитанную кофе газету:

— Давайте я схожу куплю…

— Нет.

— Но я просто…

— Не надо. Это не важно.

Хобден не умел выходить из подобных ситуаций ни с элегантностью, ни с непринужденностью. Может, ему следовало поучиться у Макса, который уже снова спешил к ним со свежим кофе для обоих. Хобден буркнул спасибо. Рыженькая лучилась приветливостью, притворной конечно же. Ей, разумеется, жутко неловко, и она с радостью подхватила бы сейчас ноутбук и убралась прочь.

Он допил первый кофе, отставил чашку. Пригубил из свежей.

Погрузился в «Таймс».

— Стучали? — спросил Ривер.

Глядя на Лэма, развалившегося за письменным столом, трудно было вообразить его не то что за работой, а просто даже встающим или, например, открывающим окно.

— Перчаточки — загляденье, — ответил Лэм.

Потолок здесь был скошенный, параллельно скату крыши, с врезанным мансардным окном за неизменно опущенной шторкой. Лэм также не любил и верхнего освещения, поэтому в комнате стоял полумрак; лампа, пристроенная поверх стопки телефонных справочников, являлась основным источником света. Помещение напоминало не столько рабочий кабинет, сколько берлогу. На углу письменного стола самодовольно тикали увесистые часы. Пробковая доска на стене была сплошь зашпилена бумажками, похожими на купоны для получения скидок, такими пожелтевшими и с загибающимися краями, что срок их действия наверняка давно истек.

Ривер хотел было стянуть резиновые перчатки, но для этого пришлось бы порядком повозиться, высвобождая каждый палец по отдельности, и он передумал. Вместо этого он ответил:

— Грязная работенка.

Лэм внезапно издал губами неприличный звук.

Пузо Лэма скрывалось письменным столом, но это не имело значения. Лэм мог бы сидеть в соседней комнате, за закрытой дверью, и наличие у него пуза было бы очевидно. Оно присутствовало в его голосе, не говоря уже о лице или глазах. И в том, как он изобразил непристойность, тоже явно прозвучало пузо. На вид он напоминал, как некто когда-то выразился, перезревшего Тимоти Сполла, что (если не задумываться над тем, как мог бы выглядеть неперезревший Тимоти Сполл) довольно точно описывало его внешность. Как бы там ни было со Споллом, но этот живот, эти небритые брыли, эти волосы (грязно-русые, зачесанные от темечка на затылок, и там, при встрече с воротником, загибающиеся вверх) делали его идеальным кандидатом на роль Джека Фальстафа. Тимоти Споллу следует взять это на заметку.

— Очень верно подмечено, — сказал Ривер, — и точно сформулировано.

— Мне как будто послышалась нотка неодобрения, — сказал Джексон Лэм.

— И в голову бы не пришло.

— Ага. Так-так. А делать грязную работенку на Сидовой половине — это, значит, пришло.

— Содержимое мусорного мешка, — сказал Ривер, — сложно удерживать на ограниченном пространстве. Специалистам этот феномен известен как «помойный ползун».

— Сид тебе не особо нравится, так?

Он не ответил.

— Ладно, Сид тоже не спешит стать председателем твоего фан-клуба, — сказал Лэм. — Да и не то чтобы эту должность с руками рвали. Нашел что-нибудь любопытное?

— Зависит от того, что вы называете любопытным.

— Давай-ка на минуточку притворимся, будто я твой босс.

— Любопытностей там примерно столько, сколько их бывает в мусорном мешке. Сэр.

— Поподробнее, если не затруднит.

— Он вытряхивает пепельницу на газетный лист. Заворачивает, будто какой подарок.

— Похоже на психа.

— Зато мусорка не воняет.

— Мусоркам полагается вонять. Иначе как бы мы знали, что это мусорки?

— Какой во всем этом смысл?

— Тебе же хотелось пойти на задание. Не ты ли говорил, что хочешь на задание? Причем говорил по три раза на дню в течение нескольких месяцев, нет?

— Разумеется. На службе ее величества и тэ дэ и тэ пэ. Рыться в помойках, как бомж. Хотя бы объясните, что именно я пытаюсь обнаружить?

— Кто тебе сказал, что ты вообще пытаешься что-то обнаружить?

Ривер осмыслил услышанное.

— То есть мы просто хотим дать ему понять, что он под наблюдением?

— Кто тут тебе «мы», бледнолицый? Не мы, а ты. И сам ты ничего хотеть не можешь. Ты хочешь ровно то, что я приказываю тебе хотеть. Записки? Порванные письма?

— Кусок блокнота. На пружинке. Без листков. Одна обложка.

— Следы употребления наркотиков?

— Упаковка из-под парацетамола.

— Презервативы?

— Наверное, смывает в унитаз, — сказал Ривер. — Когда подфартит.

— Они упакованы в фольгу.

— Да, я припоминаю. Но — нет. Ничего такого.

— Бутылки из-под бухла?

— Видимо, в баке для утилизации.

— Пивные банки?

— Ditto[2].

— Господи, — вздохнул Джексон Лэм, — мне одному кажется, что веселые времена и вправду закончились где-то в конце семидесятых?

Ривер не собирался делать вид, будто его это интересует.

— Я думал, наша задача — стоять на страже демократии, — сказал он. — Как это согласуется с преследованием журналистов?

— Ты шутишь, что ли? Это же один из наших основных производственных показателей.

Лэм произнес это так, словно совсем недавно вычитал оборот в служебном циркуляре, выброшенном им в помойку.

— Хорошо, но в данном конкретном случае?

— Постарайся думать о нем не как о журналисте, а как о потенциальной угрозе существующему строю.

— Так он угроза?

— Не знаю. Что-нибудь среди его мусора указывает на такую возможность?

— Ну, он курит, например. Но насколько я знаю, это пока не расценивается как угроза безопасности.

— Верно, — сказал Лэм, время от времени дымивший на рабочем месте, и, немного подумав, изрек: — Ладушки. Иди и распиши мне все это.

— Распиши, — повторил Ривер, стараясь смягчить вопросительную интонацию.

— Что-то непонятно, Картрайт?

— Мне сейчас кажется, что я работаю в редакции таблоида.

— Размечтался. Знаешь, сколько зашибают эти говнюки?

— Прикажете взять его под наблюдение?

Лэм зашелся хохотом.

Ривер терпеливо ждал, пока он отсмеется. Смех Лэма выглядел не столько чистосердечной данью безудержному веселью, сколько временным помешательством. Смех не того рода, что приятно слышать от начальства.

Наконец смех резко оборвался, будто и не начинался вовсе.

— Думаешь, если бы я хотел организовать за ним наблюдение, я бы выбрал тебя?

— Я могу.

— Да ладно.

— Я могу вести наблюдение, — повторил Ривер.

— Давай-ка я перефразирую, — сказал Джексон Лэм. — Предположим, я хотел бы провернуть такое дело, избежав при этом десятков невинных жертв. Думаешь, ты на это способен?

Ривер молчал.

— Картрайт?

Хотелось ответить «иди ты в жопу», но вместо этого он снова выбрал «я могу вести наблюдение». Хотя очередное повторение придавало фразе пораженческий оттенок. Но он ведь действительно мог. Мог ли?

— Никто не пострадает, — добавил Ривер.

— Спасибо за ценный совет, — сказал Лэм, — однако в прошлый раз у тебя вышло несколько иначе.

Следующим на работу прибыл Мин Харпер, а за ним по пятам — Луиза Гай. Они перебросились парой фраз на кухне, оба старательно изображая непринужденность. Неделю назад у них случился разговор по душам в заведении напротив — гадюшнике без окон, исключительно для потребителей пива и текилы. Но они все равно отправились туда: обоим нужно было выпить в течение шестидесяти секунд после выхода из Слау-башни — слишком сжатый срок, чтобы добраться до заведения поприличнее.

Поначалу их беседа была предметной (Джексон Лэм — скотина), затем приобрела более отвлеченно-спекулятивный характер (почему Джексон Лэм такая скотина?), прежде чем естественным образом перейти в разряд мечтательно-сентиментальных (правда, было бы здорово, если бы Джексона Лэма затянуло в молотилку?). Затем последовала неловкость на пути к метро. Как их вообще угораздило? Ну, допустим, коллеги зашли выпить после работы. Да вот только никто в Слау-башне никогда не ходил выпить с коллегами после работы. Они кое-как расстались, каждый делая вид, что ничего не произошло. Не обменявшись ни словом, разошлись по своим платформам. Но с тех пор на работе они перестали старательно избегать друг друга, что было довольно необычным. В Слау-башне практически никогда не случалось, чтобы два человека оказывались на кухне одновременно.

Ополоснули кружки. Чайник закипал.

— Мне кажется или откуда-то действительно странно попахивает?

Наверху хлопнула дверь. Внизу открылась другая.

— Если я скажу «кажется», ты обидишься?

Они обменялись взглядами и улыбками и тут же синхронно прервали бартер.

Ривер хорошо помнил свой самый серьезный разговор с Джексоном Лэмом. Это было восемь месяцев назад, и началось с того, что Ривер спросил, когда ему будет поручена какая-нибудь настоящая работа.

— Когда пылища осядет.

— И как скоро она осядет?

Не в восторге от необходимости отвечать на дурацкие вопросы, Лэм сокрушенно вздохнул:

— Видишь ли, Картрайт, этой пылищей мы обязаны исключительно твоим связям. Если бы не твой дедуля, то мы бы сейчас говорили с тобой не о пылище, а о ледниках. Не о том, когда пыль осядет, а о том, когда растает Антарктика, понимаешь? И даже об этом мы с тобой сейчас не говорили бы, потому что ты давно стал бы отдаленным воспоминанием. Курьезным воспоминанием, отвлекающим порой Моди от размышлений над его собственными косяками, а Стэндиш — от бухла.

Ривер прикидывал в уме расстояние между стулом Лэма и окном. Шторка не станет серьезным препятствием. Если правильно рассчитать усилие, Лэм превратится в лепешку на тротуаре, вроде пиццы, вместо того чтобы сделать очередной вздох и продолжать:

— Но ведь у тебя же дедуля! Что ж, мои, мать твою, поздравления — со службы тебя не выперли. Но и удовольствия от нее ты получать не будешь. Ни теперь, ни в дальнейшем. — Он побарабанил двумя пальцами по столешнице. — Указание сверху, Картрайт. Сожалею, но правила устанавливаю не я.

Желтозубая улыбка, сопровождавшая эти слова, не содержала и намека на сожаление.

— Чушь собачья, — сказал Ривер.

— А вот и нет. Знаешь, что такое чушь собачья? Сто двадцать убитых и покалеченных. Тридцать миллионов фунтов материального ущерба. Два с половиной миллиарда доходов от туризма — коту под хвост. И все по твоей милости. Вот что такое чушь собачья.

— Но ведь этого не произошло, — сказал Ривер Картрайт.

— Да неужели? А запись с камеры наблюдения, на которой этот гаврик дергает за шнур? Они в Риджентс-Парке до сих пор время от времени ее просматривают, чтобы напоминать себе, чем оборачивается безалаберное отношение к делу.

— Это был просто тренинг.

— Который ты превратил в шапито. Ты единолично завалил Кингс-Кросс.

— На двадцать минут. Через двадцать минут там уже все снова заработало.

— Ты завалил Кингс-Кросс, Картрайт. В час пик. Ты превратил аттестацию в шапито.

Риверу отчетливо показалось, что Лэм находит это забавным.

— Никто не погиб, — сказал он.

— Один инсульт. Одна сломанная нога. Три…

— Инсульт так и так бы случился. Старик же.

— Шестьдесят два года.

— Вот именно.

— Мэр требовал твоей головы на блюде.

— Мэр был на седьмом небе от радости. Он теперь может рассуждать о недочетах в интеграции меньшинств и максимальном укреплении безопасности. Как всамделишный политик.

— По-твоему, это хорошо?

— Бывает хуже. Учитывая, что он придурок.

— Давай говорить предметно, — сказал Лэм. — Ты думаешь, что поступил хорошо, превратив Контору в мячик для пинг-понга между политиками? Благодаря своему… как бы это обозвать? — слуховому дальтонизму?

«Синяя рубашка, белая футболка».

«Белая рубашка, синяя футболка…»

— Я слышал то, что я слышал, — сказал Ривер.

— Мне насрать на то, что ты слышал. Ты облажался. И поэтому теперь ты не в Риджентс-Парке, а здесь. И впереди у тебя теперь не блестящая карьера, а — угадай что? — нудная офисная работа на должности, созданной исключительно ради того, чтобы тебя больше было не видно и не слышно. И даже эту должность ты получил только стараниями своего дедули. — Снова желтозубый оскал. — Знаешь, почему наш офис называют Слау-башней? — продолжал Лэм.

— Знаю.

— Потому что он с тем же успехом мог бы находиться…

— В Слау, да. И я также знаю, как нас называют.

— Нас называют слабаками, — сказал Лэм, будто не слышал Ривера. — Слау-башня — слабаки. Остроумно?

— Полагаю, зависит от того, что понимать под…

— Ты спрашивал, когда тебя пошлют на серьезное задание.

Ривер прикусил язык.

— Так вот, это будет не раньше, чем все позабудут о том, как ты завалил Кингс-Кросс.

Ривер молчал.

— Это будет не раньше, чем все позабудут, что ты пополнил ряды слабаков.

Ривер молчал.

— А до того времени — как до Луны на жопе, — уточнил Лэм, словно такое уточнение было необходимо.

Ривер повернулся на выход. Но ему нужно было знать еще одну вещь.

— Три — чего? — спросил он.

— Чего «три — чего»?

— Вы сказали, там было еще три чего-то. На Кингс-Кросс. Чего именно?

— Приступа паники, — ответил Лэм. — Три приступа паники.

Ривер кивнул.

— Не считая твоего, — добавил Лэм.

И это был самый серьезный разговор, состоявшийся между Ривером и Джексоном Лэмом.

Вплоть до сегодняшнего.

Джед Моди в конце концов тоже заявится. Как обычно, на пару часов позже остальных. Замечаний ему никто не делал, потому что всем было абсолютно все равно; к тому же никому не хотелось сойтись с ним поближе с плохой стороны, а с какой стороны к нему ни подойди, она практически неизменно оказывалась именно той самой. Больше всего Моди любил те дни, когда кому-то приходило в голову засидеться на автобусной остановке через дорогу или на парапете одной из клумб жилого комплекса «Барбикан» напротив. Если такое случалось, Моди шел разбираться, хотя никакого повода для серьезного беспокойства никогда не было: либо детвора из районной школы, либо бездомный, присевший отдохнуть. Но кто бы это ни был, Моди выбирался наружу и, жуя жвачку, усаживался рядом. Он не заводил разговор, он просто сидел рядом и жевал. Этого оказывалось достаточно. И в течение минут пяти по возвращении Моди выглядел чуть менее угрюмым; не настолько, чтобы с ним захотелось вдруг пообщаться, но, по крайней мере, расходясь с ним на лестнице, можно было почти не опасаться, что он поставит подножку.

Моди не скрывал, что ненавидит быть среди слабаков. Когда-то Джед Моди был одним из Псов, и косяк его был всем хорошо известен: он позволил одной чернильной душе обвести себя вокруг пальца и свалить, прихватив мегатонну казенных фунтов. Не самый блестящий момент в карьере Пса (сотрудника собственной безопасности Конторы), даже если не учитывать последовавшей чернушной развязки. Таким образом, теперь Моди постоянно являлся с опозданием, и попробовал бы кто ему что сказать. Никто и не пробовал. Потому что всем было до лампочки.

Но пока что Моди еще не пришел, а Ривер Картрайт по-прежнему находился наверху, в кабинете Джексона Лэма.

Который откинулся на стуле и сложил на груди руки. Несмотря на отсутствие какого-либо звукового сопровождения, сомнения в том, что он только что пернул, быстро рассеивались. Лэм печально покачал головой, словно возлагал вину на Ривера, и сказал:

— Ты ведь даже не знаешь, кто он такой, правда?

Голова Ривера все еще была наполовину занята Кингс-Кроссом.

— Имеете в виду Хобдена? — спросил он.

— Ты, наверное, еще в школу ходил, когда он был знаменитостью.

— Кое-что смутно помню. Он ведь был коммунистом, так?

— Его поколение — там все были коммунистами. Учи историю.

— Вы же с ним примерно одного возраста, да?

Лэм проигнорировал это замечание.

— Знаешь, в холодной войне были свои плюсы. В конце концов, подростковое недовольство окружающей действительностью лучше выражать вступлением в ряды компартии, чем ношением холодного оружия. Лучше уж ходить на бесконечные заседания в пивных. И маршировать в защиту убеждений, ради которых нормальный человек даже из постели бы не вылез.

— Пардон, пропустил. А есть цифровая копия на диске?

Вместо ответа Лэм отвел глаза и теперь глядел мимо Ривера, давая понять, что в комнате они не одни. Ривер обернулся. В дверях стояла девушка. Рыжеволосая, с легкой россыпью веснушек на лице. Ее черный плащ, все еще блестящий от утреннего дождя, был распахнут, демонстрируя белую блузку. На груди висел серебряный медальон. На губах порхала легкая полуулыбка.

В одной руке она держала ноутбук. Размером с тетрадку.

— Успех? — спросил ее Лэм.

Она кивнула.

— Отлично, Сид, — сказал он.

Сидони Бейкер положила ноутбук Лэму на стол. Сказала, не глядя на Ривера:

— Там какая-то авария случилась. Внизу.

— Что-нибудь связанное с помойкой? — спросил Лэм.

— Да.

— Тогда расслабься. Это не авария.

— Чей это? — спросил Ривер.

— Чей — что? — переспросила Сид.

— Ноутбук.

Сид Бейкер словно сошла с рекламы. Какого угодно товара. Она вся была четкие контуры и свежесть, даже веснушки, казалось, скрупулезно рассортированы по тону. За ароматом духов, на втором плане, Ривер улавливал мимолетный свежий запах чистого белья.

— Все в порядке, — сказал ей Лэм, — можешь насыпать ему соли.

Других намеков Риверу не требовалось.

— Хобден?

Она кивнула.

— Ты выкрала его ноутбук?

Она помотала головой:

— Я выкрала его файлы.

Ривер повернулся к Лэму:

— Это представляет больший или меньший интерес, чем его помойка?

Но Лэм не обратил на него внимания.

— Он заметил? — спросил Лэм.

— Нет, — сказала Сидони.

— Точно?

— Уверена.

Лэм повысил голос:

— Кэтрин!

Она возникла в дверях, словно жутковатый вездесущий дворецкий.

— Защитный кейс.

Она исчезла.

— Дай угадаю, — сказал Ривер, — женские чары?

— Хочешь сказать, я наживка-обольстительница?

— Ну если данное клише уместно…

Кэтрин Стэндиш принесла защитный кейс и положила его Лэму на стол рядом с часами. Она помедлила, но Лэм хранил молчание.

— Пожалуйста, — сказала она и вышла из кабинета.

Дождавшись, пока она скроется, Лэм буркнул:

— Расскажи ему.

— У него на брелоке карта памяти, — сказала Сид.

— Флешка, — уточнил Ривер.

— Именно.

— И он сохраняет туда резервные копии файлов?

— По-моему, это очевидно, учитывая, что он никогда с ней не расстается.

— Разумеется, не расстается. Она же у него на ключах висит. Ты бы тоже не расставалась.

— Там точно что-то есть. Под пару мегабайтов.

— Может, он пишет роман, — сказал Ривер.

— Может, и пишет. Ты там, часом, не нашел черновик в помойке?

Если он хотел выбраться из этого обмена любезностями невредимым, Риверу следовало проявлять осторожность.

— То есть ты пошарила у него по карманам?

— Он любит установленный распорядок. Каждое утро — то же самое кафе. То же самое латте. А прежде чем сесть, выкладывает содержимое карманов на стол.

Сидони достала из кармана заколку-стрелку. Во всяком случае, Ривер полагал, что это так называется: заколка-стрелка.

— Я подменила его флешку, когда он отвлекся.

Значит, у нее при себе была заранее приготовленная подменная флешка. Значит, она уже до этого вела наблюдение за Хобденом. Иначе как бы у нее оказалась флешка, идентичная той, которая была у него?

— А потом скопировала содержимое на ноутбук.

Она пришпилила заколку за левым ухом, и ее волосы приняли какую-то научно-фантастическую форму. Она не может знать, как выглядит ее прическа, подумал Ривер. И это было тем более странным, что прическа выглядела продуманно-намеренной.

— А потом снова поменяла флешки.

— Когда он снова отвлекся?

— Именно так, — сказала Сид, лучезарно улыбаясь.

Лэму это уже надоело. Он взял защитный кейс. Тот выглядел как канцелярская папка-короб формата А4 с автоматическим запорным механизмом. Попытка открыть кейс иначе чем посредством его серийного ключа приводила к умеренных размеров возгоранию. Лэм потянулся к ноутбуку:

— Когда ты ушла, он все еще там сидел?

— Нет. Я дождалась, чтобы он ушел первым.

— Отлично.

Лэм поместил ноутбук в кейс и щелкнул пальцами:

— Флешку.

— Но она же пустая?

— Этого я не спрашивал.

Сидони достала флешку, близнеца той, что служила брелоком Хобдену. Лэм закинул ее в кейс и захлопнул крышку:

— Абракадабра.

Как на это реагировать, было не понятно ни Риверу, ни Сид.

— А теперь, — сказал Лэм, — мне нужно сделать звонок, так что не могли бы вы оба… — он помахал в направлении двери, — свалить нахер отсюда.

С лестничной площадки Ривер заметил в соседнем кабинете Кэтрин, сидящую за столом с видом такой глубокой погруженности в работу, какой принимают люди, знающие, что за ними наблюдают.

Сид на ходу бросила что-то через плечо, но он не расслышал.

У себя в кабинете Лэм набрал номер:

— С тебя причитается. Да, все сделано. Все файлы. Во всяком случае, все, что были у него на флешке. Нет, в помойке все чисто, так сказать. Лады. Сегодня до обеда. Бейкер пошлю. — Он зевнул, поскреб загривок, затем исследовал ногти. — И да, вот еще: в следующий раз пользуй собственных мальчиков на побегушках. А то можно подумать, в Риджентс-Парке их не хватает.

Повесив трубку, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он решил вздремнуть.

Этажом ниже Ривер и Сид молча обозревали мусорные завалы. Ривера томило ощущение, что шутка перестала быть смешной, и даже если она была смешной изначально, теперь он стал объектом этого розыгрыша в той же мере, что и Сид. Так как вонь не ограничивала свое присутствие исключительно Сидовой половиной кабинета. Но после того, что произошло наверху, ни о каких извинениях не могло быть речи. Прошлой ночью, прячась от проливного дождя под карнизом, он на какой-то момент поверил, что действительно выполняет важное задание, что нащупал первую ступеньку колодезной лестницы, ведущей назад, к свету. И даже если эту веру ему удалось пронести сквозь потоки холодной воды и утреннее разгребание мусора, то теперь ей однозначно пришел конец. Смотреть на Сид не хотелось. Не хотелось, когда она заговорит, увидеть контур ее улыбки. Но узнать, чем она занималась, все-таки хотелось.

— И долго ты пасла Хобдена?

— Я его не пасла.

— Но ходила на завтраки.

— Только чтобы выучить его повадки.

— Ну-ну.

— Не хочешь тут прибраться?

— Ты когда-нибудь слышала, — сказал Ривер, — чтобы оперативника послали на задание в одиночку? На внутреннее задание? Посреди Лондона?

Это показалось ей забавным.

— То есть я теперь — оперативник?

— И с какой стати Лэм вдруг проводит операцию по собственному усмотрению?

— Вот сам у него и спроси. А я отправляюсь пить кофе.

— Ты уже пила кофе.

— Хорошо. В таком случае я отправляюсь еще куда-нибудь, пока ты тут прибираешь всю эту дрянь.

— Мне еще надо составить опись.

— Тогда я вернусь довольно не скоро. Эти перчатки, кстати, очень тебе идут.

— Издеваешься?

— И в мыслях не было.

Сид подхватила сумочку со стула и вышла.

Ривер пнул консервную банку, которая, возможно, лежала здесь именно для этого. Жестянка отскочила от стены, оставив на ней ярко-красную ссадину, и снова упала на пол.

Он стянул резиновые перчатки и бросил их в мешок с остальным мусором. Открыв окно, впустил волну холодного лондонского воздуха, что добавило к помойной вони запах выхлопных газов. И тут сверху послышался знакомый глухой стук, от которого задрожал плафон на потолке.

Ривер снял трубку и натыкал внутренний номер Лэма. Секунду спустя наверху зазвонил телефон. Ривер почувствовал себя реквизитором за кулисами чужой драмы.

— Сид где? — спросил Лэм.

— Ушла на кофе.

— Когда вернется?

Разумеется, офисный этикет не позволял сдавать коллег начальству.

— Если мне не изменяет память, она сказала «довольно не скоро».

Лэм помолчал. Потом сказал:

— Поднимись.

Прежде чем Ривер успел поинтересоваться причиной, в трубке раздались гудки отбоя. Он набрал в грудь воздуха, досчитал до пяти и снова отправился наверх.

— Прибрался там? — спросил Лэм.

— Более или менее.

— Отлично. На вот… — Он постучал толстым пальцем по защитному кейсу на столе. — Доставить.

— Доставить?

— У меня тут эхо, что ли?

— Доставить куда?

— У меня тут эхо, что ли? — повторил Лэм и засмеялся собственному остроумию. — Ну а сам-то как думаешь? В Риджентс-Парк.

Риджентс-Парк был тем самым светом в конце колодезной лестницы. Тем самым местом, где Ривер был бы сейчас, не завали он Кингс-Кросс.

— Так вся эта история с Хобденом — это, значит, Риджентс-Парк? — спросил он.

— Ты тупой? Разумеется, это Риджентс-Парк. Слау-башня не проводит самостоятельных операций. Хоть это-то до тебя уже дошло?

— Значит, как идти на настоящее задание, так Сид? А я должен копаться в помойках?

— Знаешь-ка что, — сказал Лэм, — вот ты на досуге хорошенько подумай над этим, и, может быть, найдешь ответ на этот вопрос сам, без посторонней помощи.

— А на кой мы вообще сдались Парку? У них там своих цыпочек, что ли, мало?

— Надеюсь, это не сексистское замечание, Картрайт?

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду.

Лэм молча уставился на него, и Риверу показалось, что он либо над чем-то крепко призадумался, либо хотел, чтобы Ривер подумал, что он крепко призадумался над чем-то. Когда же настало время ответа, Лэм лишь пожал плечами.

— И почему они хотят, чтобы доставку осуществил именно я?

— А они и не хотят, — ответил Лэм. — Они хотят Сид. Но ее нет. Так что я посылаю тебя.

Ривер взял защитный кейс; содержимое кейса съехало вбок.

— Кому следует доставить?

— Некоему Уэббу, — сказал Лэм. — Он вроде бы из твоих старых приятелей.

Внутри Ривера все тоже съехало вбок.

С кейсом под мышкой Ривер пересек двор жилкомплекса и вышел к череде магазинчиков на другой стороне: продуктовый, газетная лавка, канцтовары, парикмахерская, итальянский ресторан. Спустя пятнадцать минут он был на станции «Моргейт». Отсюда часть пути он проделал на метро, а другую — пешком через парк. Дождь наконец-то перестал, но в аллеях тут и там еще стояли большие лужи. Небо было по-прежнему серым, а воздух пах травой. Мимо пробегали любители трусцы в мокрых трениках.

Ему не нравилось, что Лэм послал его с этим поручением. Еще меньше нравилось то, что Лэм не только знал, что ему это не понравится, но также и то, что Ривер знал, что он это знает.

В первые несколько недель после Кингс-Кросса Ривер свыкся с ощущением выпотрошенности, словно тот отчаянный и изначально безнадежный бросок вперед по платформе (его последняя, обреченная на провал попытка исправить ситуацию) навечно оставил глубокую рану внутри. Где-то под ложечкой угнездилось постоянное ощущение четырех часов утра, тяжелого перепоя и ухода любимого человека. Состоявшееся служебное расследование (нельзя завалить Кингс-Кросс и надеяться, что никто не заметит) пришло к выводу, что в течение восьми минут Ривер допустил шестнадцать хрестоматийных ошибок. Что было полной чушью. Из разряда производственной гигиены и охраны труда. Идиотизмом наподобие того, когда после пожара в офисе сотрудникам впредь приказывается выключать чайник из розетки, когда им не пользуются, хотя чайник к причине возгорания и не имел никакого отношения. Неотключенный чайник не может считаться ошибкой. Его никто никогда не отключает. И от этого почти никто еще не умирал.

«Мы произвели расчеты», — сказали ему.

В Риджентс-Парке расчеты производили то и дело. А еще пиксилирование. В последнее время Ривер часто слышал «мы это пропиксилировали», что означало — мы прогнали это через какой-то софт и у нас есть скриншоты. Словечко слишком технарское, чтобы прижиться среди работников Конторы. С. Ч. навряд ли его одобрил бы.

Однако все это было лишь статическими помехами: мозг тогда просто создавал защитное поле, потому что не хотел слышать результаты расчетов.

Но от них, как выяснилось, было никуда не деться. В последнее утро он слышал, как их шепотком передавали друг другу в коридорах. Сто двадцать человек погибших и раненых; тридцать миллионов фунтов ущерба. Плюс два с половиной миллиарда, недополученные от туристов.

Тот факт, что все эти цифры были гипотетическими, что их просто вывели те, кого хлебом не корми — дай состряпать наихудший сценарий развития событий, не имел никакого значения. Значение имело то, что эти цифры запротоколировали и представили на рассмотрение рабочих групп. И что они легли на стол Тавернер. Для того, кто надеется, что его прегрешения когда-нибудь предадут забвению, это совсем не тот стол, на котором прегрешениям следует оказываться.

«Но ведь у тебя же дедуля! — сказал ему Лэм. — Что ж, мои, мать твою, поздравления — со службы тебя не выперли».

И как ни горько это признавать, это было правдой. Если бы не С. Ч., даже Слау-башня была бы для него недосягаема.

«Но и удовольствия от нее ты получать не будешь. Ни теперь, ни в дальнейшем».

Карьера перекладывателя бумажек. Транскрибирование перехваченных разговоров по мобильникам. Прочесывание бесконечных отчетов о давно забытых операциях в поисках параллелей с текущими событиями…

Половина будущего кроется в прошлом. Это было господствующим кредо внутри Конторы. Именно поэтому маниакально просеивалась почва с каждой дважды уже перепаханной поляны в надежде разобраться в истории прежде, чем она повторится. Реалии сегодняшние, в которых мужчины, женщины, дети, обвязавшись взрывчаткой, выходили на центральные улицы городов, — эти реалии разбивали человеческие жизни, но не установленные правила. Так гласила оперативная премудрость, к негодованию многих.

Например, к негодованию Тавернер. Поговаривали, что Тавернер изо всех сил пыталась перелицевать правила игры; не столько поменять фишки на доске, сколько избавиться от самой доски и сконструировать взамен новую. Но Тавернер все же была первым замом, а не главой службы. И даже если бы она возглавляла Контору, то в нынешних условиях приходилось отчитываться перед разнообразными комиссиями. Со времен Чарльза Партнера, первого шефа Конторы, умершего на посту, и последнего, обладавшего неподконтрольной властью, абсолютизма не было ни у кого. В то же время сам Партнер весь, от воротника на меху до беспалых перчаток, был воплощением бойца холодной войны, а во времена холодной войны все было проще. Тогда было проще делать вид, что все упирается в существование их и нас.

Все это, разумеется, было задолго до Ривера. Обо всем этом он знал из крупиц информации, оброненных С. Ч. Дед Ривера был олицетворением конфиденциальности или, во всяком случае, полагал себя таковым, будучи убежденным, что, всю жизнь продержав рот на замке, теперь обладал тайным знанием. Это его убеждение было непоколебимым, несмотря на бесспорную данность: больше всего на свете он обожал Конторские сплетни. Возможно, это случается с возрастом, думал Ривер. Возможно, старость укрепляет наше укоренившееся представление о самих себе и в то же время методично разрушает его основания в реальности, превращая нас в жалкое подобие людей, которыми мы были когда-то.

Рука болела. Оставалось надеяться, что никто не обратит внимания. В любом случае делать что-либо уже поздно. До Риджентс-Парка еще несколько минут ходьбы, а опоздание будет выглядеть нехорошо.

Дама средних лет, с лицом кондукторши, продержала его десять минут в вестибюле, прежде чем выписать гостевой пропуск. Конверт с подложкой, где плотно сидел ноутбук, пропустили через рентгеновскую установку, и Ривер подумал, не потерлось ли содержимое компьютера. Интересно, будь на его месте Сид, ее бы тоже заставили ждать? Или же Джеймс Уэбб распорядился морить Ривера на пороге до тех пор, пока тот не уяснит простую истину: гостевой пропуск — это все, на что он может рассчитывать отныне и навек?

Все связанное с Пауком без труда превращало Ривера в параноика.

Наконец мытарства закончились, и Ривера впустили в массивные деревянные двери, за которыми находилась еще одна стойка, где распоряжался лысеющий румяный хмырь, сошедший бы за оксфордского привратника, но который, несомненно, был отставным полицейским. Он указал Риверу на банкетку. Засунув ноющую руку в карман, Ривер сел. Конверт он положил рядом. На противоположной стене висели часы. Следить за еле ползущей секундной стрелкой было тоскливо, но и не следить сложно.

За стойкой изгибом поднималась лестница. Не такая просторная, чтобы на ней можно было поставить хореографический номер для кабаре, но близко. На один безотчетный момент Ривер представил, как Сид, сходя по этой лестнице, звонко постукивает каблучками по мрамору, а все вокруг останавливаются и смотрят на нее.

Он сморгнул, и видение пропало. Отголосок шагов еще витал вроде эха, но это были чужие шаги.

Когда он впервые попал в это здание, оно напомнило ему джентльменский клуб. Теперь же его осенило, что, скорее всего, все обстоит ровно наоборот: джентльменские клубы напоминают Контору, какой она была когда-то. В те времена, когда здесь занимались тем, что называлось Большой игрой.

Через некоторое время появился еще один отставной полицейский:

— Это для Уэбба?

По-хозяйски положив руку на конверт, Ривер кивнул.

— Я ему передам.

— Мне предписано вручить лично в руки.

Сомнений быть не могло никаких. На него выписан пропуск, и вообще.

Новый знакомец, к чести его, не стал возражать:

— Тогда прошу за мной.

— Не беспокойтесь, я знаю дорогу, — сказал Ривер, исключительно чтобы прибавить себе весу.

Не прибавил.

Его повели, только не вверх по лестнице, а через двери слева от стойки, в коридор, где он никогда раньше не бывал. Толстый конверт казался теперь подарком, который он несет Пауку, хотя подобная ситуация была за гранью вероятного.

«Ты сказал: белая футболка под синей рубашкой!»

«Нет, я сказал: синяя футболка под…»

Сука ты, Паук.

— Что-что?

— Я ничего не сказал, — заверил Ривер.

Пожарные двери в конце коридора вывели на лестницу. В окно Ривер увидел, как по наклонной рампе на подземную стоянку заезжает машина. Он проследовал за провожатым вверх по лестничному маршу, затем еще по одному. На каждой площадке мигали камеры наблюдения, но он поборол искушение помахать в объектив.

Они прошли сквозь еще одни пожарные двери.

— Ну пап, нам долго еще?

Провожатый ответил недобрым взглядом. На полпути по коридору он остановился и дважды негромко стукнул в дверь.

Внезапно Ривер пожалел, что не оставил конверт на стойке в приемной. С Джеймсом Уэббом они не виделись восемь месяцев. А целый год до того были не разлей вода. Что хорошего в том, что они снова встретятся?

«Ты сказал: белая футболка под синей рубашкой!»

К тому же внезапный позыв уложить говнюка одним ударом мог оказаться необоримым.

Из-за двери прозвучало приглашение войти.

— Прошу вас, сэр.

И он сделал, как его просили.

Кабинет был не такой просторный, как у них с Сид, но зато куда как лучше обставленный. Всю стену справа занимал книжный шкаф, до самого потолка заставленный папками с маркировкой по цвету, а напротив двери расположился громоздкий письменный стол, словно выточенный из корабельного остова. Перед столом стояла пара уютных кресел для посетителей, а позади него из высокого окна открывался вид на парк, сейчас — массив приглушенных бурых оттенков, но весной и летом там будет роскошное море зелени. Также позади стола, загораживая вид, располагался Джеймс Уэбб[3], неизбежно прозванный Пауком.

Они не виделись восемь месяцев. А целый год до того были не разлей вода. Дружбой это не назовешь — термин одновременно слишком емкий и слишком тесный. Друг — это тот, с кем можно запросто пойти выпить, пошляться вместе, посмеяться. Все это они с Пауком делали, но не потому, что Паук был оптимальным кандидатом на роль. Скорее, потому, что вместе с Пауком они день за днем проходили штурмовую подготовку среди Дартмурских болот, которая казалась самым трудном этапом вводного курса до тех пор, пока где-то на валлийской границе не началось обучение методам и приемам устойчивости к пыткам. Устойчивости обучали не спеша. Перед тем как выстроить хладнокровие, его требовалось разрушить до основания. Разрушение осуществлялось с наибольшей эффективностью в условиях темноты. Человек, прошедший через такое, инстинктивно предпочитает общество тех, с кем разделял подобный опыт. Не ради того, чтобы было с кем его обсудить, а потому, что хотелось, чтобы окружающие, как и ты, избегали говорить о нем.

Как бы там ни было, но дружба лучше всего сохраняется среди равных и в отсутствие тайного соперничества, которому они были обязаны знанием, что оба являются кандидатами на повышение и на одну и ту же вакансию.

«Ты сказал: белая футболка под синей рубашкой!»

«Сука ты, Паук!»

И вот, восемь месяцев спустя, он сидит тут: не выше, не шире, такой же, как был.

— Ривер! — воскликнул он, поднимаясь и протягивая руку.

Они были ровесниками, Ривер Картрайт и Джеймс Уэбб, и похоже сложены: оба стройные, крепкой комплекции. Но в отличие от песчано-русого Ривера, Уэбб был чернявей, предпочитал хорошо пошитые костюмы и начищенные до блеска ботинки и, казалось, сошел с рекламного стенда. Ривер подозревал, что во время штурмовой подготовки самым тяжелым испытанием для Уэбба была необходимость день за днем валяться в грязи. Сегодня на нем были пиджачная пара цвета графита в еле заметную белую строчку и серая рубашка с воротником, уголки которого пристегивались на пуговки; с воротника свисало непременное буйство красок. Посещение дорогого салона-парикмахерской состоялось не так давно, и Ривер не удивился бы, если бы узнал, что по пути на работу Уэбб зашел побриться: горячие полотенца и учтиво-дружеская болтовня за ваши деньги.

Дружба, длившаяся ровно столько, сколько необходимо.

Ривер проигнорировал протянутую руку:

— Тебе на галстук кто-то блеванул.

— Это от Карла Унгера, деревня.

— Как поживаешь, Паук?

— Недурно, недурно.

Ривер ждал продолжения.

— Было немного непривычно поначалу, но…

— Я поинтересовался чисто из вежливости.

Паук опустился в кресло:

— Ты специально осложняешь ситуацию?

— Она и так уже сложная. И что бы я теперь ни делал, это ничего не изменит. — Он огляделся по сторонам и задержал взгляд на книжном шкафу. — А у тебя тут прилично бумаженций. С чего бы это?

— Не ломай комедию.

— Нет, серьезно. Погоди, что у нас нынче приходит на бумажных носителях? — Он перевел взгляд со шкафа на письменный стол, где стоял элегантный плоский монитор, и сказал: — О господи. Только не это.

— Тебе не по рангу знать, Ривер.

— Это все заявления на работу, да? Резюме, правда? Ты разбираешь резюме.

— Я не разбираю резюме. Ты даже не представляешь себе, сколько разных документов проходит через организацию такого…

— Боже мой, Паук. Ты сидишь в кадрах. Поздравляю.

Паук облизал губы:

— В этом месяце я уже побывал на двух совещаниях у министра. А какие виды у тебя?

— Ну как сказать… у меня перед носом не торчит ничья задница, так что виды у меня получше твоих.

— Ноутбук, Ривер.

Ривер сел в кресло для посетителей и передал Уэббу плотный конверт. Уэбб достал резиновый штемпель и аккуратно сделал оттиск.

— Каждое утро приходится, да?

— Что именно?

— Выставлять новую дату на штемпеле.

— Иногда забываю, — сказал Уэбб.

— Вот оно, тяжкое бремя высокопоставленного сотрудника, а?

— Как поживает очаровательная Сидони?

Ривер уловил попытку перехватить инициативу.

— Не знаю. Сегодня утром свалила куда-то, не успев появиться. Прилежание не зашкаливает.

— Она способный сотрудник.

— Я не верю своим ушам.

— Это правда.

— Возможно. Но елки-палки, Паук, — «способный сотрудник»? Ты воображаешь, что вернулся в Итон?

Уэбб открыл было рот, чтобы (в этом Ривер был уверен) указать, что не учился в Итоне, но вовремя спохватился:

— А ты завтракал? У нас тут есть столовая.

— Я знаю, что тут есть столовая, Паук. Я даже помню, где она расположена.

— Меня так больше не называют.

— Ну, в глаза, может, и не называют. Но сам знаешь, что иначе тебя никто не зовет.

— Детский сад, Ривер.

— Так тебе и надо, мало шоколада.

Уэбб открыл рот и снова закрыл. Конверт с подложкой лежал перед ним. Он коротко побарабанил по конверту пальцами.

— А кабинет у меня больше твоего, — сообщил Ривер.

— В ваших краях аренда ниже.

— Я думал, все самое интересное происходит наверху, в оперативном центре.

— Я там бываю постоянно. Леди Ди…

— Она сама попросила тебя называть ее так?

— Ты сегодня просто фонтанируешь юмором. У Леди Ди, у Тавернер, постоянно есть для меня работа.

Ривер подвигал бровью.

— Да ну тебя! С тобой невозможно говорить.

— Ты когда-нибудь признаешь, что ошибся?

Уэбб рассмеялся:

— Снова за свое?

— Ты сказал, что на нем белая футболка под синей рубашкой. Это твои слова. Только на самом деле это было совсем не так, правда? На нем была синяя футболка под…

— На нем было то, что я тебе сказал, Ривер. Сам посуди, допустим, я перепутал цвета — и что? В это самое время там откуда ни возьмись оказался еще один, одетый именно так, как я сказал? И выглядящий точно так же, как в ориентировке на объект? Насколько это вообще вероятно?

— А запись? То, что именно в этот момент аудиозапись переговоров отключилась? Насколько вероятно это?

— Ка-А, Ривер. Через раз случается.

— Расшифруй профану.

— Косяк аппаратуры. Думаешь, аттестационные мероприятия снаряжают по последнему слову техники? Нам урезают финансирование, Ривер. Знаешь, как на этот счет Тавернер бесится? Хотя погоди, откуда тебе это знать, правда? Ты же сидишь в Слау-башне, и все, что ты когда-либо узнаешь о происходящем в верхних эшелонах, будет почерпнуто тобой в процессе чтения мемуаров отставного…

— А для этого тоже есть аббревиатура? ЧМО?

— Знаешь, Ривер, тебе пора повзрослеть.

— А тебе пора признать, что ошибка произошла по твоей вине.

— Ошибка? — осклабился Уэбб. — Я называю это фиаско.

— В твоей ситуации, прежде чем щериться, я бы заручился серьезным прикрытием.

— Ну, я играю по лондонским правилам: никакого прикрытия мне не нужно, кроме своего собственного.

— Не обольщайся.

— Тебе пора.

— Мне кликнуть провожатого или ты уже нажал секретную кнопочку?

Но Уэбб просто покачал головой. Не в качестве ответа, а лишь демонстрируя, как утомительно продолжающееся присутствие Ривера в то время, когда у него, Уэбба, масса важных дел.

И что бы Ривер ни говорил, Уэбб никогда не признается, что накосячил он сам, а не Ривер. Да и что толку от такого признания? Именно Ривер находился на платформе, именно он стал звездой экранов видеонаблюдения. В высших управленческих эшелонах на игру по правилам не обращали никакого внимания. Виноват был не тот, кто накосячил, а тот, кто попался на глаза во время косяка. Уэбб мог бы запросто теперь во всем сознаться, и Диана Тавернер бровью не повела бы.

«Тебя не выперли по одной-единственной причине, Картрайт, — твои связи. Если бы не твой дедуля, ты давно стал бы отдаленным воспоминанием».

Ривер поднялся, надеясь, что прощальная реплика придет в голову по дороге на выход. Что-нибудь, что избавит от ощущения, что его выставили вон. Что его выставил вон Джеймс Уэбб, сучий Паук, который тем временем произнес:

— У Лэма что, защитного кейса не было?

— Чего?

— Защитного кейса, Ривер. — Уэбб постучал по конверту. — Из тех, что нельзя открыть без ключа. Если не хочешь магниевых фейерверков.

— Да, я слышал о таких. Но, честно говоря, для Слау-башни и конверт с подложкой — роскошь.

Нужда в прощальной реплике, таким образом, отпала. Плотно сжимая обожженной рукой флешку в кармане, он вышел.

Когда неведомая сила к паденью женщину склонила[4], хорошего не жди. Так, что ли, там было? Не важно. Когда неведомая сила к паденью женщину склонила, что-то да случится.

Эти мысли посещали ее с безжалостной регулярностью, привычные, как цоканье каблуков по лестнице на пути в квартиру. Когда неведомая сила к паденью женщину склонила… Прицепившаяся фраза, подхваченная с рекламы в метро, будет крутиться в голове весь вечер.

Когда неведомая сила к паденью женщину склонила, все катится к чертям.

Кэтрин Стэндиш, давно проводив свое сорокавосьмилетие, и так знала, что ничего хорошего больше ждать не следует. Теперь ей не хватало только, чтобы еще и подсознание постоянно твердило об этом.

Когда-то она была мила. Ей об этом многие говорили. Особенно один. «Ты милашка, — говорил он, — только, похоже, у тебя в жизни бывали жуткие моменты». Ей до сих пор казалось, что он думал, будто делает ей комплимент.

Теперь у нее не было никого, кто говорил бы ей, что она милашка, а если бы кто и был, то навряд ли бы сказал. Жуткие моменты победили. Для Кэтрин это звучало определением старости. Жуткие моменты победили.

У дверей квартиры она опустила на пол сумку с покупками и принялась рыться в поисках ключей. Нашла. Вошла. В прихожей горел свет, потому что включался по таймеру. Кэтрин не любила заходить в темные помещения, пускай даже нашарить выключатель заняло бы не больше пары секунд. На кухне она разобрала покупки: кофе в шкаф, овощи в холодильник. Потом отнесла тюбик пасты в ванную, где свет зажигался по тому же таймеру. На это тоже была своя причина.

Самым жутким моментом было то утро, когда она вошла в квартиру своего босса и нашла его в ванной мертвым. Он застрелился. Но перед этим сел в ванну, словно не хотел пачкать полы.

«У вас были ключи от дома? — допытывались у нее потом. — У вас были ключи? С каких это пор?»

Допытывались, разумеется, Псы. Вернее, один Пес по имени Сэм Чапмен и по прозванию Жучара. Чернявый и неприятный, он прекрасно знал, что у нее были ключи от дома Чарльза Партнера, потому что все вокруг знали о том, что у нее были ключи от дома Чарльза Партнера. И он так же прекрасно знал, что это было не потому, что у них роман, а просто потому, что Чарльз Партнер абсолютно беспомощен в элементарных бытовых вопросах, таких как своевременная закупка продуктов, затем их своевременное приготовление, затем своевременное выбрасывание в помойку, после того как он забыл их своевременно съесть. Чарльз был на двадцать лет старше Кэтрин, но их отношения не укладывались и в формат папа — дочка. Вопреки очевидным сплетням ситуация обстояла иным образом: Кэтрин работала под его началом, заботилась о нем и ходила для него за покупками. И когда он застрелился, обнаружила его тело в ванной. Жучара Сэм мог рычать, сколько его душе угодно, однако все это были лишь формальности, связанные с тем, что тело обнаружила именно Кэтрин.

Забавно, как быстро из Чарльза Партнера (имя его, разумеется, не было широко известно общественности, однако от решений его зависели жизнь и смерть значительного количества представителей этой общественности, а это, как ни крути, не пустяки) он превратился в «тело». Всего лишь один осознанный момент в ванне. Сам-то он боялся запачкать полы, но тот свинарник, который он оставил после себя, пришлось разгребать другим. Забавно.

Менее забавной была прыть, с которой жуткие моменты накапливались один за другим.

Так как она все равно была в ванной, а свет все равно горел, ей сложно было не поймать отражение в зеркале. Ничего нового оно не показало. Да, жуткие моменты действительно накапливались, но это было полбеды. Одними изъянами нас награждает генетика. Другие мы дарим себе сами. В холодную погоду у нее всегда краснел кончик носа, равно как и скулы. Это придавало ей бабский, грубоватый вид. С этим ничего не поделаешь. Но все остальное — паутинка полопавшихся сосудиков, иссохшая кожа, обтягивающая лицевые кости, — все это рисовало еще одну картину, за ее собственным авторством.

Меня зовут Кэтрин, я — алкоголик.

К тому времени, когда она сумела сформулировать эту фразу, спиртное уже превратилось в проблему. До этого оно представлялось выходом. Нет, это звучит слишком легкомысленно. Скорее, до этого спиртное совсем ничем не представлялось, оно просто присутствовало. Порой в качестве театрального реквизита (топить горести в вине превратилось в такую заезженную метафору, что казалось, без бокала вина нельзя уже и поплакать над своим разбитым сердцем толком, по-настоящему), но чаще — просто привычным фоном. Оно было самым естественным атрибутом вечера, проведенного дома наедине с телевизором, и абсолютно обязательным — вечера в компании подружек. Вдобавок в то время Кэтрин часто ходила на свидания, а какое свидание обходится без бокала-другого? Поход в ресторан сопровождался выпивкой; поход в кино завершался выпивкой после сеанса. А если под конец набраться храбрости и пригласить его подняться на чашку кофе, то тут и подавно никуда без спиртного, и в конечном итоге…

…В конечном итоге если нужен кто-то рядом для того, чтобы не просыпаться среди ночи с осознанием, что ты совершенно одна, то с этим кем-то необходимо трахаться, и рано или поздно трахаться придется уже не с кем-то, а с кем-нибудь, а из всех ситуаций в таких — спиртное просто незаменимо.

Вот говорят: скользкая дорожка — ступишь и покатишься. Это подразумевает нарастающую скорость скольжения и постоянную угрозу потери равновесия. В конце концов летишь кувырком, плюхаешься навзничь и лежишь, откашливаясь. Кэтрин же двигалась по маршруту иначе; она не катилась, а словно неспешно спускалась на эскалаторе (не столько стремительное падение, сколько нудная поездка), провожая взглядом едущих навстречу и вверх и раздумывая, не лучше ли последовать за ними. И в то же время что-то ей говорило, что поменять эскалаторы она сможет не прежде, чем доедет до конца.

И когда это случилось, Чарльз Партнер оказался рядом. Слава богу, не в буквальном смысле слова. Физически его не было рядом, когда она очнулась в незнакомой квартире, со сломанной скулой и с синяками на бедрах, оставленными чьими-то пальцами. Но он помог ей выкарабкаться. Кэтрин провела некоторое время в заведении, пребывание в котором она никогда бы не смогла себе позволить, если бы платить пришлось самой. Курс лечения был основательным. Включая психотерапевта. Ей было сказано, что все это осуществлено в строгом соответствии с внутренним регламентом Конторы («Думаешь, ты первая? — было сказано ей. — Думаешь, ты одна такая, кого это в конце концов доломало?»), но она была уверена, что внутренним регламентом не ограничилось. Потому что после лечебницы, после просыхания и после бесконечных первых шести месяцев трезвой жизни она появилась в Риджентс-Парке, ожидая перевода в какое-нибудь захолустье, но вместо этого заступила на свою прежнюю должность привратницы Чарльза.

В то время она могла расплакаться практически по любому поводу, однако этот казался одним из самых заслуживающих подобной реакции. Они ведь даже дружны не были. Порой он называл ее Манипенни, но этим и ограничивалось. И даже впоследствии их отношения нельзя было назвать дружескими, хоть она и заметила, что он ни разу больше не назвал ее Манипенни. И то, что произошло, они ни разу не обсуждали, за исключением того первого утра, когда он спросил ее, пришла ли она в себя как следует. Она дала ему ответ, на который он рассчитывал, хоть и понимала, что в себя прежнюю ей дорога заказана навсегда. С того дня все пошло по-старому, словно ничего не случилось.

Но он позаботился о ней в трудную минуту, и в ответ она заботилась о нем. Так они провели еще три года вместе, на исходе первого из которых она начала играть роль в его внеслужебной жизни. Он был не женат. Она давно отметила сопровождавшую его ауру неухоженности. Он был не то чтобы нечистоплотен, но нечистоплотность отчетливо маячила впереди, тогда как дрянное питание уже являлось непреложным фактом. Ему требовался уход. Ей также требовалось что-то. Ей больше не нужно было просыпаться с незнакомцами, но ей нужно было что-то. Этим чем-то оказался Партнер.

И она заполняла его морозилку и договаривалась с еженедельной домработницей; следила за расписанием встреч, чтобы у него хоть изредка выдавался выходной. Она встала преградой между ним и самыми неприятными из его подчиненных — свирепой Дианой Тавернер для начала. И проделывала все это, оставаясь чем-то вроде привычной мебели: физического контакта между ними не было никогда и он никогда не относился к ней иначе как к секретарше. Но она заботилась о нем.

Однако заботилась недостаточно, чтобы вовремя увидеть, что той помощи, которую она могла оказать, было мало.

Она склонила голову набок, дав прядке волос упасть на лицо. Может, подкраситься? Выпустить блондинку на волю? Но кого ради? Да и заметит ли кто? За исключением отвратного Джексона Лэма, который не преминет ее высмеять.

Она понимала, что после смерти Чарльза Партнера для нее не оставалось места в Риджентс-Парке. Однако заточение в Слау-башню казалось отсроченным наказанием за давно искупленное прегрешение. Иногда она думала, что прегрешение это не ограничивалось ее пьянством в прошлом и что ее каким-то образом винили в самоубийстве Чарльза. В том, что она не смогла предвидеть этого. Но как его было предвидеть? Всю жизнь занимаясь чужими секретами, Чарльз Партнер уж что-что, а умел хранить собственные. «У вас были ключи от дома?» — допытывались у нее. А еще: «Вы ожидали, что это произойдет?» Разумеется, она не ожидала. Но теперь казалось, что никто ей тогда так и не поверил.

Древняя история. Чарльз Партнер давно истлел, однако она вспоминала его почти каждый день.

Она вернулась к своему отражению. К своей нынешней жизни. Когда неведомая сила к паденью женщину склонила, вот чем это для нее закончилось.

Меня зовут Кэтрин, я — алкоголик.

Вот уже десять лет, как она не притрагивалась к спиртному. И тем не менее.

Меня зовут Кэтрин, я — алкоголик.

Она погасила свет в ванной и пошла готовить ужин.

Часть вечера Мин Харпер посвятил телефонному разговору с сыновьями (девять и одиннадцать). Год назад такой разговор с избытком снабдил бы его информацией о компьютерных играх и телесериалах, но оба, похоже, переступили черту одновременно, и теперь разговаривать с ними было все равно что пытаться беседовать с парой холодильников. Почему так получилось? Ведь должны же были сработать какие-то предупредительные сигналы? К тому же что касалось девятилетнего, не полагалась ли ему небольшая отсрочка? Еще немного детства, прежде чем подкрадется взросление? Но выжимать из него информацию было как скрести булыжник. К тому моменту, когда трубку взяла бывшая жена, Мин готов был предъявить ей это все, однако она и слушать не хотела:

— Это пройдет. Со мной они ведут себя так же. С той разницей, что со мной они только хмыкают и молчат. А я только готовлю и мою посуду. Так что не надо мне говорить, что ты волнуешься, ладно?

— Ты их хотя бы видишь.

— Адрес тебе известен. Появляться чаще чем раз в неделю выше твоих сил?

Он мог бы зайти с тыла, упомянув ненормированный рабочий день, расстояние до них, но супружеская жизнь научила его, что стоит только обозначить линию фронта, как поражение становится вопросом времени.

Потом он не мог найти себе места. После таких звонков сложно было не начать думать о том, куда завезла его кривая; о том свободном падении, начало которого определялось с точностью до секунды. Тот идиотский момент, до которого у него были жена, семья и карьера, со всей полагающейся атрибутикой: и регулярными посещениями стоматолога, и тревогами по поводу ипотеки, и ежемесячными счетами. Кое-что из этого, конечно, продолжало оставаться актуальным, однако вся целесообразность, вся ценность этих свидетельств того, что он живет полноценной и правильной жизнью, все это испарилось в дурацкую секунду: в ту самую, когда он забыл компакт-диск в вагоне метро. И потом не догадывался об этом до утра.

Вряд ли многие могут похвастать крушением карьеры, состоявшимся в прямом эфире Четвертой программы «Радио Би-би-си». Вспоминать об этом было больно. Самым болезненным воспоминанием было не чувство всепоглощающей, тошнотворной паники, когда до него дошло, что обсуждаемому по радио предмету полагается находиться на хранении у него; самым болезненным было воспоминание, как он стоял себе и спокойно брился, думая: «Хорошо, что несчастный сукин сын, из-за которого заварилась эта каша, — не я». Вот что было самым невыносимым: по всей стране люди думали то же самое, а он был единственным, кто не имел оснований так думать.

Затем последовали другие, более продолжительные болезненные моменты. Допросы-беседы с Псами. Импровизации юмористов по телику на тему дебилов в спецслужбах. Прохожие на улице не знали, что это он, Мин, выставлен на посмешище, но все равно — они смеялись над ним.

Хуже всего было то, что причину косяка отнесли на счет непрофессионализма. Версия измены вообще не рассматривалась всерьез; никто даже не выдвинул предположение, что забытый в вагоне метро на ветке Пикадилли отчет о недоработках в системе безопасности пятого терминала Хитроу на самом деле являлся неудачной попыткой осуществить закладку. В этом случае у Мина Харпера была бы возможность сохранить хоть какое-то уважение коллег: его назвали бы заблудшим идеалистом, или корыстолюбцем, или, на худой конец, сознательным идеологическим противником; но — нет, даже Псы в конце концов пришли к выводу, что он просто-напросто дурак. Случись это в любое другое время, он в одночасье бы вылетел со службы, но в этом году комбинация таких факторов, как мораторий на набор новых сотрудников и урезание финансирования, означала, что увольнение Мина повлекло бы автоматическое сокращение его должности, и, таким образом, было принято стратегическое решение держать его в штате до тех пор, когда можно будет подумать о замене.

Риджентс-Парк, однако, остался для него в прошлом.

Мин проверил карманы, напомнил себе не делать этого, потом налил выпить и переключил радио на спортивную программу. Под звуки нарезки из комментариев к зарубежному тестовому матчу Мин предался мысленному переписыванию собственной биографии в сослагательном наклонении: ему представлялись картины более размеренной жизни, в которой он почти вышел из вагона на «Глостер-роуд», но в последний момент заметил забытый на сиденье диск, вернулся и подобрал его, и на затылок повеяло обжигающим холодком от осознания едва предотвращенной катастрофы, и как такое же ощущение возникло бы у него позже тем вечером, когда он укладывал мальчишек спать, и как потом он навсегда забыл бы об этом происшествии, а его карьера и жизнь пошли бы своим чередом: семья, дети, работа; плановая стоматология, ипотека, счета.

Как это часто случалось, когда он пытался отвлечься от таких мыслей, Мин, выводя себя из оцепенения, громко застонал, но его никто не услышал. В доме не было никого, кроме него и радио. А что касалось телефона — что ж, после общения с непрошибаемыми отпрысками и препирательств с экс-супругой звонить больше было некому. И Мин выключил телефон.

Луиза Гай вернулась в свою съемную однокомнатную квартиру, окинула взглядом четыре стены (насколько стены было можно разглядеть из-за массы громоздившегося вдоль них барахла: стопки книг и компакт-дисков, непросохшая стирка на складной сушилке) и, если бы не еще более удручающие альтернативы пребыванию дома, немедленно бы развернулась и вышла вон. Она разогрела в микроволновке лазанью и посмотрела программу про недвижимость. Цены на жилье стремительно падали, к печали собственников, оставаясь при этом запредельными для съемщиков.

Телефон хранил молчание. Это было не то чтобы совсем необычно, но все-таки. Все-таки хоть кто-то мог бы не полениться набрать ее номер. Спросить, как у нее дела. Что интересного у нее было в последнее время.

Она положила тарелку отмокать в раковину. Переключила канал. Кто-то вещал, что красные пилюли-плацебо эффективнее синих. Неужели это так? Неужели человеческий мозг так легко облапошить?

Собственный ее мозг чувствовал себя облапошенным постоянно; не то чтобы поддавшимся на трюкачество, а скорее угнетенным в безропотность. По ночам, закрыв глаза, она видела, как по изнанке век несутся массивы неразборчивых данных. Она регулярно просыпалась среди ночи, вырванная из объятий сна ощущением, что ей удалось заметить какое-то отклонение, какой-то сбой в алгоритме, истинное значение которого она вот-вот осознает, а осознав, реабилитирует себя как профессионала. Но значение неизменно ускользало от нее, и она, окончательно проснувшись, так и лежала, прижавшись бессонной головой к подушке, которая всегда была слишком тощей и слишком горячей, независимо от того, как холодна была вся остальная постель.

«Господи, — думала Луиза каждый раз. — Ну сколько можно? Ну неужели нельзя хотя бы один раз выспаться как следует? Ну пожалуйста!»

А утром снова принималась за ту же работу.

Сетевой мониторинг. Не для того поступала она на службу в Контору. Ей представлялась совсем другая работа, но досталась в конце концов именно эта. И это в самом деле ощущалось как конец концов и что никакого другого будущего у нее никогда не будет, кроме того, которое каждое утро ждало ее за облупившейся дверью черного входа Слау-башни и тянулось одной бесконечной минутой за другой вплоть до того, как дверь закрывалась за ней на выходе. Все оставшееся время посвящалось негодованию по поводу такой несправедливости.

Ей нужно уволиться. Вот что ей нужно сделать. Просто взять и уволиться.

Но увольнение означало бы капитуляцию. А она поступала в Контору не для того, чтобы капитулировать.

Сетевой мониторинг заключался в наблюдении за киберпространством, в троллинге воинствующих недоумков блогосферы. Некоторые сайты, которые она курировала, были троянскими конями, созданными Конторой специально для приманки потенциально нелояльных элементов; другие, возможно, принадлежали спецслужбам иных держав. Порой ей казалось, что она отирается в чатах, обитатели которых все до одного состоят из агентуры; этакий шпионский эквивалент подростковых сайтов, населенных исключительно мужчинами средних лет. Как бы там ни было, сайты эти отвечали разнообразным запросам: от прямолинейных (как сделать бомбу своими руками) и якобы образовательных (истинный смысл ислама) вплоть до никем не регулируемых свободных форумов, где споры шкварчали и брызгали, словно старая фритюрница, а ненависть брала верх над грамматикой.

Чтобы сойти за своего среди обитателей этого мира, ей пришлось забыть все, что она когда-либо знала о грамматике, хорошем вкусе, орфографии, вежливости и литературоведении.

Все это казалось бесполезным. Хуже того — невозможным. Как, в самом деле, определить, что за какими-то словами скрывается нечто более тревожное, чем слова, опираясь исключительно на эти самые слова? Которые к тому же всегда одни и те же: злобные, желчные, жестокие. Несколько раз ей казалось, что какой-то голос звучит зловещее других, и она докладывала информацию по цепочке наверх. Где, видимо, на основании этих сведений предпринимались какие-то шаги: пробивали ай-пи-адреса, вычисляли обозленных юнцов из спальных районов. Хотя, возможно, она занималась самообманом. Возможно, все идентифицированные потенциальные террористы были такими же призраками, как она сама, другими агентами, которые сидели в других кабинетах и передавали по цепочке ее данные в то самое время, как она передавала их. Далеко не единственный аспект Войны с террором, на поверку оказавшийся сеансом группового онанизма. Ее место было там, на городских улицах, за настоящей работой. Но она уже однажды пробовала. И облажалась.

Всякий раз, вспоминая об этом (что случалось очень часто), она стискивала зубы. Иногда она вспоминала об этом, не отдавая себе отчета, о чем думает; оповещением служили скрип зубов и ноющие скулы.

Ее первое полевое задание — наружное наблюдение; первый раз, когда все происходило взаправду. Она шла за парнем. До этого ей, разумеется, и раньше приходилось ходить за парнями, но не так, как сейчас: держа дистанцию, не выпуская из виду, но и не приближаясь настолько, чтобы он почувствовал ее присутствие.

Наружное наблюдение осуществлялось группами как минимум из трех человек. В тот день их было пятеро: двое впереди, трое сзади. Задняя тройка постоянно менялась местами, словно танцевала сельский контрданс. Только все это происходило на улицах города.

Парень, которого они вели, — чернокожий пацан с диаметрально противоположным таблоидным стереотипам внешним видом: деловой костюм в тонкую полоску и очки в пластмассовой оправе — координировал закладку огнестрельного оружия. Неделю назад неизвестными была похищена партия списанных и обезвреженных стволов, отправлявшихся в переплавку. Однако статус «обезвреженного» подвержен внезапным метаморфозам в той же мере, как статус «холостого» или «замужней». Стволы похитили не потому, что из них вышли бы симпатичные пресс-папье. Их похитили, чтобы привести в рабочее состояние и распределить по городским районам.

— Третий? Принимайте объект.

Прозвучавшая в наушнике команда означала, что ей следовало возглавить шествие.

Впереди агент, шедший по пятам объекта, начал сбавлять шаг; покрутившись у газетного киоска, он чуть позже снова присоединится к процессии. Пока же ведущая позиция была у нее. Объект продолжал размеренно двигаться вперед. Это означало, что он либо не догадывается о слежке, либо настолько привык к ней, что совершенно не тревожится.

Она тогда еще подумала: «Не догадывается».

Не догадывается. Не догадывается. Если повторять любую фразу достаточное количество раз, она теряет смысл. «Не догадывается».

Не прошло и минуты, как объект вошел в магазин одежды.

Ничего особо подозрительного в этом не было. Он любит хорошо одеваться, это очевидно. Тем не менее в магазинах удобно назначать встречи. Очереди, толкотня. И примерочные. Все это предоставляет удобные возможности. Он вошел в магазин, она вошла следом.

И тут же его потеряла.

Во время разбора полетов, который начался в тот же день и продолжался в течение нескольких недель, в воздухе витало негласное обвинение в расизме. Что все чернокожие парни для нее на одно лицо. Это была неправда. Она отчетливо держала в уме портрет объекта и помнила его даже теперь: подбородок с ямкой, предельно четкая линия волос. Дело было в том, что в магазине оказалось еще по меньшей мере шесть чернокожих юнцов — такого же роста, в таких же костюмах, с такими же прическами — и все они вступили в игру.

Как выяснилось позже, в магазине объект провел менее трех минут. В примерочной кабинке он избавился от делового костюма. Снова выйдя на улицу, объект уже не выделялся ничем: темные очки, просторная серая фуфайка, мешковатые джинсы. Он прошел в двух шагах от Второго, который входил в магазин, чтобы подстраховать Луизу, и незамеченным миновал Первого, Четвертого и Пятого. В то время как на Третьего — Луизу — начинала потихоньку надвигаться паника. Рабочий день тогда выдался паршивым.

Но самое паршивое началось, когда стволы стали всплывать один за другим: в налетах на банки, в ограблениях, в уличных перестрелках…

Одной из их жертв стала карьера Луизы Гай.

Она подумала, не выпить ли еще, но потом решила, что лучше выключить телевизор и лечь спать. И хотя это лишь приблизит наступление утра, по крайней мере, между ним и настоящим будет забвение.

Но забвение заставило себя ждать. Еще с час она пролежала в темноте, пока несвязные мысли о том о сем тревожили и не давали заснуть.

Интересно, думала она, чем сейчас занят Мин Харпер?

Джед Моди протиснулся сквозь толпу у входа и захватил столик на тротуаре, за которым и выкурил три сигареты под первую пинту. Заведения на противоположной стороне улицы складывались в коммерческий палиндром — корейская бакалея, служба доставки, агентство недвижимости, служба доставки, корейская бакалея, — а мимо с шумной регулярностью проезжали автобусы. Допив пинту, он отправился за второй, но на этот раз поднялся с ней наверх, где столики расположены вдоль антресольной балюстрады и откуда удобно наблюдать копошащуюся внизу толпу. Пинта была наполовину выпита, когда к нему подошел Ник Даффи:

— Джед.

— Ник.

Даффи сел.

Ник Даффи, которому до полтинника оставался год-другой, был служебным ровесником Моди: когда-то они вместе проходили курс подготовки, а по прошествии лет десяти оба стали Псами — сотрудниками собственной безопасности Конторы. Псарня размещалась в Риджентс-Парке, но доступ у них был повсюду. Сам Моди так и не выбрался никуда дальше Марселя (где младшего оперативника прирезала проститутка-трансуха, как потом выяснилось — перепутав с кем-то еще), тогда как Даффи побывал даже в Вашингтоне. Теперь он носил короткий ежик и — как и Моди — был в пиджаке, однако без галстука. Они, должно быть, похожи на коллег, встретившихся после работы, думал Моди. На бухгалтеров, или на риелторов, или на букмекеров. Наблюдательный взгляд, возможно, признал бы в них полицейских не при исполнении. И лишь один из миллиона определил бы Контору. И такого говнюка следовало бы, по мнению Моди, хорошенько прощупать по базам.

— Весь в работе? — спросил он.

— Сам знаешь.

Это означало, что он не знает. И знать ему не положено.

— Я не выпытываю инфу, Ник. Просто спросил, как у тебя дела.

Даффи, наклонив голову, всматривался в толпу под балконом.

— Глянь. В самом конце.

Первой мыслью Моди было, что он засек хвост. Второй было — а, ясно. За барной стойкой, в самом конце ее, сидели две девицы, из чьих юбок можно было бы скроить одну приличных размеров салфетку для протирки очков.

На одной были красные трусики.

Даффи ждал его реакции.

— Смеешься, что ли? — спросил Моди.

— Старость не радость?

— Я тебя не на гулянку звал.

— Да что ты говоришь.

— А позвал бы, так точно не сюда. Здесь без антибиотиков делать нечего.

— Да ты нынче в ударе, Джед. Что ни минута, то хохма. — И, словно проверяя этот тезис, Даффи глянул на часы, а потом поднял пинту и сделал несколько больших долгих глотков.

Поэтому Моди перешел к делу:

— Ты с Тавернер много общаешься?

Даффи поправил картонную подставочку и аккуратно опустил на нее стакан.

— Она коммуникабельная?

— Если говорить о коммуникабельности, — сказал Даффи, — то вон та блондиночка разве что сигнальные ракеты не пускает.

— Ник…

— Ты хочешь, чтобы я тебе разжевал?

На этом все и закончилось, так и не начавшись. В шести словах Даффи дал понять, что ему лучше не заикаться на эту тему.

— Мне нужен шанс, Ник. Один-единственный крошечный шанс. Я не налажаю.

— Джед, я с ней почти не вижусь.

— Ты видишься с ней в десять раз чаще, чем я.

— Чего бы ты от нее ни хотел…

— Да не я от нее, а…

— …ты этого не получишь.

Моди осекся и замолчал.

— После прошлогоднего скандала, — продолжал Даффи, — им позарез нужен был козел отпущения. Сэм Чапмен подал в отставку, и это было уже что-то, для начала. Но он сделал это добровольно, а нужна была еще и какая-нибудь невинная жертва для заклания. Этой жертвой стал ты.

— Но меня же не выставили?

— Полагаешь, ты все еще внутри?

Моди не ответил.

Даффи — такая уж была у него работа — провернул рукоятку ножа:

— Слау-башня — это не «внутри», Джед. Центр вселенной находится в Риджентс-Парке. Что касается Псов, то сам знаешь. Мы рыщем по коридорам. Обнюхиваем каждого, кого нам заблагорассудится. Наша задача — чтобы каждый занимался тем, чем ему положено заниматься, и никто — чем ему заниматься не положено. И если он этим занимается — мы его кусаем. Поэтому нас и зовут Псами.

Все это он проговорил легко и непринужденно. Со стороны могло бы показаться, что он рассказывает анекдот.

— А в Слау-башне вы занимаетесь… Напомни-ка мне, Джед, чем вы там занимаетесь? Гоняете засидевшихся на автобусной остановке. Следите, чтобы никто не воровал с работы скрепки. Отираетесь у кофеварки, слушая рассказы о чужих косяках. Вот. И. Все.

Моди молчал.

— Я знаю, что хвоста за мной не было, — сказал Даффи, — потому что сам решаю, кто за кем следит. И за тобой тоже не было, потому что ты никому не интересен. Можешь мне поверить. Никто за тобой не присматривает, Джед. Главный просто подмахнул бумажку и забыл о твоем существовании. Точка.

Моди молчал.

— А если ты все никак не можешь успокоиться, попробуй взяться за что-нибудь другое. Вот когда полицейских вышибают с работы, они идут в охранники. Не думал на эту тему, Джед? Получишь форму и все такое. Кабинет с прекрасным видом на парковку. Не зацикливайся на прошлом, двигай дальше.

— Меня не вышибли.

— Да. Но ожидали, что ты сам подашь на увольнение. До тебя еще не дошло, что ли?

Моди набычился и полез было в карман за сигаретами, однако спохватился насчет реалий современности. Он уже и не помнил, когда последний раз курил в пивной. С другой стороны, а когда он в последний раз выпивал с коллегой и обменивался служебными шутками? Или был доволен тем, что он Джед Моди? Рука в кармане сжалась в кулак. Он разжал его, размял пальцы, положил руки на стол перед собой.

— Он что-то замышляет.

— Кто?

— Джексон Лэм.

— Последний раз Джексон Лэм замышлял что-то серьезнее, чем пустить ветры, — сказал Даффи, — когда Джеффри Бойкотт[5] играл за Англию.

— Он послал сотрудника на оперативное задание. Сотрудника по имени Сид Бейкер.

— Так-так.

— Я серьезно.

— Джед, нам это прекрасно известно. Думаешь, Лэм может хоть пернуть без предварительного согласования? — Он снова поднес стакан ко рту, но тот был пуст. Даффи поставил стакан на место. — Мне пора. Совещание ни свет ни заря. Сам знаешь.

— Что-то по поводу журналюги, — сказал Моди, стараясь, чтобы голос не выдавал отчаяния; надо было на доступном Даффи уровне втолковать, что если Слау-башне поручена оперативная работа, то он, Моди, должен быть задействован.

Бог свидетель, у него больше опыта, чем у всех остальных, вместе взятых. Что Сид Бейкер едва выбралась из подготовительного подгузника, Картрайт завалил Кингс-Кросс, Хо не видит дальше интернета, а от остальных толку меньше, чем от магнитиков на холодильник. Только Моди по-настоящему знает, как высаживать двери. И не надо ему рассказывать, что дело не в высаживании дверей. Он и так знает, что дело не в высаживании дверей. Но если ты проводишь операцию, тебе нужен тот, кто знает, как высадить дверь. Потому что рано или поздно кому-то, как ни крути, придется это сделать.

— Позволь, я дам тебе один совет, Джед, — сказал Даффи. — Джексон Лэм имеет не больше полномочий, чем гардеробщица. А ты стоишь на три ступеньки ниже. Нам известно, чем занимался Бейкер, и только последний дилетант станет называть это оперативным заданием. Это было поручение. Улавливаешь разницу? Мелкое поручение. Думаешь, мы бы доверили ему что-то серьезное? — Продолжая говорить, он поднялся из-за стола. — Пинта за мой счет. Без обид, ладно? Если что-то проклюнется, я дам знать. Только ничего не проклюнется.

Моди смотрел, как Даффи скрылся на лестнице, потом появился внизу у бара, дал денег бармену, большим пальцем ткнул в сторону Моди. Бармен глянул вверх, кивнул и скормил наличность кассе.

По пути к выходу Даффи притормозил возле короткоюбочной блондинки. Сказал ей что-то, от чего та сначала вытаращилась, а потом взвизгнула и закатилась. Даффи еще не ушел, а она уже, прильнув к подружке, передавала той его слова. Какая-нибудь беззлобная похабщина, очередной наскок-отход будним вечером.

Джед Моди допил пиво и откинулся на спинку стула. «Ладно, сучонок, — думал он. — Положим, тебе известно все, а мне ничего. Положим, я сижу в подсобке, пока ты ходишь на совещания ни свет ни заря и решаешь, кто за кем следит. Мне досталась шваль. Тебе пришли тузы. Но если ты такой всезнайка, то почему ты думаешь, что Сид Бейкер — мужик?»

Он не стал забирать предоплаченную Даффи пинту. Это была хоть и маленькая, но победа, а курочка — по зернышку.

Оперативный псевдоним себе Родерик Хо придумал много-много лет назад (сколько именно, он уточнять не любил). Мало того, он даже отрепетировал, как станет отвечать при первом обращении. Он скажет: «Давай порадуй меня, подонок» или: «Думаешь, тебе повезет, подонок?». Как и до́лжно отвечать, если тебя называют Клинт.

Родерик Хо = Вествард-Хо = Иствард-Хо[6] = Иствуд. Клинт.

Но никто ни разу так и не назвал его Клинтом. Возможно, политкорректность не допускала употребления ориентальной элизии, в результате которой «вествард» трансформировался в «иствард» — «иствуд».

А возможно, он просто слишком многого ожидал от своих коллег. Возможно, они никогда и не слышали о Вествард-Хо.

Вообще, все они были дебилы. Со всех сторон его окружали сплошные дебилы. Ни один из них не был способен придумать каламбур даже при помощи толкового словаря и доски для скрэббла.

Как Луиза Гай, как Мин Харпер, Хо этим вечером тоже был дома, но, в отличие от них, его дом был его собственностью, настоящим домом, а не квартиркой.

Это был довольно странный дом, хотя Хо тут и был ни при чем: дом был странен уже на момент его приобретения Хо.

Странность дома заключалась в зимнем саду, занимавшем верхний этаж — надстройку с остекленной крышей и кафельным полом. Риелторша почем зря распиналась по поводу данного архитектурного элемента, указывая на массу комнатных растений, создающих «уникальный микроклимат», и так и сыпля эпитетами «натуральный», «природный» и прочей экоерундой в том же духе. Хо кивал, будто ему и впрямь было дело до этого, а сам тем временем прикидывал, сколько электроники он сможет здесь разместить после того, как вышвырнет на фиг всю эту экохрень. По его расчетам выходило, что довольно приличное количество. Расчеты оказались предельно точными: именно такое количество тут в конечном итоге и разместилось.

И вот теперь он сидел в окружении довольно приличного количества разнообразных электронных устройств; иные терпеливо ожидали его прикосновения, иные — деловито гудели, выполняя запрограммированные команды, а одно — выдавало дэт-метал на таких децибелах, что дрожало все остальное железо.

Он отдавал себе отчет, что уже староват для такой музыки. Он также отдавал себе отчет, что староват и для таких децибелов. Но это — его музыка и его дом; а что до соседей, то они были студентами, и если бы Хо не устраивал собственный тарарам, ему пришлось бы слушать соседский.

В данный момент он просматривал файлы с персональными учетными карточками сотрудников министерства внутренних дел. Не в поисках чего-либо конкретного, а просто имел доступ — вот и просматривал.

Его родители уехали из Гонконга за десять лет до передачи управления бывшей колонией, и Хо — одержимый возможностями и вероятностями, а с ранней юности жадно поглощавший книги о принятии решений (если сутками напролет без сна и отдыха не играл в «Подземелья и драконы») — часто думал о том, как сложилась бы жизнь, если бы они остались. Практически наверняка он был бы сейчас программером в более коммерчески ориентированной отрасли: в разработке софтов или спецэффектов — или же холуйствовал бы на благо какой-нибудь гигантской безликой корпорации, чьи щупальца простираются в каждый закоулок обитаемого мира. Практически наверняка денег он заколачивал бы намного больше, чем сейчас. Но возможностей, которыми он сейчас располагал, у него бы не было.

Накануне у него состоялось свидание с девушкой, с которой он тем же утром познакомился в метро. Во время свидания они не обменялись ни словом. Как это часто бывает на первых свиданиях.

Волосы светло-никакого оттенка, уставная форма офисной мыши из Сити (темно-серые жакет и юбка, белая блузка); внимание Хо привлек ее служебный пропуск, болтавшийся на цепочке вокруг шеи. Хо, повиснув на поручне в восьми дюймах от нее, без особого труда разобрал имя-фамилию и через десять минут по прибытии в Слау-башню уже знал ее домашний адрес, семейное положение (не замужем), рейтинг кредитоспособности (довольно приличный), историю болезни (обычные женские дела) и теперь копался в ее почтовом ящике. Служебное. Спам. Легкий флирт с коллегой, заранее обреченный. Помимо того, она хотела приобрести подержанный автомобиль и отозвалась на объявление о продаже, размещенное в бесплатной районной малотиражке. Продавец ей пока не ответил.

Хо позвонил ему и выяснил, что машина уже продана, но известить об этом неудачливых претендентов тот не удосужился. Ничего страшного, заверил его Хо, прежде чем набрать номер девушки и осведомиться, интересуется ли она по-прежнему шестилетним «саабом». Она интересовалась, и они договорились о встрече в винном баре. Заняв наблюдательную позицию в углу до того, как появилась она, Хо в течение часа смотрел, как росло ее нетерпение и раздражение. У него даже мелькнула мысль подойти к ней, усадить за столик и втолковать, что следует быть более осторожной. Намного. Более. Осторожной. Служебный пропуск на цепочке вокруг шеи? Охренеть! А почему тогда не бейджик «Моя жизнь в вашем распоряжении»? Банковские операции, регулярно посещаемые веб-сайты, исходящие и входящие звонки… Все, что нужно, — имя-фамилия плюс еще одна зацепка. Место работы, например, годилось как нельзя лучше. Коды налогоплательщика, сведения о судимостях, дисконтные карты, сезонные проездные билеты… И дело не столько в том, что все это, помимо прочего, оказывалось как на ладони. Дело в том, что во все это можно вносить изменения. Человек выходит утром из дому с коровьим бубенцом в виде служебного пропуска на шее, и к тому моменту, как прибывает на работу, его жизнь ему больше не принадлежит.

Именно это Родерик Хо хотел бы втолковать девушке.

Хо, разумеется, втолковывать ничего не стал. Он дождался, когда она, вконец отчаявшись, в безмолвном бешенстве покинула заведение, допил безалкогольное пиво и отправился домой, довольный тем, что она теперь была полностью в его распоряжении.

Еще один секрет.

Один из множества.

А сейчас он сидел перед монитором, не обращая внимания на рев и грохот из колонок, даже не моргая. Это было похоже на персональную экскурсию, словно какой-нибудь холуйчик из министерства внутренних дел вел его по коридорам, приглашал в кабинеты, подводил к канцелярским шкафам, услужливо предлагал ключики… «Может быть, сэр желает безалкогольного пивка, пока он тут роется?» Почему нет? Сэр желает.

Хо вытащил банку из прикрученного к столу держателя.

«Мерси, холуйчик».

Он намерился было поменять местами даты рождения нескольких высокопоставленных чинуш, внеся хаос в персональные пенсионные планы, когда его внимание привлекла ссылка на какой-то внешний сайт, с которого он перешел на другой, а с того — на следующий… Удивительно, как быстро пролетает время; когда он оторвался от экрана, на часах была полночь, а сам он был за сотни миль от министерства внутренних дел, разгуливая по цехам малоприметной фабрики пластмасс, чья связь с министерством обороны была тщательно замаскирована. Снова секреты. Это и была его игровая площадка, назначенная судьбой, независимо от того, какой выбор сделали родители. Это его стихия, и он будет копаться тут, будто старатель, просеивая горы песка в поисках самородка, до тех пор, пока время не залечит раны.

Но все это было лишь тренировками ради поддержания формы. Все его рыскания по сетевым просторам ни на шаг не приблизили Хо к разгадке тайны, которая по-настоящему не давала ему покоя.

Родерик Хо отлично знал, за какую провинность каждый из его коллег оказался в Слау-башне; каждый промах и косяк, обрекший их на прозябание на служебной обочине, был известен ему досконально. Он изучил их оплошности в мельчайших подробностях, знал точные даты и географические координаты их грехопадений и понимал последствия их ошибок даже лучше, чем они сами, так как читал электронную переписку их начальства, прикрывающего собственные задницы после каждого просчета подчиненного. Он знал, кто именно вынес приговор по каждому конкретному делу, и мог цитировать их до запятой, до последней запятой.

Ему были известны провинности всех его коллег, кроме двоих.

Первой неизвестной была провинность Сид Бейкер, но у него уже были кое-какие подозрения на этот счет.

Что же до второй, то она оставалась тем самым неуловимым и призрачным самородком.

Хо снова взялся за банку, но она оказалась пуста.

Не оборачиваясь, он швырнул ее за спину и забыл о ней еще до того, как банка стукнулась о стену.

Не отрываясь он смотрел на экран монитора.

Провинности всех, кроме двоих.

Дни, когда Джексон Лэм целиком полагался на свои инстинкты, остались в далеком прошлом. Там же, где осталась стройная и подтянутая версия его самого. Но прошлое не исчезает бесследно. Каждая сброшенная нами кожа убирается в гардероб: на всякий пожарный, если вдруг когда-нибудь пригодится.

Подходя к дому, он заметил силуэт, маячивший в сумраке соседнего проулка.

Список основных подозреваемых составить было бы несложно. Как-никак за прожитые годы Лэм нажил себе пару-тройку врагов. Да что там «за годы», Лэм был способен нажить врага за считаные дни — с этим у него всегда спорилось. Поэтому, приближаясь к углу здания, он скатал номер «Вечернего стандарта» в тугой рулон и шел, перекладывая его из руки в руку, словно в полузабытьи дирижировал одному ему слышимым оркестром. Со стороны он, должно быть, выглядел совершенно беспечно. Со стороны он, должно быть, выглядел легкой добычей.

Две секунды спустя он, должно быть, уже выглядел несколько иначе.

Руки помнили давно отработанные движения. Будто падаешь с велосипеда.

— Да вы что, мистер…

В следующую секунду голос был оборван «Стандартом»: краткий анонс захватывающих приключений, ожидающих всякого, кто пробует потыкать в спящего зверя слишком коротким прутиком.

В окне поблизости зажегся свет. В этом районе можно было не ожидать, что кто-то выскочит на улицу разбираться, что случилось, однако порой местным жителям хотелось получше рассмотреть происходящее.

В проблеске теплого желтого света за короткий миг, прежде чем задернулась плотная штора, Лэм разглядел свой улов: сопляк, обычная уличная шпана. Столько прыщей, словно лицо искромсали ножиком.

Он не спеша вытащил газету у пацана изо рта. Пацана немедленно стошнило.

Лэм мог бы просто уйти. О том, чтобы пацан пустился за ним, жаждая реванша, речи не было. С другой стороны, идти было недалеко. Щенок запомнит, в какой дом он зашел. Вся жизнь Лэма складывалась из ситуаций, в которых он принимал решение — что, кому и когда следовало знать. И в данной ситуации он решил, что никакой дополнительной информацией щенку располагать не следует. Поэтому он остался стоять, держа щенка за шиворот правой рукой. Левая тем временем избавилась от «Стандарта», чей срок годности сегодня истек даже быстрее, чем обычно.

Наконец пацан выговорил:

— Ничего себе…

Лэм выпустил его.

— Чего я такого сделал-то?

Лэм с интересом отметил про себя, что дышит практически ровно.

— Чокнутый, что ли, на всю бо́шку?

Однако, стоило ему об этом подумать, он почувствовал, как колотится сердце, а ко лбу приливает странный пульсирующий жар, который теперь оплывал уже и на щеки.

Пацан тем временем продолжал:

— Ничего вообще такого не делал.

В этой констатации проскользнула некоторая жалоба на свою участь, словно тем самым он одержал временную победу.

Лэм отклонил претензии организма.

— А что ты тогда делал?

— Да просто так.

— Почему именно тут?

Пацан шмыгнул носом:

— Каждому нужно где-нибудь да быть.

— Только не тебе, — сказал Лэм. — Иди и будь просто так где-нибудь в другом месте, как можно дальше отсюда.

Он нащупал в кармане монету; была ли она в два фунта или в два пенса, ему было неизвестно и неинтересно. Щелчком перебросил кругляш через плечо мальчишки:

— Все понятно?

После того как пацан скрылся из виду, Лэм подождал еще несколько минут.

Сердцебиение вернулось в привычный темп. Испарина холодила лоб.

А потом Джексон Лэм пошел домой.

Другим тем вечером повезло меньше.

Ему было девятнадцать лет. Ему было очень страшно. Как его зовут, не имело значения.

«Нам насрать, кто ты такой».

Машину пришлось оставить за два квартала от дома, ближе места не нашлось. Перенаселенность постепенно становилась серьезной проблемой в данном районе Лидса. «Слишком много мигрантов, — шутил отец, — слишком много поляков и прочих из Восточной Европы. Понаехали тут, отобрали у нас рабочие места…» Ха-ха. Очень смешно, папа. По дороге к дому он думал над репризой: как забавно выходит с машинами, ведь никому и в голову не придет оставить какое-либо имущество на ночь за два квартала от дома, да еще и надеяться, что утром оно будет на месте… В этом что-то было. Он чувствовал. Если сделать паузу на два такта…

«Впрочем, у нас на районе такое случается».

Кульминационные фразы обязательно должны укладываться в текст без зазора, тютелька в тютельку. Никаких туманностей. И никогда не следует использовать два слова там, где достаточно одного, но это одно слово должно бить в яблочко. «Такое случается». Имелось в виду, разумеется, что если у нас на районе оставить машину на улице на ночь, то ее угонят. Но просекут ли зрители с ходу? Все зависело от подачи текста.

«Впрочем, у нас на районе такое иногда случается».

Пауза.

«У нас на районе, если оставить на улице свой дом на ночь…»

И в этот момент впереди возник первый силуэт, и он немедленно понял, что сейчас начнутся неприятности.

Узкий проулок. Не следовало бы срезать дорогу, но так происходило всякий раз, когда он обдумывал новую репризу: ноги несли его, куда им вздумается, в то время как мозги уходили в самоволку. Творческий процесс, по сути, сродни алкогольному опьянению. Эту мысль надо бы записать, но времени сейчас на это не было, темный силуэт появился из гаражного проема, где, возможно, просто отливал, или прикуривал, или делал еще что-то совершенно невинное; если бы не одна деталь: на голове у него был капроновый чулок.

Драться или драпать? Данный вопрос даже не стоял.

— Если нарвешься на неприятную ситуацию… ну, на тухлый расклад… — сказал ему однажды отец.

— Пап, даже не пытайся…

— Стремный замес?

— Ну пап…

— Мочилово?

— Папа, я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. Просто говори своими словами, ладно?

— Беги со всех ног, — просто сказал отец.

Принцип бытия.

Но бежать было некуда, потому что первый силуэт был именно первым. Когда он обернулся, сзади появился второй. И третий. И на лицах у них тоже были чулки. А остальная экипировка не имела значения.

«Беги со всех ног».

Не сомневайтесь, он попытался.

Тремя ярдами дальше его уложили на землю.

Когда он открыл глаза, то обнаружил себя на полу грузового фургона. Гнусный привкус во рту и ватная память. Ему вкололи наркоту? Фургон без конца скакал по ухабам. Руки и ноги едва слушались. Болела голова. Он снова заснул.

Когда он открыл глаза, на голове был мешок, а руки были связаны. Он был голышом, не считая трусов. Холодная сырость в воздухе. Подвал. Это было очевидно. Как очевидно было и то, что он не один, даже если бы не прозвучал голос:

— Будешь вести себя хорошо.

Вопросительная интонация отсутствовала.

— Не рыпайся и не пытайся свалить.

Пауза.

— Потому что все равно ни хера не выйдет.

Он попытался что-то сказать, но издал лишь тонкий всхлип.

— Захочешь поссать — вот ведро.

На этот раз он смог выдавить:

— Г-где?

В ответ где-то слева пнули по жести:

— Слышишь?

Он кивнул.

— Ссать будешь туда. И срать тоже. И вообще.

Затем он услышал, как по полу двигают какую-то конструкцию. Какую именно, он не знал; судя по звуку — какой-то чудовищный пыточный агрегат, к которому его станут привязывать ремнями, перед тем как приступить к обработке самых нежных и чувствительных мест острым инструментом…

— А вот тебе стул.

«Стул?!»

— Ну и будет с тебя.

И он снова остался в одиночестве. Удаляющиеся шаги. Звук захлопнутой двери. Набрасываемого замка. Именно набрасываемого, словно любая возможность открыть дверь была отброшена на недосягаемое расстояние.

По крайней мере, руки ему связали спереди. Он стащил с головы мешок, по ходу дела едва не придушив себя, но в конце концов справился. Маленькая, но победа. Он швырнул мешок на пол, словно тот был причиной всего, что случилось с ним в течение этих нескольких… Нескольких — чего? Часов?

Сколько времени прошло с тех пор, как его сгребли в проулке?

Где он сейчас?

И главное — почему? Что происходит? Кто эти люди и почему он здесь?

Он пнул рогожу на полу. По щекам текли слезы. Когда он начал плакать? Еще до того, как говоривший с ним голос покинул помещение? Слышал ли он его плач?

Ему было девятнадцать лет, ему было очень страшно, и больше всего на свете — даже больше полного зала смеющейся над его репризами публики — ему сейчас хотелось к маме.

Перед ним стоял стул, обычный домашний стул. Резким пинком он повалил его навзничь.

В углу стояло ведро. Вытянув ногу, можно было пнуть и его, если бы протягивание конечностей не имело в данном случае зловещих коннотаций.

«Г-где?»

Он ненавидел себя за то, как он это сказал. «А где тут у вас ведро?» Словно справляясь об удобствах гостиничного номера. Словно ему сделали одолжение.

Кто эти люди? Что им нужно? И почему — именно он?

«Ссать будешь туда. И срать тоже. И вообще».

Его будут держать тут столько, что ему потребуется по-большому?

При этой мысли у него подогнулись колени. Слезы вымывают стойкость. Он бессильно опустился на холодный каменный пол.

Если бы он не завалил стул, то сел бы на него. Пытаться поставить стул стоймя было выше его сил.

Что им от меня нужно?

Он не сказал это вслух. Тем не менее слова медленным эхом ползли к нему изо всех углов комнаты.

Что им нужно?

Вразумительного ответа на этот вопрос под рукой не оказалось.

Подвал освещался одинокой голой лампочкой. Она болталась в трех футах над головой и была примечательна лишь тем, что теперь погасла. Ее ореол повисел в воздухе еще пару-тройку секунд, а потом тоже растворился в той темноте, куда исчезают призраки.

То, что он раньше считал паникой, не шло ни в какое сравнение с чувством, охватившим его теперь.

В течение следующих мгновений он полностью погрузился в собственные раздумья и побывал в самом страшном месте за всю жизнь. Там таились неописуемые ужасы — порождения детских кошмаров. Ударили часы. Но не настоящие, а те, звон которых однажды, когда ему было три или четыре, разбудил среди ночи. Тогда он не сомкнул глаз до рассвета, представляя, что «тик-так, тик-ток» — это приближается чудовище на тонких лапках. И стоит уснуть, как оно вцепится.

Но ему никогда уже не будет три или четыре. Теперь бесполезно звать родителей. Его окружала темнота, но не впервые же он попал в потемки? Было страшно, но…

Было страшно, но он был живой и злой, и все это могло оказаться просто розыгрышем, вроде шуточек, что откалывают самые отвязные из студентов на кампусе, чтобы поднять деньги на какой-нибудь благотворительный проект.

Злость. Вот за что следовало держаться. Его разозлили.

— Ну ладно, пацаны, — сказал он вслух. — Поиграли — и хватит. Надоело уже притворяться, будто мне страшно.

Голос подрагивал, но не то чтобы очень. Учитывая обстоятельства.

— Алё, народ? Я сказал, мне надоело притворяться.

Это розыгрыш. Какой-то скетч в духе шоу «За стеклом», в котором его определили на роль всеобщего посмешища.

— Пацаны! Это все, конечно, очень круто. На ваш взгляд. Но знаете, что я вам скажу?

Связанных рук своих он не видел. Однако поднял их перед собой на уровень глаз и выставил средние пальцы:

— Сосите с заглотом, пацаны. Сосите. С заглотом.

После этого он поднял опрокинутый стул и сел на него, надеясь, что по дрожанию плеч не заметно, как прерывисто он дышит.

Необходимо было вернуть самообладание.

Главное сейчас — не терять головы.

В тот вечер на вокзале Лондон-Бридж Ривер влился в толпу разъезжающегося по домам офисного люда. К восьми часам он уже был на окраине Тонбриджа. Хоть он и предупредил о визите лишь звонком с дороги, ничто не указывало на то, что гость застал С. Ч. врасплох. На ужин была макаронная запеканка и большая миска зеленого салата явно не из супермаркета.

— А ты, поди, думал, что застанешь меня перед телевизором с банкой фасоли в томате?

— И в мыслях не было.

— У меня все в порядке, Ривер, не беспокойся. В моем возрасте человек либо одинок, либо покойник. И к тому и к другому привыкаешь.

Бабушка умерла четыре года назад. И теперь старый черт — как его называла мать Ривера — слонялся по семи комнатам особняка в полном одиночестве.

— Ему нужно продать дом, солнышко, — сказала она Риверу во время одного из своих до ничтожности редких приездов, — и купить себе маленькое бунгало. Или переехать в пансион для престарелых.

— Ага, так и вижу его в пансионе.

— Над ними там теперь не издеваются и не заставляют день-деньской сидеть перед телевизором. В наше время там придерживаются определенных стандартов ухода. — Она небрежно помахала рукой, как всегда при упоминании банальных подробностей.

— Да хоть заповедей, — ответил Ривер. — Он ни за что не бросит свой сад. Тебе не терпится получить его денежки?

— Нет, солнышко. Просто хочу, чтобы ему было плохо.

Возможно, это была шутка.

После ужина они перебрались в кабинет деда, где по традиции распивали крепкие напитки. Несмотря ни на какие возражения, С. Ч. продолжал держаться распорядка, заведенного ныне покойной супругой для них обоих.

«Гленморанджи», отблески каминного пламени…

— Знаешь Роберта Хобдена? — спросил Ривер.

— Этого слизняка-то? А тебе-то что до него?

Напускное равнодушие деда предал мелькнувший в глазах чертик.

— Просто так, — сказал Ривер. — Интересуюсь.

— Он — вчерашний день.

— Именно то, чем мы занимаемся. В Слау-башне.

Дед пристально посмотрел на него поверх оправы. Возможность так смотреть на людей сама по себе была веским основанием для ношения очков.

— Тебе не век там вековать.

— Все указывает на обратное.

— В этом-то и вся соль. Если бы ты знал, что это всего на полгода, разве это было бы наказанием?

Но полгода уже миновали. И оба это знали. Поэтому Ривер ничего не ответил.

— Труби свой срок. Делай любую, сколь угодно нудную работу, которую поручает Джексон Лэм. А потом отправишься обратно в Риджентс-Парк: грехи будут отпущены, все начнется с чистого листа.

— А за какие грехи Джексон Лэм там оказался?

С. Ч. притворился, что не слышал вопроса.

— В свое время Хобден был знаменитостью. Особенно когда печатался в «Телеграфе». Он тогда занимался преступностью и сделал серию репортажей о наркобизнесе в Манчестере. Для многих это стало откровением: в те времена проблема наркотиков воспринималась большинством как нечто имеющее отношение исключительно к Америке. Он был классным репортером, спору нет.

— Я и не знал, что он занимался расследованиями и репортажами. Думал, он просто вел колонку.

— Это уже позже. А в то время журналисты занимались по большей части именно расследованиями и репортажами. Не то что нынче, когда все, что нужно, — это диплом специалиста в медиасфере плюс родной человечек в редакции. Не заводи меня на тему вырождения данной профессии.

— Не буду, — сказал Ривер. — Я без ночевки приехал.

— Ночуй, если хочешь.

— Я лучше дома. Он же был членом компартии?

— Скорее всего.

— И это никого не смущало?

— Мир не черно-белый, Ривер. Один умный человек как-то сказал, что не доверяет никому, кто в молодости не держался радикальных взглядов. В то время коммунизм был модным радикальным движением. Что у тебя с рукой?

— Кулинарный инцидент.

— Игры с огнем. — Выражение его лица поменялось. — Дай-ка руку помощи.

Ривер помог ему подняться:

— Все хорошо?

— Чертово гидрохозяйство, — сказал дед. — Старость не радость, Ривер, запомни это хорошенько.

Он ушаркал из комнаты. Чуть позже хлопнула дверь уборной первого этажа.

Ривер сидел в покойном кресле, обитом кожей гладкой, как переплет ежедневника. В кабинете уютно тикало. Он наклонял бокал туда-сюда, гоняя виски по стеклу.

Всю свою трудовую жизнь С. Ч. провел на страже интересов отечества, в те времена, когда линия фронта была намного прямее и отчетливей, чем теперь. Однако, когда Ривер впервые увидел деда, тот, стоя на коленях, копался в клумбе и меньше всего походил на бойца невидимого фронта. На нем была панама крикетного судьи, из-под которой на лоб стекали струйки пота, а лицо напоминало взопревшую головку сыра. Завидя подходящего Ривера, он откинулся на корточки и в остолбенении уставился на него. За четверть часа до этого мать и очередной ее молодой человек выгрузили семилетнего Ривера прямо на порог дома, напутствовав торопливыми небрежными поцелуями и коротким кивком соответственно. До того утра Ривер не знал, что у него есть бабушка и дедушка.

— Они будут безумно рады, что ты приехал погостить, — заверяла его мать, без разбора закидывая детские вещи в чемодан.

— Рады? Но ведь они про меня даже не знают!

— Не говори глупостей. Я посылала им фотокарточки.

— Когда? Когда именно ты…

— Ривер, только не начинай. Мамуле нужно срочно уехать. Это очень важно. Ты же хочешь, чтобы мамуля была счастлива, правда?

Он не ответил. Он не хотел, чтобы мамуля была счастлива. Он хотел, чтобы она была рядом. Вот что было действительно важно.

— Ну вот и славно. К тому же это ненадолго. А когда я вернусь… — она бросила в чемодан кое-как сложенную рубашку и повернулась к сыну, — возможно, у меня для тебя будет сюрприз.

— Я не хочу сюрприз.

— А что, если это будет новый папочка?

— Я его ненавижу, — заявил Ривер. — И тебя я тоже ненавижу.

Это были последние слова, которые он сказал ей перед двухлетней разлукой.

Бабушка сначала оцепенела. Потом обласкала его и захлопотала по кухне. Улучив момент, когда она отвернулась, он юркнул в дверь черного хода, намереваясь бежать прочь отсюда, но в саду натолкнулся на человека, стоящего на коленях перед клумбой. Человек долго-долго смотрел на него молча, но это молчание пригвождало. Последовавший в конце концов разговор Ривер запомнил хорошо. Хотя, возможно, разговор состоялся совсем в другое время, а возможно, и вовсе не состоялся, а был одним из воспоминаний, создаваемых мозгом самостоятельно, чтобы задним числом дать упорядоченность и объяснение событиям, которые иначе пришлось бы считать случайностями.

— Тебя, очевидно, зовут Ривер?[7]

Ривер не ответил.

— Совершенно дурацкое имя. Но с другой стороны, могло быть и хуже.

Опыт, накопленный Ривером в различных садиках и школах, свидетельствовал о том, что последнее утверждение ошибочно.

— Ты, должно быть, сердит на нее?

Не будучи уверенным, следует ли ответить «да» или «нет», Ривер снова ничего не сказал.

— Ты лучше сердись на меня. Не на нее. И уж тем более не на ее мать. То есть на твою бабушку. Это женщина на кухне. Она же тебе ничего про нас не рассказывала, так?

На это никакого ответа совершенно очевидно не требовалось.

Немного погодя дед поджал губы и оглядел клочок земли, над которым трудился. Чем именно он занимался — высаживал цветы или полол сорняки, — Ривер, всю жизнь проживший в квартирах, понятия не имел. Цветы доставлялись в красивой упаковке на дом или росли в скверах. Если бы он мог волшебным образом перенестись в одну из тех квартир, он бы перенесся, но с волшебством на тот момент было туго. В сказках бабушки и дедушки обычно — но не всегда — были добрыми. Но и преступный замысел полностью исключать было нельзя.

— С собаками проще, — продолжал дед.

Ривер не любил собак, но почел благоразумным не озвучивать эту информацию до тех пор, покуда не выяснится, к чему клонит собеседник.

— Достаточно одного взгляда на лапы. Знал об этом?

На это, кажется, определенно требовалось что-то ответить.

— Нет, — сказал Ривер, выдержав без малого трехминутную паузу.

— Что — нет?

— Я не знал об этом.

— О чем ты не знал?

— О том, что вы сказали. Про собак.

— Надо смотреть на лапы. Чтобы узнать, какого размера они будут, когда вырастут. — Он снова принялся рыхлить землю, удовлетворенный вкладом Ривера в беседу. — У щенков лапы всегда на вырост. У детей — иначе. У них ноги отрастают только с годами.

Ривер смотрел, как с лезвия садового совка осыпается земля. Мелькнуло что-то красно-серое, извивающееся, всего на один момент. Быстрый поворот лезвия совка — и оно исчезло.

— Я не хотел сказать, что твоя мать выросла крупнее, чем ожидалось.

Это был червяк. Это был червяк, который теперь (если то, о чем он слышал, было правдой) превратился в двух червяков, находящихся в двух разных местах. Интересно, помнит ли червяк, как когда-то был одним целым червяком? И было ли ему тогда вдвойне лучше или только наполовину? Ответить на такие вопросы было невозможно. Можно было изучить биологию, но не более того.

— Я имел в виду, что ее норовистость взялась невесть откуда.

Он продолжал вскапывать землю совком.

— У твоей матери на счету немало ошибок. И твое имя — самая пустяковая из них. Но знаешь, что хуже всего?

На это тоже требовалось как-то отреагировать, но Ривер не придумал ничего лучшего, чем просто мотнуть головой.

— Она до сих пор так и не поняла.

Он принялся копать усерднее, словно в клумбе было зарыто нечто, что следовало вызволить на свет божий.

— Все люди ошибаются, Ривер. Я в прошлом тоже совершал ошибки, и из-за некоторых моих ошибок пострадали другие. И это именно те ошибки, которые нельзя забывать. Из них надо извлекать уроки. Но твоя мать не такая. Она словно нарочно раз за разом повторяет одни и те же ошибки, от которых никому не выпадает большой радости. И в первую очередь тебе. — Он поднял взгляд на Ривера. — Но ты не должен думать о ней плохо. Я просто говорю, что такое поведение — это в ее природе.

«Это в ее природе», — думал Ривер, дожидаясь, когда дед вернется из уборной. На сегодня оспаривать данный факт уже не представлялось возможным. Она до сих пор так и продолжала повторять одни и те же ошибки, одну за другой и в том же темпе.

Что до старика, то, когда Ривер прокручивал в памяти подобные ситуации — судейская панама и свитер с прорехами на локтях, садовый совочек и потные ручейки, сбегающие по округлому лицу селянина, — трудно было избавиться от ощущения, что это были лишь постановки. Весь реквизит налицо: большой загородный дом, окруженный садом, а чуть дальше — пастбище и кони. Словом, классический старорежимный джентльмен с английских раздолий, вплоть до словарного запаса. Слово «норовистость» было из романа начала двадцатого века, из того мира, где всякие Во и Митфорды играли в карты за ломберными столиками[8].

Однако постановки имеют обыкновение растушевываться в реальность. В воспоминаниях Ривера о детстве, проведенном в этом доме, каждый день был летним и погожим, без единого облачка. Так что, возможно, задумка С. Ч. и сработала и все шаблоны, которых он держался, или притворялся, что держится, возымели свое воздействие на Ривера. Английские пейзажи, солнце, привольно раскинувшиеся до горизонта поля. Со временем, когда он достаточно повзрослел, узнал, какому именно делу посвятил жизнь его дед, и твердо решил посвятить себя тому же, именно эти картины, настоящие или воображенные, вставали в памяти. На это у С. Ч. тоже имелся ответ. «Не важно, настоящее оно или нет. Ты стоишь на страже идеи».

— Я теперь буду здесь жить? — спросил он его тем утром.

— Да. Потому что я понятия не имею, что нам еще с тобой делать.

И вот теперь дед возвращался в комнату более бодрым шагом, чем тот, которым он ее покинул. У Ривера на языке вертелось спросить, все ли с ним в порядке, однако он нашел языку более разумное применение, отпив вместо этого виски.

Дед снова устроился в кресле.

— Если Хобден засветился на радаре, это явно что-то связанное с политикой.

— Да нет, не засветился, просто слышал его имя. Не помню уже, в каком контексте. Просто показалось что-то знакомое, вот и все.

— В твоей работе от умения лгать порой зависит жизнь. Тебе, Ривер, нужно отрабатывать данный навык. И кстати, что у тебя с рукой-то на самом деле?

— Открыл защитный кейс. Без ключа.

— Дурацкое дело. Зачем?

— Хотел посмотреть, можно ли это сделать и не обжечься.

— Ну что ж, вот и посмотрел. У врача был?

Ожог был у Ривера на левой руке. Воспользуйся он правой, то управился бы быстрее и, возможно, вовсе бы не обжегся, однако возобладал прагматический аспект: если контейнер рванет, как граната, то лучше потерять ту руку, к которой наименее привязан. В итоге он залил пламя водой из бутылки. Содержимое контейнера намокло, но не пострадало. Он скопировал файлы с ноутбука на флешку, а затем засунул его в плотный конверт с подложкой, купленный вместе с флешкой в магазинчике канцтоваров недалеко от Слау-башни. Все это он проделал на скамейке у детской площадки.

Рука была, в общем, в порядке. Слегка покраснела, слегка побаливала. Из данной затеи при желании можно было вывести следующую мораль: защитные кейсы — никчемная дрянь. Тем не менее Паук с радостью принял на веру, что уровень технического оснащения Слау-башни не позволял им иметь даже такие нехитрые устройства.

При желании можно было вывести еще и другую мораль, а именно: прежде чем что-то сделать, хорошенько подумай. Все предприятие было практически спонтанным результатом глубокой обиды — обиды за то, что его послали выполнять дурацкую работу, в то время как Сид получила настоящее задание, а всего обиднее было оказаться мальчиком на побегушках у Паука… Содержимое флешки он пока не исследовал. Просто иметь чертову штуковину при себе уже было уголовно наказуемо.

— Все в порядке, — ответил он деду. — Обжегся чуток. Заживет.

— Но ты все-таки что-то задумал.

— Знаешь, чем я занимаюсь последние месяцы?

— Чем бы оно ни было, сомневаюсь, что тебе положено рассказывать мне об этом.

— Думаю, я могу вам довериться, сэр. Я читаю транскрипты разговоров по мобильным телефонам.

— И это ниже твоего достоинства и талантов.

— Это пустая трата времени. Разговоры записываются чохом в районах интенсивного наблюдения, как правило вокруг мечетей радикального толка, а затем транскрибируются программой автоматического распознавания речи. Мне достаются только разговоры на английском, но даже этих — тысячи. Бо́льшую часть программа распознавания превращает в абсолютную ахинею, но ее все равно нужно читать и классифицировать по десятибалльной шкале потенциальной угрозы. Десять — самая высокая степень угрозы. На сегодня я прочитал восемьсот сорок два транскрипта. Угадай, скольким из них я присвоил степень выше единицы?

Дед потянулся к бутылке.

Сложив большой и указательный пальцы, Ривер изобразил ноль.

— Надеюсь, ты не собираешься делать глупостей, Ривер.

— Это ниже моих способностей.

— Это дрессировка. Прыжки с тумбы на тумбу.

— Я только и делаю, что прыгаю. Туда и обратно, бесконечно.

— Бесконечно тебя там держать не станут.

— В самом деле? А вот… даже не знаю… Кэтрин Стэндиш, например? Думаешь, она там временно? А Мин Харпер? Человек забыл компакт-диск в вагоне. Да в министерстве обороны у них там целая почетная ассоциация мажоров-раздолбаев, оставляющих секретные документы в такси, и ни один из них не лишился даже бесплатного доступа в спортзал. Харперу же путь обратно в Риджентс-Парк заказан навеки. Равно как и мне.

— Я не знаю, о ком ты говоришь.

— Да, разумеется… — Ривер отер лоб, почувствовав резкий запах мази от ожогов. — Извини. Просто сил уже никаких нет.

С. Ч. долил ему виски. Пить больше не следовало, но Ривер не стал возражать. Он прекрасно понимал, что ставит деда в трудное положение; догадывался, что сказанное ему месяц назад Джексоном Лэмом было правдой и что без вмешательства С. Ч. он уже давно и со свистом вылетел бы со службы. Без этого заступничества Ривера бы не отправили к увечным коням в стойло, а просто смололи в муку. Возможно, Лэм был также прав, говоря, что эту невыносимо нудную, отупляющую работу ему поручили с единственной целью — заставить уволиться по собственному желанию. В конце концов, это тоже вариант. Ему еще нет и тридцати. Достаточно времени, чтобы оклематься и обзавестись новой профессией, и, может быть, даже такой, с которой есть шанс подзаработать.

Однако эта идея, еще даже не успев толком оформиться в голове, получила приказ собирать манатки и выдвигаться куда подальше. Если Ривер и унаследовал что-либо от человека, сидящего сейчас рядом, то это была непоколебимая убежденность в том, что выбранный однажды путь следует пройти до конца.

— Этот Хобден… ты его, случайно, не пасешь? — спросил дед.

— Нет, просто наткнулся на его имя, вот и все.

— Одно время он был важной фигурой. Вербовать-то его никто даже и не пытался — он слишком большой любитель порисоваться, — но у него был прямой доступ к некоторым важным людям.

Ривер сказал что-то про преходящую мирскую славу.

— Это неспроста вошло в поговорку. Когда люди вроде Роберта Хобдена публично срут на чужие репутации, им этого не прощают. — С. Ч. редко снисходил до вульгаризмов, и в данный момент он хотел, чтобы Ривер слушал его предельно внимательно. — Круги, к которым он некогда принадлежал и из которых был выдворен, не могут позволить себе изменять принятые решения. Но запомни, Ривер: отлучили его не за убеждения, а за то, что некоторые убеждения не до́лжно афишировать, если хочешь вращаться среди элит.

— Другими словами, его убеждения не были для них секретом.

— Разумеется, не были. — Впервые после путешествия в уборную дед откинулся на спинку кресла; старческие глаза подернулись туманной пеленой и Риверу показалось, что он всматривается в далекое прошлое, когда сам рыбачил в этих водах. — Так что, если ты задумал вылазку за пределы стойла, следует быть осторожным. Люди, с которыми Хобден водил дружбу до своей опалы, куда опаснее той публики, с которой он знается теперь.

— Я не пасу Хобдена. И не задумал вылазку из стойла.

Неужели к каждой профессии прилагался собственный жаргон?

— Хобден меня не интересует. Не волнуйся, старина, я не ищу приключений на свою голову.

— Еще раз назови меня так, и непременно найдешь.

Почувствовав, что разговор естественным образом закругляется, Ривер произвел обычные телодвижения, сигнализирующие готовность гостя уходить.

Но дед еще не закончил.

— И я не волнуюсь. Вернее, волнуюсь, но что в этом толку? Ты поступишь так, как считаешь нужным, и, что бы я ни говорил, ничто не заставит тебя изменить принятое решение.

Ривер почувствовал легкий упрек.

— Ты же знаешь, я всегда прислушиваюсь…

— Я не жалуюсь тебе, Ривер. Просто ты такой же, как твоя мать, вот и все.

Какое бы выражение ни промелькнуло в этот момент на лице Ривера, оно вызвало у деда самодовольную ухмылку.

— Думаешь, это в тебе от меня? Как бы не так. К сожалению.

— Меня воспитал ты, — сказал Ривер. — Ты и Роуз.

— Да, но до семи лет ты жил с матерью. А она любого иезуита вокруг пальца обведет. От нее что-нибудь слышно в последнее время?

Вопрос был задан походя, словно разговор шел о бывшем коллеге.

— Месяца два назад, — ответил Ривер. — Позвонила из Барселоны напомнить, что я пропустил ее день рождения.

С. Ч. запрокинул голову и от души расхохотался:

— Вот так-то, сынок. Так и надо. Всегда слушайся только себя.

— Я буду осторожен, — сказал Ривер и наклонился, чтобы чмокнуть старика в щеку на прощание.

Тот ухватил его за локоть:

— Будь более чем осторожен, сынок. Слау-башню ты не заслужил. Но если напортачишь при попытке вырваться оттуда, на карьере придется поставить крест и никто тебя не спасет.

Более откровенного признания, что дед замолвил за него словечко после фиаско на Кингс-Кросс, быть не могло.

— Я буду осторожен, — повторил Ривер и отправился на станцию.

Размышления об этом разговоре не оставляли его и наутро. «Я буду осторожен». Сколько людей произносили эту фразу непосредственно перед тем, как стать жертвой несчастного случая? «Я буду осторожен». Осторожность плохо вязалась с флешкой у него в кармане, а то, как она туда попала, — со случайностью. Единственная осторожность, которую он проявил, состояла в том, что содержимого флешки он пока не знал.

В противном случае он сейчас владел бы информацией, к которой не было допуска не только у Сид Бейкер, но и, скорее всего, у Паука Уэбба. Это даст ему преимущество, поможет снова ощутить себя полноценным сотрудником контрразведки. Но и присесть за это тоже было реально. Как там выразился С. Ч.? «Отлучили… Некоторые убеждения не до́лжно афишировать, если хочешь вращаться среди элит». И хотя до элиты Риверу еще далековато, глубина потенциального низвержения была значительно большей. Попадись он с этой флешкой на руках, низвержение будет гарантировано.

С другой стороны, если он попадется, то ведь так или иначе никто не усомнится, что содержимое ему известно…

Мысли бросались из стороны в сторону. Нечистая совесть — самая тяжелая ноша. Взбираясь по лестнице в Слау-башне, он старался придать лицу обычное выражение, с которым приходил по утрам на службу. Каким бы это выражение ни было. «Чтобы выглядеть естественно, следует не думать о том, что делаешь в данный момент». Давний инструктаж. «Думайте о чем угодно. Например, о последней прочитанной книге». Он никак не мог вспомнить, какую книгу прочитал последней. Увенчались ли успехом его потуги выглядеть естественно, он так никогда и не узнал, потому что тем утром никого совершенно не интересовало, что у Ривера на уме.

Дверь в кабинет Родерика Хо была открыта, и с лестничной площадки Ривер увидел, что там собрались все его коллеги — событие совершенно беспрецедентное. По крайней мере, они не беседовали между собой. Вместо этого все пристально смотрели в монитор Хо, самый большой во всем здании.

— Что происходит? — спросил Ривер, входя в кабинет, и, едва успев закончить фразу, увидел поверх плеча Хо ответ на свой вопрос: тускло освещенный подвал, на стуле сидит человек в оранжевом комбинезоне, с мешком на голове. Руки в перчатках держат газету на английском, газета подрагивает. Это было вполне естественно. Никому еще не удавалось сидеть перед камерой в тускло освещенном подвале, с сегодняшней газетой в руках, и при этом не испытывать страха.

— Заложник, — сказала Сид Бейкер, не отрываясь от экрана.

Ривер чуть было не сказал: «Сам вижу», но вовремя осекся.

— Кто это? Кто они?

— Этого мы не знаем.

— А что мы знаем?

— Что ему собираются отрезать голову, — сказала Сид.

В кабинете Хо, однако же, собрались не все. И как Ривер только не заметил отсутствия Джексона Лэма? Однако комплектация вскорости была восстановлена: с лестницы послышались тяжелые шаги и низкое урчание, источником которого могло быть только пузо. Лэм, когда хотел, мог передвигаться бесшумно, зато, когда не хотел, о своем прибытии оповещал загодя. В кабинет Хо он не столько вошел, сколько заполнил его, тяжело отдуваясь и не говоря ни слова. На экране велась все та же однообразная трансляция: мальчишка в оранжевом комбинезоне, перчатках и с мешком на голове держит перед собой английскую газету, последней полосой к камере. Лишь секунду спустя Ривер отметил про себя, что пришел к заключению: на экране был мальчишка.

Мысль эта была прервана голосом Лэма:

— Еще и девяти часов нет, а мы уже смотрим садомазо-порнушку?

— А в котором часу полагается… — начал было Струан Лой.

— Заткнись, — оборвала его Сид Бейкер.

— Отличная идея, — одобрил Лэм. — Заткнись, Лой. Прямая трансляция?

— Стрим в реальном времени, — сказал Хо.

— Есть разница?

— Хотите, чтобы я объяснил?

— Верно замечено. А газета-то сегодняшняя. — Лэм покивал, одобряя собственные способности к дедукции. — Так что даже если это запись, то сделанная недавно. Как вы на это вышли?

— Через блоги, — сказала Сид. — Где-то час назад всплыло.

— Увертюра какая-нибудь была?

— Сказали, что отрежут ему голову.

— Кто сказал?

— Пока неясно, — пожала она плечами. — Но внимание они привлекли, спору нет.

— Заявили, чего хотят?

— Заявили, что хотят отрезать ему голову, — ответила она.

— Срок?

— Сорок восемь часов.

— Почему сорок восемь? Почему не семьдесят два? — спросил Лэм. — Что, уже и трое суток нельзя попросить?

Никто не решился уточнить, что он имеет в виду. Но он все равно пояснил:

— Всегда дают или сутки, или трое. Обычно есть либо двадцать четыре часа, либо семьдесят два. Никогда сорок восемь. Знаете, что меня уже бесит в этих мудаках?

— Незнание арифметики? — предположил Ривер.

— Неуважение к традициям, — объявил Лэм. — Полагаю, они также не сказали, кто этот слепой котенок?

— Угроза отрезать ему голову была озвучена в блогосфере, — сказал Хо. — Там же прилагалась ссылка на стрим. Там же был объявлен и срок исполнения. Другой информации нет. Трансляция ведется без аудио.

В течение всего этого времени никто не оторвал взгляд от монитора.

— С чего бы им быть такими застенчивыми? — удивился Лэм. — Когда человеку отрезают голову, обычно этим хотят что-то сказать. Но если никто не знает, чего они добиваются, то в чем смысл? Как это поможет их делу?

— Отрезание голов никакому делу никогда не помогает, — возразила Сид.

— Помогает, если само дело тоже подразумевает отрезание голов. И в таком случае они обращаются прямехонько к своей целевой аудитории.

— Какая разница, как они себя называют? — сказал Хо. — Они по-любому «Аль-Каида», как бы они ни назывались. «Братство пустыни», «Кара Аллаха» или «Меч Пророка», все они — «Аль-Каида».

Еще один припозднившийся — Джед Моди — вошел, не снимая верхней одежды:

— Слышали уже?

— Прямо сейчас смотрим.

Кей Уайт хотела было что-то сказать, но передумала. В менее сплоченные времена каждый из присутствующих отметил бы, что это случилось с ней впервые.

— Что будем делать? — спросил Ривер.

— Делать? — переспросил Лэм.

— Да. Что нам делать?

— Приступать к исполнению индивидуальных служебных обязанностей, что еще?

— Господи, ну не можем же мы тут сидеть, будто ничего не происходит…

— Да?

Это резко брошенное короткое слово сбило с Ривера весь пафос.

Лэм заговорил ровным, флегматичным тоном, словно все это — мальчишка на экране, мешок у него на голове, газета в руках — было лишь анимированной заставкой:

— Вы что, думали, сейчас начнет разрываться бэтфон? Что Леди Ди закричит: «Свистать всех наверх», да? Нет. Мы будем смотреть это кино как обычные зрители, как все остальные. Но «делать» мы ничего не будем. Делать всё будут взрослые мальчики. Которые, если вдруг забыли, с вами больше не водятся. Понятно?

Все молчали.

— Так что дружно пошли и приступили к перекладыванию бумажек. Чего вы вообще тут все столпились?

После этих слов все разошлись, один за другим, за исключением Хо и Моди, которым идти было некуда — они находились в своем кабинете. Моди повесил плащ на дверной крючок, не произнеся ни слова. А если бы он и произнес, Хо все равно не сказал бы в ответ ничего.

Лэм ненадолго задержался. Над его верхней губой нежно белела сахарная пудра от сдобного рогалика с марципаном, и пока он всматривался в экран, на котором не показывали ничего такого, чего бы не показали за предыдущие несколько минут, язык обнаружил эту порошу и снял сладкий урожай. Глаза Лэма жили собственной жизнью и никак не отреагировали на похождения языка, но если бы Хо или Моди в тот момент обернулись, то увидели бы нечто ошеломляющее.

На один короткий миг глаза этого грузного, потного, давно вышедшего в тираж оперативника озарились изнутри холодной яростью.

В следующий момент он повернулся, вышел и затопал наверх, к себе в кабинет.

У себя в кабинете Ривер включил компьютер и, проклиная неспешность машины, молча ждал, пока тот загрузится. Он едва заметил, как вошла Сид Бейкер, и, когда она заговорила, вздрогнул от неожиданности.

— Как ты думаешь…

— О господи!

Сид оправилась первой:

— Ах, простите, пожалуйста. Это, между прочим, и мой кабинет тоже.

— Да-да, конечно. Я просто… задумался.

— Разумеется, загрузка компьютера — серьезное дело. Требует пристального внимания и концентрации.

— Я просто не заметил, как ты вошла, Сид. Только и всего. Что ты хотела спросить?

— Ничего, проехали.

Она села за свой стол. Монитор Ривера тем временем привычно разыгрывал обманное пробуждение, сначала осветившись синим, а затем снова переморгнув в темноту. В ожидании Ривер покосился на Сид. Ее волосы сегодня были плотно утянуты назад, а лицо казалось бледнее обычного, что можно было в равной степени отнести как на счет оптического эффекта от черного кашемирового джемпера с треугольным вырезом, так и на счет того, что последние десять минут она наблюдала мальчишку с мешком на голове, который, судя по всему, был обречен на смерть.

И сегодня на ней не было серебряного медальона. Если бы кто-нибудь спросил Ривера, находит ли он это странным, он ответил бы, что понятия не имеет, однако тот факт, что Сид носит медальон примерно так же часто, как и не носит, позволяет сделать вывод, что никакой особой сентиментальной привязанности к медальону у нее нет. Но маловероятно, чтобы кто-нибудь спросил.

Компьютер издал короткий высокочастотный писк, который всегда звучал нетерпеливо-раздраженно, словно машина дожидалась пользователя, а не наоборот.

Практически не отдавая себе отчета в том, что говорит, Ривер сказал:

— Пардон за вчерашнее. Глупо было с моей стороны.

— Да.

— Я думал, выйдет смешно.

— Глупости поначалу часто кажутся смешными.

— И выгребать все это было не особенно приятно, если это тебя хоть как-то утешит.

— Меня бы утешило, если бы ты выгреб все как следует. У меня до сих пор яичная скорлупа под столом.

Но она почти уже улыбалась. Значит, данный инцидент можно было считать исчерпанным.

Тем не менее вопрос, почему на задание послали именно Сид, оставался открытым.

Компьютер наконец-то проснулся. Однако сделал это чисто по-человечески и до боли знакомым образом: пройдет еще несколько минут, прежде чем он начнет соображать как следует. Ривер запустил браузер.

— Думаешь, Хо прав? — сказала Сид. — Это «Аль-Каида»?

Ривер хотел было сострить, но прикусил язык — какой смысл?

— Ну а кто еще? Будто это в первый раз случается.

Оба помолчали. Оба вспомнили, как несколько лет назад подобным образом в прямом эфире обезглавили заложника просто за то, что он был гражданином западной страны.

— Они наверняка должны быть на радаре, — сказала Сид.

Ривер кивнул.

— Все, чем мы занимаемся, и тут, и в Риджентс-Парке, и в Челтнеме, — это же все не просто так. Мы же работаем. Как только станет известно, кто этот мальчишка и где все это происходит территориально, тут же составят список потенциальных подозреваемых. Ведь правда?

Компьютер наконец-то подключился к интернету.

— Какой там адрес?

— Секунду.

Мгновение спустя на экране всплыло уведомление о поступившем сообщении. Он нажал на ссылку в сообщении, и неприметный логотип госструктуры в окне браузера сменился уже знакомой картинкой: пацан, мешок, подвал.

За несколько минут, прошедших с тех пор, как они вышли из кабинета Хо, ничего не поменялось.

Они снова смотрели в молчании. Но молчание это отличалось от того, которое обычно царило в этом кабинете. На этот раз молчание было совместным, нежели продиктованным взаимным стеснением.

Но если у кого-то из них были надежды на то, что молчание нарушится голосом из подвала, им не суждено было сбыться.

— На мониторинг экстремистских организаций тратится огромное количество времени, усилий и средств, — сказал наконец Ривер.

Сид уже и забыла про свой вопрос.

— Но прямых разведданных — кот наплакал.

— Агентура, — сказала она.

В любой другой день Ривер бы саркастически ухмыльнулся.

— Да, агентура, — подтвердил он. — Одно время инфильтрация в экстремистские группировки была парой пустяков.

— Ты так говоришь, будто сам этим занимался.

— Я вырос на этих историях.

— Твой дед, да? — спросила Сид. — Твой дед был Дэвид Картрайт, так?

— Им и остается.

— Я имела в виду…

— Он жив-здоров. Как дай бог всем. — Ривер оглянулся; Сид, отодвинувшись от стола, смотрела теперь на него, а не на экран. — И кстати, государственные тайны он мне на ночь не рассказывал.

— Я не это имела в виду.

— Но первой книжкой, которую он читал мне перед сном, была «Ким». — По ее лицу Ривер понял, что вдаваться в подробности нет нужды. — Ну а дальше Конрад, Грин… Сомерсет Моэм.

— «Эшенден».

— Именно. Когда мне исполнилось двенадцать, он подарил мне собрание романов Ле Карре. Я до сих пор помню его отзыв о них.

«Сплошные выдумки. Но это не значит неправда».

Ривер снова повернулся к экрану. Газета в руках у пацана дрожала. Почему он показывает последнюю полосу? «Триумф Англии» — это про вчерашний отборочный матч чемпионата мира.

— Би-би-си, — сказал он вслух, думая о ссылке, которую переслала ему Сид.

— В блоге на их новостном сайте. Ссылку изначально опубликовали там, с предупреждением о казни. Оттуда разлетелось во все стороны. Теперь, наверное, уже везде.

Риверу внезапно представилось, как в комнатах с зашторенными окнами по всей стране, по всему миру люди всматриваются в экраны смартфонов, сидят перед компьютерами, наблюдая за экранами, на которых ничего не происходит, — минута за минутой. При этом некоторых охватывает тот же тошнотворный, подвздошный ужас, который сейчас чувствовал он, а некоторых — злобное ликование.

— А нельзя отследить ссылку? — спросила Сид. — То есть вычислить по провайдеру, откуда ведется трансляция?

— Навряд ли. Только если они совсем тупые. А если не совсем…

Оба прекрасно понимали, что проблема не решится так быстро и так просто.

— Он тебя вконец достал? Даже больше, чем обычно, да?

Уточнять не было нужды. Она имела в виду Джексона Лэма.

— Как долго ты уже здесь? — спросил он.

— С пару месяцев всего.

— А точнее?

— Точнее не помню. Где-то с августа.

— Я здесь уже восемь месяцев, две недели и четыре дня.

Помолчав немного, Сид Бейкер сказала:

— Ясно. Но на медаль за многолетнюю службу пока не тянет.

— Ты не понимаешь, что ли? Пока я тут, мне приходится просто сидеть и наблюдать за происходящим, как всем остальным. А я не для этого поступал в Контору.

— Может быть, мы тоже понадобимся.

— Не понадобимся. Весь смысл Слау-башни в том, что сюда отсылают за ненадобностью.

— Если тебе тут так плохо, почему не увольняешься?

— А дальше что?

— Ну, не знаю. Все, что хочешь.

— В банк? В страховой сектор?

Сид замолчала.

— В юристы? В риелторы?

— Напрасно ерничаешь.

— Вот моя работа. — Он ткнул в экран, где на стуле в подвале сидел мальчишка. — Предотвращать подобные ситуации. А если они все-таки возникают, если вот такое происходит, я должен это остановить. Понимаешь, Сидони? И больше ничем другим я заниматься не хочу.

Он не мог вспомнить, называл ли ее так когда-либо прежде.

— Прости, — сказала она.

— За что?

Она отвернулась. Затем тряхнула головой:

— Я тебя понимаю. Но одна-единственная ошибка не может положить конец карьере. Тебе дадут вторую попытку.

— А тебя за что?

— В смысле?

— За какие заслуги тебя сюда сослали?

— Мы тут выполняем полезную работу, — сказала она. — Полезную и важную работу.

— Которую с тем же успехом можно поручить ватаге дрессированных мартышек.

— Мерси за комплимент.

— Так ведь так оно и есть.

— А вчера утром? Файлы Хобдена? Тоже мартышка бы справилась?

— Ладно. Согласен. Тебе досталось…

— Я не хочу сыпать соль. Просто говорю, что, может быть, грядут какие-то изменения. Может быть, Слау-башня не такой уж и беспросветный тупик. Меня же вот послали на задание? И тебя тоже…

— Послали за помойным мешком.

— Да, с этим мартышка бы справилась.

Он рассмеялся. Потом помотал головой. На экране все оставалось по-прежнему. Смех вдруг показался неуместным.

— А вот этому бедолаге мартышки не помогут, — сказал он.

Сид согласно кивнула.

Рука Ривера соскользнула на бедро и нащупала твердую продолговатость флешки в кармане штанов.

Сид, очевидно, искренне так считала. Только вот ее предшественница уволилась из Конторы по собственному желанию, не вынеся тупой монотонной работы. Так же поступил и его собственный предшественник — некто по фамилии Блэк, — который продержался всего полгода и уволился еще до прибытия Ривера. В этом и состояло истинное предназначение Слау-башни: избавляться от сотрудников без лишнего шума и юридических рисков, сопряженных с увольнением за профнепригодность. Ему вдруг подумалось, что, возможно, в этом и заключалась роль юной и бодрой Сид: служить наглядным контрастом, оттеняющей и подчеркивающей ноткой в смердящем букете профессиональных провалов остальных слабаков. Сейчас, глядя в экран, на пацана с мешком на голове, он чувствовал этот запах на себе — запах провала. Он ничем не мог помочь мальчишке. Что бы сейчас ни делала Контора, она сделает это без участия Ривера.

— Что с тобой?

Он снова повернулся к Сид:

— В каком смысле?

— У тебя такой вид, будто тебя осенило.

— Нет, — помотал он головой. — Ничего.

На столе перед ним лежала стопка свежих транскриптов. Должно быть, Кэтрин Стэндиш принесла их еще до того, как все началось. Он взялся было за верхний и тут же бросил его обратно. Чуть слышный шлепок по столу — это максимальный эффект, который когда-либо произведет данный документ. Потрать Ривер хоть битый час на составление отчета по содержанию очередного отрывка болтовни, перехваченной в очередной предполагаемой зоне повышенного риска, в Риджентс-Парке его отчет удостоится не более чем беглого просмотра по диагонали. Сид сказала что-то еще, но он не расслышал. Его внимание было приковано к экрану, к мальчишке с мешком на голове, которого по той или иной причине, а возможно, и вовсе без какой-либо причины менее чем через сорок восемь часов казнят, и, судя по газете, которую он держит в руках, все это происходит здесь, на британской земле.

Взрывы в метро были не подарком. В данном же случае новость прогремит на всю планету.

Сидони Бейкер повторила сказанное. Вроде что-то про перчатки.

— Как ты думаешь, почему он в перчатках?

— Не знаю.

Это был интересный вопрос. Но ответа у Ривера не было.

Что он знал, так это то, что ему нужно действовать, делать что-то конкретное, полезное. Что-то большее, чем перекладывание бумажек.

Он снова нащупал твердую выпуклость флешки.

Какая бы информация на ней ни хранилась, она была у него в кармане. Данные, добытые в результате настоящего оперативного задания.

Если знакомство с ними было той чертой, после которой пути назад уже не было, Ривер был готов переступить ее.

Тем временем в кафе «У Макса» кофе был дрянным, а газеты бестолковыми. Пролистав «Таймс», так ни разу и не прибегнув к записной книжке и косясь на блондинку с первой полосы «Телеграфа», Роберт Хобден краем уха уловил какие-то невнятные переговоры. Он оторвался от газет. У прилавка Макс и посетитель вперились в экран телевизора, стоящего на полочке в углу. Обычно Хобден требовал, чтобы звук убавляли. Сегодня он произвел сенсацию, потребовав сделать погромче.

«…данный момент не взяла на себя ответственность, и, кроме этого молодого человека, в кадре больше никто не появлялся, однако, согласно анонимному сообщению, опубликованному сегодня в четыре утра в блоге редакции общественно-политических программ Би-би-си, молодой человек, которого вы видите, будет казнен по истечении сорока восьми часов…»

— Охренеть, — сказал Макс.

— Подонки, — отозвался посетитель. — Просто подонки. Перестрелять к чертовой матери. Всех до одного.

Но Хобден их не слушал.

«Иногда просто чувствуешь, что нащупал какой-то серьезный эксклюзив, и выжидаешь, когда в потоке ежедневных новостей мелькнет спинной плавник этой истории».

Вот оно. Показалось на поверхности.

— Охренеть, — повторил Макс.

Но Хобден уже сгребал со столика ключи, мобильный, бумажник, ручку и записную книжку, засовывая все в сумку. Все, кроме газет.

Газеты он оставил лежать, где лежали.

Было начало десятого. Жиденькие солнечные лучи окропили Лондон. Расположенные к оптимизму увидели бы в этом предзнаменование грядущего погожего дня.

С высоты большого белого здания рядом с Риджентс-парком это представлялось единственной отрадой, которую готовил день грядущий.

Кабинет Дианы Тавернер располагался на последнем этаже. Когда-то она имела возможность наслаждаться панорамными видами, однако после Седьмого июля кабинеты высшего звена переместили вглубь здания, и теперь ее единственным панорамным окном было то, через которое она присматривала за своими подчиненными и через которое те, в свою очередь, могли присматривать за тем, как она присматривает за ними. В помещении оперативного управления окон тоже не было, но свет, проливающийся сверху, был мягким и голубоватым, и, согласно какому-то отчету или докладу (должным образом запротоколированному, промаркированному и помещенному на архивное хранение с выдачей на руки по соответствующему запросу), являлся лучшей альтернативой натуральному солнечному свету, которую могло предложить электрическое освещение.

Тавернер это одобряла. То, что молодежь теперь пользовалась плодами трудов и борьбы ее поколения, не вызывало в ней досады. Повторно бороться за то же самое не имело смысла.

Ее стажировка пришлась на то время, когда дотлевала холодная война, и порой ей казалось, что это было самым легким периодом ее карьеры. Контора имела освященную временем, благородную традицию посылать женщин на смерть в тылу врага, однако назначение их на руководящие должности воспринималось с меньшим воодушевлением. Тавернер — повсеместно известная как Леди Ди, хотя назвать ее так в лицо никто не осмеливался, — приложила немало усилий, чтобы пошатнуть данные устои, и скажи ей кто десяток лет назад, что в течение ближайшего десятилетия Контору возглавит женщина, она бы натурально посчитала, что имеют в виду ее.

Судьба, однако, имеет обыкновение вставлять палки в самые разнообразные предметы. После смерти Чарльза Партнера в коридорах Конторы запахло грядущими переменами, извне звучали призывы к пересмотру методов работы Конторы. Выражение «мутное времечко» стало всплывать все чаще. В сложившейся ситуации необходимо было передать управление в надежные руки своего человека, и обладательницей таких рук оказалась Ингрид Тирни. Тот факт, что Тирни — женщина, стал бы для Тавернер утешением, не окажись он вместо этого крайне болезненной занозой.

Но как бы там ни было, определенный прогресс был налицо, и это было хорошо. Разумеется, он был бы еще прогрессивней без участия Тирни, однако же и это был прогресс, а она, Тавернер, была теперь первым замом, пускай даже пересмотренная служебная иерархия и предполагала наличие нескольких первых замов, и подчиненные ее теперь круглый год трудились при свете весеннего утра, сидя в эргономичных креслах, что тоже было хорошо. Потому что теперь им приходилось работать еще и с мальчишками, садящимися в лондонское метро с бомбами в рюкзаках. Все, что помогало ее подчиненным делать свою работу, в глазах Тавернер было хорошо.

А сегодня утром им приходилось работать еще и с казнью в прямом эфире.

Ссылка появилась в блоге Би-би-си около четырех утра и сопровождалась кратким и доходчивым сообщением: «отрежем ему голову сорок восемь часов». Без знаков препинания. Лаконично. Экстремистские организации, особенно религиозные, обычно разводили беллетристику: сатанинское семя, адское пламя и так далее. В данном случае ничего подобного не было, что вызывало еще более серьезную тревогу. Будь это постановкой, без пафосных фраз не обошлось бы.

И теперь, как обычно при хорошо продуманной медийной кампании, это было на каждом экране в поле ее зрения. И более того — на каждом экране по всей стране: в квартирах и офисах, над тренажерами в спортзалах, на планшетах и смартфонах, на спинках сидений такси. И по всему миру люди, узнавая об этом в разное время дня или ночи, будут реагировать на новость так же, как в первый момент отреагировали ее подчиненные: «Не может быть, чтобы это происходило в Британии». В других частях света изуверств было предостаточно. Скажи среднестатистическому гражданину западного государства, что в Казахстане играют в поло человеческими головами, и он ответит: «Да, я что-то такое слыхал». Но даже в самых жутких бандитских трущобах британских городов людям не отрезают головы. По крайней мере, не в эфире Би-би-си.

И этого не случится, пообещала себе Тавернер. Этого просто не произойдет. Предотвращение этого станет звездным часом ее карьеры и поставит точку в конце черной главы в истории Конторы, в череде сомнительных досье и загадочных смертей. Это извлечет из опалы всех: ее саму, ее начальство и всех этих мальчишек и девчонок, работающих в оперативном управлении под ее началом, этих недооцененных трудяг, которые по зову долга первыми вставали на защиту интересов отчизны и которых, если все заканчивалось хорошо, благодарили в последнюю очередь… Не прошло и года с тех пор, как ее сотрудники обезвредили террористическую ячейку, готовившую массированный удар по столице; аресты, изъятое оружие — все это смаковалось в прессе день-два, но когда дошло до суда, то главным вопросом стало: как такое допустили? почему ячейку не выявили раньше? почему им едва не удалось осуществить задуманное?

Годовщины провалов отмечались у всех на виду; люди выходили из офисов на улицы, чтобы минутой молчания почтить память невинных жертв. Сообщения же об успехах тонули в медийной трескотне, уступая место на первых полосах скандальным подробностям из жизни звезд и предсказаниям экономических невзгод.

Тавернер сверилась с часами. Сегодня ей предстояло прочитать немало бумаг. Первая оперативная сводка вот-вот должна была лечь на стол. Тридцать секунд спустя состоится планерка в зале экстренных совещаний, менее чем через час — доклад министру, затем — летучка по медийному эмбарго. Журналисты захотят пресс-конференцию. Ввиду того что Ингрид Тирни сейчас находилась в Вашингтоне, конференцию также проведет Диана Тавернер. Тирни, кстати, будет этим очень довольна: чем больше происшествие будет ассоциироваться с Тавернер, тем лучше будет для нее, в случае если все усилия пойдут прахом и гражданину Великобритании все-таки отрежут голову в прямом телеэфире.

Но прежде чем произошло все вышеперечисленное, в дверях кабинета возникла фигура. Ник Даффи, старший Пес.

Не важно, на какой ступеньке служебной лестницы ты стоишь; как только нежданно-негаданно перед тобой появляются Псы, первая реакция — ощущение того, что ты в чем-то провинился.

— Что там?

— Кое-что, о чем вам, думаю, следует знать.

— Я занята.

— Ни секунды не сомневаюсь, шеф.

— Выкладывайте.

— Я вчера встречался с одним из наших бывших. Моди. Джед Моди.

— Его выперли после скандала с Миро Вайсом. Разве он не в Слау-башне?

— Да. И ему там не нравится.

Дверь открылась. Юнец по имени Том положил на стол Тавернер папку коричневого картона. Первая сводка. Папка выглядела неестественно тощей.

Тавернер кивнула, и Том, не проронив ни слова, вышел.

— Через тридцать секунд меня здесь не будет, — предупредила она Даффи.

— Моди рассказал мне про одну операцию.

— У него подписка о неразглашении. — Она подхватила папку. — Если он планирует болтать о своем славном прошлом, вызовите на ковер и вправьте мозги. Или воспользуйтесь услугами кого-нибудь ручного из полиции. Мне вас учить, как вам делать свою работу?

— Он имел в виду не прошлое. Сказал, что Джексон Лэм проводит операцию.

Она помолчала. Потом сказала:

— Слау-башня не занимается оперативной деятельностью.

— Именно поэтому я посчитал, что вам об этом следует знать.

Несколько секунд она смотрела поверх его плеча на стеклянную стену, за которой работали ее сотрудники. Затем перевела резкость и увидела в стекле собственное отражение. Ей было сорок девять. Стресс, напряженная работа и чертов Хронос оттоптались на ней по полной программе, и тем не менее она унаследовала отличные черты лица и обладала прекрасной фигурой. И то и другое она умела подать в лучшем виде. Сегодня на ней был темный костюм и нежно-розовая блузка, подчеркивающая оттенок ее волос по плечи. Она выглядела хорошо. Небольшое техобслуживание в перерывах между совещаниями там и тут, и к вечеру был шанс не выглядеть так, словно весь день трудилась в свином хлеву.

При условии, что не будет крупных неожиданностей.

— Что представляет собой эта операция? — спросила она.

— Я сначала подумал, что это мужик, но потом…

— Сидони Бейкер, — сказала Тавернер голосом, которым можно было резать стекло. — Джексон Лэм поручил ей наблюдение за журналистом. За Робертом Хобденом.

Ник Даффи кивнул, но было очевидно, что его утро испорчено. Одно дело — выкопать для хозяйки сахарную косточку, но обнаружить впоследствии, что хозяйка сама же эту косточку и закопала, — совсем другое.

— Да, — сказал он. — Конечно. Я просто…

Она смотрела ледяным взглядом, однако к чести Ника Даффи следовало отметить, что он не стушевался:

— Вы же сами сказали. Слау-башня не занимается оперативной работой.

— Это не операция. Это поручение.

Она практически слово в слово повторила то, что он сам вчера сказал Джеду Моди. Даффи даже слегка опешил.

— Задача наших слабаков, — продолжала Тавернер, — перекладывать бумажки и сортировать скрепки. Однако мелкую кражу им доверить можно. Ресурсы у нас на пределе, Даффи. Время сейчас непростое.

— Свистать всех наверх, — неожиданно для себя отозвался он.

— Да, лучше и не скажешь. У вас ко мне что-то еще?

Он помотал головой:

— Простите, что побеспокоил.

Даффи развернулся на выход. В дверях она окликнула его:

— И вот еще что, Ник…

Он повернулся.

— Кое-кому может не понравиться, если узнают, что я выдаю субподряды. Могут подумать, что это демонстрирует отсутствие у меня доверия к коллегам.

— Я понял, шеф.

— Тогда как на самом деле это не что иное, как целесообразное задействование ресурсов.

— Никто не узнает, шеф, — пообещал он. И вышел за дверь.

Диана Тавернер предпочитала не делать письменных заметок, если могла обойтись без них. Запомнить имя Джеда Моди большого труда не составляло.

Изображение на настенном экране не менялось: мальчишка в оранжевом, с мешком на голове. Сейчас по всему миру десятки тысяч людей уже жалели его и молились о нем. Помимо этого, его личность была темой огромного числа догадок и предположений. Для Дианы Тавернер же он был просто фишкой на доске. И ничем иным быть не мог. Если позволить себе руководствоваться эмоциями, то она не сможет делать то, что ей следовало, результатом чего должно быть возвращение мальчишки домой целым и невредимым. Она будет просто делать свою работу. Ее подчиненные будут делать свою. Мальчишка будет жить. Точка.

Она поднялась, собрала бумаги и направилась к двери, но на полпути вернулась к столу, выдвинула ящик и заперла в нем флешку, переданную ей накануне Джеймсом Уэббом. Копия флешки Хобдена, сказал он, сделанная Сид Бейкер. Благополучно доставленная. Никем не просмотренная. Данные с промежуточного ноутбука удалены безвозвратно. Его словам она поверила. Если бы она полагала, что он способен на несанкционированный просмотр данных, то питала бы к нему больше уважения, но в то же время и задания бы не поручила.

Мальчишка на экране сидел неподвижно. Только дрожала газета в руках. Он будет жить, сказала она себе.

Но даже Диане Тавернер было очевидно, что ему сейчас страшно.

Страх обитает в кишках. Там его логово. Он заселяется, двигает там все туда-сюда, освобождая для себя пространство. Страх любит слушать эхо от ударов собственных крыльев. Страх любит нюхать собственный пердеж.

В его представлении он хорохорился минут десять, а на самом деле — три. Потом страх занялся обустройством и перестановкой мебели. Он опростал кишечник в ведро в углу, до боли в животе напрягая и расслабляя мускулы; и задолго до того, как с этим было покончено, он ясно осознал, что это не благотворительный розыгрыш. Какими бы отвязными ни были его сокурсники, происходящее вышло далеко за пределы песочницы. Это уже было в сфере ответственности полиции. «Мы просто пошутили» — в суде не оправдание.

Он не знал, день сейчас или ночь. Сколько времени он провел в фургоне? Съемка могла состояться вчера, а могла и пару часов назад. Она могла состояться даже завтра! А газета — подделка, полная новостей о событиях, которые еще не произошли…

Сосредоточься. Сохраняй спокойствие. Не позволяй Ларри, Мо и Керли превратить мозги в кашу.

Он прозвал их Ларри, Мо и Керли[9]. Потому что их было трое, а отец всегда называл так покупателей, приходивших в магазин втроем. Приходивших парами он называл Лорел и Харди[10].

Раньше все это казалось жутко отстойным — и сами прозвища, и то, что отец повторял прикол по два-три раза за неделю. «Ларри, Мо и Керли то, Лорел и Харди се… Пап, ну смени уже пластинку». Но сейчас от этих слов было легче. Он даже слышал интонацию, с которой говорил отец. «Ну и ну, угораздило же тебя связаться с этими клоунами». Так получилось, пап. Я не виноват. Просто-напросто оказался в проулке в неподходящий момент.

Ага, шел и витал в облаках, напомнил он себе. Голова была занята обычными проделками: сочиняла очередную хохму, очередной прикол, который заставил забыть про осторожность ровно на столько, сколько потребовалось отморозкам, чтобы завалить его… Кстати, в этом тоже есть какой-то прикол, правда? «Завалить его» не составило бы труда и троим шестиклассникам. Он далеко не экшн-мэн.

На него напали, завалили, раздели до трусов и бросили в подвал; подержали его тут час-два, может, три, а может, и пару недель, пока он не привык к темноте так, что, когда вдруг вспыхнул свет, показалось, будто небо разорвалось в клочья.

Ларри, Мо и Керли. Грубые тычки, громкие зычные голоса.

— Ну ты и засранец…

— Господи, вот ведь вонища-то…

А потом на него натянули новый костюм — оранжевый комбинезон — и снова мешок на голову. На руки — перчатки.

— Что вы со мной…

— Заткнись.

— Я же никто. Я просто…

— Нам насрать, кто ты такой.

Его рывком усадили на стул. Сунули в руки газету. По звукам, которые они производили, и по фразам, которыми обменивались, он догадался, что они готовятся к съемке. А он, оказалось, плакал. Он не знал, что такое бывает со взрослыми, что можно заплакать и не знать, что заплакал.

— Не трясись.

Невыполнимый приказ. Как приказать, чтобы не чесалось.

— Сиди спокойно.

Сиди спокойно…

Он сидел спокойно, под мешком по лицу текли слезы. Все молчали, слышался лишь негромкий гул, который, возможно, издавала работающая камера, да еще странное шуршание, источник которого он определил не сразу. Оказалось, это шуршали газетные страницы — его продолжало трясти. Как-то очень мало шума, подумал он. Ему следует орать, крыть этих ублюдков что есть мочи, чтобы они поняли, что он не боится, что он их в гробу видал. Однако он молчал. Какой-то внутренний голос предостерегал: «Если станешь ругаться, им это может не понравиться. Они могут подумать, что ты дурной человек. И кто знает, что они с тобой тогда сделают?» Этот тонкий голосок предостерегал все время, пока гудела камера и шуршала газета, но наконец один из клоунов сказал «хорош» и гул прекратился. Газету вырвали из рук. Спихнули со стула.

Он упал на пол, прокусил губу, и, возможно, это бы окончательно вывело его из себя, но, еще не раскрыв рот, он почувствовал, как рядом оказалась чья-то большая голова, которая выдохнула ему на ухо, пополам с тягостной луковой вонью, слова, чей смысл взорвался и пропечатался в мозгу. А потом похитители вышли, а его снова поглотила тьма. Голосок внутри умолк, ибо теперь пришло истинное понимание происходящего — понимание, что не важно, какого рода человеком его считали, не важно, станет он ругаться или будет смиренно выполнять приказы, потому что все, чем он был для них, сложилось вместе задолго до этого момента. Достаточно было цвета его кожи. Того, что он не исповедует их религию. Им просто противно его присутствие среди них, сам факт его существования оскорбляет их. Он мог крыть их последними словами или опуститься перед ними на колени и отсосать по очереди у каждого — это не изменило бы ровным счетом ничего. Он был виновен в том — что был. И наказание его было предопределено.

«Мы отрежем тебе голову».

Вот что сказал ему голос.

«И выложим это в интернет».

Вот что он сказал.

«Тварь черножопая».

Хасан плакал.

В тошнотворной пивнушке через дорогу подавали кое-какую еду, а беспорядочное расположение залов позволяло отыскать укромный уголок. На обед Ривер смотался так рано, что это могло быть расценено как поздний завтрак, но все в Слау-башне были настолько погружены в сегодняшнюю новость, что вряд ли кто-то обратил внимание. Ему надо было проделать кое-что не связанное с бумажной работой; он хотел знать, чем, возможно, занят сейчас Паук. Ривер загрузил ноутбук и воткнул в него флешку, тем самым, строго говоря, совершив уголовно наказуемое деяние. Но его все окончательно достало. В жизни каждого молодого человека бывают моменты, когда это представляется достаточно серьезным основанием.

По прошествии десяти минут данное основание стало представляться значительно менее серьезным.

К заказанному сэндвичу с беконом он не притронулся. Кофе был отвратителен до невозможности. Чашка с одной стороны, тарелка с другой, ноутбук по центру — он один за другим просматривал файлы, которые Сид похитила у Хобдена. Однако дело было в том, что это не могли быть те самые файлы. Если только…

— Чем занят?

Даже если бы Ривера застукали за просмотром детской порнографии, он смутился бы меньше.

— Работаю.

Сид Бейкер села напротив:

— Работать полагается на работе.

— Проголодался.

— Оно и видно. — Она покосилась на нетронутый сэндвич.

— Сид, чего тебе от меня надо?

— Подумала, что ты решил пойти и напиться.

— И?..

— Подумала, что это будет неумно.

— Что там происходит? — спросил он, закрывая ноутбук.

— Хо говорит, что показывают один и тот же закольцованный кусок.

— Я этого не заметил.

— Потому что ты не Хо. Он сказал, что продолжительность отрезка тридцать с чем-то минут, то ли семь, то ли восемь.

— Не вживую, значит.

— Но снято утром, потому что…

— Да, понятно, потому что свежая газета. Что насчет местонахождения?

— Хо говорит, не получится. Трансляция перебрасывается по цепочке с разных ай-пи-адресов по всему свету. Пока вычислишь один, они уже на тридцать адресов впереди. Но это Хо. Может, в Челтнеме докопаются.

— Слишком хитроумно для розыгрыша?

— Пока не узнаем, кто этот пацан и у кого он в руках, никакую версию исключать нельзя. Но, учитывая, что весь мир наблюдает, нам лучше пока считать, что все это взаправду.

Он откинулся на спинку стула:

— Ого! Это обнадеживает. Нам?

Она вспыхнула:

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. К тому же это не имеет никакого отношения к моему первому вопросу: что ты тут делаешь?

— Кажется, скрываюсь от мотивационного тренинга.

— Ты можешь хоть раз ответить по-человечески?

— А ты?

— Спрашивай.

— Как долго ты собирала информацию по Хобдену?

Взгляд ее изменился.

— Недолго.

— Однако достаточно долго для того, чтобы выяснить, где он завтракает.

— Это не так сложно, Ривер.

— Обычно ты меня не называешь Ривером.

— Обычно я никого не называю Ривером. Не самое распространенное имя.

— Все вопросы к моей матери. У нее случился хипповый период. Лэм тебе сказал не распространяться о задании?

— Нет, он попросил меня написать про это в блог. Можешь почитать по адресу дебильныйвопрос-точка-даунингстрит-точка-ю-кей. Моя очередь. Что тебе известно про Хобдена?

— Одно время звезда журналистики. Левак-бузотер, поправел с возрастом. Докатился до стенаний в провинциальной прессе на тему того, что все зло идет от иммигрантов, социальной поддержки и какого-то Роя Дженкинса.

— Это министр внутренних дел лейбористского правительства в шестидесятые, — голосом пай-девочки вставила Сид.

— Пятерки по истории?

— «Гугл».

— Понятно. В общем, обычное брюзжание пердуна в отставке. С той разницей, что у него была возможность озвучивать это в центральной прессе. И раз-другой-третий в качестве участника дискуссии на «Времени вопросов».

— Всяко круче, чем на вечеринке у викария в саду, — сказала она. — Короче говоря, от пламенного борца до старого брюзги за двадцать лет.

— Не он первый.

— Только у него вышло фееричней, чем у многих. А когда всплыло, что он официально состоит в рядах Британской патриотической партии, карьера разлетелась вдребезги.

— Последний оплот нации, как у них на сайте написано.

— Состоящий из тех, кто считает, что Британская национальная партия стала слишком мягкотелой.

— И тех, — добавил Ривер, обнаружив, что разговор доставляет ему удовольствие, — кто считает, что дурацкие новшества вроде политкорректности не должны препятствовать торжеству традиционных добродетелей.

— Кажется, они называли это тактикой прямого воздействия, — сказала Сид.

— «Дави чурок» они это называли, — уточнил Ривер.

— Другой бы на его месте не распространялся о своем членстве.

— Сложно, когда список членов партии выкладывают в интернет.

Они обменялись улыбками.

— И на этом, — подытожил Ривер, — его почти что блестящей карьере пришел конец.

Ему вспомнились слова деда: «Не за его убеждения, а за то, что некоторые убеждения не до́лжно афишировать, если не хочешь быть отлученным».

Всю эту информацию он за час собрал в интернете вчера вечером, по пути домой.

— Думаешь, список действительно слила Контора?

— Скорее всего, — дернул плечом Ривер. — Лэм ничего не намекал?

— Мне не полагается об этом говорить.

— Тебе и в пивняке сейчас быть не полагается, и что?

— Нет. Не намекал.

— Ты бы по-любому так ответила.

— Я понимаю, что тебе сейчас непросто. Кстати, это наш самый продолжительный разговор за все время знакомства.

Данный рекорд сегодня был побит уже дважды.

— А ты вправду читала «Эшендена»? — спросил он.

— Имеешь в виду — всего?

— Больше вопросов нет.

— Я люблю викторины. Поэтому знаю массу названий книг, которых никогда не читала. — Она перевела взгляд на ноутбук. — И все-таки чем ты тут занимаешься? Все еще читаешь свои транскрипты?

И прежде чем он успел ответить, она повернула ноутбук к себе и открыла. На экране перед ней высветилась та же полная цифр страница, на которую он пялился до ее прихода.

— Пи… Пи, — сказала она.

— Женский прямо и налево.

— Ха-ха, очень смешно. Это число «пи».

— Я в курсе.

Она прокрутила страницу вниз:

— До каких-то миллионных значений.

— Я в курсе.

Он повернул ноутбук к себе и закрыл файл. На флешке их было пятнадцать, из которых он просмотрел семь, но все они содержали лишь число «пи». До каких-то миллионных значений.

Он готов был поспорить на свой нетронутый сэндвич, что остальные восемь файлов содержат то же самое.

Сид ждала объяснений. Вздернула бровь.

— Чего?

— Так чем ты занимаешься-то? Заучиваешь «пи» наизусть?

— Ничем.

— Ага, — сказала она. — Понятно.

Он захлопнул ноутбук.

— И часто ты ходишь обедать в пивные? — спросила она.

— Только когда хочу тишины и покоя.

— Тишины и покоя? — покачала она головой. — Это здесь-то? Ну-ну. — Она посмотрела на часы. — Ладно, раз ты цел и невредим, я пошла обратно.

— Ты действительно скопировала файлы Хобдена?

Это было одним из наставлений С. Ч. «Масса вопросов остаются без ответа потому, что никому не приходит в голову их задать».

— Я уже говорила.

— Скажи еще раз.

Она вздохнула:

— У него неизменный распорядок. Кофе каждое утро, всегда в одном и том же кафе. Первым делом выкладывает содержимое карманов на столик. В том числе и флешку. — Она помолчала, ожидая реакции, но не дождалась. — Я опрокинула его кофе, устроила переполох. Пока он ходил за тряпкой, я подменила флешку и скопировала файлы на ноутбук. А потом поменяла флешки обратно. — Она сделала паузу. — На тот самый ноутбук, который ты доставил в Риджентс-Парк.

— Ты смотрела файлы?

— Нет, естественно.

Есть разные способы определить, лжет человек или нет. Например, направление взгляда. Вверх и влево — вспоминает. Вверх и вправо — придумывает. Сид смотрела Риверу прямо в глаза. А значит, не лгала. Либо делала это мастерски. В конце концов, она прошла те же курсы подготовки, что и он.

— Хорошо, значит…

Но она уже вышла.

Он тряхнул головой и вернулся к ноутбуку. Пяти минут оказалось достаточно, чтобы убедиться, что содержимое всех файлов одинаковое: бесконечные вереницы цифр, складывающиеся в одну бескрайнюю окружность. Если отбросить предположение, что Хобден занимался вычислением «пи» до каких-то доселе невиданных величин, то вряд ли эти файлы могли вызвать интерес Риджентс-Парка. Таким образом, либо Хобден был конченым параноиком и специально выкладывал напоказ фальшивую флешку с якобы резервными копиями секретных файлов, либо Сид отлила пулю.

Либо тут велась еще какая-то игра, о которой Ривер не имел представления.

Похоже, так оно и было. Очень и очень похоже…

Он отправился обратно в Слау-башню, покинув свой так и нетронутый сэндвич.

Здесь снова наблюдалось общее оживление. На лестничной площадке из кабинета Хо его окликнули Луиза Гай и Мин Харпер, поманили к себе, словно им не терпелось поделиться новостью еще с кем-то:

— Новое кино крутят.

— Новое?

— Новое, — подтвердил сидевший перед монитором Хо.

Остальные, включая Сид, толпились вокруг.

— Предыдущее было закольцованным отрезком, — сказал Хо. И хотя в голосе его не прозвучало никакой особой интонации, однако всем тут же стал очевиден подтекст: предыдущее было закольцованным отрезком, но никто, кроме него, этого не заметил. — Теперь крутят новый. Тоже по кругу.

Подавшись в сторону, пытаясь найти просвет между коллегами, Ривер наконец разглядел изображение на экране.

— И ты даже не поверишь… — сказал Струан Лой.

Но Ривер уже верил, потому что это было у него прямо перед глазами, на мониторе Хо: та же самая картинка, за одним исключением — на мальчишке не было мешка. Его лицо было прекрасно видно, но это было не то лицо, которое они рассчитывали увидеть.

— Это, однако, не означает, что это не исламисты, — сказал кто-то. — Я имею в виду захватчиков.

— Зависит от того, кто этот пацан.

— Наверняка окажется солдатиком. Британских вооруженных сил. Боец-мусульманин. Именно то, что им нужно.

— На солдата он не похож, — сказала Сид Бейкер.

Так оно и было. Он не был похож на солдата. Он выглядел нежным домашним мальчиком. Перепуганным насмерть. Разумеется, и солдата можно насмерть перепугать, но тут было что-то иное, что-то глубже: в чертах его словно налетом проступала та невинность, которую среди прочего из новобранцев выколачивают в первую очередь.

— Поэтому в первом ролике его заставили надеть перчатки, — сказала Сид. — Прятали цвет кожи.

— Какая продолжительность отрезка? — спросил Ривер.

— Двенадцать минут, — ответил Хо. — Двенадцать с небольшим.

— Зачем им это нужно?

— Непрерывный канал вещания легче вычислить. Вернее, не так невозможно. — Хо вздохнул. Он любил показать, что разбирается в своем деле, но терпеть не мог вдаваться в объяснения. — Каждый раз, когда они переходят с одного прокси-адреса на другой, случается крохотный сбой в трансляции. Если сеть у них имеет ограниченное количество прокси-адресов, то это теоретически может помочь нам вычислить их локацию.

— А что это там сзади? — сказала Кэтрин Стэндиш.

Поначалу Ривер даже не заметил ее присутствия.

— Где — сзади?

— Вон там, слева, у него за спиной.

В паре ярдов позади мальчишки к стене был прислонен какой-то предмет.

— Какая-то деревяшка.

— Рукоять или типа того.

— На топор похоже, — сказала Кэтрин.

— О господи…

Тем временем Лой все пытался установить личность заложника:

— Если он не солдат, то, возможно, из какой-то важной семьи? Интересно, кто у него родители?

— Кто-нибудь из дипкорпуса числится пропавшим?

— Может, и числится. Но нам об этом докладывать не станут. К тому же, если бы пацан был из важной семьи, похитители бы это озвучили. Для максимального кассового успеха.

— Итак, — сказала Сид, — он не военный и не из дипломатов. Кто он тогда?

— Один из них самих, который, по их мнению, совершил отступничество.

— Либо его застукали со шлюхой.

— Или с полпинтой пива и джазовым обозрением, — вставил Лой.

— Или он не один из них, — сказал Ривер.

— То есть?

— То есть он просто первый подвернувшийся им пацан с подходящим цветом кожи.

— По-твоему, у него подходящий цвет? — изумился Хо.

— Зависит от того, кому он попался, — сказала Сид. — Ты это имел в виду?

Ривер кивнул.

— Кажется, мы это уже обсуждали, — напомнил Хо. — «Братство пустыни», «Кара Аллаха»… Не важно, как они себя называют. Это «Аль-Каида».

— Или нет, — сказал Ривер.

Не предупредив о приближении обычным салютом, в кабинете вдруг возник Джексон Лэм. Он секунд пятнадцать всматривался в экран и наконец возвестил:

— Пакистанец.

— Или индус, — подхватила Сид. — Или ланкиец, или…

— Нет, — ровным голосом сказал Лэм. — Пакистанец.

— Уже выяснили, кто он? — спросил Ривер.

— Мне-то с каких херов знать? Но это не «Аль-Каида». Факт.

Несмотря на то что сам только что хотел сказать нечто в этом роде, Ривер поставил факт под сомнение:

— Полностью исключать нельзя.

— К тому же, — вступил Хо, — кто, если не они? Отрубание башки в прямом эфире? Никто, кроме них, так…

— Бестолочи, — сказал Лэм. — Вы тут все бестолочи.

Он медленно обвел взглядом присутствующих: Ривер, Сид и Хо, Мин Харпер и Луиза Гай, Струан Лой и Кей Уайт, Кэтрин Стэндиш, на которой его взгляд задержался с особой неприязнью…

— Все карты вскрыты. Не понимаете, что ли? Они режут головы — значит и мы можем резать головы. Вот в чем главный смысл этого спектакля. Кто-то где-то будет теперь говорить: «Клин клином вышибают». Какой-нибудь еще придурок скажет: «Что хорошо в Карачи, хорошо и в Бирмингеме…» — Он заметил, что Лой вот-вот раскроет рот. — И вообще где угодно. — (Лой закрыл рот.) — Можете не сомневаться, это пакистанец. Потому что для среднестатистического недоумка пакистанец — синоним мусульманина. И те, кто привязал его к этому стулу, не имеют никакого отношения к «Аль-Каиде». Его привязали к стулу потому, что это он для них — «Аль-Каида». Во всяком случае, до тех пор, пока они не добрались до настоящей. Это не исламистское мудачье, которое воюет с прихвостнями Сатаны. Это наше родное доморощенное мудачье, которое воображает себя борцами и мстителями.

Все молчали.

— И что? Никто даже не скажет, что я несу чушь? Вы меня разочаровываете.

Ривер скорее вырвал бы себе язык, чем признался, что и он думал в точности то же самое.

— Если это так, то почему они сразу об этом не заявили? — спросил он. — Зачем было прятать его лицо?

— На их месте я бы именно так и поступил, — ответил Лэм. — Если бы хотел привлечь максимальное внимание. Сначала сделал бы так, чтобы все решили, будто понимают, что происходит. И к тому моменту, когда я открою карты, у каждого уже сложится мнение на этот счет.

А ведь он прав, подумал Ривер. Жирный говнюк, скорее всего, прав. В данный момент все и повсюду занимаются именно тем, что сказал Лэм: заново формируют свои позиции, теперь уже с учетом того, что это, оказывается, не мусульманский экстремизм. И наверняка многие на один короткий момент испытывают нечто вроде крохотного сбоя в программе, прежде чем снова вспыхнуть праведным гневом просвещенной личности. Хоть на один момент, да шевельнется у них мыслишка о том, что эта гнусная расправа, сколь угодно несправедливая и преступная, отчасти — отклик на ауканье.

— С меня хватит, — сказала Кэтрин и вышла.

— Между прочим, — сказал Лэм, — полагаю, эти ваши посиделки означают, что работа у всех сделана? К трем часам жду от каждого письменный отчет. Включая как минимум десять пунктов обоснования необходимости отодвинуть сроки сдачи каждого проекта еще на шесть месяцев. — Он обвел собрание взглядом; никто даже не моргнул. — Ну вот и прекрасно. Мы ведь не хотим, чтобы нас посчитали сборищем бестолковых раздолбаев и урезали бюджет, правда?

Картинка на мониторе Хо слегка дернулась — воспроизведение дошло до конца фрагмента и снова перескочило в начало. Лицо мальчишки по-прежнему выглядело нежным и домашним, но в глазах зияла черная бездна.

— Кстати, а Моди где? — спросил Лэм.

Этого никто не знал. Либо не хотел говорить.

По Темзе, патрулируя участок реки между Хангерфорд-Бридж и Канэри-Уорф, курсировал баклан. В птичьих повадках она разбиралась плохо (и даже в том, что это именно баклан, не была полностью уверена), но догадывалась, что, появись сейчас другой, стычки не миновать; полетят пух и перья, и проигравшая сторона будет вынуждена ретироваться вниз по течению в поисках тихой жизни. Как всегда и бывает в борьбе за территорию.

Взять хоть это место — скамейку, на которой можно сидеть спиной к театру «Глобус». Мимо этой скамейки в любое время дня по набережной проходят толпы туристов, а справа и слева располагаются уличные музыканты, жонглеры, странствующие поэты, и каждый ревностно охраняет свой участок; драки из-за нарушения границ — порой даже с поножовщиной — между ними не редкость. На кону стоят средства существования. Бакланы борются за пропитание, жулики — за карманы зевак. Но ни один из них не догадывается об истинной ценности данного объекта недвижимости, которая состоит в том, что он расположен в белом пятне. Скамейка, где сейчас сидела Диана Тавернер, находилась на десятиметровом отрезке набережной, который не просматривался ни с одной камеры наблюдения. Это был ее укромный уголок на свежем воздухе, предоставленный исключительно в ее личное пользование: даже самый изможденный турист, завидев сплошь уляпанное тошнотворной птичьей дристней сиденье, отправлялся искать другое место для привала, хотя на самом деле помет был просто силиконовой наклейкой.

В недосягаемости недреманного ока и на время спущенная с поводка, она закурила, глубокой затяжкой впустив сладостную отраву в организм. Как и большинство удовольствий, данное со временем притуплялось и приедалось. Обычно Леди Ди могла спокойно растянуть пачку на целый месяц, но сегодня ей, видимо, предстояло установить еще не один рекорд.

Тусклый свет отражался от речной поверхности. С обеих набережных доносились привычные городские звуки: гудки и шум автомобилей, ровный гул миллионов разговоров. Высоко в небе кружили авиалайнеры, дожидаясь своей очереди на посадку в Хитроу, а под ними прострекотал вертолет, обнаруживший новый короткий маршрут из одного конца Лондона в другой.

Тавернер выдохнула дым, он на пару секунд завис облачком, а потом разошелся в воздухе, исчезая, как полуденная греза. Пробегавший мимо любитель трусцы отклонился от курса, чтобы обогнуть табачный шлейф. Курение обеспечивало неприкосновенность личного пространства почти так же хорошо, как фальшивый помет. Но, судя по всему, пройдет еще год-другой — и за это уже начнут забирать в участок.

В данный момент потребность в дозе никотина обусловливалась тем, что недавно Леди Ди вышла с третьего за сегодня совещания — в Комиссии по ограничениям, ранее известной как Комитет по надзору и координированию. Являлось ли переименование демонстрацией чьего-то чувства юмора, оставалось неясным. Комиссия была помесью аспирантской комнаты отдыха в каком-нибудь оксбриджском колледже и пригородной платформы: сборище опиджаченных оболтусов-мажоров, слегка разбавленное ветеранами-оперативниками старой закалки. Добиться от них единодушия было сложнее, чем посредством опроса прохожих выяснить идеальную степень прожарки бифштекса. Пиджачники терпеть не могли оперативную деятельность, потому что она стоит денег, тогда как ветераны ее обожали, потому что успешные операции собирают драгоценный урожай. Формально Тавернер была одним из пиджачников, хотя в душе благоволила оперативному люду, кураторам. К тому же без оперативной работы обеспечение безопасности превратилось бы просто в ношение фуражек и блестящих жетонов. А что касается войны с терроризмом, можно было бы с тем же успехом рыть окопы и раздавать населению каски.

Папки, которые она принесла на совещание, все были одного и того же картонного цвета, на каждой стоял штамп с указанием времени выдачи (пятнадцать минут назад), и каждая была зарегистрирована под грифом «Моцарт» (кодовое обозначение высшего уровня секретности, принятое для текущего года). Разобрали их быстрее, чем смели свежую выпечку.

Несколько минут за столом стояла почти полная тишина.

Наконец вызвался один из пиджачников:

— Вы абсолютно уверены?

— Разумеется.

— Оперданные?

Кто-то за столом хрюкнул. Старая гвардия обожала, когда дилетанты пытались ввернуть словечко из профжаргона.

— Да. Оперативные данные, — ответила она.

— И этот «Глас Альбиона», они…

— Может быть, давайте по порядку? — предложил кто-то еще.

За столом начали прокашливаться и шуршать бумагами.

По традиции заседания Ограничений стенографировались независимо от того, было ли совещание открытым, когда все сказанное заносилось в протокол, или закрытым, а следовательно, официально не подлежащим протоколированию. Поэтому двинулись по порядку: дата, время, перечень присутствующих; председательствует Леонард Брэдли, ставленник Вестминстера, в роли ответчика — Леди Ди… Так к ней, разумеется, никто не обращался.

— Для тех, кто не в курсе, госпожа Тирни, Ингрид, на этой неделе в Вашингтоне, иначе она, разумеется, была бы среди нас. Мы выражаем признательность Диане за то, что смогла заместить ее, но мы и без этого все прекрасно знаем, что она — первоклассный заместитель. Прошу вас, Диана.

— Спасибо, Леонард. Доброе утро, господа.

Собрание побормотало в ответ. Она постучала пальцем по папке:

— Первая информация о данном инциденте появилась в блоге Би-би-си в четыре часа и двадцать две минуты утра.

— Терпеть не могу перебивать… — начал один из пиджачников.

Сопение нескольких носов и закатывание нескольких пар глаз давало повод усомниться в правдивости этого заявления.

— …но, если не ошибаюсь, подобные публикации легко отслеживаются с помощью этих… мм… как их там называют?..

— Если бы у нас была такая возможность, — сказала Диана Тавернер, — в данном совещании не было бы необходимости. Все было бы закончено еще до того, как программа «Сегодня» вышла в эфир.

Брэдли сделал жест, который выглядел бы более органично, будь у него в руке трубка:

— Давайте позволим Диане закончить. Или хотя бы начать.

Она продолжила:

— Хасан Ахмед. Тысяча девятьсот девяностого года рождения. Уроженец Бирмингема. Родители — иммигранты во втором поколении. Их родители прибыли из Исламабада в начале семидесятых. Дед по отцу держал магазин мягкой мебели, который передал сыну. Хасан — младший из четырех детей в семье. Студент второго курса Лидского университета. Экономика и управление. Снимает квартиру с тремя другими студентами, однако, судя по всему, застенчив и необщителен. Девушки или молодого человека, насколько известно, не имеет. По словам руководителя группы, ничем не выделяется. Входит в студенческое объединение под названием «Последний смех», сообщество начинающих эстрадных сатириков и юмористов. Однако никто из членов объединения ничего про него толком сказать не может. Явно не самая яркая личность.

Она прервалась отпить воды.

— Мусульманин, но лишь формально. До поступления в университет регулярно посещал районную мечеть, которая не входит — и никогда не входила — в число наблюдаемых. Дома семья ведет светский образ жизни, особенно отец, посещающий мечеть больше в целях налаживания и поддержания деловых связей. На урду дома не говорят, и неясно, владеет ли им Хасан. Сведений о контактах с экстремистскими агитаторами нет, в участии в протестах или демонстрациях не замечен. Его подпись имеется на петиции против приговоров организаторам терактов двадцать первого июля, но она может быть поддельной. И даже если она настоящая, существует возможность, что он просто оказался в группе студентов, подписывавших в тот момент петицию.

Опуская стакан на подставку, она постаралась поставить его точно по центру.

— Досье весьма поверхностное, и мы с вами прекрасно знаем, что самый ярый экстремизм порой зарождается на самой умеренной почве, однако нет абсолютно никаких оснований полагать, что Хасан представляет собой нечто иное, чем кажется на первый взгляд. Урожденный британский гражданин азиатского происхождения, студент университета. Как бы там ни было, нам известно, что нападение на него состоялось вчера вечером, когда он возвращался из бара-варьете. Похищение произошло в проулке неподалеку от его квартиры, которым он воспользовался, чтобы срезать путь до дому от того места, где припарковал машину. Его похитители…

— У него есть машина? — спросил кто-то.

— Подарок отца, — ответила Тавернер и взяла выжидающую паузу, однако ее пояснение, похоже, сочли удовлетворительным.

— Его похитители называют себя «Глас Альбиона»…

Теперь вперед подался Леонард Брэдли, изобразив озадаченность на лице, как обычно делал, собираясь подловить докладчика:

— Прошу прощения…

Она сделала приглашающий жест, словно учтивый водитель, пропускающий вперед автобус.

— Я полагал, что прямого контакта с этими… похитителями до сих пор не было. Так они, получается, уже установлены? Отличная работа. Очень хорошо.

Звуки невербального одобрения с нескольких концов стола.

— Прямого контакта не было, — подтвердила Диана Тавернер. — То есть они не выдвинули требования и не взяли на себя ответственность за этот… инцидент.

— Но вы тем не менее уже держали их под наблюдением.

— Думаю, вы согласитесь, что это вполне в рамках наших полномочий.

— Безусловно. Безусловно. Полностью согласен.

В дальнем конце стола Роджер Лотчинг цокнул языком.

Лотчинга давно прозвали Лоточником. Это прозвище он терпеть не мог, хоть и притворялся, что оно ему очень даже по душе. Лоточник был редеющим блондином с далеко выдвинутым вперед подбородком, в ямочку которого он имел обыкновение упирать указательный палец, словно пытался затолкать челюсть обратно. С перхотью, однако, он в последнее время успешно боролся.

— Роджер! — воскликнул Леонард Брэдли тоном радушного хозяина вечеринки с шашлыками. — Замечание? Возражение?

— Наблюдение, Леон. Просто наблюдение.

— Прошу.

— Охренительное везение, не правда ли? — сказал Лотчинг. — Компания… незаурядных личностей планирует спровоцировать массовые беспорядки, и у нас по счастливому совпадению тут же появляется подробное досье на них. Просто небывалое везение, не так ли?

Тавернер не сумела сдержать улыбку на «незаурядных личностях».

— Мы, конечно, могли бы сейчас поспорить на тему стоматологического обследования дареных коней, — сказал Брэдли, — однако, возможно, у Дианы есть мнение на этот счет?

— Подробное досье — слишком громко сказано, — ответила Диана. — Это одна из семнадцати группировок, находящихся на данный момент у нас на заметке. Что, разумеется, тоже слишком много. У нас были основания полагать, что нечто подобное готовится в ближайшее время…

— Минуточку!

Опять Лотчинг.

— Какие такие основания?

Она могла бы парировать самостоятельно, однако прекрасно знала, что присутствующие экс-оперативники не потерпят такого выпада.

— Вне нашей компетенции, Роджер.

— Близко не стояло.

— Методы сбора разведданных не входят в круг полномочий данной комиссии.

— Бесспорно, — согласился Лотчинг. — Но если мы оплачиваем этот банкет, то имеем же право хотя бы мельком посмотреть в меню, не так ли?

— Отчетность будет предоставлена в конце финансового года, вот тогда и посмотрим, — сказал еще кто-то. — Но то, каким именно образом управление оперативной работы расходует свой бюджет, — это их дело.

— Оплаченные сосиски-то, — покивал Брэдли, — если позволишь развить твою метафору, Роджер, нам подадут. Однако сам процесс приготовления не покажут.

Лотчинг воздел руки, изображая притворную капитуляцию:

— Диана… Приношу свои извинения. У вас имелись «основания». Вы распределили средства. Очень хорошо. Похоже, вы — или, возможно, госпожа Тирни — приняли мудрое, оперативное решение.

Оставив без внимания степень вовлеченности Ингрид Тирни, Диана продолжила:

— Как я уже сказала, это не подробное досье. Другими словами, пристального систематического наблюдения за ними не вели, иначе конец этой затее был бы положен еще в зародыше. И вот это-то, разумеется, было бы именно что охренительным везением, тут я согласна. Тем не менее я уверена, что мы сможем нейтрализовать данную угрозу в самые сжатые сроки.

— До того, как юному Хасану отрежут голову, — сказал Леонард Брэдли.

— Именно.

— Нет нужды лишний раз подчеркивать аспект общественного мнения. Половина населения страны, которая еще не прилипла к экранам, прилипнет к ним вечером. — Он посмотрел на бумаги перед собой. — «Глас Альбиона», значит? Буду весьма удивлен, если окажется, что хоть кто-то из этих недоумков и впрямь читал Блейка.

На это никто не отреагировал.

— Что насчет наших блюстителей порядка? — спросил он.

— Подробностей, то есть про «Глас Альбиона», мы им пока не предоставляли, — ответила Тавернер. — Если потребуется — предоставим. Но я уверена, что уже завтра к этому часу мы сможем снабдить их полным набором необходимой информации.

— Мальчишку похитили в центре Лидса? — раздалось откуда-то.

— Не совсем в центре. В районе Хедингли.

— Разве там нет видеонаблюдения? В последнее время, по-моему, невозможно перейти с одной стороны улицы на другую без того, чтобы оказаться звездой реалити-шоу.

— Система видеонаблюдения за дорожным движением, как выяснилось, прошлой ночью отключалась на шесть часов, начиная с незадолго до полуночи и до недавнего времени. Судя по всему, плановое техобслуживание.

— Странное совпадение, не так ли?

— Мы ведем проверку. Вернее, полиция. Но не думаю, что у «Альбиона» имеются такие связи. Скриншот их веб-сайта есть среди ваших материалов и дает некоторое представление об уровне их технических возможностей.

Последовало всеобщее ворошение бумаг.

— «Чистота натции», — с отвращением процитировал Брэдли, поднимая взгляд.

Было не вполне ясно, возражает он против собственно концепции или же ее графического оформления.

— Да, мы имеем дело не с отличниками-медалистами, — согласилась Тавернер.

— А нельзя их вычислить через сайт? — спросил Лотчинг.

— Тут они проявили определенную сметку, — ответила она. — Прокси-сервер находится в Швеции, где конфиденциальность клиента блюдут очень строго. На получение данной информации потребуется время. Больше времени, чем они нам отвели. Но еще раз хочу подчеркнуть: я совершенно уверена, что группировка будет обезврежена задолго до того, как вопрос крайнего срока станет критическим.

На этом Брэдли снова сделал свой фирменный жест:

— Позвольте от лица — или все-таки от лиц? — всех присутствующих выразить признательность Диане за отменно всеобъемлющую информационную картину, предоставленную в отменно сжатые сроки. Мы будем в той же мере признательны за ежечасные сводки о ходе операции вплоть до ее скорейшего и успешного завершения.

В дверь постучали. Вошел Том со сложенным пополам листком бумаги в руках. Не говоря ни слова, он вручил бумагу Диане Тавернер и вышел.

В полной тишине Тавернер развернула лист и прочитала написанное. По лицу ее было совершенно невозможно определить, является ли содержимое записки для нее новостью, подтверждением чего-то уже известного или же устаревшим прогнозом погоды где-то в дальних краях. Но когда она оторвала взгляд от листка, в комнате словно мигнуло освещение.

— Это последняя информация. Сейчас вам раздадут копии.

— А не могли бы вы просто сказать… — начал Брэдли.

Она могла. И сказала.

— Коллеги, похоже, это все-таки не случайное похищение, как мы предполагали.

Новая информация требовала действий в той же мере, в какой она требовала обсуждения. Действовать предстояло Диане Тавернер, в то время как все остальные приступили к обсуждению. Вернее, почти все. На полдороге к лифту ее перехватил Лоточник. Практически буквально перехватил: она обернулась в тот момент, когда он уже протянул руку, чтобы коснуться ее плеча. Тавернер наградила его таким взглядом, который у человека с более тонкой душевной организацией вылез бы на шесть дюймов промеж лопаток.

— Не сейчас, Роджер.

— Как обычно. Диана, эта новая информация…

— Тебе известно столько же, сколько и мне.

— Сомневаюсь. Но все равно это ведь ничего, по сути, не меняет, правда?

— Ты так думаешь? Совсем-совсем ничего?

— Я хотел сказать, что до того, как взорвалась эта так называемая инфобомба, ты ведь была уверена в успехе? Так какая разница, кто он такой?

— Так называемая?!

Каждая гласная прозвенела льдом.

— Я неудачно выразился. Я просто хотел сказать, что у вас же есть там осведомитель, так? В конце концов, гриф «Моцарт» не присваивают данным, полученным в ходе случайной телефонной прослушки или добытым из подозрительных заявлений на банковский кредит.

— Спасибо за экспертное заключение. Напомни мне, где ты отличился? В Бейруте? В Багдаде? Или все-таки у барной стойки клуба «Рубеж»?

С гуся вода.

— Я просто имел в виду то, чем занимаются в Слау-башне, — самодовольно хохотнул он. — Вымучивают у балласта заявления об увольнении по собственному желанию. Но это-то серьезное дело. Значит, у вас там есть осведомитель?

Она вонзила указательный палец в кнопку вызова лифта.

— Да, Роджер. У нас есть осведомитель. Именно так осуществляется сбор разведданных.

— И он не знал про этот последний финт?

— Если бы он знал все на свете, то был бы не осведомителем, Роджер. Он был бы «Википедией».

— И насколько непосредственно он во всем этом участвует?

— Достаточно непосредственно.

— Ловко.

— Для одних — ловкость, для других — предусмотрительность.

— Ну, предусмотрительность предусмотрительности рознь. Особой славы провидца не наживешь, если читаешь руны, которые сам же и разложил.

— Это стоит в одном ряду с «так называемой», Роджер. На что ты намекаешь?

Лифт подошел. Двери еще не до конца разъехались, а она уже шагнула в кабину и нажала кнопку первого этажа. Трижды. В один прекрасный день кто-нибудь наконец-то изобретет кнопку, которую чем чаще нажимаешь, тем скорее она реагирует.

— Ни на что, Диана. Просто подумал, что, возможно, тебе следует соблюдать осторожность.

Закрывающиеся двери не успели обрезать коду:

— Когда живешь с волками и все такое.

Когда живешь с волками, подумала она, раздавила окурок каблуком и посмотрела на часы. До часа дня оставалось пятнадцать секунд.

Подход он начал с восточной стороны. Даже если бы она предварительно, еще до того, как набрала номер, не сверилась с личным делом, все равно бы сразу опознала его. В Риджентс-Парке их называли хромыми конями и слабаками, и в том, что они об этом знали, заключалась добрая половина шутки. Каламбур вполне оправдывал себя: при встречах Риджентс-Парка и Слау-башни сразу становилось ясно, кто тут под седлом, а кто на коне. Вот и сейчас он приближался медленно, с упорством аутсайдера, минующего финишный столб одним из последних, словно просто дойти до финиша означало победить в скачке. Тогда как любой чистокровке известно, что финишировать первым — единственный результат, имеющий значение.

Дойдя до скамейки, он окинул Диану взглядом наполовину агрессивным, наполовину опасливым, словно обманутый любовник, а затем скривился, оглядев собственно скамейку.

— Ненастоящее, — сказала она.

Он все еще мешкал.

— Да садитесь же. Это очень ценная скамейка. Думаете, какой-то чайке действительно позволили бы здесь гадить?

Джед Моди сел.

Баклан продолжал патрулировать свою акваторию, близ причала Бэнксайд уличный проповедник назидал прохожих с воображаемого амвона. Словом, все как обычно.

— Мне доложили, что вы вчера вышли на контакт, — сказала Тавернер.

— Ник — мой старый друг… — начал Моди.

— Помолчите. Вы сказали ему, что Джексон Лэм проводит операцию и что он послал одну из ваших младших коллег на задание по перехвату данных. И что это не входит в компетенцию Слау-башни, а если входит, то задание следовало поручить вам.

— Так и есть. У меня шесть лет…

— Помолчите. Меня интересует, как вы об этом узнали.

— О чем, мэм?

До тех пор она говорила, пристально всматриваясь в здания на противоположном берегу, но сейчас повернулась к нему.

— Вы очень ошибаетесь, если думаете, что мы с вами беседуем. Когда я задаю вопрос, вы отвечаете. Не притворяетесь, что не понимаете, о чем я говорю, и даже в мыслях не имеете ответить мне что-либо, кроме правды. В противном случае вы узнаете, что есть места куда прохладней и глубже, чем эта река, и я лично с радостью сгною вас в одном из них. Я доходчиво изъясняюсь?

— Вполне.

— Очень хорошо. Значит, так; Джексон Лэм получил от меня определенные указания касательно определенного задания. Насколько я помню, ставить вас об этом в известность не было одним из моих указаний. Итак, как вы об этом узнали?

— Там стоит жучок, — сказал он.

— Там… стоит… жучок…

Это был не то чтобы вопрос. Поэтому Моди не то чтобы ответил. Он просто сглотнул, шумно.

— Вы мне на полном серьезе говорите, что поставили кабинет Джексона Лэма на прослушку?

— Да.

— Господи боже! — Она запрокинула голову и засмеялась. Потом остановилась и повторила: — Господи боже мой.

— Это не…

— Это не — что? Не повод присесть лет этак на тридцать? Учитывая текущую обстановку.

— Вы себе вообще представляете, каково мне там?

Она помотала головой: ее не интересовали его спонтанные домашние заготовки. Да, он, возможно, подавлен, обижен, считает, что его назначили козлом отпущения, что ему приходится расплачиваться за косяк Конторы. Но факт оставался фактом: звезд с неба он не хватал никогда. Одного взгляда на личное дело Джеда Моди было достаточно, чтобы понять, что имеешь дело с ходячим образчиком заурядного пехотинца.

— Меня это не интересует. Единственное, что меня интересует, — это каким образом зачистка проморгала… Боже. Нет, не может быть. Только не говорите мне…

Он не стал.

— Зачисткой занимаетесь вы.

Он кивнул.

— Вот уж действительно: заставь лису стеречь… О господи. А больше вы там у себя ничего не придумали? Нет, не надо, не рассказывайте. И знать не хочу.

Ранние предчувствия оказались не напрасными — Диана Тавернер снова полезла за сигаретами. Протянула пачку Моди. Он уже достал зажигалку и широкой ладонью прикрыл пламя от ветра. Оба прикурили. На какой-то миг их сплотила взаимная солидарность изгоев двадцать первого века.

— Я не подслушивал, — сказал он. — Вернее, подслушивал. Но только в собственных интересах. Я же одно время был Псом. А теперь, когда в забегаловку внизу устраивается новый официант, Лэм поручает мне пробивать его на предмет благонадежности. И не потому, что действительно опасается засланных казачков. Просто издевается. В глаза.

— Тогда почему не уволиться?

— Потому, что это моя работа.

— Но вам же она не нравится.

— Работа в Слау-башне никому не нравится.

Тавернер внимательно наблюдала, как тлеет ее сигарета. Или делала вид, а на самом деле своим завидным боковым зрением наблюдала за Джедом Моди. Когда-то он, наверное, был ничего, но спиртное и никотин сделали свое дело, а ссылка на служебные задворки, вне всякого сомнения, поставила в этом деле жирную точку. Нынче он, очевидно, проводит выходные в спортзале, истязая себя семичасовыми тренировками, расплачиваясь за упущенное время. И тешится самообманом, что это помогает. А при первом намеке на истинное положение вещей наливает себе еще рюмочку и закуривает очередную сигарету.

— Даже Лэму? — спросила она.

К ее удивлению, он ответил напрямик:

— Лэм выгорел. Жирная, ленивая скотина.

— А вы никогда не задумывались, почему он очутился в Слау-башне?

— А какой еще от него прок?

Это был уже не такой прямой ответ. Тот факт, что Лэму позволяли безраздельно править своим маленьким феодальным княжеством — пускай даже и в таком шизанутом замке, каким была Слау-башня, — свидетельствовал, что Лэму известно, в каких шкафах у начальства спрятана пара-тройка скелетов. Моди почел благоразумным не упоминать об этом при Диане Тавернер. Что, в свою очередь, заключила она, свидетельствовало о том, что он ее опасается. Именно такое отношение к себе она предпочитала.

Его сигарета дотлела до фильтра. Он выронил окурок из пальцев, и тот закатился в щель между плитками набережной.

Моди посмотрел на Диану Тавернер и наткнулся на взгляд, не оставляющий ни тени сомнения в том, кто тут начальник.

— Значит, так, — сказала она. — Вы исполните для меня пару поручений. Неофициальных.

— То есть незаконных.

— Да. В свою очередь, это означает, что, если по какой-либо причине что-то пойдет слегка не так и вы вдруг окажетесь на допросе в маленькой комнате, полной рассерженных мужчин, я ни при каких обстоятельствах не стану притворяться, что мне что-либо известно о вашем существовании. Вы хорошо меня поняли?

— Да, — сказал Моди.

— И вас устраивает данное условие?

— Да, — повторил Моди, и было очевидно, что он не кривил душой. Как и другим слабакам до него, ему во что бы то ни стало хотелось снова вступить в настоящую игру.

Она достала из сумочки мобильный и протянула ему:

— Только входящие.

Он кивнул.

— И снимите прослушку. Слау-башня хоть и свалка, однако филиал Конторы. Если всплывет, что она скомпрометирована, ваши бывшие приятели из подразделения собственной безопасности разорвут вас в клочья, сустав за суставом. — Она поднялась, собираясь уйти, но на миг зависла над ним. — И вот еще что, Моди. Послушайтесь моего совета. Лэм выгорел не просто так.

— В каком смысле?

— В том, что в течение его карьеры у него были и другие заботы, кроме как оформление отчетов по накладным расходам. Такие заботы, как не спалиться, не попасть под пытки и не быть пристреленным. Он сумел пройти через все это и остаться в живых. Забывать об этом не советую.

Она оставила его сидеть на скамейке. Еще один агент завербован и оплачен. Иные из них доставались почти даром. И она уже знала, на что употребит этого.

Ривер стоял у окна, задумчиво глядя на пробку, растянувшуюся по всей улице, — плод дорожных работ, вечным проклятием висевших над Олдерсгейт-стрит. Сид сидела у себя за столом, на ее мониторе продолжало крутиться двенадцатиминутное видео с мальчишкой в подвале, и, хотя именно те самые двенадцать минут, поглощенные течением дня, уже стали прошлым, с каждым повтором у мальчишки оставалось все меньше времени.

— Ультраправая группировка, — произнес Ривер.

Сид, несмотря на то что эти слова были первыми, прозвучавшими в кабинете в течение продолжительного времени, немедленно отозвалась:

— Их больше чем одна.

— Я в курсе. — Он повернулся к ней. — Хочешь, чтобы я перечислил каждую до последней…

— Ривер…

— …шарагу параноиков, на случай если ты какую запамятовала?

— Я просто говорю, что не следует сразу подозревать хобденских дружков, вот и все.

— А тот факт, что днем ранее он засветился на радаре Пятерки, — это простое совпадение, так?

— Это он у тебя на радаре засветился днем ранее. А на радаре Пятерки он, думаю, появился задолго до того.

Дед немедленно распознал бы упрямое выражение на лице Ривера. Сид же продолжала невзирая:

— Британская патриотическая партия — обычное сборище мелкотравчатых раздолбаев, готовых обвинить в собственной беспросветности первого подвернувшегося им под руку. Если их как следует накачать пивом, они, может, расколотят пару витрин и отлупят лавочника, но это самое большее, на что они способны. А тут кто-то посерьезней.

— Думаешь, у Хобдена не хватит мозгов, чтобы организовать такое?

— Мозгов-то хватит. Но зачем ему это? К тому же, если бы Пятерка считала, что за всем этим стоит он, у него бы не файлы выкрадывали — его самого бы сейчас допрашивали в подвале.

— Может, и так, — сказал Ривер. — А может, у него просто слишком много дружков среди элиты, чтобы затолкать в машину и отвезти куда следует, не вызвав кое у кого недовольства.

— Ты так считаешь? Последние пару лет газетенки, где он когда-то печатался, смешивают его с грязью.

— Только потому, что не могут допустить, чтобы подумали, будто они его поддерживают.

— Ну сколько можно! Его смешали с грязью потому, что он это заслужил. Его взгляды идут вразрез с превалирующим мнением. Лет двадцать назад, возможно, было бы иначе. Но времена изменились.

— И продолжают меняться. Если не заметила, на дворе экономический кризис. Взгляды стали радикальнее. Но все это тут ни при чем. Итак, что мы имеем: некая ультраправая группировка совершает теракт через день после того, как осуществлен перехват данных у одного из самых известных ультраправых шизиков в стране. Это не может быть случайным совпадением.

Сид снова повернулась к монитору.

— Ты постоянно твердишь, что Слау-башня не делает никакой важной работы, — сказала она. — Как это согласуется с твоим предположением, что мы вдруг оказались в эпицентре оперативной деятельности Конторы? Если за всем этим действительно стоит Хобден и если Пятерка действительно пасла его, мы бы никогда не узнали об этом, верно?

Он не нашелся что возразить.

— Его отыщут, Ривер. Ничего страшного не случится. Мальчишке не отрежут голову в прямом эфире ни завтра, ни когда бы то ни было еще.

— Очень надеюсь, что ты права. Только вот…

Он осекся, не закончив.

— Только вот — что?

— Ничего.

— Ты хотел что-то сказать. Не прикидывайся, что нет.

«Только вот я видел содержимое файлов, которые ты стащила у Хобдена, и там полная хрень. Какую бы информацию ты ни надеялась получить, ты ее не получила. То есть если он во всем этом действительно замешан, то идет по крайней мере на полкорпуса впереди Пятерки, что, в свою очередь, не предвещает мальчишке ничего хорошего…»

— Это связано с тем, что ты разглядывал в пивной?

— Нет.

— Врешь.

— Вот как. Значит, я вру. Спасибо.

— Да хватит тебе. Я бы тоже соврала, если бы получила доступ к информации, доступ к которой мне не полагается. Мы же с тобой шпионы, в конце концов.

Внезапно он осознал, что она пытается его рассмешить. Это было странное ощущение. Он даже не помнил уже, когда в последний раз женщина пыталась заставить его хотя бы улыбнуться.

Но этот номер у нее не пройдет.

— Ничего особенного, — снова сказал он. — Битые файлы.

— В которых все превратилось в «пи»? Странно битые.

— И не говори.

— Больше похоже на какую-то шифровку.

— Слушай, Сид, это все не имеет значения. И даже если бы имело, то тебя это не касается.

Судя по выражению ее лица, следующая попытка рассмешить его будет предпринята очень нескоро.

— Ладно, — сказала она наконец. — Очень хорошо. Простите, ничего, что я тут сижу, дышу вашим воздухом? — Она поднялась так резко, что стул запрокинулся. — И, кстати говоря, тут до сих пор воняет. Руки отвалятся окно открыть?

Она вышла.

Вместо того чтобы открыть окно, Ривер снова уставился на улицу. Пробка едва подвинулась. И простой он у окна хоть до вечера, данное наблюдение не утратило бы актуальности.

«Ничего страшного не случится, Ривер. Мальчишке не отрежут голову в прямом эфире ни завтра, ни когда бы то ни было еще».

Он надеялся, что она права. Но полностью полагаться на это не мог.

Полиция обнаружила Хасана живым и невредимым.

Похищение произошло не совсем без свидетелей: одна женщина из окна своей спальни заметила, как какие-то парни «побезобразничали», как она выразилась, в конце проулка напротив, а потом залезли в белый фургон-пикап «форд» и укатили в восточном направлении. Сразу она ничего не заподозрила, но, услышав наутро новости, решила, что увиденное накануне может оказаться небезынтересным для участкового. В той стороне, куда уехал фургон, имелся регулируемый перекресток с камерами наблюдения, которые засняли номер машины, хоть и не вполне отчетливо. Это изображение было немедленно разослано в отделы полиции по всей стране от края и до края, где снимок начали сравнивать с записями перемещений белых фургонов «форд» на междугородних трассах, в городских центрах и на заправках. Дальнейшее стало делом техники. Однако особенной удачей, которая поспособствовала раскрытию преступления и позволила вооруженному отряду полиции вовремя ворваться в подвал, где томился Хасан, было то, что, как оказалось, один из местных бездомных…

Хасан открыл глаза. Обратно всматривался мрак. Он снова закрыл их. Ворвались вооруженные полицейские. Он снова открыл их. Нет, не ворвались.

Раньше он никогда не знал, что время может ползти так медленно.

А еще он раньше не знал, что страх способен заставить человека потерять себя. Не просто потерять счет времени, но потерять ощущение себя. Пока он сидел тут с мешком на голове, в комбинезоне, словно пациент в каком-то сюрреалистичном приемном покое, восприятие пространства и времени понемногу улетучивалось, а пронзительный голос, зачитывающий все его отборные репризы, звучал в голове все громче. Голос подрагивал, однако, несомненно, принадлежал именно ему, и этот голос пытался сделать вид, что ничего не произошло или произошло, но уже давно и благополучно разрешилось и теперь представляло собой лишь материал для самого ржачного скетча всех времен. В конце концов, другие заложники (те, кто годами сидел прикованным к батарее) публиковали мемуары, про них снимали кино, их приглашали вести радиопередачи. Но никто пока еще не додумался написать про это комедийный скетч.

У нас на районе, особенно если на ночь оставляешь машину на стоянке, легко потерять голову.

Пауза.

Нет, правда, очень легко. Потерять голову.

И тут публика должна сообразить, о чем именно речь.

Ничего лучше пронзительный голос придумать не мог. Потому что ничего еще не кончилось и не разрешилось. Омерзительная вонь была тому подтверждением: рвота, моча, дерьмо — все, что страх выдавил наружу, размещаясь внутри него. Он все еще тут. Никаких зрителей перед ним нет. Их у него никогда и не было. На все до единого «вечера открытого микрофона» в студенческом клубе он приходил с полной приколов и хохм головой и с дюжиной сосальщиков под ложечкой, но так ни разу и не осмелился подняться на эстраду.

Забавно, что именно то чувство он тогда считал страхом. Казалось, что боязнь прилюдно опозориться, выставив себя на посмешище перед сборищем поддатых студентов, — это и есть всамделишный страх. Словно ушиб палец, споткнувшись о шпалу, и подпрыгиваешь на месте, пытаясь унять боль. Не замечая приближающегося поезда.

В одно мгновение — идешь домой. В следующее — сидишь в подвале с выставленной на камеру газетой в руках.

И вот это-то и был настоящий страх.

А еще страхом было «мы отрежем тебе голову и выложим это в интернет».

Интернет ему нравился. Нравилось, как он сближает людей. Его поколение с радостной готовностью распахнуло объятия всей планете, твитя и бложа почем зря; когда переписываешься в чате с пользователем под ником МегаГуляка, ты понятия не имеешь, пацан это или девчонка, не говоря уже о том, чернокожий он или нет, мусульманин или атеист, молодой или старый, — именно это-то и хорошо, правда ведь?..

Хотя он однажды читал про какого-то отморозка, который, увидев, как женщина на улице потеряла сознание, вместо того чтобы оказать помощь, как всякий нормальный человек (или, как всякий нормальный человек, притвориться, что не заметил, и пройти мимо), обоссал ее, в прямом смысле слова — обоссал, и заснял это на телефон, и выложил в интернет, чтобы другие отморозки могли с этого поржать. Интернет словно предоставлял оправдание определенным поступкам… Приятно было хоть на мгновение возложить вину за все происходящее на что-то конкретное, пусть даже на интернет, которому, разумеется, чувство вины просто-напросто недоступно.

А потом и это мгновение превратилось в прошлое, отвалилось прочь, как еще один обломок неумолимо и скоро ужимающейся реальности, а осознание этого превращения заполнило собой следующий миг, а потом и следующий за ним, и ни в одном из этих мгновений, и ни в одном из тех, которые последовали за ними, отряд вооруженных полицейских не врывался в подвал и не обнаруживал Хасана живым и невредимым.

Сложно представить, чтобы кто-то отважился готовить на этой кухне еду. С другой стороны, еду тут и не готовили: все свободное пространство вокруг было заставлено использованными лоточками «навынос», завалено грязными пластмассовыми вилками-ложками, просаленными бумажными пакетами и коробками из-под пиццы, бутылками из-под газировки и пачками из-под сигарет. Любой неодушевленный предмет заведомо рассматривался в качестве кандидата на роль пепельницы. Линолеум на полу коробился по углам, а темное пятно под дверью свидетельствовало о давнем небольшом пожаре. В центре стоял кухонный стол со столешницей из дешевого красного ламината, испещренной кольцевыми ожогами и израненной острыми лезвиями. По центру же стола размещался закрытый ноутбук. Поверх него лежала путаница проводов, словно порция электромонтажных макарон, а рядом — сложенный штатив и цифровая видеокамера размером с бумажник. Не так давно, для того чтобы осуществить глобальную трансляцию, потребовалась бы целая гора всякого оборудования, но «не так давно» в данном случае служило эвфемизмом для незапамятных времен. Вокруг стола расположились четыре разномастных стула, и на трех из них сидели. Четвертый стул завис под невозможным углом к полу, будучи удерживаем парой ног в берцах, раскачивавших его то туда, то обратно. Каждую секунду-другую казалось, что стул вот-вот опрокинется, но этого не происходило.

— Надо бы застримить его через веб-камеру, — сказал владелец ног.

— На кой?

— Выложим на всеобщее обозрение в интранет. Заместо роликов. Пусть смотрят, как он обсирается в прямом эфире, от и до.

Двое других переглянулись.

Это были молодые люди бульдожьего типа, все трое. Разного роста и сложения, они имели одну общую черту: бульдожий тип. Тот тип людей, протягивая руку которым никогда нельзя быть уверенным, что ее не оттяпают. Сидящий сейчас внизу Хасан Ахмед прозвал их Ларри, Керли и Мо, и если бы его попросили поочередно описать их, сделал бы это следующим образом.

Ларри — самый рослый и самый волосатый, хотя в последней категории конкуренция была не слишком ожесточенной: двое других были обриты, тогда как черепушку Ларри покрывала короткая шерстка, придавая его облику определенный вес, словно он был единственным, кому дозволялось носить шляпу там, где всем остальным полагалось обнажать голову. У него было узкое лицо и беспокойный взгляд, который непрестанно перебегал от окна к двери и обратно, словно в любую минуту ожидал вторжения; он был одет в белую рубашку с закатанными рукавами, черные джинсы и новые, с иголочки, кроссовки. В то время как Мо являл собой посредственность во всех отношениях: покороче одного, повыше другого и с пузиком навыкат, которое ничуть не маскировалось черной футболкой. Он беспрестанно поглаживал свою эспаньолку, весьма недальновидно отращенную, словно проверял, не отклеилась ли та.

Что же до Керли (обладателя берцев), то он, казалось, и вовсе был дурак.

— Веб-камеру лучше не трогать, — ответил Ларри.

— Почему?

— Потому.

— Он же там обгадился по полной программе, как хорек в капкане. Вот пусть все теперь и посмотрят, какие они смелые, когда не лезут в автобус с рюкзаком взрывчатки.

— Если начать трансляцию через веб-камеру, — сказал Мо тоном, по которому можно было догадаться, что разговор на эту тему заводится не впервые, — им будет вдвое легче нас засечь.

— Так мы же все равно уже крутим ролики?

Можно с утра до ночи пытаться втемяшить что-то Керли в его дурацкую башку, подумал Ларри, но рано или поздно придется-таки признать безнадежность такой затеи. Чтобы объяснить ему хоть что-то более сложное, чем скачка с участием двух лошадей, требовалось нарисовать иллюстрацию на бумажке либо просто предложить ему сигаретку и уповать, что он забудет про свой вопрос.

Мо, однако, не терял надежды.

— Они попытаются вычислить, — втолковывал он, — откуда ведется трансляция. Есть всякие способы замести следы, и мы ими воспользовались. Но если мы начнем прямую трансляцию, вживую, через веб-камеру, то нас будет проще засечь.

— И кстати, это называется интернет, — добавил Ларри.

— Что называется?

— Интернет называется интернет. Интранет — это другое.

— Один хрен.

Ларри и Мо снова переглянулись, и взгляды их выражали взаимопонимание.

— Ладно, — подытожил Керли, — если в нем еще осталось хоть чуток говна, завтра он обгадится так, что любо-дорого. — И, словно ставя точку в изящно сформулированном аргументе, добавил: — Пойду-ка я посру.

Он встал, обрушив одновременно оба стула.

Ларри, глядя ему вслед, закурил и перебросил пачку Мо:

— Думаешь, он потянет?

— Он не такой идиот, каким притворяется.

— Да уж. Ума палата у мудилы. Даже умеет жевать и ходить одновременно. Очевидно, что не такой идиот, каким представляется.

— Я сказал «притворяется».

— Я слышал.

По другую сторону двери Керли, не поведя бровью, дослушал их разговор до конца, а когда убедился, что он окончен, бесшумно, словно пласт сигаретного дыма, метнулся по коридору на второй этаж, где сделал звонок с мобильного телефона, о наличии которого двое других не знали.

Лэм сидел у себя за столом, перед ним лежала папка с бумагами (результаты анализа данных по парковочным аномалиям в центре Лондона, или по учетным записям в «Твиттере», или по странным покупкам недвижимости в Бистоне с оплатой наличными), но внимание его, казалось, было приковано к пробковой доске на стене, с прикнопленной к ней коллекцией всевозможных скидочных купонов: промоакция местной пиццерии, спецпредложение на слойки с колбасным фаршем от бюджетного супермаркета… Кэтрин смотрела из дверей. Она хотела было уже войти и прибавить свой отчет к стопке на столе, но в последний момент что-то заставило ее передумать. Лэм сейчас был не похож на того Лэма, которого все они хорошо знали и любили, как собака палку. В его облике сейчас было что-то незнакомое, что-то, чего раньше не было.

По иронии судьбы Кэтрин Стэндиш одно время предвкушала знакомство с Джексоном Лэмом. И в этом была вина Чарльза Партнера. Когда-то, в глубоком средневековье, Лэм был одним из оперативников Партнера. В современном же ей мире он возник в еженедельнике Партнера, в расписании встреч, в строчке «10:00». «Джексон Лэм у нас очень своеобразный, — сообщил ей тогда Партнер. — Думаю, он вам понравится». И она, учитывая источник данной рекомендации, тоже так думала.

В карьере Лэма тогда был переходный период: из заграничных отпусков (как называли эту работу оперативники) его перебрасывали на домашний фронт, хранить родной очаг. В то счастливое время — сразу же после окончания холодной войны и непосредственно перед тем, что началось минут десять спустя, — мир представлялся безопасным местом. Она знала, что Лэму пришлось поработать по ту сторону занавеса, и это, разумеется, способствовало формированию некоторых заочных представлений о нем: не то чтобы романтический флер, но явно мужественный характер.

Поэтому, когда, на восемьдесят минут позже назначенного, в приемную ввалился расхристанный толстяк, то ли с похмелья, то ли просто все еще пьяный, это стало для нее неожиданностью. К тому времени Партнер уже ушел на другую встречу, ничуть не удивленный тем, что Лэм опаздывает. «Когда явится, налейте ему кофе». Она налила ему кофе и предложила кресло для посетителей, где он расположился на манер ленивца в развилке ствола. И заснул. Либо сделал вид, что заснул. Всякий раз, когда она посматривала в его сторону, глаза у него были закрыты, а на губах вздувалась слюнка, но ощущение, что за ней наблюдают, не покидало ее все время, пока Лэм сидел в приемной.

Пару лет спустя мир перевернулся. Партнер умер; подразделение в Слау-башне работало полным ходом, и царствовал там Джексон Лэм.

И как-то так получилось, что Кэтрин Стэндиш оказалась рядом. Лэм, как выяснилось позже, специально просил, чтобы ее прикомандировали к нему, хотя ни разу даже намеком не дал понять зачем. А она не спрашивала. Если он намеревался подбить к ней клинья, то опоздал на годы. Одно время она не раздумывая переспала бы с ним и навряд ли даже вспомнила бы потом, но с тех пор, как завязала с выпивкой, стала куда разборчивей в сексуальных партнерах, а именно — не спала вообще ни с кем. И если эту практику ей суждено когда-нибудь оставить, то сделает она это не ради Джексона Лэма.

А вот теперь в его облике сквозило что-то непривычное, то, чего раньше она не замечала. Возможно, это была злоба, но злоба на тормозах, контролируемая, как и все остальные эмоции в Слау-башне, тем же чувством общего бессилия. Бо́льшую часть служебной карьеры Лэм провел в тылу врага, а теперь враг стоял прямо перед ним, и Лэм ни черта не мог с этим поделать, кроме как сидеть и смотреть. Странным образом Кэтрин вдруг захотелось сказать ему что-то ободряющее. Что-то вроде: «Мы их найдем».

«Мы их найдем». Эти слова звучали по всей стране: в офисах, в пивных, в классных комнатах, на перекрестках. «У нас такое невозможно. Мы их найдем». И все, говоря «мы», имели в виду тех, кто выполнял ту же работу, что выполняли и она, и Лэм; тех, кто так или иначе работал в органах безопасности; тех, на ком лежала ответственность за то, чтобы такие вещи не случались, хотя зачастую предотвратить их удавалось лишь за минуту до рокового часа. Внезапно Кэтрин подумалось, что если бы кто из посторонней публики заглянул в Слау-башню, то, возможно, довольно кардинальным образом поменял бы свое ви́дение ситуации. «Пацан в подвале-то? Ему однозначно крышка».

Поэтому она молча попятилась от двери и, прижав отчет к груди, вернулась к себе в кабинет.

Света от луны было всего ничего, но это не имело большого значения. Ривер снова следил за квартирой Хобдена. Не прошло и сорока восьми часов с тех пор, как он, стоя на этом тротуаре, прятался от проливного дождя под оконным карнизом. Сегодня дождя не было, а Ривер сидел в машине. А если появится инспектор-парковщик, он просто переставит машину куда-нибудь еще. В щель между занавесками на окне Хобдена пробивался тонкий луч. Время от времени по занавеске мелькала тень. Хобден был непоседлив и не мог долго оставаться на одном месте. И как ни прискорбно было признать за собой даже малейшее сходство с Хобденом, в этом они с ним были схожи. Ни тому ни другому не сиделось подолгу в собственной шкуре.

И в этот момент Ривер едва не выпрыгнул из своей: что за?!.

Всего лишь легкий стук в боковое стекло, но он не заметил, чтобы к машине кто-то приближался.

Неизвестный склонился и заглянул в салон.

— Ривер? — одними губами позвала она.

О господи, пронеслось в голове. Сид Бейкер.

Он открыл ей дверь. Сид скользнула внутрь, аккуратно закрыла дверь и, тряхнув головой, высвободилась из-под капюшона. В руках у нее были стаканчики с кофе.

— Какого черта ты здесь делаешь, Сид?

— Я могла бы задать аналогичный вопрос.

— Ты за мной следила, что ли?

— В твоих же интересах считать, что не следила, правда? — Она протянула ему кофе (пришлось взять у нее стакан), сняла пластмассовую крышечку со своего, и оттуда вырвалось облачко пара. — Потому что иначе тебе пришлось бы признать, что мне удалось провести тебя через половину Лондона и остаться незамеченной. — Она легонько подула на горячую жидкость, и облачко разлетелось. — Причем пешком. А это не у всякого выйдет.

Он распаковал свой стакан, плеснув горячим кофе себе на ляжки. Она протянула ему салфетку. Он завозился, пытаясь промокнуть штаны и в то же время не облиться еще раз.

— Так ты что, просто догадалась, что я буду тут?

— Долго гадать не пришлось.

«Прекрасно, — подумал он. — Я весь как на ладони».

— И ты решила, что я буду рад твоей компании?

— Честное слово, даже мысли такой не было. — Она посмотрела мимо него. — Какое из них Хобдена?

Ривер показал.

— Он там один?

— Насколько мне известно. Так что ты тут все-таки делаешь?

— Слушай, ты, скорее всего, не прав, — ответила она. — Если Хобден имеет какое-то отношение к Хасану…

— Имя уже известно?!

— Официально пока нет. Но Пятерка его вычислила, а Хо перехватил это по своим каналам пару часов назад. Кстати, Хо — ушлый парень. Хорошо, что он на нас работает.

— Так кто он?

— Зовут Хасан Ахмед. Хо, наверное, теперь уже знает о нем все вплоть до размера обуви, но, когда я уходила, это было единственное, что известно. Так что, если Хобден тут каким-то боком причастен, он вряд ли сидел бы сейчас дома. Пятерка его уже сгребла бы.

— Я об этом тоже думал, — ответил Ривер.

— И что?

Ривер пожал плечами:

— Он явно что-то замышляет.

— Может, расскажешь мне, что за файлы ты рассматривал утром в пивной?

В принципе, можно было и рассказать. Все равно она не поверит, что чтение числа «пи» — это у него хобби такое.

— Хобденовские, — сказал он. — Те самые, что ты у него давеча стащила.

— Что?!

Он вкратце изложил ей свои похождения.

Когда рассказ был окончен, Сид молчала целую минуту. За что он был ей признателен. Она запросто могла бы разразиться подробным перечнем всех его идиотских поступков, объяснить, что хищение государственной собственности — это одно, но кража секретных данных — уже совсем другое. Пусть даже на поверку они и оказались совершенно бесполезной белибердой. Все это ему самому было прекрасно известно. Не упомянула она и о том, что, будучи поставленной в известность о его деятельности, она таким образом превратилась в соучастницу. Окажись Ривер на скамье подсудимых, она будет сидеть рядышком. Если только немедленно не выйдет сейчас из машины. И не вызовет Псов.

Вместо этого, когда минута истекла, она сказала:

— Ну и что значит это «пи»? Шифр?

— Вряд ли. Похоже, флешка — просто обманка. По-моему, он из тех параноиков, кто постоянно боится, что его файлы похитят, и прилагает все усилия, чтобы похититель остался ни с чем. И даже более того. Хочет, чтобы похититель понял, что владелец заранее предусмотрел возможность кражи. Чтобы посмеяться последним.

Ривер вспомнил еще одну вещь, а именно что Хобден заворачивает объедки в страницы антифашистского «Прожектора». Своеобразный привет тем, кому вздумается покопаться в его мусоре. «Думаете, он намекает, что мы нацисты?» — спросил он Лэма. «Разумеется, он намекает, что мы нацисты», — ответил Лэм.

— В любом случае в предусмотрительности ему не откажешь. В конце концов, я же действительно сперла его файлы, а ты копался у него в помойке.

— Да и тот партийный список попал в интернет вовсе не случайно, — добавил Ривер. — Так что будем откровенны: Контора подгадила ему по полной программе.

— И он в отместку решил устроить публичную казнь какого-то мальчишки? Ты вообще представляешь себе, какая будет реакция, если это все-таки произойдет?

— Догадываюсь. — Кофе был все еще слишком горячим, и Ривер поставил стакан на приборную панель. — Мусульмане выйдут на улицы. Сочувствие со стороны леволиберальных кругов, разумеется, будет обеспечено полностью — как же иначе, если невинного ребенка прирезали в прямом эфире. Но среди тех, кто выйдет на улицы, будут не только протестующие с плакатами и требованиями уважительного отношения к меньшинствам. Будут и призывы к возмездию. Начнется поножовщина и бог знает что еще. Ну ты представляешь.

— Именно это я и имею в виду. Может, он вконец чокнутый, но он же всерьез считает себя патриотом, что бы он под этим ни подразумевал. Думаешь, он добивается массовых беспорядков?

— Да. Потому что результатом беспорядков станет закручивание гаек, а именно это ему и нужно. Не сама по себе реакция на происшествие, а то, что начнется потом, когда ситуация станет крайне серьезной. Да, люди против того, чтобы детей резали в прямом эфире, но еще больше они против погромов на улицах, прямо перед домом.

— Ненавижу конспирологию и теории заговоров, — сказала Сид.

— После того как теория доказана, она перестает быть теорией. И становится просто заговором.

— И чего именно ты пытаешься добиться, сидя у Хобдена под дверью?

— Давай поговорим об этом завтра.

— Ты всерьез планируешь сидеть тут до утра?

— На данный момент я бы не стал называть это планом.

Она покачала головой и отпила кофе.

— Если ничего так и не произойдет, с тебя завтрак.

Он не нашелся, что на это ответить, но, прежде чем замешательство его стало очевидным, у нее возникла новая идея:

— Ривер?

— Чего?

— Ты же сам понимаешь, какой ты дурак, правда?

Он отвернулся, чтобы она не увидела, как по его лицу расплывается улыбка.

Это было в десять часов. В течение следующего часа шансы Ривера оплатить завтрак продолжали расти: на улице практически ничего не происходило, а что происходило — не имело к Хобдену никакого отношения. В окне у него продолжал гореть свет. Время от времени мелькавшая на занавеске тень указывала на то, что Хобден по-прежнему был дома. Во всяком случае, там был кто-то. Возможно, Риверу следует постучать в дверь. Может, это спровоцирует какую-то реакцию.

Но провокации строго порицались. «Это искажает реальную картину, — вещал Паук Уэбб на каком-то семинаре. — Провоцирование объекта на совершение каких-либо действий, которые он иначе совершать бы не стал, дает искаженные данные наблюдения». Паук, вне всякого сомнения, попугайничал, повторяя услышанное от кого-то, кто действительно знал, о чем говорит. С другой стороны, то, что представлялось неправильным Пауку, Ривер с готовностью принял бы за руководство к действию. Он уже в пятый раз спорил сам с собой на эту тему, однако никакого консенсуса так пока и не предвиделось.

Он вытянул вперед ноги, насколько позволяла обстановка, надеясь, что делает это незаметно. Одет он был сегодня как обычно: синие джинсы, белая футболка, серый джемпер с вырезом уголком. На Сид были черные джинсы и фуфайка с капюшоном — можно сказать, стандартная служебная форма, но в ней Сид выглядела очень хорошо. Она отодвинула пассажирское кресло до предела и почти целиком скрылась в полумраке. Время от времени свет уличного фонаря вдруг отражался у нее в глазах и рикошетом отскакивал к Риверу. Она думала о нем. Когда женщина о тебе думает, это всегда означает либо что-то хорошее, либо что-то плохое. Сейчас он понятия не имел, которое из двух.

Вконец замучившись с этими размышлениями, он спросил:

— Скажи, а ты почему поступила?

— А сам-то как думаешь? — Она взглянула ему в глаза. — Из-за романтики, разумеется.

— Триллеров насмотрелась? Теперь видишь реальную изнанку.

— Я не такая уж дура дурой, если хочешь знать.

— Я это давно заметил.

— Восточные языки. Диплом с отличием.

— Ну хоть какое-то утешение.

Она закатила глаза:

— А если ты заткнешься, то я утешусь еще больше.

Он и заткнулся.

На тротуаре никого не было. Машины проезжали не часто.

Хобден расхаживал по квартире… он мог прямо сейчас отдавать приказы по мобильнику или переписываться с сообщниками по электронной почте. Но Ривер так не думал. Он не думал, что Хобден станет предпринимать то, что сделает его уязвимым для прослушки или перехвата данных. Он просто расхаживал по квартире, как тигр в клетке, выжидая, когда что-то наконец произойдет.

И в этом Ривер был с ним солидарен.

— Ты из Конторской семьи, — сказала она.

Он кивнул.

Когда-то такое было в порядке вещей, как профессиональные династии полицейских или сантехников. И даже сегодня встречались оперативники в третьем, а то и в четвертом поколении; ремесло передавалось по наследству, будто фамильное серебро. А будучи внуком сотрудника, о котором в Конторе ходили легенды, Ривер практически не имел иного выбора. Но он ничего не сказал, потому что говорила Сид и он не хотел ей мешать.

— У меня такой родословной нет. Я вообще никогда не думала, что окажусь на госслужбе, а тем более на такой. Метила в финансы. Мама у меня адвокат высшей категории. А я хотела стать банкиром и зарабатывать еще больше, чем она. Так ведь все и определяют успех — если получаешь больше родителей, значит карьера удалась, правда?..

Он молча кивнул, одновременно попробовав представить свою мать зарабатывающей на жизнь. Получилось смешно.

— Во время лондонских терактов я была студенткой.

Тоже понятно. Любой, кто пришел в Контору после терактов, в той или иной степени принял это решение именно из-за них.

Он слушал, отвернувшись. Тот день всегда вспоминали либо как историю собственной жизни, в которую как-то вмешались взрывы, либо как историю о взрывах, произошедших там, где по случайности оказался рассказчик. В любом случае Сид будет легче говорить, если он на нее не смотрит.

— Тем летом я устроилась в Сити, в один из банков. На временную работу, подменять отпускников. Совсем молодая была, ничего толком не знала, даже того, что на работу лучше ездить в кроссовках, а в офисе держать пару туфель и там уже переобуваться. В общем, я как раз выходила со станции «Олдгейт» и тут услышала взрывы. Не то чтобы прямо услышала — это был даже не звук, а как будто какое-то сотрясение в воздухе. Ну, как вакуумное чпоканье, когда отворачиваешь крышку на банке. Только сильнее. И я немедленно поняла, что произошло. Да и все сразу поняли. Как будто три с половиной года до этого подсознательно только и ждали, когда это случится, сами того не подозревая до последнего момента…

В конце улицы появилась машина. Свет ее фар пришпилил обоих к сиденьям.

— Как ни странно, особой паники не было. Ну то есть паники не было на улице, у выхода из метро. Как будто все моментально поняли, что сейчас надо вести себя ответственно, что сейчас не время для показного геройства… Что это дело профессионалов, которым лучше не мешать. И постоянно появлялись новости о новых взрывах, о бомбах в автобусах и о том, что в Букингемский дворец врезался вертолет, — уж не знаю, откуда это взялось…

Да, тогда интернет разносил множество всяких слухов. И, несмотря на всеобщее напускное хладнокровие, в тот день внезапно словно обнажились все несущие конструкции самой сути города и стало ясно, какие они хрупкие.

— В общем, когда я добралась до офиса, оттуда уже всех выводили. У нас до этого были учебные пожарные тревоги, во время которых все толпились на улице, недовольные, поглядывая на часы, покуда ответственные за пожарную безопасность пересчитывали нас по головам. Но тем утром меня в офис так и не пустили. Что, в общем, неудивительно. В принципе, идеальное утро для ограбления банка…

Речь ее приняла ту размеренность, когда уже точно знаешь, что тебя не станут перебивать, и когда рассказ, давно отрепетированный в уме, наконец-то получает слушателей. Если бы они сидели не в машине, подумалось Риверу, он мог бы сейчас улизнуть, а Сид, даже не заметив, так бы и продолжала.

— В общем… — вздохнула она. — Я постоянно говорю «в общем», да? В общем, я пошла домой пешком. Седьмого июля многие в Лондоне возвращались с работы пешком. Как будто отмечался какой-то международный день пешей ходьбы. И когда я добралась до дому, ноги у меня были сбиты в кровь… Потому что на работу я ходила на каблуках. Потому что была новенькой и хотела выглядеть элегантно, это же Сити как-никак… И еще потому, что никто мне не сказал, что на вторую неделю моей новой работы шайка убийц решит предъявить свои бредовые претензии пассажирам лондонского метро, отправит на тот свет пятьдесят два человека и на полдня остановит жизнь в городе. — Сид на пару секунд прикрыла глаза. — Я вернулась домой и поставила туфли в шкаф, где они стоят до сих пор. У каждого в жизни есть особые сувениры, правда? Мой — пара разбитых туфель в шкафу. Каждый раз, когда я их вижу, вспоминаю тот день. — Она посмотрела на Ривера. — Я не очень складно объясняю, да?

— Нормально, — ответил он с внезапной хрипотцой в голосе и, кашлянув, добавил: — Тебе так запомнилось. Оно не обязано быть складным.

— А ты?

Она имела в виду, где находился он, когда прогремели взрывы.

А он тогда был на отдыхе. Отпуск в Италии, который планировался как решающий момент в отношениях с его последней серьезной подругой, из нестроевых. Поэтому за тем, как разворачивались события того дня, он наблюдал по Си-эн-эн, в промежутках между отчаянными попытками перебронировать свой обратный билет. Свой — потому что она решила не прерывать отпуск. Он до сих пор не знал, вернулась ли она вообще.

Ривер Картрайт порой ощущал себя будто кадровый офицер, ни разу в жизни не побывавший в бою.

Вместо ответа он сказал:

— Значит, после этого ты и решила поступить. Чтобы больше ничего такого никогда не случилось.

— Наивно звучит, правда?

— Вовсе нет. Это часть нашей работы.

— Мне казалось, — продолжила Сидони, — что если я буду хотя бы вести картотеку, или мониторить сайты, или просто заваривать чай для тех, чья задача — обеспечить, чтобы такого больше никогда не случалось, то даже тогда от меня будет польза. Хоть какой-то вклад в общее дело.

— Ты его вносишь.

— Ты тоже.

«Только одного чая мало», — не сказал он.

В конце улицы показалась еще одна машина, свернула с главной дороги и почти тут же припарковалась у тротуара. Несколько мгновений она постояла с включенными фарами, и Ривер слышал приглушенное урчание двигателя. Потом свет погас и урчание прекратилось.

— Ривер…

— Да, что?

— Ты спрашивал, как я попала в Слау-башню…

— Это не важно, правда.

— Меня…

Он помотал головой:

— Давай без подробностей.

Потому что, в конце концов, не нужно быть гением, чтобы догадаться. Сид, скорее всего, оконфузила кого не следовало, либо отказавшись переспать с ним (или с ней), либо, переспав с ним (или с ней), осталась до утра. Очевидно, что в Слау-башне она была белой вороной, однако это не давало ему права допытываться причин.

— Я и сам будь здоров как накосячил.

Взрывами настоящих бомб в вагонах метро Сид занесло в Контору. А мнимая бомба на платформе чуть было не вынесла Ривера из Конторы. Может, когда-нибудь он сумеет произнести это вслух и услышит, как она рассмеется. Может, он даже рассмеется вместе с ней. Но не теперь.

— Я не косячила, Ривер.

Обзор вновь прибывшей машины почти полностью закрывала другая, припаркованная впереди, но Ривер точно знал, что оттуда пока никто не выходил.

— Я имею в виду, что не просто так оказалась в Слау-башне.

Наверное, звонит по телефону. Или дожидается кого-то. Может, это тот редкий типаж, который, подъехав ночью к дому приятеля, не считает необходимым извещать о своем прибытии гудками.

— Ривер?

Он не хотел ничего слышать. Если уж совсем начистоту, он не хотел ничего знать о ее интимных отношениях с кем бы то ни было. Он вот уже несколько месяцев делал вид, что не замечает ее присутствия — во избежание очередного отказа, потому что, видит бог, от него и так все отказались. Весь мир знал о его провале на Кингс-Кросс. Видеозаписи инцидента служили наглядным пособием на семинарах и тренингах.

— О господи…

На улице что-то шевельнулось. Показалось или от машины и впрямь отделилась какая-то тень и тут же растворилась среди теней на тротуаре? Сложно сказать. Но если так, то перемещение было слишком хорошо просчитанным, чтобы оказаться случайным.

— Да ты будешь слушать, черт побери?

— Я слушаю, — сказал он. — Ну давай рассказывай. Из-за чего ты оказалась в Слау-башне?

— Из-за тебя.

С этого момента он стал слушать, черт побери. Половина лица Сид скрывалась в темноте, другая половина белела, как фарфоровая.

— Меня послали присматривать за тобой, Ривер.

— Ты шутишь, что ли?

Она помотала головой.

— Я знаю, ты шутишь.

Ее видимый глаз смотрел в упор, недвижно. Ему приходилось встречаться с лжецами высшей квалификации. И возможно, Сид была одним из них. Но сейчас она не лгала.

— Зачем?

— Тебе об этом знать не положено.

— Но ты же мне об этом говоришь! Ты же мне сейчас говоришь…

Горло перехватил привычный спазм. С ним он просыпался по утрам, как по звонку будильника. Ежедневно. «Белая рубашка. Синяя футболка. Синяя рубашка. Белая футболка…» Иногда он не мог точно вспомнить, что именно сказал Паук Уэбб и в чем именно был объект. Но он точно знал, что Паук намеренно его подставил. Мотивы оставались загадкой. Паук подставил его, чтобы обойти по службе? Разумеется, он не сомневался в том, мог ли Паук оказаться такой сволочью, потому что именно такой сволочью Паук и был. Однако такой сволочи, как он, недостало бы ума для подобного фокуса. Будь Паук умным, ему бы ничего такого не понадобилось. Он бы изначально шел на полголовы впереди Ривера.

И теперь Сид говорила ему, что во всем этом замешан кто-то еще. Кто-то еще дергал Ривера за ниточки. Сид отправили в Слау-башню приглядывать за ним. А кто это устроил? Наверное, тот же, кто изначально позаботился, чтобы Ривер там оказался.

— Сид…

Внезапно ее глаза удивленно округлились, и она ткнула куда-то пальцем:

— Ривер, что там?

Он повернул голову, но успел заметить лишь темный силуэт, переметнувшийся через полутораметровый кирпичный забор справа от окна Хобдена.

— Сид?..

Она еще шире распахнула глаза:

— Похоже, он из умельцев…

Черная экипировка. Тяжелое вооружение. Прозваны так за то, что умеют доводить дело до конца.

Не дослушав, Ривер выскочил из машины:

— Следи за входом. Я махну через забор.

Но через забор он не махнул, а вмазался в него, не рассчитав дистанции. При второй попытке пришлось взять разбег подлиннее. Ривер без особой грации перевалился через верх и оказался в садике: по большей части газон, узкие клумбы по периметру. Садовая пластмассовая мебель тут и там, сиротливый, насквозь промокший зонт. И ни души.

Сколько прошло с тех пор, как промелькнула тень? Пятнадцать секунд? Двадцать?

В задней части здания располагался общий холл, куда из сада вела двустворчатая остекленная дверь, стоявшая сейчас нараспашку. Шагнув внутрь, Ривер услышал, как где-то по коридору слева закрылась еще одна дверь, оборвав едва зазвучавший голос. Полслога. Нотка испуга.

Ботинки Ривера заклацали по плиткам пола.

В коридоре были две одинаковые двери, и, если внутренний навигатор не обманывал, левая должна вести в квартиру Хобдена. Человек в черном, очевидно, вошел практически сразу — мастер-ключ либо отмычка. Неужели это и впрямь умелец? Если да, то понимает ли Ривер, во что сейчас ввязывается? Нет, поздно. Время понеслось вскачь. Он был здесь и сейчас, а за спиной была стена, от которой он и оттолкнулся. Ботинок, что клацал по холлу, резко и гулко ударил в дверь, выбив замок, и Ривер оказался в квартире.

Небольшой коридор, двери справа и слева, обе приоткрыты: уборная, спальня. Дальше по коридору — гостиная, в дальнем конце которой виднелась парадная входная дверь, та самая, за которой он вел наблюдение с противоположной стороны улицы. Кроме двери, в гостиной были книги, бумаги, портативный телевизор, облезлый диван, стол, заставленный лоточками и коробочками с объедками, занавешенное окно, через которое он следил за мелькавшей тенью Хобдена, беспокойно расхаживающего по квартире словно в ожидании чего-то. Хозяин тени тоже был тут.

Раньше Ривер никогда Хобдена не видел, но это был, несомненно, он. Среднего роста, редеющие русые волосы, смертельно напуганный взгляд, которым он встретил очередного непрошеного гостя, несмотря на то что предыдущий, умелец, все еще продолжал заламывать ему руку. Только это был не умелец. Одетый в черное, в балаклаве и при штурмовом спецназовском поясе, он тем не менее выглядел контрафактом — выдавало низкое качество сборки и нечеткость контуров. Кроме того, в затылок Хобдену упирался пистолет двадцать второго калибра, каких у Конторы на вооружении не было.

Мгновение спустя дуло повернулось в лицо Риверу, и калибр тут же перестал иметь значение. Он выставил вперед ладонь, словно пытался успокоить нервную собаку:

— Давайте опустим оружие?

И сам удивился, насколько банально и невозмутимо прозвучала фраза.

Хобден разразился было потоком бессвязного кудахтанья: «Что происходит? кто вы такие? как вы…», но был прерван коротким ударом рукояти по макушке, после чего человек в черном жестом приказал Риверу лечь на пол. В голове у Ривера разрозненные мысли устроили производственное совещание. «Это не спецоперация. Его надо валить. А вдруг он не один?» По окончании летучки мысли снова разбежались. Ривер опустился на колени, прикидывая расстояние между своей ладонью и увесисто выглядящей пепельницей на столе поблизости. Так ни слова и не сказав, человек в черном стальным жимом схватил Хобдена за шею и рывком повернул к парадной двери, продолжая держать Ривера в прицеле. На миг, открывая дверной замок, он выпустил журналиста. В комнату устремился холодный уличный воздух. Снова подхватив Хобдена, неизвестный попятился к выходу, не спуская глаз с Ривера. Каким бы ни был его план, в него не входила ожидающая снаружи Сид. Она резко дернула Хобдена за плечо, а Ривер метнулся вперед, намереваясь впечатать попутно подхваченную пепельницу в балаклаву. Хобден повалился на тротуар. Спустя мгновение Ривер стал третьим компонентом троицы, оказавшейся отнюдь не вечной и неделимой. Негромко кашлянул пистолет. Троица распалась.

Один из них упал на землю, точно в центр лужицы, которой мгновением раньше тут не было. Лужица набухала и ширилась, от нее отделился чернильный ручеек и пополз к канализационной решетке, ничуть не тревожимый звуками бегства, страха и отчаяния.

Теперь, когда он знал, что предстоит умереть, на Хасана снизошло успокоение. Это было нечто сюрреалистичное, хотя слово «сюрреализм» сюда не совсем подходило. Скорее, трансцендентальность. Он достиг состояния примирения с действительностью, ранее ему неведомого. В конечном итоге, наверное, жизнь — это и правда американские горки. Сейчас он не мог сообразить, в чем именно заключается та привлекательность аттракциона, от которой замирает сердце, но она наверняка была немалой и обещала невероятное ощущение легкости. Все неприятные моменты навечно оставались позади, и, чем бы они ни были, их уже никогда не придется переживать заново. Смерть, дающая такую возможность, представлялась вполне приемлемым вариантом, расплатой и сделкой по довольно сходной цене.

Если удержаться в таком состоянии духа, то оставшиеся ему часы пролетят незаметно, но всякий раз, когда он доходил в своих рассуждениях до этого места, когда значение слов «смерть» и «расплата» вставало перед ним во всей своей однозначности и без прикрас, на смену умиротворению и спокойствию приходила паника. Ему было девятнадцать лет. Он еще никогда не катался на американских горках-то, не говоря уж о том, чтобы сравнивать с ними жизнь. А в жизни у него еще не было почти ничего, на что он имел право рассчитывать. Он ни разу еще не стоял в свете софитов, бросая убойные реплики толпе обожателей в зале.

Ларри, Мо и Керли.

Керли, Ларри и Мо.

Кто эти люди и зачем он им нужен?

Дело обстояло так. Хасан был студентом, мечтающим стать комиком. На самом деле он, скорее всего, займется чем-то предельно заурядным, какой-нибудь сугубо офисной работой. Он учился на факультете экономики и управления производством. Экономики и, черт возьми, управления. Нельзя сказать, что отец на этом прямо вот настоял, однако отнесся к данному варианту с куда большим энтузиазмом, нежели тот, с которым воспринял бы поступление сына, скажем, на театральный факультет. Хасан очень хотел учиться на театральном. Но в таком случае оплачивать учебу пришлось бы самостоятельно, да и что плохого в том, чтобы плыть по течению? При данном раскладе у него была и возможность снимать собственную комнату, и машина, да и вообще — надежный тыл. Экономика и управление были тем тылом, куда можно ретироваться, если карьера комика сгорит при входе в плотные слои.

Он подумал о том, сколько сейчас в мире людей, исключая тех, кто в данный момент сидит в сырой камере смертников, которые проводят жизнь в таком тылу; которые стали офисным планктоном или офисными уборщиками, учителями, продавцами, сантехниками, айтишниками, священниками или бухгалтерами только потому, что ничего не вышло с рок-н-роллом, футболом, кино или автогонками, — и заключил, что ответом было: все. Всем хотелось увидеть небо в алмазах. Удавалось же лишь ничтожно малому меньшинству, которое, наверное, и не ценит это как следует.

Так что Хасану в некотором роде даже повезло. Он таки увидит небо в алмазах. Всемирная известность была в двух шагах. И он, признаться, тоже не ценил это как следует, за исключением этих трансцедентальных моментов внутреннего успокоения, когда становилось очевидно, что поездка на американских горках подошла к концу и можно, можно, можно наконец-то выдохнуть…

Ларри, Мо и Керли.

Керли, Ларри и Мо.

Кто эти люди и зачем он им нужен?

Самым ужасным было, что Хасану казалось, он понимает.

Казалось, что понимает.

В пивной близ Слау-башни, за тем же столом, где Сид с Ривером сидели утром, сейчас выпивали Мин Харпер и Луиза Гай: он — текилу, она — водку с энергетиком. Оба пили по третьей. Первые две были употреблены в относительной тишине, насколько атмосферу пивной в центре города можно назвать тишиной. В углу бормотал телевизор, но ни один не смел посмотреть туда, боясь увидеть изображение мальчишки в подвале — предмет, который безраздельно занимал мысли обоих с самого утра и который наконец всплыл на поверхность, как всплывает пузырь газа, высвободясь из-под донного валуна.

— Бедный мальчик.

— Думаешь, они осмелятся?

— Что, вот так прямо рубанут сплеча?

«И снесут ему голову», — подумали оба и одновременно поморщились от невольной двусмыслицы.

— Извини.

— Но как ты думаешь?

— Да. Думаю, что — да.

— Я тоже.

— Потому что они не выдвинули…

— …никаких требований. Сказали просто…

— …что убьют.

Оба опустили бокалы, и сдвоенный стеклянный отголосок на миг завис над столом подобием звукового нимба.

Этим вечером «Глас Альбиона» впервые официально заявил о себе, опубликовав на своем сайте текст обращения с подтверждением того, что через тридцать часов Хасан Ахмед будет казнен. «52 трупа в метро = 52 трупа в ответ», — пояснялось в обращении. К этому прилагалась и обычная в таких случаях околесица про национальное самосознание и угрозу гражданской войны. Веб-сайт состоял из единственной странички и не приводил каких-либо доказательств причастности, в то время как ответственность за происходящее взяли на себя уже тринадцать различных группировок, транслирующих картинку с Хасаном через собственные порталы. Однако Хо перехватил упоминание «Гласа Альбиона» в служебке Риджентс-Парка, и сомнений в том, кого Пятерка считает ответственными, было мало. «Странно только то, — заметил Хо, — что сайт создан всего две недели назад и каких-либо иных упоминаний этой группировки в Сети практически нет».

И все же идентификация заложника была подвижкой.

— Теперь, когда они знают, кто он, они знают, где его искать.

— Они наверняка давно уже знали, кто он.

— Они наверняка знают намного больше, чем говорят.

— Нам бы все равно ничего не сказали.

— Слау-башня: тихие радости жизни.

Такие, как прочесывание «Твиттера» на предмет шифрованных сообщений. Или составление списков иностранных студентов, пропустивших более шести лекций в течение семестра.

Они допили и заказали еще по одной.

— Хо наверняка в курсе событий.

— Хо знает все.

— Думает, что знает.

— Помнишь, как он сиял, когда определил, что трансляция идет в записи?

— Будто шифр «Энигмы» раскусил.

— Будто самое важное заключается в том, что крутят закольцованный фрагмент.

— А пацан — просто набор пикселей.

И впервые они посмотрели друг на друга, не притворяясь, что не смотрят. Выпитое не добавило пригожести ни той ни другому. Луиза, по обыкновению, раскраснелась, и будь это ровный нежный румянец, большой беды, может, и не было бы, однако вместо этого она пошла разводами и пятнами, а кожа обзавелась топографией неаккуратно сложенной карты. Что касается Мина, то его лицо набрякло, щеки обвисли складками, а уши багровели в тон глазам. По всему городу — да и по всей планете — происходило одно и то же: люди, отправляясь выпить с коллегой после работы, раз за разом лишали себя всяких шансов и тем не менее упорно продолжали это делать.

— Лэму, должно быть, известно больше.

— Больше чего?

— Больше, чем нам.

— Думаешь, его держат в курсе?

— Больше, чем нас.

— Ну это несложно.

— А я знаю его пароль.

— Правда?

— Наверное. Мне кажется, он так и не…

— Шутишь!

— …поменял исходный.

— Классика.

— Его пароль — «пароль».

— Точно?

— Хо так считает.

— И он тебе это сказал?

— Ему хотелось с кем-нибудь поделиться. Показать, какой он умный.

Какое-то время оба исследовали бокалы. Потом их взгляды снова встретились.

— Еще по одной?

— Давай. Хотя…

— Что?

— Может, обратно в офис?

— Уже поздно. Там уже нет никого.

— Вот именно.

— Думаешь, нам стоит…

— Проверить, прав ли Хо?

— Если Лэм что-то знает, это будет в его почте.

Оба мысленно проверили данный план на предмет недочетов, которых обнаружилось множество. Оба решили не зацикливаться на данном обстоятельстве.

— Если нас застукают за чтением почты Лэма…

— Не застукают.

Если бы кто-то был в офисе, то с улицы был бы виден свет. Вдобавок Слау-башня не была тщательно охраняемым объектом.

— Думаешь, в этом есть какой-то смысл?

— Больше, чем сидеть тут и напиваться. От этого-то точно толку мало.

— Твоя правда.

Оба ожидали, что первый шаг сделает другой.

В результате для начала заказали еще по одной.

В больницах приходилось бывать и раньше, но лишь в детстве. В один особенно злополучный год Ривер оказался в заточении аж дважды: в первый раз — когда ему удалили миндалины, а второй — со сломанной рукой, результатом падения с большого дуба, росшего через два поля от дома бабушки с дедушкой. На дуб он взбирался и раньше и неизменно испытывал затруднения при спуске. В тот раз затруднений не возникло. Обо всем позаботилось земное притяжение. Памятуя о своем обещании не лазать по деревьям, дома он попытался скрыть полученную травму, но в конце концов вынужден был признать, что да, ему сложно держать вилку. Впоследствии С. Ч. рассказывал, что лишь после того, как он во всем сознался, Ривер побледнел, затем стал совсем белым, а затем потерял сознание и повалился на пол.

Лежа теперь в темноте, он вспомнил об этом эпизоде потому, что тогда его навестила в больнице мать. Он увидел ее впервые за два года, и она утверждала, что ступила на английскую землю буквально в тот день. «Возможно, в тот самый момент, когда ты упал, солнышко. Как ты думаешь, такое возможно? Что ты, будучи за много-много миль, почувствовал мое возвращение?» Даже в девятилетнем возрасте Ривер усомнился в правдоподобности такого сценария и не особенно удивился, узнав впоследствии, что на самом деле Изобель вернулась из-за границы несколькими месяцами раньше. Но как бы там ни было, сейчас она была с ним, без сопровождения в виде «нового папочки» и абсолютно не смущенная тем, что нянечке Ривер до этого отрекомендовался сиротой. Единственное, чем она возмущалась, был недогляд со стороны ее собственных родителей.

— Лазал по деревьям? Да как они только могли такое допустить!

Привычка перекладывать с больной головы на здоровую так прочно вошла в ее натуру, что она занималась этим и когда дело касалось окружающих. И Ривер здесь не являлся исключением. Мало какая травма из тех, что она ему нанесла, могла сравниться по тяжести с той, которую она нанесла, наградив его таким именем. Но даже в девятилетнем возрасте Ривер умел безошибочно находить позитивные моменты. В жизни Изобель Картрайт увлечение хиппи сменилось столь же непродолжительным увлечением тевтонской мифологией и культурой, и, родись он годом позже, вполне мог бы стать каким-нибудь Вольфгангом. Хотя дед наверняка заявил бы протест. С. Ч. стирал истинные идентификации столь же ловко и умело, как создавал подложные.

Но все это было давно. Много воды утекло. Поток воды называется рекой. Теперь, лежа в другой больнице, Ривер размышлял о том, как сложилась бы жизнь, родись он у другой матери, у такой, которая не взбунтовалась бы так рьяно, хоть и безуспешно, против своего респектабельного происхождения и добропорядочного воспитания. Он рос бы не у деда с бабкой. Не свалился бы с дерева или свалился бы — но с другого. И никогда не попал бы под очарование идеи посвятить свою жизнь службе, прожить ее вне заурядного… Мать, однако, то и дело возникала в его жизни, словно мелодия навязчивого шлягера. Во время ее более продолжительных отсутствий слова песенки подзабывались, а когда она объявлялась вновь, неизменно прибавлялось новое слово. Она побывала самой красивой, модной, самовлюбленной, наивной. А не так давно он заметил, какой она стала хрупкой. Она часто воображала, будто в одиночку поставила Ривера на ноги, и весьма убедительно щетинилась, когда ей указывали, что это не соответствует действительности. Годы бурной молодости остались не просто позади, но даже и принадлежали теперь совершенно иной женщине. Теперь любому было ясно, что Изобель Данстейбл — последнее замужество оказалось удачным, в короткий срок даровав ей, одно за другим, респектабельность, материальное благополучие и вдовство, — ни разу в жизни не взглянула на бульбулятор иначе как с недоумением. Стирать истинные идентификации умел не только ее отец.

Размышлять на эти привычные темы было приятнее, чем на другие, очень и очень от них далекие.

Из-за запертой двери послышалось легкое поскребывание, словно там кто-то раскачивался на стуле, уперев ноги в стену напротив.

В бытность мальчишкой со сломанной рукой Ривер умел видеть окружающую действительность такой, какая она была на самом деле: в больничных боксах свет концентрировался по углам, а занавески играли роль стен. Уединение там дозволялось редко, а желанные посетители являлись куда реже, чем визитеры иного толка.

Он услышал приближающиеся шаги по коридору. Это шли к нему.

Слау-башня была погружена в темноту. В Риджентс-Парке, даже когда ничего особенного не происходило, всегда было достаточно народу, чтобы устроить полуночный футбольный матч, с рефери и запасными. Здесь же царило запустение и разило безысходностью. Карабкаясь по убогой лестнице, Мин Харпер подумал, что все тут напоминает фальшивый фасад, прикрытие для какого-то неприглядного бизнеса вроде рассылки порнопродукции по предзаказу; вместе с этой мыслью возникло тягостное ощущение принадлежности предприятию, до которого никому нет никакого дела, где безразличные ко всему работники выполняют никому не нужную работу. В течение последних двух месяцев Мин занимался тем, что анализировал аномалии в зоне платного въезда, вычисляя владельцев автомобилей, зарегистрированных камерами слежения в центре города, которые не только не оплатили сбор, но и отрицали свое пребывание в тот день в платной зоне. И всякий раз неизбежно оказывалось, что единственное, в чем они виноваты, — это человеческая повседневность. Люди навещали любовниц, сбывали контрабандные видеодиски, отвозили украдкой от мужа дочерей на аборт… Было время, когда заключенных заставляли переносить булыжники с одного конца тюремного двора на другой, а затем обратно. Даже в этой работе, возможно, было больше смысла.

Сверху на лестнице что-то шуркнуло.

— Что это?

— Что?

— Не знаю. Какой-то звук.

Они замерли на площадке. Чем бы ни был вызван звук, он больше не повторялся.

Луиза наклонилась к Мину, и он почувствовал запах ее волос.

— Может, мышь?

— У нас водятся мыши?

— Крысы наверняка водятся.

От выпитого гласные стали увесистей, а сибилянты расплывчатей.

Наверху все было по-прежнему тихо. И запах волос Луизы чувствовался по-прежнему близко. Мин кашлянул.

— Может, давай…

— В смысле?

— Я хотел сказать — может, поднимемся?

— Давай. Опускаться-то некуда. Ну то есть…

Хорошо, что на лестнице было темно.

Но когда они начали подниматься по следующему маршу, руки их соприкоснулись в темноте и пьяные пальцы их переплелись; и они начали целоваться; и не просто целоваться, а сцепились в поцелуе, вжались друг в друга, словно оба пытались вдавиться в иное пространство, которым оказалась стена первой попавшейся комнаты — кабинета Лоя.

Прошло три минуты.

Задохнувшись, они прервали поцелуй.

— Господи, я даже не…

— Молчи.

Они помолчали.

В кабинете Лэма, двумя этажами выше, человек в черном замер.

За дверью, на пластмассовом стуле, откинувшись так, что спинка касалась стены, сидел один из людей Ника Даффи. До конца дежурства оставалась минута-другая, когда Дэна Хоббса внезапно отрядили сюда. С другой стороны, когда подстреливают оперативника, не время думать про официальный график работы. Даже если это слабак. Даже если его подстрелили по его же собственной дурости.

Подробности ему были неизвестны, но Хоббс заранее готов был принять на веру, что это произошло именно из-за дурости подстреленного слабака.

Данные каждого оперативника входят в реестр особого наблюдения, поэтому, как только имя поступившего пациента внесли в больничную систему регистрации, Риджентс-Парк был поставлен в известность. Информация поступила к Хоббсу. Согласно инструкции, он активировал план «Нападение на сотрудника», прибыл в больницу (попутно нарушив несколько правил дорожного движения), установил степень тяжести и привел в исполнение приказ Даффи: «Задержать уцелевших. Ждать дальнейших распоряжений». Именно так Хоббс и поступил, воспользовавшись для этой цели первым подвернувшимся помещением — кладовкой с призраками невозвратимых дней.

С тех пор прошло полчаса. Никаких новых распоряжений не поступало, что было странным. Размышляя об этом, Хоббс снова сощурился на телефон, и на него сошло безрадостное озарение.

Тут нет сигнала.

Черт.

Надо по-быстрому сбегать наверх. Минуты не займет. И чем скорее он выйдет на связь с Риджентс-Парком, тем меньше вероятность того, что кто-то вообще заметит, что он изначально связь потерял.

Тут он услышал резиновое поскрипывание, означавшее, что кто-то спускается сюда по лестнице.

Прекратив раскачиваться на стуле, Хоббс плотно уперся подошвами в пол.

На этот раз ошибки быть не могло. Сверху послышался звук — достаточно громкий, чтобы отвлечь Луизу и Мина от их занятий. Всего три минуты назад они не обратили бы на него внимания, но именно подобные нюансы и предопределяют исход событий.

— Слышал?

— Да.

— Наверху.

— У Лэма?

— Или у Кэтрин.

Они прислушались, но больше ничего слышно не было.

— Может, Лэм?

— Он бы включил свет.

Они расцепились и, застегиваясь на ходу, бесшумно подступили к двери. Стороннему наблюдателю могло показаться, что они исполняют серию хорошо отрепетированных маневров: размеренное передвижение по местности в темноте, в незримом присутствии некоего третьего лица.

— Тут есть что-нибудь?

— На столе.

На столе обнаружились пресс-папье, ладно поместившееся в ладонь, и степлер, годившийся на роль кастета.

— Думаешь, нам следует…

— Я бы, конечно, предпочел вернуться к начатому делу…

— Да, но…

— …но сначала придется разобраться с этим.

А потом можно будет и вернуться. Уж как получится.

Сторонний наблюдатель также заметил бы, что ни по одному из них нельзя сказать, что минуту назад они предавались пьянству или разврату: выдвигаясь на лестничную площадку, оба выглядели как вполне себе трезвые оперативники на задании. Мин снова шел первым, и Луиза пристально следила за его руками в ожидании условного сигнала, посланного в сгущавшееся за спиной безмолвие.

Приближающиеся шаги принадлежали человеку грузному, который, возможно, спустился на подвальный этаж по ошибке, а на самом деле пришел сюда из-за пошаливающего сердечка или на бандажирование желудка. Хоббс при любой погоде пробегал свои ежедневные семь миль, а мысль о плохой физической форме была сопоставима с медленным самоубийством. Это означало второе место в любом поединке лицом к лицу, чего с Хоббсом пока не случалось ни разу.

Он приготовился к мимолетной встрече с представителем широких масс, на службе у которых, строго говоря, состоял.

Однако это оказался не представитель масс. Вошедший даже не поинтересовался, кто, собственно, Хоббс такой. Словно заранее знал и заранее не придавал этому никакого значения.

— Вот мой совет, — сказал он, — все эти мобильники, чернички-ежевички и прочие прибамбасы в подвалах, как правило, работают хреново.

Хоббс принял защитную окраску госслужащего:

— Я могу вам как-то помочь?

— Что ж, посмотрим, — сказал толстяк и указал на дверь за спиной Хоббса. — Для начала отоприте-ка вот это.

— Вы, вероятно, заплутали, сэр, — сказал Хоббс. — Вам следует пройти в регистратуру, там вам помогут с вашим вопросом.

Толстяк склонил голову набок:

— Знаешь, кто я такой?

Вот же подфартило. Хоббс облизал зубы и приготовился подняться со стула:

— Не имею удовольствия, сэр.

Тот наклонился и проговорил Дэну прямо в ухо:

— Вот и славно.

И сделал движение рукой.

В темноте лестница казалась круче, чем обычно. Возможно, причиной тому были посиделки в пивной и трехминутные возня и дрожь в коленках, которые за посиделками последовали. Эта мысль, однако, транслировалась из иной области самосознания. И Луиза, только вернувшаяся из пивнушки, и Мин, с расстегнутой ширинкой, — обе эти шкурки оказались сброшенными в тот момент, когда в Слау-башне обнаружилось присутствие постороннего. Теперь они снова стали самими собой — теми, кем были до того, как вихрь событий закружил и выбросил их на порог этого сырого и заплесневелого здания на второстепенных задворках значимости.

Звук больше не повторялся. Возможно, там просто что-то упало, — например, сорвалась со стены фотография в рамке. Неподалеку пролегает линия метро, и когда там громыхает поезд, незафиксированные предметы порой становятся жертвой земного притяжения. Мин с Луизой, возможно, крадутся наверх, вооружившись пресс-папье и степлером, чтобы обезвредить именно такую жертву.

С другой стороны, возможно, человек наверху затаился, сообразив, что находится в здании не один.

Они обменялись безмолвными сигналами.

«Ты в порядке?»

«Разумеется…»

«Нас к этому готовили».

«Вперед…»

Происходившее за дверью завершилось звуком, с каким опускают на пол нечто грузное. Этому предшествовали звуки голосов, один из которых Ривер опознал. Поэтому он не удивился, когда дверь распахнулась и на пороге возник знакомый силуэт.

— Мать твою налево… — Джексон Лэм внедрился в кладовку с грацией паровоза и щелкнул выключателем. — Поднимайся и собирайся.

Потому что Ривер лежал на полу. Вдоль стен громоздились коробки, этикетки сообщали о содержимом: резиновые перчатки, наматрасники, пластмассовые стаканчики, одноразовые вилки-ложки, другое добро… Он утратил интерес и выключил свет. Было очевидно, что Хоббс запер его в кладовке.

— Давно здесь?

Ривер помотал головой. Минут десять? Двадцать? Три? После поворота ключа в замке время потекло иначе.

Он не сопротивлялся. Все силы ушли на то, чтобы добраться сюда. Словно в кошмарном сне — бешеная гонка по заполненным зомби улицам, пытаясь не отстать от несущейся впереди «скорой». Он был весь в крови. «Раны в голову всегда обильно кровоточат». Он изо всех сил вцепился в эту крупицу информации. Наличие обильного кровотечения еще не означало, что рана у Сид Бейкер серьезная. Возможно, просто царапнуло. Но тогда почему она выглядела как мертвец?

Он смотрел, как ее фиксируют на каталке и быстро увозят по коридору в сопровождении медперсонала, и ему даже в голову не пришло назваться подложным именем. Огнестрельное ранение означало, что полицию, разумеется, немедленно поставили в известность. Однако, что ни говори, следовало отдать Псам должное: их реакция была мгновенной. Хоббс появился прежде полиции и обеспечил задержание Ривера до официального разбора полетов.

Чутье подсказывало Риверу, что разбор полетов в ситуации, когда сотрудник получил огнестрельное ранение, скорее всего, предстоит долгий и малоприятный.

— Долго собираешься тут валяться? — осведомился Лэм. — Шевелись давай.

Возможно, это тоже будет долгим и малоприятным.

Ривер встал и вслед за шефом двинулся на свет.

На последней площадке никого не было. Пресс-папье лежало в руке Мина удобной тяжестью: округлое, увесистое, наливное, чем-то сродни… Он отогнал эту мысль прочь и ступил в кабинет Джексона Лэма.

Шторка на окне опущена. В щелки снаружи пробивались тонкие лучики — отсветы ночного лондонского неба, неоновым облаком зависшего над городом.

Постепенно темные силуэты начали обретать сущность: вешалка, канцелярский шкаф, стеллаж… Предметы. Никого.

Тем временем Луиза проверила кухонный закуток. Там тоже все оказалось чисто, если только незваный гость не уместился в холодильнике.

— У Кэтрин?

И здесь та же история: письменный стол, стеллажи, шкафы. Однако тут в потолке был световой люк, сквозь который на отсутствие Кэтрин проливалось призрачное серебристое свечение. Клавиатуру перед уходом она положила поверх монитора, а папки аккуратно выровняла параллельно краю столешницы. Эту комнату тоже населяли тени, но какие-то полые.

— Я включаю свет.

— Давай.

По глазам резануло, а выпитое снова напомнило о себе.

— Тут никого нет.

— Кажется, никого.

«Кажется, никого».

При свете оба выглядели бледно и вымученно.

Они вернулись в соседний кабинет, где теперь увидели что-то прислоненное к стене. Пробковая доска, куда Лэм пришпиливал купоны на скидки.

— Может, это…

Может, она просто сорвалась со стены?

Движение за спиной дало о себе знать за миг до того, как Мин получил удар.

Всего лишь миг, но его хватило, чтобы увернуться; удар смазал по уху, заставил покачнуться, однако с ног не сбил. Нападающий был одет в черное, при балаклаве и пистолетике, которым не воспользовался. Он выскочил из сумрака кабинета Кэтрин, где до этого, очевидно, прятался в шкафу. Второй удар пришелся в грудь Луизе. Она охнула от резкой боли.

Мин бросился противнику под ноги и вместе с ним кубарем покатился вниз по лестнице.

Хоббс спал на пластмассовом стуле, во всяком случае выглядел спящим. Из уголка рта свисала блестящая слюнка. Ривер задержался на секунду, вытащил из карманов Хоббса свое конторское удостоверение и ключи от машины, а затем проследовал за Лэмом.

Наверху двое полицейских расспрашивали о чем-то дежурную медсестру, которая сверялась с планшетом. Лэм и Ривер прошли мимо не моргнув глазом, в то время как медсестра помотала головой и направила стражей порядка к стойке регистратуры.

На улице было темно, снова начинало накрапывать. Машины, которую Ривер бросил прямо поперек стоянки для «скорых», уже не было. «Может, и Сид уже нет?» — подумал он, вспомнив, как спешно ее увезли на каталке в окружении встревоженных врачей и сестер. Возможно, они не располагали той информацией, которой обладал он. Во всяком случае, никто из них точно не сказал: «Пустяки, простое ранение в голову, они только кажутся серьезнее, чем на самом деле».

— Не зевать, Картрайт.

— Куда теперь?

Каждое слово приходилось выталкивать, будто ватный тампон. Во рту мгновенно пересохло, навалились усталость и тошнота.

— Не важно, главное — уматывать отсюда.

— Моя машина пропала.

— Заткнись.

Он шел вслед за Лэмом через парковку для пациентов, мимо машин, которые против собственных ожиданий оказались здесь среди ночи и чьи владельцы сейчас находились внутри здания у него за спиной. Он гнал от себя мысли о том, что привело их сюда: поножовщина, уличное ограбление, застрявший в шланге пылесоса член… Как гнал и образ Сид на операционном столе, с пулей в голове. Или, может, ее все-таки просто задело? На взгляд он определить не смог. Слишком много было крови.

— Картрайт, твою мать…

Рядом стояли две припаркованные бок о бок полицейские машины. Обе пустые.

Машина Лэма была какой-то угловатой японской модели. Риверу было все равно. Он залез в салон, откинулся на сиденье и стал ждать, когда Лэм включит зажигание. Этого не произошло.

Ривер закрыл глаза. А когда снова открыл, лобовое стекло перед ним усеивали капли дождя, и в каждой светился крохотный оранжевый огонек.

— Значит, тебя задержали, — сказал Лэм.

— До выяснения, — ответил Ривер. — До выяснения… хрен знает чего.

— И твои данные, разумеется, по цепочке уставных звоночков и мигалочек поступили отсюда прямехонько в Риджентс-Парк. Ты вообще думал башкой, что делаешь?

— Я должен был довезти ее сюда.

— Ты вызвал «скорую». Зачем было ехать следом?

— Она могла умереть. Может, уже умерла.

— Она до сих пор в операционной, — сказал Лэм. — Пуля сколола кусок черепа.

Ривер не смел поднять глаза.

— Говорят, что, может, выкарабкается…

«Слава тебе господи». Он вспомнил потасовку на тротуаре, внезапное глухое «кхе!»… А потом кровь и Сид на земле, а на тротуаре — черная кровь. Роберт Хобден куда-то исчез. К тому моменту, когда Ривер рухнул на колени и склонился над Сид, не смея прикоснуться к ней, не смея подвинуть тело, не в состоянии оценить тяжесть ранения, человек в черном был уже в конце улицы. Пальцы вдруг превратились в беспомощные отростки, бессильные, как разваренная морковь.

— …а может, и нет. А если и выкарабкается, то, возможно, проведет остаток жизни овощем. В общем и целом — молодец, отличная работа, так держать. — Лэм подался вперед и щелкнул пальцами у Ривера перед носом. — Очнись. И слушай внимательно.

Ривер повернулся к нему. В полутьме Джексон Лэм выглядел чучелом, приготовленным к сожжению. Безумные глаза отсвечивали красным, словно их уже терзал чад костра. На щеках топорщилась щетина. Сам явно в подпитии.

— Кто это был?

В мешанине рук и ног они скатились на площадку ниже. Луиза настигла их в два прыжка. Мин распластался на полу, а поверх него лежал, словно большая перина, человек в черном. Луиза ухватилась за него, рванула в сторону и ощутила куда меньше сопротивления, чем можно было ожидать.

Будто мешок с песком. Будто брошенное старое пугало.

— Ох, с тобой все…

— Куда делся ствол? Ствол где?!

Пистолет валялся в углу.

Пока Мин выбирался и поднимался на ноги, тело незнакомца беспомощно перевалилось, будто выброшенная на берег щука, будто лопнувший мешок для мусора.

— Окочурился, что ли?

Похоже, неизвестный был мертв. Видно, он приземлился головой вперед, и шея его теперь была неестественным образом вывернута.

— Похоже на то. Сдох, падла.

Мин нагнулся подобрать пистолет и почувствовал, как заныли суставы. Наутро все тело будет ломать. Давненько он так не скатывался по лестнице. Признаться, давненько от слова «никогда». И он от всей души надеялся, что повторить данное упражнение ему предстоит очень нескоро, но в то же время…

В то же время было очень приятно вот так стоять. Поверженный противник у его ног. Ствол в руке. На виду у Луизы. В ее глазах — неподдельное восхищение.

Это был, конечно, уже перебор. Луиза смотрела на неизвестного, а не на него.

— Думаешь, сдох?

Оба надеялись, что так оно и есть, хотя ни та ни другой не знали, что он вообще тут делал. В конце концов, это была Слау-башня, и всякий, кому о ней известно, знает, что ничего интересного тут нет. Тем не менее этот явился при оружии, в балаклаве.

При оружии. Однако от них он прятался.

— Пульса нет.

— Похоже, свернул шею.

С какой стати человеку со стволом было прятаться от двоих других, вооруженных пресс-папье и степлером?

— Что ж, давай посмотрим на засранца.

— Кто это был? — спросил Лэм.

— Он был в форме. Штурмовой прикид, балак…

— Об этом я и без тебя догадался. Ты его узнал?

— Сначала я подумал, что это кто-то из наших, — объяснил Ривер, — из умельцев. Но что-то в нем было не совсем так. Что-то еще. Помимо того, что он был в одиночку.

— Что именно?

— Что-то… Даже не знаю…

— Твою мать, Картрайт…

— Помолчите.

Ривер снова закрыл глаза, прокручивая в памяти потасовку. К тому моменту, когда Ривер рухнул на колени, человек, выстреливший в Сид, был уже в конце улицы… А скорую получилось набрать лишь с третьей попытки… Нет, не то. Было что-то еще, до этого. Еще какой-то момент. Какой?

— Он не сказал ни слова.

Лэм сделал то же самое.

— На протяжении всего этого времени. Ни звука.

— И?..

— Боялся, что я опознаю его по голосу.

Лэм ждал продолжения.

— По-моему, это был Джед Моди.

Луиза стащила балаклаву с головы неизвестного.

С того места, где стоял Мин, лицо открылось ему в перевернутом виде, но он немедленно понял, кто перед ними.

— Черт!

— Да уж…

Им, помимо всего прочего, вообще не следовало находиться тут в этот час.

Теперь обоим предстояло как следует обдумать предстоящие показания.

Когда Лэм выехал с парковки, дождь уже начинал стихать. Ривер смотрел прямо перед собой, сквозь М-образный просвет, оставленный предыдущим взмахом дворников. Спрашивать, куда они едут, было излишним. Они ехали в Слау-башню. Куда еще?

Футболка вся в крови. И мысли — в крови.

— Ты вообще соображал, что делаешь? — спросил Лэм.

Любой разбор полетов после того, как подстрелили агента, обещал быть продолжительным и малоприятным занятием…

— Я Хобдена пас, — ответил Ривер.

— Это-то я понял. Зачем?

— Затем, что он как-то связан с тем пацаном. С тем, который…

— Я знаю, какого пацана ты имеешь в виду. С чего ты это взял? Потому, что он якшается с недонациками?

Ривер почувствовал, как под напором Лэма все его догадки рассыпаются в пыль.

— Как вы меня нашли? — спросил он.

Они затормозили перед «зеброй». Ватага подростков с поднятыми капюшонами не спеша переходила дорогу.

— Говорю же, звоночки и мигалочки. Стоит кому из Конторских промелькнуть в какой угодно базе данных, полицейской или больничной — не важно, как тут же начинаются такие бубенцы и дудки, что твой оркестр народных инструментов. Это, по-твоему, называется скрытым наблюдением? К тому же с таким имечком, как у тебя… Мать моя, да вас на всю страну наберется от силы четверо!

— Вам сообщили из Парка?

— Еще чего! Думаешь, меня держат в курсе всех событий?

— Как же тогда?

— Слау-башня, может, и не на переднем крае, но мы тоже можем кое-чем похвалиться… — Зажегся зеленый, и Лэм тронул машину с места. — Коммуникабельность у него, конечно, на уровне камышовой жабы, но свое компьютерное дело он знает.

Коммуникабельность на уровне камышовой жабы. Ривер представил себе какую-то параллельную реальность, в которой Джексон Лэм полагал, что данное определение не подходит в первую очередь ему самому.

— Что-то слабо верится, чтобы Хо сделал вам одолжение, — сказал он и, подумав, справедливости ради прибавил: — Да и вообще кому-либо.

— Какие уж там одолжения. Просто ему хотелось получить от меня кое-что взамен.

— А что?

— Что вечно хочет Хо? Информации. В данном случае это был ответ на один вопрос… ответ, в поисках которого он весь извелся.

— А конкретно?

— По какой причине он оказался в Слау-башне.

Время от времени Ривер и сам задавался этим вопросом. Хотя по большому счету ему было все равно. Тем не менее он им задавался.

— И вы ему рассказали?

— Нет. Зато я дал ему ответ на другой вопрос, терзавший его ненамного меньше первого.

— А именно?

Лицо Лэма выражало не больше эмоций, чем лицо Бастера Китона[11].

— Я рассказал ему, по какой причине сам оказался в Слау-башне.

Ривер открыл было рот, чтобы спросить, но тут же и закрыл.

Свободной от руля рукой Лэм вытянул сигарету.

— Думаешь, Хобден — единственный ультраправый идиот на всю страну? Или он просто первый, кто пришел тебе в голову в самый распоследний момент?

— Он, насколько мне известно, единственный, за кем в течение двух суток вели наблюдение два оперативника.

— Так ты теперь у нас оперативник? Мои поздравления. А то мне почему-то казалось, что ты завалил аттестацию.

— Идите в жопу. Я там был. Я своими глазами видел, как ее подстрелили. Знаете, каково мне было?

Лэм повернулся и пристально посмотрел на него из-под полуприкрытых век, и Риверу вдруг вспомнилось, что бегемот считается одной из самых опасных тварей на свете. При всей бегемотовой толщине и неуклюжести злить его благоразумнее всего с борта вертолета. А не сидя с ним в одной машине.

— Ты не просто видел это своими глазами, — ответил Лэм, — ты еще кругом в этом и виноват. Гениальная была идея.

— Вы что, думаете, я специально все это подстроил?

— Я думаю, у тебя просто не хватило ума вовремя остановиться. А если у тебя даже на такое не хватает ума, то кому ты тогда вообще нужен? — Лэм резко переключил передачу, словно бросился в рукопашную. — Если бы не ты, она сейчас спокойно спала бы в собственной постели. Или еще в чьей-нибудь. И не думай, что я не замечал, как ты на нее поглядываешь.

Машина, рыча, катилась вперед.

— Она сказала, что она наседка, — произнес Ривер и сам не узнал своего голоса.

— Чего-чего?

— Что ее заслали в Слау-башню специально. Присматривать за мной.

— А она тебе это сказала до того, как словить пулю в башку, или уже после?

— Сволочь…

— Отставить, Картрайт. Значит, так вот прям и сказала, да? Что ты прям пуп земли, да? Прими телеграмму-молнию: это не так.

На один головокружительный момент Ривер перестал ощущать что-либо, кроме звона в ушах и пульсирующей боли в обожженной вчера руке. Все произошло на самом деле, даже слова Сид: «Меня послали присматривать за тобой, Ривер. Тебе об этом знать не положено». Все произошло. Слова были произнесены.

Но что именно они означали — оставалось загадкой.

Китайский ресторан выглядел заброшенным и в рабочие часы, а уж сейчас-то определенно был закрыт. Лэм припарковался на противоположной стороне, и, переходя через дорогу, Ривер заметил проблеск света в одном из верхних окон.

Должно быть, просто отражение высоток «Барбикана».

— Зачем мы сюда приехали?

— У тебя дела где-то еще?

Ривер пожал плечами.

— Значит, так, Картрайт, — сказал Лэм, — нам с тобой обоим известно, что тебе ровным счетом ничего не известно. Это, однако, не означает, что Риджентс-Парк тебя сейчас не ищет. — Он первым обогнул здание и подошел к знакомой обшарпанной двери. — Не поручусь, что здесь тебя искать не станут, но во всяком случае — не в первую очередь.

Войдя внутрь, они немедленно почувствовали, что встретившая их тишина воцарилась здесь только что.

Ривер не знал, как они это определили, он знал лишь, что оба почувствовали то же самое. Воздух и темнота все еще хранили колебания, как вилка камертона. Кто-то — возможно, не один — прекратил телодвижения за миг до их появления; кто-то поджидал наверху.

— Стой здесь, — хрипло шепнул Лэм.

А затем быстро, бесшумно и невесомо стал подниматься по лестнице. Как ему это удается? Словно видишь, как давно привычное дерево вдруг меняет очертания кроны.

Ривер двинулся следом.

Двумя пролетами выше он наконец его догнал, и здесь их глазам предстала картина, к началу которой они опоздали: на межэтажной площадке лежал Джед Моди — мертвее мертвого, в наполовину стянутой с лица балаклаве.

Над ним, тремя и пятью, соответственно, ступеньками выше, сидели Мин Харпер и Луиза Гай.

— Если у вас возникли разногласия, — сказал Лэм, — я мог бы поговорить с кадрами. Организовали бы разъяснительную беседу, посредничество. — Он носком ботинка потыкал Моди в предплечье. — Сворачивать коллеге шею без предварительного согласования с непосредственным начальником — эта хрень пойдет вам в послужной список.

— Мы не знали, что это он.

— Так себе оправданьице, — заметил Лэм.

— Он был при стволе.

— Уже лучше. — Лэм оглядел сидящих на лестнице и добавил: — И стволом этим он сегодня воспользовался, если вам от этого полегчает. А именно — подстрелил Сид Бейкер.

— Сид?!

— Боже, она…

В этот момент к Риверу наконец вернулся дар речи:

— Она жива.

— Во всяком случае, была двадцать минут назад, — уточнил Лэм, присев над Моди и обшаривая его карманы. — Когда случилось?

— Минут десять назад.

— Может, пятнадцать.

— И вы, значит, сидите и ждете, пока все само собой как-нибудь рассосется, так, что ли? Кстати, что вы здесь вообще делали?

— Мы были тут, через дорогу.

— В пивной.

— А снять номер в гостинице — совсем не по карману? — Лэм вытащил у Моди из кармана мобильный. — Ствол где?

Харпер указал себе за спину.

— Он собирался его применить?

Харпер и Гай переглянулись.

— Так, — сказал Лэм, — давайте сразу договоримся и уясним себе, что вас сейчас не в суде допрашивают. Он собирался применить оружие или нет?

— Оно у него было.

— Он не то чтобы прямо наставил его…

— Думаю, вам лучше будет несколько модифицировать свои показания по данному вопросу. — Лэм выудил из-за пазухи Моди потертый коричневый конверт. — Ах ты, сучонок…

— Он был у вас в кабинете.

— Он явно знал, за чем шел.

Глядя, как эти двое работают в контрапункте друг с другом, Ривер вдруг понял, что между ними теперь пролегло что-то, чего раньше не было. «Любовь или смерть?» — гадал он. Любовь под своим самым безыскусным прикрытием в виде торопливых обнимашек на лестнице или пьяного поцелуя взасос, а смерть — в обычном своем траурном прикиде. Одна из них спаяла этих двоих вместе. В памяти снова вспыхнула картинка: тротуар перед домом Хобдена в тот миг, когда оборвалось то, что зарождалось между ним и Сид Бейкер.

Ее кровь до сих пор у него на футболке. Возможно, даже в волосах.

— На нем была балаклава…

— На обычного нарика-домушника не похож…

— Но убивать-то его мы не планировали…

— Ну да, ну да, — подхватил Лэм, — сейчас прям самое время лить крокодиловы слезы и раскаиваться.

— Что в конверте? — спросил Ривер.

— Ты еще здесь?

— Конверт он взял у вас в кабинете. Что там внутри?

— Чертежи, — ответил Лэм.

— Чего-чего?

— Сверхсекретные планы, — пожал плечами Лэм. — Микрофильмы и все такое прочее. — Он вдруг нащупал что-то еще; в черном прикиде Моди карманов было больше, чем во фраке иллюзиониста. — Ах ты, сучонок… — повторил Лэм, но на этот раз в голосе его сквозила не злоба, а нечто граничащее с восторженным умилением.

— Что там?

На мгновение показалось, что Лэм собирается спрятать находку в складках своего плаща. Однако вместо этого он поднял ее на свет: короткий черный проводок, не длиннее разогнутой скрепки, на одном конце — головка размером с полгорошины.

— Жучок?

— Он поставил ваш кабинет на прослушку?!

— Или, — заметил Ривер, — собирался поставить на прослушку.

— После всего, что с ним сегодня приключилось, вряд ли установка жучка у меня в кабинете была для него приоритетной задачей, — сказал Лэм. — Нет, он заметал следы. Перед тем, как исчезнуть. — Он продолжал обыскивать тело. — Ого! Еще один мобильник?.. Ах, Джед, Джед, Джед… Ну на кой тебе второй телефон? Тебе и по одному-то не особо с кем было разговоры вести…

— Надо проверить историю звонков.

— Ну что бы мы без тебя делали? Сам бы я, разумеется, в жизни не додумался.

Держа в каждой руке по мобильному, Лэм большими пальцами принялся проворно жать на кнопки, а для самопровозглашенного луддита — даже слишком проворно.

— Хм… вот так сюрприз, — сказал он тоном, указывающим на обратное. — Этим практически ни разу не пользовались. Всего лишь один входящий.

Ривер чуть было не сказал: «Надо перезвонить», и лишь непоколебимая, железная убежденность, что именно этой реплики Лэм от него и ждет, заставила его прикусить язык.

Мин и Луиза, все еще сидевшие на ступеньках, помалкивали.

После короткого раздумья Лэм нажал еще несколько кнопок и поднес телефон к уху.

На другом конце ответили практически мгновенно.

— Боюсь, он сейчас не может подойти к телефону, — сказал Лэм. А потом добавил: — Нам нужно поговорить.

По тихой улочке в Ислингтоне — там, где к каждой парадной двери, будь то под стражей колонн или под витражным оконцем над притолокой, ведут каменные ступени, — шел Роберт Хобден в широкополом плаще, развевающемся на ночном ветру. Время было за полночь. Некоторые дома были окутаны темнотой, в других из-за плотных штор выбивался свет, и Хобдену представлялся звон столового серебра и бокалов, сдвинутых вместе под конец тоста. Пройдя улицу до половины, он нашел нужный ему номер.

В доме горел свет. Воображение снова нарисовало картину неторопливой беседы по окончании прекрасно прошедшего званого ужина; сейчас, должно быть, уже подали коньяк. Но это не имело никакого значения: гори или не гори в доме свет, он все равно позвонил бы в дверь, причем так и давил бы на звонок до тех пор, пока ему не откроют. На это ушло меньше минуты.

— В чем дело?

Это произнес лощеный тип с зачесанными с высокого лба назад волосами. Острым взглядом карих глаз он буравил Хобдена. Темная пиджачная пара, белая сорочка. Дворецкий? Возможно. Это не имело значения.

— Мистер Джадд дома?

— Час довольно поздний, сэр.

— Представьте себе, я в курсе. Он дома?

— Как о вас доложить, сэр?

— Хобден. Роберт Хобден.

Дверь затворилась.

Хобден повернулся и посмотрел на улицу. Дома на противоположной стороне словно кренились вперед — оптический эффект, создаваемый их вышиной, а над ними, на фоне бархатного задника, неслись облака. Сердце билось на удивление ровно. Совсем недавно он впервые столкнулся со смертью лицом к лицу, однако сейчас на него сошло какое-то успокоение. Возможно, он был спокоен именно потому, что уже посмотрел смерти в глаза и еще одна встреча с ней сегодня представлялась маловероятной. Чисто статистически.

Он не знал наверняка, собирался ли злоумышленник убить его. Все произошло как-то скомканно — вот он расхаживает по комнате в ожидании звонка, который так и не поступил, а вот уже неизвестный в черной маске резким шепотом требует его ноутбук. Он, должно быть, воспользовался отмычкой. Резкие звуки, ощущение паники, незваный гость размахивает пистолетом, и вот уже новое вторжение, еще один неизвестный, и потом все они каким-то образом очутились на улице, и кровь на тротуаре, и…

Хобден бросился наутек. Он не знал, кого пристрелили, и знать не хотел. Он побежал. Когда он в последний раз бегал? В те времена, когда у него еще случалась необходимость срочно куда-то попасть, он брал такси. Так что вскоре он выдохся, а легкие готовы были разорваться, но он все бежал, и подошвы, будто две камбалы, шлепали по тротуару, и каждый шлепок их отзывался содроганием через все тело, вплоть до зубов. Свернул за угол, за другой и, хотя бог знает сколько прожил в лондонском подвздошье, почти сразу же заплутал. Обернуться назад он не смел. Не мог отличить звука своих шагов от воображаемого звука шагов возможного преследователя; две звуковые петли сплетались, как олимпийские кольца.

Наконец, в изнеможении, он притулился в дверном проеме какой-то лавки, где прятались обычные запахи города: грязь, прогорклый жир, окурки и неизменный, неизбывный душок не дотерпевшего до дому пьянчуги. И только тогда уверился, что его не преследуют. Вокруг не было ни души, только ночные лондонские призраки, что появляются в тот час, когда добропорядочные граждане давно спят в своих постелях, в тот час, когда открывается сезон на любого оказавшегося на улице.

— Огонька не будет, приятель?

Он сам удивился тому, с какой яростью у него вырвалось:

— Отвали нахер! Просто отвали, понял?

Что ни говори, но чокнутый полуночник всегда безошибочно определяет еще более чокнутого. Просивший огонька тут же испарился, а Хобден перевел дух, наполнив легкие коктейлем из тошнотворных запахов, и двинулся дальше.

Вернуться домой он сейчас не мог. А возможно, и никогда уже не сможет. Странно, но эта мысль его совсем не удручала. Не важно, куда идти, только не назад.

Однако, признаться, идти было особо-то и некуда. Каждому нужно место, где для него всегда открыта дверь. У Хобдена такого места не было. Все двери захлопнулись перед ним в день, когда его имя появилось в том списке; когда он впервые в жизни ужаснулся, увидев свою фамилию, набранную типографским шрифтом; когда из противоречивой публичной персоны он превратился в однозначного отщепенца; и все же, все же у него оставались еще одна-две щелки «для писем и газет», сквозь которые можно пошептать. Кое-кто оставался у него в долгу. Покуда бушевала буря, Хобден держал язык за зубами. Кое-кто решил, что он хранит молчание потому, что считает сохранение их репутации важнее сохранения своей. Никому и в голову не приходило, что, стань они жертвами того же остракизма, что и он, Хобден, все труды последних лет во имя их общего дела пошли бы насмарку.

Как ни пыталась либеральная элита выставить их дело в таком свете, оно не имело ничего общего с расизмом. Ничего общего с ненавистью или отвращением ко всему чуждому. Оно было исключительно делом свободы волеизъявления и становления национального самосознания. Делом неприятия тупиковой концепции мультикультурализма, которая вела в бездну…

Но сейчас у него не было времени на построение убедительных аргументов. Сейчас ему нужно было убежище. Кроме того, следовало продумать, как представить собственную позицию. Питер Джадд мог не отвечать на его звонки по телефону, но ему придется отреагировать на звонок в дверь.

Но, разумеется, Питер Джадд лично не открывал собственной двери. Во всяком случае, среди ночи, а скорее всего, и вообще никогда.

Дверь распахнулась, и снова появился лощеный тип:

— Мистер Джадд не принимает.

Отсутствие на этот раз «сэра» прозвучало многозначаще.

Хобден, однако же, не почел предосудительным придержать дверь мыском ботинка.

— В таком случае передайте мистеру Джадду, что завтра ему придется начать прием с утра пораньше, так как редакторы таблоидов любят, чтобы первая полоса была сверстана к обеду. Чтобы затем можно было приступить к действительно серьезным материалам. Ну, сами знаете, фотосессии с девочками, светская хроника…

Он убрал ногу, и дверь затворилась.

«Что они там о себе возомнили? — думал он. — Неужели и вправду решили, что я перекачусь на спину и задрыгаю лапками, пока они делают вид, что эту приблудную дворняжку никто не приглашал на порог?»

Две минуты; а может, три. Он не считал. Он снова смотрел на несущиеся куда-то облака, а нависшие крыши напротив снова грозили обрушиться.

После очередного открытия двери обмена репликами не состоялось. Лощеный просто сделал шаг в сторону, всем своим видом напоминая человека, которому выпало изображать «неприязнь» в шарадах после сытного ужина.

Хобдена провели в цокольный этаж мимо гостиной, из-за прикрытых дверей которой доносилось беспечное бормотание довольства. Он даже не помнил, когда в последний раз его приглашали на званый ужин, хотя имя его наверняка все еще всплывало в застольных беседах.

Внизу располагалась кухня размером примерно с квартиру Хобдена и с более тщательно продуманным интерьером: дерево и сверкающая эмаль, а по центру — островок из мраморного монолита величиной с гроб. Беспощадное верхнее освещение обнаружило бы малейшее пятнышко жира или каплю пролитого соуса, однако, несмотря на недавно завершенный ужин, здесь ничего подобного не наблюдалось; мерно гудела посудомойка, на прилавке аккуратным рядком выстроилось столовое стекло: все являло тщательно срежиссированную фотоиллюстрацию раздела «после вечеринки» из каталога-справочника по респектабельному быту. Со стальных крюков свисали сверкающие ковшики и сотейники, из которых каждый имел строгое предназначение: для варки яиц, для приготовления болтуньи и так далее. На полке разместился ряд бутылок с оливковым маслом, расставленных согласно регионам-производителям. Глаз у Роберта Хобдена был по-прежнему журналистский. В зависимости от того, кто был героем профильного очерка, весь этот антураж можно было представить либо как истинное подтверждение добропорядочной обывательской стабильности, либо как заказанный одним махом по почте реквизит, призванный именно такое впечатление создать. Однако очерков он теперь не писал. А если бы и писал, то их нигде бы не печатали.

Лощеный стоял в дверях, явно не желая оставлять Хобдена без присмотра и не скрывая этого.

Хобден прошел в дальний конец помещения, оперся задом на мойку.

Очерков он больше не писал, но если бы писал и если бы хозяин дома был героем такого очерка, то начать следовало бы, несомненно, с имени. Питер Джадд. Или Пи-Джей, как его называют близкие друзья и все остальные. Всклокоченный и моложавый для своих сорока восьми лет, с лексиконом, полным архаических восклицаний вроде «сущий вздор!», «ерундистика!», «лопни мои глаза!», Питер Джадд давно и прочно занял нишу вполне безобидного правака старой закалки (чем снискал популярность у широких британских масс, державших его за прикольного юродивого), а чтобы обеспечить себе доход помимо депутатского, стал платной затычкой в каждой медийной бочке; и любимцем публики в жюри конкурсов и телевикторин, поскольку это гарантировало снисхождение к таким невинным шалостям, как перепихи с нянькой собственных детей, сокрытие доходов от налоговой в особо крупных размерах и доведение до истерики лидера собственной партии внезапными репризами. «Прекрасное, черт побери, местечко! — заявил он как-то во время официального визита в Париж. — Возможно, в следующий раз за него и стоит повоевать». Однако далеко не все те, кому доводилось с ним работать, считали его туповатым клоуном, а те, кому доводилось наблюдать его в припадке гнева, подозревали в нем дальновидного и хитрого политика, но в общем и целом Пи-Джей вполне комфортно расположился в образе, который либо создал для себя сам, либо имел от рождения: непредсказуемый крендель с всклокоченной шевелюрой и великом. Он с такой прытью ворвался на кухню, что лощеный тип поспешно отскочил в сторону, чтобы не смели ненароком.

— Роберт Хобден!

— Пи-Джей.

— Роберт… Роб… Роб! Как поживаешь, старина?

— Все путем, Пи-Джей. Ты как?

— Ох, прости… Себастьян, будьте любезны принять у Роберта плащ.

— Я ненадолго.

— Достаточно надолго, чтобы снять плащ! Вот и ладушки, и чудненько… — Последние слова были адресованы лощеному типу, которого, очевидно, звали Себастьяном. — А теперь можете нас оставить.

Кухонная дверь затворилась. Пи-Джей продолжил тем же самым тоном:

— Ты совсем уже? Какого хера ты сюда приперся, мудило ты многогрешное?

Это вызвало воспоминания о тех суровых временах, когда с задания можно было не вернуться. Он-то, разумеется, всегда возвращался, но были и те, которым не удавалось. Зависело ли это от задания или же от конкретного человека — можно было только гадать.

Сегодня он планировал вернуться. Тем не менее — одно тело на полу, другое на больничной койке… Довольно многочисленные потери, учитывая, что никакой операции не проводится.

Встреча была назначена у канала, там, где обрывается пешеходная дорожка, а вода исчезает под сводами длинного туннеля. Лэм выбрал данное место потому, что количество подходов сюда было ограничено, а Диане Тавернер он не доверял. По этой же причине сам он явился загодя. Второй час ночи был на исходе. Четвертинка луны то и дело выглядывала из-за проплывающих облаков. В доме на противоположном берегу горели все окна, во всех трех этажах, а из сада доносились разговоры и смешки курильщиков. Кто-то устраивал вечеринки посреди рабочей недели, а Джексон Лэм тем временем вел счет потерям из числа собственных сотрудников.

Она появилась со стороны Энджела, возвестив о своем приближении перестуком каблучков по дорожке.

— Ты один?

Он широко развел руками, словно иллюстрируя необъятный идиотизм вопроса; при этом рубашка выпросталась из штанов, и ночной холодок царапнул брюхо.

Она смотрела мимо, на поросший деревьями откос, поверх которого шла дорога. Затем снова перевела взгляд на него:

— Что за игры? Что все это означает?

— Я одолжил тебе сотрудника. А теперь она в больнице.

— Я в курсе. Мне очень жаль.

— Ты сказала «начальная школа». Чуть сложнее заточки карандашей. В результате она поймала пулю в голову.

— Послушай, Лэм, то задание — вчерашнее дело. Я не понимаю, какое оно имеет отношение к тому, что с ней произошло…

— Не трудись. Ее подстрелили у Хобдена на пороге. Джед Моди подстрелил. Намеренно или нет — другой вопрос. То есть ты не только одалживаешь моих сотрудников, но и ведешь подрывную деятельность на моей территории. Ты дала Моди мобильный. Что еще? Чего ты ему наобещала? Путевку в светлое будущее?

— Перечитай устав, Лэм. Ты отвечаешь за Слау-башню, и, видит бог, никому в голову не придет покушаться на твою зону ответственности. В то время как я возглавляю оперативное управление, а это значит — распоряжаюсь штатными сотрудниками. Всеми сотрудниками. Включая твоих и чьих угодно, понятно?

В ответ Джексон Лэм пернул.

— Господи, какой же ты все-таки омерзительный тип.

— Да, мне говорили, — сказал он. — Хорошо. Понял. Это не моего ума дело. А как насчет трупа у меня на лестнице? Может, мне следует вызвать Псов?

Если до сих пор ему не удавалось завладеть ее вниманием, то теперь, несомненно, удалось.

— Моди?

— Ага.

— Мертв?

— Как птичка додо.

На другом берегу кто-то из курильщиков рассказал особенно уморительный анекдот. Водная гладь канала рябила под ветром.

— Если тебе понадобился субподрядчик, — сказал Лэм, — то следовало выбирать аккуратнее. Моди? Нет, серьезно? Да он и будучи в полной-то форме никогда не был в форме. А с тех пор как он был в полной форме, прошло немало времени.

— Кто его?

— А вот, кстати, хочешь посмеяться? Он просто споткнулся.

— Прибереги это для беседы с Ограничениями. Только не советую предлагать им посмеяться.

Лэм запрокинул голову и зашелся беззвучным хохотом. Тени листвы порхали по его трясущимся щекам. Он сейчас походил на персонажа какого-то из полотен Гойи.

— Мило. Очень мило. Ограничения, говоришь? Отлично. Значит, вызываем-таки Псов? Ну, была не была. О, злая смерть… А может, вообще — полицию? У меня, кстати, и мобильник при себе имеется.

Он ухмыльнулся ей в лицо. Зубы его, разных форм и размеров, блеснули слюной.

— Ладно.

— Или лучше прямо в медэкспертизу, а? Это по их части вроде?

— Лэм, я тебя поняла.

Он принялся рыться в карманах штанов, и на одно жуткое мгновение ей показалось, что он расстегивает ширинку, но вместо этого он выудил пачку «Мальборо». Зубами вытащил сигарету и, словно вспомнив о чем-то, протянул пачку ей.

Сигарету Тавернер взяла. Дружелюбные жесты следует принимать. Это способствует налаживанию отношений. Обеспечивает союзников в дальнейшем.

Разумеется, люди, проводившие с ней этот инструктаж, не имели в виду Джексона Лэма.

— Ну, — сказал он, — рассказывай.

— Взаимно рад тебя видеть, Пи-Джей.

— Совсем последние мозги растерял?

— Ты не отвечаешь на мои звонки.

— Разумеется, не отвечаю — я не самоубийца. Кто-нибудь видел, как ты входил?

— Без понятия.

— Что значит «без понятия»? Ты вообще соображаешь, что говоришь?

— То и говорю, что соображаю! — взвился Хобден.

Что-то металлическое в кухне отозвалось тонким протяжным звоном.

Это дало Пи-Джею секунду на раздумье или возможность притвориться, что он задумался.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо. Ладушки. Ну и дела. Полагаю, у тебя есть веские основания.

— На меня было покушение, — ответил Хобден.

— На тебя? Ага. Так. Боже мой. Ну мало ли всяких фанатиков-отморозков? Ты, в конце концов, не самая популярная нынче личность…

— Не фанатики, Пи-Джей. Органы.

— Органы?

— Заказное политическое убийство.

При этих словах публичная маска снова слетела с Пи-Джея.

— Что ты несешь, мудило? Что у тебя там стряслось? Чуть не задавили на переходе? У меня, между прочим, гости, Хобден. У меня наверху сидит министр, мать ее, культуры, у которого способность к концентрации — на уровне гнуса, так что мне некогда тут…

— Это органы. За мной вели наблюдение. Один вломился ко мне домой, с оружием и… В общем, кого-то пристрелили. Если не веришь, включи новости. Хотя нет, новости включать бесполезно, это пойдет под эмбарго по грифу «Д». Можешь звякнуть министру внутренних дел — он будет в курсе. Кровь на тротуаре. Прямо у меня на пороге.

Пи-Джей прикидывал в уме вероятность того, что все на самом деле так и было, относительно вероятности появления Хобдена у него на кухне.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но, Роберт, ты ведь живешь в самой жопе города. У вас там ограбления и кражи со взломом случаются чуть ли не раз в неделю. С чего ты взял, что здесь что-то иное?

Хобден покачал головой:

— Ты меня не слушаешь.

Он снова покачал головой. Всей истории он не рассказал. Про то утро «У Макса», про пролитый кофе… Тогда это выглядело ничего не значащим случайным совпадением, однако после появления у него в квартире вооруженного типа в черном Хобден прокрутил в голове всю цепочку происшествий и пришел к заключению, что случившееся сегодня вечером было некой кульминацией, а вовсе не изолированным инцидентом. Когда он, собираясь покинуть кафе, подобрал со столика связку ключей, брелок-флешка выпал из держателя обратно на стол, чего раньше никогда не случалось. Почему он тогда уже не заподозрил неладное?

— Они пытались похитить мои файлы. Они хотят знать о степени моей осведомленности.

При этих словах лицо Пи-Джея приобрело серьезное выражение, совершенно незнакомое представителям широкой общественности.

— Какие еще файлы?

— Им это не удалось. Они скопировали содержимое флешки, но только…

— Хобден, что у тебя в этих, мать их, файлах?

— …это обманка. Там просто цифры. Если повезет, они подумают, что это шифр, и попусту потратят время на…

— Что. Именно. В этих. Файлах.

Хобден поднес руки к лицу, вгляделся. Руки дрожали.

— Видишь? А ведь я сегодня едва не погиб. Меня могли пристрелить.

— Укрепи меня, Боже…

Пи-Джей принялся рыскать по шкафам, интуитивно полагая, что где-то на кухне обязательно должно быть спиртное — иначе какой в ней вообще смысл? Обнаружилась бутылка водки. Для готовки она, что ли? Интересно, что-то и вправду готовят с водкой? Бормотал ли он это вслух или кричал на языке жестов, разыскивая стакан, а затем щедро плеская в него водки?

— Итак, — сказал он, вручая стакан Хобдену. — Что там в твоих файлах? Списки имен? — Здесь у него вырвался внезапный лающий смешок, который обожали телезрители. — Ну, моего-то имени там в любом случае нет. — В лае звучала готовность куснуть. — Не так ли?

— Никаких имен. Ничего такого.

Это уже была хорошая новость, однако требовались пояснения.

— Так о чем мы тогда вообще говорим?

— Пятерка проводит спецоперацию, — сказал Хобден. — Я давно это знал. Вернее, не то чтобы прямо-таки знал — догадывался, что что-то назревает, но что именно — не знал.

— Черт возьми, можно чуть более внятно?

— Однажды я сидел в «Рубеже». Еще в том году…

— Тебя туда до сих пор пускают?

Короткий прилив злобы.

— Я оплатил свои взносы. — Он допил водку и протянул стакан за добавкой. — В тот вечер там была Диана Тавернер с одним своим приятелем-журналистом из леваков.

— До сих пор не знаю, что тревожит меня больше, — сказал Пи-Джей, наполняя стакан Хобдена, — то, что в МИ-пять всем заправляют бабы, или то, что это известно всем и каждому. Ведь, если не ошибаюсь, одно время это называлось секретной службой.

Хобден никак не отреагировал, потому что уже слышал эту хохму на каком-то ток-шоу.

— Тогда шли выборы в Европарламент, на которых БНП показала неплохой результат, помнишь?

— Ну еще бы. Помню, конечно.

— Вот именно на эту тему они и беседовали. Этот писака по имени Спенсер надрался в хлам и стал нести обычную ахинею, что-де надвигается фашистская диктатура и что пора бы уже Тавернер со товарищи принять какие-то меры. И она сказала… — Хобден прищурился, силясь восстановить в памяти события. — Она сказала что-то типа «ситуация на контроле». Или «мы над этим уже работаем». Черт, я не помню дословно, что она ответила, но она дала понять, что нечто находится в разработке. Нечто направленное не столько против БНП, сколько против всего, как она выразилась, «ультраправого движения». А ты прекрасно знаешь, кого еще они имеют в виду.

— И она сказала это при тебе?

— Они меня не видели.

— Погоди, первая замглавы МИ-пять объявляет о предстоящей операции против БНП, против ультраправых организаций и делает это в баре?

— Ну, они там все были поддатые… Дело в другом. Именно это и произошло. В данный момент происходит. Ты что, новости не смотришь, что ли?

Пи-Джей окинул его холодным взглядом.

— Ну этот пацан в подвале… — пояснил Хобден.

— Я знаю, что ты имеешь в виду. То есть ты полагаешь, что это оно и есть? Это все — операция Конторы?

— А по-твоему, это чистое совпадение, что ли? За мной устанавливают слежку именно сейчас, на меня совершается покушение именно в тот день…

— Если это так, — сказал Пи-Джей, — то это самая косячная спецоперация из всех, о которых я слышал, включая высадку в заливе, мать их, Свиней!

Он посмотрел на бутылку в руках и начал оглядываться в поисках еще одного стакана. Ближайшим кандидатом на эту роль оказался винный бокал, стоящий у мойки в ожидании помывки. Плеснув в него водки, он поставил бутылку рядом.

— Так ты поэтому мне названивал?

— Ну а сам-то как думаешь, умник?

Пи-Джей влепил ему пощечину, и эхо рикошетом разлетелось по кухне.

— Поогрызайся мне еще, мозгляк! Забыл, с кем разговариваешь? Ты — газетный пачкун, к которому приличные люди теперь на выстрел не подойдут. Я — верноподданный член кабинета министров ее величества… — Он оглядел намокшую манжету. — Ну вот, облился из-за тебя…

— Ты меня… ударил? — спросил Хобден голосом, дрожащим, как горошина в свистульке.

— Ну ударил. Нервы и все такое. Только, ради бога, давай без истерик. — Он подлил водки Хобдену в стакан. Хобден, конечно, жаба та еще, однако жаба далеко не безмозглая. Он сплоховал, позабыв об этом. Тем не менее Пи-Джей был вне себя от ярости. — То есть ты звонил мне потому, что полагаешь, будто эта… это… этот спектакль устроило МИ-пять в целях дискредитации правых и что за тобой якобы ведется слежка, и при всем при этом ты мне звонишь? Ты совсем, нахер, башку потерял?

— Мне нужно было кому-то рассказать. Кому мне еще было звонить?

— Только не мне.

— Мы с тобой давно знаем друг друга…

— Мы с тобой не друзья, Роберт. Запомни это хорошенько. Да, в своих статьях ты всегда был объективен по отношению ко мне, и я признателен тебе за это, но давай посмотрим правде в глаза: на сегодня ты, мать твою, никто, и ассоциироваться с тобой я теперь не могу никаким боком. Так что ты обратился не по адресу.

— А к кому мне следует обратиться?

— К своим друганам из Британской патриотической партии не пробовал?

Багровый след от пощечины на лице Хобдена потемнел.

— К друганам? К моим друганам?! Кого, по-твоему, они в первую очередь обвинили, когда тот список слили в Сеть? Половина угроз, которые я теперь получаю, исходит от тех, кого я поддерживал! По их мнению, во всем виноват я и, если бы не я, к ним никто не стал бы цепляться. Потому что нам всем прекрасно известно, кто слил этот список в интернет. Та же самая левацкая шайка, которая докапывается до меня и сейчас.

— Возможно. Однако я все равно не понимаю, почему ты решил заявиться ко мне на дом посреди ночи…

— Потому что это надо остановить.

— Рассказывай, — сказал Лэм и щелкнул зажигалкой перед лицом Тавернер, словно пригрозил.

Она наклонилась к язычку пламени. Седьмая за сегодня. Наполнять легкие дымом становилось привычным занятием. Она выдохнула.

— Ты когда-нибудь задумывался, почему мы занимаемся тем, чем мы занимаемся?

— Третий час ночи, Тавернер. У меня минус два сотрудника. Может, давай сразу к делу?

— За время, прошедшее с Седьмого июля, было предотвращено пятнадцать терактов, Джексон. Чистая правда. Об этом во всех газетах написано.

— Тем лучше для нас.

— На одиннадцатой полосе, внизу.

— Если ты хотела стать звездой, то, возможно, ошиблась, поступив на секретную службу.

— Я сейчас не о себе лично.

Джексон Лэм подозревал прямо противоположное.

— Наши провалы освещаются в прессе куда шире, чем наши успехи. Уж кому-кому, а тебе это должно быть известно. Сомнительное досье? Оружие массового поражения? Ну там Шестерка облажалась, но, думаешь, кого-то это волнует? — Она заговорила быстрее, слова сыпались одно за другим, и за каждым тянулся дымный след. — Недавно был опрос. Сорок с чем-то процентов считают, что Пятерка так или иначе приложила руку к гибели Дэвида Келли[12]. Сорок с чем-то процентов! Как ты думаешь, каково мне читать такое?

— И ты решила действовать, да? Погоди, дай угадаю. Ты состряпала тухлый сценарий, по которому некая неофашистская группировка похищает мусульманского мальчика и грозится отрезать ему голову на «Ютьюбе». Но этого не происходит благодаря тому, что один из них оказывается внедренным сотрудником госбезопасности. В самый последний момент Пятерка освобождает несчастного заложника и под международные медийные фанфары заявляет о себе как об организации чрезвычайно эффективной и не щадящей ничего ради достижения поставленных целей. — Он выдохнул струйку дыма. — Я угадал?

— Тухлый сценарий?

— Ты серьезно? Один труп уже есть, плюс полутруп в реанимации, и все это лишь потому, что ты пытаешься избежать огласки в прессе. И кстати, позволь тебе напомнить, что оба — мои сотрудники. Или, вернее, были.

— С Сид Бейкер вышло плохо. Извини.

— Я тронут.

— Моди, судя по всему, сам наступил себе на яйца, и никакой ответственности за него я нести не собираюсь. Но что касается Сид Бейкер — я извиняюсь.

— Я впишу эти слова в график процедур над ее койкой. Ну, в табличку, где отмечают замену катетеров. Черт возьми. Ты действительно считала, что это все сработает?

— Все еще может сработать.

— Бред. Твое шапито начало разваливаться еще до начала представления. Объясни про Хобдена. В чем его опасность?

— Я не вполне уверена насчет его опасности.

— У нас тут не фехтовальный матч. Ты попросила выкрасть его файлы и домашний мусор. Зачем?

На секунду она приложила ладонь ко лбу. Когда она снова взглянула на Лэма, ему показалось, что кожа у нее почти прозрачная. Вены натянуты на голую кость. Тронь одним пальцем — и рассыплется.

— Тебе известен Дейв Спенсер? — спросила она.

— Писака из «Гардиан»?

— Был когда-то. Выперли. В общем, да, он самый. Мы с ним друзья. Странно, правда? Я — и левацкий журналист, да?

Для Лэма ничто не было странным; за исключением того, пожалуй, что у людей бывают друзья.

— Однажды мы сидели в «Рубеже», как раз в день выборов в Европарламент, когда БНП получила два мандата, помнишь?

Лэм кивнул.

— Когда начали поступать результаты, Дейв, как и следовало ожидать, совсем слетел с катушек. Он вообще не дурак выпить. За это в том числе его и выперли. Короче говоря, он стал орать, что все это, дескать, по моей вине. Мол, чем вы там занимаетесь у себя в шараге и все такое. Не пора ли, мол, разобраться уже с этими занюханными нациками раз и навсегда?

— Ничего себе.

— Я не помню точно, что я ему тогда сказала. Просто чтобы он угомонился. Но что-то вроде — да, пора. Мы над этим уже работаем. Что-то типа того. Ничего конкретного. Ничего, на что можно сослаться.

— И все это — в присутствии Хобдена.

— Откуда мне было знать, что он тоже там? Он держался в тени. Сидел тихонечко и не высовывался.

— Еще бы он, мать его, высовывался. В его-то положении замудоханного отщепенца. — Лэм покачал головой. — Значит, ты сболтнула о готовящейся спецоперации против ультраправых в присутствии симпатизирующего ультраправым журналюги, так? Причем журналюги, уже озлобленного тем, что о его экстремистских наклонностях стало известно, и винящего в этом Контору. Ну, ничего удивительного, что ты хотела проверить, что именно ему известно, прежде чем пробить пенальти. Что у него в файлах оказалось?

— Фига с маслом. Число «пи» до полумиллионного знака после запятой или типа того. И кто из нас после этого параноик?

Себя Лэм параноиком не считал. Себя он считал осторожным. На месте Хобдена он поступил бы так же. Как турист-иностранец с бумажником-обманкой, где лежит пара баксов для местной шпаны, тогда как дорожные чеки и кредитки спрятаны в носке.

— Значит, ты отрядила Моди еще раз проверить, что ему известно, так? Свистнуть, собственно, жесткий диск, да? — Он помолчал пару секунд и добавил: — Кстати, он был при стволе.

— Ну в конце-то концов, Лэм! Неужели ты и вправду полагаешь, что я дала ему добро на это?

— На данном этапе меня уже ничто не удивит.

— Ему поручили изъять ноутбук. Предполагалось, что он разыграет домушника-торчка.

— Тогда надо будет добавить это трудовое достижение в послужной список Моди… — Лэм без малейшего предупреждения смачно сплюнул и продолжил: — И таким образом, Сид Бейкер в данный момент находится в операционной, где ей вытаскивают пулю из головы. А что касается Моди, то даже до него доперло, что все пошло, мягко говоря, не по плану. Поэтому он принялся заметать следы, включая удаление жучка, который он установил у меня в кабинете. И в процессе, как ты выразилась, сам себе наступил на яйца.

— Он там был один?

— Все мы в конце концов оказываемся одни. В наш самый-самый последний момент, правда? — Лэм щелчком запустил тлеющий окурок в темные воды канала. — Как бы там ни было, игра окончена. И для него, и для тебя. И для всей этой затеи.

— Все еще может получиться.

— Не может. Если раньше Хобден ни о чем и не знал, то теперь знает точно. Да, кстати, он в бегах. Я уже говорил? У тебя теперь нет иного выхода, кроме как дать отбой.

— Хобден — клоун. Если его где и напечатают, то в газетке с названием типа «На страже нации», чья аудитория и без того ограничивается лишь кучкой буйнопомешанных.

— Я имею в виду не последствия. Я имею в виду происходящее прямо сейчас. Все эти маргинальные группировки, вроде БПП, британских нацистов и прочего мудачья, разумеется, ненавидят друг друга всей душой, но всех остальных они ненавидят вдвойне. Хобден разнесет новость, если уже не разнес. Свяжись со своим засланцем и прикажи прекратить операцию. Иначе список сегодняшних потерь не ограничится Моди с Бейкер.

Она отвернулась.

— Тавернер?

— Это изолированная группировка. Они больше ни с кем не связаны.

— Это тебе так кажется. Ты сама видишь, куда все катится. Ты же профессионал, но твоя затея разваливается прямо на глазах, как мебель из «Икеи». Думаешь, эти клоуны, которых твой засланец развел, держат язык за зубами? С минуты на минуту кому-нибудь из них позвонит кто-то, кто знает кого-то, кто знает Хобдена, и расскажет, что их подставили, а это значит, что на данный момент два человека находятся в смертельной опасности. Твой агент и пацан-заложник. — Лэм сморгнул. — Который вообще никто, которому просто не повезло, что кожа у него оказалась подходящего цвета, так ведь?

Она молчала.

— Твою мать, — сказал Лэм. — А я-то думал, что хуже уже некуда.

— Потому что это надо остановить, — сказал Хобден. — Ты не понимаешь, что ли?

— Если это спецоперация Конторы, то ее, разумеется, и так остановят, — заметил Питер Джадд. — Пятерка навряд ли допустит, чтобы кому-то отрубили башку в прямом эфире. Весь смысл как раз в том…

— Я знаю, в чем весь смысл. В том, чтобы все моментально позабыли и о взрывах в метро, и о предрассветных обысках и арестах, заканчивающихся оправдательными приговорами. Вместо этого нам покажут боевичок, в котором наши доблестные разведчики спасают несчастного маугли, а в довесок — кто бы мог подумать! — представят все правое движение кровожадным шизанутым сбродом. Вот что я хочу остановить. А ты не хочешь? Или хочешь, чтобы все осталось шито-крыто?

— Сомневаюсь, что так оно и будет, — с шито-крыто у них в последнее время неважно. Но ты так и не сказал, почему решил обратиться именно ко мне.

— Потому что мы оба знаем, что времена меняются. Что всем честным людям этой страны до смерти надоело быть заложниками брюссельской либеральной шизы и что чем скорее мы возьмем будущее страны в собственные руки, вернем себе контроль над нашими рубежами…

— Ты серьезно вздумал мне проповедь читать?

— Это произойдет. Причем произойдет при теперешнем кабинете. Мы оба с тобой знаем, что оно произойдет. Если не при этом парламенте, так наверняка при следующем. И мы также с тобой знаем, что к тому времени ты планируешь проживать уже совсем по другому адресу. Совсем не в Ислингтоне, правда? — Хобден снова ожил. Глаза засияли. Дыхалка восстановилась. — А на Даунинг-стрит.

— Нет, ну конечно… — Тот Пи-Джей, что еще десять минут назад сыпал проклятьями, кипел бешенством и отвесил Хобдену оплеуху, теперь покинул помещение, а его место занял умильный увалень, так хорошо знакомый по телепрограммам и немалочисленным роликам на «Ютьюбе». — Разумеется, если родина призовет меня, я оставлю свое орало…

— И захочешь, чтобы твоя партия взяла правее. А что, если вдруг окажется, что территорию справа уже застолбили другие, причем кое-кто из них прославился попыткой обезглавить заложника в прайм-тайме?

— Ну это ты загнул. Даже самому последнему золотарю из числа твоих бывших коллег не придет в голову ставить на одну доску правительство ее величества и…

— Придет, если станет известно о твоих связях с одной из этих группировок.

Вот теперь-то начался разговор по существу.

— Не воображай себе, — продолжал Хобден, — что я ни разу не упомянул о них в печати потому, что считаю их невинным юношеским заблуждением. Я просто не хотел, чтобы тебе пришлось публично отмежевываться. Из тебя выйдет достойный премьер. Под твоим руководством наша страна сможет снова стать великой державой. И те из нас, кто за сильную власть, не хотят, чтобы тебе приходилось извиняться за убеждения, которые ты искренне разделяешь.

Пи-Джей аккуратно опустил бокал на кухонный прилавок и ровным голосом произнес:

— У меня никогда не было никаких связей с экстремистами…

Теперь он был Питером Джаддом, экспертом-обозревателем, любимцем телезрителей, и задействовал тот самый тон, который употреблял в теледебатах, готовясь подчеркнуто вежливо указать оппоненту на ошибку и одновременно выставить его полным идиотом.

— …но, если хочешь знать, в начале девяностых я действительно писал статью о деятельности некоторых маргинальных группировок правого толка и, собирая материал, действительно присутствовал на паре их встреч. — Он придвинулся так близко, что дышал Хобдену в лицо. — Кроме того, неужели ты думаешь, что по нынешним временам способен хоть кому-то внушить доверие? — Голос его стал бархатным. — Зато твое теперешнее жалкое прозябание покажется тебе курортом. По сравнению с тем, во что превратится твоя жизнь следом.

— Я не хочу скандала. Это совершенно не входит в мои планы. Но если бы захотел… — Аккуратно и неспешно Хобден допил содержимое стакана. — Если бы я этого захотел, то ничьего доверия мне не потребуется. Я располагаю кое-чем куда более эффективным. — Он поставил пустой стакан рядом с бокалом Пи-Джея. — У меня есть фото.

— Твою мать. А я-то думал, что хуже уже некуда.

— Дело не только в том, чтобы поднять престиж Пятерки, — сказала Тавернер. — Мы находимся в состоянии войны, Джексон. Даже тебе, у себя в Слау-башне, об этом должно быть известно. И нам дорог каждый союзник, и чем больше, тем лучше.

— Кто он?

— Дело не в том, кто он, а в том, чей он племянник.

— О господи. Ты серьезно?

— Родной брат его матери — Махмуд Гул.

— Приехали.

— Генерал Махмуд Гул. На данный момент первый заместитель Управления внешней разведки Пакистана.

— Да. Благодарю. Я в курсе, кто он такой. Охренеть.

— Считай это способом установить профессиональный контакт. Мы спасаем Хасана — получаем союзника. Думаешь, нам помешает иметь своего человека в пакистанской разведке?

— А о риске ты не подумала? Если все пойдет наперекосяк — а, видит бог, на данный момент все именно так и идет, — то Пятерка будет ответственной за убийство его племянника.

— Наперекосяк ничего не пойдет.

— Твоя вера трогательна, но от твоей глупости блевать тянет. Прекращай операцию. Немедленно.

С противоположного берега донесся еще один всплеск смеха, на этот раз менее естественный, скорее — плод выпитого, нежели красного словца.

— Хорошо. Допустим, мы так и сделаем. Положим этому конец. Сегодня же. — Она бросила взгляд на что-то позади Лэма, но тут же снова посмотрела ему прямо в лицо. — На сутки раньше. Это еще не значит, что план обязательно не сработает.

— Всякий раз, когда я слышу эту формулу… — начал Лэм, но она не дала ему договорить.

— Даже еще лучше сработает. Мы спасем мальчишку не в самый последний момент, а за сутки до назначенной экзекуции. А все почему? Потому что мы профи. Потому что мы знаем свое дело. Потому что ты знаешь свое дело.

Лэм как будто поперхнулся.

— Ты совсем спятила, — сказал он, вновь обретя дар речи.

— Все так и будет. Какие проблемы?

— Для начала отсутствие документальных свидетельств планирования операции. Никаких письменных подтверждений ее подготовки. Как, по-твоему, я смогу объяснить, каким образом его обнаружил? Через небесное знамение, что ли? Его же похитили в гребаном Лидсе!

— Его перевезли сюда. Тут неподалеку.

— То есть они в Лондоне?

— Неподалеку, — снова сказала она. — А что касается подтверждений, то мы придумаем легенду. Да она уже наполовину и готова. Ключевое звено — Хобден. Твое подразделение вычислило его, перехватило файлы.

— В которых ни хрена не оказалось, — напомнил он.

— Это только на первый взгляд. Что там оказалось на самом деле, мы можем решить потом.

Вокруг было достаточно светло, чтобы понять по лицу Тавернер, что та говорит на полном серьезе. Похоже, она действительно спятила. В отрасли такое не являлось чем-то беспрецедентным, а уж с женщинами-то и подавно. Если бы она могла сейчас мыслить рационально, то наверняка бы заметила слабое звено в своей логической цепочке, а именно — какие бы плюшки она сейчас ни посулила, ему, Джексону Лэму, все они были до сраной лампочки.

Хотя, может быть, и заметила.

— Просто подумай. Подумай о том, что это может означать лично для тебя.

— Я сейчас думаю о трупе лично у себя на лестнице.

— Споткнулся и упал. Весь реквизит, который понадобится, — пустая бутылка. — Она понизила голос до торопливого шепота; речь шла о смерти — о смерти других людей. А еще речь шла о вещах, которые могли означать как крушение карьеры, так и, возможно, нечто иное. — Искупление, Лэм.

— Чего-чего? А как насчет посрать кубиками?

— Реабилитация.

— Я не хочу реабилитироваться. Меня и так все устраивает.

— Это устраивает тебя одного. А вот Джед Моди отдал бы левое яйцо, чтобы его пустили обратно.

— И в результате отдал несколько больше.

— Чем, собственно, и подтвердил, что истинный слабак. А остальные — такие же, как он?

Лэм сделал вид, что задумался.

— В общем-то, да. Наверное.

— Но ведь все можно отыграть назад. Одно-единственное задание — и ты будешь ходить в героях. Как раньше. И молодежь твоя — тоже. Только представь себе: бывшие слабаки — снова в рядах чемпионов. Ты что, не хочешь дать им такой шанс?

— Не особо.

— Ладно. Тогда подумай о последствиях. Моди и вправду свернул себе шею в полном одиночестве? — Она склонила голову набок. — Или при этом все-таки кто-то присутствовал?

— На колу мочало, — оскалился Лэм. — Пожалуйста, зови Псов. Может, после того, как они растерзают тебя до хрящика, у них и на нас силы останутся. — Он зевнул во всю пасть, даже не пытаясь прикрыть рот. — Лично мне абсолютно все равно.

— Все равно, кого размажут по асфальту?

— Именно.

— А если это окажется Стэндиш?

Лэм покачал головой:

— Ты сейчас швыряешь дротики наугад, авось куда и попадет. Стэндиш тут никаким боком. Она дома, в постели. Гарантирую.

— Я говорю не про сегодня. — Она почувствовала, что на этот раз дротик воткнулся где-то неподалеку от яблочка; Лэма выдали ослабленные круговые мышцы рта, что должно было означать полное безразличие. — Кэтрин Стэндиш, так? Ее ведь чуть было не обвинили в государственной измене. Думаешь, об этом забыли?

В лунном свете глаза у него были черные.

— А вот именно этот ящичек я бы на твоем месте открывать не стал.

— Думаешь, я горю желанием его открывать? Но ты прав, ситуация вышла из-под контроля. Нужно все это заканчивать, причем по-быстрому и без шума. И для этого мне нужен человек, кому я могу довериться. Хочешь ты того или нет, но Слау-башня уже замешана в этой истории. Вас сдадут, всех до одного. Бедная Кэтрин… Она ведь даже понятия не имеет, в какую кашу того и гляди вляпается.

Лэм посмотрел на канал. На воде мерцали отражения разнообразных источников света то оттуда, то отсюда. В темноте угадывались очертания нескольких пришвартованных жилых барж; на крышах их рубок лежали аккуратно сложенные велосипеды и стояли цветочные горшки, из которых до самой воды свисали зеленые щупальца. Атрибуты альтернативного образа жизни или укромные местечки для альтернативного времяпрепровождения по выходным. Кому какая разница?

— Разумеется, все это было еще до тебя, но тебе ведь известно, почему я в Слау-башне.

Это был не вопрос.

— Я слышала три различные версии, — сказала Диана Тавернер.

— Бери худшую из трех, не ошибешься.

— Я так и думала.

Он подался ближе:

— Ты воображаешь, будто Слау-башня — твоя персональная игрушка, и мне это крайне не по вкусу. Я понятно говорю?

Она чуть надавила на дротик:

— А ведь ты за них переживаешь, правда?

— Нет. По-моему, это сборище жалких раздолбаев. — Он придвинулся еще ближе. — Но это мои раздолбаи. А не твои. Я готов ввязаться в это дело, но на определенных условиях. О Моди никто больше не вспоминает. Бейкер нарвалась на шпану. Все, кто будет сегодня со мной, неприкосновенны. И да, чуть не забыл, ты у меня в неоплатном долгу. Что соответствующим образом станет отражаться в ведомости на накладные расходы отныне и на веки вечные, можешь в этом не сомневаться.

— Для всех причастных данный эпизод может стать звездным часом карьеры, — опрометчиво сказала она.

Перебрав в уме семь или восемь достойных рефутаций, Лэм в безмолвном изумлении покачал головой и снова уставился на гладь канала, где беззвучно мельтешили осколки отраженного света.

— У меня есть фото, — сказал Хобден. — На котором ты зигуешь в обнимку с Николасом Фростом. Теперь-то его, конечно, подзабыли, но в то время он был одним из вождей Национального фронта. Получил потом нож под ребро на какой-то демонстрации, и поделом. Такие, как он, только портили репутацию правых.

Прошло довольно продолжительное время, прежде чем Пи-Джей отозвался:

— Та фотография уничтожена.

— Ну вот и хорошо.

— Уничтожена так основательно, что можно сказать — вообще не существовала.

— В таком случае тебе не о чем беспокоиться.

Все предыдущие Пи-Джеи — приветливый, неуклюжий, взбешенный, жестокий — слились воедино, и из-под маски шалопая-переростка выглянул наконец настоящий Питер Джадд, озабоченный тем, что заботило его постоянно: определить уровень опасности собеседника и способ аккуратно нейтрализовать его. «Аккуратно» означало «безнаказанно». Если фотография действительно существует и находится в распоряжении Хобдена, последствия могут быть катастрофическими. В то же время возможно, что Хобден блефует. Однако сам факт осведомленности Хобдена о фотографии вызвал у Пи-Джея весьма серьезное беспокойство.

Первым делом обеспечить прикрытие.

Потом разобраться собственно с угрозой.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Чтобы ты пустил слух.

— Слух?

— Что вся эта история с якобы казнью — постановка. Что в группировку «Глас Альбиона», которые являются не более чем уличной шпаной, спецслужбы внедрили провокатора. Что таким образом они пытаются пропиариться за счет группировки и что добром для нее это не кончится. — Помолчав, Хобден продолжил: — Мне плевать, что они сделают с этими придурками. Но урон, который наносится нашему делу, не поддается исчислению.

Пи-Джей пропустил «нашему» мимо ушей. Нашему делу.

— И что ты предлагаешь? Объявить об этом на заседании парламента?

— Не прикидывайся, будто у тебя нет выхода на нужных людей. Один звонок от тебя кому следует будет намного эффективнее любых моих. — Хобден торопливо прибавил: — Я не стал бы обращаться к тебе, если бы мог все уладить самостоятельно. Но повторяю: они мне не «друганы».

— Сейчас уже, наверное, слишком поздно, — сказал Пи-Джей.

— Тем не менее попытаться стоит. — Хобден, внезапно обессилев, отер ладонью лицо. — Они могут сказать, что все это был просто розыгрыш, зашедший дальше, чем задумывалось изначально. Что убийство никогда не входило в их планы.

Из-за двери донесся шум и голоса на лестнице. «Пи-Джей, куда ты запропастился, черти тебя дери?» А еще: «Дорогой, ты где там?» Последнее было сказано с более чем легким налетом раздражения.

— Сейчас буду! — отозвался Пи-Джей и сказал: — Тебе лучше идти.

— Ты позвонишь куда надо?

— Я этим займусь.

Что-то в его напряженном взгляде подсказало Хобдену, что дольше муссировать тему не стоит.

Лэм ушел. Тавернер провожала его взглядом до тех пор, пока его объемистые очертания не слились с громоздкими тенями, и, выждав еще две минуты, позволила себе перевести дух. Она посмотрела на часы. Тридцать пять минут третьего.

Быстро прикинула: до крайнего срока — крайнего для Хасана — оставалось около двадцати шести часов.

В идеале Диана Тавернер предпочла бы растянуть этот такт, подождать со спасением заложника до тех пор, когда на каждом экране и на каждом телеканале не начнет тикать обратный отсчет времени. Но и сегодня тоже сгодится. К тому же она преподнесет все под таким позитивным углом (не судорожное спасение в самую последнюю минуту, а спокойная, хорошо спланированная операция), что никаких вопросов не возникнет. Никакой реальной опасности не было. А расследование инцидента установит, что Пятерка с самого начала держала ситуацию под контролем. Таким образом, с наступлением утра Хасан в целости и сохранности окажется дома, внедренный агент будет благополучно выведен, а сама она будет принимать поздравления и наблюдать, как престиж Конторы взмывает в поднебесье. А дополнительным призом станет то, что Ингрид Тирни не успеет к тому времени вернуться из Вашингтона и узурпировать ее триумф.

Ее тревожило лишь, что все теперь держится на Джексоне Лэме. Лэм был хуже любых отбросов Конторы, он намеренно и сознательно вышел из-под контроля, и от него можно было ожидать любого фокуса. В вопросе Лэма, известно ли ей, как он оказался в Слау-башне, крылась угроза — напоминание о том, на что он способен. Если сегодня ночью все пойдет не по плану, Лэм не станет затруднять Псов ликвидацией последствий. Он сам заметет все следы раз и навсегда.

И на этот случай ей требовался запасной вариант.

Она выудила из кармана мобильный, набрала номер. Ответили ей лишь после пяти гудков.

— Это Тавернер, — сказала она. — Прошу прощения за беспокойство. Но у меня только что состоялся довольно странный разговор с Джексоном Лэмом.

Все еще разговаривая по телефону, она пошла по тропинке вдоль канала и вскоре растворилась в тенях.

Было поздно; поздно, и все же веселье в доме не стихало. Чему поспособствовала дорожка-другая. Пи-Джей решил пока оставить это без внимания, но в ближайшие несколько дней поговорить с причастными лицами, и поговорить весьма серьезно. Будучи в оппозиции, можно позволять себе некоторые маленькие шалости, а в правящей партии — шалости и побольше, однако, войдя в состав кабинета, следовало придерживаться определенных правил. Никто из желторотых причастных лиц, разумеется, и рядом не стоял с Пи-Джеем по статусу, но воображать, будто он ничего не заметит, было с их стороны проявлением вопиющего неуважения.

Но все это могло подождать. После того как Хобден ушел, Пи-Джей с полчаса еще размышлял, оценивая сильные и слабые стороны его версии, и в конце концов решил, что она, скорее всего, достоверна. Даже в нынешнем мире, где теории заговоров возникают и расползаются по Сети быстрее, чем прыщи по лицу блогера, Пи-Джею не составило труда поверить в то, что кто-то в МИ-5 действительно состряпал весь этот Гранд-Гиньоль, и это вызывало даже некоторое уважение. Не столько битвы на невидимом фронте, сколько реалити-шоу в прямом эфире — вот путь к сердцу публики. А по эффекту реалистичности мало что может сравниться с реальным кровопролитием.

Он покамест не решил, как следует повести себя в данной ситуации. При всех зловещих прорицаниях Хобдена Пи-Джей полагал, что электорат все же способен отличить картинку правого движения, нарисованную правящим классом, от самопальной шайки, собранной на коленке в трущобах для малоимущих. К тому же, если следовать умозаключениям Хобдена, разницы в таком случае не было никакой: ультраправые при любом раскладе будут представлены кровожадными психами. А поскольку лично Пи-Джею было абсолютно все равно, что там грозило какому-то гражданину во втором (в лучшем случае) поколении, а также поскольку в один прекрасный день он надеется занять пост, на котором сильные спецслужбы станут его личным приоритетом номер один, все указывало на то, что сейчас не стоит совершать никаких телодвижений; он даже пальцем не шевельнет.

С другой стороны — фотография. Если только она существует. В обстановке конфиденциальности собственных размышлений не было смысла отрицать, что некогда эта фотография действительно существовала, однако можно ли было все еще говорить о ней как о чем-то существовавшем — это уже совсем другой вопрос, решение которого потребовало в свое время изрядных затрат, принятия довольно многочисленных обязательств и организации одного эпизода насилия; в итоге вопрос, теоретически, был тогда решен окончательно. Принимая во внимание, сколько времени прошло с тех пор, представлялось маловероятным, чтобы сохранился еще один экземпляр снимка, но даже если бы он как-то объявился, то навряд ли попал бы к Хобдену, так как других претендентов, куда более страстно желающих заполучить его, оказалось бы в достатке. Даже если оставить в стороне связи Хобдена среди ультраправых, его журналистская карьера была в равной степени примечательна как сенсационными разоблачениями политических махинаций, так и напыщенным высокомерием самого разоблачителя, и, до того как он превратился в изгоя, власти предержащие ходили вокруг него на цыпочках. Тот факт, что всего он явно не знал, указывал на маловероятность блефа с его стороны: будь у него хоть доля сомнения в том, что смерть Николаса Фроста во время одного из маршей Национального фронта была на самом деле чем-то иным, нежели тем, чем казалась, он обязательно упомянул бы об этом в разговоре. Значит, следует допустить, что фотография все-таки существует. А также и то, что она находится в распоряжении Хобдена. Какими последствиями это грозит в данной ситуации? Под «данной ситуацией» подразумевалась ситуация Пи-Джея. Что нужно делать?

Нужно латать прорехи. Он поднялся из-за стола и с извиняющимся видом помахал в сторону супруги, беззвучно артикулировав: «Телефон». Она подумает, это что-то касающееся ситуации с заложником, чем оно, разумеется, и было. Именно этим.

Себастьяна он нашел на лестничной площадке второго этажа, где тот сидел, глядя на пустынную улицу. Одним из прозвищ Себастьяна было «фактотум». Пи-Джею также приходилось слышать «мажордом», «ординарец» и даже «Бэтмен». Последнее, кстати, неплохо подходило. Правосудие в плаще. Темные делишки во имя высшего блага. Под «высшим благом», естественно, подразумевалось благо Пи-Джея.

Если фотография существует, то… Да, члену кабинета, безусловно, нужно следовать определенным правилам, но одно из них, фундаментальное, как раз и требовало ни в коем случае не допускать ситуации, когда тебе приставляют нож к горлу.

Когда-то власти предержащие ходили вокруг Хобдена на цыпочках. Сегодня его можно просто раскатать в лепешку. Но сначала необходимо залатать прорехи: пустить слушок, как и просил Хобден. Сам Пи-Джей не водил знакомств с личностями, обитающими на задворках общества, но в этом не было нужды. Для этого у него был ординарец.

— Себастьян, — сказал он, — вам предстоит сделать несколько звонков.

Тело Джеда Моди, освещенное тусклой лампочкой под потолком, так и лежало на межэтажной площадке. Не обращая на него внимания, Лэм поднялся к себе в кабинет, где первым делом повесил на место пробковую доску. Затем он отпер ящик стола и вытащил оттуда обувную коробку. В коробке лежал обернутый в тряпку «хеклер и кох». После краткого осмотра при свете чертежной лампы Лэм сунул оружие в карман плаща, отчего плащ несколько скособочился. Оставив коробку на столе, а лампу включенной, Лэм вернулся вниз.

— Где ствол? — спросил он.

— У меня, — отозвался Ривер.

Лэм протянул пухлую ладонь, и Ривер сдал оружие, которое тут же нырнуло Лэму в карман, причем Ривер заметил, что плащ странным образом вроде как стал сидеть чуть получше.

Лэм бросил взгляд на Моди:

— Значит, присматриваешь тут, да?

Мертвец не ответил.

С Лэмом во главе все покинули здание. Едва выйдя на улицу, Лэм закурил. На свежем воздухе облачко дыма выглядело почти белым.

— Кто еще на колесах?

На колесах оказалась Луиза Гай.

— Из вас двоих кто-то в состоянии сесть за руль?

— В состоянии.

— Тогда поедете за мной.

— Куда? — спросил Ривер.

— Ты со мной, — сказал ему Лэм, а остальным: — Рупель-стрит. Знаете?

— На южном берегу.

— В это время ночи?

— Шутки шутим? — поинтересовался Лэм.

— Что нам там предстоит? — спросил Ривер.

— Спасение Хасана Ахмеда, — ответил Лэм. — Героическое.

Ривер, Мин и Луиза переглянулись.

— Ну что, устраивает? Или у вас уже есть другие планы на вечер?

Других планов ни у кого не оказалось.

Ларри, Мо и Керли.

Керли, Ларри и Мо.

Кто эти люди и зачем он им нужен?

«Нам насрать, кто ты такой».

Временами Хасану казалось, что он утратил способность думать. Что мыслей не осталось, только ощущения. Но это было не так: скорее, мысли его стали ощущениями и теперь бились и метались в голове, как плененные бабочки. Метались, порхали и не давались в руки, перелетая с одного на другое, а потом на третье, которое снова могло оказаться первым, хотя точно определить было нельзя, потому что он уже не мог вспомнить, что именно было первым. Был ли тому причиной страх, голод или одиночество, он не знал. Но любопытнее всего — с таким любопытством он прежде наблюдал бы за хлопотами муравья — было то, что он открыл в себе способность путешествовать во времени. Способность на ничтожную долю секунды переноситься из этого подвала в свое прошлое, туда, где все происходящее сейчас было невообразимо.

Он, например, вспомнил, как впервые спросил маму о человеке, чья фотография стояла у нее на прикроватном столике; о красивом человеке, явно военном, с прямым и решительным взглядом, устремленным в объектив, словно человек этот тоже знал секрет путешествий во времени и смотрел прямо в будущее, в то самое будущее, где дети, что пока еще не родились, станут разглядывать его фотографию и расспрашивать о нем.

— Это твой дядя Махмуд, — сказали ему.

Хасану тогда было лет пять или шесть.

— А где он сейчас? — спросил он.

— Он остался дома. В Пакистане.

Но для Хасана «дома» означало не в Пакистане. «Дома» означало там, где он живет; тот дом, где он просыпался по утрам и где жили его родители, и братья, и сестры; а еще та улица, на которой стоял этот дом; и тот город, частью которого была улица, и так далее. То, что для мамы «дома» означало нечто иное, привело его в замешательство. Как можно доверять словам, если одно и то же слово означает разные вещи для разных людей?

И если этот человек — его дядя, то почему Хасан его ни разу не видел?

— А почему он не приезжает к нам в гости?

Потому что дядя — очень важный и занятой человек, у которого очень много работы, и поэтому ему некогда ездить в гости на другой конец света. Знания, обретенные на раннем этапе, прочно оседают в голове, и полученный тогда ответ не просто удовлетворил любопытство, но показался исчерпывающим. И когда много лет спустя в новостях по Би-би-си Хасан заметил знакомое лицо среди людей, которых представляли американскому президенту во время одного из его мировых турне, проходящих под лозунгом «добро пожаловать в мой мир», это стало лишь подтверждением маминых слов: его дядя очень важный и занятой человек.

Воспоминание вспыхнуло и тут же погасло. Хасан снова оказался в подвале.

Его дядя очень занятой и важный человек. Слишком важный и занятой для поездок в Англию — так было сказано маленькому Хасану. На самом же деле, как много позже выяснилось из разговора с отцом, все обстояло несколько иначе: дядя возражал против замужества сестры и не одобрял светского образа жизни, который вела семья Хасана. При этом он продолжал оставаться важным и занятым человеком, будучи одним из высших чинов пакистанских вооруженных сил.

Достаточно занятым и достаточно важным? — гадал теперь Хасан. Достаточно важным, с точки зрения Ларри, Керли и Мо?

«Нам насрать, кто ты такой».

Да, ему так сказали, но, может быть, это была ложь. Ведь его похитили, накачали наркотиками и заперли в сыром подвале, а потом спокойно сообщили, что собираются отрубить голову. Ему дали бутылку воды и банан, а больше ничего. Дурные, злые люди. Они вполне могли солгать. А так как важность и занятость человека зачастую указывают на его финансовую состоятельность, то, возможно, похищение на самом деле имеет довольно комнатную подоплеку, и Мо, Керли и Ларри, несмотря на все их угрозы и страшилки, на самом деле просто хотят выжать деньжат из его важного и занятого дяди. Это представлялось более правдоподобным, чем намерение получить выкуп от его родителей, которые хоть и тоже очень занятые люди, однако совсем не важные; благополучные, но далеко не богатые. Теперь Хасан решил, что, скорее всего, так и есть.

«Тварь черножопая».

Да, ему так сказали, но просто чтобы припугнуть.

«Мы отрежем тебе голову и выложим это в интернет».

А на самом деле имелось в виду: «Если твой дядюшка не раскошелится».

Все это Хасан не раз видел в кино: полиция по своим каналам сначала вычисляет счет, на который требуют перевести выкуп, а потом начинает оперативно-розыскные мероприятия. Скрытое, осторожное наблюдение, за которым следует внезапный всплеск активности: громкие команды и полицейские мигалки. А затем дверь в подвал распахнется и вниз устремится пляшущий луч фонарика…

«Нет. Даже не думай. Забудь. Этого не произойдет», — мысленно приказал он себе.

А потом подумал: ну и что? ну и пускай не произойдет. Но что плохого, если он просто вообразит себе все это? Чем еще заняться в ожидании рокового взмаха топора?

И пока эти мысли, словно бабочки, бились и теснились в его голове, наверху раздался глухой удар, а вслед за ним послышались крики, то ли озлобленные, то ли напуганные. Какая-то потасовка? Похоже на то. Короткий всплеск активности завершился еще одним глухим ударом в потолок, в то время как в голове начали вырисовываться новые картины…

В дом ворвался отряд спецназа…

Вооруженные полицейские штурмовали здание…

Его дядя-военный пришел на помощь…

Любое из перечисленного…

В Хасане затеплилась надежда.

Движения на улице почти не было, лишь ночные автобусы и такси. Никогда не спящим городом Лондон был только для тех, кому приходилось заниматься малоприятными вещами, такими, например, как добираться домой среди ночи или по холоду затемно тащиться на уборку помещений. Глядя в окно, Ривер обдумывал то, что сообщил им Лэм, прежде чем они разошлись по разным машинам: похитителей трое. Один из них — свой; но который именно и как он отреагирует, можно было только догадываться.

— А оружие у них есть?

— Полагаю, нечто колюще-режущее припасено. Выглядело бы довольно глупо, попытайся они оттяпать мальчишке голову маринованным огурчиком.

— Тогда почему — мы? Почему не спецназ? Не умельцы?

Лэм не ответил.

Сквозь боковое стекло Ривер заметил человека, съежившегося под картонным шалашиком в дверной нише у входа в магазин. Картинка мелькнула и тут же пропала, пропала даже из памяти. Ривер перевел взгляд на собственное отражение. Волосы всклокочены, щеки покрыты суточной щетиной. Он не мог вспомнить, когда в последний раз ходил бриться по-настоящему. Сид, наверное, первым делом выбрили череп. Без волос ее голова, наверное, выглядела совсем крохотной. Как у голливудского инопланетянина.

Отражение начало расплываться, но Ривер сморгнул, и оно снова обрело резкость.

Все это было звеньями одной цепочки. Хобден, Моди, Хасан Ахмед и то, что случилось с Сид, — все это было элементами чьего-то плана, игровыми фишками в какой-то партии, смысл которой, похоже, стал очевиден Лэму. Куда он отлучался, Лэм не сказал, но, разумеется, он ходил встречаться с Леди Ди — с кем еще? Сам Ривер не видел Диану Тавернер вот уже несколько месяцев, с тех самых пор, как два дня подряд вел за ней слежку. А Лэм — хоть и тоже слабак — назначал ей свидания среди ночи…

Они проехали мимо писчебумажной лавки, чья вывеска привычно светилась синим и белым, и Ривер наконец мысленно нащупал связующее звено:

— Там ведь деньги, да?

— Где?

— В конверте. В том, который Моди взял у вас в кабинете. Там деньги, правда? Ваша аварийная касса.

— Аварийная касса? — вскинул бровь Лэм. — Давненько я не слышал этого термина.

— Но ведь так и есть, правда?

— Ах, ну да, конечно. Твой дед. Вот ты у кого понабрался.

Лэм удовлетворенно кивнул сам себе, словно разрешил проблему.

Он, разумеется, был прав. Именно от деда Ривер и слышал это выражение. «У каждого оперативника должна быть аварийная касса, — говорил С. Ч. — Пара тысяч или пара сотен — не важно, — столько, сколько требуется. Обычные люди называют это фондом эвакуации своей жопы… Черт. Вырвалось. Бабушке не рассказывай».

Ривер до сих пор помнил, каким восторгом захлестнуло его, двенадцатилетнего пацана, при этих словах деда. Не потому, что тот сказал при нем слово на букву «Ж», а потому, что попросил не говорить об этом бабушке, уверенный, что внук его не предаст. Теперь у них появился общий секрет. Теперь они оба были оперативниками.

Аварийная касса являлась обязательным атрибутом жизни на краю пропасти, когда оступиться можно в любой момент. Этакий матрасик, чтобы не так больно было падать. Возможность унести ноги.

— Да, — к удивлению Ривера, сказал вдруг Лэм. — Именно аварийная касса.

— Понятно.

— Не бог весть сколько. Можешь не обольщаться.

— Я не обольщаюсь.

— Полторы штуки, паспорт и ключ от банковской ячейки.

— В Швейцарии?

— Говна-пирога в Швейцарии. Во французском мухосранске, в четырех часах езды от Парижа.

— В четырех часах… — повторил Ривер.

— Сам не знаю, зачем я тебе все это рассказываю.

— Чтобы иметь веские основания для моей ликвидации?

— Да, наверное. Не иначе.

Внешне Лэм нисколько не изменился. Он как был рыхлым, жирным, хамоватым говнюком, в одежде из секонд-хенда, напяленной в кромешной темноте, так им и оставался, но при этом, как Ривер, к удивлению своему, теперь убеждался, Лэм-то, оказывается, настоящий профи. Аварийную кассу он хранил пришпиленной с обратной стороны пробковой доски, которую сплошь залепил давным-давно просроченными купонами на скидки и промоакции и за которую никому никогда не пришло бы в голову заглянуть. Дезориентация. Отвлекающий маневр. Основной навык любого оперативника; так, во всяком случае, С. Ч. всегда учил Ривера: «Ты постоянно под наблюдением. Твоя задача — сделать так, чтобы наблюдатель видел совсем не то, на что смотрит».

Когда они переехали через Темзу, Ривер увидел галактическое скопление стеклянных высотных зданий. Практически все они были погружены в темноту, и стекло уходящих ввысь неосвещенных этажей отражало то свет уличных фонарей внизу, то городское небо наверху, но тут и там попадались ярко освещенные окна, и в некоторых можно было разглядеть человеческие фигурки — кто склонился над письменным столом, кто просто стоял неподвижно, задумавшись о чем-то недоступном постижению извне. Что-то постоянно случается и происходит, но, глядя снаружи, не всегда можно понять, что именно.

Разумеется, надежда-то и добивает.

Тишина, воцарившаяся наверху, была тревожней криков, которые ей предшествовали.

Хасан сидел затаив дыхание, словно не его прятали, а он сам прятался. У него мелькнула мысль, что, если бы эти гады только знали, насколько чисто по-английски он ненавидит привлекать к себе внимание других, они бы тут же позабыли о цвете его кожи и распахнули ему братские объятия… Только эти гады ни за что не забудут о цвете его кожи. И теперь, когда их обнаружили, Хасан от всей души надеялся, что спецназ, или вооруженные полицейские, или его дядя-военный расправятся с этими гадами без малейшей пощады.

Ларри, Мо и Керли.

Керли, Ларри и Мо.

Хасану тоже насрать, кто они такие, понятно?

Но человек, который минутой позже ворвался в подвал, не был его дядей.

— Эй, ты!

Имелся в виду он.

— Встал быстро!

Но встать Хасан был не в силах. Земное притяжение намертво придавило его к стулу. Им пришлось поднимать его, волочить по подвалу, тычками ставить на подламывающиеся ноги и тащить вверх по лестнице. Хасан не отдавал себе отчета, кричал ли он при этом или нет. Возможно, он молился. Потому что люди всегда заново обретают своих богов. Все время, проведенное в подвале, он молил Аллаха о спасении, давая все обещания, что неизменно даются в таких случаях. Может быть, если бы Хасан верил в Него, то Он не позволил бы, чтобы Хасана убили лишь за веру в Него? Но Хасану не дали как следует над этим поразмыслить. Вместо этого его пинками погнали вверх по лестнице, в конце которой его ожидало то, что было суждено.

Он думал, что казнь состоится в подвале.

А она состоялась на кухне.

Дом стоял в ряду подобных ему домов, видавших лучшие дни, большинство — еще в довоенную пору. Окна второго этажа были заколочены, а сквозь наглухо зашторенные окна первого не пробивалось ни лучика. По фасаду расползлось пятно отсыревшей штукатурки.

— Поднять руки, кто сегодня не пил, — хриплым шепотом приказал Лэм.

Мин и Луиза переглянулись.

— Держи, — сказал Лэм и сунул Риверу ствол Моди, двадцать второго калибра. — Направишь в мою сторону — отберу назад.

Ривер впервые очутился в общественном месте при оружии. Пистолет в руке казался слишком легким.

— Думаете, они там? — спросил Ривер.

Спросил потому, что дом выглядел не просто спящим, а мертвым.

— Исходим из этого и действуем соответственно, — ответил Лэм.

Мимо дома они проехали не задерживаясь и припарковались ярдах в двадцати дальше по улице. Мин с Луизой подъехали следом; а теперь все четверо сидели на корточках рядом с транспортным средством Лэма. Ривер взглянул на часы. Если Лэм прав в своих расчетах, до прибытия умельцев у них оставалось минут пять. Семь, если быть предельно точным.

— Идем внутрь? — спросил он.

— Идем внутрь, — подтвердил Лэм. — Мы двое. Ты возьмешь на себя дверь. — Последнее было адресовано Луизе. — Фомка в багажнике. — Он повернулся к Мину. — А ты смотри сзади. Если кто выйдет, оставайся незамеченным. Но его из виду не теряй. Всем все ясно?

Все было ясно. После многомесячного ожидания настоящей операции никто не собирался упускать такую возможность.

— Хорошо. Постарайтесь, чтобы вас никого не подстрелили или еще чего. Это мне в личное дело пойдет.

Луиза достала ломик, и все гуськом пошли к дому. Мин не останавливаясь проследовал мимо и повернул за угол — вести наблюдение с тыла. Луиза, словно заправский домушник, ловко сунула фомку под косяк на высоте дверного замка и резко налегла. Дверь, треснув, распахнулась. Лэм с неподобающим толстяку проворством ворвался внутрь, выставив зажатый в обеих руках «хеклер и кох». Резко сделав пару шагов вправо, ударом ноги распахнул дверь в пустую комнату и прокричал: «Полиция! Не двигаться!» Ривер тремя прыжками взлетел по лестнице на второй этаж. Здесь была темнота: никаких желтых полосок, выдающих контуры освещенных изнутри дверей. Пригнувшись, он ворвался в первую комнату, крутанулся с выставленным вперед пистолетом. «Не двигаться!» Пусто. Только пара матрасов на полу да расстегнутый спальный мешок, словно сброшенная в линьке кожа. Снизу крикнули. Он выскочил обратно на лестницу и пнул вторую дверь. Та же картина. Крик снизу повторился: Лэм звал его. За последней дверью оказалась уборная. Он дернул за шнурок выключателя. Под одним из кранов цвело зеленое пятно, а на перекладине над ванной висела рубашка. Влажная. Лэм снова выкрикнул его фамилию. Ривер поспешил вниз.

Силуэт Лэма вырисовывался в конце коридора. Стоя в дверях кухни, Лэм смотрел на что-то на кухонном полу. Рука с пистолетом была опущена.

— Наверху все чисто, — доложил Ривер.

— Уходим, — сказал Лэм.

Голос звучал зловеще. Надорванно.

За спиной Ривера появилась Луиза Гай, обеими руками сжимая ломик.

— Что там?

— Уходим. Немедленно.

Ривер подошел поближе и сделал шаг на кухню.

Тело на полу некогда было большего роста. Теперь оно распростерлось в кровавой луже, над которой деловито жужжала мясная муха.

— Боже милостивый… — выдохнула Луиза.

На кухонном столе лежала голова, весьма неаккуратно отделенная от тела своего бывшего хозяина.

Ривер повернулся, отпихнул Луизу и едва успел выбежать на улицу, где его тут же вырвало.

Они пересекли черную реку в синей машине, с мыслями, залитыми красным. Одного взгляда на заляпанные кровью рукава и обувь было достаточно для взятия с поличным, не потребовалось бы никакой криминалистической экспертизы.

— Обязательно было его? — спросил сидящий за рулем.

— Да.

— Он же…

— Он же — что?

— Я просто…

— Что ты — просто?

— Я просто не готов был, чтоб так вот.

— Ну да. Конечно.

— Я серьезно.

— Не готов? Думаешь, он сам был особо готов? И что? Какая нахер разница? Сдох, и хер с ним.

Так оно и было. Он сдох. Его голову оставили на кухонном столе.

Дохлее некуда.

— Телефоны. Быстро!

Плохо соображая, они принялись нашаривать телефоны.

— Харпер где?

Харпер уже бежал к ним.

— Что произошло?

— Телефон давай, — сказал Лэм.

— Телефон?

— Дай сюда!

Мин Харпер выудил из кармана мобильник, добавил его к трем телефонам у Лэма в руках и ошеломленно разинул рот, когда Лэм спустил все четыре в решетку ливневого стока.

— Так. Теперь марш за Хо, Лоем и Уайт. Я поеду за Стэндиш.

Для Ривера все это звучало словно во сне; звуки то расплывались, то снова обретали отчетливость; и ближайший уличный фонарь тоже поплыл. В ногах ощущалась невесомость, его сейчас, наверное, может опрокинуть даже ветерком. На дом смотреть не хотелось; на дом, с его дверью нараспашку, с его кухней, со столом, на котором восседала отрубленная голова. Словно голова может восседать. Словно голова может восседать…

— Твою мать, Картрайт! Прекрати немедленно!

— Я его раньше видел, — сказал Ривер.

— Мы все его раньше видели, — сказал Лэм.

Дрожащей рукой Луиза Гай откинула волосы со лба. Мин Харпер коснулся ее локтя, но она стряхнула его ладонь.

— Он из наших, Картрайт. Из слабаков. А теперь шевелитесь. Собирайте остальных. К себе домой не заходите.

Ривер взглянул на Мина с Луизой и безошибочно прочел выражение на их лицах.

— Мы же не знаем, где они живут.

— Укрепи меня, Господи! — вздохнул Лэм и скороговоркой продиктовал адреса: Балем, Брикстон, Тауэр-Хамлетс.

— А потом куда?

— На могилу Блейка. Не тяните.

Они разъехались на разных машинах.

Всего минуту спустя на улице появились два черных фургона, откуда один за другим посыпались люди.

— Засланец.

— Но…

— Никаких, нахер, «но». Засланец. Не обсуждается.

Он сделал рубящий жест ладонью.

В мыслях оба увидели, как на пол падает голова.

— Я…

— Ты — что?

— Я просто…

— Ты просто очканул.

— Ты же его убил.

— Мы, мы его убили.

— Я понятия не имел, что ты собирался сделать.

— А ты думал, мы в игрушки играем?

— Но это же все меняет!

— Ты просто очкун. Ничего это не меняет.

— Совсем ничего не меняет? Мы прикончили легавого!

— Шпика.

— Шпик, легавый — какая разница? Думаешь, они это так оставят? Думаешь, они… Ты чего?

Керли, запрокинув голову, разразился хохотом без намека на веселье.

Диана Тавернер сидела у себя в кабинете. На часах было начало четвертого, и сотрудников в оперативном центре почти не было, лишь пара юнцов, склоняясь над консолью управления, координировали наблюдение за одной зоозащитной организацией. Тавернер только что положила трубку. Группа вооруженного реагирования (умельцы) посетила дом близ вокзала Ватерлоо, где не обнаружила никого, кроме трупа. Ему отрезали голову. Хорошим, если можно было так выразиться, известием стало то, что декапитацию осуществили посмертно.

Отпечатки пальцев должны были вот-вот поступить, но она и без них уже знала, чей это труп. Это был не Хасан Ахмед, а следовательно, это был Алан Блэк. Ее агент. Где Джексон Лэм и его команда — неизвестно. Итак, ее предыдущие опасения оправдывались: все еще больше пошло наперекосяк. Значит, она поступила разумно, активировав аварийный план действий.

Словно в продолжение этой мысли зазвонил телефон. Ингрид Тирни, начальство. Сегодня они уже разговаривали: Тавернер связалась с ней после встречи на набережной канала. В данный момент Тирни была где-то над Атлантическим океаном, ближе к Нью-Йорку, чем к Лондону.

— Ингрид, — сказала она.

— До меня доходят всякие слухи. Что происходит, Диана?

— Как я и говорила, Джексон Лэм.

— Ты уверена?

— Все указывает именно на это. — Она подалась вперед и прочно уперлась лбом в раскрытую ладонь. Уверенная поза придает голосу убедительность. — Труп в районе Ватерлоо? Алан Блэк. Один из бывших лэмовских. Официально уволился в прошлом году, но, судя по всему, не до конца. Похоже, Лэм все это время держал его в игре.

— Боже святый. Это что-то невообразимое.

— Похоже, Лэм затеял это похищение, чтобы потом ходить в героях. А может, чтобы таким образом поддержать репутацию Конторы. Так или иначе, все покатилось в тартарары. Его внедренный агент убит, а остальные исчезли вместе с Хасаном Ахмедом. И теперь вряд ли станут дожидаться заявленного срока исполнения угрозы.

— Господи помилуй, Диана! Это все на твоей ответственности…

— На моей? Насколько мне известно, Слау-башня не подпадает под мою юрисдикцию. Напоминаю для протокола, прежде чем мы начнем разбираться, кто тут виноват. Давай не будем множить сущности. Убитый — один из людей Лэма. В конце концов, Лэм ведь даже точно знал, где они прячутся!

— Значит, он тоже там был, близ Ватерлоо?

— Был. Где он сейчас, не знаю. Но мы его вычислим.

— Успеешь?

— Ингрид, в данный момент ему известно о местонахождении Хасана Ахмеда ровно столько, сколько нам. Его операция провалилась. Сейчас нужно думать о ликвидации последствий. Я понимаю, ты в шоке. Но я всегда говорила, что от него можно ждать чего угодно. А после этой истории с Партнером…

— Осторожнее.

— Официально я не в курсе, что именно там произошло, но у меня есть кое-какие догадки. И любой, кто способен на то, что устроил тогда Лэм, наверняка считает себя неуязвимым и на особом положении. Именно поэтому я и отправила туда Сид Бейкер.

— И что она доложила?

— Что Лэм ведет себя как полоумный затворник. День-деньской сидит в своей берлоге на чердаке, с опущенными шторами. Ничего удивительного, что он в конце концов слетел со всех катушек, Ингрид.

Она слишком часто обращается к ней по имени. Это следует контролировать.

— А что Бейкер говорит по поводу сегодняшнего?

— На данный момент Бейкер не в состоянии ничего говорить. Она среди сегодняшних потерь.

— Мать честная. Я что, пропустила совещание, на котором было решено начать военные действия?

— Мы сейчас всё зачищаем и ликвидируем последствия. Один из людей Лэма находится у меня внизу. Очень скоро из него вытряхнут неопровержимые доказательства. Будет достаточно, если мы продемонстрируем, что Лэм поддерживал связь с Блэком после того, как Блэк уволился из Конторы. Ведь Лэм, как известно, не самый общительный тип.

— Ты слишком рьяно рвешься в судьи.

— Так ведь ситуация-то — полная задница! Как, по-твоему, отреагирует дядя Хасана Ахмеда, когда в доме, где держали его племянника, обнаружится труп бывшего сотрудника спецслужб, пусть даже и действовавшего якобы самовольно? Сколько бы мы потом ни клялись, что Контора тут ни при чем, он все равно заподозрит, что без нас дело не обошлось. А это, на минуточку, человек, которого правительство ее величества хочет видеть в стане умеренно настроенных. Эту ситуацию необходимо разруливать.

— Там сейчас работают твои люди?

— Да. Но это не следственная группа и не эксперты-криминалисты. Если на улике написано «улика», то они ее заметят, а все остальное…

— Значит, они не заметят того, что помогло бы полиции найти Хасана, — закончила за нее Тирни.

Повисла пауза. На телефонном аппарате мигал огонек ожидающей линии — кто-то пытался ей дозвониться. Она проигнорировала индикатор. Трубка в руке словно бы раскалилась, но Тавернер сжала ее так крепко, что рука начала подрагивать.

— Ладно. Бери его.

— Лэма?

— Лэма. Посмотрим, как он все это объяснит.

— А что с Хасаном Ахмедом?

— Я думала, ты обо всем уже позаботилась.

«Играем по лондонским правилам, по лондонским», — напомнила себе Тавернер, а вслух сказала:

— Ингрид, мне нужно услышать это из твоих уст.

— О господи. Убийство племянника Махмуда Гула на нашей территории — это одно. Но если в этом каким-то боком замешаны наши органы — это уже совершенно другое. Оставь Хасана полиции и моли всех святых, чтобы его вовремя отыскали. Но что бы ни случилось, я не желаю видеть никаких упоминаний Пятерки в материалах расследования.

— Лэм, скорее всего, заартачится.

— Он не дурак. Подключи к этому Даффи. И всех остальных тоже забирай.

— Остальных?

— Весь персонал Слау-башни. Слабаков. Задерживай всех и каждого, выясняй, кому из них что известно, прежде чем они создадут еще больше проблем. Я не хочу, чтобы из-за этой истории Пятерку в очередной раз смешали с грязью. Нам и без того прилетает с избытком.

— Считай, что все сделано. Мягкой посадки.

Какое-то время Диана Тавернер сидела неподвижно, глядя на молодняк в оперативном центре. На пустые кресла за рабочими столами, где всего через несколько часов будет сидеть еще больше парней и девчонок, занимаясь все той же неблагодарной работой. Разумеется, каждого из них при поступлении на службу об этом предупреждали, и каждый из них притворился, что поверил. Хотя на самом деле в это никто никогда не верит, не с первого же дня. Каждый из них втайне мечтает о почете и общественном признании. Которого они никогда не получат. Она хотела подарить им героическую и славную победу. Этому тоже не суждено случиться. Все, что она может сделать, — это защитить их от скандала, чтобы, когда он разразится, под огонь попали не они, а никчемный балласт.

Она позвонила умельцам в Ватерлоо:

— Тело испарить. Помещение зачистить.

Зачистка помещений, если чистить как следует, требует применения сильнодействующих средств. Самым лучшим является огонь.

После этого она перезвонила Нику Даффи. Он уже вернулся в Риджентс-Парк и сейчас находился многими этажами ниже ее кабинета.

— Кого?.. Хорошо. Буду через пять минут.

— Кто это был?

— Блэк. Алан Блэк.

Ривер с ним ни разу не встречался. Из Слау-башни Блэк уволился за несколько месяцев до того, как там оказался Ривер. Блэк стал одним из тех, чей энтузиазм, которым он пылал при поступлении в Контору, сошел на нет и угас, задушенный тягомотной рутиной. Ривер понятия не имел, за какие «заслуги» Блэк оказался в компании слабаков. Расспрашивать об этом было сродни копанию в грязных семейных тайнах, сродни выяснению, с кем из прислуги путался какой сластолюбивый двоюродный дядюшка. К тому же для этого необходима была заинтересованность данным вопросом, которая у Ривера напрочь отсутствовала.

Почему тогда лицо Блэка было таким знакомым?

Ривер сидел сзади. Машину вела Луиза; Мин Харпер сидел рядом с нею. В пробегающем свете фонарей лица их выглядели одутловатыми и неприкаянными, но, по крайней мере, не были отделены от туловищ. Кислый привкус рвоты царапал горло. За несколько кварталов отсюда с кухонного стола все еще таращилась на Ривера отрубленная голова, и, наверное, теперь всегда будет таращиться.

А все потому, что Ривер уже где-то видел это лицо. И в тот раз к нему прилагалось туловище. Сейчас он не мог собрать все воедино: приложить лицо к туловищу, а все вместе — к своим воспоминаниям. Но это лишь дело времени. Он умел восстанавливать события в уме и уже прокручивал различные комбинации и возможности, выхватывая их из памяти, будто шары из лотерейного барабана. Победитель все еще не объявлялся, но надо просто немного подождать.

— Ты уверен?

— В том, что это Блэк?

— Да.

— Да, уверен. На кой черт эта сволочь выбросила наши телефоны?

— Чтобы нас не вычислили.

— Спасибо, это я и без тебя знаю. Я имел в виду, с какой стати он боится, что кто-то станет нас вычислять?

Ривер говорил, размышляя на ходу:

— Нас подставили. Предполагалось, что мы осуществим освобождение Хасана Ахмеда. Вместо этого мы обнаружили труп бывшего сотрудника. Вся эта история с Хасаном — спланированная операция. В которой все, что могло пойти не так, пошло не так.

— Откуда Лэм узнал, где они его держат?

— Так ведь он же ходил на свидание с Леди Ди.

— По-твоему, она ему рассказала?

— По-моему, он сам это сказал.

— То есть Лэм ведет эту операцию?

— Не знаю. Возможно. С другой стороны, если бы это была его операция…

— Что тогда?

— Если бы она была его… — Ривер посмотрел в окно. — По-моему, у него хватило бы ума не накосячить до такой степени.

С передних сидений не ответили. Ни Мин Харпер, ни Луиза Гай не состояли в клубе поклонников Джексона Лэма.

— У него при себе аварийная касса, — добавил Ривер. — Если это был его личный провал, он бы давно уже растворился в тумане. А не сказал бы нам ехать собирать остальных…

О иной возможной трактовке данного момента Ривер подумал не сразу. Его спутники опередили его.

— Ага, конечно…

— Именно поэтому мы все и остались без мобильников…

— И носимся как дураки по всему Лондону, пока он сам — где?

— Его никто не просил вызволять меня из больницы, — сказал Ривер. — Зачем ему было это делать?

— Затем, чтобы разузнать, что именно произошло.

— Особенно если все это действительно его затея.

— И что нам теперь делать? — спросил Ривер. — Исполнять приказ Лэма или же ехать прямиком в Риджентс-Парк и приступить к даче показаний?

Ответом ему было молчание двух тел, все еще не вполне трезвых, но уже стряхнувших алкогольный дурман.

Мимо пролетели сине-желтые огни, сопровождаемые завыванием сирены. Возможно, мчались именно по тому адресу, откуда они только что уехали. Но скорее всего — нет. Скорее всего, думал Ривер, в данном конкретном случае зачистка будет осуществлена без лишнего шума. А затем услышал:

— Если он не появится на могиле Блейка, тогда, по крайней мере, мы точно будем знать, что нам кранты.

— А если нам кранты, то будет лучше, если они наступят для всех одновременно.

— Хоть время сэкономим.

Ривер почувствовал что-то вроде признательности, хоть и сам не понимал за что.

— Ладно. Кто-нибудь запомнил адреса?

Не поворачивая головы, Луиза Гай повторила их до последней буквы.

— Круто, — сказал Ривер.

— Если они окажутся фиктивными, то это уже будет знак, так ведь?

— Нам лучше разделиться, — сказал Ривер. — Поезжайте к Лою и Хо. А меня выбросьте здесь. Я вернусь за Уайт.

— С транспортом разберешься?

— Не маленький.

Автомобиль притормозил и остановился. Ривер выбрался наружу:

— До встречи.

Тем временем в другом автомобиле Керли заходился невеселым хохотом.

— Ты чего? Что смешного?

— А ты думаешь, что если бы не засланец, то они просто махнули бы на нас рукой? Даже после того, как мы отрежем чурке башку?

— Отрезать ему башку в наши планы не входило.

— Это в твои планы оно не входило, — отозвался Керли. — В твои личные планы.

Хасан лежал в багажнике. С мешком на голове и со связанными руками. «Только рыпнись или вякни. Вырежу язык нахер».

— Как ты догадался?

— О чем я догадался? — переспросил Керли.

— Ну, что он… засланец.

Керли похлопал по нагрудному карману джинсовой куртки, где лежал мобильник:

— Поступил сигнал, понял?

— Нам же не полагалось иметь мобильники?

— Слава яйцам, что у меня был. А то так и сидели бы сейчас там с этой продажной гнидой. И ждали бы спецназ.

Мобильники иметь при себе не полагалось, так оно и было. Сигнал с мобильника можно засечь, Ларри всегда об этом говорил. Однако что толку сечь сигнал, если не знаешь, кому конкретно принадлежит сам мобильник? Сигнал-то он и есть сигнал, а мобильники имеются у всех и каждого. Поэтому Керли купил трубку с предоплаченной симкой и каждые пару часов звонил с нее Грегори Симмондсу из «Гласа Альбиона». Если Грегори перестает отвечать на звонки, значит на них вышла полиция.

На Симмондса сам Керли вышел через сайт Британской патриотической партии, на котором тот постил под ником Экскалибур88, где «88» означало «хайль Гитлер». Это было вскоре после того, как террориста, осужденного за Локерби, отпустили восвояси. По телику тогда показывали, как он с триумфом вернулся в родные края, где его встречали, словно героя, с оркестром и красным ковром. В то же самое время БНП таскали по судам, потому что организация, куда принимали исключительно чистокровных англичан, была, видите ли, незаконной, а имена истинных патриотов сливались в интернет — открытый призыв к левым отморозкам швырять в окна кирпичи и угрожать родным и близким.

Проблема, как написал тогда в своем посте Керли, решается просто. Белый человек погибает в результате теракта? Берем муслима и вешаем на фонарном столбе. На месте и без разговоров. Любого, первого попавшегося. В конце концов, организаторы взрывов в метро не заморачивались насчет того, кто окажется в подорванных вагонах — дети или сестры милосердия. Повесим одного, потом еще одного, до тех пор пока до них не дойдет, с кем они имеют дело. Дай мне пинка — я дам в ответ два. А потом размозжу черепушку. Именно так и выигрывают войны, а это была именно что война.

После того поста с ним связался Грегори Симмондс из «Гласа Альбиона». Симмондс был коротышкой с высокими идеалами и огромной верой в собственные убеждения. Сколотив состояние на услугах по магистральной логистике (раньше это называлось «грузоперевозки»), он основал «Глас», не желая больше смотреть, как некогда великая держава катится в пропасть стараниями продажных мразей во власти, состоящих на службе у своих заграничных хозяев. Речь его сплошь состояла из тезисов и лозунгов, словно предвыборный манифест, однако словами дело не ограничивалось. «Глас Альбиона» был партией прямого воздействия. У Симмондса нарисовался план и нашлась пара парней, готовых действовать. Не хочет ли Керли к ним присоединиться?

Керли хотел. Он всегда хотел стать солдатом, но с армией не сложилось, и по большей части он сидел без работы, не считая еженедельных дежурств «в черную» в одном ночном клубе, где он исполнял обязанности координатора пропускной политики (раньше это называлось «вышибала»). Все это происходило в Болтоне. А между тем где-то были и города поприличнее, и жизнь поинтереснее…

В общем, так. Командование отсиживалось в блиндажах, но Симмондс разработал план, осуществить который предстояло этим двум парням, Мо и Ларри.

План заключался в казни заложника в прямом интернет-эфире.

Подавляющее большинство, услышав такое, включило бы заднюю. Подавляющее большинство подумало бы, что Симмондс спятил. Однако Керли знал, что Симмондс ждет его реакции, и терпеть не мог делать то, чего от него ожидалось, поэтому он лишь попивал пивко за счет Симмондса и ждал продолжения.

Наконец Симмондс объяснил, что на самом деле отрубать голову никому не придется. Надо просто показать, что они готовы к таким методам. Показать всем, что такое возможно в принципе. В этом-то и заключалась главная идея. Показать, что если дело дойдет до военных действий, то они будут двусторонними. Керли готов принять участие?

Подумав, но не особо долго, Керли согласился. Он готов.

Единственное, что ему не нравилось, — это отсутствие необходимости сделать все взаправду.

Поскольку ни Ларри, ни Мо он как следует не знал, то не доверял им и разыгрывал перед ними дурачка, втайне поддерживая связь с Симмондсом. Сорок минут назад Симмондс впервые позвонил ему сам. На этот раз глас Альбиона был прерывист и напуган. «Скомпрометирована», по его выражению. Информация поступила через контакт в БНП. Операция скомпрометирована. Все отменяется. Им следует уносить ноги. Исчезнуть.

Симмондс не назвал Ларри по имени. Но все было понятно и без этого. Если к ним затесался провокатор, то, несомненно, это Ларри, который умудрялся выдавать каждое принятое решение за свое собственное.

— Куда дальше?

Нарастающая паника в голосе.

Керли невозмутимо ответил:

— Просто веди.

Они все еще были на южном берегу. Главное — не останавливаться и не поворачивать назад.

После звонка Симмондса можно было просто свалить. Сбежать по лестнице и вон из дверей. Его напарники не знали его настоящего имени. В считаные минуты он мог оказаться за много миль отсюда, раствориться в ночной жизни города.

Вместо этого он встал и провел пальцем по замызганной стене спальни. Немного подумал, мысленно адаптируясь к вновь открывшимся обстоятельствам. Затем вышел из комнаты, спустился по лестнице и направился по коридору в кухню.

Топор, словно обычный хозяйственный инвентарь, стоял прислоненным к стене. Деревянное топорище, серо-красное лезвие, как в мультиках. Левой рукой Керли на ходу подхватил его и, не сбавляя шагу, перебросил в правую. Увесистый. Гладкое дерево удобно лежало в руке. Так чувствуют себя солдаты, вскидывая винтовку на плечо.

Мо, сидящий за кухонным столом, заслышав шаги, повернулся вполоборота к двери. Ларри стоял у раковины, с банкой колы в руке. Оба выглядели как обычно: Мо — черная футболка, дурацкая эспаньолка; Ларри — шмыгающий взгляд, щетинистая черепушка, закатанные рукава, стильные джинсы и новенькие кроссовки. Словно играл роль. Словно все происходящее было спектаклем — «мы же не собираемся в самом деле отрезать ему башку». На губах — снисходительная командирская ухмылочка. При виде Керли она отклеилась. Прозвучали слова:

«Ты чего…»

«На фига ты…»

«Совсем охренел…»

Слова скользнули мимо ушей Керли: малозначительные моменты, поглощенные насущной проблемой, решение которой было у него в руках.

Замахнувшись, он описал топором широкую плавную дугу, едва не чиркнув по потолку, и, грациозно расслоив воздух в кухне надвое, до упора утопил лезвие между лопаток получателя.

Плечо содрогнулось отдачей.

Мо изрыгнул кровавую массу и ткнулся мордой в столешницу.

Ларри был балаболом. А Мо был настоящим идеологом.

Сейчас Керли сказал Ларри:

— Не тащись еле-еле. Не привлекаем внимания.

Ларри, надолго теперь расставшийся со снисходительной командирской улыбочкой, прибавил газу.

Рука у Керли все еще ныла отголоском от удара. Не от широкого замаха, но от резкой остановки по прибытии топора в пункт назначения. Он потер локоть, который словно источал жар, как недавно выключенная электролампочка.

В багажнике машины, связанный и с кляпом во рту, лежал Хасан, съежившись, будто пытаясь удержать жизнь внутри.

В зависимости от контекста «внизу» означало в Риджентс-Парке разное. «Внизу» могло означать архив; «внизу» также могло означать подземную парковку. Было и еще одно «внизу», намного ниже, «внизу» значительно более глубокого залегания, чем высота самого здания. И очутиться в этом «внизу» не хотелось никому.

Подземный Лондон, в центральной части города, ненамного уступает размером Лондону надземному. Некоторые элементы этой инфраструктуры открыты для посещения публикой; в первую очередь, разумеется, метро, а также определенные достопримечательности, такие как бункер Черчилля и различные прочие бомбоубежища. Но есть и другие сооружения. Их кодовые названия — «Бастион», «Вал», «Цитадель», «Пиндар» — время от времени становятся известны широкой общественности, однако сами они скрыты от посторонних глаз; все они входят в комплекс «Крепость „Лондон“» и вместе с системой подземных ходов и туннелей образуют инфраструктуру кризисного управления, призванную обеспечить защиту и безопасность не столько жителей столицы, сколько правительственных организаций, в ней оперирующих. Если произойдет катастрофа, будь она биологической, ядерной, природной или вызванной гражданскими беспорядками, именно из этих укрытий станут осуществлять командование и контроль за происходящим. Эти опорные пункты являются основополагающим элементом топографии Лондона, хотя ни в одном атласе-путеводителе их не найти.

Помимо этого, под землей есть и другие секретные объекты, о которых известно еще меньше, типа тех, что размещаются под Риджентс-Парком.

Лифт ехал медленно, но так и было задумано. Каждого, кто попадал сюда против собственной воли, долгий спуск заставлял (если они были в сознании) нервничать и чувствовать свою незащищенность. Диана Тавернер же коротала время, всматриваясь в свое отражение. Для женщины, которая спала четыре часа в течение последних тридцати, она выглядела неплохо. С другой стороны, именно в моменты кризиса она всегда чувствовала себя особенно полноценно. Даже в периоды сравнительного затишья она не позволяла себе расслабиться: ее обычный распорядок (работа — спортзал — работа — винотека — работа — дом) не оставлял много времени на такие вещи, как сон. Сон не являлся приоритетом. Сон означал временную утрату контроля. Пока спишь, всякое может случиться.

Всякое может случиться и пока бодрствуешь. Один из ее агентов, Алан Блэк, убит; убит отморозками из «Гласа Альбиона». После такого в любой другой операции была бы поставлена точка, она развалилась бы словно карточный домик. Потом началось бы внутреннее расследование. Гибель агента всегда пускает круги по воде. Порой эти круги превращаются в волны, в которых идут на дно карьеры.

Но в данном случае игра шла по московским правилам: сверхсекретная операция на чужой территории. В личном деле Блэка говорилось, что он уволился из Конторы в прошлом году и до его внедрения у них с Тавернер состоялась одна-единственная очная встреча. Компашка диванных нациков, именуемая «Глас Альбиона», находилась вне поле зрения спецслужб и до внедрения и начала активности Блэка насчитывала в своих рядах полторы калеки. Подробности операции (явочный адрес, имена сообщников Блэка, их транспорт) не зафиксированы ни в одном служебном документе, не говоря уж — упаси боже — об эфире. Вчерашний доклад Ограничениям был довольно расплывчат: «сбор информации» — это далеко не наблюдение или оперативная разработка, так что, если «Альбион» внезапно сорвался с поводка, прокол не будет поставлен Тавернер в вину… Все это выглядело несколько натянуто, однако Тавернер доводилось латать и не такие дыры в оперативных мероприятиях. Правильно составленный отчет куда весомее любых оперативных умений и навыков.

Лифт замедлил ход и мягко остановился. Диана Тавернер вышла в коридор, разительно отличающийся от коридоров в надземной части здания. Стены здесь были из голого кирпича, а цементный пол испещрен выбоинами и лужицами. Где-то капала вода. Поддержание царящей здесь атмосферы требовало определенных затрат. Тавернер считала, что все это выглядит чересчур театрально, однако эффективность декораций была доказана на практике.

Ник Даффи дожидался, прислонясь к двери. В двери был глазок, сейчас ослепленный задвижкой.

— Без эксцессов?

Ответ читался в самой позе Даффи, тем не менее он его озвучил:

— Как по маслу.

— Вот и хорошо. Берите остальных.

— Остальных?

— Остальных слабаков. До одного.

— Ясно, — ответил он, однако с места не сдвинулся. — Я, конечно, понимаю, что это не моего ума дело. Но все-таки что происходит?

— Совершенно верно. Не вашего ума.

— Понятно. Приступаю к исполнению.

Он направился к лифту, но обернулся, когда она сказала вслед:

— Ник, извините. Как вы, наверное, уже догадались, все пошло через жопу. — Вульгаризм ошарашил саму Тавернер в не меньшей степени, чем Даффи. — Эта ситуация с заложником оказалась не тем, что мы предполагали.

— И к этому причастна Слау-башня?

Она не ответила.

— Господи Исусе, — сказал он.

— Берите их всех. Поодиночке. И вот еще, Ник… мои соболезнования. Вы же дружили. С Джедом Моди.

— Мы когда-то работали вместе.

— По версии Лэма, он споткнулся, упал и свернул себе шею. Хотя…

— Хотя — что?

— Окончательные выводы пока делать рано, — ответила Тавернер. — Но Лэма берите лично. И будьте с ним начеку. Он не так прост, как кажется.

— О Джексоне Лэме мне все известно, — заверил ее Даффи. — На его счету один из моих коллег.

— Тогда вам следует знать следующее… — Она на миг замялась. — Если он причастен к похищению, то скорее исчезнет, чем даст привести себя сюда. Он опытный боец.

Даффи ждал продолжения.

— Я не могу вам приказать, Ник. Однако если окажутся пострадавшие, я предпочитаю, чтобы они были среди них, а не среди нас.

— «Мы» и «они»?

— Никто не предполагал. Так получилось. Ступайте. Владычицы снабдят вас локациями мобильных. Возвращайтесь быстрее.

Даффи скрылся в лифте.

Набирая код на панели, чтобы открыть дверь, к которой прислонялся Даффи, Диана Тавернер думала о Хасане Ахмеде, чья судьба утратила приоритетное значение. У Хасана оставалось два возможных варианта: либо его обнаружат живым где-нибудь на перекрестке, либо найдут труп в канаве. Второе было более вероятным. После убийства Блэка альбионщики навряд ли оставят Хасана в живых. Тавернер на их месте медлить не стала бы. Но возможно, это чисто личностное. Тавернер всегда держала в приоритете свою собственную безопасность.

Панель пискнула. Дверь открылась.

Она вошла внутрь, готовая сломить и подчинить слабака.

Никаких звуков из багажника не доносилось. Хорошо бы снова дать чурке хлороформ, но за хлороформ отвечал Мо, и хрен его знает, где он хранил свои запасы. Мо отвечал практически за все аспекты операции: выбор цели, организация укрытия, вся интернетная хрень. Ларри полагал, что всем командует он, тогда как на самом деле всем заправлял Мо. Засланец хренов.

— Может, просто вышвырнем его? — внезапно предложил Ларри.

— Где?

— Да где угодно. Бросим тачку и свалим.

— А дальше что?

— Ну… просто растворимся.

Ага. Никто и никогда не растворяется. Просто оказывается в каком-то другом месте.

— Веди давай, — сказал ему Керли.

Отголосок удара все еще пульсировал в плече. Топор по бородку вошел в спину Мо (похоже было, будто у того вдруг отросла дополнительная конечность), а потом всюду была кровища, включая ту, что бухала у Керли в ушах. У Ларри отвисла челюсть, и он, возможно, вскрикнул, а может, и не вскрикнул. Трудно было сказать. Все произошло в считаные секунды. Мо выхаркнул остатки жизни на кухонный стол, а рука Керли тем временем гудела и пела. Песнь силы.

Но отрезать голову, оставлять ее на столе… Зачем он это сделал?

Затем, что так рождаются легенды.

Мимо тянулись витрины. Но даже те заведения, названия которых выглядели знакомо, на поверку оказывались убогой подделкой: «Майкдональдс», «Найкс»… Все вокруг было таким же, как и везде; в этом мире он родился и вырос. Но раньше все было по-другому. Именно это вещал глас Альбиона — Грегори Симмондс. Раньше все было по-другому, и, если чистокровные сыны Британских островов хотят снова обрести то, что принадлежит им по праву рождения, все должно стать так, как было раньше.

Он оглянулся. На заднем сиденье лежало оборудование: камера, штатив, ноутбук со всеми своими проводами. Как все оно работает, он толком не знал, но это было не важно. Главное — сначала заснять все на камеру, а потом уж разбираться, как выложить в интернет.

Там же лежал и завернутый в одеяло топор. На тех видео, которые он видел, они всегда орудовали мечами — огромными изогнутыми тесаками, перерубающими кость, словно пачку масла. У Керли же был классический английский топор. В каждой избушке свои погремушки.

У него вырвался смешок.

— Ты чего?

— Ничего. На дорогу смотри.

Легенды. В пивняках, в кварталах малоимущих, в интернете — везде, где люди все еще свободно говорят то, что думают, и не боятся угодить за свои слова на нары, они станут героями. Потом, разумеется, придется долго скрываться, идти постоянно на полшага впереди легавых. Его назовут героем-победителем и Робин Гудом; могучий удар увековечит его имя; он прославится, покажет фанатикам-инородцам, что не они одни способны проливать чужую кровь, что не все сыны Англии боятся отстаивать свои права. Есть те, кто готов оказать сопротивление. Победа будет за ними.

Он покосился на Ларри, заметил, как тот пытается скрыть страх. Очень хорошо. Ларри покамест делал то, что ему скажут, просто потому, что сейчас утратил способность мыслить и принимать решения самостоятельно.

В противном случае он сообразил бы, что скрыться от преследователей гораздо легче одному, а не двоим.

Ларри вел машину.

Новая темнота была теснее предыдущей. Хасану снова надели на голову мешок, а рот заткнули скомканным носовым платком; он лежал со связанными руками, скрючившись и подтянув колени к груди, а при каждом движении в запястья врезался пластмассовый хомутик. Да и если бы его удалось порвать — что толку? Он в багажнике едущего автомобиля. По-прежнему в руках своих похитителей. Только теперь их двое. Потому что третий убит. Его голова осталась на столе в том доме.

Его вывели из подвала и привели на кухню, где на столе была отрубленная голова. Человеческая голова. В луже крови. Что еще сказать? Это была голова, и Хасан, который видел отрубленные головы в кино и часто высмеивал их «нереалистичность», лишь сейчас осознал, что раньше просто-напросто не имел никаких опорных ориентиров для определения степени реалистичности в данном вопросе. А теперь имеет. И знает, что настоящая отрубленная голова мало чем отличается от киношной отрубленной головы, за исключением одной важной детали — она настоящая. Настоящая кровь. Настоящие волосы и зубы. Вообще все настоящее. А значит, и то, что ему было сказано — «Мы отрежем тебе голову и выложим это в интернет», тоже было настоящим. «Тварь черножопая».

Он обмочился, и комбинезон прилип к ляжкам. Хорошо было бы его снять и чем-нибудь вытереться. Хорошо бы принять душ, переодеться и лечь спать, где-нибудь, лишь бы не в багажнике машины на ходу. Если бы ему предложили загадывать желания, то именно с этого края он бы сейчас и приступил: оказаться на свободе и в безопасности, а о чистых штанах можно будет позаботиться как-нибудь на досуге.

Внутренний комик молчал. Есть вещи, о которых не шутят. На еженедельных собраниях студенческого кружка сатириков данный постулат регулярно подвергался самому бесцеремонному попранию. Любого, кто его озвучивал, немедленно объявляли фашистом. Свобода слова была превыше любых представлений о вкусе и приличиях. Хасан Ахмед разделял эту позицию. Ну а как же еще? Когда он наконец выйдет на сцену, к микрофону, для него не будет никаких табу. Дерзко и жестко. Никаких запретных тем. В этом заключается негласный уговор между комиком и его аудиторией: выкладывать все как есть, всего себя — навыворот. Вот только Хасан, увидев отрезанную голову на кухонном столе, немедленно понял, что делать это предметом шутки нельзя ни при каких обстоятельствах. А если даже и можно, то сам он такого уже не сделает, ведь это неопровержимо доказывает, что его похитители действительно способны отрезать человеку голову.

Тряска и болтанка продолжались. Хомутик на запястьях не перетирался. Хасану не посчастливится вырваться на свободу, а придется лежать и мучиться до тех пор, пока машина не окажется в месте прибытия. И тогда Хасан тоже окажется в месте своего прибытия. И это его последняя поездка.

И даже если бы он смог. Даже если бы он смог придумать самую лучшую шутку на свете. Даже если бы он смог придумать самую лучшую шутку на свете о том, как человеку рубят голову, Хасан такой шутки никогда не придумает, потому что Хасану не суждено больше придумывать шутки. Если честно, он не так уж и много их придумал. А если быть предельно и беспощадно откровенным, если говорить начистоту, как следует по негласному уговору между комиком и его аудиторией, то приходилось признать и следующее: смешить он не особо умел. Да, он умел рассказывать анекдоты. Умел импровизировать. Умел распустить шутовской клубок и протянуть комедийную пряжу от одного заезженного ориентира к другому: старые бабки в магазинах, подростковые чатики и смурные рожи в общественном транспорте. Но все это он делал лишь в уме. Он ни разу в жизни не вывернул себя наизнанку публично. А теперь и не вывернет. Это так и останется одним из пунктов в списке того, что Хасан планировал сделать после своего двадцатилетия; и этому списку теперь не суждено ни разрастись, ни сократиться, потому что Хасану никогда уже не стукнет двадцать.

Потому что теперь они его ни за что не отпустят. То есть не отпустят живым. «Мы отрежем тебе голову и выложим это в интернет. Тварь черножопая».

Машину швыряло и бросало из стороны в сторону. Хасан хотел ужаться и стать совсем маленьким. В мыслях он давно уже спасся семьюдесятью разными способами, но телом оставался в багажнике.

Бытует расхожее мнение, что угонщик в процессе угона испытывает прилив адреналина, но это, видимо, справедливо лишь для тех угонщиков, кто не прошел сквозь стрельбу, кровь и отрезанные головы непосредственно перед хищением транспортного средства. Означенным транспортным средством был убитый «остин», припаркованный в переулочке, и Риверу еще подумалось, что когда владелец обнаружит пропажу, то, скорее всего, вздохнет с облегчением. Запасного комплекта ключей не нашлось ни в бардачке, ни за зеркалом заднего вида, зато в бардачке обнаружился мобильник — серый увесистый кирпичик, дальний предок телефона Ривера. На то, чтобы закоротить двигатель, ушло минут семь, что, наверное, на шесть минут и пятьдесят секунд хуже профессионального рекорда. Ривер отправился обратно тем же маршрутом, перебрался через реку в районе Блэкфрайерс, после чего попытался позвонить в больницу с найденного телефона, но тот работал по предоплате, а на счету у владельца было пусто.

Тут у него и случился прилив адреналина, пускай и незваный. Наверное, полегчало бы, вышвырни он мобильник за окно, однако Ривер пошел иным путем и отчаянно выругался. Сквернословие помогало. Оно помогало не думать о том, что Сид могла умереть; а еще оно помогало избавиться от стоящей перед глазами картинки: человеческая голова на кухонном столе, грубо отделенная от тела бывшего хозяина.

Но почему же лицо показалось ему знакомым?

Думать об этом не хотелось, но он знал, что надо… Ответ на данный вопрос хранился где-то в подсознании, а значит, его можно было отыскать. Ривер перестал ругаться. Вспомнил, что на задании, и, затормозив у перекрестка, огляделся по сторонам, пытаясь сориентироваться. Он находился на Коммершэл-роуд; надо было доехать до Тауэр-Хамлетс и забрать Кей Уайт. Его обогнула машина сзади, ее водитель выразил свое мнение серией резких гудков. Ривер снова выругался. Порой хорошо иметь видимого врага.

Потому что враги невидимые уже порядком поднадоели, с тоской подумал он.

Отогнав мысли об отрезанных головах, Ривер тронул машину с места. Парой минут позже он нашел нужный ему поворот с главной дороги: слева появилась кирпичная трехэтажка, стилистическое родство оконных рам и водоотводов которой выдавало принадлежность здания жилтовариществу. Ярдах в двадцати дальше, перегородив проезжую часть точно напротив входной двери, которая запросто могла быть входной дверью Кей Уайт, стояла та самая машина, что обсигналила Ривера несколькими минутами раньше: движок работал, фары горели. За рулем вырисовывался широкоплечий силуэт. Подав назад, Ривер припарковался у тротуара и разомкнул провода зажигания. Вышел из машины и, не оборачиваясь, двинулся в обратном направлении, к главной дороге. Свернул за угол, припал на одно колено и осторожно выглянул, как раз в тот момент, когда Кей Уайт вывели из дому и посадили в поджидающий автомобиль.

Вывели ее не силой, без наручников. Сопровождающий придерживал ее под локоть, и со стороны — если не знать, что происходит, — все выглядело так, будто ей учтиво помогают. Сопровождающий усадил Кей на заднее сиденье, обошел машину и сел рядом. Машина отъехала. Шансы хоть как-то помешать происходящему сравнялись у Ривера с нулем еще до того, как он прибыл на место, да и как именно он мог бы этому помешать, представлялось довольно смутно. Его последнее вмешательство закончилось тем, что Сид распласталась на тротуаре.

Машина доехала до дальнего конца улицы, свернула за угол и скрылась.

Ривер вернулся к «остину» и угнал его еще раз.

Для Струана Лоя вечер начался многообещающе. У него было назначено первое за три года свидание, к которому он подготовился не менее тщательно, чем к восхождению на Эверест: в роли базовых лагерей выступали винотека, итальянский ресторан и ее квартира. Сначала все шло как по нотам, в том смысле, что в базовый лагерь номер один она таки явилась, что уже было грандиозным успехом; во втором базовом лагере дела пошли несколько хуже — посреди трапезы она встала из-за стола и ушла; таким образом, координаты третьей базы остались неизвестными. Дома Лоя ждали неприбранная постель и три часа сна, прерванного появлением Ника Даффи.

Теперь он сидел и моргал под резким светом в комнате подземного этажа. Мягкую обивку стен здесь покрывала черная синтетическая ткань, источающая запах хлорки. Точно по центру комнаты стоял стол, а с торцов стола — два стула с прямыми спинками, один из которых был намертво привинчен к полу. Именно на этом стуле Лою и было сказано сидеть.

— Так что вообще происходит? — обратился он к Диане Тавернер.

Он старался, чтобы голос его звучал как можно естественней и беззаботней, однако преуспел в этом не больше, чем обычно удавалось Гордону Брауну.

— А почему вы считаете — что-то происходит, Струан?

— Потому что меня посреди ночи привезли сюда.

«Сразу видно, что одевался ты в потемках», — подумала Тавернер.

— Ник Даффи доставил вас сюда согласно моему указанию, — ответила она. — В подвале мы с вами потому, что я не хочу, чтобы о вашем присутствии узнали. Наша с вами беседа имеет место не потому, что вы совершили какой-то проступок. Наоборот, она имеет место именно потому, что я почти уверена в том, что никакого проступка вы не совершали.

Это «почти» было сказано с очень легким нажимом, что не ускользнуло от внимания собеседника.

— Приятно слышать, — отозвался он.

Тавернер молчала.

— Я и сам прекрасно знаю, что ничего такого не совершал.

— Ничего какого?

— Просто фигура речи.

Она ничего не ответила.

— Я имел в виду, что знаю, что ничего не совершал.

Она ничего не ответила.

— По крайней мере, ничего с тех пор, как… Ну вы сами знаете.

— С тех пор, как в электронной переписке выразили предположение о том, что ваш — и мой — начальник Ингрид Тирни завербована «Аль-Каидой»?

— Это все из-за того наряда, в котором она появилась на «Времени вопросов», помните? Ну, типа бедуинского…

Она ничего не ответила.

— Я же просто пошутил.

— У нас тоже есть чувство юмора. Иначе вы моментально оказались бы тогда за решеткой и сидели бы по сей день.

Лой сморгнул.

— Я просто пошутила, — сказала она.

Он неуверенно кивнул, словно только что осознал, насколько несмешными бывают некоторые шутки.

Диана Тавернер посмотрела на часы, не скрывая этого от собеседника. Ему сейчас будет предоставлен один-единственный шанс выкарабкаться из опалы. И решение ему предстояло принять незамедлительно. О том, чтобы хорошенько все обдумать и продолжить разговор наутро, речи быть не могло.

— Значит, вы теперь в Слау-башне, — сказала она. — Ну и как вам там?

— Знаете…

— И как вам там?

— Не очень.

— Тем не менее вы не уволились.

— Нет. Ну…

Она ждала.

— В общем, если честно, я просто не знаю, чем еще смогу заняться.

— И все еще надеетесь, что однажды вас снова пустят наверх.

— Наверх?

— То есть в Парк. А хотите услышать одну действительно смешную вещь, Струан? Угадайте, сколько человек сумело вернуться из Слау-башни обратно в Риджентс-Парк?

Он сморгнул. Ответ ему был известен. Ответ был всем известен.

Тем не менее она его озвучила:

— Ровно ноль. Такого никогда не случалось.

Он снова сморгнул.

— Это, однако, не означает, что такое невозможно в принципе. Всякое может случиться.

Теперь он смотрел на нее не моргая, и в его глазах словно бы завертелись шестеренки, ловко укладывая различные перспективы в надлежащие пазы.

Он ничего не ответил, но поза его слегка изменилась. Он чуть подался вперед, будто стал участником беседы, а не сидел на допросе.

— Замечали ли вы что-либо необычное в Слау-башне в последнее время?

— Нет, — ответил он с твердой уверенностью в голосе.

Она молчала.

— Во всяком случае, мне так кажется, — добавил он.

Она снова взглянула на часы.

— А в каком смысле — необычное?

— Активность. Активность, выходящая за рамки обычной повседневной деятельности.

Он задумался. Пока он думал, Диана Тавернер взяла сумочку, висевшую на спинке стула. Из сумочки она достала черно-белую фотографию три дюйма на пять и положила в центре стола. Повернула ее к Лою:

— Узнаете?

— Алан Блэк.

— Ваш бывший коллега.

— Да.

— Видели его в последнее время?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

— Вы точно не видели его в последнее время в компании Джексона Лэма?

— Точно.

— Что ж, тогда у нас возникает некоторая проблема.

Она откинулась назад и ждала.

— Проблема? — переспросил он наконец.

— Именно, — подтвердила она. — Проблема. Скажите мне, Струан, как вы смотрите на то, чтобы помочь нам эту проблему решить?

В глазах Струана Лоя снова завертелись шестеренки.

— Может, лучше зайти сзади?

— А как зайти сзади?

— Может, там есть проход.

Мин Харпер и Луиза Гай сидели в машине у дома Хо. Едва они припарковались на единственном свободном месте у тротуара, как появилась еще одна машина, сбавила ход, проехала мимо и остановилась в глубине улицы. Оба молча наблюдали, как из машины вышел человек.

Они находились в Балеме, в двух шагах от железнодорожной ветки. Поездка в Брикстон за Струаном Лоем оказалась пустой тратой времени: Лой либо не ночевал сегодня дома, либо умер во сне. Как и все остальные слабаки, Лой жил один. Эта закономерность показалась Мину Харперу поразительной; он удивился, почему раньше никогда не обращал на нее внимания. Он понятия не имел, жил Лой в одиночку по собственному желанию или же волей обстоятельств: развод, разрыв-разъезд или еще что. Такая плохая осведомленность о личной жизни коллег представлялась ему просчетом, и он хотел обсудить это обстоятельство с Луизой, но она была за рулем. Принимая во внимание количество употребленного ими спиртного, лучше было не отвлекать ее от дороги. Если уж на то пошло, то у них сейчас есть темы для разговоров поважнее, но их лучше обсудить потом. Сейчас ни с того ни с сего их отправили на оперативное задание. Как это произошло?

— Ну что…

Человек, за которым они наблюдали, скрылся из виду.

— Ладно. Давай попробуем.

Пересекая дорогу, Мин почувствовал, как пола пиджака тяжело постукивает в бедро. Пресс-папье. В кармане до сих пор лежало пресс-папье, которым он вооружился, готовясь отразить атаку неизвестного, оказавшегося Джедом Моди. Не вынимая орудия из кармана, большим пальцем он потер гладкую поверхность. Воспользоваться пресс-папье так и не пришлось. Нужды не было. Оба кувырком слетели по лестнице, но на ноги поднялся лишь Мин. Этот факт, наверное, подлежит занесению в какой-то гроссбух, в колонку напротив той, где записано, как он однажды вышел из вагона метро, оставив позади компакт-диск, и как вслед за диском его служебные перспективы со свистом унеслись в черную дыру туннеля.

Джеда Моди он не любил, однако было не особо приятно ощущать себя непосредственно причастным к его смерти. Наверное, он еще не до конца разобрался в своих чувствах по этому поводу. С того момента все завертелось так быстро, что не было времени как следует все обдумать.

Потом разберемся, решил он. На этой мантре можно долго-долго плыть по течению. «Потом разберемся».

— Как думаешь?

— Можно попробовать.

На задах они обнаружили узкую немощеную тропку между двумя рядами заборов. Тропка была неосвещенная и заросшая кустарником с обеих сторон, а фонаря у них при себе не было. До дома Хо нужно было пробраться всего мимо трех других. Луиза пошла вперед. Ветки кустов были мокрые и все в паутине. Под ногами хлюпала грязь. Они шли так близко друг за другом, что, если бы один из них поскользнулся, навернулись бы оба. В любой другой ситуации это было бы уморительно.

— Этот?

— По-моему, да.

На верхнем этаже горел свет. Похоже, у Хо там зимний сад. Они полезли через хлипкий деревянный заборчик; как только Мин спрыгнул в мощенный плиткой садик, вслед ему прогремел сухой треск проломившейся штакетины, словно выстрел. Он замер, ожидая, что сработает сигнализация или завоет сирена, но звук просто растворился в темноте. Шторы не дрогнули, не раздались встревоженные голоса. Рядом на землю спрыгнула Луиза Гай.

Они подождали еще немного. Мин опустил руку в карман и снова провел большим пальцем по гладкой поверхности пресс-папье. Затем двинулись к двери, ведущей из сада в дом.

Когда они подошли ближе, Мину послышалось, будто играет музыка.

С верхнего этажа доносилась музыка, а ночной воздух над домом подсвечивался через окно в крыше. А время-то — пятый час, что ли? Даже стоя на улице, Дэн Хоббс слышал музыку.

«Живи я по соседству, — подумал он, — давно уже свернул бы шею засранцу. Зафигачил бы ему помойный бак в окно, а когда выйдет полюбопытствовать — взял бы за глотку и давил, пока моргалки не лопнут, как виноградины».

Нынче ночью Дэн Хоббс был не в самом хорошем расположении духа.

Он надавил на дверной звонок.

После мимолетного рандеву с Джексоном Лэмом в больнице он очнулся на полу. Никаких явных повреждений не наблюдалось, однако в целом ощущение было такое, будто на нем хорошенько оттоптались. Кладовка стояла нараспашку. Ривер Картрайт исчез. Хоббс поднялся и пошел наверх, где немедленно столкнулся с только что прибывшим Ником Даффи.

И Хоббсу пришлось на собственном опыте узнать, как именно происходит обливание дерьмом.

— Подходит какой-то жирдяй. Откуда мне было знать, что…

— Помнишь Сэма Чапмена? Жучару Сэма?

Хоббс помнил.

— Так вот, Жучара Сэм как-то сказал, что не боится никого на свете, кроме жирдяев с вонючим ртом и в рубашках не по размеру. И знаешь почему?

Хоббс не знал.

— Потому что однажды — упаси боже — кто-то из этих жирдяев может оказаться Джексоном Лэмом. И к тому времени, когда ты это поймешь, ты расстанешься с обедом, ботинками и большей частью зубов. Вот так. А теперь вали нахер в Парк.

Через два часа, в течение которых злость росла и наливалась, поступил новый приказ: доставить еще одного слабака.

— Звать Родерик Хо, — сказал Даффи и продиктовал адрес. — Задрот-компьютерщик из Слау-башни. Думаешь, на этот раз справишься самостоятельно?

Хоббс досчитал до трех. Вообще-то, субординация, мягко говоря, активно культивировалась в Конторе, но ни один настоящий Пес не действовал строго по протоколу.

— Как два пальца, — ответил он шефу. — Вы сами сказали, что даже Сэм Чапмен не пошел бы на Лэма в одиночку, а ведь я не знал, что это был Лэм. Так что не надо мне тут, ладно?

Повисла двенадцатисекундная пауза. Затем Даффи сказал:

— Вообще-то, толку от тебя как от резинового якоря. Но с Хо справится и моя четырехлетняя племянница, так что его я тебе доверяю.

Стараясь, чтобы голос не выдал облегчения и радости, Хоббс осторожно спросил:

— Насколько жестко?

— Вэ-у.

На жаргоне Псов «В. У.» означало «взять и успокоить». То есть без привлечения внимания окружающих.

— И учти, Дэн… Если снова облажаешься, вся твоя семейка мигом вылетит на улицу.

Он не облажается. Понятно, что прошлых косяков это не загладит, однако, во всяком случае, он докажет, что сдавать его в утиль рано. И теперь, и в дальнейшем.

А когда ему снова попадется Джексон Лэм…

Но он быстро отбросил эту мысль. Жажда мести — прямая дорожка к провалу.

И вот теперь он стоял у дома Хо. Изначально он предполагал проникнуть через сад, но музыка все меняла. Хо не спит. Возможно, он там не один. Возможно, у задротов тоже бывают гости. Как знать.

Гости или нет, но дверь отпирать никто не торопился. Он снова надавил на кнопку звонка и на этот раз держал не отпуская.

Один раз уже обжегшись сегодня, он подготовился к заданию как следует, вернее, запросил Владычиц данных предоставить ему полную информацию по объекту. Персональное дело Родерика Хо упало ему в «блэкберри» еще до того, как он сам сюда добрался. Даже по внешности Хо можно было понять, что, не будь он супергуру в компьютерах, его бы давно уже вышибли вон, просто чтобы не позорить Контору. Один из тех мозгляков, что надевают респиратор, спускаясь в метро. Ну а если личное дело врало и Хо на поверку окажется пропавшим двоюродным братом Брюса Ли, то и это не беда. Хоббс тоже знает пару-тройку приемчиков.

Музыка вроде как запнулась? В доме что-то явно произошло. Не отрывая пальца от кнопки звонка, Хоббс вглядывался в дверное стекло «под агат». Изнутри приближался расплывчатый силуэт.

Родерик Хо еще не ложился. Родерик Хо вообще мало спал, а уж сегодня-то и подавно было не до сна. Сегодня надо было кое с кем поквитаться.

По пути домой он купил два огромных пакета кукурузных чипсов по акции, но выронил их на пешеходном переходе, когда какой-то нетерпеливый мудак на «лексусе» неожиданно бибикнул… Хо нагнулся за пакетами, и очки соскользнули с носа, а мудак на «лексусе» снова посигналил. Развлекался, ясное дело. Убивал таким образом время, которое вынужден был терять, ожидая, пока какой-то там, мать его, пешеход перетащит свою тушку через «зебру». Нет, ну что за хрень?! Ведь дороги — они для автомобилистов и автомобилей, так? И в частности, для него и его автомобиля с регистрацией SD 123. Хо нашарил очки, подобрал пакеты с чипсами, сделал шаг в сторону, и «лексус» тут же с ревом рванул и умчался, а Хо моментально исчез из памяти водителя. В лучшем случае остался там лишь хохмой: «…И тут китаеза как подпрыгнет!»

Это случилось ранее.

А вот что происходило теперь.

За регистрационным номером SD 123 скрывался некий Саймон Дин из района Коллиерс-Вуд, на юго-западе Лондона, однако Хо не потребовалось бы просидеть за компьютером до четырех утра, чтобы это выяснить. До четырех утра Хо засиделся, методично, шаг за шагом, переворачивая всю жизнь Саймона Дина вверх дном. До сегодняшнего вечера Саймон Дин работал — и, надо полагать, и теперь все еще думал, что работает, — менеджером по продажам в одной страховой фирме. Однако сегодня, прямо перед тем, как отправиться домой, он написал заявление об уходе на имя шефа, приложив к заявлению подробное изложение своих намерений касательно дочери-подростка последнего, что подтверждалось и копиями в хорошо защищенной резервной базе данных по внутренним коммуникациям сотрудников. После этого Саймон до упора исчерпал лимит по всем своим кредитным картам, отменил все платежные поручения со своего текущего счета, оформил перевод ипотечной задолженности в другой банк под на удивление малопривлекательную ставку, сменил номер телефона и послал всем и каждому, чьи данные хранились у него в контактах, по роскошному букету в пастельных тонах, приложив к каждому записку с объявлением о своем каминг-ауте. Затем он пожертвовал все сбережения в фонд партии зеленых, радостно пополнил ряды сайентологов и продал с интернет-аукциона свой «лексус»; а в течение ближайших сорока восьми часов Саймону предстояло еще и обнаружить свое имя занесенным в официальный реестр лиц, осужденных за преступления сексуального характера, каковая информация теперь станет доступна и всем жителям его района. Короче говоря, в жизни Саймона Дина наступали не самые счастливые деньки, зато Хо пребывал теперь в изрядно приподнятом настроении, чего давненько не случалось. К тому же и кукурузные чипсы, как выяснилось, не особо пострадали из-за падения.

Неудивительно, что он совершенно потерял счет времени и засиделся допоздна, покуда проигрыватель, автоматически меняя диски, продолжал ночной концерт. Куда удивительнее было, что посреди всех этих виртуальных миражей он умудрился заметить нечто реальное, настоятельно требующее его внимания. Кто-то стоял на пороге его дома. И возможно, стоял там уже некоторое время.

«Да что ж такое-то! — подумал Хо. — Неужели нельзя оставить человека в покое?» Он терпеть не мог бесцеремонного обращения. Вырубив музыку, Хо пошел на первый этаж выяснять, кто посмел его тревожить.

Луиза Гай чувствовала приближение мигрени, которая, возможно, была результатом сегодняшнего присутствия в обществе мертвецов. Два трупа за ночь. Оба — коллеги, хоть Алан Блэк и лишился этого статуса задолго до того, как лишился головы. Еще не войдя на кухню, она почувствовала запах крови и поняла, что сейчас увидит нечто тошнотворное. Но она-то ожидала, что это будет заложник, Хасан Ахмед. А вместо этого — вот вам он, а вот его голова — Алан Блэк. Человек, о котором она ни разу не вспоминала с тех пор, как они виделись в последний раз. Да и до тех пор, если уж говорить начистоту, вспоминала крайне редко.

При виде его у нее перехватило дыхание. Все вокруг замедлилось и поплыло. Тем не менее она сдержалась — не потеряла головы — и, в отличие от Ривера Картрайта, подавила рвотный позыв. Хотя, возможно, лучше бы не подавляла. Как ее характеризует то, что она способна увидеть такое и не вывернуться наизнанку? Неожиданно продемонстрированная уязвимость Картрайта заставила ее изменить свое мнение о нем. Вообще-то, она всегда сознательно избегала общения с сослуживцами, за исключением Мина Харпера, да и то лишь с недавних пор. Вообще-то, тем же самым занимались и все остальные. Все они оказались в одной лодке волею судеб и в результате собственных просчетов и до сегодняшнего вечера еще ни разу не работали как единая команда. И по иронии судьбы работать командой они начали не раньше, чем сама команда стала существенно меньше.

И вот теперь она снова в потемках, на этот раз в садике за домом Хо. Интересно, думала она, как получилось, что Хо живет в отдельном доме с садом, а все ее знакомые ютятся в малогабаритных клетушках? Но что толку предаваться размышлениям о том, почему мудакам всегда везет. Она двинулась через сад к дому, с трудом заставляя себя не скрипеть зубами на ходу. Мин шел рядом. В доме горел свет и играла музыка. Забавно, что Хо, такой осторожный в некоторых отношениях, в других остается дурак дураком. С одной стороны, прилагает массу усилий, чтобы обеспечить неприкосновенность личной информации, и в то же время — бесит соседей концертами посреди ночи.

Они с Мином переглянулись и одновременно пожали плечами.

Луиза постучала в дверь.

— Чего?

Угрюмый мозгляк, немногим старше двадцати, в футболке с портретом Че и в пляжных шортах с попугаями.

Любого из вышеперечисленных атрибутов было достаточно, чтобы раз и навсегда заслужить антипатию Хоббса, самым же неприятным стало то, что это был не Родерик Хо.

— Мне нужен Хо, — сказал Хоббс.

— Чего-чего тебе нужно?

— Хо. Родерик Хо.

— Никаких хо-хо тут нет, чувак. Ты вообще в курсе, что время четыре утра? Совсем крыша нахрен съехала, ходить тут, трезвонить?

Дверь захлопнулась или, вернее, захлопнулась бы, не выстави Хоббс ногу. В уме он еще раз прокрутил информацию, полученную перед выездом на задание, и еще раз заверил себя, что на этот раз не облажался, что это именно тот самый адрес, который продиктовал ему Ник Даффи, а впоследствии подтвердили Владычицы данных. Угрюмый мозгляк снова распахнул дверь, всем своим видом показывая готовность выразить протест. Но получить выигрыш по этой облигации ему так и не удалось. Хоббс коротко и резко ударил его в кадык. С гражданскими всегда так: можно загодя позвонить, предупредить, что собираешься ударить, и все равно застанешь врасплох. Хоббс закрыл за собой входную дверь, перешагнул через распластанное на полу тело и отправился искать Хо.

Когда-то, в незапамятные времена, Родерик Хо, начиная осваиваться во внутренних сетях Конторы, залез в собственное личное дело и поменял там адрес своего местожительства. Спроси его кто, зачем он это сделал, он не понял бы смысла вопроса. Он сделал это по той же причине, по которой никогда не указывал свое настоящее имя в заявлениях на получение дисконтных карт: чтобы не открывать лазейку посторонним. В отличие от Саймона Дина, например, с его персонализированным номером госрегистрации. Вот Саймон и допонтовался. С тем же успехом мог бы раздавать направо-налево визитки с надписью «Лох» и всеми своими банковскими реквизитами. Справедливости ради следует заметить, что его бы не защитил и самый обычный, беспонтовый номер. Но зачем же специально-то подставляться и облегчать жизнь врагу? А что до Родерика Хо, то врагом априори был каждый встречный, до тех пор пока не доказано обратное.

Каким же образом Мин Харпер и Луиза Гай оказались на задворках его дома?

— А?

— Я говорю, у тебя всегда музыка так орет в пятом часу утра?

— Соседи — студенты. Да и какое мне дело? — Хо почесал затылок.

Одет он был в то же, в чем десятью часами ранее покинул Слау-башню, только свитер теперь был присыпан кукурузным крошевом. Что же касалось этих двоих, то он не помнил, как они были одеты днем, однако по их виду можно было сказать, что спать они еще не ложились. В людях Хо разбирался не очень хорошо по причине своей нелюбви к ним, но даже ему было очевидно, что сегодня эта парочка выглядела не совсем обычно. Начать хотя бы с того, что они явились парочкой. Он бы спросил, что стряслось, но сначала нужно было выяснить кое-что куда более серьезное.

— Как вы меня нашли?

— А что? Ты прятался?

— Как? — повторил он вопрос.

— Нам Лэм сказал.

— Лэм — сволочь, — сказал Хо. — Не люблю я его.

— Думаю, это взаимно. Однако же он послал нас за тобой.

— И вот мы здесь.

Хо недоуменно помотал головой, пытаясь сообразить, как Лэм прознал, что он подправил свое личное дело, а также откуда ему, Лэму, стал известен настоящий адрес. Вслед за этой мыслью появилась и следующая, еще более тревожная. Все познания Лэма о цифровой вселенной умещались в одном пикселе. Совершенно невероятно, что ему удалось распутать все секреты Хо честным и благородным способом, то есть при помощи компьютера. А это указывало не только на чудовищную возможность существования иных способов перевернуть чужую жизнь вверх дном, но и на то, что даже бойцам виртуального фронта не гарантирована стопроцентная защита.

Хо не хотел жить в мире, где такое было возможно. Не хотел даже думать об этом. Поэтому он снова помотал головой, отгоняя эту мысль прочь, чтобы она упорхнула и растворилась в ночной прохладе, которая тем временем полным ходом превращалась в прохладу утреннюю.

— Погодите, я только ноутбук захвачу.

— Что? — переспросил Даффи.

— Его здесь нет.

— А где он есть?

— Я не знаю, — ответил Хоббс.

Последовала короткая пауза, в продолжение которой Хоббс услышал, как все, что еще оставалось от его профессиональной репутации, с тихим шорохом, будто перекати-поле, унеслось вдаль по коридорам Риджентс-Парка.

А затем Ник Даффи повесил трубку.

У нее в гостях он никогда не был, равно как и никогда не тратил время, пытаясь вообразить себе ее жилище, поэтому внешний вид дома не вызвал в нем ни разочарования, ни удовлетворения собственной проницательностью: многоквартирный особняк в Сент-Джонс-Вуде, в стиле ар-деко, скругленные формы фасада и железные рамы в окнах. Где-то здесь неподалеку одно время жил Оруэлл и наверняка задействовал местный колорит, когда выдумывал свое фашистское будущее, однако в свете раннего утра здание выглядело довольно заурядно: один подъезд, ритмично мигающий домофон у двери. И только табличка, сулившая видеонаблюдение, намекала на присутствие Старшего Брата. Но ведь повесить табличку менее затратно, чем установить собственно телекамеры. Может, Британия и занимает первое место по количеству камер слежения на душу, однако это справедливо, лишь когда речь идет о госструктурах, жирующих на деньги налогоплательщиков, а что касается частных эксплуатационных жилконтор, то они, как правило, предпочитают более экономичные варианты, развешивая по стенам муляжи. На дверной замок, который хоть и был несколько моложе здания, однако же ненамного, у Джексона Лэма ушла минута времени. Выложенный плиткой пол вестибюля звучно отозвался бы на шаги, если бы Лэм ему это позволил. Лишь из-под одной двери первого этажа выбивался свет.

Лэм поднялся по лестнице — так и тише, и надежнее лифта. Привычная осторожность стала второй натурой. Словно надеваешь старую верную шинель. «Московские правила», — решил он для себя на рандеву с Дианой Тавернер на набережной канала. Формально Тавернер была на его стороне и формально же являлась его прямым начальством, однако повела грязную игру, а значит, и играть в нее следовало по московским правилам. Теперь же, когда игра ее рассыпалась во все стороны, словно костяшки в потревоженной партии скрэббла, в силу снова вступали правила лондонские.

Московские правила требовали держать ухо востро, а лондонские — держать задницу прикрытой. Московские правила писались на улицах, лондонские сочинялись в тиши вестминстерских коридоров и вкратце гласили следующее: за каждый косяк кто-то расплачивается. Приложи все усилия, чтобы это был не ты. Никто не усвоил эти правила лучше Лэма. Никто не играл по ним виртуознее Тавернер.

Он поднялся на этаж, где жила Кэтрин Стэндиш, и остановился. Ни звука, только мерное гудение светильников. Ее квартира угловая, первая дверь от лестничной клетки. Лэм прильнул к дверному глазку. Света внутри не было. Он снова достал отмычку. Ничего удивительного в том, что Стэндиш запиралась на два замка. Да и наброшенной цепочке он тоже не особо удивился. Лэм уже изготовился приступить к преодолению данного, третьего препятствия, когда из-за приоткрытой теперь на дюйм двери раздался ее голос:

— Кто бы там ни был, подите прочь. У меня пушка.

Он точно знал, что сработал бесшумно; видно, Стэндиш на взводе и днем и ночью и, наверное, просыпается, даже когда над домом пролетает голубиная стая.

— Нет у тебя никакой пушки, — сказал он ей.

Последовала короткая пауза.

— Лэм?

— Открывай.

— С какой стати?

— Сейчас же.

Он знал, что Стэндиш не питала к нему особой приязни, и, признаться, небезосновательно, но она, по крайней мере, соображала, когда следует делать, что ей сказано. Она сняла цепочку, впустила Лэма, закрыла за ним дверь и одновременно щелкнула выключателем. Прихожая осветилась. В руке Стэндиш держала бутылку. Минералка. Однако при желании бутылкой минералки можно нанести ощутимый урон, окажись Лэм настоящим злоумышленником.

Судя по выражению лица Кэтрин, она покамест не определилась на этот счет.

— В чем дело?

— Одевайся.

— Между прочим, я у себя дома. Какое право…

— Одевайся, я сказал.

Непривычное освещение ее старило: седеющие волосы разметались по плечам, ночнушка будто с картинки в детской книжке — подол до пят и вереница пуговок от ворота вниз.

Что-то в его интонации заставило ее пересмотреть контекст происходящего. Да, она у себя дома, однако состоит на службе в Конторе, а он — ее шеф. Его появление посреди ночи означало, что происходит нечто из ряда вон.

— Вон там подождите, — указала она на другую дверь и скрылась в спальне.

До того как стало очевидным, что это именно Лэм ковырялся у нее в замках, Кэтрин Стэндиш совершенно логично предположила, что к ней пытаются забраться воры, а то и маньяк. Бутылку с прикроватного столика она подхватила машинально. А когда личность визитера была установлена, первой мыслью Кэтрин было, что Лэм, напившись, а то и слетев с катушек, явился — господи помилуй! — делать ей нескромное предложение. Теперь же, поспешно одеваясь, она пыталась разобраться в том, почему первым делом схватила бутылку, а не телефон; почему первой ее реакцией на очередной жуткий момент оказался не один лишь испуг. Внезапный прилив адреналина и отчаянное сердцебиение ощущались как выброс подспудно накопленной энергии, а не как паника. Словно на протяжении многих лет Кэтрин ждала именно этого момента, и едва слышное поскребывание за дверью прозвучало раскатом грома.

А молния сверкнула, когда Кэтрин обнаружила тело Чарльза Партнера.

Она надела приготовленное на утро платье. Собрала волосы в пучок, взглянула в зеркало. «Меня зовут Кэтрин, я — алкоголик». Эта фраза практически неизменно проносилась в мыслях всякий раз, когда она видела себя в зеркале. «Меня зовут Кэтрин, я — алкоголик». Долгое время она винила себя в малодушии. Лишь много позже стало понятно: чтобы завязать, требуется изрядная отвага, и не в последнюю очередь для того, чтобы произнести эти слова прилюдно. Та же отвага, что заставила ее сегодня вооружиться, вместо того чтобы хвататься за телефон. У нее ушла масса усилий на то, чтобы отстроить жизнь заново, тем более в условиях, когда множество важных опор безвозвратно утрачено, и даже если жизнь эта зачастую казалась не ахти какой, другой у нее не было и сдаваться без боя Кэтрин не собиралась. Тот факт, что единственным оружием под рукой оказалась бутылка, следовало отнести на счет определенной иронии судьбы.

«Меня зовут Кэтрин, я — алкоголик». Что ни говори, но ритуальное заклинание Общества анонимных алкоголиков не позволяет забыть, кто ты такая и что собой представляешь.

Она вышла в гостиную, готовая встретить своего монструозного шефа лицом к лицу.

— Что стряслось?

Тот собирал информацию, рассматривая содержимое ее книжного шкафа.

— Потом расскажу. Пойдем.

Он направился к выходу, даже не взглянув на нее. Явно ожидая, что она последует за ним.

Надо было сразу огреть его бутылкой.

— На дворе ночь, — сказала Кэтрин. — Я с места не двинусь, пока не получу объяснений.

— Ты же одета.

— В смысле?

— Ты одета. Значит, готова идти. — В привычной своей манере он ожидал, что она станет делать, что ей сказано, исключительно потому, что он так сказал. — Ну, пошли.

— Я оделась потому, что не собираюсь стоять в ночной рубашке перед человеком, вторгшимся ко мне домой. Если хочешь, чтобы я куда-то пошла, выкладывай все начистоту.

— Ты серьезно? Думаешь, я мечтал застать тебя неглиже? — Он вытянул из кармана сигарету и сунул в рот. — Дерьмо влетело в вентилятор. По-крупному. Либо ты идешь сейчас и со мной, либо чуть позже и в менее приветливой компании.

— Не вздумай здесь курить.

— И не собирался. Закурю, как только выйду на улицу. И это будет менее чем через минуту. А ты можешь оставаться. Твое дело.

Кэтрин посторонилась, давая ему пройти.

Она всегда особенно остро ощущала физическое присутствие Лэма. Он занимал слишком много места. Часто он заявлялся на кухню в Слау-башне именно тогда, когда там была Кэтрин, и она в мгновение ока оказывалась притиснутой к стене, пытаясь избежать его гравитационного поля, пока сам он рылся в холодильнике, выискивая, у кого бы что скрысятничать. Вряд ли он делал это сознательно. Похоже, ему просто было наплевать. Либо он, привыкнув к ссылке в собственную шкуру, заранее полагал, что окружающие и сами уступят ему дорогу.

Сегодня Кэтрин ощущала это с необычайной остротой. Отчасти потому, что Лэм сейчас находился в ее доме, источая запахи табака, перегара и вчерашней жрачки навынос; его бесформенное одеяние словно бы расползалось по швам; он вглядывался в Кэтрин, явно делая какие-то выводы. Но не только поэтому. Сегодня он производил впечатление человека, уходящего от погони. Скрытным он был всегда, однако она прежде не видела его настолько обеспокоенным. Как будто все его опасения и паранойя вдруг оправдались. Как будто он столкнулся с иным противником, нежели собственное прошлое, прячущееся в тени, отбрасываемой его же тушей.

Она сгребла из вазочки ключи, сорвала с вешалки плащ, подхватила сумку, которая показалась тяжелее обычного, заперла оба дверных замка и устремилась вниз по лестнице.

Лэм, с незажженной сигаретой во рту, стоял в вестибюле.

— Какого рода проблемы? И при чем здесь я? — спросила Кэтрин.

— При том, что ты работаешь в Слау-башне. А Слау-башня сегодня вечером попала в большую и глубокую жопу, официально.

Кэтрин прокрутила в уме происшедшее в течение предыдущих нескольких дней, но не обнаружила ничего необычного, лишь рутинные сбор и классификация данных.

— Только не говори, что Картрайт отмочил какой-то номер, — вздохнула она. — И теперь из-за него мы все идем на дно.

— Ты не так уж далека от истины, — подтвердил Лэм, толкнул дверь подъезда, первым вышел наружу и пристально вгляделся в припаркованные у здания машины, переводя взгляд с одной на другую. — Все местные?

— Не знаю, — ответила она, а потом добавила: — Да. Все машины местные.

И удостоилась мимолетного взгляда.

— Бейкер ранена, а Моди мертв, — сказал Лэм. — Нас всех, скорее всего, уже приказано задержать до выяснения обстоятельств, но лично я не намерен просидеть ближайшие пару суток в подвалах Риджентс-Парка, отвечая на идиотские вопросы.

— Сид ранена?

— А Моди мертв.

— Серьезно ранена?

— Не настолько серьезно, насколько он — мертв. Ты что, не расслышала вторую часть?

— У Джеда Моди на лбу было написано, что он плохо кончит. А Сид мне нравится.

— Ты меня удивляешь, — буркнул Лэм и повел ее через двор, мимо стоянки для жильцов, в обход кирпичного бордюрчика, вдоль которого высилась заурядная живая изгородь, а выйдя на тротуар, увидел внедорожник, припаркованный на противоположной стороне улицы.

— Надеюсь, — сказал Ник Даффи, заметив реакцию Лэма, — он не станет брыкаться.

— Да какая у него там брыкалка-то? — спросил Джеймс Уэбб по прозвищу Паук.

Вопрос этот был предсказуем в той же степени, что и погоняло Уэбба. Прожив на свете двадцать с чем-то лет, Паук свято верил, что любой, кто на пару десятков старше его, по счастливой случайности уцелел во время Потопа.

Даффи подавил вздох. Этой ночью он выскребал совсем уж затхлые сусеки. Вот и Дэна Хоббса пришлось в одиночку отправить за слабацким задротом-компьютерщиком. Там все получилось лучше некуда: Хоббс вырубил какого-то безвинного налогоплательщика, а местонахождение Хо так и осталось неизвестным. Остальные слабаки либо избавились от своих мобильных, либо устроили сходку в недрах ливневой канализации под Рупель-стрит. А тем временем Ник Даффи вынужденно изыскивал сторонние ресурсы и реквизировал таких, как Джеймс Уэбб по прозвищу Паук, потому что настоящих Псов не хватало.

К положительным моментам следовало отнести то, что Леди Ди оказалась права. Вот он, Лэм, явился за Стэндиш собственной персоной. А значит, если только он не выкинет какой-нибудь фокус, Даффи хоть что-то запишет себе в кредит.

— Ты не поверишь, — сказал он, отвечая на вопрос Уэбба.

Они выбрались из внедорожника и перешли на противоположную сторону улицы.

Лэм и его спутница ждали на тротуаре. Даффи знал, что особого выбора у этих двоих нет: можно либо вернуться в здание, что ничего не изменит, либо дать деру. Но если за рыхлым экстерьером Лэма и скрывались какие-то навыки, то спринтерские явно не входили в их число. Даффи сильно сомневался, что Лэм вообще способен бегать.

В двух ярдах от поджидающей парочки Даффи сказал:

— Горячая ночка.

— Сверхурочных захотелось? — отозвался Лэм. — По этому вопросу — не ко мне.

— Мне необходимо удостовериться, что никто из вас не вооружен, — объявил Паук Уэбб.

— Не вооружен, — сказал Лэм, не удостоив его взглядом.

— Мне необходимо удостовериться в этом лично.

По-прежнему не глядя на Уэбба, Лэм сказал:

— Слушай, Ник, я не вооружен. Ни холодным, ни горячим. И даже зубной щетки с пластитом на мне нет. Но если твоей сявке неймется, то лучше пусть сперва пошмонает мою коллегу, потому что сломанными руками это будет делать затруднительно.

— О господи, — сказал Даффи. — Никто никого шмонать не собирается. Уэбб, иди в машину. Мисс Стэндиш, садитесь вперед. Джексон, мы с тобой сзади.

— А если мы станем возражать?

— Если бы ты собирался возражать, то не задавал бы таких вопросов. Мы все тут взрослые люди и прекрасно знаем, что и как. Ну, едем в Парк, лады?

Позже Ник Даффи сообразил, что Лэм с самого начала водил его за нос. Ни с того ни с сего обратился к нему по имени. Нет, разумеется, они пересекались, но близкими приятелями не были. Даффи, старший Пес, на лесть, вообще-то, не падок. Но Лэм, в отличие от Даффи, когда-то был настоящим оперативником, тайным агентом, работал под прикрытием, что невольно внушало уважение. Желторотой молодежи, таким как Уэбб, Лэм представлялся старпером, сгоревшим на работе, но старшее поколение прекрасно помнило, отчего в те времена сгорали на работе… Черт возьми, да Лэм любого обведет вокруг пальца с той же легкостью, с какой глянет на часы. Но все эти соображения оформились гораздо позже, когда Даффи вернулся в Риджентс-Парк, а Лэма со Стэндиш и след простыл.

Все четверо сели в машину, и Уэбб включил зажигание.

Лэм дважды чихнул, потом пошмыгал и — Кэтрин этого не видела, так как смотрела прямо перед собой, — судя по донесшемуся звуку, утер нос рукавом плаща. Хорошо, что она сидит не рядом с ним.

Навстречу тек слабый ручеек машин, не идущий ни в какое сравнение с тем потоком, а позже — цунами, которые заполнят улицы в ближайшие час-два. Город все еще скрывала тьма, но тут и там уже слышались первые предрассветные шепотки, а уличные фонари начинали сдавать позиции. Кэтрин провела немало таких часов в ожидании рассвета. Первые несколько сот дней она старалась просто не думать о выпивке. Потом стало легче, и теперь она иногда даже спала до будильника. И тем не менее предрассветные часы были ей хорошо знакомы. Правда, обычно в это время она не сидела в машине; и обычно не находилась под арестом. Не важно, как это называлось официально, это был арест. Они с Лэмом арестованы. Хотя на самом деле под арестом должна быть она одна, а Лэм давно уже должен быть бог весть где. Почему он за ней пришел?

— Лой, да? — произнес у нее за спиной Лэм.

Даффи ничего не ответил.

— Да, скорее всего, Лой. Идеальный кандидат. Думаю, у Тавернер ушло минуты три, не больше.

Сидя на переднем сиденье рядом с Уэббом, Кэтрин спросила:

— Три минуты на что?

— На то, чтобы заставить его дать необходимые показания. Она же сейчас готовит новую версию развития событий. По которой во всем окажется виновата Слау-башня.

— Поездка будет намного приятней, — вмешался Даффи, — если мы воздержимся от бесед до прибытия на место.

— В чем виновата? — спросила Кэтрин.

— В смерти Хасана Ахмеда, — отозвался Лэм, снова чихнул, а затем продолжил: — Тавернер зачищает следы, только ей это не поможет. Именно за участие в сокрытии косяков люди и платятся карьерой, Ник. Сама-то она это знает, только вот считает, что лично она — исключение из правила. Все так считают. И неизменно ошибаются.

— Насколько мне известно, Диана Тавернер — мой босс. И пока это так, я делаю то, что она мне приказывает.

— Прибереги эту отмазку для служебного расследования. Господи, а я-то думал, что в обязанности главного Пса как раз и входит смотреть, чтобы никто не ходил в самоволку, нет?

Кэтрин покосилась на человека за рулем, которого Даффи называл Уэббом. Одного возраста и разлива с Ривером Картрайтом. Только, похоже, в отличие от последнего, на приказ «подпрыгни» чаще отвечает вопросом «как высоко?», а не «зачем?». Он заметил, что она смотрит. Боковым зрением. Основное было направлено на дорогу. Скривил губу в едва заметной ухмылке.

Она понятия не имела, что происходит, однако догадывалась, что находится по правильную сторону баррикад, и это несколько успокаивало.

— Слушай, — сказал Даффи, — мне известно лишь то, что вас необходимо доставить в Парк. Точка. Если хочешь выведать у меня, что происходит, то напрасно теряешь время.

— Я и так знаю, что происходит. Тавернер прикрывает свою задницу. Но пока она этим занимается, ей не до мальчишки по имени Хасан Ахмед. Помнишь такого, Ник?

Даффи не ответил.

— Тавернер скорее позволит, чтобы ему отрезали голову, чем признается, что это случилось по ее вине. Именно поэтому ей и нужен Лой, который, естественно, уже готов подтвердить ее версию событий. А что касается мертвого Моди, то здесь она и подавно преподнесет все в нужном ей свете. Тем более что он навряд ли станет возражать.

Кэтрин, на переднем сиденье, решила, что улицы начали приобретать свой привычный облик; пространство повседневных дел, где люди движутся свободно и спокойно, а не мечутся короткими перебежками из тени в тень. Движутся, как в естественной среде обитания.

— Но все это вскроется, Ник, — продолжал Лэм. — Самым разумным сейчас было бы забыть про лондонские правила Ди Тавернер и сконцентрировать все усилия на поисках Хасана, пока и его не прикончили. Если только его уже не прикончили. — Лэм снова чихнул. — Да что ж такое-то! Вы тут котов, что ли, возите? Стэндиш, у тебя в сумке салфеток нет?

Кэтрин подняла с пола сумку, поставила себе на колени, расстегнула молнию и достала пистолет Лэма, который он подкинул ей, пока она одевалась. Сдвинув четко маркированный рычажок предохранителя, она навела оружие на выбранную цель.

— Убивать я тебя, понятное дело, не стану, — сообщила она Уэббу, — но, если потребуется, прострелю ногу. Вот тогда и будешь ухмыляться.

— Отсюда вам пешочком недалеко, — сказал Лэм. — Если вы не против, конечно.

Могила Блейка находится примерно в полумиле от Слау-башни, на кладбище Банхилл-Филдс. Небольшая стела, также посвященная и его жене Кэтрин, стоит особняком, посреди выложенной каменными плитами площадки, рядом с парковыми скамейками под низкими ветвями кряжистых деревьев. Стела не отмечает точное место захоронения супругов, она лишь сообщает, что останки их покоятся где-то поблизости. Рядом со стелой высится надгробный обелиск Дефо, а в нескольких ярдах от них находится могила Беньяна. Вольнодумец на вольнодумце. Возможно, именно поэтому Лэм и выбрал это место, но никому не было дела до обсуждения данной гипотезы — все просто собрались там, где было условлено.

Ривер, опоздавший к Кей Уайт, прибыл в одиночестве. Он перелез через кладбищенские ворота, запертые на висячий замок, и занял лавочку под деревом. За спиной постепенно нарастал гул дорожного движения. Город никогда не спит по-настоящему; лишь цепенеет белыми ночами, впадая в беспокойную полудрему. Завтракает он сигаретами, черным кофе и аспирином, а потом еще несколько часов изображает неостывший труп.

Постукивание ворот объявило, что начали подтягиваться остальные.

Появились Мин, Луиза и Родерик Хо. Хо прижимал к груди ноутбук. Мин с Луизой выглядели столь же паршиво, как чувствовал себя Ривер, однако держались бодрячком. Наконец-то настоящее дело. И они больше не на обочине.

— Правда, что Моди умер? — спросил Хо.

Ривер кивнул.

— Ясно, — сказал Хо и уселся на скамейку напротив.

Он открыл компьютер, включил его и пристроил сбоку модемчик. Никто не полюбопытствовал, чем он занимается. Вот если бы он сел и приготовился слушать или вдруг сам завел разговор, тогда это вызвало бы любопытство, а Хо, ныряющий в пучину интернета, — это в порядке вещей.

— А Уайт?

Ривер покачал головой:

— Не успел.

— Ее тоже…

— Нет-нет. Господи, нет. Ничего такого. Просто увезли. Что с Лоем?

— Неизвестно.

Луиза присела рядом с Ривером. Мин остался стоять. Неожиданно он потянулся, привстал на цыпочки и широко раскинул руки, словно на распятии.

— Псы, да?

— Скорее всего.

— Думают, что мы прикончили Джеда?

— Думают, что мы прикончили Алана Блэка. Вы двое его хорошо знали?

Оба пожали плечами.

— Ну как сказать. Он был не особо общительным.

— В Слау-башне все не особо общительные.

— Он не говорил, почему решил уволиться?

— Не при мне. А ты с ним пересекался?

— Он уволился еще до меня, — сказал Ривер.

— А с чего они решили, что его мы прикончили?

— С того что это подстава, — сказал Ривер. — Там машина, что ли?

Действительно, судя по звуку, подъехала машина. Притормозила. Потом ее припарковали и выключили двигатель. Все происходило вне поля их зрения, за деревьями вдоль западной ограды кладбища. Ривер с Луизой поднялись со скамьи. Хо, уткнувшись в экран ноутбука, не обращал никакого внимания на происходящее. Из дальнего конца аллеи донеслось позвякивание, а вслед за тем — скрежет задвижки.

— Лэм, — сказал Ривер.

— У него есть ключи?

— Это, по крайней мере, объясняет, почему он назначил сбор именно здесь.

Секунду спустя появились Лэм и Кэтрин Стэндиш.

Керли внезапно оказался в стане врага, тайно, в военное время. При этом он находится у себя на родине, но в то же время он здесь чужой — вот до чего дошло.

Они проезжали мимо мечети. Мимо гребаной мечети. Прямо здесь, в столице Англии. Офигеть. Нарочно не придумаешь.

А ведь предупреждали. Все последние годы люди предупреждали, да хрен ли толку? Любой желающий располагался тут как у себя дома: им на блюдечке подносили и работу, и жилье, и бабло, а не хочешь работать — пожалуйста, вот тебе еще и пособия. Какое, в жопу, социально ответственное общество? Страну превратили в богадельню.

К тому же они заблудились. Понятия не имели, где находятся. А ведь надо было просто следовать указателям на север. Что тут сложного-то?

Ларри запаниковал. Ссыкло, оно и есть ссыкло. «Мы же просто собирались их припугнуть». Ага, именно таким манером и выигрывают войны, правда? Седьмого июля убийцы не стали расстегивать свои рюкзачки, предъявлять бомбы и пугать: «Вот взгляните, если захотим, то можем вас взорвать». Они просто взяли и взорвали. Потому что, следует отдать им должное, в одном они были правы: идет настоящая война. А односторонней войны не бывает.

Он не догадывался, что они приближаются к мечети, до тех пор, пока здание не появилось прямо у них перед носом и стало очевидно, что ничем, кроме мечети, оно быть не может. Чужеродные, вздутые луковичные очертания. Словно они выехали за пределы карты и внезапно очутились именно там, где хотели бы очутиться в самую последнюю очередь. Его охватила паника: а что, если чурка догадается, где они сейчас находятся, — по запахам, по звукам догадается — и начнет лягаться в багажнике? Воображение рисовало картину обступающей со всех сторон толпы; толпа начинает раскачивать машину из стороны в сторону, вызволяет пацана из багажника. И что потом? Потом они их подожгут. И потащат по улицам, забрасывая камнями. Суки мракобесные, вся их средневековая шобла. А ведь с самого начала его задача была расплатиться с ними их же монетой, типа как обратка.

Он сглотнул панику. Черножопый заперт в багажнике. Он не имеет ни малейшего представления о том, где они находятся.

Как, впрочем, и они сами.

— Ты хоть соображаешь, куда мы вообще едем?

— Ты сам сказал, что надо убраться подальше оттуда.

— Да, но не в гребаную же Индию?

Мечеть осталась позади. Теперь все вокруг было из бетона, с решетками на окнах. Единственный зеленый мазок в пейзаже — опущенные рольставни магазина «Все по фунту».

— Надо валить из города.

Примостившись на ограде могилы Беньяна, Лэм жевал сэндвич с беконом. В другой руке он держал еще один, завернутый в пергаментную бумагу. Его обступили слабаки.

— Тавернер завербовала Блэка, — сообщил он. — Похищение мальчишки изначально замышлялось как постановка-провокация. Теперь, когда все внезапно пошло взаправду, Тавернер нужно срочно назначить козлов отпущения. — Он проглотил прожеванный кусок. — И эта роль досталась нам.

— Почему именно нам? — спросил Мин.

— Потому, например, — сказала Кэтрин, — что по нам никто особо горевать не станет.

— А поскольку она втянула Блэка в эту махинацию, — добавила Луиза, — то, значит, один слабак уже замешан в ней изначально.

— И каких-либо возражений на этот счет от него в ближайшее время ожидать не приходится, — согласился Лэм. — У Тавернер, скорее всего, припасены соответствующие документы и показания. Согласно которым Блэк действовал не по ее указке, а по указке Слау-башни. А Парк тут вообще не при делах.

— Но она уж как-то слишком мечется, — сказал Ривер. — Нет, с одной стороны, понятно — два трупа, да и у мальчишки перспективы не самые радужные, но ведь это не первый раз, когда операция идет вразнос. Чего она так паникует-то? Чего боится?

— Имя Махмуда Гула тебе о чем-нибудь говорит? — спросил Лэм.

— Генерал в объединенном директорате служб безопасности, пакистанская разведка, — на автомате выдал Ривер.

И удостоился взгляда.

— Видно, вы с дедом играли в подкидного фотографиями сотрудников спецслужб.

Хо держал перед собой открытый ноутбук, как лоток с мороженым.

— Гул возглавляет межведомственное оперативное управление, — зачитал он с экрана. — Эквивалент нашего первого зама.

Ривер рылся в памяти, пытаясь выудить еще какие-нибудь подробности, однако не вспомнил ничего, кроме самых общих моментов.

— Довольно радикальный консерватор.

— Они все там такие.

— Под конец войны, — продолжал Хо, — появились подозрения, что кто-то из сотрудников пакистанских служб передает талибам информацию о планируемых ракетных ударах. Гул был в числе подозреваемых. Расследование ни к чему не привело, никаких обвинений не выдвинули. Однако штатный аналитик Парка оценил вероятность причастности Гула в пятьдесят процентов.

— В то же время публично он неизменно выражает поддержку правительству, — сказал Ривер. — И его кандидатура всегда рассматривается при назначении нового главы директората. — На этом познания Ривера о Гуле исчерпались. — Но какое отношение он имеет ко всему происходящему? — И, не дав Лэму ответить, воскликнул: — Нет! Секунду. Подождите, не говорите.

— Самое время поиграть в шарады, — заметила Кэтрин. — Отличная идея.

Луиза покосилась на нее. Подобное замечание было не в стиле Кэтрин. Да и выглядела Кэтрин сейчас совсем не в стиле Кэтрин. Нет, покрасневшие-то на холоде кончик носа и щеки вели себя как положено, однако в глазах блестело непривычное оживление. Возможно, ей по нраву это приключение. Тут их взгляды пересеклись, и Луиза поспешно отвела свой.

Лэм доел сэндвич и удовлетворенно рыгнул.

— Великолепно, — сказал он. — Пять звезд.

— Где в такую рань открыто? — спросила Луиза.

Лэм неопределенно помахал в направлении Олд-стрит:

— Есть тут одно местечко. Круглосуточно. Практически по дороге. Мы подумали, что вы не будете в претензии, если мы подзадержимся.

— Извините, что вмешиваюсь, — сказал Ривер. — Хасан Ахмед — один из людей Гула, так?

— Только не сотрудник.

— Точно?

В ответ Лэм лишь глубоко и шумно выдохнул.

— Так, хорошо. Ладно. Тогда… О господи! — Истина осенила Ривера наотмашь. — Он его родственник?

— Сын сестры.

— То есть мы — вернее, Тавернер — организовали похищение племянника Махмуда Гула шайкой фашиствующих отморозков? Она соображала, что делает?

— Она полагает, что играет в стратегию. «Считай это способом установить профессиональный контакт», — процитировал Лэм. — Так и сказала. «Мы спасаем Хасана — получаем союзника».

— Они в близких отношениях? — спросил Мин Харпер.

Хо продолжал рыться в досье Гула из базы данных Риджентс-Парка.

— Мать и отец Хасана познакомились в Карачи, но отец тогда уже жил здесь. Он вывез свою невесту в Англию. С тех пор она на родину не возвращалась. Нет никаких сведений о том, что Гул их навещал.

— Но полностью исключать такую возможность нельзя, учитывая его место работы, — заметил Мин.

— Как бы там ни было, — сказал Лэм, — можно с определенной долей уверенности предположить, что ему не особо понравится, если его племяннику отрубят голову в прямом эфире.

Он развернул второй сэндвич. По воздуху поплыл теплый аромат жареных колбасок.

— И что она себе думала? — пытаясь не обращать внимания на запахи, спросил Ривер. — Очаровать Махмуда Гула, вызволив его племянника из рук фанатиков?

— Ключевой момент в том, — пояснил Лэм, — что это наши собственные фанатики. Вот что важно.

— То есть таким образом Гул окажется у нас в долгу, — продолжила Луиза, — и, когда станет очередным главой разведки, будет больше расположен к сотрудничеству с нами.

— Гениально, — вздохнул Ривер. — А она не задумывалась о том, что произойдет, если спасти Хасана не удастся?

— Судя по всему, нет, — сказал Лэм. — И сейчас все идет к тому, что примерно через двадцать четыре часа с помощью британских спецслужб будет осуществлено жестокое убийство племянника первого зама разведки более-менее дружественной нам державы.

— И это в том случае, если убийцы будут продолжать придерживаться заявленного графика, — заметила Кэтрин. — Которого им придерживаться теперь незачем. Они знают, что спалились.

— Значит, мальчишку все равно прикончат, — подытожил Мин. — Охренеть. Войны-то начинают и по менее серьезным поводам.

— Именно поэтому Леди Ди изо всех сил пытается повесить это дело на нас, — сказал Лэм. — Потому что если Хасан погибнет — это одно. Но если он погибнет, а потом выяснится, что ответственность за его смерть лежит на Пятерке, то это уже не просто бесславная страничка в послужном списке Тавернер. — (Кусочек колбасного фарша вывалился из сэндвича и, скользнув по штанине и оставив там майонезный мазок, упал на землю.) — Черт. Ненавижу, когда такое случается. — Лэм сердито уставился на желтоватый сальный росчерк, который, признаться, был не то чтобы особенно выдающимся среди остальных пятен на данной штанине, а потом перевел взгляд на окружающих и закончил: — Ей светит не вступление в наши ряды в Слау-башне, а небо в клеточку. Если только сначала мешок на голову не наденут.

— Мешок на голову первому заму? А что, такое возможно?

— Прецеденты, скорее всего, имеются, — ответил Лэм. — Поинтересуйся как-нибудь у своего деда, может, он знает. Тем временем Хасана никто толком не разыскивает. Тавернер изначально было известно, где его держат, но делиться этой информацией было не в ее интересах, так что полиции приходится работать без каких-либо наводок от Конторы. А до тех пор пока туда не внедрился Блэк, «Голос Альбиона» ни разу не поднимал волну ни на чьих радарах.

— На радарах, — начал Хо, — не волны…

— Заткнись.

— Мы имеем дело с дилетантами, так что шансов у них не много, — сказала Кэтрин. — В какой-то момент они просто споткнутся о собственные…

— Мудя?

— А ведь она права, — сказала Луиза.

— Наоборот. Тот факт, что до сих пор они сидели по щелям и не высовывались, сыграл им на руку. Никто раньше про них не слышал, а значит, никто теперь и не знает, где их искать.

— Но ведь Алан Блэк на них как-то вышел?

— Ага, — сказал Лэм. — Вышел. И где он сейчас?

Ривер слушал вполуха; мозг обрабатывал новую информацию, сопоставляя ее с той, что уже находилась в его распоряжении, или казалось, что находится, или находилась, но забылась, а теперь вспомнилась. А еще безумно хотелось есть. Лэм, сволочь, мог бы принести сэндвичи и для других, как поступил бы любой нормальный начальник в любой организации, отправляясь на предрассветное совещание с подчиненными. Если, конечно, принять за данность, что какой-то начальник какой-то организации назначил бы предрассветное совещание на кладбище… Ривер точно не помнил, когда в последний раз ел или пил. Скорее всего, когда они с Сид караулили Хобдена, когда Сид все еще сидела вертикально, а не лежала распластанная на больничной каталке или на операционном столе, а то и накрытая простыней с головы до ног. Он до сих пор не знал, что с ней. До сих пор не уяснил всего, что произошло, не говоря уже об известии, что в Слау-башню Сид откомандировали приглядывать за ним. По приказу Тавернер, скорее всего. Что все это значило?

Лэм тем временем говорил что-то насчет безголовых куриц, а на Ривера неожиданно навалилась слабость. Ему нужен был заряд энергии, что-нибудь сладкое, что-нибудь горячее.

Господи, он сейчас убил бы за чашку кофе…

В глубине памяти щелкнул рычажок.

Лэм откусил солидный кусок от сэндвича с колбасками и с набитым ртом продолжил:

— Все дело в том, что Блэк был таким же тайным суперагентом, как и вся ваша шайка-лейка, или, другими словами, полным чайником. А значит, он обязательно где-то напортачил.

— Вот спасибо, — сказала Луиза.

— И что из того? — сказал Мин Харпер. — Блэк убит. Похитители чикнут Хасана при первом удобном случае, а потом снова расползутся по своим щелям.

— Если бы они хотели… чикнуть Хасана при первом удобном случае, — заметила Кэтрин, — то его труп лежал бы рядом с трупом Блэка.

Мин, подумав, согласно кивнул.

— Чайник или нет, — сказал Хо, — но в ночь похищения Блэк обеспечил им чистый отход из Лидса. Видеонаблюдение на трассах отключилось на несколько часов.

— Наверное, это Леди Ди постаралась, — сказал Лэм. — Но теперь они остались без кукловодов. Блэк уже не принимает все решения за них. Они будут метаться, как безголовые курицы, пытаясь спасти хоть какую-то часть их изначального плана. Который, понятное дело, был разработан Блэком. Итак… — Он обвел взглядом присутствующих; все смотрели на него, кроме Ривера, который уставился в небо, словно ожидал появления вертолета. — Представьте себя на месте Блэка. Ваши действия?

— Ну, для начала… — сказал Мин.

— Что?

— Я не стал бы ввязываться в такое гнилое дело.

— А что-нибудь более конструктивное?

— Мне он никогда не нравился, — сказал Хо.

— Кто?

— Блэк.

— Ему недавно отрезали голову, — напомнил Лэм. — И оставили на столе.

— Я просто так сказал.

— Офигеть. И это все, на что вы способны?

— Вспомнил, — сказал Ривер. — Я вспомнил, где его видел.

В каждом ужастике рано или поздно случается сцена в коридоре. Длинный коридор с потолочным освещением, которое шумно вырубается, секция за секцией: бац, бац, бац. И ты остаешься в потемках.

Именно там сейчас и находился Хасан.

В потемках.

Последний виденный им цвет был красный, цвет адовой кухни, где на столе, по центру, лежала голова Мо, словно хеллоуинская тыква. В ее глазницах никогда уже не вспыхнет огонек. Чтобы эти глаза снова засияли, потребуется нечто поярче свечки. Бац. Бац. Багряное озеро на полу, стены в осклизлой мерзости. «Мы отрежем тебе голову и выложим это в интернет». Так и произошло. А теперь то же самое произойдет с ним.

Освещение в мозгу продолжало вырубаться.

Хасан не закричал бы, даже если бы во рту не было скомканного носового платка. У него не осталось слов. Он был весь кости да жижа.

Бац.

У каждого события есть свой звук. Когда с Мо делали то, что с ним сделали, Хасан сидел прямо под кухней, в подвале, но слышал лишь набор шумов, который мог сопровождать что угодно. Во всяком случае, в воображении Хасана это не было звуковым оформлением сцены, разыгранной наверху. Он рассчитывал услышать сначала глухой удар, а потом звук чего-то медленно катящегося по полу.

Эти мрачные мысли ускользали по мере того, как в голове вырубался свет: бац, бац, бац. И вот он уже был Хасаном лишь в том смысле, что каждый должен быть кем-то, вот он им и был, до тех пор пока не вырубится последняя секция: бац, бац.

И тогда он станет просто поклажей.

Бац.

Когда Ривер закончил, все еще немного помолчали. Где-то неподалеку чирикала птичка. Должно быть, получила инсайдерскую информацию о рассвете. Над Сити-роуд мерцало разноцветное зарево, которому вторили приглушенные отблески зарева в противоположной стороне; и то и другое сочилось сквозь вуаль ветвей.

— Это точно? — спросил Лэм.

Ривер кивнул.

— Так… — Лэм задумался.

— Это не поможет отыскать Хасана, — сказал Мин Харпер.

— Ты у нас прямо благовест какой-то. Что бы мы без тебя делали?

— Я просто так сказал.

— Здесь поблизости открыто что-нибудь, — спросил Хо, — где есть вайфай?

— И горячие завтраки, — добавила Луиза.

— Боже мой, — сказал Лэм. — Вы вообще способны думать о чем-нибудь еще, кроме жратвы? — Он проглотил последний кусок сэндвича и швырнул скомканную пергаментную обертку в сторону ближайшей урны. — Мальчишку сегодня прикончат. Может, сконцентрируемся на данной проблеме? — Он вытащил сигареты.

— Тавернер не выпутается из этой истории, — сказал Ривер.

— Ну что ж, свои приоритеты ты озвучил, — сказал Лэм.

— Я не о том, что она со мной сделала. Она стоит за всей этой затеей. Если мы хотим спасти Хасана, надо прижать ее к стенке.

— Мы?

— Никто, кроме нас, этим заниматься не станет.

— Ну тогда пацану точно крышка.

— Ты мог оставить нас Псам, — сказала Кэтрин. — Однако не оставил. Из каких соображений?

— По-твоему, в глубине души я восхищаюсь вашими талантами?

— По-моему, ты никогда и ничего не делаешь просто так.

— Когда я позволю Риджентс-Парку меня вздрючить, то немедленно завяжу с бухлом, — пообещал Лэм. — Если бы Псы попытались слямзить у меня хоть точилку, я бы ее хорошенько припрятал. Но точилки у меня нет.

— Что такое точилка? — спросил Хо.

— Очень смешно.

Хо недоуменно посмотрел на него.

— Так чего ради мы тут собрались? — спросила Луиза.

Лэм закурил. Лицо его окуталось дымом, и на какой-то момент почудилось, что оно материализовалось из надгробия у него за спиной.

— Не стройте иллюзий. Не успеете вы позавтракать, как вас сграбастают Псы. Но теперь вам хотя бы известно, что именно происходит. Тавернер уже заполучила Лоя с Уайт и наверняка их обработала. Теперь они под присягой подтвердят, что истинной является та версия событий, которую скормила им Тавернер. То есть что вся эта заварушка была спланирована в Слау-башне. Конкретно мной.

— Ну что ж, свои приоритеты вы озвучили, — сказал Ривер.

— Ага. Только, видишь ли, у меня, в отличие от вас, есть пара-тройка недурных страничек в послужном списке, и я не позволю Тавернер их изгадить.

— И это все? — спросил Мин Харпер. — Нам теперь просто сидеть и ждать Псов?

— У тебя есть альтернативное предложение?

— Хасана все еще держат в заложниках, — напомнила Луиза. — Может быть, даже где-то неподалеку отсюда. Нельзя же сидеть сложа руки и ждать, когда обнаружат его тело.

— По-моему, тебя только что больше беспокоил завтрак.

— Вы это нарочно, чтобы разозлить нас?

— Ага. В точку. Чтобы пробудить в вас героизм. — Он помолчал. — Знаете, что я вам скажу? Обычно я таких вещей никому не говорю, но вам сейчас скажу. — Лэм сделал затяжку. — Вы все — никчемные, рукожопые бестолочи…

Все ждали, когда он скажет «но».

— Нет, я серьезно. Не будь вы бестолочами, сидели бы сейчас в Риджентс-Парке. И если Хасану Ахмеду, кроме вас, надеяться не на кого, то я, в свою очередь, надеюсь, что мальчишка верит хоть в какого-то бога. — Он выронил окурок и втоптал его в прелую листву. — А теперь, поскольку лишь у Картрайта есть относительно полезное предложение, он пойдет со мной.

— Куда? — спросил Ривер.

— Унять прыть Тавернер, — сказал Лэм. — А остальные пусть делают, что им заблагорассудится.

По пути к воротам Ривер, следуя на полшага позади Лэма, спросил:

— Вы их нарочно разозлили?

— Нет, — ответил Лэм. — Я сказал именно то, что думал.

— Но результат будет тот же самый: они разозлятся.

— Ну, вреда от этого будет не много, — сказал Лэм. — Хотя и особой пользы ожидать навряд ли стоит. — Он вытащил ключ и бросил его Риверу, который отпер калитку, пропустил Лэма вперед и вышел на тротуар следом.

Лэм уже переходил дорогу, направляясь к большому черному внедорожнику, двумя колесами припаркованному на тротуаре.

— Откуда машина? — поинтересовался Ривер.

— Служебная, — ответил Лэм. — Ты в районе Слау-башни не был?

— Нет, с тех пор, как мы все вместе оттуда ушли.

— То есть неизвестно, наведывались ли туда уборщики.

Ривер не сразу сообразил, о каких уборщиках идет речь, — неужели в Слау-башне бывает уборка? — но тут же вспомнил о Моди:

— Прошло уже несколько часов. Может, приходили и ушли.

— А может, он все еще там, — сказал Лэм, включая зажигание. — Сейчас проверим.

Все смотрели, как Лэм с Картрайтом скрылись за стволами деревьев.

— Сволочь, — сказала Луиза.

— Он обозвал нас бестолочами потому, — сказала Кэтрин Стэндиш, — что хочет, чтобы мы доказали ему обратное.

— Как бы не так. Просто прикрывает собственную жопу.

— А если допустить, что нет? — спросила Кэтрин.

— Ну и что с того?

— То, что ему хочется, чтобы мы доказали обратное.

— Мне его мнение совершенно до лампочки.

— А вот Хасану Ахмеду может оказаться не до лампочки.

— Хасана Ахмеда вся страна уже второй день ищет и никак не найдет, — сказал Мин. — Мы-то что тут можем сделать?

— Мы знаем, где его до недавних пор держали, — ответила Кэтрин. — И в любом случае мы ищем не его, а тех, кто его захватил.

— А есть разница?

— Он же сказал: «Представьте себя на месте Блэка». Именно так он и сказал, а потом его перебил Картрайт, — продолжала Кэтрин. — Поэтому давайте представим, что мы — это Алан Блэк. Как бы мы поступили на его месте?

— Ты права, — сказала Луиза. — Это дает нам зацепку.

— Правда, что ли? — спросил Хо.

— А что такого?

Хо пожал плечами:

— Я с ним вообще ни разу не разговаривал.

— Тогда почему он тебе не нравился?

— Он все время открывал окна.

— Это, разумеется, было зверство с его стороны, — сухо сказала Кэтрин.

Хо вытащил из ноутбука модемчик и опустил экран.

— Нечего здесь сидеть. Тут холодно и сыро. Где эта ваша забегаловка?

— На Олд-стрит.

— Пошли туда.

— Все вместе?

— Ну хотя бы кто-то. А то я деньги с собой не взял. А вайфай там есть?

Луиза посмотрела на Мина, затем снова на Хо:

— Ты будешь искать Хасана?

— Типа того, — пожал плечами Хо.

— Что, тебя так беспокоит мнение Лэма?

— Мне насрать на его мнение, — сказал Хо. — Просто хочу доказать мудаку, что он не прав.

Машина остановилась, и тело Хасана ударилось о крышку багажника. Он едва заметил. Синяки и ссадины не имели значения.

Самое худшее было впереди.

Лэм притормозил у автобусной остановки напротив Слау-башни. У той самой остановки, за которой, как вспомнил Ривер, неусыпно вел наблюдение Моди, выслеживая подозрительных личностей.

— И что теперь? — спросил он.

— Свет где-нибудь видишь?

— На четвертом.

— Это ты не погасил?

— Не помню.

— Вспоминай.

Ривер попытался вспомнить. Ничего не вышло.

— Не помню. Между прочим, вы там тоже были. Почему сразу я виноват, что никто не погасил свет?

— Потому что у меня есть дела поважнее.

За окнами не мелькали силуэты, и больше нигде свет не загорался. Возможно, уборщики сейчас внутри, избавляются от трупа Моди. А может, уже были и уехали, не выключив за собой свет. А может, вообще не появлялись.

И могли появиться в любую минуту.

— Есть только один способ узнать наверняка, — сказал Лэм, читая его мысли.

— Идем туда?

— Ты идешь, — поправил Лэм. — Обоим рисковать нет смысла.

— Допустим, меня не сцапают. Что мне делать дальше?

Лэм объяснил.

— То есть надо подумать, как бы мы поступили на их месте.

— Надо подумать, какой запасной вариант был у Блэка. На случай, если основную явку засветят.

— Но ведь Блэк как раз и собирался засветить явку?

— Да, — терпеливо подтвердила Кэтрин. — Но он вряд ли поделился этой информацией с подельниками, которые, возможно, интересовались, предусмотрел ли он запасные варианты.

— Они прикончили Блэка, когда поняли, что он засланец, — сказала Луиза. — Маловероятно, что после этого они станут полагаться на его запасные варианты.

— Верно, — вставил Мин Харпер. — Только мы же имеем дело с полными кретинами.

— Откуда такая уверенность?

— Начать с того, что они вступили в ряды организации под названием «Глас Альбиона». Тебе сформулировать еще одно определение термина «кретин» или этого достаточно?

— Однако же Блэка они раскусили.

— Ну он не то чтобы Джеймс Бонд был.

— Мы топчемся на месте, — сказала Кэтрин.

Они сидели в кафе на Олд-стрит; вдоль витрины узкого и длинного помещения тянулся прилавок, у зеркальной стены рядком стояли столики. Всем принесли кофе, у всех приняли заказы. Хо снова распахнул ноутбук, и его лицо приняло знакомое выражение, появлявшееся всякий раз, как он погружался в свою виртуальную вселенную, где все было намного реальней и которая вызывала куда меньше раздражения, чем окружающий мир.

— Может, его уже чикнули, — сказал он. — Заявленный срок им теперь по фигу.

— Давайте все-таки, чисто в качестве эксперимента, представим себе, что есть гипотетическая возможность его спасти, — предложила Кэтрин. — Иначе можно с тем же успехом разойтись по домам.

— Как насчет камер наблюдения? — спросила Луиза. — По всей стране каждый квадратный ярд откуда-нибудь да просматривается. Особенно на трассах.

Хо одарил ее страдальческим взглядом:

— Помимо всех остальных технических проблем, неизвестно, на чем они катаются.

— А как это выяснить?

Все молчали.

— Вряд ли он воспользовался бы кредиткой, — сказал наконец Мин.

— Но должны же быть какие-то документы?

— Цифровой след.

— Это при серой операции-то?

— Серая операция — недешевая штука. Если только Тавернер не профинансировала ее из собственного кармана, то должны быть…

— Цифровой след, — повторил Хо, — а не документы.

— Не важно.

— Это не серая операция, — сказала Кэтрин, — это операция, которой официально нет.

— Какая разница?

— Проведение серой операции можно официально опровергнуть, представив документальные доказательства. В данном же случае самой операции просто нет и никогда не было. Совершенно иная категория.

— Тогда как она финансируется, если ее официально не существует?

По некотором размышлении Кэтрин сказала:

— Помнится, была одна операция, для которой с нуля обустроили конспиративную квартиру. Кажется, в Уолсоле. Все коммунальные платежи, муниципальный налог и все такое регулярно оплачивались по автоматическому платежному поручению. На самом же деле никакой квартиры не было, но деньги на ее содержание регулярно перечислялись бухгалтерией по графе эксплуатационных расходов на явочную недвижку, а уже из этих средств финансировалась собственно операция.

— Чтобы отследить такую схему, потребуется уйма времени, — сказал Хо.

— Минуточку, — сказала Луиза и повернулась к Кэтрин. — Та явочная квартира в действительности не существовала. Но наша-то существует.

— На Рупель-стрит, — добавил Мин.

Все повернулись к Хо.

— Сейчас посмотрим.

— Нужно валить из города, — сказал Керли.

— Нужно избавиться от тачки. И смыться, — сказал Ларри.

К этому все шло. Керли знал, что он просто дожидался момента, когда слова прозвучат окончательным доводом: «Делаем, как я сказал, потому что я так сказал».

— Мы прикончили оперативника, — напомнил Керли.

— Ты прикончил, — уточнил Ларри.

— Какая разница? Его прикончили. И ты там был.

— С юридической точки зрения на суде…

— Чего? Чего-чего ты сказал?

— Потому что…

— На каком суде? Если ты воображаешь, будто нас станут судить, ты еще больший мудак, чем можно сказать, глядя на эти твои джинсы.

— Что не так с джинсами? — спросил Ларри.

— Мы пришили оперативника. По-твоему, нас возьмут под арест?

— А что?

— Нас. Просто. Пристрелят. Точка. Никаких арестов, никаких судов, никаких юридических уловок и хитрожопых прений на тему того, что ты только стоял и смотрел, пока я отрезал ему башку. — При этих словах он снова почувствовал, как толкается кровь в рабочей руке. Будто эрекция, вплоть до кончиков пальцев. — По паре пуль каждому. Бац-бац — и привет. По-спецназовски.

Ларри трясло.

— Поэтому о суде можешь не мечтать. Никакого суда у нас не будет. Понял?

Ларри молчал.

— Ты понял?

— Понял.

— Вот и хорошо. — Теперь можно было дать Ларри передышку. — Только ничего такого не произойдет. Потому что нас не поймают.

— С нами же был засланец. По-твоему…

— Я знаю, что он был засланец. Но это еще не значит, что нас поймают. Ты что, думаешь, мы теперь сами по себе? Ничего подобного. У нас есть союзники. Есть люди, которые нам помогут. Нас не бросят.

— Может, и не бросят, — сказал Ларри.

— Может, и не бросят… Может? С таким подходом тебе лучше сидеть в пивняке и причитать на тему того, что родная страна нам больше не принадлежит. Еще один диванный нытик, трепач малахольный.

— Тем не менее я тут. И я не трепач. Ты в курсе.

— Да. Конечно. — Керли хотелось прибавить что-то еще, рассказать Ларри о том, какое будущее их ждет, как их объявят героями, вольнодумцами, робингудами; о том, как они станут знаменем и символом борьбы с исламом и, когда пробьет час, возглавят народное сопротивление. Но не стал. Потому что Ларри под это не заточен. Ларри считал себя бойцом, а на самом деле он просто очередное ссыкло, только и может, что языком трепать, а когда доходит до дела… Не было никакого смысла рассказывать ему о будущем, которое принадлежит Керли безраздельно.

О чем Ларри пока не знал, но скоро узнает.

Однако пробивка дома на Рупель-стрит ни к чему не привела.

— На госбалансе с пятидесятых годов, — читал Хо вслух из документа на экране. — Сначала был закреплен за министерством финансов, затем переведен в какое-то «подсобное пользование».

— Явочная недвижка, — пояснила Кэтрин.

— А в данный момент помечен как объект, подлежащий реализации, — закончил Хо.

— Другими словами, все именно так, как я и предполагала, — покачала головой Кэтрин. — Никаких документальных свидетельств, извиняюсь — цифровых следов, не будет. Тавернер ознакомилась с реестром неиспользуемой госсобственности, выставленной на продажу, и выбрала подходящий объект.

— То есть они были сквоттерами, — сказал Мин.

— Именно.

— Было бы весело, если бы туда вдруг заявился потенциальный покупатель.

— В нынешнем экономическом климате-то?

— Ладно, это явно тупик, — сказала Луиза. — Какие еще варианты?

— Запастись попкорном, — предложил Хо. — Мальчишке все равно кранты.

— Заткнись! — не сдержалась Кэтрин.

Хо опасливо посмотрел на нее.

— И заруби себе на носу: пока не станет известно, что его нет в живых, мы продолжаем поиски. Мы ничего не знаем об их планах. Может быть, они все-таки дождутся заявленного срока, потому что все у них к чему-нибудь приурочено, ну там ко дню рождения Гитлера или еще к какой дате. Возможно, для них это имеет какое-то значение. Возможно, у нас еще есть время.

Хо хотел было озвучить дату рождения Гитлера, но вовремя передумал.

— Никто не собирается сдаваться, — сказала Луиза.

Им принесли заказ: три порции завтрака по-английски и омлет с шампиньонами. Хо переместил ноутбук себе на колени, ухватил вилку и тут же набил себе полный рот фасоли в томате.

— Тебя когда-нибудь учили вести себя за столом? — поинтересовалась Луиза. — Или ты все еще в процессе обучения?

Не прекращая торопливо жевать, Хо кивнул ей, словно обещая, что вот-вот с блеском парирует этот выпад.

— Значит, помещение им досталось задарма, — сказал Мин. — Хорошо, но какие-то расходы у них же все равно должны были быть? По крайней мере, транспортные.

— Транспорт они могли угнать.

— С заложником на руках? Слишком рискованно.

— Может, они на своих личных колесах?

— Блэк как-никак профессионал. Он настоял бы на чистых колесах, без истории.

Кэтрин согласилась.

— И рассчитался бы за них наликом, — добавил Мин.

— Скорее всего, — сказала Луиза.

— А если они расплатились наличными, то и все концы в воду.

Кэтрин аккуратно разрезала омлет на четыре ровных ломтика. Остальные завороженно наблюдали за ней.

Первые два ломтика она съела в молчании, потом отпила кофе и сказала:

— Не обязательно. Блэк действовал под псевдонимом. А когда разрабатываешь прикрытие, в первую очередь следует обзавестись кредиткой на вымышленное имя. Труда это не составляет. А после почему бы ею и не воспользоваться? Это добавляет веризма.

— Чего-чего добавляет? — вытаращился Хо.

Кэтрин одарила его взглядом.

— Все это замечательно, только нам от этого толку никакого, — сказал Мин. — Мы же не знаем, под каким именем он работал.

— А разве Лэм его не обыскал? На предмет бумажника.

— Думаю, что если бы что нашел, то сказал бы нам. Хотя бы потому, что, сами понимаете, это все-таки некоторая зацепка.

— Давайте начнем сначала, — предложила Луиза. — Представим себе, что мы планируем операцию. Что нам необходимо?

— Легенда, — сказал Хо.

— И по крайней мере три контрольных звена.

— В каком смысле?

— Вроде контактов, которые указывают в резюме, — пояснила Кэтрин. — Когда требуется указать как минимум два телефона или адреса, по которым при необходимости кадровик может получить подтверждение, что соискатель должности именно тот, за кого себя выдает.

— И как это работает в случае с официально не существующей операцией?

— Приходится нанимать фрилансеров.

Все призадумались.

— Недешевое удовольствие.

— Черная касса? — предположила Луиза.

— После истории с Миро Вайсом там теперь каждый медяк на учете.

Речь шла о четверти миллиарда фунтов, выделенных на восстановительные работы в Ираке, которые ушли по совсем другому адресу.

— А как тогда? Какие есть малобюджетные варианты?

— Привлечь хороших друзей.

— Настолько хороших друзей не бывает, — запротестовал Хо.

— У таких, как ты, может, и не бывает, — согласилась Луиза. — А вот у Тавернер наверняка найдутся те, кто перед ней в долгу. Тем более что услуга-то пустяковая. Ну, может, и позвонит какой-нибудь провинциальный юродивый, спросит, можно ли полагаться на хмыря, за которого выдавал себя Блэк. Все, что потребуется, — это сказать «да». Минутное дело.

— Нет, — сказала Кэтрин. — Для этого требуется выделенная линия, а отвечающий должен быть наготове в любое время дня и ночи, в парике и в гриме. В рамках официальных операций этим занимаются Владычицы. Когда им поступает звонок, система автоматически сообщает, какую конкретную роль им требуется разыграть перед звонящим.

Мин напомнил себе, что Кэтрин Стэндиш состояла в должности Пятницы у Чарльза Партнера. И хотя все это было задолго до Мина, однако Партнер и сам по себе был легендой.

— В таком случае… — начал Мин, но закончить не успел.

— Твою-то мать, — протянула Кэтрин.

Никто из присутствующих никогда раньше не слышал от нее подобных слов.

— Кажется, я знаю, что они сделали.

— Мы же договорились валить из города, — сказал Керли.

— Я пытаюсь.

Попытки не выглядели особо успешными. Мимо проплыла еще одна мечеть, если только они не ездили по кругу и мечеть была та же самая.

— Просто охренеть — какой большой город.

— Лондон-то? — отозвался Ларри. — Да, немаленький.

Керли покосился на него: подкалывает, что ли? Но Ларри выглядел так, будто его вот-вот хватит кондрашка. Того и гляди их остановит сердобольный блюститель порядка, осведомится, не вызвать ли «скорую» для чувака за рулем.

— Давай следуй указателям.

— А ты предупреждай, когда они появляются.

— Может, тут карта где есть? — спросил Керли и сам же ответил на свой вопрос, не обнаружив в бардачке ничего, кроме копии договора аренды транспортного средства и пары справочников по эксплуатации оного.

— Вот что зато есть, — сказал Ларри.

— Что?

— Вот это, — указал он.

И тут до Керли дошло.

— Ага, — сказал он. — Это уже кое-что.

Ривер вошел внутрь и замер. С освещенного четвертого этажа вниз струилось призрачное мерцание, но никаких звуков слышно не было. Возможно, в здании он один. А возможно, тот, кто здесь притаился, старается вести себя очень тихо.

Можно стоять в холле у черного хода и гадать. А можно подняться и посмотреть.

По первому маршу он взбирался медленно, частью из осторожности, частью потому, что безумно устал. Сказывалась минувшая ночь: приливы адреналина и кошмарные картины давали о себе знать. «Дело не в том, чтобы не терять самообладания в определенных ситуациях, — говорил С. Ч. — А в том, чтобы уметь совладать с собой потом, когда все уже позади. Когда все кончилось».

Но покамест ничего не кончилось. Вспомнив, что с ним произошло по милости Тавернер, он испытал новый прилив злости.

Путь со второго этажа на третий он проделал уже поживей, а когда начал подъем на четвертый, то даже стал отчасти надеяться, что там кто-то окажется: кто-то из уборщиков, кто-то из Псов. Всего несколько часов назад он бы сдался им, не пикнув. Но теперь — нет.

Однако наверху не оказалось никого, кроме Моди, который так и лежал на площадке, холодный и мертвый.

Обогнув его, Ривер поднялся в кабинет Лэма. Обувная коробка стояла на письменном столе, как Лэм и говорил. Ривер сделал то, что было сказано, и понес коробку вниз.

Дойдя до площадки, где лежал Моди, он остановился и опустился на колени перед телом. Наверное, ему следовало испытывать какие-то иные чувства, ведь человек умер, однако единственным чувством было ощущение странности всего происходящего: и Моди, и Ривер были лишь фишками в чужой игре. С той лишь разницей, что для Моди игра была окончена. «Змейки и лесенки» — это пустяки, обычная лестница оказалась гораздо смертоноснее.

А ведь он был при оружии и мог остаться в игре, если бы готов был его применить. И тогда Ривер сейчас склонялся бы над трупом Мина Харпера или Луизы Гай, а Моди улизнул бы с аварийной кассой Лэма.

Но Моди не захотел в них стрелять, так что, возможно, и между слабаками существовало какое-то чувство товарищества. Дружескими их отношения было не назвать, а до сегодняшней долгой ночи они даже и на дружелюбные-то не особо тянули. Тем не менее у Моди не поднялась рука на своих.

И все-таки одного слабака он подстрелил. Хотя то, что произошло с Сид, явно произошло по случайности.

Так или иначе, Ривер дал покойному еще несколько мгновений покоя.

А потом раздел труп.

— Легенды не умирают, — сказала Кэтрин. — Иначе они не были бы легендами. Оперативник под глубоким прикрытием обеспечивается по полной программе. Паспорт, свидетельство о рождении, полный набор документов. А также кредитки, читательские билеты и все остальное, что обычный человек носит в бумажнике.

— Ну да.

— Мы как бы в курсе.

— И все это требует расходов.

Хо закатил глаза. Этим утром он получил бо́льшую дозу прямого человеческого общения, чем за два предыдущих месяца, вместе взятых, и все это начинало ему надоедать.

— Это мы уже уяснили. Ты сейчас о чем?

— О том, что им пришлось сооружать прикрытие дешево и сердито.

— Спасибо за это откровение, титан мысли. То есть они — что? Купили комплект документов в переходе? В благотворительной комиссионке?

— Заткнись, Хо.

— И вправду, Хо, заткнись. Что ты имеешь в виду, Кэтрин? В каком смысле — дешево и сердито?

— В том смысле, — ответила Кэтрин, — что они задействовали уже существующее. Блэк когда-нибудь работал под прикрытием?

Это уже было другое дело. Теперь они могли ориентироваться.

— Через сто ярдов поверните налево.

— Да это же та самая гламурная телка, — удивился Ларри.

— Они там все гламурные.

— Ты знаешь, кого я имею в виду.

— Я понятия не имею, кого ты имеешь в виду, прикинь? Мало того, мне это совершенно неинтересно.

На часах было пять, то есть они проплутали целый час. Из багажника не доносилось ни звука. Может, чурка заснул, подумал Керли, а то и вовсе помер. Сердечный приступ или что-нибудь такое. Ускользнул от справедливого возмездия, обманул палача, так сказать. А как совершить запланированное с трупом? Есть ли разница? Поразмыслив, Керли пришел к заключению, что большой разницы не будет. Мо, например, был уже мертвый, но отрезать ему голову оказалось той еще работенкой. Так что захватывающее зрелище для глобальной аудитории будет обеспечено в любом случае.

Он вдруг хохотнул. Резкий, лающий смешок, от которого Ларри подпрыгнул на сиденье; машину повело в сторону, и они чуть было не бортанули другую, припаркованную у тротуара… Те самые мелочи. Задеваешь чужую тачку, срабатывает сигнализация, чуть погодя останавливает полиция: «Попрошу вас выйти из машины, сэр. Что это у вас на заднем сиденье?»

«А что это за стук доносится из багажника?»

Но Ларри выправил, никого не задели, никакой сигнализации.

— Что смешного?

Керли уже не помнил. Лишь одно глубоко отпечаталось в мозгах: дело висит на волоске. Малейшая оплошность — и все пойдет прахом.

Поэтому следует забыть о заявленном графике. Надо отыскать укромное местечко и довести начатое до конца.

Довести, заснять, исчезнуть.

Хо открыл файл с личным делом, после увольнения Блэка перемещенным в архивную базу данных, но не деактивированным, в отличие от самого Блэка. Хо решил не озвучивать данное наблюдение. Блэк ему никогда не нравился, но Блэк тоже был слабаком, как и все они, и сегодня это почему-то имело какое-то значение.

— А что, к личным делам так легко получить доступ?

— И к нашим тоже можешь?

На первый вопрос он ответил отрицательно, а на второй утвердительно. Будь это легко, то любой дурак с этим справился бы. Однако конкретно для Хо — да, для него это было проще простого.

— Там же регулярно меняют код доступа.

— Ага.

Но Хо взломал не саму базу данных, а настройки безопасности и оборудовал себе лазейку, поэтому регулярная смена кода не имела ровным счетом никакого значения. С тем же успехом можно ежемесячно менять дверной замок, держа при этом дверь нараспашку.

— Алан Блэк, значит, — сказал он. — Ага, вот, пожалуйста. Занимался в основном наблюдением за дипкорпусом.

— Непыльная работенка.

— Ну а под прикрытием-то он работал?

— Вот только не надо меня понукать!

— Извини.

— Никто не понукает.

— Просто мы думали, что ты в этих делах профи.

Хо оторвался на секунду от экрана и встретил три пары глаз, в которых прыгали смешливые чертики, у всех — по одному и тому же поводу.

— А, ну да, ну да, — сказал он. — Идите в жопу.

Но ему все равно было приятно. Почти так же приятно, как если бы его назвали Клинтом.

— Чтоб два раза не вставать, — сказала Кэтрин, — за что он угодил в Слау-башню?

— Трахнул жену венесуэльского посла, — ответил Хо.

— Что, прямо так и написано?

— Ну, не то чтобы прямым текстом…

Кэтрин оживила в памяти образ Алана Блэка, который продержался в Слау-башне шесть месяцев. Толком она его не помнила, помнила лишь, что он производил впечатление человека, глубоко фрустрированного зашедшей в тупик карьерой, но это было справедливым и для всех остальных обитателей Слау-башни, за исключением, пожалуй, только Струана Лоя. И разумеется, ее самой. Он был полноват, среднего роста, средней внешности, да и характером тоже довольно средний. Сложно было его представить в роли успешного донжуана. В то же время он, как выяснилось, вовсе не капитулировал, а был завербован Тавернер для сверхсекретной операции. То есть кое-какими достоинствами он, судя по всему, все-таки обладал.

Впрочем, в конечном итоге они ему никак не помогли.

— Ага, а вот и оно, — объявил Хо и оторвался от экрана. — У него были бумаги на имя Дермота Радклифа. Полный комплект документов.

— Если он занимался наблюдением, зачем было с этим заморачиваться?

— Иногда наблюдение приходится вести в тесном контакте с объектом, — сказала Кэтрин.

— Точно, посол Венесуэлы это подтвердит.

— А работая с дипкорпусом и в посольствах, — продолжала Кэтрин, пропустив предыдущую реплику мимо ушей, — удостоверения и документы необходимы. Как-никак приходится действовать на территории иностранного государства.

— Да, лучше всего прикрыться чужим именем, когда осуществляешь проникновение, так сказать.

— Вы все утро собираетесь хихикать?

— Извиняюсь.

— Так, — сказал Хо, — у нас есть кредитка на это имя. И банковский счет.

— До сих пор действующие?

— Как я уже говорила, — напомнила Кэтрин, — легенды не умирают. Их не списывают в утиль. И если Блэку хватило ума, то, после того как его выперли из Парка, все карточки и бумаги он оставил при себе. На всякий пожарный случай.

— На случай, если вдруг понадобится прикинуться кем-то еще?

— Или если понадобится освежить в памяти, каково это — быть кем-то еще, — ответила Кэтрин.

— А теперь давайте посмотрим кредитную историю мистера Радклифа, — сказал Хо, и пальцы его забегали по клавиатуре.

«Хасан?»

Голос взрезал темноту.

«Хасан!»

Он знал, чей это голос. Просто не верил своим ушам.

«Открой глазки, зайка».

Нет, он не станет.

Внутри росла пустота. Открытый микрофон отключился, яркое пятно от прожектора над головой угасало. Вместо них была темнота, рычание двигателя и тряска железного гроба, в который его запихнули.

«Хасан! Открой глаза!»

Он не знал, сможет ли. Решения теперь принимал кто-то другой. А Хасан Ахмед утратил эту способность и с каждой минутой становился все меньше и меньше. Скоро от него не останется совсем ничего. И тогда сразу полегчает.

Но хочет он того или нет, его продолжали вытаскивать обратно на свет.

«Хасан! Открой глаза! Немедленно!»

Он не хотел. Он не мог. Он сопротивлялся.

Погружаясь в темноту, он все-таки слегка удивился: с какой стати к нему обращается Джоанна Ламли?[13]

Кэтрин Стэндиш сегодня какая-то не такая, думала Луиза Гай, наблюдая, как Хо виртуальным Тарзаном скачет по сетевым джунглям. Этим утром все они, скорее всего, были какие-то не такие, но роль вожака досталась именно Кэтрин. В Слау-башне она была чем-то вроде штатного привидения: разносила папки с документами, сокрушенно цокала языком по поводу беспорядка; ее неизменное присутствие казалось виртуальным отсутствием. Неким образом все знали, что она — алкоголик в завязке. В облике ее сквозила какая-то внутренняя опустошенность, какая-то утрата. Как будто что-то в ней перегорело, как в электролампочке. До сих пор Луиза никогда не задумывалась, какой была Кэтрин до того, как в жизни ее случился скачок напряжения. Да ведь она же была секретаршей Чарльза Партнера! Надо же, мисс Манипенни. С ума сойти.

Однако следовало сосредоточиться на текущих проблемах. Лэм назвал их всех бестолочами. Если это правда, то Хасан погибнет. И даже если окажется, что это неправда, Хасан все равно может погибнуть. Шансы неблестящие.

Глядя на Хо, Луиза вдруг осознала, что он далеко не бестолочь. Мерзкий тип, но свое компьютерное дело он знал. И когда он, выцепив нужную информацию из дебрей интернета, оторвался от экрана и посмотрел на троих коллег сквозь очки в массивной черной оправе, Луиза Гай внезапно поняла: ей совсем не хочется, чтобы этот хакерский взор вдруг проник в потайные закоулки ее собственной жизни, служебной и личной.

Хотя он там наверняка уже побывал.

Риджентс-Парк — собственно здание — был озарен подсветкой: прожекторы у подножья отбрасывали огромные голубые овалоиды на фасад, возвещая, что за этими стенами вершатся важные дела. В незапамятные времена не многим было известно, что за организация здесь находится, а сейчас любой желающий мог зайти на ее веб-сайт, украшенный фотографией этого самого здания, и скачать форму заявления о приеме на работу.

Джексон Лэм припарковал похищенный внедорожник, заехав двумя колесами на тротуар напротив входа в здание, и стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Автомобиль окружили за пятнадцать секунд.

— Будьте любезны выйти из машины, сэр.

Оружия было не видно. Но его и не должно быть видно.

— Сэр?

Лэм опустил боковое стекло. Перед ним стоял довольно молодой человек, явно не чуждый посещению спортзала: под графитовым пиджаком угадывалась крепкая мускулатура. От уха к пиджачному лацкану белой спиралькой вился проводок.

— Прошу вас выйти из машины, сэр, — повторил он.

— Сбегай-ка за начальником, сынок, — ласково сказал ему Лэм, прежде чем снова поднять стекло.

— Он взял машину напрокат, — сказал Хо.

— Не может такого быть.

— Вот, пожалуйста. «ДДД-Автопрокат», контора расположена в Лидсе.

— Он же на полевом задании. Какой еще, к черту, прокат?

— На самом деле все вполне разумно, — сказала Кэтрин.

Все тут же умолкли, ожидая ее объяснений, что свидетельствовало о новом этапе в их взаимоотношениях.

— Да, он на полевой работе. Однако не следует забывать, что данная операция не предусматривала дальнейшего развития. Парня должны были спасти. Поэтому у Блэка не было особой нужды тщательно заметать следы.

— То есть тупо взять машину напрокат было самым простым вариантом.

— Именно.

— У кого-нибудь есть мобильный? — спросил Хо.

— Наши Лэм отобрал и выкинул.

— Тут есть автомат рядом с уборной, — сказала Кэтрин. — Как им позвонить?

Хо продиктовал с экрана номер, Кэтрин его записала и отправилась к таксофону.

— Думаешь, они открыты в такую рань?

— Клиентам «ДДД-Автопроката» предлагается круглосуточная аварийная помощь, — процитировал Хо.

— Сопляк на фургоне с гаечным ключом, — предположил Мин.

— Спорим на десятку, что у нее ничего не выйдет, — заявил Хо.

— Спорим, — сказала Луиза.

— И со мной, — сказал Мин.

Хо встревожился:

— А что вчера случилось-то? Почему сегодня все какие-то странные?

— Потому что Слау-башня ожила, — ответил Мин. — Вот увидишь, Кэтрин разузнает что-нибудь полезное.

— Дамочка не промах, — сказала Луиза.

Джеймс Уэбб, всю жизнь проводивший в тщетных потугах заставить окружающих не называть его Пауком, сидел у себя в кабинете. После того, как Джексон Лэм высадил их с Ником Даффи из машины, после того, как Уэбб оправился от потрясения, вызванного видом пожилой тетки, наставившей на него ствол пистолета: «Прострелю ногу. Вот тогда и будешь ухмыляться», они вернулись в Риджентс-Парк пешком, причем Даффи за все время пути не проронил ни слова. «Слушайте, — хотел сказать ему Уэбб, — я-то в чем виноват?» А теперь он снова сидел в своем закутке, потому что у Даффи нужды в нем больше не было.

Кстати сказать, Уэбб не имел никакого отношения к Псам Даффи. Он поступил в Контору по институтскому набору, оттрубил положенные два года стажировки в разных отделах, посещал семинары, сдавал экзамены. Прошел боевую подготовку в полевых условиях, ночи напролет и в любую погоду таскаясь по всяким болотам у черта на рогах, и практическую аттестацию — неизбежный этап на скоростной карьерной трассе, — сначала задержав условного террориста-смертника близ галереи Тейт-Модерн, а затем выступив в роли координатора операции, феерично проваленной Ривером Картрайтом. Попутно он обзавелся покровительством Тавернер, и именно поэтому он, а не Картрайт сидел сейчас в Риджентс-Парке.

В отличие от Ривера, он никогда не мечтал об оперативной работе. Оперативники были фишками на игральной доске, а Уэбб претендовал на место за игровым столом. И хоть в данный момент круг его обязанностей ограничивался собеседованиями с потенциальными кандидатами (кадровик, как пренебрежительно отозвался о нем Ривер), тем не менее это была еще одна ступенька на пути к должности хранителя секретов. Да, в этой работе было меньше романтики, зато и меньше дрянной погоды, меньше риска на практике испытать эффективность собственной устойчивости к различным методам дознания, а также, по крайней мере теоретически, меньшая вероятность оказаться на мушке у пожилой тетки с пистолетом. Традиционный взаимный антагонизм пиджачников и оперативников существует с незапамятных времен, но времена меняются, и современная разведдеятельность является таким же бизнесом, как и любой другой. Естественно, реального кровопролития на поле оперативной брани никто не отменял, однако для руководителей высшего звена нынешнее противостояние разведок мало чем отличается от войн между «Кока-колой» и «Пепси». Именно такие войны и предпочитал вести Уэбб.

Вот только сейчас в центре событий находился именно Ривер, потому что вся ночная суматоха поднялась из-за слабаков. Сид Бейкер лежала под ножом в операционной, кто-то еще вообще распрощался с жизнью, к тому же прошел слушок, что похищение этого пацана в интернете организовал не кто иной, как Джексон Лэм. Что бы ни происходило на самом деле, повсеместно сгущалось предчувствие, что дерьмо вот-вот брызнет на вентилятор. Но пока все это оставалось внутренними проблемами Конторы. Министерского присутствия не наблюдалось. Иначе Паук знал бы наверняка, потому что волны, поднятые прибытием министра, моментально разносились по всему зданию.

Пиджачник или нет, Уэбб чувствовал, что его оттиснули на периферию. И хотя Тавернер не любила, когда он заявлялся в оперативный центр без приглашения (к сожалению, она предпочитала не афишировать свое покровительство), но если и дальше сидеть у себя в кабинете, наедине с безучастными шкафами и папками, то может оказаться, что именно он, а не Ривер завалил некий важный экзамен.

Так он, во всяком случае, думал. Однако, поразмыслив на тему того, стоит ли сейчас навлекать на себя раздражение Леди Ди, он решил еще немного посидеть у себя.

— Получилось что-нибудь?

— Дермот Радклиф, — объявила Кэтрин, — три недели назад взял напрокат «вольво». Для семейного путешествия. Причем непременно хотел модель с просторным багажником.

Осмыслив это уточнение, Луиза почувствовала, как сжалось в груди сердце.

— И они тебе прямо все так сразу и выложили?

— Почему бы и нет? В конце концов, я изо всех сил пытаюсь разыскать родного брата. Потому что мама внезапно попала в больницу.

Кэтрин села на свое место и взялась за кофе. Кружка оказалась холодной на ощупь. Она отставила кофе и по памяти назвала регистрационный номер машины.

— Разумеется, неизвестно, пользуются ли они ею до сих пор.

— С Рупель-стрит они свалили в спешке, — сказал Мин. — А значит, либо поехали на этой, либо угнали другую. В таком случае арендованная машина должна стоять где-то там поблизости, а новая вот-вот появится в базе угнанных.

— А в Лондоне невозможно проехать и пяти ярдов, чтобы не засветиться на какой-нибудь камере.

— Так-то оно так, только мы с вами сейчас не в «Трокадеро», — заметил Хо, имея в виду центральный узел видеонаблюдения с его батареями телеэкранов, на которых просматривается каждый лондонский закоулок. — В моем распоряжении всего лишь ноутбук.

— Тем не менее, — сказала Кэтрин, — у нас есть шанс.

Три пары глаз выжидательно уставились на нее.

— Все машины, которые данная фирма дает напрокат, оснащены навигаторами.

Джоанна Ламли была благодетельницей гуркхов, с которыми британские власти долгое время обходились некрасиво. Джоанна Ламли была пробивной дамой. Гуркхам отказывали в праве на жительство в стране, за которую они сражались в военное время, и Джоанна Ламли сочла вопиющим такое положение дел. Поэтому Джоанна Ламли, в типичном английском стиле, единолично поставила на уши кабинет министров и добилась-таки своего. Под мощным напором ее очарования политики в конце концов даровали гуркхам право на постоянное жительство. Взамен гуркхи возвели Джоанну Ламли в статус живого божества.

Как же Хасан мог ослушаться ее приказаний?

«Хасан. Открой глаза, зайка. Будь хорошим мальчиком».

Он не хотел открывать глаза.

«В последний раз тебя прошу».

Он открыл глаза.

И ничего, разумеется, не увидел. Но, по крайней мере, это ничего было материальным, в отличие от того черного бездонного ничего, в которое он чуть было не канул.

Все оставалось прежним. Он по-прежнему лежал в багажнике, с мешком на голове и кляпом во рту, с по-прежнему связанными руками. Его по-прежнему швыряло из стороны в сторону, словно горошину в свистульке. И он по-прежнему слышал голос Джоанны Ламли, только теперь она обращалась не к нему, а давала указания еще кому-то. «Прямо двести ярдов». Хасан понял, что слышит навигатор, персонально озвученный Джоанной Ламли. Такие навигаторы дороже обычных, но некоторые считают, что они того стоят.

Очевидно, Джоанна Ламли звала вовсе не его.

С другой стороны, Хасан хоть и ненадолго, но вернулся к жизни.

— Шутки шутим? — спросил Ник Даффи.

— Возвращаю колеса. А то разволновался, что у тебя из зарплаты вычтут.

— Ты на меня ствол поднял.

— Неправда, я это делегировал. К тому же она подняла ствол не на тебя, а на твоего щегла. — Джексон Лэм, по-прежнему за рулем, выставил в открытое окно массивный локоть и театральным шепотом сообщил: — Ствол до сих пор у меня в кармане. На случай, если интересуешься, рад ли я тебя видеть[14].

— Выйти из машины.

— Ой. Ты же не станешь в меня стрелять, правда?

— Нет, здесь не стану.

— Вот и славненько. Но, вообще-то, я хотел пообщаться с Леди Ди.

Он откинулся на спинку сиденья и нажал кнопочку стеклоподъемника.

Даффи распахнул дверь и выставил раскрытую ладонь.

Пыхтя и кряхтя — на это представление Даффи вестись не собирался, — Лэм сначала выбрался на тротуар, а потом извлек из кармана пистолет.

На миг все вокруг заметно напряглись.

Лэм вложил пистолет в руку Даффи и громко пернул.

— Жареные колбаски, — пояснил он. — Это теперь на все утро.

За его спиной спортивный молодой человек в графитовом костюме скользнул за руль внедорожника. Машина плавно, словно в балете, подала назад, быстро развернулась по идеальной дуге и уехала за угол здания, откуда начинался пандус, ведущий в одно из многочисленных подземелий Риджентс-Парка.

— Ну что… — сказал Лэм, когда внедорожник скрылся из виду. — Я готов прикончить чашечку кофе. Заскочим?

— Туда вон сверни.

— Туда?

— Думаешь, я сам с собой разговариваю?

Ларри свернул. Джоанна Ламли маневр не одобрила.

— У нас новый план, зайка, — сказал ей Керли и выключил навигатор.

— Какой? — спросил Ларри.

Они свернули с трассы и ехали теперь по одной из третьестепенных дорог, огибающих Эппингский лес. Нет худа без добра: если б они поехали прямиком на север, а не блуждали по городу, то ни за что бы не оказались в этом районе. Сам Керли никогда здесь не бывал, однако название было у него на слуху. Оно у всех было на слуху. Оно то и дело всплывало в документально-криминальных телешоу. Лес неглубоких могилок. Именно здесь бандюги после разборок прикапывают трупы врагов. А иногда и вовсе не заморачиваются, просто поджигают расстрелянную машину и отправляются восвояси, в бетонные джунгли. Убийства тут, наверное, случаются чаще, чем пикники. Но место для еще одного трупа найдется. А при необходимости — и для двух.

С обеих сторон вдоль дороги стеной стояли деревья, небо скрылось за пологом крон. Встречная машина пригасила дальний свет. Когда она пронеслась мимо, Керли показалось, что звук донесся из-под толщи воды.

— Пора заняться делом, — сказал он.

Внутри у него словно вздулся какой-то пузырь и вырвался наружу коротким смешком.

Ларри скосил на него глаза, но рта открыть не посмел.

Навлекать на себя гнев Леди Ди не сулило ничего хорошего в плане карьерного роста, а именно этими соображениями Паук Уэбб и руководствовался, принимая большинство решений. Но идти в оперативный центр совершенно не требовалось. Проще было спуститься на первый этаж. Как и в любом другом офисе, если что-то происходило, то вахтеры и охрана на проходной узнавали об этом первыми. Поэтому Паук, как и любой другой пиджачник с прицелом на будущее, усиленно поддерживал с ними приятельские отношения.

Он покинул кабинет, прошел по коридору и через пожарную дверь вышел на лестницу, где ненадолго задержался, заметив какое-то движение за окном. Тремя этажами ниже по бетонному пандусу на подземную стоянку спускался черный внедорожник. Черных внедорожников, разумеется, было немало, но все-таки Уэбб подумал, не тот ли это самый, который захватил Лэм. А если это тот самый, то произошло одно из двух: либо Лэма снова задержали, либо он приехал сдаваться сам. Паук предпочел бы первое. И чтобы задержание было по возможности жестким. И тетку тоже. «Прострелю ногу». Это он теперь не скоро забудет. По большей части из-за того, что слова были произнесены с интонацией, не допускающей никаких сомнений в серьезности намерений говорящего.

Внедорожник скрылся. Разглядеть, кто сидел за рулем, отсюда было никак нельзя, а значит, оставалась возможность, что это все-таки Лэм. Без служебного пропуска шлагбаумы не минуешь, однако о Лэме поговаривали всякое. Якобы он прекрасно обходился без пропусков. Что, в свою очередь, означало, что он самовольно и без всякого присмотра мог оказаться в недрах здания.

И хотя такое было маловероятно, у Уэбба появился легитимный повод пойти и разузнать, что происходит.

Глядя, как Родерик Хо занимается сетевой акробатикой, Кэтрин Стэндиш испытала еще один прилив радостного возбуждения. Которое не имело никакого отношения к Хо. Кэтрин не считала умение обращаться с новыми технологиями чем-то особенным, хотя люди с такими умениями, несомненно, полезны, так как избавляли ее от необходимости самой приобретать данные навыки; к тому же эти умения характеризуют человека не более, чем обладание автомобилем той или иной марки.

Возбуждение было отголоском того, что случилось с ней раньше, когда она достала из сумки пистолет Лэма и навела его на сидящего рядом юнца. «Если потребуется, прострелю ногу. Вот тогда и будешь ухмыляться». Жуткие моменты порой случаются и у других.

Мин Харпер что-то сказал. Или это Луиза Гай сказала?

— Простите, — встряхнулась Кэтрин. — Я задумалась.

— А мы успеем их вычислить?

Это тоже было что-то новенькое. На нее теперь смотрели так, словно ожидали каких-то ответов или интересовались ее мнением. Правая рука под столом невольно сжалась, будто снова стискивая рукоять пистолета.

— По-моему, нужно действовать, исходя из того, что мы пытаемся спасти Хасана, а не обнаружить его тело, — ответила она.

Мин с Луизой обменялись взглядом, смысл которого Кэтрин интерпретировать не смогла.

Снаружи постепенно становилось светлей, а машин на улице становилось все больше. Внутри заведения также наблюдалось оживление: народ то и дело входил и выходил; кто со стаканчиком кофе и слойкой на завтрак, а кто с ужином, на пути домой с ночного дежурства. Эта утренняя атмосфера была хорошо знакома Кэтрин, которая спала плохо и просыпалась рано. Но сегодня все выглядело как-то иначе, словно она смотрела на все новыми глазами. Она разжала руку. Борьба с собственными зависимостями научила ее понимать, насколько сильную власть имеют они над людьми, и она осознавала, что цепляется за воспоминания, цепляться за которые не следует. Но сейчас это было приятно. Она лишь надеялась, что окружающие не замечают ее радостных приливов.

— А теперь ждем, — сказал Хо.

— Ты вышел на их провайдера?

— Ага. Они подключены к системе «Навидор». Теперь остается лишь взломать базу.

— И чего же мы ждем?

— Мы ждем, пока на мой запрос не откликнется тот, кому это уже удалось. Так намного быстрее, чем делать все самому. — Он снова склонился над ноутбуком, однако молчание коллег пробилось сквозь его самосозерцание. — Ну чего еще?

— Нельзя ли чуть подробнее?

Он вздохнул, но чересчур наигранно:

— Хакеры — это такое сообщество, понимаете?

— Как филателисты.

— Или нумизматы.

— Или любители поэзии.

— Типа того, — ко всеобщему изумлению, согласился Хо. — Только в разы круче. Хакеры хакают системы по одной-единственной причине: если система существует, ее надо взломать. Некоторые решают кроссворды или судоку. — По выражению лица Хо ясно было, как он относится к такому времяпрепровождению. — Мы хакаем. И делимся друг с другом результатами.

— То есть кто-то когда-то уже хакнул этот… как там его… «Навидор», что ли?

— Да, «Навидор». Наверняка хакнули. Если система есть, значит ее уже кто-то взломал. А тот, кто способен ее взломать, само собой, входит в сообщество. — Он кивнул на свой ноутбук, словно в нем-то и скрывалось глобальное содружество. — И откликнется на мою просьбу в самое ближайшее время. — Заметив тень сомнения в глазах коллег, он прибавил: — Мы никогда не спим.

— Я только вот одного не могу понять… — сказала Кэтрин.

Хо ждал продолжения.

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть друзья?

— И при этом самые лучшие, — подтвердил Хо. — Друзья, с которыми не надо встречаться.

Ноутбук коротко пискнул.

— А вот и они.

Кэтрин смотрела, как он склонился над ноутбуком. «Нужно действовать, исходя из того, что мы пытаемся спасти Хасана, а не обнаружить его тело». Ничего другого им не оставалось.

Конечно, было бы неплохо, если бы дело продвигалось быстрее.

Время сейчас играло против Хасана.

Машина остановилась, двигатель смолк.

На мгновение тишина и неподвижность показались хуже шума и тряски. Сердце Хасана колотилось, пытаясь вырваться на свободу. Я не готов, подумал он. Не готов привести в исполнение план побега, потому что никакого плана нет. Не готов потому, что просто не готов, вот и все. Не готов к тому, чтобы его вывалили из багажника и сказали, что сейчас он умрет. Он был не готов.

Зажмурившись, он попробовал призвать Джоанну Ламли, но она не являлась. Он остался совершенно один.

Одиночество тут же кончилось, потому что багажник открыли и бесцеремонные руки выволокли Хасана и швырнули на холодную землю, словно куль корнеплодов.

Инстинктивно первым делом он стянул с головы мешок; со связанными руками это было непросто, но он справился. Избавившись от мешка, Хасан огляделся, словно увидел белый свет впервые в жизни. Он был в лесу. Машина стояла посреди грунтовки, вокруг простирались деревья, а из ям и ложбинок, будто гоблины, выглядывали замшелые пни. Палая листва и сухие ветки устилали утрамбованную землю под ногами. Воздух пах ранним утром. Занимался рассвет, вырисовывая ажурную сетку ветвей над головой.

Двое оставшихся похитителей стояли над ним, и первое, что он увидел, была их обувь. Это показалось логичным. В конце концов, обувь им полезнее мозгов. Эта мысль слегка расшевелила Хасана. Пускай холодно, пускай он весь в синяках и ссадинах, грязный и вонючий, но он больше не сидит в подвале. И не собирается плясать под дудку этих сволочей, и не станет валяться у них в ногах, подняв лапки кверху. Потому что во всех имеющих значение смыслах он выше их обоих, вместе взятых.

Один ботинок надавил ему на ключицу, прижимая тело к земле. Ботинок принадлежал тому, кого Хасан прозвал Керли. Где-то высоко-высоко над ботинком на него смотрел и сам Керли, улыбаясь неискренне и недобро.

— Конечная, приехали, — сказал он Хасану.

— Очень рада, что ты все-таки одумался, — сказала Тавернер.

Пропустив эту реплику мимо ушей, Лэм продолжал обозревать ее сотрудников, которые, врозь и попарно, на своих рабочих местах и за столами коллег, вроде бы занятые обычными делами, пристально следили за каждым его движением. Сверху струился мягкий свет, а в воздухе стоял негромкий гул, словно белый шум, который, очевидно, выполнял роль звукозащитной перегородки. Наверное, даже не будь этой стеклянной стены, никто снаружи не услышал бы ни единого слова из их разговора.

Это, само собой, не касалось Ника Даффи. Ник Даффи стоял рядом с ними, в кабинете Тавернер. Ник Даффи слышал каждое слово.

И тут Диана Тавернер раз и навсегда развеяла всякие сомнения в своей способности читать чужие мысли.

— Все в порядке, Ник. Можете идти, — сказала она.

Даффи с явной неохотой вышел.

— Мне с сахаром, любезный, три ложечки, — напутствовал его Лэм.

— Хочешь знать сухой остаток? — спросила Тавернер.

— Просто сгораю от нетерпения, дорогая.

— Обнаружено тело Блэка. Он один из твоих бывших. Совершенно очевидно, что он принимал участие в похищении Хасана Ахмеда. Тебя видели с ним в начале лета, спустя много времени после того, как он покинул Слау-башню. Два твоих сотрудника подписали протоколы с соответствующими показаниями. Мне нужно продолжать?

— Непременно, — заверил ее Лэм. — Умоляю, не останавливайся, продолжай. Эти двое, полагаю, Лой и Уайт, да?

— Их свидетельские показания не вызывают сомнений в достоверности. Согласно им, вы с Блэком продолжали поддерживать контакт. Все это вместе со вчерашней убийственной вылазкой Моди ставит Слау-башню в очень и очень невыгодное положение. Но в принципе, дело можно спустить на тормозах. Если ты готов к сотрудничеству.

— Убийственной? — переспросил Лэм.

На долю секунды лицо Тавернер омрачилось тенью.

— Извини. Ты, конечно же, еще не слышал, — сказала она.

Он улыбнулся, но улыбка была простым растяжением лицевых мышц.

— Что ж, вот и еще один конец в воду.

— Ты так относишься ко всем своим сотрудникам?

— А Бейкер никогда не была моим сотрудником. Ты отправила ее в Слау-башню не потому, что она переспала с кем не следовало. Она была твоим засланцем. Приглядывала за Ривером Картрайтом.

— У тебя есть доказательства?

— Ее собственные слова.

— Только повторить их она теперь навряд ли сможет. — Взгляд Тавернер оставался холодным и твердым. — Вот тебе мое предложение, Джексон. Всем будет лучше, если мы закроем это дело чисто и без шума. Подпишись под показаниями Лоя и Уайт, и забудем всю эту историю.

— Я к тонкостям не привык. Объясни-ка поподробнее, почему я должен на это согласиться.

— Ты, Джексон, человек старой закалки, причем не в лучшем смысле этого слова. Теперь другие времена. И ты в них не вписываешься. Если я предъявлю Ограничениям жертвенного агнца, то конечный результат их будет интересовать куда больше, чем любые доказательства. Дела сегодня делаются именно так. Если есть возможность разрулить ситуацию по-тихому, они ухватятся за нее обеими руками. Оформят это как выход на заслуженный отдых и даже пенсию не урежут.

Джексон Лэм запустил руку за пазуху и с удовлетворением отметил, как Тавернер встревоженно скривилась. Ее лицо приняло брезгливое выражение, когда он поскреб подмышку.

— Какая-то гадина тяпнула на набережной.

Она не ответила.

Лэм высвободил пятерню и понюхал пальцы. Затем сунул руку в карман.

— Значит, предлагаешь мне расплатиться за твои грехи? А иначе что?

— Иначе все будет очень непросто.

— А все и так уже очень непросто.

— Я пытаюсь найти наименее болезненный для всех выход из ситуации. Хочешь ты или не хочешь, Джексон, но Слау-башня вляпалась, и очень серьезно. Имидж решает все. За вас за всех возьмутся как следует и с большим тщанием. За всех до одного.

— Ты снова про Стэндиш?

— Думаешь, я забыла?

— Ты же меня знаешь. Я всегда надеюсь на лучшее.

— Чарльз Партнер ее впутал во все, во что только мог. Он оставил постатейный реестр всех своих преступлений, в котором прямо называет ее своей сообщницей. Ей просто повезло тогда, что ее не посадили.

— Она алкоголичка.

— Это не оправдание государственной измены.

— Тут дело в другом. Именно по этой причине Чарльз Партнер считал, что сможет выкрутиться. Поэтому он и оставил Стэндиш при себе, когда она вышла из лечебницы. Завязавший алкоголик — все равно алкоголик. Она была предана ему, и он этим воспользовался, хотел обставить дело так, будто она помогала ему сливать секретную информацию. Но только никто из видевших этот, как там ты его назвала, постатейный реестр, ни на секунду не усомнился в том, что это полный бред. Последняя отчаянная попытка спихнуть вину на других, и весь этот его реестр — сплошное вранье.

— Тем не менее дело быстренько замяли.

— Еще бы не замяли! У Конторы тогда и без того проблем хватало. Информация о преступлениях Партнера с первой секунды шла под высшим грифом. А половина тщедушных дебилов, что сидят сейчас в Ограничениях, так и вообще до сих пор не имеют о них никакого представления. И если сейчас это вытащить на свет божий, то все действительно станет очень и очень непросто. Ты уверена, что хочешь пойти этим путем?

— Сокрытие государственной измены само по себе является преступлением. Так что на этот раз во всем разберутся досконально.

Положение Дианы Тавернер сейчас выглядело намного привлекательнее положения Лэма, и она это знала. Да и вообще, если говорить о привлекательности, Лэм, даже сходи он в сауну и нарядись с иголочки, все равно будет менее привлекательным, чем она в самый черный из дней.

— Один раз ты уже нашел для нее тихую гавань, иначе она давно спилась бы в ночлежке. Второй раз тебе ее не спасти. Но я могу сделать это вместо тебя.

Взгляд ее переместился с Лэма на офис за стеклянной стеной. Ее подчиненные больше не притворялись, что не следят за происходящим в кабинете начальницы. Она добавила в голос глубоких ноток. Таким тоном она заговорила бы с Лэмом, если бы ей, не приведи господь, надо было его обольстить. Этот тон редко ее подводил.

— Признай поражение. Ты сделал благородное дело, пытаясь добиться блестящего результата, и не твоя вина, что у тебя ничего не вышло. Широкая общественность никогда об этом ничего не узнает. А в этих стенах ты навсегда останешься героем.

Она умолкла. Она прекрасно читала людей. Лэм, конечно, был очень хитер и отлично умел маскировать свои намерения, но Диана Тавернер ясно видела, что он взвешивает в уме ее слова. По его глазам было заметно, что он оценивает вероятные последствия тактики полного сожжения всех мостов по сравнению с предложенным компромиссным вариантом ухода по-тихому. В этот момент она испытывала те же чувства, какие наверняка испытывает китобой, когда первый гарпун впивается в живую плоть: первое ранение, далеко не смертельное, однако предопределяющее гарантированный и неизбежный финал. Надо только подождать. Она была в этом совершенно уверена, до тех самых пор, пока Джексон Лэм, нагнувшись, не взял стоящую рядом с письменным столом металлическую корзину для бумаг и, сделав неожиданно грациозный разворот — чуть ли не пируэт, — метнул ее в стеклянную стену позади.

— Есть.

— Что — есть?

— То, что нам нужно. — Родерик Хо по привычке не сдержал высокомерного презрения к аналоговому интеллекту. — Машина Дермота Радклифа. Его «вольво».

Шкрябнув стулом по полу, Мин Харпер передвинулся на другую сторону стола, чтобы видеть экран ноутбука. На миг ему показалось, что Хо заблокирует ему обзор, прикрыв экран согнутой в локте рукой, словно ботан-отличник, у которого пытаются списать домашку, но Хо все-таки пересилил себя и даже чуть подвинул ноутбук, чтобы Мину было лучше видно.

Если Мин надеялся увидеть пульсирующую красную точку на фоне карты города — а он и вправду надеялся на что-то подобное, — то, должно быть, разочаровался. Вместо этого его взгляду предстало не особенно четкое, но тем не менее опознаваемое изображение верхушек множества деревьев.

— Там, под ними? — спросил он.

— Да, — ответил Хо, а потом добавил: — Наверное.

— Нельзя ли чуть подробнее? — попросила Кэтрин.

— Это то место, где навигатор, установленный на автомобиле, арендованном Дермотом Радклифом в «ДДД-Автопрокате» три недели тому назад, был в последний раз отмечен системой примерно пятьдесят секунд назад. — Хо посмотрел через стол на Кэтрин. — Небольшая задержка сигнала.

— Спасибо.

— Но они, разумеется, могли избавиться от навигатора. Может, пару часов назад выкинули его за окно.

— Если мозговым центром операции был Блэк, — сказала Луиза, — то без него они бы до этого не додумались.

— Не станем их недооценивать, — сказала Кэтрин. — Блэк убит. Они живы. Где сейчас находится навигатор, Родди?

Слегка покраснев, Хо поводил пальцем по сенсорной панели, и на экране раскрылась топографическая карта. Двумя легкими касаниями он увеличил изображение вдвое.

— В Эппингском лесу, — сказал он.

Керли убрал ботинок. Хасан вытащил изо рта носовой платок и зашвырнул как смог далеко. Потом замер на земле, кусками глотая влажную прохладу. Только сейчас он понял, как пусто у него в легких. И как смердело в багажнике, где приходилось дышать лишь собственной вонью.

Он заставил себя сесть, несмотря на протесты каждой жилки и косточки. За спиной Керли стоял Ларри, порослее и поплечистее напарника, однако какой-то менее внушительный. В руке он держал вроде как пучок прутьев. Хасан сморгнул. Перед глазами сначала все расплылось, но тут же снова вернулось в фокус. В руке у Ларри был сложенный штатив-треножник. Значит, коробок в другой руке — камера.

В руках у Керли тем временем был предмет совершенно другого толка.

Хасан подтянул колени к груди, подался вперед и уперся ладонями в холодную землю. Земля была ободряюще материальной и в то же время холодной и чуждой. Хасан редко бывал за городом. Его средой обитания были городские улицы и супермаркеты. Оттолкнувшись от земли, он поднялся и встал на нетвердые ноги. «Меня трясет, — подумал он. — Трясет. Я стою здесь, среди этих деревьев, которые такие громадные, стою такой маленький, такой измученный и трясусь. Но я жив».

Он посмотрел на Керли и спросил:

— Вот и все?

Голос звучал непривычно, словно его озвучивал какой-то актер. Тот, кто ни разу не слышал, как Хасан говорит, и, разглядывая выцветшую фотографию, представил, как звучал бы его голос.

— В точку, — ответил Керли. — Вот и все.

Топор в его руках представлялся Хасану каким-то артефактом Средневековья. Да он и был средневековым артефактом — плавно изогнутая деревяшка с железной насадкой, тускло-серой и наточенной до убийственной остроты. В обращении с незапамятных времен, ибо редко дает осечку. Иногда изношенное топорище заменяют новым. Иногда притупляется лезвие.

Джоанны Ламли простыл и след. Внутренний комик Хасана на эстраду не возвращался. Но когда Хасан снова заговорил, то обрел свой собственный голос и впервые за целую вечность сказал именно то, что хотел:

— Ссыкливое чмо.

Неужели Керли вздрогнул? Не ожидал, наверное?

— Я боец, — сказал Керли.

— Ты-то? Боец? Это, по-твоему, поле боя? Связали, отвезли в лесок, а теперь что? Башку снесете? Ну-ну. Герой. Боец из тебя, как из говна — пуля.

— Идет священная война, — сказал Керли. — И начала ее твоя шобла.

— Моя шобла? Моя шобла торгует мягкой мебелью.

По кронам пробежал ветерок, и шум ветвей прозвучал одобрительным гулом зрительного зала. Хасан почувствовал, как по жилам струится кровь, как под ложечкой набухает пузырь страха. Пузырь мог лопнуть в любую секунду. Или подняться ввысь и унести Хасана прочь.

Он посмотрел на Ларри:

— А ты? Так и будешь стоять и смотреть, как он тут выкобенивается? Тоже небось боец, да?

— Заткнись.

— Ага, сейчас. А если не заткнусь, то что? Башку мне снесете? Пошли вы оба в жопу. Хотите видос заснять? Давайте. Снимайте. Снимайте прямо с этого момента. Вы оба — ссыкливые чмошники вместе с вашей бэ-эн, мать ее, пэ. Мудаки. Лузеры.

— Мы не из БНП, — сказал Керли.

Хасан запрокинул голову и расхохотался.

— Чего ржешь?

— Думаете, меня волнует? — сказал он. — Думаете, меня серьезно волнует, откуда вы? Из БНП, или из Лиги английской обороны, или еще из какого сраного кружка нациков, — думаете, меня это волнует? Вы ничто. Вы никто. Вы до конца жизни просидите за решеткой и даже после этого — угадайте что? После этого вы так и останетесь никем.

— Так, — сказал Ларри. — С меня хватит.

Даффи, разумеется, тут же прибыл на всех парах. Он все это время держался неподалеку. Его взору предстала корзина для бумаг, невинно перекатывающаяся по ковру, и стеклянная стена без каких-либо следов совершенного над ней насилия. Тем не менее Тавернер была белее мела, и Лэм, судя по выражению его лица, считал это некоторым достижением.

— Куратор никогда не палит своего агента, — сказал Лэм. — Из всех предательств это самое страшное. И именно его совершил Партнер, использовав Стэндиш в качестве живого щита. А теперь и ты делаешь то же самое. Может, я и старой закалки, но не допущу, чтобы это повторилось.

— Партнер? — переспросил Ник Даффи.

— Все, хватит, — сказала Тавернер. — Он превратил Слау-башню в личное войско. Он самовольно проводил операции! Отведите его вниз.

Пока она говорила, Лэм обнаружил в кармане плаща блудную сигарету и теперь пытался ее распрямить. Судя по выражению его лица, эта проблема занимала его больше всего.

Даффи был не при оружии. Нужды в этом не было.

— Так, Лэм, — сказал он. — Оставь в покое сигарету, сними плащ и положи на пол.

— Ладушки.

Даффи невольно покосился на Тавернер. И немедленно встретился с ней взглядом.

— Только сначала я должен кое-что сообщить.

Теперь оба смотрели на Лэма.

— Во внедорожнике, который один из твоих отвел на подземную стоянку, на заднем сиденье лежит бомба. Большая.

Прошла секунда.

— Прикалываешься? — спросил Даффи.

— Может, и не прикалываюсь, — пожал плечами Лэм и повернулся к Тавернер. — Говорю же, я к тонкостям не привык.

Отношения с охранно-пропускным контингентом оказались на практике не такими приятельскими, какими их воображал себе Паук Уэбб, тем не менее человеку всегда приятно продемонстрировать собственную осведомленность. Кто-то припарковал служебную Конторскую машину прямо перед входом, чем, разумеется, немедленно заинтересовал киборгов из охраны и пару молодцев Даффи, которые только недавно вернулись с разных заданий. Машину взяли в кольцо и держали до появления самого Даффи.

— И кто это был?

— Джексон Лэм, — сказал охранник постарше.

— Точно он?

— Я тут уже двадцать лет. Когда поработаешь с мое, тоже научишься узнавать Джексона Лэма.

Будь «салажонок» сказано вслух, оно не прозвучало бы так отчетливо.

Даффи отконвоировал Лэма внутрь здания и дальше в оперативный центр. Что происходило там, камеры не показывали, однако обратно Лэм еще не выходил.

Паук пожевал губу. Что бы там ни задумал Лэм, на этот раз, похоже, обойдется без полоумной тетки; да и присутствие Ривера не предвидится. Промямлив благодарности за предоставленные сведения, Паук отправился к себе наверх, не догадываясь о том, какими взглядами обменялись его информаторы, едва он повернулся к ним спиной. На лестнице он снова остановился у того же окна. Снаружи ничего не происходило. Он сморгнул. Снаружи что-то происходило. Перед зданием, взвизгнув тормозами, остановился большой черный фургон, и из его задних дверей, практически еще на ходу, высыпались один, два, три, четыре, пять силуэтов в черной форме, будто маскировочное чернильное облако. Оно метнулось в сторону спуска на подземную стоянку и исчезло из виду.

Все называли их умельцами. Паук Уэбб всегда полагал название дурацким; жаргонизм, который не должен был прижиться, однако прижился. Отряд быстрого реагирования, который в основном занимался нейтрализацией и ликвидацией. Ему приходилось видеть этих парней за работой. Но только во время учебных тревог. То, что происходило сейчас, вовсе не напоминало учебную тревогу.

Может, здание под угрозой? Но тогда почему нет оповещения, да и вообще все вокруг тихо?

За окном происходило прежнее ничего. Мелкие помехи. Ветер реорганизовал кроны деревьев; проехало такси. Ничего.

Уэбб тряхнул головой. Бессмысленный театральный жест, учитывая, что он в полном одиночестве. Как и всегда, впрочем. Самое смешное, что последним человеком, с которым у него завязались тесные отношения, стал именно Ривер Картрайт. Некоторые из курсов подготовки, на которых они были вместе, невозможно успешно пройти, предварительно не обзаведясь союзниками. Это называют дружбой. Раньше он думал, что их с Картрайтом жизни и карьеры пойдут параллельным курсом, однако этого не случилось, в основном по той причине, что Паук постепенно осознал очевидный факт: Ривер превосходит его практически по всем параметрам. Причем превосходит настолько, что ему даже нет нужды выставлять это напоказ. Именно такие очевидности и подрывают союзнические отношения.

Он поднялся по лестнице. Прошел еще один пролет, открыл дверь в свой коридор, и в висок ему уперся ствол умельца.

— Все, — сказал Ларри. — С меня хватит. Дальше можешь сам, если хочешь.

— Ты что — уходишь?

— А ты что — не видишь, что все нахер просрано? Мы же собирались просто пугануть его. Заснять и выложить. Показать, что не шутки шутим.

— Страшилками их не проймешь.

— С меня достаточно. Ты пришил оперативника, чувак. Дальше я пас. Вернусь в Лидс и, может…

И может, спрячется под кроватью. Доберется до дому, затаится и будет молить, чтобы как-нибудь пронесло. Зажмурится крепко-накрепко, и, может быть, окажется, что ничего этого не было.

— Без мазы, — сказал Керли. — Никуда ты отсюда не сдристнешь, сучара.

Ларри бросил штатив на землю и швырнул камеру. Камера упала под ноги Керли.

— Хочешь снимать кино? Вот сам и снимай.

— И как, по-твоему, я буду…

— Мне плевать.

Ларри затопал прочь по грунтовке.

— А ну, вернись!

Ответа не последовало.

— Я сказал, вернулся сюда, быстро!

— Бойцы, — сказал Хасан. — Реально бойцы, ага.

— Заткни свое поганое хлебало!

— А то что? — спросил Хасан.

Пузырь внутри лопнул. За эти кошмарные дни Хасан обгадился, обмочился, истек по́том и обрыдался от страха. А теперь он перешагнул черту. Все худшее было позади. Он уже прошел страшное испытание смертью: осознал, что она неминуема, но, к своему всепоглощающему стыду и унижению, был готов на все что угодно, лишь бы ее избежать. А теперь задуманное его убийцами предприятие разваливалось у него на глазах.

— Давай, давай, снимай, выкладывай в интернет, мразь нацистская. Ну что? Ой, погоди. Вот так облом. Одному-то тебе не управиться, правда?

В бешеной ярости Керли хватил его топором.

Четверо сидели за столиком. Тарелки унесли. После того как вернулась Кэтрин, сделав звонок с таксофона, и после того как они еще раз, что повсеместно случается в тесных компаниях, проговорили и подтвердили все то, что им и без того было известно, — что она позвонила в полицию, объяснила, кто она такая, какой информацией располагает и каким образом эту информацию получила, — никто не проронил ни слова. Хо отложил ноутбук, а Луиза, подавшись вперед и уперев ладони в подбородок, поскрипывала зубами. Мин сидел, выпятив губы, что свидетельствовало о пребывании в глубокой задумчивости. Кэтрин же беспокоилась по поводу малейшего внезапного шума, словно каждый перестук фаянса и каждый звяк оброненной ложечки предвещала катастрофу.

По Олд-стрит то и дело проносились порционно машины, разбиваемые на группы светофором неподалеку.

Мин кашлянул, собираясь что-то сказать, но передумал.

— А знаете что? — сказал Хо.

Никто не знал.

— Мой мобильник, оказывается, у меня в кармане. — Он выложил телефон на стол, чтобы все удостоверились воочию. — Представляете? Все это время, пока Кэтрин бегала к телефону у сортира, мой мобильник лежал у меня в кармане.

Кэтрин посмотрела на Луизу. Луиза посмотрела на Мина. Мин посмотрел на Кэтрин. Все вместе посмотрели на Хо.

— Да уж, — сказал Мин. — Круто. Вот тебе и гуру информационных технологий.

А потом они снова сидели и ждали.

В оперативном центре появился человек в черном — умелец. Под мышкой он нес картонную коробку. Он вошел в кабинет Дианы Тавернер и положил коробку на письменный стол. Из коробки доносилось громкое тиканье.

— Надеюсь, это не бомба, — сказала Тавернер.

Человек в черном помотал головой, поднял крышку и поставил Тавернер на бювар настольные часы Лэма. Деревянный корпус и улыбчивый циферблат смотрелись неуместно в суперсовременном интерьере кабинета.

— Так я и думала, — сказала Тавернер.

Даффи и Лэм все еще были здесь. Снаружи, в оперативном центре, разнообразные группки сотрудников вернулись к своим служебным обязанностям, тем же самым, которые они выполняли до того, как заявление Лэма спровоцировало прибытие в здание умельцев; или, по крайней мере, делали вид, что выполняли, теперь, однако, еще менее убедительно. Все их внимание было приковано к тому, что происходило за стеклянной стеной.

— Я, конечно, могу ошибаться, — сказал Лэм, — но, согласно всей той хрени, которой кадровики регулярно засирают мне электронную почту, вам следовало эвакуировать здание.

— Именно на это ты и рассчитывал.

— Ну, если бы это оказалась настоящая бомба, то вам бы влетело по самое дальше некуда.

— Если бы эта штуковина лежала и тикала на заднем сиденье, когда машину отвозили на стоянку, мои ребята ее бы заметили, — сказал Даффи.

Умелец уже направлялся к выходу, докладывая на ходу в микрофон у ворота.

Тавернер подняла указательный палец и наставила на Лэма:

— Никакая эвакуация тебе была не нужна. Наоборот. Ты хотел дать возможность проникнуть сюда кому-то из своих.

— Думаешь, дело еще можно замять? — спросил Лэм. — Или все теперь полетело к чертям?

Паук Уэбб задом попятился в свой кабинет, задел край ковра и навзничь распластался на полу. Ривер стащил с головы балаклаву Моди и сунул пистолет Моди за поясной ремень на спине. Очень хотелось съездить Пауку по морде, но только в первую секунду. На то, чтобы выбраться из багажника, забросить фальшивую бомбу на заднее сиденье внедорожника и по лестнице подняться наверх, ушло совсем немного времени, но оно с самого начала было весьма ограниченно. А если Лэму все удалось, в здании скоро будет полным-полно настоящих умельцев.

— Мой аттестационный рапорт, — потребовал Ривер.

— Картрайт? — изумился Паук.

— Ты оставил себе копию. Где она?

— Ты из-за этого, что ли?

— Где она?

— Совсем охренел?

Ривер наклонился, ухватил его за ворот рубашки и приподнял:

— Слушай меня внимательно…

Он находился в Риджентс-Парке, при оружии и в некоем подобии штурмовой экипировки. Как только он попадется на глаза настоящим умельцам, его без разговоров пристрелят на месте. Кажется, это достаточно уважительная причина. Он вытащил из-за спины пистолет:

— Еще раз повторяю. Мне нужен мой аттестационный рапорт. Где он?

— Ты в меня не выстрелишь, — сказал Паук.

Ривер саданул его рукоятью в скулу. Паук взвизгнул, и на ковер вылетел осколок зуба.

— Точно знаешь?

— Сволочь…

— Паук… Я буду бить тебя до тех пор, пока не получу то, что мне надо. Понял?

— Да нет у меня твоего рапорта! На кой он мне вообще сдался?

— Лондонские правила. Помнишь? Ты сам это сказал. Ты играешь по лондонским правилам. И всегда прикрываешь свою драгоценную жопу.

Паук сплюнул кровищу на бежевый ковер.

— Как ты думаешь, сколько тебе осталось? Сколько осталось до того, как твои мозги окажутся на полу рядом с моим зубом?

Ривер ударил его еще раз:

— Это ты завалил Кингс-Кросс, и нам с тобой обоим это прекрасно известно. Синяя рубашка, белая футболка — или наоборот. Не важно. А надоумила тебя Тавернер, потому что ей было нужно срочно от меня избавиться. Но ты ведь не поинтересовался у нее почему, правда? Тебя это не волновало. Тебя волновал отдельный кабинет в Парке, и встречи с министром, и обещанный карьерный рост. Но копию моего аттестационного рапорта ты себе оставил. Потому что играешь по лондонским правилам и меньше всего доверяешь тем, кому оказал услугу. Где эта копия?

— Отсоси и выкуси, — сказал Паук.

— В последний раз спрашиваю.

— Если ты меня пристрелишь, то минутой позже пристрелят тебя. И тогда ты точно никогда не увидишь своего рапорта. Как тебе вариант?

— То есть ты признаёшься, что он у тебя.

В коридоре послышались шаги. Паук раззявил окровавленный рот, чтобы позвать на помощь, но не успел. Следующим ударом Ривер гарантировал устойчивую тишину.

Хасан, должно быть, вырубился. Да и кто бы не вырубился от удара топором? Керли огрел его обухом, коротко и быстро, прямо в лоб. Наверное, с минуту назад. В любом случае прошло достаточно времени для смены мизансцен. Ларри уходил по грунтовке, Керли бросился следом, нагнал и заорал на него. Холодный, пахнущий мхом ветерок доносил «тупой», «ссыкло», «мудила»…

Керли небрежно держал топор в руке. Похитители переругивались. Теперь, разумеется, они уже не три балбеса. Теперь они Лорел и Харди. Стэн и Олли. Снова вляпались в историю.

А вот и смешная реплика: иногда удар по башке помогает отряхнуть пыль с мозгов.

Это, конечно, было неправдой. Но сейчас Хасану хотелось думать, что это правда, а еще он думал о том, что сделал бы, если бы это и впрямь оказалось правдой. И решил, что в таком случае он бы поднялся на ноги. И он поднялся на ноги.

Вот. Уже лучше.

Покачиваясь на неверных ногах, он увидел вокруг себя огромное пространство. Пространство, окаймленное деревьями, но без стен, а над головой — небо. Теперь он его видел. На его фоне все отчетливее вырисовывались ветви. И где-то еще должно было быть солнце. Хасан не помнил, когда в последний раз видел солнце.

Он пошел вперед.

Земля под ногами была податливой и незнакомой. Это отчасти объяснялось его теперешним состоянием, а отчасти тем, что он находился в лесу. Хасан мог стоять на ногах и мог их передвигать; наверное, он даже мог изобразить некое подобие бега. Главное было смотреть под ноги. Смотреть, куда ступаешь. Он глядел на землю и воображал, что движется намного быстрее, чем на самом деле.

Если он оглянется, то увидит, как Керли и Ларри, забыв о ссоре, бросаются за ним. Керли — с топором в руках. Поэтому он не оглядывался, а сосредоточился на земле под ногами и на том, сколько уже прошел. Куда он шел, он не знал. Может, он уходил все глубже в лес, а может, перед ним вот-вот распахнется чистое поле… Последнее представлялось маловероятным. Все вокруг было таким густым и лесистым, что вряд ли внезапно сдаст свои позиции. Но с этим Хасан ничего поделать не мог, зато мог контролировать свое продвижение. С этой мыслью он споткнулся; упал головой вперед, выбросив руки перед собой, и не сдержал крика, когда резкая боль, начиная с запястий, обожгла все тело. Крик имел куда более серьезные последствия, чем боль.

Лишь теперь он оглянулся. Он думал, что ушел намного дальше. Расстояние, отделяющее его от Керли и Ларри, было вдвое меньше того, что ему представлялось. До них можно было дошвырнуть табуреткой. Оба пристально смотрели на него.

Хасан словно бы услышал, как лицо Керли расколола кривая ухмылка.

Поспешные шаги в коридоре миновали кабинет Уэбба, и Ривер выдохнул, одновременно разжав пальцы на воротнике Паука. Паук, будучи не в состоянии продолжать беседу, завалился на ковер.

Ривер немного выждал, но звуков из коридора больше не доносилось. Тут он сообразил, что будь это умельцы, их шагов он бы ни за что не услышал: навыки умельцев не ограничиваются способностью одеваться соответствующим образом. Вслед за этой мыслью у него возникла одна идея, на претворение которой в жизнь ему пришлось потратить еще пару минут, прежде чем приступить к поискам.

Папки с документами занимали семь полок на дальней стене кабинета, от одного угла до другого. На каждой полке запросто могло быть по сотне папок. А на то, чтобы найти нужную, у Ривера оставалось минуты три, да и то если искомый документ хранится где-то на полках, а не заперт в ящике стола. Поэтому сначала он принялся за стол, где в ящиках обнаружилось обычное барахло, но запертым оказался только один. Ривер вытащил из кармана Паука ключ. В запертом ящике лежали банковские выписки и паспорт на имя Уэбба. Отбросив ключ, Ривер подступил к полкам. Память услужливо предоставила моментальный снимок, на котором Ривер сдает свой предварительный аттестационный отчет, в черной блестящей пластиковой папке; по меньшей мере с треть корешков блестели точно таким же черным цветом, а остальные были оранжевыми, желтыми, зелеными. Он наугад вытащил черную папку. В углу обложки красовалась этикетка «Эннис». Предположив, что это фамилия, он проверил черные папки на «К» и обнаружил среди них Картрайта, но не того; на всякий случай проверил «Р», но Риверов не обнаружил совсем. Затем принялся за «А» — «аттестация» — и нашел целую стопку рапортов в черных папках, из которых ни один не имел к нему отношения.

Он отступил на шаг и окинул взглядом полки, пытаясь воспринять их множество как единое целое. «Паук, Паук, Паук… — вполголоса бормотал он. — Лондонские правила…» Уэбб сам сказал, по каким правилам ведет игру. Следовательно, умышленно спалив Ривера, он непременно, в целях собственной безопасности, должен был сохранить какие-то доказательства того, что сделал это по указанию Тавернер. Довольно разумная предосторожность, учитывая обширный опыт Леди Ди по скармливанию своих некогда-союзников Псам.

«Паук, Паук, Паук…»

Паук сказал: «Лондонские правила», а потом прибавил еще какое-то слово. Пока Ривер копался в памяти, дверь кабинета приоткрылась и внутрь скользнул один из умельцев, настоящий. С пистолетом, нацеленным Риверу в голову.

Только это была не ухмылка. Заслышав вскрик, Керли обернулся, а увидев, что добыча пытается ускользнуть, ощерился. Он рявкнул на Ларри — то ли пригрозил, то ли что-то напророчил — и бросился в погоню.

Знал, что от Ларри помощи ждать нечего. Тот и с места не двинется. Рад небось, что остался один, и думает, как бы свинтить.

«С меня хватит. Я в этом больше не участвую».

Ссыкло. С такими бойцами войну не выиграть. Да какое там, на хрен, не выиграть — она проиграна еще до начала. Лишь треп да понты.

Но свою войну Керли начал. А если Ларри не знает, на чьей он стороне, то пусть теперь оглядывается. Фишка топора в том, что он не требует перезарядки.

Чурка тем временем снова пустился наутек. Бежал как баба, прижав локти к бокам. А Керли летел как на крыльях. Долгое предвкушение, изнурительное ожидание дни напролет — все это осталось позади. Вот он, долгожданный момент.

«Мы отрежем тебе голову…»

Пусть считают это объявлением войны.

Здесь его правая нога оскользнулась на чем-то мокром, и на миг показалось, что он вот-вот завалится на спину, а топор вырвется из рук и уйдет в свободный полет, — но этого не случилось, он не упал; тело его снова пришло в согласие с окружающей средой, а левая нога нашла на земле прочную опору; слегка выставленное вперед бедро обеспечило стабильность центра тяжести, и теперь он бежал еще быстрее, с каждой секундой сокращая разрыв между собой и своей добычей.

Ему даже захотелось, чтобы чурка оглянулся на бегу. Оглянулся и понял, с кем имеет дело.

«Мы отрежем тебе голову и выложим это…»

Но чурка улепетывал без оглядки, так и продолжая бежать по-бабьи. Как перепуганная мышь. Как перепуганная крыса.

Керли замедлил бег. Это было невероятное ощущение. Слишком восхитительное, чтобы не потянуть удовольствие. Именно это называют экстазом погони.

«Мы отрежем тебе голову и выложим это в интернет».

— Его взяли, — сообщил Ник Даффи, прикрыв рукой телефон.

— Где?

— В кабинете Уэбба.

Тавернер покосилась на Лэма.

Тот пожал плечами:

— Если бы мои слабаки не были слабаками, они бы работали не на меня, а на тебя.

— А при чем тут Уэбб? — спросила она, но не стала ждать ответа. — Впрочем, это не имеет значения. Кто бы это ни был, отведите его вниз, а Уэббу скажите, чтобы поднялся ко мне.

Последняя фраза была адресована Даффи.

— Он уже идет.

— Отлично. Оставьте нас на минутку.

Продолжая отдавать распоряжения, Даффи вышел за дверь.

— Я не знаю, на что ты рассчитывал, но это был твой последний шанс, — сказала Тавернер. — Надеюсь, у тебя выдалось хорошее утро, Джексон, потому что следующее ты увидишь через неделю, которую проведешь внизу. А когда вернешься, у меня будут подписанные тобой признательные показания и все остальное, что я скажу тебе подписать.

Сидя к ней лицом, Лэм задумчиво кивнул. Похоже, он хотел сказать что-то очень важное, но вместо этого всего лишь произнес:

— Я и не знал, что твой Паук так падок до красивых галстучков.

За спиной Тавернер открылась дверь.

— А вот мой Ривер так и не научился их завязывать.

Оказалось, что время на обмен рубашками с лежащим в отключке Пауком было потрачено не зря. Ривер Картрайт, в рубашке и пиджаке Уэбба, прикрыл за собой дверь. Под мышкой он держал черную папку.

Оглянуться Хасан не мог. Он и перед собой не мог смотреть как следует. Смотреть нужно было только вниз, только под ноги, и вовремя замечать коряги, камни, предательские ямки и ложбинки — все, что могло внезапно ухватить за щиколотку и прервать продвижение вперед. Что касалось препятствий на уровне груди и головы — в этом он полагался на свое везение.

— Правда, весело, черножопый?

Керли нагонял его.

— А сейчас будет еще веселее.

Хасан хотел прибавить ходу, но уже не мог. Все оставшиеся силы были направлены лишь на одно: двигаться вперед. Не останавливаться никогда. Выбежать из чащи и бежать дальше. Всегда оставаться на шаг впереди этой нацистской сволочи, которая хочет его убить. Топором.

Мысль о топоре должна была бы придать ему новых сил, только никаких новых сил у него уже не осталось.

Внезапная ложбинка чуть не стала причиной падения, но он удержался на ногах. Крючковатая коряга чуть было не схватила за щиколотку, но промахнулась на дюйм. Две удачи подряд. И на этом везение кончилось. По лицу хлестнула ветка. Хасан, на миг потеряв ориентацию, влетел в дерево лбом; сила удара была недостаточной, чтобы нанести серьезную травму, однако более чем достаточной, чтобы положить конец дальнейшему продвижению. Его не то чтобы сбило с ног, просто внутри уже не оставалось ничего и никаких сил на то, чтобы снова сорваться в бег, чтобы снова запустить движок. Он еще чуть-чуть постоял, упираясь в дерево, а потом повернулся лицом к своему убийце.

Керли, слегка запыхавшийся, стоял по другую сторону ложбинки. На его физиономии играла собачья ухмылка, озаряя все черты, за исключением глаз, а в руке был топор, которым он нежно помахивал, словно демонстрируя мастерское владение инструментом. Ларри нигде не было. Как не было ни камеры, ни штатива — ничего. Тем не менее Хасан чувствовал, что близится развязка. Необходимость заснять кошмарное действо на камеру не шла ни в какое сравнение с жаждой Керли это действо воплотить. И все, что ему сейчас было нужно, — это топор. Топор и соучастие Хасана.

Но, даже понимая все это, Хасан больше не мог найти в себе сил. Не мог сдвинуться ни на шаг.

Керли укоризненно покачал головой.

— У вашей шоблы есть одно слабое место, — пояснил он. — В лесу вы шагу ступить не можете.

«А у вашей шоблы… — подумал Хасан, — а слабое место вашей шоблы…» Но слабых мест у шоблы Керли было так много, что нет никакой возможности обойтись одной хлесткой формулировкой. Слабым местом шоблы Керли был сам Керли и ему подобные. Что тут еще сказать?

Керли ступил в ложбинку, шагнул на другую сторону. Перебросил топор из одной руки в другую, замахнулся и коротко рубанул воздух, глумясь над своей добычей, а затем щиколотка его угодила точно в зацеп коряги, которого благополучно избежал Хасан. Керли ничком рухнул на землю. Будто завороженный, Хасан смотрел, как Керли зарылся мордой в грязь пополам с прелой листвой; он был настолько увлечен этим зрелищем, что ему потребовалась целая секунда, чтобы осознать, что под ноги ему упал топор.

«Ошибка? Я называю это фиаско».

Вот что он сказал. Слова эти взбесили Ривера не меньше «лондонских правил». «Я называю это фиаско». Большое тебе спасибо, Паук, за эту наводку.

На черной обложке папки, которую Ривер держал под мышкой, аккуратным почерком было выведено: «Фиаско».

— А вот это, — сказал он Тавернер, — объясняет, почему вы велели Пауку меня спалить.

— Спалить?

— Он у нас как дитя малое, — пояснил Лэм. — Нахватался словечек и козыряет направо-налево.

— Я вызываю Даффи.

— Сделай одолжение, — сказал Лэм. Он снова крутил в пальцах свою смятую сигарету, которая явно интересовала его сейчас не меньше, чем содержимое папки в руках у Ривера; однако Ривер молчал и ждал до тех пор, пока Лэм едва заметно не кивнул.

— Этой зимой я проходил аттестацию, — сказал Ривер.

— Помню, — сказала Тавернер. — Ты завалил Кингс-Кросс.

— Не я завалил, а вы, поручив Уэббу дать мне неверную ориентировку на подсадной объект. На фиктивный фиктивный объект, а не на настоящий.

— И зачем мне это понадобилось?

— Затем, что моим предыдущим аттестационным заданием было составление досье на общественного деятеля, — сказал Ривер. — Мне достался один из членов теневого кабинета министров, но он угодил в больницу с инсультом. И я тогда решил составить досье на вас. Думал, это покажет личную инициативность. А знаете, что это показывает на самом деле? — Ривер достал из папки два фотоснимка, сделанные им много месяцев назад, накануне экзамена на Кингс-Кросс. — На самом деле это показывает, как вы сидите в кофейне. Поностальгируем?

Он выложил фотографии в центр стола, чтобы всем было видно. На снимках, сделанных с улицы, была кофейня «Старбакс», где за столиком у окна Диана Тавернер пила кофе из стандартной кружки. Рядом с ней сидел коротко стриженный человек в темном плаще. На первом снимке человек прижимал к лицу носовой платок и мог быть кем угодно. На втором снимке его рука была опущена. Алан Блэк.

— Наверное, как раз перед внедрением. Последний инструктаж, да?

Тавернер не ответила. По ее глазам было ясно, что она снова просчитывает варианты; будто даже здесь, в этой стеклянной комнате, надеется обнаружить какой-то выход, какую-то лазейку, не замеченную ни Ривером, ни Лэмом.

— Обнаружив, что сделал Картрайт, ты приняла меры, — сказал Лэм. — После заварушки на Кингс-Кросс его должны были бы выкинуть пинком под зад, однако ввиду того, что он родственник живой легенды, ты добилась лишь его перевода в Слау-башню. А когда операция началась и в игру вступил «Глас Альбиона», заслала к нам Сид Бейкер, чисто на тот случай, если Картрайт вдруг о чем-то догадается. Потому что, учитывая его гены, он мог оказаться чересчур догадливым.

— Я приказала Уэббу уничтожить папку, — сказала Тавернер, все еще что-то обдумывая.

— Значит, и он схватывает на лету.

— Чего ты хочешь, Лэм?

— Знаешь, почему все кураторы из бывших оперативников? — спросил Лэм. — Потому что они понимают, что делают. Ты с этой своей операцией обгадилась так крупно, что крупнее не бывает.

— Я тебя поняла. Чего ты хочешь?

— А знаете, чего я хочу? — спросил Ривер.

Она посмотрела на него, и он немедленно понял разницу между пиджачниками и оперативниками. Если на тебя посмотрит оперативник, то, если он знает свое дело, ты этого никогда не заметишь. А вот когда уставится пиджачник, то его взгляд прожжет кожу насквозь и оставит обугленные язвы по всей твоей системе пищеварения.

Но он как-никак был внуком С. Ч.

— Если Хасана Ахмеда убьют, то вам ничто не поможет, — сказал он. — Все обо всем узнают. И не только в Конторе, а в реальной жизни. Если ваша идиотская затея обернется гибелью мальчишки, я своими руками пригвозжу вас к позорному столбу. Публично.

В ответ Тавернер то ли фыркнула, то ли усмехнулась.

— Может, расскажешь ему, как живут взрослые дяди и тети? — спросила она Лэма. — Или мне самой придется объяснять?

— Ты его уже поимела по самое некуда, — ответил Лэм. — Так что, боюсь, поздновато для разговора о тычинках и пестиках. Но я скажу тебе одну вещь…

Она молча ждала.

— Если Хасана Ахмеда убьют, то, пока Картрайт не доведет до конца все то, что посчитает нужным, он будет находиться под моей персональной защитой, — сказал Лэм.

И Ривер уяснил еще кое-что о пиджачниках и оперативниках: если оперативник хочет, чтобы его заметили, не заметить его невозможно.

— А если его спасут? — помолчав, спросила Тавернер.

Лэм одарил ее акульей улыбкой:

— В таком случае это, возможно, останется между нами. Наверняка ведь будут какие-то ситуации, в которых мы окажемся полезными друг другу.

Улыбка его не оставляла сомнений в том, кто именно окажется полезным и кому.

— Нам ведь неизвестно, куда его увезли, — сказала Тавернер.

— Над этим сейчас трудятся мои люди. Так что ставлю шестьдесят против сорока, что парню каюк, — ответил Лэм и посмотрел на Ривера. — Как по-твоему?

— По-моему, это не смешно, — сказал Ривер.

Но сам думал про пятьдесят на пятьдесят. При самом лучшем раскладе у Хасана были равные шансы не дожить до полудня.

Керли лежал ничком и стонал; стон был низким, долгим и скорбным. Хасан увидел неестественно вывернутую стопу и подумал, что Керли сломал ногу. Сломанная нога против пары связанных рук уравнивала шансы. Вернее, уравняла бы, не будь у Хасана еще и топора.

В целом все складывалось чики-чики.

Хасан тяжело наступил на руку поверженного Керли и опустил лезвие топора на голову поверженного Керли.

— А теперь скажи: с какой стати мне оставлять тебя в живых? — спросил он.

Ответ Керли смешался с жалобным скулежом сквозь забитый грязью рот.

— Нет, ты все-таки скажи, — повторил Хасан и чуть приподнял топор.

Керли повернул голову вбок и выплюнул листву и грунт.

— О-а.

— По-твоему, это ответ?

Керли сплюнул еще порцию.

— Нога…

Хасан снова опустил топор; теперь лезвие касалось виска Керли. Он надавил на топорище, увидел, как Керли закрыл глаза и напрягся. Может быть, подумал Хасан, страх, который поселился сейчас в Керли, — это тот же самый страх, который жил раньше в Хасане? А поскольку в Хасане страх сейчас не обитает, скорее всего, так и есть. Интересно, выйдет из этого хохма? Понравится публике? Что тот самый страх, который Керли запустил в кишки Хасану, теперь тычется своим рыльцем в его собственные потроха? Наверное, не все поймут такой прикол. Наверное, это надо пережить лично.

Еще один нажим на топорище, и по лицу Керли побежала струйка крови.

— Ты что-то там сказал?

Керли издал какой-то звук.

— Сказал что-то?

Тот же звук.

Плотно обхватив связанными руками топорище, Хасан опустился на корточки. Топор сильно вдавился Керли в висок.

— Ты хотел что-то сказать? — проговорил Хасан, с нажимом на каждый слог.

— Так и надо, — прошептал Керли.

А может быть, это было «не надо».

Хасан подождал еще. Лицо Керли было прямо перед глазами. Совсем близко. Хасану хотелось бы каким-то образом заглянуть Керли в голову, каким-то способом осветить там все, не прибегая к безжалостной хирургии. Но способа не было. Хасан был уверен, что такого способа нет. И он наклонился еще ближе.

— Знаешь что? — сказал Хасан. — Из-за таких, как ты, мне стыдно, что я британец.

А потом поднялся и пошел прочь.

Он вернулся к машине и пошел назад по грунтовке, которая в конце концов вывела на проезжую дорогу. Он понятия не имел, где находится. Он обессилел, его мучили голод и жажда — все это было плохо; он замерз и был весь в грязи — и это тоже было плохо. Но руки его больше не были связаны, потому что он перетер пластиковый тросик о лезвие топора; и страх больше не глодал его внутренности, потому что страх он оставил позади, в лесу. Он выжил. Он никому не был обязан своим спасением. Он выжил только благодаря себе. Только потому, что он тот, кто он есть.

И может, еще потому, что ему явилась Джоанна Ламли.

Ларри он нигде не видел, но это не имело значения. Он не видел кроликов и не слышал птиц, а счет времени потерял задолго до того; однако же, еще не выйдя на дорогу, он увидел впереди свет: пульсирующие овалоиды окрашивали деревья голубым, и снова голубым, и снова голубым. И скоро навстречу ему бежали люди, в лихорадке суеты и звуков.

— Хасан Ахмед?

Кто-то осторожно отобрал у него топор, кто-то поддерживал под руки.

— Ты Хасан Ахмед?

Вопрос был достаточно простой, и он не долго искал ответ.

— Да, — сказал он. — Это я.

И добавил:

— Я живой.

И услышал, что все очень этому рады. И его понесли к свету.

Дорожные работы на Олдерсгейт-стрит подходят к концу. Поток автотранспорта снова беспрепятственно течет по улице. Если нашей любознательной пассажирке, с которой мы имели случай познакомиться ранее, вздумалось бы, проезжая мимо, снова взглянуть на Слау-башню, здание промелькнуло бы слишком быстро, не давая возможности для пристального изучения, хоть лондонские автобусы и предрасположены порой к задержкам, не имеющим никаких рациональных объяснений. Как бы там ни было, самое большее, что предоставят ей сложившиеся обстоятельства, — это беглый осмотр. Лишь на миг ее взору предстанет сидящий за компьютером молодой китаец в очках с массивной оправой, а затем Слау-башня скроется из виду. Что бы ни происходило там раньше, очевидно, происходит там и до сих пор. Какие бы тайны ни хранили эти выцветшие крашеные стены, они, несомненно, хранят их и по сей день.

Тем не менее нашей любопытнице теперь открыты новые возможности удовлетворить свою тайную страсть — возможности, которых у нее не было во время ее первого путешествия. К примеру, она теперь может выйти из автобуса и хоть целый день просидеть на остановке, глядя на никогда не открывающуюся парадную дверь Слау-башни напротив, нимало не опасаясь, что появится Джед Моди и начнет принимать меры, с тем чтобы вынудить ее сдать занимаемые позиции и ретироваться. Однако такое бдение сулит ей не слишком много интересного, да к тому же имеется и более многообещающая смотровая площадка: если она перейдет через дорогу, поднимется по лестнице у входа на станцию «Барбикан», пройдет по пешеходному мостику, то после короткого марш-броска по выложенной кирпичом эстакаде обнаружит невысокий, длинный и, в зависимости от погоды, возможно, сухой парапет, где она сможет примоститься, закурить, если захочет, сигаретку и безмятежно наслаждаться видами, которые предложат дожидающиеся ее окна.

Видами, несомненно, более познавательными, нежели доступны из автобуса. К примеру, станет совершенно очевидным, что строительным материалом для шаткого зиккурата по одну сторону от рабочего стола молодого китайца послужили коробки из-под пиццы, а для жестяной пирамиды по другую — банки из-под колы; и также станет очевидным, что, судя по всему, кабинет предоставлен китайцу в единоличное пользование. В кабинете имеется и второй стол, но его столешница так пустынна и чиста, что вид ее вызывает мысль об антисептиках. Словно какая-то особенно усердная уборщица вытравила все следы убывшего постояльца; эта стерилизация, судя по всему, нисколько не вывела из равновесия бывшего соседа по кабинету, который глубоко погружен в то, что происходит на его мониторе.

Тщательно наведенный здесь порядок отчетливо контрастирует с происходящим в соседнем кабинете, который выглядит так, словно был эвакуирован в пожарном порядке. Столы здесь до сих пор заставлены стандартным офисным хламом: еженедельники раскрыты на страничках с предстоящими мероприятиями, ручки валяются без колпачков, будильник, радиоприемник, лохматый гномик — все, что после внезапного отбытия сотрудника с рабочего места обычно сметается им в первую подвернувшуюся под руку коробку и уносится домой. Здесь же все остается на своих местах, из чего можно заключить, что те двое, что до недавнего времени занимали этот кабинет, имели веские основания не возвращаться за своим добром; возможно, потому, что совершили некий проступок, вследствие чего были объявлены не просто персонами нон грата, но и рисковали при случае встретиться с неприкрытой агрессией сверху.

Однако пора отправляться дальше и выше, дальше — и выше. С парапета открывается вид на комнаты третьего этажа, где более оживленно или, по крайней мере, более обитаемо. В одном из здешних кабинетов (в левом, если смотреть, как наш наблюдатель, снаружи) за одним столом сидят сразу два сотрудника, вернее, одна сидит за столом, а ее коллега примостился на краешке столешницы, и оба внимательно слушают транзисторный радиоприемник. Тем временем в соседнем кабинете (там, где окно возвещает: «У. У. Хендерсон, юридические и нотариальные услуги») расположился молодой человек, один-одинешенек; профессионально выбритый молодой человек среднего роста; русоволосый, с бледным лицом и серыми глазами, со слегка заостренным носом и маленькой родинкой над верхней губой. Сидит он неподвижно, и кажется, что взгляд его прикован к столу в противоположном конце комнаты. Этот стол, подобно своему двойнику в населенном кабинете этажом ниже, выглядит словно тоже был основательно зачищен от личных вещей, и на нем остались лишь вездесущие монитор с клавиатурой, телефонный аппарат да видавший виды бювар, выглядящий попаданцем из совершенно другой эпохи. Но если присмотреться получше, станет виден еще один лежащий на поверхности стола предмет — предмет, в котором наш наблюдатель узнает заколку-стрелку, в то время как наличие данного термина в словарном запасе молодого человека остается под вопросом. И тем не менее, во всяком случае в наблюдаемый момент, все его внимание устремлено на этот предмет — на оброненную заколку, лежащую поверх бювара на вакантном рабочем столе.

Пока что, с точки зрения нашей созерцательницы, все идет недурно, но даже с занимаемой ею командной высоты последний этаж здания остается недоступным постороннему взгляду, так как шторки на окнах тут опущены, чтобы тот, кто обитает на этом этаже, мог заниматься своими делишками, не опасаясь соглядатаев.

Вот, в общем-то, и все. Смотреть тут больше не на что, и нашему наблюдателю пора бы уже пойти и заняться чем-нибудь еще. И все-таки она не двигается с места, словно располагает некими высокотехнологичными средствами обзорной разведки, благодаря которым может не просто наблюдать за этими людьми через окна, но и читать мысли, занимающие их в этот момент, и таким образом узнать, что неустанное прочесывание секретных файлов Конторы, поглощающее все рабочее время Родерика Хо, обусловлено его страстным желанием найти ответ на вопрос, ответ на который неизменно ускользает от него, а именно — за какое прегрешение он сослан в Слау-башню, ибо он убежден, что не сделал ничего противозаконного, о чем кому-либо может стать известно. Возможно, он и прав в этой своей убежденности, однако факт остается фактом: он ищет ответ вовсе не там, где следует, ибо изгнанием обязан не каким-то своим деяниям, а просто своему наличию в природе. Потому что Родерик Хо вызывает антипатию у каждого, с кем бы он ни встречался, что является прямым следствием его собственной нимало не скрываемой антипатии в отношении всех окружающих без исключения, и, таким образом, его депортация из Риджентс-Парка была не более чем управленческим эквивалентом нейтрализации досадливого двукрылого посредством мухобойки. И если Хо когда-то суждено прозреть на этот счет, то в основе его озарения будет, наверное, чувство, возникшее у него в забегаловке на Олд-стрит, когда Кэтрин Стэндиш назвала его Родди.

Тем временем этажом выше Мин Харпер и Луиза Гай сидят за одним столом. Если Мин по-прежнему имеет обыкновение охлопывать карманы, проверяя, не обронил ли чего, то эту привычку он теперь держит под контролем; а если Луиза по-прежнему скрипит зубами в стрессовых ситуациях, то либо теперь учится властвовать собою, либо пребывает в состоянии эмоциональной безмятежности. И хотя им с Мином еще многое нужно обсудить, сейчас все их внимание приковано к радиоприемнику, сообщающему о гибели некоего Роберта Хобдена, которого сбил, а затем скрылся с места происшествия неустановленный автомобилист. Звезда Хобдена, понятное дело, угасла давно, однако кончина его все-таки вызвала определенный общественный резонанс, о чем свидетельствует комментарий Питера Джадда — политика, чья звезда восходит сейчас так же уверенно, как некогда закатывалась звезда Хобдена. Джадд имел сказать следующее: что, хотя мировоззрение и взгляды Хобдена, вне всяких сомнений, представляли собой полную ерундистику, его профессиональная деятельность была не без некоторых ярких моментов, а трагическая — да-да, именно трагическая, — так вот, трагическая траектория бытия Хобдена должна послужить имманентным напоминанием об опасности экстремизма, в цвета каких бы флагов он ни рядился. Что же касается его собственных чаяний — раз уж этот вопрос прозвучал, — то он, Питер Джадд, действительно, если потребуется, будет готов оставить свое… мм… орало и принять бразды правления во имя всеобщего благоденствия — незаслуженно подзабытое слово, богатое историческими и культурными реминисценциями, если только слушатели великодушно простят данное отступление…

Оставив неисследованным вопрос о текущей расположенности Гай и Харпера к великодушию, наша наблюдательница теперь переключает внимание на Ривера Картрайта, в одиночестве сидящего в соседнем кабинете. Ривер размышляет над тем, что больше всего на свете Контора любит переписывать историю; этот тезис он мог бы проиллюстрировать сведениями, почерпнутыми из великого множества историй, слышанных им от С. Ч. поздними вечерами, однако самым ярким доказательством этого служит факт отсутствия Сидони Бейкер — отсутствия не просто в этом кабинете, но в официальных документах больницы, где она якобы умерла, каковые документы подверглись такой доскональной стерилизации, словно данная процедура была призвана стать наглядной демонстрацией высочайших стандартов гигиены в учреждениях Национальной службы здравоохранения. И как нет сейчас Сидони тут, так никогда ее не было и там. И вообще, если не принимать во внимание воспоминания Ривера и его коллег, то единственное неопровержимое доказательство ее существования, доступное Риверу, зиждется на заколке, которую он обнаружил у себя в машине и положил на стол Сид. А доказательств того, что ее существование прекратилось, у него не было и вовсе никаких. Благодаря чему он может строить догадки — возможно, вернее будет сказать «притворяться» — о том, что случившееся, как он полагал, с ней — на самом деле никогда не случалось. А еще он думает, как вечером сядет в электричку и поедет в Тонбридж, где навестит деда, и, может быть, даже позвонит матери. А завтра вернется в Слау-башню, где стабильная тоска теперь гарантирована не так прочно, как в те дни, когда первая замглавы Риджентс-Парка еще не была в кармане у Джексона Лэма.

Что же касается самого Лэма, то Лэм, пребывающий в своем обычном экстерьере и в более или менее обычном расположении духа, сейчас занимает положение, которое занимает практически каждое утро, неспешно покачиваясь на стуле, упертом в пол задними ножками, причем амплитуда покачиваний грозит дестабилизацией всей конструкции, и разглядывая пробковую доску, к изнанке которой снова пришпилена его аварийная касса, что так мимолетно побывала в распоряжении Джеда Моди. Конечно, о кассе теперь в курсе Ривер Картрайт, но у Лэма припасены и другие секреты, и главный из них заключается в следующем: каждый оперативник неизбежно становится иудой. Ривер остолбенел бы, услышь он такое, но Лэм знает, что так оно и есть, — каждый оперативник в конце концов становится иудой, втихомолку торгующим собой за ту валюту, которая ему больше по сердцу. Например, среди бывших слабаков Сид Бейкер желала исполнить свой долг, Струан Лой и Кей Уайт хотели получить поблажку, а Джед Моди мечтал вернуться в боевые ряды. Лэм видел измены и посерьезней. Если уж на то пошло, Чарльз Партнер — некогда глава Пятерки — продался за деньги.

Лэм чувствует сдвиг пространства за спиной, и в кабинете появляется Кэтрин Стэндиш с чашкой чая в руках. Она ставит чай Лэму на стол и снова удаляется; вся процедура проходит в полном молчании. Тем не менее Стэндиш, хотя она об этом и не знает, отведено определенное пространство в том месте, которое Лэм, если его хорошенько припереть к стенке, назовет своей совестью, ибо еще одной истиной, которую он давно усвоил и которая истинна далеко не только среди сотрудников разведслужб, является то, что наши поступки имеют последствия, причиняющие страдания и ставящие под угрозу других людей. Однажды в обмен на услугу Лэм открыл Родерику Хо, за какой грех он, Лэм, очутился в Слау-башне, и рассказ его — что он виноват в гибели коллеги, — как и всякая идеальная ложь, был чистой правдой, которой можно было без какой-либо опаски поделиться с посторонним, если опустить некоторые подробности: ту, например, что коллегой был Чарльз Партнер и что казнь была осуществлена с одобрения в том числе и деда Ривера Картрайта. А в награду Лэм получил Слау-башню. Таким образом, Лэм продался за спокойную жизнь, за тихую гавань, где он теперь парадоксальным образом может всласть предаваться самоуничижению, в то время как убийство бывшего друга и наставника нимало не тревожит его сон. Однако порой его несколько беспокоит тот факт, что именно Кэтрин Стэндиш, как и следовало ожидать, обнаружила труп ее шефа. Было время, когда и Лэму доводилось обнаруживать трупы, поэтому он знает, что такие моменты не проходят бесследно. Он никоим образом не намерен ничего заглаживать перед Кэтрин, однако предпримет все, что в его силах, чтобы уберечь ее от будущих потрясений.

А в данный момент он раздумывает над тем, что делать дальше. Самым очевидным вариантом представляется сохранение статус-кво, ибо вне зависимости от недавних событий Слау-башня продолжает оставаться вотчиной Лэма. Если произойдет нечто непредусмотренное, то на этот случай у него есть аварийная касса. Однако сам собой вырисовывается и третий вариант; возможно, микрокосмос Риджентс-Парка, где верность и преданность неизбывно теряют в цене, ему не так уж и надоел. Возможно, он слишком поторопился отрясти его прах. Спору нет, за последнее время мало что доставило ему столько отрады, сколько доставил вид Дианы Тавернер, осознающей, что он ее переиграл; а если он сумел переиграть ее, то, несомненно, найдет и более достойных противников. Покамест все это лишь праздные измышления, помогающие скоротать время между чашками чая. Но кто знает? Кто знает.

Довольно. Наша наблюдательница, если она курящая, тушит сигарету и смотрит на часы, если она носит часы. Затем встает и отправляется в обратный путь: по вымощенной кирпичом эстакаде, через пешеходный мостик, вниз по лестнице рядом со станцией метро «Барбикан» и на Олдерсгейт-стрит. Как и всегда, когда стоишь на этом углу, кажется, что опять собирается дождь. А зонта у нее нет. Не страшно. Если идти быстро, то можно добраться до места сухой.

А если в кои-то веки подойдет еще один, то, может, она даже снова сядет в автобус.