Юный Влад вёл себя в присутствии турков весело и задиристо, стремясь утаить, что чувствовал на самом деле. За показным нахальством скрывались сомнения и растерянность. Совсем не так он хотел бы возвращаться в родные края из чересчур гостеприимной Турции, в которой провёл четыре года.

Только-только оказавшись на чужбине, Влад уже мечтал, как вернётся в Румынию, но даже представить не мог, что приведёт в родные края турецкое войско — то есть нечестивцев, убийц и разорителей. Это казалось невозможно, и вот теперь он привёл почти тридцать тысяч, а сегодня обговаривал с начальником этой армии, Караджой-беем, как они будут брать Тырговиште — румынскую столицу!

"Я сам разоряю собственную страну. Страну, которой собираюсь править", — говорил себе Влад и в такие минуты сомневался, что достоин трона.

К счастью, весть о появлении турков бежала далеко впереди войска. Селения, которые встречались по дороге, были уже покинуты жителями. Пленников попадалось мало, и всё же Влад знал, что они есть, и не приближался к ним. Он не мог смотреть этим людям в глаза, и у него всякий раз холодело внутри при мысли о том, что кто-нибудь из пойманных румын распознает в нём соплеменника, кинется в ноги, попросит о помощи. Что тогда? Как им помочь? Выкупить у турецкого хозяина?

Конечно, у Влада имелись деньги и ценные вещи, но выкупить даже десятую часть новообращённых рабов он всё равно бы не смог. Выкупишь одного, и эта весть сразу разлетится по всему лагерю, и придут ещё люди, и будут просить. И как объяснить им, что у тебя не осталось ничего, на что можно купить рабов?

В такие минуты Влад радовался, что носит турецкую одежду или турецкий доспех. Турецкий халат и турецкая кольчуга делали своего обладателя очень похожим на турка. Разговаривать в лагере Влад стремился только по-турецки. Разве что у себя в шатре, говоря со слугами, изменял этому правилу.

Хотелось спрятаться, но от самого себя не спрячешься. Оставалось утешаться тем, что сбор урожая уже окончился, а значит, турецкая конница, хоть и топтала поля, не приносила вреда румынским жителям, не обрекала на голод. Главный вред ожидался при штурме Тырговиште, поэтому будущий князь дал себе слово сделать всё возможное, чтобы не допустить разграбления города. Если столица сдастся без боя, предотвратить турецкие бесчинства казалось вполне возможно.

Только одно заставляло Влада забыть об укорах совести. Только одно разгоняло все сомнения — мысль о том, что он должен отомстить за своих убитых родных: за отца и старшего брата, которые оказались помехой для некоего Владислава, заявившего права на румынский трон.

Влад знал очень мало подробностей этой истории. Знал лишь, что Владислава поддержал могущественный венгр Янош Гуньяди.

Когда-то этот Янош дружил с отцом Влада — ещё с тех времён, когда отец вступил в рыцарский Орден Дракона, начал чеканить свою монету с драконьим знаком и получил за это прозвище Дракул. Венгр и Владов родитель дружили крепко, но вдруг рассорились. В памяти у сына навсегда остался тот день, когда в первый раз обнаружилось, что отец и Янош смотрят друг на друга холодно и отстранённо. Тогда казалось, что размолвка временная, но нет.

Влад хорошо помнил и самого Яноша, ведь когда-то даже гостил в его родовом замке. Особенно запомнилось лицо — высокий лоб, рано начавший лысеть, мясистый нос и большие глаза, как у филина, вылетевшего на охоту.

Раньше казалось, что в высоком лбу и необычных глазах есть знак того, что Янош — человек выдающийся, но теперь лицо венгра казалось Владу уродливым, и такими же уродливыми представлялись все люди, хоть сколько-нибудь на этого венгра похожие.

А вот Владислава Влад не видел ни разу. И не знал, как тот выглядит, но ненавидел не меньше, чем Яноша, ведь именно ради Владислава некие бояре из отцовского окружения решились на предательство.

Когда Янош Гуньяди во главе войска пришёл из-за гор в Румынию, чтобы посадить Владислава на румынский престол, то Владов отец, готовившийся сразиться с Яношем, оказался отравлен. Вот так сильно некоторые бояре не хотели воевать, что решили прибегнуть к помощи яда, чтобы не идти в поход! Трусливые твари! Однако отец Влада всё равно собрал войско и, превозмогая себя, выступил в сторону гор. Он стремился на битву, а бояре-отравители, следуя за ним, только и ждали, когда же он умрёт.

Отец не дожил до дня встречи с венграми, умер раньше, после чего Янош, увидев труп, приказал, чтобы мертвецу отрубили голову, сделали из неё чучело и отправили в Турцию, ко двору султана, где тогда жил Влад вместе со своим младшим братом Раду.

Влад видел отцовскую голову и запомнил её — помнил лицо мёртвого, которое казалось знакомым и в то же время незнакомым. Кожа на этом лице побелела, сделалась похожей на пергамент. Брови поредели. Глаз и вовсе не стало — веки были зашиты крупными неровными стежками. Губы иссохли, искривились в странной, ни на что не похожей усмешке, открывавшей и верхний, и нижний ряд зубов. Длинные чёрные усы поникли и спутались, а волосы прилипли к макушке, словно их приклеивали. Вот такой стала отцовская голова!

"А мой старший брат? — спрашивал себя Влад. — Как теперь выглядит Мирча?" По слухам Мирчу похоронили заживо, но чтобы окончательно это выяснить, могилу следовало вскрыть. Влад не раз думал о том, что же увидит, когда откроет гроб — подобие лица или только белые кости черепа? Представить что-то определённое никак не получалось, да и само место могилы пока оставалось неизвестным. Её ещё предстояло найти.

"Я спрошу про могилу у Владислава, когда встречусь с ним, — думал девятнадцатилетний мститель. — Я спрошу его, где похоронен мой брат, а затем убью". Правда, после таких рассуждений здравый смысл начинал брать верх над гневом, и Влад спрашивал себя, как, будучи ещё юнцом, сможет один на один победить взрослого человека, который ещё совсем не стар. Владиславу было чуть более тридцати лет. А если в бою твой враг окажется сильнее и искуснее?

Конечно, Влад готовился к предстоящей схватке — каждый день упражнялся в битве на мечах. Сначала, взяв настоящее оружие, наносил удары по воздуху так и сяк, оттачивал движения, а затем брал деревянную палку и приказывал своему слуге, которого звали Войко, чтобы тоже взял палку и начинал нападать. Войко, светловолосый и сероглазый серб, был немного младше Влада, но казался старше из-за высокого роста и ширины плеч. Он возвышался над своим господином на целую голову, и потому Влад выбрал для учебных схваток именно его.

К сожалению, этот слуга умел драться плохо, ведь его учили не воинскому делу, а другим вещам, очень мирным — к примеру, чистить хозяйские сапоги. Он вместе с несколькими другими слугами стал подарком от старого султана Мурата, желавшего, чтобы девятнадцатилетний юнец был окружён заботой и испытал как можно меньше тягот военного похода. Облегчить тяготы в дороге были призваны и другие подарки: просторный шатёр, три породистых вороных коня, отличавшиеся такой плавной поступью, что всадник сидел, как на облаке, и две повозки с добром, каждую из которых тащила пара волов.

О большей части своего походного скарба Влад даже не помнил. Помнил про доспех, про кинжал и про меч, а ещё — про конскую сбрую, ведь они понадобятся для боя с Владиславом. Только это и занимало юнца. Про остальное он знать не желал, но слуги обязаны были знать обо всём, заботиться о сохранности этих вещей и, конечно, о своём юном хозяине. Они знали, как ставить шатёр, разводить огонь, готовить еду. Знали, как сделать так, чтобы господин всегда выглядел чистым и опрятным. Знали, как ухаживать за конями и волами, но вот в драках оказались малоискусны и не могли подсказать господину, как лучше держать оружие. Не мог подсказать и Войко.

Владу самому, без помощи знатоков, приходилось вспоминать уроки воинского дела, которые он получал когда-то давным-давно — ещё до того, как был отправлен отцом в Турцию. Да, это казалось очень давно, поэтому незадолго до похода Владу дали турецкого наставника, который научил его нескольким простым, но действенным приёмам. И вот теперь девятнадцатилетний ученик оттачивал всё это на своём слуге.

Войко искренне следовал приказу "не поддавайся", и к тому же оказался весьма смышлёным. Поначалу Влад легко побеждал его, но с каждым днём это становилось труднее, потому что Войко присматривался к господину, запоминал, как тот наносит удары, и мало-помалу перенимал науку боя на мечах. Слуга даже несколько раз победил господина!

Временами Влад оказывался озадачен. Из-за смышлёного серба, который учился слишком быстро, приходила нелепая мысль: "Чем больше я упражняюсь, тем хуже получается". А ведь Владу было совсем не до шуток! Он готовился к встрече со своим смертельным врагом и не мог эту встречу отменить. Значит, следовало победить, во что бы то ни стало! Во что бы то ни стало!

При мысли об этом девятнадцатилетнего мстителя охватывала ярость, он начинал быстро наносить удары деревянной палкой один за одним — то с одного боку, то с другого. Право, лево, право, лево, право, лево, а затем неожиданно нарушал этот ритм, просто уклонялся от палки противника вместо того, чтобы её отбить, и наносил удар с той же стороны, с которой нанёс только что. Так научил турецкий наставник, и в бою против Войки это часто помогало — слуга пропускал неожиданный удар. Но помогла бы такая хитрость против Владислава?

Влад этого не знал. Он мог лишь гадать и надеяться на удачу. Просить о помощи было некого. Разве что Бога? Но можно ли всерьёз просить Бога, чтобы Он помог тебе кого-то убить? Так делалось в прежние времена — до того, как Христос пришёл в этот мир и установил законы милосердия и прощения.

До Христа действовал закон — око за око, зуб за зуб. А вот в нынешние христианские времена мстить не полагалось, но как же откажешься, если помнишь отрубленную голову отца, превращённую в чучело по вине предателей, и если тебе говорят, что те же предатели погребли твоего старшего брата заживо.

Когда Влад вспоминал об этом, то чувствовал себя железным или каменным, то есть таким, которому не страшны ничьи удары. Он казался себе непобедимым. Он беззвучно твердил, что достигнет всего задуманного. А вот что последует после? Вместе с мыслями о долге перед убитыми родичами, за которых надо отомстить, приходили мысли и об иных долгах.

Владу вспоминалось, что перед отправкой в Турцию у него появилась невеста. Тогда невесте исполнилось совсем мало лет. Кажется, десять или одиннадцать, поэтому внимания на неё он не обращал. Это была просто девочка, которая вместе со своим отцом, боярином Наном, приходила к обедне в храм, построенный возле княжеского дворца.

Нан являлся одним из самых влиятельных бояр в княжеском совете. Заседал там не первый десяток лет. Вот почему отец уверял, что боярин Нан никуда не денется, что бы ни случилось, а с государями случается разное, и они не всегда способны позаботиться о своих сыновьях. Ну, а после этих уверений обычно следовали слова, что Владу нужен надёжный кров, где всегда примут по-родственному, и что этим кровом должен стать дом Нана. Как тут поспоришь! Спорить с родителем нельзя, даже если не хочешь жениться и не хочешь думать о том, что государи не вечны.

Конечно, родитель, когда говорил, что с правителями случается всякое, не думал о смерти, а предполагал лишь то, что может временно лишиться власти, сделаться изгнанником и оказаться где-нибудь в Молдавии или в ещё более далёких краях. В таких обстоятельствах он не смог бы помочь Владу, если б турки отпустили того раньше, чем ожидалось. Вот о чём думал отец, а всё повернулось совсем иначе!

Влад не знал, причастен ли Нан к предательству и убийству. Возможно, что этот боярин остался в стороне, а поскольку был человеком изворотливым, то, даже не запятнав себя преступлением, мог договориться с боярами-преступниками, то есть остаться невредимым и сохранить хотя бы часть имений.

Влад представлял себе, как, уже разделавшись с Владиславом и боярами-изменниками, обустраивается в отцовском дворце, начинает править, и вдруг, откуда ни возьмись, появляется Нан с напоминанием о свадьбе. Дескать, невеста уже вошла в возраст. Пора. Что тогда делать?

Отказаться Влад не мог. Это стало бы неуважением к памяти покойного родителя, который договаривался о женитьбе, но представить себя в качестве женатого человека казалось ещё труднее, чем в качестве того, кто смог бы победить Владислава в честном бою один на один.

Сероватые облака плыли по небу. Дорожная пыль клубилась под копытами коней. Справа и слева от дороги стелились жёлтые поля. На горизонте, смутно различалась бледно-синяя полоска гор.

Всадники, поначалу мчавшиеся во весь дух, чтобы быстрее оставить позади основное войско, теперь двигались не так быстро — широкой рысью.

— Ну что, Влад-бей? — спросил Челик, обернувшись через правое плечо на своего подопечного, ехавшего с отставанием на один шаг. — Узнаёшь родные места?

— За четыре года я многое забыл.

— Значит, ты не скажешь мне, скоро ли покажется ваша столица?

— Мы уже проехали лес, который был слева от дороги, — ответил Влад. — Значит, она должна быть скоро.

Прошло ещё немного времени, и вот впереди появилась зелёная дымка фруктовых садов, а затем среди зелени стали различаться белёные стены домиков пригорода. Оборонительных стен и крепостных башен видно не было. Тырговиште стоял на равнине, не на холме, поэтому сады и дома полностью загораживали обзор.

"Если бы столицу собирались оборонять, то сожгли бы пригород, ведь он подступает к самым стенам, — подумал Влад. — Всем же известно, что вокруг крепости непременно нужна пустошь, чтобы обороняющиеся видели, куда метать стрелы и камни. Если же пригород цел, значит, те, кто затворился в городе, готовы сдаться без сопротивления".

Челику юнец этого не сказал, лишь ответил "да", когда турок спросил:

— Это и есть ваша столица?

Всадники из турецкого отряда, только что двигавшиеся плотной кучей, рассыпались и поехали кто вправо, кто влево. Они отправились искать, не осталось ли возле города чего-нибудь, что могло бы стать добычей — к примеру, стадо овец, опрометчиво пущенное на выпас, несмотря на приближение турецкого войска.

Влад и его слуга Войко остались на месте и смотрели в сторону города. Челик — тоже. Начальнику отряда незачем рыскать везде в поисках добычи, ведь подчинённые воины и так обязаны с ним делиться.

Вдруг Челик встревожился. Он сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул, призывая тех воинов, которые успели уехать ещё не слишком далеко, немедленно вернуться. На дороге, на самой границе пригорода показалось едва различимое тёмное пятно, которое всё росло и приближалось. Чем ближе оно становилось, тем больше напоминало верховых людей — десятка два или полтора.

— Давай узнаем, что им нужно, — предложил Влад, тоже заметивший верховых.

— Нет, — коротко ответил Челик. Он огляделся и подсчитал, что к нему возвращается лишь одиннадцать его воинов. Остальные отъехали уже слишком далеко и не слышали, что командир зовёт.

— Почему нет? — спросил Влад.

— Потому что нам надо торопиться обратно к войску.

— Уже? Ничего как следует не разведав?

— Да.

— А как же та часть твоих людей, которые не слышали свист? — не понимал Влад. — Они поехали вокруг города, чтобы осмотреться, а если не увидят тебя, когда вернутся, то будут удивлены.

Челик снова глянул на незнакомых верховых, приближавшихся со стороны румынской столицы. Их было тринадцать или пятнадцать, а в турецком отряде осталось в общей сложности четырнадцать человек, если считать Влада и Войку.

Челик нахмурился:

— Будь ты обычным воином, Влад-бей, я бы остался, чтобы узнать, что нужно незнакомцам. Но твоя голова слишком ценна. Я не могу подвергать твою жизнь опасности.

— А вдруг это посланцы? — не унимался юнец. — Вдруг они едут к нам, чтобы обговорить условия сдачи города?

— А если нет? Что если это такой же разведывательный отряд? Тогда они, возможно, захотят вступить в бой. Ты совсем не дорожишь головой, Влад-бей!

Влад твердил своё:

— Если это посланцы, то они увидят, что мы трусливо бежали, и подумают, что наше войско слабое.

— Они разуверятся в этом, как только увидят само войско, — возразил турок. — Не упрямься, Влад-бей. Поворачиваем.

Одиннадцать воинов Челика уже почти подъехали к начальнику. Они тоже заприметили, что со стороны города кто-то приближается и, наверное, тоже считали за лучшее уехать.

Влад делал такие предположения потому, что за годы, проведённые среди турков, успел изучить турецкие походные обычаи. Он участвовал в двух походах, окончившихся двумя большими битвами. Сначала было сражение под Варной, когда султан Мурат победил крестоносцев, а совсем недавно состоялась ещё одна победная схватка — на Косовом поле.

В обоих сражениях Муратово войско превышало христиан по численности, и не случайно. Турецкие воины всегда считали глупостью принимать бой, если силы равны, и предпочитали действовать наверняка. Вот теперь и Челик стремился уклониться от встречи с врагами, подозревая, что придётся драться, когда превосходства нет:

— Я взял тебя с собой лишь потому, что мне было приказано, — сказал он. — Но мне также было приказано проследить, чтобы ты выполнил обещание, которое дал. Ты обещал не вступать в бой.

Влад внутренне насмехался над турецкой осторожностью:

— Там не воины, а посланцы, — повторил он и уже хотел пустить коня вперёд, навстречу незнакомцам, но начальник отряда, угадав это намерение, ухватил своего неугомонного подопечного за пояс, на котором висел меч.

Если бы Влад сейчас пустил коня в галоп, то просто вылетел бы из седла и оказался на земле в очень глупом виде.

— Влад-бей, ты дал обещание и мне. Обещал, что будешь заботиться о сохранности моей головы, — сказал Челик, уже совсем хмурый. — Значит, твоё слово легковесно?

— Хорошо, мы возвращаемся к войску, — вздохнул Влад и стал поворачивать коня.

— Если всё же решишь поступить как глупец, то знай, что у меня аркан наготове, — предупредил Челик. — Я не дам тебе ехать в такую сторону, где тебя ждёт опасность.

Войко — следивший за ходом беседы молча, как и полагается слуге — тоже повернул коня. Лицо Войки как будто ничего не выражало, но Влад почему-то подумал, что юный серб, почти не умевший драться, уж точно не позволил бы Челику набросить аркан.

Неизвестные верховые, замеченные возле румынской столицы, действительно оказались посланцами. Главных было четыре — скромно одетые бородачи. Остальные одиннадцать — не бородачи, а усачи — составляли свиту, чтобы посольство выглядело внушительнее.

"Неужели, эти люди не знают, что туркам покажется внушительной лишь та свита, которая больше сотни? — подумал Влад и сам себе возразил. — Нет, наверняка, посланцы всё знают, но боятся попасть в плен, и поэтому ехать никто больше не вызвался". Такое предположение невольно приходило на ум, ведь посольство из Тырговиште озиралось так, будто оказалось посреди волчьей стаи. И всё же приехавшие могли считаться смельчаками.

Вызывало уважение и то обстоятельство, что пятнадцать человек заставили остановиться всё турецкое войско. Конечно, они не прямо заставили, но посланцев требовалось принять, а это не подобает делать на ходу.

Предводитель войска Караджа-бей выслушал их, по-прежнему оставаясь в своих носилках. Теперь эти носилки стояли на земле, а тот, кто в них находился, сидел, как султан на троне, скрестив ноги среди подушек. Владу принесли раскладной стул и поставили на траве немного в стороне справа, чтобы будущий румынский князь тоже слушал.

Посланцы говорили только по-румынски. Караджа-бей не понимал румынскую речь, поэтому рядом с ним кроме многочисленных военачальников, стражи и слуг находился толмач, переводивший на турецкий. Влад турецкую речь понимал, как и румынскую, из-за чего невольно выслушивал всё дважды.

— Кто вас прислал? — спросил Караджа-бей, и четыре главных посланца ответили, что они полномочны говорить от имени всех горожан Тырговиште.

Услышав это, Влад чуть не вскочил. Беседа только началась, а уже стало ясно самое главное. Посланцев отправил не Владислав, а простые "горожане". Значит, Владислава в Тырговиште нет! А где он? Где он мог находиться в то время, когда его столица вот-вот грозила оказаться захваченной!?

Об этом же спросил посланцев и Караджа-бей, на что было отвечено — Владислав сейчас за горами, в венгерских землях, то есть в Трансильвании, а когда же вернётся, никому не ведомо.

"Значит, сбежал! Трусливо сбежал! — промелькнула мысль у Влада. — Ты всё боялся драться с Владиславом, а он сам тебя боится!" Конечно, юнец тут же себе возразил, что этот трус испугался не девятнадцатилетнего противника, а большую турецкую армию, но произошедшее всё равно казалось удивительным. Получалось, что мужества у Владислава куда меньше, чем у самого Влада, ведь трус сбежал уже дважды.

Предыдущее бегство случилось чуть более десяти дней назад, на Косовом поле в сербских землях. Там состоялось сражение между турками и объединённой христианской армией, которую возглавлял Янош Гуньяди, а Владислав находился при Яноше.

Влад и тогда надеялся встретиться с Владиславом лицом к лицу — встать в турецкие ряды, участвовать в битве и, улучив момент, добраться до своего врага, схватиться в смертельном поединке — но не пришлось. Юнец даже обратился к султану Мурату, самолично повелевавшему турецкой армией в той битве:

— Я прошу позволения взять в руки меч и проявить отвагу, — однако в ответ прозвучало короткое и строе "нет".

Турецкому правителю явно докучала эта просьба, и потому Влад не мог попросить снова. Он вынужденно остался в султанском шатре, надеясь, что Владислав доживёт до конца сражения и попадёт в плен, ведь тогда Мурат мог бы оказать неугомонному девятнадцатилетнему юнцу милость и позволить "поиграть с пленником".

А возможно, оказался бы пленён и Янош Гуньяди. Сразиться с ним один на один Влада тоже тянуло. Юнец ясно представлял себе этот поединок и почти не думал то том, что сражение может окончиться не в пользу турок. Их победа казалась предрешённой — само место боя располагало к победе!

Косово поле в переводе означает "дроздовое поле", но по-сербски название вмещало больше смысла, потому что, говоря "кос", сербы чаще всего подразумевали чёрного дрозда. Когда-то здесь и впрямь можно было увидеть множество небольших чёрных птиц, которые прыгали по земле, неизменно держа хвосты приподнятыми.

Дрозды шли вслед за пахарями, из развороченной почвы выхватывая дождевых червей, любимую свою пищу, а также — жуков и букашек, но это осталось в далёком прошлом. К тому времени, когда Влад оказался на Косовом поле, пернатых собирателей там почти не осталось. Они переселились туда, где кормят лучше, потому что на Косовом поле уже никто не пахал — разве что на самых окраинах. Серёдку не трогали, потому что более полувека назад там случилось большое сражение, в земле осталось много костей, и люди боялись тревожить мёртвых.

В той битве полувековой давности сошлись сербское войско с войском турецким, и турки победили. Сербы не уставали оплакивать своё поражение, но Влад, оказавшись в Косово и зная эту историю, всё равно хотел, чтобы турки победили ещё раз, и вот в соответствии с его чаяниями всё повторилось — турки снова разбили христианское войско на том же месте. Султан Мурат, прямой потомок прежнего султана-победителя, не посрамил честь своего предка.

За битвой на Косовом поле Влад наблюдал с большим воодушевлением, ведь она стала итогом войны, которую начал разгневанный султан, получивший "в подарок" от Яноша Гуньяди голову Владова отца.

Сражение началась в четверг, и Влад, помнится, спросил своего слугу Войку, раз уж тот по рождению серб:

— Чем по вашим поверьям хорошо заниматься в четверг?

— По нашим поверьям? — не понял Войко.

— Каждый народ придумывает свои поверья о том, что хорошо делать в тот или иной день, — сказал Влад. — Эти поверья ещё называются приметами. И они появляются не просто так. Сейчас мы на твоей земле, поэтому я хочу знать здешние поверья. Хорошо ли сегодня биться с врагом?

— Прежняя Косовская битва была во вторник, — заметил серб. — Вот поистине плохой день! По приметам моего народа во вторник лучше ничего не начинать, чтобы не навлечь на себя беду.

— Но сегодня-то четверг, — не отставал Влад. — Хорошо ли начинать битву сегодня?

— Четверг — хороший день, — ответил Войко.

— А для кого он хорош? — продолжал спрашивать Влад. — Он хорош для христиан? Если для них этот день благоприятен, значит, для султана неудачен?

— Я не знаю, — признался слуга.

— Значит, удача будет на стороне султана! — решил Влад. — Ведь это Мурат начинает дело. А треклятый Янош, который возглавляет крестоносцев, лишь принимает битву, ему навязанную.

Вопреки расчётам Влада четверг оказался более благоприятным для крестоносцев, чем для турков. Янош атаковал турецкое войско, причинив весьма значительный урон, а на следующий день сумел пробиться почти до самого центра, где стоял султанский шатёр.

Влад находившийся в шатре, просил позволения у султана отлучиться, чтобы выйти наружу и посмотреть, что там делается, но султан снова ответил "нет", и это прозвучало ещё строже, чем прежде. Девятнадцатилетнему юнцу ничего не оставалось кроме как стоять на месте и продолжать смотреть на шашечные фишки, расставленные на карте перед Муратом и показывавшие положение войск. Белыми обозначались турки, а чёрными — христиане.

Лишь спустя несколько лет Влад, наконец, понял, что султан старательно берёг своего подопечного и потому не отпускал от себя. Мурат не хотел, чтобы юнца, который должен был сесть на трон Кара Эфлака, задела случайная стрела. Вот почему на позволение "поиграть с пленниками" тоже не стоило надеяться, даже если бы Янош Гуньяди и Владислав, в самом деле, попали в плен. Влад же, представляя себе эти честные поединки, проявлял полное незнание жизни.

А битва шла своим чередом. Сила крестоносцев иссякла, но пробиться к султанскому шатру они так и не смогли. Турки отбросили их, а затем Мурат, желая окончательно измотать противника, велел обстреливать христианский лагерь из пушек. Грохот орудий слышался всю ночь с пятницы на субботу, а в субботу турки начали сами наступать и смяли весь христианский лагерь. Лишь тогда, когда исход битвы стал ясен, султан вышел из шатра, сел на коня и, окружённый янычарами со всех сторон, поехал к месту затихавшего сражения, позволив Владу надеть доспех и ехать рядом.

Вокруг уже сгущались сумерки. Слева догорал розово-золотой закат. Впереди копошилась тёмная масса людей, чуть освещённая жёлтым пламенем горящих повозок христианского лагеря. Слышались крики, звон металла и всё тот же пушечный грохот, но теперь он раздавался совсем редко. Когда стреляли со стороны христиан, то среди поля боя на мгновение появлялся белый сполох, заметный даже издалека.

К Мурату подвели четверых знатных пленных, но тот, узнав, что среди них нет Яноша, вытащил саблю из ножен и собственноручно зарубил всю четвёрку, сказав, что эти люди ему не нужны. Пожалуй, в тот вечер Влад впервые увидел, как турецкая сабля опускается на чью-то голову, и впервые увидел смерть так близко — в нескольких шагах от себя. Тем не менее, девятнадцатилетний юнец даже не вздрогнул, когда Мурат вдруг начал избавляться от "ненужных" пленных. Смерть на поле боя казалась чем-то обыденным.

Битва закончилась тем же вечером победой турков, а утро воскресенья ознаменовалось благодарственной молитвой — войско султана возносило хвалу Аллаху.

Утро выдалось туманным, как часто бывает в октябре. От рек, окружавших поле с трёх сторон, пришла серая дымка.

Окутанные туманом воины-мусульмане, все как один смотревшие в сторону Мекки, на юго-восток, стояли на своих ковриках, воздевали руки, опускали, хором произносили суры из Корана, кланялись в пояс, распрямлялись, опускались на колени, падали ниц, снова распрямлялись, садились на пятки, затем снова падали ниц, и опять распрямлялись. Султан совершал священные действия на виду у всех, на холме рядом с шатром, но Влад мог бы побиться об заклад, что из-за серой пелены задние ряды молящихся не видели своего господина.

Возле Мурата молились сановники. Здесь же, на холме, падали ниц, сгибались в поклонах и распрямлялись вездесущие дервиши, одетые в лохмотья и в высокие меховые колпаки шерстью внутрь.

Дервиши, являвшиеся чем-то вроде странствующих монахов, вызывали у Влада странное чувство. Сначала они ему нравились, потому что напоминали христианских монахов, но чем дольше Влад жил в Турции, тем больше понимал, что это сходство поверхностное. К тому же дервиши считали, что каждый христиан одержим демонами. Влад всё ждал, что один из дервишей укажет на него грязным пальцем и скажет "шайтан", и пусть такого ни разу не случалось, но юному христианину казалось неприятно, что дервишей привечали при султанском дворе — давали пищу и одаривали деньгами.

Когда султан направлялся в поход, все эти монахи шли следом, как прикормленные псы. Они воодушевляли турецких воинов на битвы, а в христианских землях ещё и громко поносили христианские армии, будто облаивали. Так было и во время недавней битвы — в турецком лагере раздавался лай и вой.

Сейчас Влад вместе с другими придворными христианами стоял в стороне и молча наблюдал за молитвой. Утренний холодок заставлял ежиться. Так и хотелось зевнуть, но разумный христианин при подобных обстоятельствах никогда этого не сделает.

Единственное, что можно было себе позволить, это посмотреть в сторону — на поле боя, почти скрытое туманом, где лежали тела людей и лошадей, и даже верблюдов. Влад снова пожалел, что не смог наблюдать за сражением воочию. То немногое, что он разглядел вечером, не шло в счёт. Днём же Влад видел лишь белые и чёрные фишки, которые двигались по карте, расстеленной на ковре султанского шатра.

Наверное, эта карта до сих пор лежала там, в шатре, и фишки, подобно телам на поле, тоже оставались на вчерашних местах, ведь без приказа никто не стал бы трогать ни то, ни другое.

Наконец, молитва окончилась, после чего Мурат сел на коня и проехал вдоль лагеря, устроив смотр войскам и одновременно желая явить себя людям. Приветственные кличи, громкие и раскатистые, сопровождали "великого и непобедимого" на протяжении всего пути.

По окончании смотра главнокомандующий призадумался, ведь ни Яноша Гуньяди, ни Владислава не оказалось среди пленных. Возможно, эти двое могли оказаться среди убитых, поэтому Мурат велел янычарам обшарить всё поле боя, то есть выискивать там христиан, одетых в богатую одежду и в дорогие латы. У этих христиан следовало отсекать головы, приносить на холм возле султанского шатра и складывать рядами.

— Иди сюда, мой барашек, — обратился султан к Владу.

— Я здесь, повелитель.

Султан придумал прозвище "барашек" давным-давно, четыре года назад, и за это время Влад вполне привык именоваться так. Слыша "барашек", девятнадцатилетний юноша уже не чувствовал обиды, и даже перестал гадать, что означает прозвище. Гораздо интереснее было узнать, зачем зовёт султан.

— Ты видишь, что складывают янычары на холме? — спросил Мурат, когда "барашек" приблизился.

— Да, повелитель. Это головы твоих врагов.

— Верно, — султан улыбнулся. — А ты хочешь знать, для чего я позвал тебя?

— Да, повелитель.

— Иди и посмотри, есть ли там голова свиньи Юнуса, — так Мурат называл Яноша Гуньяди. — Никто не видел, куда он делся, но если мы не нашли его среди живых, то, возможно, найдём среди мёртвых. Ты ведь хорошо знаешь в лицо эту свинью?

— Да, повелитель.

— Я уверен — если голова Юнуса там, ты её не пропустишь. Поэтому повелеваю — если вдруг найдёшь, принеси её мне.

Услышав приказ, Влад не испугался и не преисполнился омерзения, а наоборот — воодушевился: "Что если султан прав, и голова Яноша действительно там?" Также можно было надеяться, что на холм принесут и голову Владислава. Но как её опознать? Ведь Владислава-то никогда видеть не доводилось.

Так размышлял Влад, рассматривая головы, количество которых увеличивалось довольно медленно, так что девятнадцатилетний "барашек" в нетерпении оглядывался — не несут ли ещё.

Между тем туман всё никак не желал рассеиваться. Дальние предметы казались тусклыми и расплывчатыми. Поле боя почти терялось в этой серой дымке. Янычары, бродившие среди тел, тоже делались тусклыми, словно призраки. Они уходили вглубь тумана и на время терялись в этой стране мёртвых, но неизменно возвращались, притаскивая в каждой руке по две-три отрубленные головы — иногда и по четыре, если длина волос на головах позволяла ухватить столько разом.

Кровь из шейных сосудов сочилась совсем тёмная, потому что тела пролежали на поле всю ночь. Лишь несколько раз Влад замечал ношу, которая, покачиваясь, брызгала в стороны красными каплями, оставляя приметные пятна на шароварах и сапогах янычара. Такие капли говорили о том, что смерть наступила недавно — возможно даже, что человек был ещё жив, когда голову отделяли от тела.

При виде этого Влад чувствовал, что совершается несправедливость, но тут же ободрял себя: "Надо ли задумываться о таком? Если человек получил рану, но под покровом милосердной темноты не смог собраться с силами, чтобы отползти подальше и спрятаться где-нибудь, значит, рана слишком серьёзна, и человек всё равно обречён".

Девятнадцатилетний юнец внимательно смотрел на неподвижные лица. Иногда, если голова, похожая на голову Гуньяди, лежала на боку, приходилось приседать и переворачивать руками, иногда — обтирать слой крови или грязи. А ряды всё прибывали, и Влад устал приседать, устал вытирать о траву испачканные ладони. Хотелось переворачивать уже не рукой, а ногой.

И вдруг ему привиделось что-то непонятное. Среди лиц, лиловых от ушибов и кровоподтёков, коричневых от грязи, серых от пыли, он увидел одно лицо, необычайно белое. Глаза зашиты крупными неровными стежками, губы искривлены в странной, ни на что не похожей усмешке, обнажая и верхний, и нижний ряд зубов. "Отец?" — Влад едва не произнёс это вслух.

Но ведь отцовской головы не могло здесь быть! Султан велел отнести её в свою сокровищницу, чтобы она хранилась там, как весьма ценная вещь и как напоминание о том, что следует "уравнять счёт". О способе уравнивания Мурат не говорил. Неужели, хотел поставить рядом с головой, подаренной Яношем, голову самого Яноша? Возможно. Но почему же отцовская голова оказалась здесь?

Влад крепко зажмурился, а затем открыл глаза. Наваждение исчезло. Вместо отцовского лица было чьё-то другое, жёлтое. Наверное, при жизни покойник отличался светлой незагорелой кожей, а после смерти остался лежать так, что вся кровь отлила к затылку, вот и пожелтел.

Девятнадцатилетнему юнцу подумалось тогда, что, возможно, он нашёл голову Владислава, но при ближайшем рассмотрении стало ясно, что это не так. Желтолицый выглядел лет на пятьдесят — гораздо старше Владислава.

И снова пришлось изучать лиловые, коричневые, серые головы, выложенные в ряд на осенней жухлой траве. Требовалось рассмотреть их все, все до единой — так приказал турецкий правитель — и Влад снова принялся вглядываться в лица, но теперь уже не было соблазна начать переворачивать головы, упавшие набок, носком сапога. "Так нельзя, ведь это может оказаться голова православного христианина!" — говорил себе Влад, не желая уподобляться Яношу, глумившемуся над трупом врага, ведь превращать отрубленную голову в чучело — такое же глумление, как пихать ногой.

Голову Яноша Влад так и не нашёл, но Мурата это не огорчило. Великий и непобедимый был весел:

— Смотри, мой барашек — свинья Юнус сумел добыть себе лишь одну ценную голову — голову твоего отца. А я добыл себе сотни! Значит, и сила моя в сотни раз больше!

Влад вежливо согласился, после чего предложил как следует поискать голову Владислава, но султан лишь отмахнулся:

— Она — не настолько ценная добыча, чтобы тратить время на её поиски. Не огорчайся, мой барашек. Жив твой второй враг или нет, ты узнаешь совсем скоро, когда отправишься в свою страну, чтобы воссесть на трон.

"Скоро" наступило уже на следующий день, когда султан отправил значительную часть турецкой пехоты и конницы в Румынию, чтобы с помощью этой силы "барашек" смог завоевать себе престол. Над войском Мурат поставил опытного военачальника Караджу-бея, поэтому уже не волновался об успешном исполнении своих замыслов. Сам же "великий и непобедимый" отправился домой, в турецкую столицу.

Поход для султана прошёл не зря. В разгромленном христианском лагере нашлось достаточно добычи — дорогих и не очень дорогих коней, доспехов, разного оружия, в том числе пушек — поэтому Мурат не видел надобности заниматься грабежами. Для "великого и непобедимого" настало время отдыха.

Пока Влад выслушивал посланцев из румынской столицы, воспоминания то и дело озаряли его сознание. То, что говорили эти бородачи, заставляло о многом подумать, хотя, казалось бы, не было сказано почти ничего.

— Не слишком ли вы торопитесь? — с лёгкой улыбкой спрашивал у них Караджа-бей. — Мы ещё не подошли к городу, а вы уже явились нас встречать!

— Мы думаем, что чем раньше встретить воинов великого султана, тем лучше, — отвечали посланцы. — Мы торопились сказать, что не враги вам, и что не станем ничего делать вам во вред. Мы готовы без всякой платы привезти вам пищу для людей и корм для коней, сколько нужно. И мы готовы кормить вас столько, сколько вы собираетесь здесь оставаться. Так уже было пять лет назад, когда к нам пришло много воинов великого султана, и мы оказывали им гостеприимство, и все были довольны.

Пять лет назад... Пять лет назад к румынской столице и впрямь приходили турки, приведённые отцом Влада, желавшим вернуть румынский трон, занятый очередным ставленником из Венгрии. Ведь не только нынешний выскочка Владислав зарился на трон — зарились многие, так что венгры, желавшие сменить в Румынии власть, имели возможность выбирать.

Вот и Янош Гуньяди пять лет назад выбрал очередного проходимца и решил вручить ему власть в Румынии. Отцу Влада уладить это дело миром было уже невозможно — особенно тогда, когда стало известно, что Янош дал проходимцу войско, и что скоро оно окажется под стенами Тырговиште.

Ничего не оставалось кроме как обратиться за помощью к султану Мурату — поехать к турецкому двору и выпросить такое войско, которое превышало бы по величине венгерские силы. Родитель провёл в Турции восемь месяцев, а сам Влад вместе с братьями и мачехой оказались вынуждены на это время покинуть столицу и прятаться в дальнем имении боярина Нана, "чтоб проходимец не нашёл".

Временами казалось, что жизнь в захолустье будет продолжаться вечно, но она закончилась неожиданно. Приехал Нан, очень довольный и, даже не успев слезть с коня, сказал Владу:

— Собирайся. И старшему брату скажи. Вернулся. Едем встречать.

Нан привёз старших сыновей своего государя прямо в турецкий лагерь, устроенный возле Дуная. Там сыновья увидели отца после долгой разлуки, а затем все вместе отправились к Тырговиште.

Это была радостная поездка. Отец возвращался домой совсем не так, как теперь это делал сам Влад. Была не осень, а весна. Светило яркое солнце. На пастбищах зеленела трава. Страна не казалась пустыней. Не было покинутых селений. Жители выходили на дорогу, чтобы встретить своего вернувшегося государя, который, презрев все опасности, ехал далеко впереди турецкого войска.

— Человеку, который прав, бояться нечего, — так он говорил.

А ещё отец Влада обещал туркам, которых привёл, что если они не будут сами брать себе добычу, то есть разорять румынские земли, то в возмещение получат много золота.

Влад, теперь повторяя отцов путь, тоже рад был бы дать такое обещание, но не мог. Родитель обещал озолотить воинов султана потому, что до отъезда в Турцию припрятал в надёжном месте свою княжескую казну, а у Влада никакой казны не было. Да и ехать впереди девятнадцатилетнему юнцу никто не давал — опасно, и к тому же негоже ехать одному.

К отцу, когда тот возвращался из Турции пять лет назад, сразу примкнули верные бояре — не только Нан — так что родитель ехал впереди войска с большой свитой. А вот теперь всё происходило совсем иначе — встречать Влада не приехал никто. Совсем никто, если не считать посланцев из румынской столицы, которые, сказать по правде, обращали на своего будущего государя очень мало внимания. Все их поклоны и улыбки оказались обращены главным образом к предводителю турецкого войска Карадже-бею.

— Мы просим ваше войско остановиться здесь и не подступать к самому городу, — осторожно сказали бородачи и тут же пояснили, что опасаются повторения событий пятилетней давности, когда торговцы, видя турков близ столицы, стали бояться возить товары на городской рынок. Конечно, смельчаков тоже хватало, но цены на рынке поднялись, что вызвало в народе ропот.

Влад узнал об этом только сейчас и был сильно уязвлён таким открытием. Он помнил, как народ в Тырговиште радовался, когда отец проезжал по улицам. А когда через неделю, в воскресенье, вся княжеская семья отправилась к обедне не в дворцовый храм, а в митрополичий собор, чтобы показаться народу, то на площади перед собором стояла огромная толпа. Увидев своего государя, горожане сняли шапки с голов и кричали "слава".

Они кричали "слава", а турецкое войско к тому времени находилось возле города уже довольно долго. "Значит, и цены начали расти, — думал Влад. — Так что же получается? Народ внешне радовался, а про себя вздыхал, что опять теряет в деньгах? Да что ж за мелочность такая! Почему нельзя порадоваться чему-нибудь от всей души, без задних мыслей! Или народ не радовался вовсе, а лишь притворялся? Нет, радовался. Ведь иначе народ не явился бы к собору. Не станет же целая толпа нарочно идти на площадь, чтобы лицемерить, если никто её туда не гонит".

Девятнадцатилетний юнец пытался убедить себя, что люди радовались искренне, но всё же полностью избавиться от подозрений не получалось. "А если б народ мог выбирать? — спрашивал себя Влад. — Если бы люди заранее знали, что из-за моего отца вырастет цена на хлеб и на другое, то кого бы они выбрали? А вдруг выбрали бы того выскочку, которого пришлось прогонять с турецкой помощью? Вдруг предпочли бы его, чтобы выгадать несколько серебряных монет? Неужели, им всё равно, законный ли правитель сидит на троне? Неужели, им главное, что цены не вырастут, и что войны не будет, а до правды и справедливости им дела нет? А кто тогда для этих людей я? Законный наследник румынского престола или нежданная напасть на их головы?"

Между тем Караджа-бей торговался с посланцами:

— Если вы хотите, чтобы мы не трогали город, то заплатите нам шестьдесят тысяч золотых, — сказал он.

— Мы весьма сожалеем, но собрать такую сумму не сможем, — возразили посланцы. — Тридцать тысяч мы готовы дать.

— Пятьдесят, — сказал предводитель войска. — А иначе мы возьмём город и сами соберём с вас эти деньги.

— Увы, не соберёте, — посланцы покачали головами. — Даже если вы перетрясёте всех жителей, то не соберёте больше тридцати тысяч. Все купцы сбежали из города и увезли с собой свои деньги. Месяц назад мы могли бы собрать даже пятьдесят тысяч, а теперь денег не стало.

Караджа-бей, услышав это, призадумался, явно расстроенный, но посланцы начали утешать турка новыми обещаниями:

— Вместо денег мы можем дать дорогих тканей, можем дать мех пушных зверей, и ещё — мёд. В городе осталось много хорошего товару, который купцы не успели увезти. Если же вы будете брать город штурмом, то товар, что хранится в лавках и на складах, может погореть. Разве это хорошо? Лучше мы отдадим его вам.

Предводитель войска согласился. Так румынская столица оказалась спасена от разграбления. Её спасли сами жители без всякого участия со стороны Влада, отчего будущий государь опять оказался уязвлён и раздосадован: "Значит, я всё же для них напасть, а не наследник, который пришёл взять принадлежащее по праву. Значит, никто не будет кричать мне "слава", когда я въеду в ворота города".

Конечно, если бы наследник сказал посланцам, что хочет приветствий, то его пожелание было бы в точности исполнено. Влад подумал об этом, когда Караджа-бей указал вправо, то есть на своего девятнадцатилетнего подопечного, и произнёс:

— Это ваш новый государь.

Бородачи повернулись к Владу и поклонились. Поклонилась и усатая свита бородачей. Казалось, эти люди проявляли почтительность и покорство, но в глазах так и читалось: "Кто ты такой? Зачем пришёл к нам? Лучше б оставался там, где был".

Влад же мысленно отвечал им: "Я сын убитого отца. Я брат убитого брата. Я пришёл потому, что не мог не прийти. И вы примете меня. Мне не надо ваших лживых славословий и притворной радости! А надо, чтобы вы помогли мне исполнить то, что я обязан исполнить. Если же кто откажется мне помогать или вздумает мешать, пусть пеняет на себя!"

Широкая улица пригорода, по бокам обрамлённая высокими дощатыми заборами и глубокими сточными канавами, вела прямиком к приземистой кирпичной башне, в которой находились Южные ворота. Справа и слева от башни — на крепостной стене, также сложенной из кирпича — толпились люди и растерянно глядели на приближавшегося Влада, всё так же облачённого в турецкие доспехи и восседавшего на вороном коне.

Девятнадцатилетний юнец, которого турки старательно оберегали, наконец, получил возможность ехать впереди, чему был весьма рад. По правую руку от него ехал Войко. По левую — Челик, а за ними следовали ещё трое Владовых слуг и все люди Челика.

Турецкий разведывательный отряд выполнял те же обязанности, что и всегда — должен был разведать, что делается в городе, и уберечь "барашка" от возможных опасностей — однако, судя по тому, как вёл себя народ на крепостной стене, опасаться было нечего. Челик уже не хмурился, а угодливо улыбался:

— Влад-бей, ты ведь не обиделся на меня за то, что я тогда схватил тебя за пояс? Не сердишься, что я говорил про аркан? Я ведь заботился о сохранности твоей головы, и только. Я не имел цели тебя оскорбить.

— Да, я понимаю, и я не в обиде, — ответил Влад.

Вдруг что-то заскрипело. Это стала подниматься деревянная решётка, закрывавшая въезд в город. Располагавшиеся за ней тяжёлые ворота, окованные железом, уже были распахнуты, поэтому конники, не задерживаясь, поехали вверх по городской улице в сторону государевых палат.

Влад вдруг вздрогнул от нахлынувших воспоминаний. А ведь за последнее время успел повидать всякое и полагал, что чувства его огрубели. Он полагал, что разные мелочи уже не способны задеть его за живое, но вот увидел обычную улицу, и начало щемить сердце: "Вот по этой самой улице ты ехал четыре года назад в Турцию. Но это ведь мелочь! Такая мелочь! Мало ли в Тырговиште улиц, по которым ты проезжал!"

Тогда, четыре года назад, рядом ехал отец, который посадил впереди себя, на конскую холку, другого сына, маленького Раду, и всячески пытался убедить обоих отпрысков, что они едут в увлекательное путешествие.

Влад вспомнил, как слушал родительские слова и верил. В тот давний день как-то не думалось о том, что всё имеет свою цену, и что войско, которое отец взял у султана Мурата, чтобы прогнать венгерского ставленника, не могло быть дано в обмен на пустые слова. К тому же, турецкий правитель оказал отцу Влада и другую милость — были отпущены сыновья некоторых румынских бояр, которые удерживались при турецком дворе в заложниках около десяти лет. Султан проявил большую щедрость, поэтому Влад и Раду оказались вынуждены занять освободившееся после боярских сыновей место во дворце Мурата.

Всё имеет свою цену, но кто же знал, что эта цена окажется такой высокой! Кто же знал, что отец отвезёт своих детей в Турцию, но уже не увидит, как Влад приедет домой! Кто мог знать, что жизнь так повернётся! Никто не мог знать. Разве что венгр Янош Гуньяди мог, ведь он уже тогда замышлял недоброе...

Городская улица, по которой Влад теперь возвращался в отцовский дворец, была безлюдна, если не считать чьих-то лиц, смотревших в окошки. Эти лица казались такими же белыми, как белёные стены домов. "Неужели, горожане бледны от страха? — мысленно усмехнулся Влад. — Кого же они испугались? Меня?"

Из-за высоких заборов тоже выглядывали чьи-то головы, но как только замечали на себе взгляды турков, сразу прятались.

Справа показался частокол в два раза выше самого высокого городского забора, составленный из очень толстых брёвен. Это ограда государева двора. Влад проехал ещё немного и увидел большие деревянные ворота. Они были приоткрыты, как если бы не осталось никого, кто мог бы задвинуть засов, находившийся с внутренней стороны.

По указанию Челика двое турков, ехавших позади, спешились и открыли створки широко, чтобы весь отряд мог проехать. Теперь за воротами стал виден широкий деревянный мост. Справа и слева от моста виднелась серая гладь воды, наполнявшей оборонительный ров. На другой стороне рва возвышался ещё один ряд частокола, а сам мост вёл к воротам высокой кирпичной башни. Ворота в ней также оказались приоткрыты — заходи, кто хочет.

"При желании Владислав мог долго сидеть здесь и обороняться, — подумал Влад. — Однако этот трус не захотел".

Государев двор в Тырговиште имел серьёзные укрепления, построенные с умом. Через два ряда высокого частокола казалось очень трудно перебраться. Конечно, частокол можно было сжечь, но толстые брёвна вековых деревьев горят плохо — снаружи обуглятся, а насквозь не прогорят. Чтоб сгорели, требовалось облить их особым маслом, а если его не оказалось бы, то стволы оставалось разве что выкопать, но и это получилось бы не так легко, потому что нижние концы брёвен глубоко сидели в земле — на полтора человеческих роста.

Существовало лишь два входа в эту крепость: главный — с городской улицы, и задний — со стороны садов и огородов, также относившихся к государеву двору. Там же, возле задних ворот, находился коровник, свинарник, птичник и много чего ещё, о чём Влад помнил потому, что в детстве играл там со старшим братом в прятки и догонялки. "Где ты теперь, Мирча? — думал он. — И что осталось от прежней жизни?"

Тем временем конный отряд успел проехать по деревянному мосту и через арку ворот кирпичной башни, чтобы оказаться перед дворцом. Вот и сам дворец — длинная хоромина с высоким каменным крыльцом и множеством квадратных окошек в белёных стенах. Из-за дальнего угла этого строения выглядывал дворцовый храм.

И опять ни души. Вытоптанную землю перед крыльцом запорошило опавшими листьями. Кое-где среди них валялись какие-то тряпки, а в стороне стояла телега со сломанной задней осью. По всему было видно, что недавние обитатели дворца покидали это место в спешке.

— Значит, ты не сердишься на меня, Влад-бей? — всё допытывался Челик. — Ты ведь проявишь гостеприимство?

— Чего ты хочешь? — не понял Влад.

— Я сейчас твой гость? Так? Значит, я могу взять в твоём доме то, что мне понравится?

Влад, занятый совсем другими мыслями, наконец, сообразил — турку хотелось пошарить здесь, поискать добычи, несмотря на запрет Караджи-бея, уже получившего от города деньги и обещавшего, что турецкие воины не станут заниматься грабежом.

— Ты же видишь, что мой дом разорён, — безразлично произнёс Влад. — Здесь нет ничего ценного... но если всё же найдёшь, то забирай.

Он спешился, передал конский повод Войке и направился к крыльцу.

— Сначала я, — крикнул Челик, первым взбегая по ступенькам. — А то вдруг там внутри затаился враг.

Турки рассыпались по полупустым комнатам, а Влад, почти не обращая внимания на торопливый топот, нетерпеливое громыхание дверьми и разочарованные возгласы, направился в тронный зал. Ноги почему-то сами понесли именно туда.

Обстановка казалась почти прежней — всё те же каменные своды, опиравшиеся на множество столбов; всё те же серые каменные плиты пола. На возвышении напротив главных дверей стоял всё тот же трон, но рядом с троном уже не было двух кресел, как четыре года назад, когда в этих креслах сидели Влад и его старший брат, присутствовавшие на советах вместе с отцом.

Что ж. Отсутствия кресел следовало ожидать. Владиславу эти кресла были ни к чему. Он наверняка приказал выкинуть их прочь или даже изрубить в щепки, для наглядности. "Трус! Только и умеет, что воевать с пустыми креслами!" — думал девятнадцатилетний юнец.

Он прошёл мимо боярских скамей. Шаги звучали непривычно гулко, потому что в прежние времена на полу лежали ковры, а теперь исчезли. Мелькнула язвительная мысль: "Ишь, Владислав — рачительный хозяин. Даже ковры вывез!"

Наконец, Влад взошёл по ступенькам тронного возвышения и осторожно сел на княжеское место. Отсюда, с трона, зал выглядел непривычно, ведь четыре года назад сюда входил княжич, который лишь присутствовал на советах и совсем не думал, что когда-нибудь станет возглавлять их. Отец был ещё не стар, а после отца на трон следовало сесть старшему брату. Влад не раз слышал это и от родителя, и от своих наставников: "Мирча станет править, а ты станешь ему помогать". И никогда речи не заходило о том, что будет, если помощнику придётся самому взять в руки бразды правления. Казалось, что такое просто невозможно.

Вот почему Влад, когда живы были отец и Мирча, ни разу не посмел прийти в эту залу, когда нет заседаний, и попробовать посидеть на отцовском месте. А вдруг увидел бы кто? И что подумал бы? Что Влад желает власти? Но он её не желал! Ведь для того, чтобы он властвовал, отцу и Мирче следовало исчезнуть с лица земли. Нет, платить такую цену Влад никогда не был согласен. Сегодня он сел на трон впервые и сидеть оказалось неуютно, тоскливо. Девятнадцатилетний юнец подумал, что не готов принять на себя бремя управления государством. Пусть он считался взрослым, но для такого дела одной взрослости мало. Чтобы исполнять обязанности государя, нужна мудрость.

Влад оглянулся и мысленно спросил: "Отец, ты здесь? Я знаю, что твой дух где-то рядом, ведь ещё не все твои дела завершены. Ты здесь, потому что тебе ещё есть, чему учить своего сына. Скажи мне, как управляться со всем этим огромным хозяйством, именуемым "Румынская Страна". Где взять верных людей? У меня пустая казна, долг перед турками. Я ведь обязался платить султану дань — привозить пять тысяч золотых ежегодно. Да, платить дань. Но это ничего, ведь и ты платил, и даже твой отец платил, вы не считали это позором".

Юнец на троне помедлил и продолжал: "Ты, наверное, смеёшься, слушая меня? Конечно. Ведь я ещё не правитель, чтобы думать об этом. Сперва надо разыскать митрополита, который помажет меня миром и возложит на мою голову корону. Тогда я начну править. Найти бы ещё этого митрополита. Найти бы ещё корону. Или опять придётся делать новую? Ведь когда-то и для тебя пришлось заказывать венец к церемонии помазания, потому что золотая корона твоего отца исчезла неведомо куда. Я помню, как ювелир снимал с тебя мерку. Ты думал, я забыл? Ты полагал, что у детей быстро всё выветривается из головы? Когда тебя помазали, мне не было ещё и восьми лет, но я помню. Я всегда отличался хорошей памятью".

Влад посмотрел на пустые скамьи бояр: "Я помню многое. К примеру, помню в лицо каждого из твоих слуг. Скажи мне, кто из них тебя предал. Да, я знаю, что мёртвым трудно говорить так, чтобы живые понимали. Тогда просто укажи, укажи мне того, кого я могу спросить об этом. Ведь должен же остаться в Тырговиште хоть кто-то, кто знает имена предателей..."

— Господин, посмотри, кого мы нашли! — крикнул Войко, вбегая в залу.

Вслед за ним другие Владовы слуги, действуя негрубо, но настойчиво, тащили под локти некоего остробородого человека в монашеской рясе.

Даже людям, никогда не бывавшим во дворце, хватило бы одного взгляда на этого незнакомца, чтобы сразу понять, где он служит и кем — высохший и сутулый, голова как будто присыпана пылью, а руки испачканы в чернилах.

— Э! — воскликнул Влад. — Да это же писарь из отцовой канцелярии!

Воспоминания Влада о жизни в гостях у султана Мурата нельзя было назвать ни плохими, ни хорошими — в них смешалось и сладкое, и горькое. Вместе с султаном Влад бывал на войне, видел груды мёртвых тел, и именно во дворце Мурата увидел отрубленную голову отца, присланную венграми. Да, всё это было, но у Влада сохранились и другие воспоминания о турецких временах, дорогие сердцу. Четыре года назад, когда отец отвёз его и маленького Раду к Мурату, это был последний раз, когда родитель проводил с сыновьями так много времени!

Прибыв в турецкую столицу Эдирне и представив сыновей султану, отец не сразу поехал обратно, а жил вместе с детьми в дворцовых покоях ещё недели две. Всё это время он давал наставления и водил сыновей по городу, показывал им казармы янычар и многое другое, а однажды утром родитель и сыновья, прогуливаясь по большому дворцовому саду, предназначенному для придворных, увидели одну любопытную сцену.

Некий дервиш, оборванный старик, решил доказать свою святость, совершив "чудо", ведь известно, что духовно просветленный человек способен творить чудеса. Правда, ни отец Влада, ни сам Влад не считали дервишей просветлёнными, а Раду был ещё слишком мал, чтобы иметь суждения на этот счёт, но происшествие в саду всё равно казалось интересным и весьма поучительным.

"Святой" обращался к придворным, которые неспешно прохаживались по дорожкам и тихо беседовали. Так же неспешно прогуливался и отец с сыновьями, а старик нарушал общее спокойствие, размахивал руками и тряс головой, так что шапка этого "чудотворца" — меховой колпак, вывернутый шерстью внутрь — будто танцевала на макушке.

— Вот смотри, — сказал отец Владу. — Все люди в детстве резвые, но некоторые и в старости никак не угомонятся. Приучайся к спокойствию, а то вырастешь и будешь смешон.

Наконец, старику удалось собрать вокруг себя толпу любопытных, и он начал что-то громогласно вещать. В потоке слов два раза прозвучало "алла", то есть Аллах.

— Что он говорит? — спросил Влад у отца.

— Говорит, что с помощью Аллаха сделает невозможное, — начал переводить родитель. — Говорит, что из нескольких монет угадает ту, которую люди втайне выбрали.

— А как угадает?

— Погоди, — пробормотал отец, вслушиваясь. — Сейчас об этом речь... Сперва люди должны положить ему в чашку для подаяний несколько монет. Затем дервиш отвернётся и даже зажмурит глаза, а в это время самый недоверчивый из нас должен взять из чашки одну монету, хорошенько запомнить, передать соседям, чтобы те тоже запомнили, а затем положить обратно. После этого дервиш сам возьмёт чашку и, направляемый Всевышним, вытащит из неё ту самую монету, которую мы выбрали.

Сын слушал и мельком подумал, что непременно должен овладеть турецкой речью так же, как отец: "Если он сумел выучить этот язык, то и я смогу, ведь мне жить здесь долго. Делать всё равно нечего".

Меж тем среди придворных султана, совсем не бедняков, нашлось пять человек, которые положили в чашку дервиша по одному золотому, а Влад успел заметить, что монеты, отчеканенные, судя по всему, в разные годы, сильно разнились меж собой. Один золотой был почти новый и блестящий, другой — затёртый и тусклый, третий — оплавленный с одного края, четвёртый оказался обрезан неровно и потому имел острые углы, а пятый выглядел тёмным, потому что золото, если примесей в нём много, со временем темнеет. Различий хватало, но они никак не помогли бы дервишу с угадыванием — надо ведь не просто различать монеты, а знать приметы именно той, которая выбрана.

Влад не знал, как старик ухитрится угадать, но дервиш выглядел уверенным — неторопливо поставил чашку для подаяний на траву под тенистым деревом, повернулся спиной и крепко зажмурил глаза, а один из придворных нарочно встал напротив, чтобы следить, не подглядывает ли "святой", пока люди выбирают.

Тем временем в толпе зрителей произошел спор — какую монету взять. Многие подозревали, что один из присутствующих может оказаться с дервишем в сговоре, поэтому выбор монеты был доверен почтенному человеку, за которого поручились несколько других.

Наконец, одна из монет пошла по рукам — та, что темнее всех — а когда она снова оказалась в чашке, дервишу разрешили повернуться. Тот сунул в чашку нос, бормоча молитву, и стоял так некоторое время, будто клевал носом деньги, как птица клюёт зерно. Наконец, старик взял одну монету и протянул её зрителям на открытой ладони. Аллах не дал ошибиться!

Толпа испустила удивлённый и в то же время радостный возглас, а Влад сначала тоже удивился чуду, но затем его вдруг осенило:

— Отец, — зашептал он по-румынски, повернувшись к родителю, — этот старик — не святой. Я знаю, как он угадал монету. Я видел такое у нас в Тырговиште, когда цыгане на рынке тоже угадывали. Они трогали монеты носом...

Кончик носа очень чувствителен к горячему и холодному — гораздо чувствительнее, чем кончики пальцев, а поскольку выбранную монету долго передавали от одного зрителя к другому, она запомнила тепло человеческих рук. Остальные монеты, сначала покоившиеся в кошельках, а затем лежавшие в тени под деревом, остались чуть холоднее.

Всё это Влад хотел объяснить родителю, но тот перебил сына:

— Я тоже такое видел. Но ты не говори никому, что это не чудо. А то турки решат, что ты не уважаешь их веру, и сильно обидятся.

— Значит, я должен скрывать, что старик — обманщик, а они — простаки? — возмущённо зашептал Влад.

— Ты ещё слишком мал, чтобы судить о том, что такое настоящий обман, и кто истинный простак, — ответил отец, строгим взглядом дав сыну понять, что спор окончен.

Княжич замолчал, но история с монетой показалась ему прямым доказательством того, что в Турции все делятся на обманщиков и простаков. Позднее он узнал, что монахи в восточных странах, именуемые арабским словом "факир", то есть "бедняк", часто показывают фальшивые чудеса, чтобы получить побольше милостыни, и это знание о факирах ещё больше укрепило Влада в мысли, что в Турции все либо дураки, либо обманщики.

Логика рассуждений казалась верной, но после отцовой смерти она нарушилась, и история с угаданной монетой стала видеться княжичу совсем иначе. Теперь многие турки представлялись ему не глупцами, а людьми с благородным сердцем, которые ждут такого же благородства от других.

Турки хоть и называли христиан недостойными, однако полагались на честное слово христианина. Если христианин давал обещание не нападать на турков, те верили, хотя, казалось бы, лишь простак станет полагаться на слово врага. Даже султану Мурату случилось попасться на такой обман — поверить клятвам крестоносцев — но разве султан был простаком?

А ещё турки твёрдо верили, что христианин вернёт долг, если обещал вернуть. Например, отец Влада собрал боярских сыновей, живших в заложниках у султана Мурата, и увёз назад в Румынию, а своих собственных сыновей, которые должны были занять место тех заложников, обещал Мурату только через год. Удивительно, но турецкий правитель терпеливо ждал новых заложников и не сомневался, что получит их!

"Попробовал бы кто в христианской стране провернуть такое! — мысленно восклицал Влад. — В христианской стране, если кто удерживает знатного человека в плену, то никогда не отпустит, пока не получит всего того, что обещано взамен — деньги, земельные угодья или что-то ещё. В христианских странах все боятся быть одураченными. Странно, что у султана не так".

Живя в Турции, девятнадцатилетний юнец привык полагаться на слова султана и султанских слуг и не допускал мысли, что слова разойдутся с делами. Жаль, что это ощущение уверенности в окружающих людях мигом улетучилось с приездом в Тырговиште — Влад вдруг обнаружил, что не верит здесь никому за исключением тех, кого привёл с собой. В Тырговиште ведь жили вовсе не турки.

Увидев, что в зал пришли, Влад уселся на трон поглубже и постарался казаться спокойным, как когда-то учил отец. Девятнадцатилетнему юнцу совсем не хотелось выглядеть смешно, поэтому он принял расслабленную позу и ленивым движением сделал знак слугам, чтобы писаря подвели ближе.

Этого остробородого человека, облачённого в рясу, Влад помнил хорошо — имя его было Калчо, и происходил он не из румынских земель, а из соседних, болгарских.

Калчо в молодости жил монахом в некоем болгарском монастыре, но не усидел там, ушёл, полгода странствовал, перебрался через Дунай и, наконец, оказался в Тырговиште, где поступил писарем в государеву канцелярию, благо знал славянскую грамоту, а людей, знавших такую грамоту, при румынском дворе всегда привечали.

Государем в то время являлся дядя Влада, звавшийся Александр Алдя. Калчо прослужил у него несколько лет, а затем достался в наследство отцу Влада, ставшему новым правителем.

К тому времени Калчо уже успел выучить румынский язык, но со страной не сроднился, смотрел вокруг, словно гость, который слегка разочарован, и всё твердит: "Как-то у вас тут не так". Конечно, вслух этого никогда не произносилось, но на лице писаря читалось явственно. Потому и не мог он никак дослужиться до должности повыше, а оставался среди низших. Может, его бы и вовсе прогнали, но уж очень оказался грамотен, обладал красивым почерком, так что писания, выходившие из-под руки Калчо, всегда радовали глаз.

Когда Влад, будучи ещё отроком, только-только начал присутствовать на боярских советах и сидел слева от отцова трона, то часто наблюдал за писарем Калчо, примостившимся за столиком у левой стены зала. Писарь то и дело разглаживал чистый пергамент перед собой, грыз оконечность пера и будто говорил: "Да что ж вы всё ходите вокруг да около. Один полагает, что надо эдак, другой — что не эдак, а я уж давно понял, как составить эту грамоту, и что в ней надо. Только дайте знак!"

— Я тебя помню, — произнёс Влад, стараясь говорить как можно медленнее. — Тебя зовут Калчо. Когда я заседал с отцом на советах, тебя часто приглашали записывать.

— Да, всё верно, — отвечал остробородый человек в рясе. — Я — Калчо. Доброго дня тебе, молодой господин.

Писарь поклонился, несмотря на то, что слуги Влада продолжали держать его под локти, а затем сощурился и вгляделся в лицо собеседника:

— Неужто ты — Влад?

— А что? Не похож? — усмехнулся девятнадцатилетний юнец.

— Похож, господин Влад. Похож. Ещё усы бы тебе, и совсем стал бы как твой покойный отец. Прямо одно лицо...

Калчо чуть запнулся, видя, что собеседник помрачнел после слова "покойный". Писарь опустил глаза и продолжал:

— А я всё гадал, ты ли это. Тебя трудно узнать в турецком одеянии и доспехе.

— Да, я одет по-новому, — ответил Влад. — А ты — всё так же в поношенной рясе, как был четыре года назад. Я помню, мой отец хотел прибавить тебе жалования. Значит, он не успел?

— Не успел.

— А что же Владислав, который занял место моего отца? Он тоже жалования не прибавил?

— Да где уж взять денег на прибавку жалования, господин Влад, — вздохнул Калчо. — Казна пуста. Одна война идёт за другой. В прошлом месяце Владислав ушёл в поход, а теперь ты к нам пришёл с войском...

— В прошлом месяце ушёл в поход? — перебил Влад. — И с тех пор не возвращался?

— Нет, не возвращался, — ответил писарь. — Он лишь прислал письмо, в котором велел своей супруге взять сына, собрать всё, что можно из вещей, и скорей ехать за горы, пока не пришли турки и не ограбили дочиста.

Влад не удержался от ехидного смешка, представив себе, как семья Владислава бежит за горы, в венгерскую Трансильванию со всем скарбом, но затем подозрительность снова возобладала над весельем, и на ум пришёл вполне резонный вопрос:

— А что же ты остался? Не боишься турков?

— Бояться-то боюсь, — ответил Калчо, — но только года мои уже не те, чтобы по первому слову отправляться в неведомый путь. Ноги плохо ходят. В молодости я за горами не был, а сейчас и побывать не хочу. Лучше уж я здесь посижу, подожду, что дальше случится, да и за канцелярией надо кому-то приглядеть, — писарь помолчал и добавил. — Господин Влад, окажи милость, вели туркам, чтоб ничего в канцелярии не трогали. Всё равно там для них поживы нет. А то они уже приходили, ничего не взяли, но вещи разбросали, ларь один запертый сломали, а я бы им и так открыл, да только они не стали ждать, пока я за ключом схожу, сорвали навесной замок. Только зря силы потратили, ведь в ларе не нашлось ничего — только печать Владислава запасная, да воску красного кусок, да чернил банка, да перьев пучок, да листов...

— Хватит причитать. Сам же сказал, что ничего не взяли, — оборвал его Влад.

— А ещё в том ларе письмо было для тебя, — продолжал писарь. — Я его для сохранности в ларь положил, чтоб вручить, ведь важное, наверно, письмо. Кто бы стал тебе по пустякам письма слать в такое время?

— Мне? Письмо? — удивился Влад.

— Тебе, господин, — кивнул Калчо. — Тебе.

— Как это возможно? — продолжал недоумевать Влад. — Я только прибыл. Ещё никто не знает, что я здесь.

— Хоть и не знают, но догадываются, — ответил Калчо. — Это письмо привёз гонец из Брашова. Просил передать в собственные твои руки, если появишься.

Брашов был одним из семи немецких городов Трансильвании — больших богатых городов, каждый из которых подчинял себе не только территорию внутри своих стен, но и округу. Такие города, как небольшие государства, вели свою политику, хоть и считались — наряду со всей с Трансильванией — частью Венгерского королевства.

— А что же гонец сам мне не передал? — насторожился Влад и даже подался вперёд на троне.

— Турков испугался, — пояснил Калчо, — вот и уехал прежде времени. Он всё печалился, что придётся ему остаться и тебя дожидаться, а я сказал, что передам. Ну, он обрадовался и поспешил восвояси.

— И где же письмо? — спросил Влад, снова откинувшись на спинку трона и напуская на себя безразличный вид.

Калчо ещё ничего не успел ответить, а Войко, всё это время стоявший рядом с писарем, проворно сунул правую руку в левый рукав своего кафтана и вынул оттуда лист, сложенный в несколько раз и запечатанный печатью красного воска:

— Оно у меня, господин.

Серб с поклоном подал своему хозяину письмо, после чего Влад взломал печать, развернул бумагу и досадливо поморщился:

— Латынь. Я плохо её понимаю.

Влад уехал в Турцию в пятнадцать лет и потому не успел выучить этот язык. Детям румынских государей начинали преподавать латынь после семнадцати, потому что так делалось во дворце константинопольского правителя, где была устроена школа под названием Золотая палата. В Тырговиште учили по образцу той школы. Когда же стало ясно, что Влад должен отправиться в Турцию и не сможет, как следует, доучиться, ему наспех преподали азы латыни, но за четыре года он почти всё забыл.

Сейчас в голове у Влада сидели одни лишь турецкие фразы, поэтому латинские строчки, написанные быстрым, размашистым почерком, виделись ему ничего не значащим сплетением закорючек.

Калчо аккуратно потянулся и взялся двумя пальцами за край письма, которое, казалось, вот-вот выпадет из левой руки раздосадованного юнца, сидящего на троне.

— Я могу прочесть, — сказал писарь.

— Ты? — Влад глянул на него испытующе. — А может, ты сам и сочинил это письмо, и запечатал? Может, не было гонца из Брашова? А?

— Гонец был, — ответил Калчо, но руку от письма убрал.

— И когда же он приезжал?

— Позавчера.

— А семейство Владислава к тому времени уже уехало?

— Да.

— Странно, — Влад покачал головой. — Шлют гонца в пустой дворец, где письмо даже принять некому. Никто ведь не знал, что ты тут окажешься.

— Вот я и говорю, господин, что гонцу было велено тебя дожидаться, — повторил Калчо свои недавние слова.

— Странно, — Влад снова покачал головой. — Что же это за письмо такое важное, которое мне необходимо получить сразу же по приезде?

— Я могу прочесть, — повторил писарь.

— Ладно, читай, — неохотно согласился девятнадцатилетний юнец, ведь делать было нечего. Калчо оказался единственным на всю округу, кто мог прочитать и понять это послание.

Влад повелел своим слугам, чтобы перестали держать того под локти, и с высоты трона протянул писарю документ.

— Так-так... — пробормотал Калчо, уткнувшись в бумагу и пробегая её глазами.

— Что же там написано?

— Тебе пишет Николае из Визакны, господин. Он приглашает тебя приехать в Брашов.

— Николае из Визакны? — Влад пожал плечами. — Я такого не знаю. И зачем мне ехать? Я ведь почти государь! Почему должен ехать я? Это ко мне должны ехать люди из Брашова, а не я к ним. Если я сам к ним поеду, это умаление моей чести. Разве не так? Они смеются надо мной? — это было произнесено уже с тенью гнева, поэтому писарь согнулся в поклоне так, что не стало видно лица:

— Нет, господин. Письмо — вовсе не насмешка.

Влад помолчал немного и спросил:

— А сам этот Николае объясняет, зачем приглашает меня в Брашов?

— Да, — с готовностью ответил Калчо, чуть приподымая голову. — В письме сказано, что тебя приглашают в Брашов, пока там не появился господин Янку из Гуниада...

Писарь называл этого венгра на румынский лад, но Влад сразу понял, о ком речь:

— Янош!? — он вскочил с трона, позабыв все отцовские уроки о спокойствии. — Выходит, Янош жив? Не погиб в Косово? И в Брашове это знают!

— Выходит, да, — тихо проговорил писарь.

— И почему же мне следует приехать к брашовянам раньше, чем этот негодяй Янош?

— Потому что брашовяне хотят заключить с тобой союз, ведь ты теперь новый государь вместо Владислава, а Янош может помешать этому союзу.

— Странно, — в который раз повторил Влад и сел обратно на трон. — С чего это брашовяне так ко мне добры? Они ведь меня не знают. Вот отца моего они знали, но он всё время с ними ругался. Так почему они так обо мне заботятся? Уж точно не в память о нём.

Калчо молчал.

— А может, они думают, — продолжал рассуждать Влад, — что если заключат со мной союз, то турецкая армия, которую я привёл с собой, не пойдёт грабить брашовские земли? Может, именно грабежей опасаются брашовяне? А Яношу всё равно, что турки станут заниматься грабежами. Ему важно, чтобы брашовяне оставались в союзе с Владиславом, потому что Владислав — ставленник Яноша.

Писарь молчал.

— Ехать или нет? — спросил Влад, обращаясь к Войке. — Как думаешь?

Серб пожал плечами:

— Прости, господин, но я ничего не смыслю в этих делах и потому не могу давать советы.

— Что бы я ни решил, надо сочинить им ответ, — задумчиво проговорил Влад и посмотрел на писаря. — Распрямись, Калчо. Хватит прятать от меня глаза. Я хочу спросить тебя и при этом видеть твоё лицо. Пойдёшь ли ты ко мне на службу? Мой отец не успел прибавить тебе жалования, а я прибавлю. Пойдёшь? Грамотный писарь, который ещё и латынь знает, мне нужен.

Калчо как-то странно посмотрел на девятнадцатилетнего юнца, сидящего на троне, и тяжело вздохнул:

— Послужить-то я тебе послужу, господин. Послужу охотно. В память о твоём покойном родителе, хоть он и не прибавил мне жалования. Послужу, сколько бы ни продлилась эта служба.

— Про что ты сейчас говоришь? — насторожился Влад, но прежнего недоверия к писарю уже не чувствовал. — Ты намекаешь на то, что сидеть на троне я буду недолго? Почему?

Калчо снова вздохнул и опять склонился так низко, что не стало видно лица:

— Прости меня, господин. Вначале я сказал тебе неправду. Но теперь скажу всё, как есть.

— Про что?

— Тот гонец, который привёз тебе письмо из Брашова, и тот гонец, который привёз сюда послание для супруги Владислава, это один и тот же человек. Однако гонец просил меня не говорить тебе этого. А уехал он не потому, что испугался турков. Он уехал, потому что испугался тебя. Испугался, что ты как-нибудь узнаешь, что он служит Владиславу и что возит его письма. Ведь если бы ты узнал, то казнил бы этого посланца.

— Почему казнил бы? — не понял Влад, но тут же сам начал рассуждать. — Если оба письма доставил один гонец, значит, Владислав знает о том, что написано в письме для меня, и не возражает против этого. Если б возражал, брашовянам пришлось бы слать другого гонца. А гонец один и тот же. Значит, Владиславу зачем-то нужно, чтобы я приехал в Брашов. Зачем? — этот вопрос был направлен писарю.

Калчо повернул голову чуть боком, посмотрел на Влада исподлобья одним глазом, будто боялся посмотреть обоими, и сказал:

— Я, конечно, простой писарь, а не государственный муж, но за свою жизнь многого наслушался на советах, поэтому есть у меня соображения. И вот думаю я, что отправители сего письма замыслили хитрость. Они хотят, чтобы ты, господин, поехал в Брашов и тем самым остался без турецких воинов, которые защищают тебя, пока ты в Тырговиште. Не езди, господин. Ты ещё так молод. Будет жаль, если...

— Что "если"?

— Если тебя в Брашове схватят, а затем убьют. Ты приедешь, и окажется, что там Янку тебя уже дожидается, чтобы отрубить тебе голову, как уже отрубил твоему родителю.

— Так значит, гонец хотел заманить меня в ловушку!? — Влад опять вскочил с трона.

— Вот потому гонец и уехал, — начал кивать писарь. — Испугался, что его уличат. Он уже испугался, когда узнал, что я тут останусь. Видать, забеспокоился, что я скажу тебе лишнего. Я уже заподозрил неладное, когда он супруге Владислава письмо передал, а с ней не уехал. Все уехали, а он ходит тут один по двору. Я сначала подумал: "Может, стащить чего хочет, так ведь ничего ценного во дворце и не отыщет". Спрашиваю осторожненько: "Чего это ты, господин, тут забыл?"

— А он?

— А он мне в ответ: "А ты чего тут делаешь?" Я отвечаю, что при канцелярии состою и никуда из дворца не денусь, пусть хоть светопреставление начнётся. Гонец оторопел и странно так смотрит на меня. Я удивился. А когда гонец поведал мне, что имеет к тебе поручение, тут я подумал грешным делом, не убьёт ли он меня, чтоб я не проболтался, что тот и для Владислава письма возит. Но, слава Богу, не такой этот гонец оказался человек. Не способный оказался на убийство. Он только взял с меня слово, что я передам тебе письмо и не стану говорить, что он Владиславу служит.

Влад стоял, поражённый услышанным и смотрел куда-то перед собой невидящим взглядом. Так, наверное, чувствует себя человек, который давно не был дома, приезжает, открывает дверь, надеясь найти если не радушный приём, то хотя бы покой и тишину, а вместо этого видит, что в комнате устроили себе гнездо злющие осы. Человек стоит, и даже не думает о том, что надо окурить это гнездо дымом, а затем взять длинную палку, сбить гнездо на пол, выкатить вон и поджечь. Нет, он замирает на пороге и не может понять: "Как так? Неужели я даже в собственном доме должен ждать опасностей?"

Наконец, Влад немного пришёл в себя, спустился по ступенькам с трона, взял писаря за плечи, заставил приподняться, посмотрел ему в лицо и сказал:

— Это ничего, что ты сказал неправду вначале. Я вижу, что ты — честный человек. Может, ты один и остался честным в этом дворце. Неспроста, наверное, здесь нет ни одного слуги. Наверное, все убежали вместе с Владиславом, потому что все тоже испугались моего гнева, как тот гонец. Вот, к примеру, Нан. Где он сейчас?

— Нан? — переспросил писарь. — Тот, что был одним из самых доверенных советников твоего родителя?

— Да. Где сейчас Нан?

— Он умер, господин, — Калчо вздохнул. — Вскоре после твоего отца умер.

На улицах Тырговиште опять не оказалось ни души, хотя Влад и старался показать жителям, что настроен мирно — он уже снял доспехи, оставив только меч, и ехал без турецкой охраны.

Нового хозяина дворца сопровождал лишь Войко, а направлялись они к дому Нана — вернее к тому месту, где этот дом раньше стоял. Калчо сказал, что теперь там почти одни головешки, ведь пожар случился сильный. Остались лишь стены первого этажа, потому что они были сложены из камня, а больше ничего не осталось.

Писарь также сказал, что люди, тушившие пожар, долго рылись на пепелище прежде, чем им удалось найти обгорелые кости. Чьи кости нашлись — лишь Бог знает. В доме было много людей: сам Нан, его жена, сын, дочь, а ещё — трое слуг. Ещё четверо челядинцев избежали смерти, потому что спали в другой части дома. Прежде, чем огонь до них добрался, успели вылезти на улицу через окно.

Странный это был пожар. Четверо спасшихся после рассказывали, что хотели хозяйскую семью выручить, но хозяев не нашли. Обыскали все комнаты, кроме одной, дверь в которую была намертво закрыта. Спасшиеся говорили, что бились-бились в неё, пока не увидели, что из-под порога коричневый дым течёт, к потолку поднимается, глаза ест — значит, за дверью уже всё было в огне.

А ещё они хотели открыть ворота, чтобы впустить с улицы народ с вёдрами, но ворота никак не открывались. Засов не двигался, будто снизу намазан чем-то липким. Хотели топором засов рубить, а топор пропал. Пока народ снаружи ворота бревном протаранил, в доме уж всё полыхало.

Неспешно проезжая по улице, Влад вспоминал эти пояснения писаря, которые сами были повторением чьих-то слов. "Всё слухи, — думал юнец. — Найти бы тех четверых челядинцев и расспросить. Но где их теперь найдёшь?"

Дом боярина Нана был виден издалека, и казалось, это место невозможно спутать с другим. Чёрный провал вместо крыши. Рядом — чёрные обугленные ветви садовых деревьев.

Когда-то это строение походило на крепость. Не в пример большинству жилищ в Тырговиште, жилище Нана окружал не дощатый забор, а высокая стена, которая срасталась со стенами самого дома. Когда-то белая, теперь она выглядела серой, вся в трещинах, а местами слой штукатурки и вовсе отвалился, обнажая кирпичи.

Влад спешился возле ворот, в которых теперь появились широкие щели, потому что доски наполовину сгорели. Сквозь щели виднелся двор, заросший бурьяном и кустарником. Войко со всей силы налёг на правую воротину, чтобы она чуть приоткрылась внутрь, и господин мог пройти.

Даже сейчас в этом дворе ощущался лёгкий запах гари, или Владу это только казалось. Под ногами при каждом шаге что-то ломалось и похрустывало — головешки или кирпичное крошево.

Вот заросший травой холмик, который некогда был крыльцом со ступеньками. Возле холмика прямоугольная дыра в стене — дверь. В комнатах все стены стали чёрными от копоти, и тоже везде разросся бурьян и кустарник.

Внутрь дома кто-то протоптал еле заметную дорожку. Влад огляделся: "Неужели здесь ещё кто-то может жить?"

В кустах раздался шорох. Из листвы бурьяна выглянули две рыжие морды бродячих псов. Войко, увидев их, поднял с земли камень, но морды исчезли раньше, чем камень просвистел в воздухе.

— Прочь отсюда! — на всякий случай крикнул слуга.

Влад ещё раз огляделся.

— А знаешь, Войко, — сказал он, — ведь я этого Нана не очень жаловал, хоть и должен был с ним породниться. А теперь... вот если бы сейчас оказалось, что он не умер, я бы обнял его, как отца.

— А за что же ты его не жаловал, господин? — спросил Войко не столько из интереса, сколько из-за того, что понял — юному хозяину требовалось выговориться.

— За что не жаловал? Да... — Влад махнул рукой, — если подумать, из-за пустяка. Дело давнее. Пять лет назад это случилось. Отец тогда вынужден был гостить у султана, на румынском троне сидел проходимец вроде Владислава, но другой, а я с братьями и с мачехой прятался в дальнем имении у Нана. Мне там показалось скучно. И я сбежал. И пропадал недели три. А когда вернулся, Нан велел меня запереть в пустом амбаре и держал там долго. А после сказал, что если б был мне отцом, то высек бы меня.

Влад внимательно посмотрел на Войку, пытаясь угадать, как серб оценит этот рассказ — посчитает ли, что Нан тогда позволил себе лишнего, или не посчитает. Войко при слове "высек" только чуть поднял брови от удивления, потому что знал, что княжеских сыновей можно сечь, только если на то будет воля их отца, а иначе даже мысль о таком деле является дерзостью, и всё же слуга не оказался возмущён.

— Нан был по-своему прав, — продолжал Влад, — ведь из-за меня такой переполох случился. Все боялись, что я попался людям того проходимца, который сидел на троне. Если бы я вправду попался, моему отцу было бы куда сложнее вернуть себе власть. Вот все и испугались. И Нан, наверное, тоже испугался. Но я тогда сильно обиделся на него. Думал, он себя выше меня ставит.

— А на самом деле?

— А на самом деле он просто хотел поучить меня уму-разуму, чтобы я не стал позором для своего отца. Мне ведь тогда четырнадцать было. Я только и думал о том, что передо мной весь мир открыт. Всё хотелось изведать, всё попробовать. Наверное, мой старший брат должен был за мной приглядывать, но он и сам тогда ещё из отрочества не вышел. Вот Нан и решил посадить меня в амбар, а после сделал внушение.

— Значит, из амбара выпустил?

— Конечно. И всё же велел своим слугам приглядывать за мной, чтобы я снова не сбежал. А тем временем мой отец выпросил у султана войско и вернул власть, а после с Наном уговорился, что я женюсь на дочери Нана. А я жениться не хотел. И про невесту знать ничего не хотел. А теперь мне жалко. Мне бы хоть узнать, красивая она была, или не очень. Я ведь даже лица её не помню. Значит, забуду скоро, а я не хочу забывать. Всё-таки, хоть мы с Наном и не успели породниться, а его семья, это и моя семья была тоже. И этот дом — мой дом.

Слуга слушал внимательно и не перебивал.

— Посмотри, — сказал Влад, широким жестом показывая вокруг. — Вот ведь как получилось. Приехал я домой, и что же нашёл? Вот что. Один мой дом разорён, а другой сожжён дотла. Отец, когда сосватал мне Нанову дочь, говорил, что этот дом станет для меня кровом в том случае, если во дворце опять поселится некий проходимец. Отец говорил, что в этом доме меня всегда радушно примут. И вот я приехал, и нет мне радушного приёма ни там, ни здесь.

Влад говорил уже не столько для Войки сколько для себя. Девятнадцатилетний юнец будто размышлял вслух:

— Пока мы не добрались до Тырговиште, я всё гадал, стал ли Нан предателем или не стал. Выходит, что нет. Ведь его убили подло — дом подожгли. Если б он что-нибудь дурное совершил и за это поплатился, то умер бы по-другому. Когда правые люди неправому мстят, они не так мстят — домов не поджигают. Они выбирают открытое место и нападают с оружием при свете дня, чтобы все видели, что это Божий суд. А Нана убили подло. Значит, он за правду пострадал.

Влад замолчал, но продолжал размышлять, как же могло случиться, что во время пожара Нан с семьёй куда-то делись, а вернее собрались все в одной комнате, дверь в которую оказалась наглухо заперта. Почему сам Нан, жена, сын, дочь или кто-то из троих челядинцев не открыли на стук? Не смогли, потому что к тому времени были крепко связаны или мертвы?

"Поджигатель не мог действовать один", — размышлял Влад. Слишком много всего следовало сделать — затащить всех хозяев и ближних слуг в одну комнату, запереть дверь, поджечь дом и сделать всё, чтобы затруднить тушение. А ещё этим поджигателям следовало убить сторожевых собак, чтоб не мешали и не шумели, и это, наверное, оказалось самым сложным — убить собак без шума.

"А может, не было никого постороннего? Может, те четверо челядинцев, которые чудом спаслись, сами всё учинили, а затем дом подожгли, выбрались и начали рассказывать, будто ничего не знают. Их бы отправить к пыточных дел мастеру, да расспросить хорошенько!" — думал Влад.

Конечно, казалось удивительным, что четверо человек, долго и верно служивших своему господину, вдруг решились его убить. "А не удивительно, что слуги моего отца, верно служившие ему, вдруг взяли и сделали то же самое?" — с ожесточением твердил себе девятнадцатилетний юнец. "Пусть бояре избрали другой способ убийства, но действовали похоже, — повторял он. — Ведь они не только на самого господина подняли руку, но и на семью. Брата моего не пощадили. А если бояре смогли, то отчего же простые люди не могут?"

Сложно теперь было докопаться до правды. Прошло уже почти два года. Почти два года с тех пор, как погиб отец Влада. Почти два года с тех пор, как старший брат оказался погребён заживо. Почти два года с тех пор, как сгорел Нан с семьёй. Почти два года с тех пор, как во дворец султана доставили весть, что на румынском троне теперь сидит Владислав, венгерский ставленник, смело перешагнувший через множество смертей. Два года Влад жил мыслью о том, что вернётся в Тырговиште, всё выяснит и отомстит. И эти два года пролетели как один день.

Когда Влад вместе с Войкой вернулся во дворец, то увидел, что остальные его слуги, подаренные султаном, уже доставили сюда обе телеги с походным добром и готовятся обживаться.

— Господин, — с поклоном произнёс один из слуг, — не прикажешь ли запереть ворота? А то заходят сюда чужие люди, не поймешь, откуда взявшиеся.

— И кто же заходил? — рассеянно спросил Влад.

— А вот, — слуга указал на некоего парнишку, стоявшего возле крыльца. Рядом с парнишкой на ступеньках лежал огромный узел — что-то завёрнутое в серую холстину.

Заметив Влада, парнишка встрепенулся, сгрёб узел в охапку — значит, не очень тяжела была ноша, хоть и велика — а затем бодрым шагом направился к новому хозяину дворца. Приблизившись на расстояние семи шагов, паренёк бережно опустил ношу на землю и поклонился.

— Доброго дня, господин, — произнёс он и тут же попросил. — Возьми меня на службу. Я много чего могу делать — комнаты убирать, печи топить. Стряпать не умею, но знаю, как правильно подавать блюда на государев стол. Да и весь распорядок дворцовый знаю: в котором часу государю вставать положено, и в котором — спать ложиться. И знаю, что все слуги в такое время должны делать — что отнести, что принести государю, чтоб он сам не утруждал себя распоряжениями. Человек вроде меня тебе пригодится.

— Пригодится? — Влад покачал головой. — У меня достаточно слуг. И они знают мои нужды лучше тебя.

Паренёк смутился на мгновение, но сразу нашёлся:

— Вот и Владислав мне то же сказал, когда я к нему просился в услужение. Достаточно, у него, говорит, слуг. И я, раз такое дело, отступился.

На лице Влада не отразилось никакого отклика на эти слова, но соискатель дворцовой должности смело повторил:

— Я отступился и теперь к нему на службу не пойду, даже если сам звать станет.

— А мне ты это зачем говоришь? Угодить хочешь? — спросил Влад.

— Может, и угожу, — хитро сощурился паренёк. — Ты глянь, господин, что у меня в узле.

— И что же?

— Я сначала думал, не продать ли, — последовал уклончивый ответ, — но совестно мне стало такие вещи продавать.

— Отчего же совестно?

— Да оттого, что принадлежали они твоему родителю, господин. А я у него служил и за сохранность тех самых вещей отвечал.

— Служил? Я тебя не помню, — строго произнёс Влад. — А слуг своего отца я помню хорошо.

— Так я к нему на службу пришёл уже после того, как ты, господин, отправился к султанскому двору, — признался паренёк. — Послужить я успел недолго. Всего полгода прошло, а затем появился Владислав.

— И ты ему тоже думал послужить? — зло спросил Влад. — А ведь наверняка знал, что смерть моего отца и смерть моего старшего брата совершились не без его участия.

— Да откуда ж я мог знать? — соискатель дворцовой должности сделал особое ударение на последнем слове. — После смерти государей всегда слухи ходят. Меня старый Митру учил не всякому слуху верить. Я и не верил.

При упоминании имени Митру в голове у Влада возник образ седоусого старика, который прислуживал в личных отцовских покоях. Старик следил за чистотой и подкладывал дрова в печки, если дворцовый истопник не успевал это делать. Бывало, что Митру прислуживал и за трапезой, но не на пиршествах, а тогда, когда отец обедал и ужинал у себя. "Может, не врёт? — подумал Влад. — Может, этого паренька и впрямь назначили старику в помощники?"

— Я и не верил, — меж тем продолжал паренёк, — но когда самого Владислава воочию увидел, а затем оказалось, что старый Митру при нём тоже служить не будет, потому что неугоден, вот тогда я и призадумался.

— И что же надумал?

— А то, что не нравится мне Владислав, раз слуги прежнего государя ему не угодны. Что бы он там ни сделал, а мне он не нравится. И решил я, что не должен он владеть вещами твоего отца. Тогда я, пока ещё из дворца не выгнали, собрал, что мог, ну и вынес потихоньку. Уж мне было известно, как пройти так, чтоб меня не...

— Так значит, там, в узле — вещи моего отца? — перебил Влад.

— Да, — кивнул паренёк. — Вот я и решил отнести это тебе. А если тебе не надо, тогда...

Договорить он не успел, потому что новый хозяин дворца спрыгнул с коня:

— А ну-ка покажи, что принёс.

Войко тоже спешился и, вынужденно бросив коней стоять без присмотра, побежал вперёд господина, оттеснил паренька в сторону и поставил узел на угол одной из телег. Негоже ведь господину к самой земле нагибаться.

Влад не помнил, как развязал туго стянутые концы холстины, но вот они разошлись, и глазам предстали однотонные и узорчатые ткани государевых кафтанов, лежавших один на другом. Наверное, отец и впрямь носил их, но вспомнить, где и когда, не получалось. Когда Влад вспоминал родителя, то ясно видел перед собой только лицо, а остальное — как в тумане. Сквозь этот туман трудно различался даже цвет одежд, хотя... Сын, перебирая разноцветные кафтаны, вдруг увидел ярко-красный рукав и вспомнил, что этот цвет всегда был отцу приятен. Несомненно!

Влад, взявшись за рукав, вытянул красное одеяние из стопки. Затем, ни слова не говоря, снял пояс с мечом и передал Войке, после чего скинул с себя турецкий кафтан, непременно упавший бы на землю, если б не подоспел один из слуг.

Вместо турецкого одеяния Влад надел отцовскую вещь. Прислушался к себе и только тогда подумал, что одежда могла оказаться пропитанной ядом. Девятнадцатилетнему юнцу приходилось слышать истории о подобных отравлениях. Вряд ли таким способом мог быть отравлен отец, но даже если родителя отравили не через одежду, а через пищу или питьё, то в этот раз, чтобы разделаться с сыном, могли поступить иначе...

К счастью, обошлось. Одежда не жгла кожу, как обычно бывает, если она вымочена в отраве, и даже почесаться не хотелось. Значит, верными оказались отцовские слова, слышанные когда-то: "Человеку, который прав, бояться нечего".

— Рукава чуть длинноваты, а так впору, — заметил Войко, подворачивая господину рукава, имевшие такую же красную подкладку.

Влад снова препоясался мечом и спросил паренька:

— Как тебя зовут?

— Нае, — ответил тот.

— Хорошо. Беру тебя на службу, — объявил Влад и сделал знак Войке преклонить ухо.

Серб склонился.

— Приглядывай за этим новым слугой, — тихо сказал Влад, хоть и не сомневался, что Нае достаточно сообразителен, а потому догадается о смысле приказа.

Нае, будто в подтверждение, произнёс с поклоном:

— Благодарю тебя, господин. Ты не беспокойся. Я стану служить честно. Старый Митру учил меня, что за всяким слугой, даже если за ним никто не следит, всё равно пригляд есть, ведь Бог за нами за всеми следит, и все наши дела записываются в небесные книги. Я эту науку помню, поэтому буду верен и старателен.

Вдруг у Влада появилась одна мысль. "Записываются, — про себя повторил он. — Записываются. А ведь не только в небесной канцелярии записываются все наши дела, но и на земле в канцеляриях запись ведётся".

Девятнадцатилетний хозяин дворца, теперь уже в отцовском кафтане, взошёл на крыльцо и быстрым шагом направился в канцелярию. Калчо был там и прибирал вещи, разбросанные Челиком и другими турецкими воинами.

Увидев своего юного господина, писарь остолбенел.

— Что? Опять не по нраву тебе моя одежда? — с лёгкой улыбкой спросил Влад.

— Будто родитель твой с того света вернулся, — пролепетал старый болгарин. — Только усы бы тебе, и ты был бы совсем как...

— Покажи мне грамоты Владислава, которые составлялись на советах, — перебил Влад. — Все, что есть, покажи.

Если государь издаёт приказы, одаривает верных слуг новыми имениями или пишет письмо в сопредельные страны, то в княжеской канцелярии непременно должна остаться копия приказа, дарственной или письма, потому что ни один государь не в силах помнить свои дела во всех подробностях.

В то же время для канцелярии считалось редким случаем, чтобы копию делали нарочно. Иногда, конечно, снисходило на некоего писаря вдохновение, и он составлял документ сразу набело, без единой помарки, чтобы показать своё искусство. А так копиями служили черновые записи — те, что с зачёркнутыми строчками, приписками на полях, кляксами. Смысл ведь в этих записях оставался тот же, а красота была не важна. Она создавалась только напоказ — для тех документов, что расходились из дворца во все стороны.

Такие документы, выпущенные в мир, уподоблялись птицам, выпушенным из клетки — ищи и не найдёшь, а вот исчирканные и замаранные бумаги и пергаменты оставались в канцелярии, причём за два года, пока Владислав пребывал у власти, разных его грамот, составленных на совете, появилось достаточно, и черновиков накопилось много.

— А для чего тебе, господин, эти грамоты? — спросил Калчо, открывая сундуки и стопками выкладывая требуемое на столы.

— Хочу узнать, кто из отцовских слуг оказался предателем, а кто остался верен до последнего часа, — ответил Влад. — И раз уж нет у меня живых свидетелей, я призову в свидетели пергамент. Письмена всегда правду говорят, ведь нет у них ни страха, ни корысти.

Девятнадцатилетний юнец уселся за стол, пододвинул к себе стопку черновиков и принялся читать. Скользя взглядом по очередному листу, он обращал внимание только на самые последние строчки, где указывались имена бояр, присутствовавших вместе с Владиславом на совете в тот день, когда составлялся текст.

Влад хотел найти в этих строках знакомые имена — имена отцовых бояр. Вернее хотел бы не найти ни одного знакомого имени, но знал, что непременно найдёт.

В отличие от писем в сопредельные страны, частенько сочинявшихся на латыни, грамоты составлялись на славянском языке, и этим языком новый хозяин дворца владел отлично. Никакой помощи в разборе символов, нацарапанных чёрными чернилами на пожелтевших пергаментах, Владу не требовалось.

Ему был знаком и сам порядок составления грамот. Список бояр начинался словами "се же свидетели" — дескать, вот кто наблюдал за составлением документа. Сами же бояре, упомянутые в списке, назывались словом "жупаны" и, чтобы называться так, то есть попасть в княжеский совет, они порой шли на многое.

— Се же свидетели: жупан Мане Удрище, брат его Стоян, — прочитал Влад и задумался. Он помнил Мане Удрище и Стояна — невысокого роста неприметные бояре с короткими чёрными бородами.

Когда на троне сидел отец Влада, эти люди упоминались в грамотах последними, а теперь оказались упомянуты первыми. Значит, теперь они в совете стали наиглавнейшими, не считая самого князя. "Что же они такого сделали для Владислава, что он настолько возвысил их? Неужели, это они — главные заговорщики? Вот двуличные души! Псы паршивые!" — думал девятнадцатилетний Влад.

Именно при его отце боярин Мане Удрище и боярин Стоян впервые стали заседать в совете, то есть именно Владов отец дал им в руки власть, но как видно, им захотелось получить больше, и тогда они... Влад не стал дальше распалять в себе гнев и продолжил чтение.

Следующим в списке стоял жупан Тудор, и как только глаза наткнулись на это имя, перед мысленным взором возник крупный человек с тёмно-русой бородой, с годами становившийся всё крупнее, а борода его — всё шире. В своё время Тудор первый поступил на службу к отцу Влада. Это случилось, когда отец, изгнанник, вынужденный жить в Трансильвании в Шегешваре, ещё только претендовал на престол. Самому Владу тогда едва исполнилось шесть, но он помнил, как впервые увидел в родительском доме, в столовой странного незнакомца с заросшим щетиной подбородком. Да, тогда этот Тудор ещё не был бородат, и маленькому Владу запомнился именно подбородок, а ещё — большие запылённые сапоги из толстой кожи.

— Называй меня дядей, — сказал Тудор сыну своего господина.

Казалось, что этот жупан никогда не станет предателем, ведь именно Владов отец возвысил его, подарил ему обширные имения. До этого Тудор был почти нищ, а благодаря милостям стал богат, да и в совете занял одно из первых мест. "И вот теперь он тоже в милости у Владислава! Гнусный человек!" — мысленно воскликнул Влад.

Следующим в списке оказался жупан Станчул, но это совсем не могло никого удивить. Мане Удрище с братом Стояном и Тудор попали в княжеский совет лишь при отце Влада, поэтому их отступничество казалось чёрной неблагодарностью, но вот со Станчулом дело обстояло иначе. Он заседал в совете с незапамятных времён и успел состариться, заседаючи. Он пережил четырёх правителей и теперь служил Владиславу — пятому! "Пятого он и на шестого сменит, если случай представится", — ехидно подумал девятнадцатилетний юнец.

Ничуть не удивило и появление жупана Юрчула в списке предателей. Он, будучи родным братом Станчула, переходил от государя к государю точно так же! Очевидно, у этих братьев предательство уже вошло в привычку, заставляя предавать снова и снова! "Выродки! Оба выродки!" — сказал себе Влад.

"А вот жупан Димитр", — отметил он в очередной грамоте. При Владовом отце этот человек служил начальником конницы. При Владиславе свою должность сохранил. И, конечно, для этого постарался! Такое не могло произойти просто так!

Обращало на себя внимание и имя Михаила, который хоть и не являлся боярином, но занимал при дворе важную должность — начальника канцелярии. "Уж не тот ли это Михаил, который при моём отце имел должность простого писаря?" — подумал Влад, но всё же засомневался, поэтому решил спросить у Калчо, а старый болгарин, как оказалось, уже выложил на столы все документы и теперь стоял неподалёку, с любопытством наблюдая за своим юным господином.

— Много ли поведали господину письмена? — спросил Калчо, как только Влад встретился с ним взглядом.

— Достаточно, — ответил новый хозяин дворца. — Я вижу, что предателей было семеро.

— Семеро? — Калчо покачал головой. — Письмена назвали тебе только семерых, господин?

— Из тех, что служили моему отцу, а теперь служат Владиславу, я насчитал семерых, — сказал Влад, довольный своим расследованием и полагавший, что улов предателей получился крупным. — Вот ведь как любопытно получается. Государь сменился, а жупаны остались те же и по-прежнему заседают в совете. Некоторые даже возвысились. Например, Мане Удрище с братом. А ещё я вычитал, что начальником канцелярии сделался некий Михаил...

— Да, это тот самый, что служил у твоего отца писарем подобно мне, — подхватил Калчо.

— Ну, вот. Значит, предателей семеро, потому что Михаил — как раз седьмой.

Писарь снова покачал головой:

— Увы, тебе известно не всё.

— А что ещё я должен узнать? — спросил Влад.

— Увы, бумага не всё может рассказать.

— В самом деле?

— Вот если бы ты, господин, расспросил меня самого, то узнал бы больше.

— Так значит, ты — живой свидетель! — воскликнул Влад и стукнул себя по лбу. — Я и сам мог бы догадаться. А что ж ты меня не поправил, когда я сказал, что живых свидетелей у меня нет?

— Не посмел поправлять, господин.

— Так расскажи мне то, чего я не знаю!

Влад встал из-за стола и подошёл к писарю. Новый хозяин дворца старался говорить и смотреть милостиво, чтобы собеседник не боялся. Ведь если бы старый болгарин испугался, то принялся бы кланяться вместо того, чтобы рассказывать.

— Не все жупаны, что предали твоего отца, вошли в совет Владислава, — медленно и тихо произнёс Калчо, — но предатели не остались без награды. Те, кто не получил место в совете, получат землю.

— Получат? — переспросил Влад. — А почему до сих пор не получили? Почему Владислав ещё не выполнил обещание?

— Если бы он сделал это сразу, то стало бы ясно, за что получены новые имения, — пояснил Калчо. — Но не все жупаны захотели, чтобы об их предательстве знал целый свет. Некоторые предпочти сохранить своё предательство в тайне, но и от награды отказываться не пожелали, поэтому они с Владиславом договорились, что он подарит им землю в течение ближайших лет.

— И кто же эти хитрецы? — сощурился Влад. Он уже убедился, что в архивах всего не вызнаешь, но считал своё упущение не очень значительным: "Сейчас добавится два-три имени".

Калчо вздохнул и будто нехотя начал перечислять:

— Землю получат жупан Радул, жупан Влексан, который Флорев сын, а ещё жупан Татул, жупан Шербан и жупан Баде.

Влад помнил их, но сейчас перед глазами прошли какие-то серые тени. Главным были не они сами, а их число. Пять это больше, чем два или три.

— Ещё пятеро? Вот сколько развелось людей с гнилым нутром, — юнец перестал щуриться и вместо этого нахмурился. — Значит всего предателей двенадцать?

— Нет, их больше, — сказал писарь.

— Погоди. Как это больше? — Влад подошёл к собеседнику совсем близко и глянул ему в лицо. — Помимо тех, что ты назвал, есть Мане Удрище и его брат Стоян. А ещё есть Тудор. Также есть Станчул и брат его Юрчул. Есть Димитр и, наконец, бывший писарь Михаил, который теперь начальник канцелярии.

— Ты позабыл ещё одного Мане, — послышался тихий ответ. — Этот Мане при твоём отце был главным распорядителем двора, а при Владиславе сделался начальником дворцовой конюшни.

— Значит, предателей тринадцать?

— Нет, ещё больше, — продолжал Калчо.

— Ещё!?

— Да. Ты, господин, не знаешь ещё одного жупана, который зовётся Нягое. Он стал служить твоему отцу уже после того, как ты отправился жить ко двору султана. Однако Нягое тоже предал твоего отца и, как многие, предпочёл ему Владислава.

— Многие... — повторил Влад и после этого слова вдруг сник. — Итого четырнадцать.

— Да.

— Но четырнадцать это слишком много.

Это только в сказках четырнадцать врагов — пустяк. В сказке враги гибнут так же легко, как и появляются. Когда по слову рассказчика главный герой взмахивает мечом, то головы негодяев и предателей тут же скатываются с плеч — скатываются легко, будто и не прикреплены к шеям. Рассказчик даже не успевает устать, повествуя, как всё случилось.

А вот попробуй расправиться с четырнадцатью, если это не тени, порождённые живым воображением, а люди из плоти и крови, большинство из которых ты знал на протяжении многих лет. Попробуй представить, как убиваешь их. Попробуй, если никогда никого не убивал и совсем не уверен, что у тебя хватит сил снести взмахом меча даже одну голову.

Ну, а прежде попробуй представить, как все четырнадцать совершили злодейство, и это будет не похоже на сказку. В сказке все злодеи-заговорщики действуют, имея в головах одну общую мысль и весьма простую. А в жизни у каждого человека свои мысли и свой путь, сложный и извилистый. Попробуй представить все эти запутанные пути и понять, как они могли привести разных людей к одному общему решению — к решению предать и убить.

Четырнадцать разных людей, а цель одна, причём задумали они то, на что даже в одиночку решаются немногие... Если вдуматься, такое совпадение покажется невероятнее самой удивительной сказки!

— Это слишком, — пробормотал юнец. — Значит, отца предали почти все его жупаны.

— Так уж вышло.

— Но как так может быть!? — теперь Владу захотелось кричать. — Откуда вдруг столько? Двенадцать и то много, а их четырнадцать! Теперь я понимаю, почему ты не хотел быть свидетелем. Пусть лучше бы мне сказали всё письмена, верно? Но они не сказали. Поэтому ты решил исполнить свой долг? Значит, ты сам, как пергамент — нет у тебя ни страха, ни корысти?

— Тебе видней, господин.

— Я хочу видеть, но я как будто слеп, — признался Влад. — Я смотрю на тебя, но не знаю, верить тебе или нет. Ты говоришь, что предателей четырнадцать. А как так могло выйти!?

— Так уж вышло, — повторил Калчо и поспешно добавил, — но тебя должно утешить, что нашлись и такие жупаны, которые не предавали твоего родителя и умерли за него. Это жупан Нан, жупан Станчул Хонои, жупан Семён, жупан Радул Борчев и ещё Нан по прозвищу Паскал.

Боярин Нан сразу встал перед глазами, как живой, и посматривал с укоризной: "Ну вот. А ты меня не жаловал".

Станчул Хонои тоже вспомнился Владу сразу. Рыжий боярин с веснушчатым лицом. Возвысился при отце Влада и до конца остался благодарным своему князю за милости — не поменял его на другого. Не то, что Тудор!

Раду Борчев, то есть Борчев сын, помнился Владу как человек с гордо вскинутой головой и большими чёрными полуседыми усами. Этот боярин был весьма богат, а его отец в своё время тоже заседал в княжеских советах. Радул Борчев часто говорил, что всегда служил и продолжит служить лишь одной княжеской семье. Он служил дяде Влада, звавшемуся Александр Алдя, а затем — отцу Влада, но вот Владиславу, происходившему из другой ветви румынского княжеского рода, служить не стал.

Нан Паскал тоже был человеком примечательным. Русоволосый боярин, над которым все добродушно посмеивались. Он ведь получил своё прозвище потому, что родился на Пасху, то есть в день, когда воскрес Христос. Вот все и говорили, что этому боярину можно давать самые опасные поручения — кто родился на Пасху, тот точно проживёт долгую жизнь, и удача станет сопутствовать ему во всём, а значит, ему ничего не страшно... Жаль, не оправдалось это поверье. Нан Паскал был ещё совсем не стар, когда умер.

Чтобы вспомнить боярина Семёна, Владу пришлось чуть-чуть призадуматься, но лишь чуть-чуть. Из серого тумана, окутавшего прошлое, возник в меру дородный серобородый человек, который своей судьбой был подобен Станчулу. Всю жизнь тоже служил только одному князю — отцу Влада, причём всю жизнь занимал при нём одну и ту же должность — заведовал княжескими застольями. Невольно мелькнула мысль: "Наверное, те, кто отравил отца, первым делом хотели взять Семёна в сообщники, но он отказался. Однако если отказался, тогда почему сразу же не доложил обо всём своему господину?" Этот вопрос пока оставался без ответа, но как бы там ни было — Семён не предавал.

— Пятеро, — угрюмо произнёс Влад. — И их всех убили?

— Да. Нан сгорел, а остальных убили. Как убивали Станчула Хонои, Радул Борчева и Нана Пскала, я почти сам видел. Это прямо здесь, во дворце случилось, в тронном зале, — сказал Калчо. — Твой отец и брат к тому времени уже умерли, а Владислав ещё не приехал в Тырговиште. Междувластие наступило, и вот собрались бояре на совет, чтобы решить, что дальше делать. Все собрались — и те, кто предал твоих родичей, и те, кто их поддерживал. И случилась ссора. Я там не присутствовал. Только слышал, как кто-то крикнул: "Ой, убили!" И все дворцовые слуги побежали туда, откуда был крик. Я пришёл тоже, но уже всё кончилось. Станчул Хонои, Радул Борчев и Нан Паскал лежали в крови на полу. А Димитр стоял над ними и стража — рядом. Что случилось, точно не знаю. Стража была при мечах, но мечи, когда я пришёл, находились в ножнах, поэтому я ничего не знаю. К тому же, Мане Удрище, который стоял там среди других бояр, вдруг начал кричать, что трое убитых сами виноваты. Дескать, они сами первые стали кидаться на всех и хотели убить. Однако оружия при убитых я не видел.

— Почему же никто не обратил на это внимание? — удивился Влад.

— Все слушали, что кричал Мане, — ответил писарь. — К тому же в зале получился страшный беспорядок. Мебель была разбросана, ковры — смяты. Возможно, люди подумали, что оружие затерялось в этом беспорядке.

— А Владислав, когда приехал, то, конечно, разбираться не стал? — со злой улыбкой спросил Влад.

— Вдовы убитых ходили к Владиславу с прошением, чтобы нашёл виновных и покарал, — сказал Калчо, — а Владислав ответил, что уже всё выяснил, и что все бояре, которые присутствовали при убийстве, поклялись, что убитые сами во всём виноваты, раз нападали первые. Владислав сказал, что не будет наказывать тех, кто всего лишь защищал свою жизнь.

— А Семёна как убили? — Влад опять сделался угрюмым.

— Его убили раньше. Неподалёку от дворца. Там я совсем ничего не видел. Только слышал, что это случилось.

— Пятеро убитых, — повторил Влад. — Пятеро честных людей, которые отправились на тот свет, против четырнадцати здравствующих предателей. Пятеро отважных людей, а против них — четырнадцать подлецов и трусов. И те, кого оказалось больше, одержали верх. Простым большинством. Вот так дрянное обычно и побеждает. Побеждает потому, что злого в мире куда больше, чем доброго. В мерзости тонет всё доброе и чистое... Ты полагаешь, что это и впрямь утешительно, Калчо?

Писарь потупился.

— А вдруг ты всё-таки врёшь? — с подозрением глянул на него Влад. — Мой отец был добрым государем. С чего бы стольким людям предавать его? С чего!? Ради обещанных земель? Но ведь у бояр и так много земли. Они, может, и рады были бы получить ещё, но не такой же ценой!

— То, что не делается из жадности, делается из трусости, — сказал писарь. — Бояре испугались того войска, которое привёл с собой Янош, когда сажал Владислава на трон. Сказать по правде, бояре и так поддержали бы Владислава, без всякого подкупа, но Владислав-то этого не знал и наобещал им многое, а они не стали отказываться.

Девятнадцатилетний юнец вдруг почувствовал, как правая рука сама собой сжимается в кулак. Но в чём был виноват писарь? Он говорил скромно. Не дерзил. Не швырял слова горькой правды прямо в лицо своему господину. Если б вздумал делать так, то непременно получил бы зуботычину.

Влад оглянулся, не зная, куда деть эту руку с кулаком, которая так и хотела ударить. Не найдя другого предмета, ткнул в стопку пергаментов. Они прогнулись под ударом без всякого сопротивления, поэтому Владу легче не стало. Чувства всё равно просились наружу — теперь уже слезами, но Калчо не должен был этого видеть, и никто не должен, поэтому девятнадцатилетний хозяин дворца повернулся к двери и пошёл прочь.

"Почему предателей так много? Почему?" — спрашивал себя Влад, быстрым шагом идя по широкой дороге, ведшей через фруктовые сады к озеру, в котором разводили форель для княжеского стола. Девятнадцатилетний юнец торопился, будто собирался обогнать собственные мысли, хоть и понимал — они не могут выветриться из головы и остаться позади, даже если ещё немного прибавить шагу.

Возле озера дорога поворачивала и теперь вела вдоль берега, но Влад вдоль берега не пошёл, остановился у большой раскидистой ивы. Эти деревья, на первый взгляд бесполезные, росли вокруг всего озера, чтобы создавать тень для форели. Считалось, что так рыбе в жаркие летние дни будет прохладнее.

"Почему?" — в который раз спросил себя Влад и вдруг со всей силы впечатал кулак в толстый ствол дерева. После удара показалось, что кора у ивы такая же мягкая, как стопка пергаментов, ведь боли почти не чувствовалось.

Вернее эта боль казалась ничтожной по сравнению с тем, что Влад чувствовал внутри себя. Ему теперь предстояло ненавидеть скольких людей! И он хотел ненавидеть, но эта ненависть не вмещалась в сердце, ей было тесно. Чувствовалась странная тянущая боль. Казалось, сердце сейчас разорвётся, а ведь раньше Влад думал, что подобные чувства — выдумка.

Два последних года Влад жил с чувством ненависти и жаждал мести, но готовился совсем к другому. Он думал, что убьёт Владислава... и Яноша убьёт, если сумеет до него добраться. А ещё Влад думал, что устроит казнь на главной площади Тырговиште, где будут посажены на кол несколько предателей. Несколько. Это значит, человек пять-шесть. Может, семь-восемь. А теперь речь шла о четырнадцати, но Влад уже начал понимать, что и этим дело не кончится, ведь у четырнадцати бояр-предателей были слуги, которые помогали своим господам, то есть слуг тоже следовало казнить. Выходило, что число казнимых выросло до трёх десятков или даже до четырёх.

А ещё у бояр имелись родственники — братья, сыновья, племянники — которые тоже наверняка знали о готовящемся предательстве и позволили ему совершиться. Значит, всех молчаливых соучастников тоже следовало казнить, потому что им не понравится государь, который приговорит предателей к казни. Казнь послужит поводом для мести со стороны этих самых братьев, сыновей и племянников, то есть поводом для новых предательств.

Весь этот широкий круг людей уже сейчас вызывал у Влада ненависть, и этой ненависти было тесно в сердце, но в то же время было и мучительное чувство сомнения — сомнения в том, что поступаешь правильно.

Султан Мурат на Косовом поле зарубил четверых человек и даже глазом не моргнул. Теперь Влад знал, что сам должен будет поступать так — отправить на казнь четыре десятка человек и при этом не моргнуть глазом. Но ведь Влад ещё ни разу за всю жизнь никого не убил и даже не приказывал убить. Это в мыслях он уже расправился с Владиславом и с Яношем тысячу раз, но действительная расправа — совсем другое.

Влад поднял голову и посмотрел куда-то сквозь ветви ивы, где на пасмурном небе через облака пробивалось солнце: "Господь, — мысленно произнёс он, — Ты велишь мне любить врагов моих, прощать их семижды семьдесят раз. Но Ты видел, что сотворили предатели! Ты видел, скольких они убили, и как убили! И за это тоже прощать!? Ты не велишь мстить, не велишь убить их, а велишь мне и дальше терпеть от них. Почему? Неужели в Твоей бесконечной доброте Ты любишь и врагов моих? И жалеешь их?"

Влад не мог больше смотреть на солнце и опустил взгляд: "Что же это получается? А как же справедливый суд? Где теперь справедливость? Ушла из этого мира? Значит, она ушла в ту минуту, когда Ты в лице Христа велел прощать до семижды семидесяти раз? Значит, справедливость я найду лишь на том свете, а на этом царствует беззаконие!? Так что ли, Господь!? О ком ты больше заботишься — обо мне или о моих врагах!?

В голове тут же отыскался готовый ответ, когда-то вложенный туда наставником-монахом, преподававшим сыну румынского государя закон Божий. Теперь же государев сын лишь усмехнулся этому ответу: "Да, я помню-помню. Ты говорил устами царя Соломона — Ты наказываешь лишь тех, кого любишь, а у тех, от кого Ты отвернулся, жизнь легка и беззаботна".

Влад снова усмехнулся: "Только не верю я в это, Господь. Не верю я в это. Яви мне хоть малую часть той милости, которую Ты являешь святым и мученикам. Или я мало пострадал? Да уж, конечно, со святыми не сравнить. Но ведь ты являешь свою милость и врагам моим. Не Ты ли Сам говорил, что в засуху изливаешь благодатный ливень на головы праведных и неправедных? Значит, если Ты являешь милость врагам моим, которые во много раз хуже меня, то почему не хочешь явить мне!? Почему Ты не хочешь сделать мою жизнь лёгкой!? А если не хочешь, так позволь мне самому позаботиться о себе, и я устрою всё по своему убогому разумению. Что молчишь?"

— Прости их, — послышалось из-за спины.

Оказалось, что за спиной стоял Войко. Значит, "прости их" только что произнёс он, однако Влад был не вполне уверен, что правильно понял:

— Кого "их"?

— Предателей, — с готовностью пояснил серб.

— Я что, разговаривал вслух?

— Нет, господин, но я догадался, о чём ты думаешь, — сказал Войко.

— Ты подслушивал мой разговор с писарем?

— Нет. Но Калчо сам мне сказал, что тебя огорчили его слова, и что ты отправился куда-то в эту сторону, а я отправился тебя искать, потому что не надо тебе, господин, ходить одному.

Влад не ответил и, не зная, на чём остановить взгляд, задумчиво посмотрел на озеро.

Всё пространство было поделено на садки, в которых плавала рыба, выловленная в горных реках, привезённая сюда и выпущенная, чтобы дожидаться того часа, когда придётся отправиться на княжескую кухню. Рыба и сейчас жила в озере, только её никто не кормил уже несколько дней, и потому форель в ближнем садке, видя на берегу человеческие фигуры, устремлялась к ним, как к богам в ожидании манны небесной.

Влад заметил это, потому что вода пошла волнами, а ведь в других частях озера оставалась спокойной.

Новый хозяин дворца опять глянул на Войку и спросил:

— У тебя есть хлеб?

Слуга порылся за пазухой и достал кусок пресной лепёшки, от которой господин стал отщипывать по нескольку мелких кусочков, а затем швырять в озеро. Вода в садке как будто закипела, каждая из сотен рыб не находила себе места, страшно заволновалась, боясь упустить корм. Влад улыбнулся — яростное бурление воды и толкотня рыб, почти драка, вполне соответствовали его нынешнему настроению. Он начал успокаиваться.

— Тебе лучше простить своих врагов, господин, — снова произнёс Войко.

— Простить? — новый хозяин дворца покачал головой. — Тогда мои враги начнут думать, что им всё позволено.

— Бог велел прощать, — продолжал серб. — И тебе так будет лучше, господин. Ты приобретёшь верных слуг, потому что человек, которого простили, всегда чувствует себя обязанным.

— Он считает себя обязанным, только если у него есть совесть, — возразил Влад. — Здесь не тот случай.

— И что же ты хочешь делать? — забеспокоился Войко.

— Казнить.

— Всех?

— А также тех, кто находится с ними в кровном родстве. И всех слуг, которые помогали своим хозяевам творить зло. Это, наверное, полсотни человек или даже сотня, но я раз и навсегда истреблю это змеиное отродье. Раз и навсегда! — у Влада задрожали руки. Кусочки, которые он отрывал от лепёшки, стали неравными. Один чересчур большой, а другой — несколько крошек между пальцами. Пришлось глубоко вздохнуть, чтобы руки снова начали слушаться.

Войко забеспокоился ещё больше, чем прежде:

— Господин, ты задумал страшное дело. Если станешь говорить об этом, все решат, что ты безумен.

— Да, ты прав, — согласился Влад. — И потому найти помощников будет трудно. А ты стал бы помогать?

— Господин, — серб опустил голову, — я должен тебе помогать, потому что я твой слуга, но сейчас ты хочешь вредить самому себе. Должен ли я помогать тебе в таком деле?

— Вредить самому себе? — не понял Влад.

— Ты собираешься поступить не по-христиански и знаешь это. Сейчас в тебе говорит обида.

— Обида? — Влад с силой швырнул в озеро остатки хлеба. — Во мне говорит неотомщенный дух моего отца! А ещё — неотомщенный дух моего брата!

— Господин, сперва подумай, к чему тебя это приведёт!

— Ты прав, — сказал господин, снова успокаиваясь, но думал при этом не о прощении. — Надо поразмыслить. Тут с наскока всё сделать не получится. Поразмыслить надо как следует.

Влад полагал, что в первую ночь во дворце, да ещё в бывших отцовых покоях, не сможет заснуть, однако заснул и даже видел сон, поначалу показавшийся вполне приятным.

Приснились колья посреди пустой немощёной площади. На колах застыли тела предателей, а Влад, кажется, сидел на коне и смотрел на казнь. Рядом с собой он видел Челика с отрядом и нескольких своих слуг. Толпы зевак не было. Люди боязливо выглядывали из окон ближайших домов, а на улице никто не показывался.

Влад нисколько не досадовал из-за этого: "Пусть прячутся, если хотят. Не нужны они мне". Он развернул коня и поехал прочь, испытывая чувство лёгкости и даже радость от только что свершившегося возмездия. Челик ехал рядом и просил позволения пошарить в домах казнённых — вдруг там найдётся что-нибудь ценное. Влад дал позволение, и Челик с отрядом исчез.

Через мгновение Влад уже въезжал на свой княжеский двор, но там оказалось так же пусто, как на улицах Тырговиште. Ни одного слуги не нашлось ни во дворе, ни в коридорах. Не оказалось и бояр в тронном зале. А ведь там должны были сидеть бояре! Не предатели, разумеется, а верные бояре, которые есть у всякого государя.

"Куда же они делись?" — подумал юный князь. Он прошел дальше по коридору, заглянул в некую дверь и увидел незнакомую комнату.

"Ну, наконец-то, хоть одна живая душа", — улыбнулся Влад. В комнате он обнаружил девочку того особого возраста, когда видно, что уже не маленькая, но и взрослой не назовёшь.

Платье она надела почти взрослое, пошитое из тяжёлого тёмно-жёлтого бархата, но юбка опускалась не до пят, как положено девушке, а лишь до лодыжек, так что оставались видны башмачки, отделанные той же бархатной тканью.

Лицо девочки Влад не видел, потому что та покрыла голову белой кисеёй, словно невеста. "А ведь рано ещё в невестах ходить — в двенадцать-то лет, — подумал Влад. — Ведь видно же, что ещё и тринадцати не исполнилось, хотя скоро должно".

Девочка вертелась перед небольшим зеркалом, висевшим на стене — то правым боком встанет, то левым. Поправит кисею ручкой, унизанной колечками, и опять вертится, довольная собой.

Влад хотел спросить: "Кто ты?" — но не успел, потому что девочка обернулась к нему и лукаво произнесла:

— А ты на мне женишься?

Влад понял, что это дочь Нана. Сколько ей было два года назад, когда сгорел дом? Двенадцать. Значит, ей и теперь оставалось двенадцать, ведь мёртвые не растут и не стареют.

— Я бы женился, если б ты не умерла.

— Я же не виновата, что я мёртвая, — возразила дочь Нана с детской обидой в голосе. — Ну, скажи — женишься? Женишься?

Влад молчал, думая, как бы лучше отвязаться от покойницы, а девочка в ожидании ответа вертелась перед зеркалом, как ни в чём не бывало.

Вдруг что-то случилось. Она ахнула и схватилась за левый бок. Влад ринулся вперёд, на помощь и тут увидел, что между пальчиков с колечками сочится алая кровь. Однако дочь Нана не испытывала боли, а только досаду.

Именно таким, досадливым движением девочка отняла руки от бока. Спрятать под ладонями внезапно появившуюся рану не получалось. Как же скроешь алое пятно, которое расползается по платью очень быстро! Вот уже и на пол капает кровь.

Влад по-прежнему не видел лица своей невесты, но знал, что та растеряна и огорчена. Она ведь хотела выйти замуж, а внезапно появившаяся рана мешала ей в этом.

— Ты на мне уже не женишься, да? — спросила дочь Нана. — Потому что я такая? Но ведь ты обещал! Мой отец сказал, что ты женишься. А теперь его нет, и некому призвать тебя к ответу! Ты меня обманул!

— Да как же я могу на тебе жениться, если ты мёртвая?

— Потому что ты обещал!

— Я спрашиваю не почему, а как, — раздражённо повторил Влад. — Как это можно теперь? Я что, землю из твоего дома в платочке к алтарю понесу? Ведь я знаю, что от тебя только горстка пепла осталась, да и тот давно пропал.

Дочь Нана потупилась.

— А почему ты тут стоишь и кровь свою льёшь? — продолжал спрашивать Влад. — Если ты сгорела, почему у тебя на боку рана? Или ты умерла не в огне?

Девочка вдруг глянула своему несостоявшемуся мужу куда-то через плечо, и он даже сквозь кисею увидел, как её глаза расширились от ужаса. Влад начал оборачиваться, одновременно правой рукой нащупывая рукоять кинжала, заткнутого за пояс, и в это мгновение проснулся.

Сновидец обнаружил, что уже не стоит посреди незнакомой комнаты, а лежит в кровати в отцовских покоях, очень знакомых, и что сейчас не день, а ночь.

Сердце колотилось. Правая рука, собиравшаяся сжать рукоятку кинжала, которого наяву не было, сама собой сжалась в кулак, и Влад даже стукнул кулаком по одеялу, потому что очень хотелось вернуться в сон и увидеть тайного врага, но после пробуждения это стало невозможно. Всё, что теперь можно было делать, это размышлять о том, кто бы такой мог привидеться.

Серебряный свет заливал комнату — была ночь накануне полнолуния — и Влад, оглядывая обстановку вокруг, не мог отделаться от странного чувства, что, если очень захотеть, то неизвестный враг, которого не удалось увидеть во сне, сейчас привидится наяву, выйдет из самого тёмного угла.

Девятнадцатилетний юнец даже произнёс тихо:

— Ну, что же ты... Выходи...

Никто не вышел, и тогда Влад начал размышлять о боярах-предателях, ведь неизвестный враг мог оказаться одним из этих людей.

Новый хозяин дворца уже знал достаточно, чтобы попробовать составить в голове картину событий двухлетней давности. "Чтобы устроить заговор, предателям следовало собраться где-то и всё решить, — начал рассуждать Влад и почти сразу пришёл к мысли, что собрание случилось в доме главного заговорщика, то есть боярина Мане Удрище, и что первым в заговор оказался вовлечён Тудор, ведь в грамотах князя Владислава имя Тудора стояло сразу после имени Мане. Вряд ли такой порядок в грамотах мог оказаться простой случайностью!

Владу почему-то представился поздний вечер и некая обеденная комната, освещённая лишь свечами. А ещё представилось, как Мане со своим братом Стояном сидит за столом, где выставлено скромное угощение, ведь к тому времени, когда бояре начали готовить заговор, Рождественский пост уже начался.

Владу представлялось, как в комнату вваливается Тудор. В совете у Владислава Тудор оказался ниже Мане, а вот в совете у Владова отца дело обстояло наоборот, и, значит, пока заговор ещё не составился, Тудор должен был говорить с Мане и Стояном свысока.

Истово перекрестившись на иконы, висевшие в правом углу от двери, Тудор, наверное, произнёс небрежно: "Доброго вечера хозяевам. Зачем звали?"

"Поговорить надо", — конечно, ответил Мане, причём тихо, ведь он всегда казался скромным и незаметным.

"О чём поговорить?" — наверное, спросил Тудор, громыхая лавкой и усаживаясь за стол.

"О беде, которая на нас надвигается, — вероятно, сказал Мане и, разумеется, добавил. — Господин Янку из Гуниада очень недоволен нашим государем".

Влад был совершенно уверен, что с этой фразы начался заговор, и что её произнёс Мане Удрище. Она отражала всю суть! Могущественный венгр, которого в Румынии многие называли на румынский лад — Янку — оказался недоволен отцом Влада. Это недовольство, зревшее далеко за горами, породило страх уже в Румынии и стало причиной предательства, пусть никто кроме Мане поначалу не боялся.

"Не доволен? И что?" — должен был небрежно ответить Тудор, но всё же насторожиться.

"Янку, если захочет, сможет собрать большое войско, и ты это знаешь", — конечно, напомнил Мане.

"И что? — наверное, повторил Тудор. — Зима уже почти наступила. Все горные дороги скоро занесёт снегом. Значит, если Янку не собирается перейти горы в ближайшие три недели, то в эту зиму уж точно к нам не явится. Чего ты вдруг всполошился?"

"Я имею сведения, что Янку собирает войско и придёт к нам до того, как дороги станут непроходимыми, — наверняка сказал Мане. — Я получил эти сведения от купца из-за гор. Я продал этому купцу пчелиный воск и согласился уступить в цене, когда купец обещал рассказать мне весьма важную новость".

"Тогда почему ты не сказал об этом во дворце на совете?" — конечно, удивиться Тудор.

"А наш государь призадумается, если я скажу? — Мане должен был с сомнением покачать головой. — Я могу сказать об этом на следующем совете, и ты увидишь, что наш государь, не задумавшись ни на мгновение, тут же повелит нам собирать войско. Он решит сразиться с Янку, а ведь ты знаешь, что биться с Янку бесполезно. Войско у этого человека лучше вооружено и обучено, чем наше. Разумнее сразу начать переговоры о мире, но наш государь ничего такого не станет начинать. Он пойдёт в бой и погубит себя, а также нас заодно".

Подробность про купца, покупавшего воск, Влад придумал, потому что не знал пока, откуда боярину Мане Удрище стало известно о планах Яноша, но в то же время не приходилось сомневаться, что Мане, узнав о намерениях Яноша, сразу решил, что отец Влада станет воевать. Отец непременно стал бы воевать и не покорился бы венгерской власти, ведь иначе погубил бы двух своих сыновей, оставшихся в заложниках у султана Мурата как доказательство верности туркам — туркам, а не венграм! Отец ценил жизни детей, а бояре, конечно, ценили свои жизни... А ещё очень ценили своё добро!

Владу так и слышался тихий голос Мане, увещевавший Тудора, а вот голос Манева брата Стояна не слышался. Представлялось, что Стоян ничего не говорил, но кивал непрерывно.

"Только подумай, что случится, — должен был говорить Мане боярину Тудору. — Придёт Янку, сместит нашего государя. А мы, даже если сохраним наши жизни, впадём в нищету, ведь у нас отберут все наши имения..."

"Отберут?"

"Да. Чтобы вручить тем, кто поддержит нового государя".

"Ты зря так беспокоишься, — наверное, ответил Тудор. — Вспомни, что было не так давно. Янку отобрал трон у нашего государя, но наш государь всё вернул себе с помощью султана. Вернёт и на этот раз".

"Да, я помню, как было, — конечно, отвечал Мане. — Помню, как мы жили при том государе, которого поставил Янку. Я лишился своего имения возле Тырговиште. И у тебя тоже отобрали многое. Ты помнишь?"

"Когда наш государь вернулся с турецким войском, ты получил всё обратно. И я тоже вновь обрёл потерянное", — должен был сказать Тудор, а Мане не мог не твердить своё:

"Да, но я потерпел многие убытки. Я лишился доходов, которые мог бы получить по осени. Оброк собрал временный владелец. Да и дом мой оказался разорён. Мне пришлось всё восстанавливать. А тебе?"

"Убытков я не избежал, согласен".

"Так и впредь не избежишь, — должен был говорить Мане. — Янку не оставит нас в покое. Он снова придёт, поставит некоего своего ставленника, а после придут турки и возвратят трон нашему государю, а затем опять придёт Янку воевать с нами, и так без конца. Янку — упорный человек, а вот у султана много других забот, кроме как помогать нашему государю. Что если однажды султан не захочет помочь? Мы лишимся всего, если раньше не сгинем в бесполезной битве, которую затеет наш государь этой зимой. Рано или поздно мы сгинем или разоримся. Ты хочешь этого?"

"Никто не хочет, — конечно, ответил Тудор, — но я верю в разум нашего государя. Завтра на совете ты скажешь, что Янку собирает войско, а если ты не скажешь, то я сам скажу".

"Что ж... скажу, и посмотрим, что будет, — конечно, согласился Мане. — Надеюсь, наш государь не станет отдавать губительных повелений".

Мане оказался хитрым человеком. Он знал, как поступит отец, заботящийся о своих сыновьях, отданных в заложники. Мане знал, что отец Влада решит сразиться с Яношем, а после того, как на совете были отданы "губительные повеления", хитрый Мане, разумеется, говорил с Тудором снова, и на этот раз Тудор был согласен, что надо что-то предпринять. "Поддался предателю и тоже стал предателем!" — думал Влад.

Выдуманное походило на правду, но тратить время на выдумки новому хозяину дворца больше не хотелось. Он поднялся с кровати, натянул турецкие шаровары, надел поверх белой исподней рубахи длинный турецкий халат, сунул ноги в турецкие домашние туфли и вышел в соседнюю комнату, где спали трое слуг.

Слуги, разумеется, тут же проснулись, вскочили со своих постелей, сонно моргая, но старались принять бодрый вид.

— Позовите писаря Калчо, — сказал Влад.

— Что-то случилось, господин?

— Нет.

Влад понимал, что заниматься государственными делами предпочтительнее днём, а не ночью, но надежды заснуть уже не было, поэтому потратить следующие несколько часов на хождение из угла в угол и на пустые рассуждения казалось жалко.

— Предупредите писаря, что сейчас мы будем составлять ответ на письмо в Брашов. Я придумал складный красивый ответ и хочу изложить всё на бумаге, пока не забыл.

Сон, виденный в первую ночь во дворце, наверняка был предзнаменованием, но жизнь совсем не походила на то, что было явлено. К примеру, ни город, ни дворец не остались пусты.

Прошла пара дней, и вот жители Тырговиште перестали бояться. Влад встречал на улице всё больше людей, которые почтительно кланялись, давали дорогу. Во дворец вслед за Нае стали возвращаться слуги, а затем начали приезжать бояре, которых Владислав по разным причинам не захотел к себе приблизить, так что в тронном зале очень скоро не осталось ни одного свободного места.

Лишь священник дворцового храма по-прежнему отсутствовал, поэтому новый хозяин дворца оказался вынужден ездить к обедне в митрополичий собор, но и это в итоге обернулось к лучшему — в соборе вдруг объявился митрополит, который в воскресенье сам совершал службу.

После её окончания некий дьякон передал Владу устное приглашение явиться "к владыке", то есть в митрополичьи палаты, которые находились совсем недалеко — на другой стороне городской площади.

Пришлось вместе с дьяконом пешком пересечь площадь, затем — двор митрополичьих палат, подняться на крыльцо, а в палатах, напустив на себя скромный вид, вежливо говорить с седобородым старцем, который был облачён в чёрные монашеские одежды и восседал в резном кресле.

С этим человеком Влад не был знаком. Четыре года назад, когда румынских княжичей провожали в Турцию, благословение в дальнюю дорогу давал другой митрополит. Про нынешнего Влад знал только то, что этот помазывал Владислава на трон. Теперь же старик был совсем не прочь провести обряд для нового правителя, если от этого будет выгода церкви. "Владыке тоже нет дела до того, законный ли государь носит корону", — подумал Влад, и эта мысль очень мешала обращаться к митрополиту почтительно.

Всё же пришлось сдержаться, и сдержанность была вознаграждена. Через неделю Влад прошёл церемонию помазания в том же соборе на площади и, окружённый боярами, торжественно проследовал во дворец, чтобы сесть на трон.

К тому времени в казне уже появились деньги, поскольку Владислав по осени не успел собрать все подати, и их привозили теперь уже новому государю. Влад понимал, что привозят далеко не всё — многое прикарманивается — но пока он с этим ничего не мог поделать.

Искать новые доказательства боярского заговора Влад тоже не мог. Вместо этого приходилось ездить по стране, посещать города и крепости, утверждать там начальников из числа своих людей, хотя, конечно, эти люди остались бы своими лишь до поры. Они не стали бы проливать кровь за своего государя.

Может, поэтому во сне тронный зал виделся пустым? Ведь верными до поры были и бояре Влада. Они бы рассеялись, как дым, при первой же опасности. Это понимали даже турки, и потому новый румынский государь совершал дальние поездки в сопровождении большого турецкого отряда из нескольких сотен всадников, приставленных Караджой-беем.

Наконец, Влад добрался до монастыря Снагов, где был похоронен отец. Там юный государь узнал подробности похорон, но они не пролили свет на историю с боярским заговором. Влад надеялся, что узнает больше. Надеялся, что дух отца как-нибудь заговорит с сыном. Даже была минута, когда казалось, что заговорил — дух просил о мщении. Но произошло ли это на самом деле?

Влад даже приказал вскрыть могилу, хотел устроить что-то вроде встречи с родителем — последней встречи на границе мира живых и мира мёртвых. Юный государь видел отцово тело и на мгновение почувствовал, будто сам пролежал два года в могиле. От этого окрепло решение мстить, но отец так ничего и не сказал.

Наверное, всё, что он хотел сказать, было ниспослано во сне. А может, ничего не было ниспослано, и сон-загадку Влад загадал себе сам. "Если сам загадал, значит, сам и отгадаешь, — говорил себе юный правитель. — Кто напугал Нанову дочь? Кто прятался за спиной? Возможно, Янош и Владислав, ведь от них ты в своём сне не избавился, не посадил их на кол заодно с боярами-предателями!"

В поездках и бесплодных раздумьях время летело незаметно. У христиан уже почти настал декабрь, а у магометан закончился месяц рамазан, который, как известно, является периодом строгого поста, поэтому окончание рамазана — большой праздник.

По случаю окончания рамазана Влад был приглашён в турецкий лагерь, где пировал с Караджой-беем и другими турецкими военачальниками, но приглашение не могло считаться знаком настоящего уважения. Христианин, пусть и высокородный, никогда не станет ровней мусульманину — эту истину Влад усвоил твёрдо и потому, узнав, что Караджа-бей зовёт на пир, сразу подумал: "Это неспроста. Ведь я туркам не настоящий друг".

Османское войско и впрямь вело себя не как в гостеприимных землях, а так, словно находилось на войне. Лагерь обнесли рвом, за рвом поставили дреколья как защиту от вражеской конницы, а за дрекольями — ещё один оборонительный круг из повозок, однако наибольшая часть этих повозок, судя по их строению, были не турецкими. На них туркам привезли купеческие товары в уплату за то, что никто не станет грабить Тырговиште.

В лагере царило шумное веселье. Турецкая армия сидела вокруг костров, ела баранину, сушёные фрукты, запивая лошадиным молоком, пела, а кто-то даже пускался в пляс. Зато жители в румынской столице не очень веселились, ведь за их счёт праздновался и теперешний праздник. Влад знал, что шесть тысяч румынских овец пошло под нож, чтобы турки могли по обычаю отметить окончание рамазана, а уж возы с сушёными фруктами никто не считал.

Даже бояре на совете нет-нет да и спрашивали, когда же турецкие воины отправятся восвояси. Юный государь отвечал, что скоро, но в то же время не мог не понимать, что его положение на троне после ухода турецкой армии сделается очень шатким. Сегодня Влад в сопровождении небольшой свиты, состоявшей из его слуг, некогда подаренных султаном, явился в турецкий лагерь, чтобы узнать свою дальнейшую судьбу.

Вот и огромный узорчатый шатёр Караджи-бея, где пировало полсотни турков — именно столько могла вместить эта тканая гора, из недр которой теперь доносились разговоры и музыка.

Гость спешился, отдал оружие Войке и по расстеленному прямо на земле ковру пошёл ко входу.

Снаружи было светло и холодно, а внутри — темновато и душно. В полумраке, разгоняемом десятками подвесных светильников, вокруг белых скатертей, выстланных в длинный ряд и уставленных яствами, сидели все турецкие военачальники. Пили они не лошадиное молоко, а вино, поэтому некоторые уже порядком захмелели и, шутки ради, хватали за ноги новоприбывшего гостя, которого турецкий слуга вёл вдоль стенки шатра — туда, где во главе собрания сидел сам Караджа-бей.

Подойдя к нему на расстояние пяти шагов, Влад прижал правую ладонь к груди и, отвесив поясной поклон, произнёс положенное по случаю витиеватое приветствие:

— Желаю всяческого счастья верному слуге великого и непобедимого султана Мурата. Пусть твоя слава множится вместе со славой твоего господина. Пусть никогда не затупится твоя сабля, и не ослабеют руки. Пусть хрустят вражеские кости под копытами твоего коня.

— И тебе всяческого счастья, Влад-бей. Садись и будь моим гостем, — ответил Караджа-бей.

Гостя усадили справа от хозяина, совсем рядом, и это говорило о том, что приглашение, в самом деле, было получено неспроста — предстояла важная беседа — однако предводитель турецкого войска не стремился сразу перейти к делу. Обычай гостеприимства требовал сначала поговорить о пустяках. Или пустяками это только казалось?

— Небеса часто посылают нам дождь, а снега почти нет, — задумчиво проговорил Караджа-бей. — Выпадет и растает. Можем ли мы ждать настоящего снега в ближайшие дни?

— Я думаю, что настоящий снег мы увидим через неделю, — так же неспешно ответил Влад.

— Моим верблюдам такая погода неприятна, — заметил военачальник. — Холодная вода пропитывает верблюжью шерсть, и животные мёрзнут.

— Верблюды не созданы для северных стран, — сказал Влад, — но многое в таких случаях зависит от военачальника. Я слышал, что у одного искусного полководца даже теплолюбивые слоны могли преодолеть заснеженный горный перевал. Полагаю, что ты, Караджа-бей, не менее искусен в том, чтобы водить войска.

— Да, я тоже думаю, что мои верблюды не падут, — улыбнулся султанов военачальник.

Меж тем слуги начали разносить чай, подслащённый мёдом. В первую очередь, конечно, несли Карадже-бею и сидящим рядом с ним военачальникам. Влад же, чуть повернув голову, наблюдал, как один слуга держал поднос с чашками-пиалами, а второй наполнял их из большого медного чайника и по очереди подавал пирующим.

В Румынии чай пили разве что заезжие купцы с востока, поэтому вид пиал, да и самого чайника казался юному румынскому князю необычным даже после четырёх лет, прожитых в Турции.

По традиции Влад получил чашку последним — гостю давали возможность убедиться, что хозяева пьют, и питьё не отравлено. Слуга с поклоном протянул пиалу двумя руками, а Влад принял её правой рукой и, не торопясь, пригубил угощение.

Караджа-бей, сидящий рядом, целую минуту причмокивал, наслаждаясь напитком, и, наконец, решил, что обычай гостеприимства соблюдён, поэтому можно перейти к делу:

— Я узнал, где сейчас находится свинья Юнус, — произнёс турок, а Влад, услышав уничижительное наименование, прочно закрепившееся за Яношем Гуньяди, навострил уши:

— И где же эта свинья?

— За горами совсем близко. В большом городе в двух днях пути отсюда.

— В Брашове? — удивился Влад.

— Да, вы называете этот город так, — невозмутимо отвечал Караджа-бей.

— Ах, вот почему брашовяне ничего не ответили мне на письмо, — пробормотал Влад и пояснил турецкому военачальнику. — Я говорил тебе, что они прислали мне приглашение приехать в гости. Я ответил, что занят и не могу приехать, но думал, что они станут уговаривать меня, а они не стали. Больше писем из Брашова не было, и я всё думал — почему. Значит, потому, что Юнус уже там.

— Мои разведчики только что вернулись из тех краёв и говорят, что свинья Юнус собрал войско, которое вот-вот готовится выступить, — почти перебил Караджа-бей.

После таких новостей история с письмом интересовала его очень мало, да Влад и сам понял, насколько важны нынешние события:

— Твоё войско сразится с Юнусом? — спросил он.

Караджа-бей не ответил, лишь поднял брови. У турков это означало не удивление, а безоговорочное "нет", но Влад, даже зная это, решил настаивать. От турков сейчас зависело, осуществит ли юный румынский государь свою месть:

— Но почему бы тебе ни сразиться с этой свиньёй?

— Свинья Юнус умён, — твёрдо произнёс Караджа-бей. — Он сейчас не придёт. Он придёт позже.

— Тогда оставайтесь, — сказал Влад, совсем позабыв, во что обходится жителям Тырговиште содержание войска, и что народ уже ропщет.

— Моё войско должно уйти до того, как пойдёт снег, — всё так же твёрдо произнёс Караджа-бей. — У многих воинов нет тёплой одежды. Если я останусь, эти воины заболеют и уже будут не воины. А свинья Юнус надеется на такой поворот дела. Хочет, чтобы моё войско ослабело в ожидании. Лишь после этого он нападёт, поэтому я не стану ждать. Я уйду.

— Юнус не сможет долго выжидать, — попробовал возразить Влад. — Если пойдёт снег, войску Юнуса трудно будет перейти горы, и чем больше выпадет снега, тем труднее.

— Я слышал, что два года назад он перешёл горы, когда снега уже было много, — недоверчиво заметил Караджа-бей.

Два года назад... Турецкий военачальник имел в виду поход, когда Янош Гуньяди пришёл в Румынию, чтобы свергнуть Владова отца. Это случилось в конце декабря. В конце.

"А сейчас только начало, — понял юный румынский государь. — Турки не станут ждать целый месяц. Не станут мокнуть под холодным декабрьским дождём. Не станут мёрзнуть под снегом, если на это нет воли султана".

— Но разве ты не должен помогать мне? — Влад предпринял последнюю попытку уговорить Караджу-бея. — Великий султан приказал тебе это. Значит, ты должен остаться.

Турецкие брови, успевшие вернуться на прежнее место, опять сдвинулись вверх.

— Но почему? — не отставал Влад, поэтому Караджа-бей оказался вынужден пояснить юному глупцу:

— Великий султан не приказывал мне воевать с Юнусом. Он приказал лишь помочь тебе получить трон твоего отца. Я в точности исполнил повеление своего повелителя и больше ничего не должен.

Влад плохо помнил, как прошло оставшееся время пира. Говорить с Караджой-беем было не о чем, а другие турецкие военачальники, сидевшие рядом и слышавшие разговор, словно в насмешку надавали юному румынскому князю разных советов, как сразиться с Яношем Гуньяди, когда венгерское войско придёт.

"Они разве не понимают, что у меня нет воинов? — думал Влад. — Та дружина, которая есть, разбежится по домам при первом же слухе о том, что Янош идёт".

Из лагеря юный румынский князь возвращался с понурой головой. Теперь стало совершенно ясно, что месть в ближайшее время не осуществится. Владу ничего не оставалось — только бежать из Румынии.

После духоты шатра осенний ветер казался ещё более холодным. С севера, с гор, наползало стадо тяжелых туч. "Может, из них и повалит первый снег? — спрашивал себя юный правитель. — Может, не стоило уверять турецких военачальников, что снег мы увидим лишь через неделю? Нет, всё правильно. Для снега слишком рано".

Кони Влада, Войки и остальных Владовых слуг мерно вышагивали по дороге, которой ещё месяц назад здесь не было. Её проложили турки, точнее вытоптали. Обустраивая свою стоянку, они сновали туда-сюда, и вот поглядите — почти такой же широкий тракт, как те, что существовали испокон веку и соединяли Тырговиште с соседними городами. "И почему султановы военачальники так боятся Яноша Гуньяди? Если б не этот страх..." — думал Влад.

— Послушай, Войко, — с напускной весёлостью произнёс юный румынский князь, — а может, и нам с тобой отправиться в турецкие земли вслед за Караджой-беем?

— Караджа-бей спросит тебя, зачем ты едешь с ним, — слуга покачал головой. — И что ты ответишь? Надо будет найти достойную причину. Достойную, — повторил он. — А разве она есть?

— Я скажу, что хочу отвезти султану дань за этот год, — всё так же весело ответил Влад. — Тогда Караджа-бей не посмеет препятствовать моему возвращению в Турцию. Я приеду ко двору, вручу дань, а если к тому времени мой трон окажется захвачен Владиславом, то останется только руками развести. Ах, как же это вышло!

Девятнадцатилетний юнец натужно рассмеялся, представляя, как будет разыгрывать перед султаном простака, а вот Войко, кажется, испугался. Судя по всему, серб не хотел возвращаться в Турцию. Наверное, не хотел оттого, что здесь он являлся слугой, а в турецких землях снова стал бы слугой-рабом. Такое никому не понравится.

Войко ещё минуту назад полагал, что возвращение в Турцию для господина невозможно, но выплата дани, пусть даже в этом году её никто не ждал, и впрямь могла стать хорошим предлогом.

— Не езди, господин, — взмолился серб.

— Почему? — теперь уже недовольно спросил Влад и продолжал. — Я что, должен ждать, пока Гуньяди появится здесь со своим войском и снова посадит Владислава на трон? Не-ет, я предпочитаю убраться восвояси, пока не поздно! В прошлый раз Гуньяди не пожалел даже моего брата. Думаешь, я останусь жив?

Войко замолчал, но всем своим видом выражал несогласие, поэтому господин решил продолжить разговор:

— Куда мне ехать, как ни в Турцию? Может, в Молдавию? Но ты же знаешь, что там сейчас стоит войско, которое подчиняется Яношу.

— В Молдавии сейчас правит твой дядя, — робко возразил Войко. — Он не даст воинам Яноша схватить тебя.

— Не даст? — усомнился Влад. — Я для молдавского государя никто. Он только по названию мой дядя, а так мы даже ни разу не виделись. К тому же, ты ведь помнишь, что я отправил ему письмо две недели назад, а он не ответил. Думаешь, если я приеду, он будет считать меня за родственника?

— Кто знает...

— Нет, — покачал головой Влад. — Я думаю, он потому и не ответил, что боится иметь со мной дело. Воины Яноша находится в Молдавии не просто так. На них держится трон моего дяди. Точно так же, как мой трон держится на турецких воинах. Дядя полностью зависит от Яноша и к тому же женат на его сестре. Нет, я в Молдавию не поеду. В Турции меня примут радушнее. И лучше ехать туда сейчас, вместе с многочисленными попутчиками, которые станут мне ещё и охраной. К тому же, в Турцию рука Яноша точно не дотянется.

— Султан Мурат будет недоволен, когда поймёт, что ты приехал не только для того, чтобы привезти дань, — снова принялся возражать серб.

— И всё же пять тысяч золотых его задобрят, — усмехнулся Влад.

— Должно быть, ты надеешься снова получить от султана войско?

— Скажешь, я глупец?

— Султан не даст тебе войско. Господин, подумай. Мурат только что воевал. Он ещё не скоро накопит денег для следующей большой войны. А вдруг он захочет сначала пойти в Азию и воевать с тамошними беями и эмирами?

— Я подожду, — теперь юный румынский князь сделался угрюмым.

— Ты будешь ждать пять лет... или десять.

— Лучше ждать десять лет, чем разделить судьбу моего отца и старшего брата. Или я должен встать на колени перед Гуньяди и молить о милости!? — Влад, до этого сидевший в седле вполне спокойно, вскинулся, из-за чего конь решил, что хозяин сейчас пошлёт его в галоп.

Пришлось успокаивать коня, а Войко меж тем твердил своё:

— Господин, ты знаешь, что султан в гневе не менее опасен, чем Гуньяди. Подумай. Ведь ты будешь полностью во власти султана. Когда станет ясно, что Владислав снова на троне, тебе придётся просить султана об убежище. И Мурат непременно спросит — неужели ты не предвидел, что в твоё отсутствие твой трон окажется занят? И что ты скажешь? Признаешься, что сбежал от Яноша? Или притворишься дураком и скажешь, что ничего не предвидел? А вдруг султана разгневает твой страх перед Яношем? Или разгневает твоя глупость? Или то, что глупость притворная? Знаешь, как говорят у меня на родине? Голова — не вербное дерево, и если её срубят, из пня уже ничего не вырастет.

Сербская поговорка произвела на юного румынского князя весьма сильное впечатление, и всё же он возразил:

— Это моя голова. Так позволь мне рискнуть ею.

— Господин, прошу тебя — доверься мне, — Войко чуть склонился в сторону господина и положил ему руку на отворот рукава, давая понять, что хочет сказать что-то важное.

Влад остановил коня, а серб продолжал вполголоса:

— Доверься мне, и я найду тебе хорошее убежище в моих родных землях. Пусть я давно не был там, но я знаю эти места. Там есть горные деревни, где ты сможешь пожить вдали от любой власти, будь то власть местных правителей, власть Яноша Гуньяди или султана. А тем временем я съезжу в Молдавию и всё разведаю. Господин, подумай. Ведь в моих краях ты не будешь зависеть от воли султана. Ты сможешь сам определять свою судьбу. Разве тебе этого не хочется?

Влад задумался и решил, что Войко прав, но всё же господин не стал сообщать своё решение слуге немедленно.

День выдался холодным. Декабрьское небо по цвету напоминало блестящий клинок. Холодный воздух тоже заставлял думать о металле. Если резко вдохнуть полной грудью, то казалось, что в лёгкие вонзаются тысячи мелких игл.

Холодам предшествовала оттепель. Недавно выпавший снег растаял, дорогу развезло, а теперь она замёрзла, сделалась твёрдой, но вместе с тем оставалась неровной с застывшими на ней следами лошадиных копыт и колеями от повозок. Кони — всё те же трое вороных, подаренные султаном — с трудом находили, куда ступить, и шли, будто не по дороге, а по каменистой горной тропе, так что лишь иногда удавалось перейти в рысь.

— Может, поедем полем? — предложил Влад. — Там земля должна быть мягче.

Войко, ехавший справа, оглянулся по сторонам. Вокруг были лишь серо-жёлтые равнины — ни одного селения поблизости, и ни души вокруг. Впереди высился тёмный лес.

— Господин, давай всё же въедем в лес по дороге, — сказал серб. — На поле свежие следы будут видны, а нам лучше следов не оставлять, ведь мы в этом лесу заночуем.

Нае, ехавший слева, подал голос:

— В самом деле, господин. Так будет лучше.

Пусть Нае за прошедший месяц сумел заслужить доверие Влада, но сейчас господину было как-то не по себе. В самой глубине сердца мерзкий голос не уставал повторять: "Вот сейчас твои слуги заманят тебя в лес и убьют там, чтобы завладеть твоими деньгами".

Куш возможным убийцам достался бы большой. Обе перемётные сумы Владова коня были туго набиты мешочками с золотыми и серебряными монетами — княжеской казной, которую Влад взял с собой, когда покинул Тырговиште, спасаясь от венгров.

Венгры, узнав, что турецкое войско уходит, двинулись в Румынию со всей возможной поспешностью, но Влад сейчас почему-то опасался не венгров.

"Почему Войко не хотел, чтобы ты ехал в Турцию? — продолжал мерзкий внутренний голос. — Войко знал, что если ты поедешь в Турцию, то казна достанется султану. Ведь в твоих перемётных сумах те самые пять тысяч золотом, которые ты собирался вручить Мурату как дань. Войко потому уговорил тебя довериться, что решил забрать золото себе".

Сейчас Влад был закутан в длинный тёмный плащ и выглядел обычным путником, но слуги-то знали, что под плащом скрывается кольчуга, надетая поверх кафтана. На боку, разумеется, висел меч и всё же господин почему-то опасался своих слуг, не имевших доспеха, а вооружённых только для вида — ни Войко и Нае не умели толком пользоваться мечами.

"Пусть Войко крупнее меня, но если бы он вздумал напасть на меня, я бы его победил, — мысленно спорил Влад со своим недостойным страхом, угнездившимся в сердце. — Нае так вообще хлипкий. Одного удара хватит. Да и не собираются они на меня нападать. И убивать тем более не собираются".

"А вдруг, когда ты упражнялся в битве на мечах, Войко нарочно поддавался тебе? — продолжал шептать мерзкий голос. — Вот сейчас окажется, что он владеет мечом гораздо лучше, чем ты думал. И ты умрёшь. И твой труп будет брошен на растерзание лесным зверям, а неприкаянный дух останется бродить меж деревьев вплоть до конца времён. А значит, твоя месть Яношу и Владиславу останется неосуществлённой".

"Замолчи! — мысленно приказал Влад. — Рядом со мной не просто слуги, а лучшие слуги. Этим людям я верю. Я не стану подозревать их в измене как раз потому, что хочу осуществить свою месть. Ни одно большое дело не делается в одиночку. Если я перестану верить всем вокруг, то не смогу отомстить. А если не смогу отомстить, то мне и жить незачем. Пусть будет, что будет, а веру в людей я не утрачу".

В лесу путешественники довольно скоро съехали с дороги и углубились в чащу. Коням стало идти проще, несмотря на то, что им приходилось грудью проламывать лесные заросли. Наконец, обнаружилась небольшая поляна, удобная для стоянки. Деревья, окружавшие её, ещё не вполне облетели. Кроны задерживали снег и дождь, поэтому под ними было сухо — пожухлая трава даже не заиндевела. Иней виднелся лишь на стеблях высокого бурьяна, разросшегося на середине поляны, но этот бурьян всё равно мог послужить хорошей разжишкой для костра.

Все спешились, но Владу только и оставалось наблюдать, как его слуги ловко и быстро рассёдлывают лошадей, достают припасы, разводят костерок. Усевшись на одно из сложенных на землю сёдел, Влад только-только протянул ладони к огню, чтобы погреть, а Войко, кланяясь, уже подал господину на жестяном блюде кусок холодного жареного мяса и пресную лепёшку, ещё не зачерствевшую, ведь они находились в пути всего третий день:

— Лучший способ согреться, это поесть, господин.

Вслед за господином принялись за еду и слуги. На костерке тем временем подогревался горшочек с разбавленным вином, а привязанные кони нашли себе пищу сами, объедая ту траву, которая ещё не успела пожухнуть окончательно.

— Если дозволишь, господин, то я, не дожидаясь завтра, отправлюсь посмотреть, добрались ли остальные до места, — сказал Войко, доедая свой кусок мяса, а лепёшку пряча за пазуху.

Он имел в виду остальных слуг Влада, которые вместе со всем хозяйским скарбом — на телегах, запряжённых волами — должны были добраться до селения, которое находилось отсюда довольно далеко — в нескольких часах пути.

Ещё в Тырговиште было решено, что путешествовать так будет безопаснее — слуги на телегах отправятся из города по главной дороге, ни от кого не таясь, а Влад, Войко и Нае, взяв с собой самое ценное, поедут на конях кружным путём. Соединиться всем предстояло в деревне Былтэнь, но не той Былтэнь, что возле Тыргу-Жиу, где отец Влада два года назад встретил свою смерть, а другой — возле города Слатины.

Деревень с названием Былтэнь в Румынии было много. Когда выбирали место встречи, один из слуг ткнул пальцем в это селение, отмеченное на карте, не зная, что господину оно может показаться дверью в могилу:

— Может, здесь?

— Нет, туда мы не поедем, — горячо возразил Войко, ведь он знал о Былтэнь больше, чем тот слуга, однако Влад заставил себя усмехнуться и сказал:

— Я не суеверен.

И вот Былтэнь приближалось. Может, поэтому Влада одолевали мысли о том, что все вокруг — предатели?

Войко тоже беспокоился, но по другой причине. Сидя возле костерка и поедая нехитрый ужин, он всё думал, не встретит ли в деревне засады.

— Будет лучше, если я приеду туда ночью, — продолжал он объяснять, почему хочет наведаться в Былтэнь сейчас, толком не отдохнув. — Если люди Яноша схватили твоих людей и устроили в деревне западню, ночью мне будет легче уйти от погони.

— Хорошо, поезжай сейчас, — согласился Влад.

— А если Войко завтра к предрассветному часу не вернётся, я поеду вслед, — сказал Нае и запоздало спохватился. — Можно мне так сделать, господин?

Влад подумал немного и покачал головой:

— Нет, так не годится. Поезжайте сразу оба. Если к предрассветному часу не вернётся ни один из вас, я пойму, что дела плохи, и что мне в Былтэнь соваться нельзя. А вы, если попадётесь, думайте больше о себе. До крови не бейтесь, тогда и вас не убьют. Начнут расспрашивать — слишком уж сильно не запирайтесь, тогда никто вас калечить не станет. А когда люди Яноша явятся на это место в лесу, меня уже здесь не найдут. Завтра по приметам будет такой же морозный день. Если что, я уеду по замёрзшей дороге, не оставив следов.

— Да, пожалуй, так будет лучше, — сказал Войко. — Но господин, как же ты тут один останешься?

— Неужели, я без слуг и ночи не проживу? — улыбнулся Влад.

— А если волки?

— Людей они редко трогают. А если что, меч при мне. Отобьюсь и коня отобью.

Войко и Нае поседлались и уехали, а Влад остался сидеть возле костерка один. "Как там теперь в Тырговиште?" — думал недавний князь, ставший беглецом.

Ему вдруг представился дворец и Владислав, сидящий в тронном зале на княжеском месте. Представились и бояре, расположившиеся на скамьях справа и слева от прохода к трону — все те предатели, кто отсиживался в Трансильвании вместе с Владиславом.

"Не так давно я называл их трусливыми, а теперь они, наверное, веселятся и называет трусом меня", — думал беглый князь. Мысленному взору виделись открытые рты, из которых вырывался смех, а также сотрясающиеся от хохота боярские бороды и бока.

"Почти все хохочут, а кто не хохочет, тот угодливо хихикает", — говорил себе Влад, и сейчас ему было так досадно из-за неудачи, которую он потерпел со своей местью. Он ведь полагал, что к этому времени месть уже будет совершена... А что на деле? Враги не вышли на честный бой. И на честный суд не явились, а разбежались, кто куда! Даже свидетелей преступления не нашлось!

Пусть Войко, ободряя своего господина, говорил:

— Ты ничего не мог поделать, — но Влад всё равно был недоволен собой. Ему казалось, что временем, проведённым на троне, следовало распорядиться разумнее и не расточать дни на поездки по стране, посещение крепостей.

По правде говоря, Влад думал, что останется у власти дольше и успеет расследовать хотя бы смерть Нана. Как-никак Нан чуть не стал Владу тестем, поэтому расследование причин пожара в боярском доме представлялось почти таким же важным, как расследование смерти отца и брата. Однако и тут юный князь не преуспел!

Конечно, Калчо подсказал кое-что, но знание, полученное от писаря-болгарина, оказалось отнюдь не полным. И не только в отношении Нана. "Это лишь начало долгого пути к истине. Я всё узнаю и призову предателей к ответу. Так призову, что они не посмеют не прийти. Тогда и посмотрим, кто засмеётся, а кто заплачет", — вот о чём думал недавний князь, опять представляя хохочущего Владислава и весь совет, а затем вдруг вспомнил себя, стоявшего посреди тронного зала четыре дня назад.

После того, как состоялся разговор с Караджой-беем, Влад поначалу собрался ехать в Турцию не только потому, что там казалось безопасно. Он думал о том, что отъезд должен выглядеть достойно. Одно дело, когда ты едешь из своей отвозить дань, и совсем другое, когда ты бежишь.

"Если я поеду в сербские земли, то как объяснить это моим боярам?" — спрашивал себя Влад, однако дело разрешилось само собой, когда он, явившись на боярский совет сообщил "своим верным слугам" две новости.

Первая, которую бояре поначалу посчитали хорошей, состояла в том, что турецкое войско уходит. А вторая новость состояла в том, что Янош Гуньяди с войском стоит в двух днях пути от Тырговиште.

— Надо собирать ополчение, — сказал тогда Влад, и бояре согласились, однако на следующий день половина из них на заседание не явилась, а слуги, посланные к домам отсутствующих, доложили, что дома заперты, а хозяева уехали.

На следующий день на совет не пришёл вообще никто, а Влад, стоя один посреди пустого зала, не выдержал и рассмеялся. Он отлично понимал, что все люди, которые не явились, предали его — да, предали, и это было так похоже на то, что случилось с отцом — но всё же Влад смеялся.

Конечно, это оказался невесёлый смех, поэтому в зал заглянул Войко и спросил:

— Господин, что случилось?

Господин, ещё раз оглядев пустые боярские скамьи, пояснил:

— А я всё беспокоился, как станут думать обо мне мои слуги, если я побегу. Значит, зря беспокоился, ведь сами они не видят в бегстве ничего недостойного — ишь как скоро разбежались! Хорошо хоть, что я поручил хранение казны не им, а то они бы и казну с собой утащили. Значит решено. Не поеду в Турцию, а поеду в твои земли.

Вспоминая это недавнее событие, Влад, сидевший у костерка, невольно посмотрел на перемётные сумы, которые лежали рядом с седлом — ведь в них покоилась та самая "казна". Затем он глянул на небо. Оно стало сиренево-голубым, что свидетельствовало о скором приближении ночи.

"Когда станет тёмно-синим, в лесу уже будет ничего не разглядеть", — напомнил себе недавний государь, а ведь с золотом требовалось кое-что сделать, пока окончательно не стемнело, поэтому он вынужденно поднялся и обошёл поляну кругом, исследуя все деревья вокруг. Наконец, в некотором отдалении Влад нашёл приметное дерево с раздвоенным в виде рогатки стволом и подумал: "Под ним закопать клад будет удобно".

Везти золото дальше казалось опасным, да и ни к чему. Такая большая сумма денег могла понадобиться своему обладателю нескоро.

Время тоже казалось подходящее — пока Войко и Нае ездили в Былтэнь, Владу всё равно было нечего делать. Всю ночь сидеть у костерка, дав волю собственным невесёлым мыслям — с ума сойдёшь. Лучше уж заняться полезным трудом, ведь главное — найти подходящее место, а копать можно и в темноте.

О том, чтобы скрыть от Войки и Нае местонахождение клада, их господин особо не думал, хоть такая мысль и мелькнула. Влад решил закопать золото сейчас вовсе не потому, что хотел воспользоваться отсутствием своих слуг. "Если бы они стремились завладеть золотом, то давно бы попытались, а если не попытались, значит, в их верности не следует сомневаться", — так он всё время повторял себе.

"А вдруг они не уехали в Былтэнь, а притаились за деревьями и наблюдают за тобой? — вдруг опять послышался мерзкий голос страха. — Они узнают место, где ты зароешь клад, но к назначенному времени не вернутся. Тогда ты решишь, что они схвачены людьми Яноша и уедешь отсюда прочь, и вот тогда-то Войко с Нае появятся, чтобы выкопать твоё золото, и им даже убивать тебя не придётся".

— Замолчи, — Влад даже произнёс это вслух, процедив сквозь зубы, и мысленно добавил: "Если б они, в самом деле, наблюдали, то делали бы это потому, что я собираюсь закопать золото. Но откуда им знать, что я собираюсь? Ведь я сам решил это только что".

Он понимал, что слушать мерзкий голос, доносившийся из самых тёмных глубин сердца — это прямая дорога к безумию. Человек должен хоть кому-то верить. Должен! А голос призывал не верить никому, твердил: "Даже если они вернутся, то всё равно будут знать, что золото зарыто где-то поблизости, и эта мысль начнёт смущать их. Им захочется покинуть тебя, чтобы идти и искать клад. Зачем тебе такие слуги?"

— Я верю им, — сквозь зубы повторил Влад, после чего вынул из перемётных сумок почти все мешочки с золотом, завернул в свою запасную шёлковую рубаху — ведь шёлковая ткань в земле почти не гниёт — и понёс к запримеченному ранее дереву.

Опустившись на колени, он положил свою ношу рядом, затем кинжалом аккуратно срезал пласт дёрна, чтобы впоследствии закрыть закопанную яму. Если зарытую яму присыпать только опавшими листьями, их вскоре разметал бы ветер, и голый холмик оставался бы заметным даже спустя полгода, а значит — другие путешественники, которые, возможно, решили бы заночевать на поляне и отправились бы в лес за хворостом, могли сразу догадаться, что под деревом что-то есть.

Теперь осталась самая трудная работа, ведь земля в лесу была твёрдой, а сверху ещё и смёрзлась — копать было тяжело, особенно, не имея лопаты. Вместо лопаты Влад пользовался всё тем же кинжалом — раз за разом вонзал в землю, разрыхляя, а затем вычерпывал ладонями и складывал рядом, на корни дерева.

Меж тем сумерки окончательно сгустились. Копатель уже почти ничего не видел, и лишь рубаха, в которую был завёрнут клад, ясно белела в темноте.

Чем глубже Влад копал, тем мягче становилась земля — внизу-то она не промёрзла — и вот ему уже казалось, что он вонзает кинжал не в землю, а в чью-то плоть, раз за разом. Слышавшийся при этом лёгкий скрежет казался скрежетом клинка о кольчугу врага, прорванную в результате удара. А сырое чавканье, всякий раз раздававшееся, когда клинок выходил обратно, вызывало перед глазами образ раны, наполняющейся кровью.

"Вот вам, вот вам", — мысленно повторял Влад, вызывая в памяти образы врагов, а когда ощущение их присутствия пропадало, вычерпывал взрыхленную почву и вновь начинал наносить удары.

Он вдруг обнаружил, что выкопал яму куда глубже, чем собирался, потому что чуть не кувырнулся в эту яму, в очередной раз замахнувшись кинжалом — лезвие уже не доставало до дна, и рука, не найдя опоры, пошла вниз, а вслед за ней и всё тело. Копатель еле удержал равновесие, ухватившись за край ямы другой рукой. Стало даже весело.

— Хватит, глупый мальчишка. Ишь, разошёлся. Всех уже поубивал, на дно ямы загнал, — сказал копатель сам себе, и тут почувствовал, что глупая ярость, которая жила в нём уже два года, старательно поддерживаемая и лелеемая, исчезает.

Вернее, сама-то ярость осталась, но начала меняться, чтобы сделаться холодной, как морозный воздух вокруг. Ей по-прежнему было тесно в сердце, но вместе с ней и сердце, казалось, остывало. "Я отомщу всем предателям до единого, но больше не стану вести себя как глупец, который совершает ошибки, потому что не может совладать со своими чувствами", — решил Влад. Тот, кто решил отомстить, не может позволить себе нетерпения, слепого гнева, необдуманных поступков, опрометчивых слов.

Девятнадцатилетний мститель ещё месяц назад, стоя возле озера, говорил по поводу грядущей мести, что "поразмыслить надо как следует", но лишь сейчас понял, почему должен поступить именно так. Владу следовало обуздать своё безрассудство, которое так и порывалось броситься в бой, а иначе враги так и продолжали бы потешаться, как потешались теперь, находясь в Тырговиште.

Размышляя об этом, мститель положил клад в яму, завалил землёй, притоптал её, закрыл дёрном, отряхнул корни дерева, на которые складывал землю, а затем, пошарив вокруг, набрал опавших листьев. Ими Влад посыпал на корни и на то место, где сам находился, пока рыл яму. Вокруг уже давно сгустилась тьма, поэтому итогов своей работы копатель не видел, но почему-то был уверен, что сделано хорошо.

Наконец, распушив примятую траву близ закопанной ямы, он вернуться к костерку, пока огонь не погас. Если б погас, отыскать дорогу к полянке оказалось бы невозможно — пришлось бы так и сидеть на месте, пока не рассветёт — однако, обошлось.

Влад снова присел на седло, лежавшее на земле, и подумал: "Скорей бы уж Войко с Нае вернулись, принесли хорошие новости".

Остаток ночи он провёл в ожидании, иногда проваливаясь в сон, но тут же просыпаясь, а Войко и Нае вернулись почти на рассвете, усталые и, казалось, всё время прислушивались, не едет ли погоня.

— Плохо дело, господин, — сказал Войко. — Нет у тебя больше других слуг. Только мы с Нае остались.

— Говори, как было, — велел Влад, уступая сербу своё место на седле, положенном возле костерка, а сам сел на корточки напротив.

— В Былтэнь целый отряд Яношевых людей, — проговорил Войко, тяжело присаживаясь на седло и, несмотря на тревогу, радуясь долгожданному отдыху.

А вот второй слуга, казалось, так боялся погони, что даже об усталости забыл — Нае, спешившись, жадно отхлебнул вина из походной фляги, после чего тут же принялся собирать хозяйские и свои вещи, уже этим давая понять, что от злосчастной деревни следует немедленно уехать подальше.

"Зря я тогда сказал, что не суеверен", — подумал Влад, а серб меж тем рассказывал:

— Въехали мы в Былтэнь, отыскали постоялый двор, ещё и в ворота постучать не успели, как слышим — речь нерумынская. Вернее, это Нае понял, потому что я румынскую речь ещё плоховато знаю, а он сразу сказал, что там не румыны.

— Ну... и... — начал понукать Влад, а Войко продолжал:

— Глянули мы поверх частокола и видим — люди во дворе. Двое. Они дверь не закрыли, а из двери свет шёл. Видать, вышли по нужде, впотьмах боялись ходить, вот и оставили себе освещение, поэтому мы их хорошо разглядели — увидели, что одежда у них, как у воинов. А сами они вина выпили многовато, поэтому нас не заметили.

— А тут я вижу, — встрял Нае, — во дворе волы стоят нераспряжённые. Я даже впотьмах понял, что наши. У одного звезда белая во лбу.

— Стало нам тревожно, — сказал Войко. — Конечно, на постоялых дворах всякий народ попадается: здешний и нездешний. Да и волы могли быть нераспряжены оттого, что слуги твои только прибыли, не успели ещё о скотине позаботиться.

— Начали мы решать, как быть, — опять встрял Нае. — Нам же следовало всё доподлинно разузнать.

— Мы в ворота стучать не стали, — продолжал Войко. — Отъехали подальше и договорились, что Нае через забор перелезет и в окна хаты глянет — что внутри делается. Договорились, что с улицы я его подсажу, чтоб частокол перелезть, а обратно на своём поясе вытяну — ремень-то у меня длинный, потому что я сам человек немаленький.

— Так и сделали, — продолжал Нае, не забывая при этом складывать вещи. — Я через забор перелез, к окнам подкрался. Заглядываю, а хата полна воинов — кто за столами ест-пьёт, а кто спит прямо на полу у печки, в плащ завернувшись. И оружие никто из них не снял. Там только шлемы лежали на лавке внавалку, а вот мечи никто не снял, как будто ждали кого-то.

— Так... — многозначительно произнёс Влад, понимая, кого ждали воины, однако рассказ Нае ещё не подошёл к концу:

— Заглянул я с другого окна. Ведь там столько людей в хату набилось, что я сразу всего не разглядел... И вот тогда-то увидел твоих слуг. Сидят на полу, верёвкой обмотанные, понурые, и битые к тому же.

— А выручить их было никак не возможно? — спросил Влад, но тут же сообразил, что вопрос получился глупым. Конечно, невозможно, когда их целая толпа воинов охраняла!

Нае на минуту перестал собирать вещи и, казалось, чего-то испугался, но это он вспомнил свой недавний испуг:

— Я тоже об этом думал. Вот об этом как раз и подумал, когда один из твоих слуг увидал меня через окно. Он голову повернул, с надеждой так смотрит, но... вот только глянули мы в глаза друг другу, как вдруг в хате крик: "Эгей!" Остальных слов я не понял, потому что не по-румынски кричали. Вижу только, что все воины разом вскочили, и тут один из них пальцем тычет на моё окно. Значит, это они меня увидели! Я только от окна прянул, а уж понял — человек двадцать из хаты на двор кинулись меня ловить! Побежал я к тому месту у забора, где Войко пояс перекинул, да поздно — там уж эти воины. Оглянулся, а мне и обратный путь отрезан. Сам не знаю, как выбрался. Наверное, Бог мне на время крылья отрастил, потому что я вот с того места, где стоял, так и взвился, подпрыгнул, руками за острые верхушки кольев ухватился, подтянулся. Сам не знаю, как перелез. "Войко, — кричу, — где ты!? Спасайся! И меня спасай!"

— Я, конечно, сразу на крик примчался, — сказал Войко. — Сам на коне уже и второго коня за повод держу. "Вот, — говорю, — Нае, влезай скорей". И только-только успел Нае в седло забрался, как на постоялом дворе ворота открылись, оттуда толпа — кто верхом, а кто пешком с факелами. Припустились мы во весь дух. Верхом за нами гналось человек восемь, остальные все пешие, но те, кто верхом, долго не отставали. У них кони были свежие, а у нас уставшие. Но всё-таки отстала погоня, потеряла нас в темноте.

Нае, глаза которого только что были широко раскрыты от страха, успокоился и начал думать теперь о будущем, которое представлялось омрачённым большой потерей:

— Эх, сколько добра всякого было в телегах. Всё пропало. И вся одежда твоя пропала, господин. Жалко. Особенно кафтанов жалко, которые родителю твоему принадлежали. Два года я их хранил, и вот так в один день всё потерялось.

— Господин, ты, я вижу, золото закопал? — меж тем спросил Войко.

Влад сидел перед ним на корточках, поэтому сербу было видно, что руки и колени господина испачканы в земле.

— Закопал, — подтвердил Влад и, глянув на небо, которое уже начало светлеть, добавил. — Пойдите, поищите. Место от поляны недалеко. Если не найдёте место, значит, закопано хорошо.

Войко устало возразил:

— Господин, темно ещё. Что я там разгляжу?

— Тогда можем дождаться, пока чуть светлее станет.

— Господин, уезжать надо, — сказал Войко, но, не мог ослушаться повеления, поэтому всё-таки поднялся, порылся в вещах, уже наполовину уложенных расторопным Нае, достал из мешка короткую палку, обмотанную паклей — в походе вещь нужная — запалил её от костерка и пошёл в лес, освещая себе путь.

Влад шёл следом. В предрассветной мгле лес выглядел не так, как накануне вечером — трудно было узнать знакомые места. Дерево с раздвоенным стволом отыскалось не сразу, но даже тогда, когда отыскалось, Войко, внимательно осматривая землю, ничего не заметил и прошёл мимо.

Влад не удержался и тронул слугу за плечо:

— Здесь, — сказал он, указывая на подножие дерева, и добавил многозначительно. — Почти пять тысяч золотых зарыто.

Войко оглянулся, но вместо того, чтобы подойти ближе к дереву, подошёл к господину, поднял факел, чтобы осветить ему лицо, произнёс обиженно:

— Так вот, значит, как ценится моя верность. В пять тысяч золотых ценится. Лестно слышать, господин, что ты оценил мою верность так. Значит, ты полагаешь, что за сотню или полтысячи золотых я тебя не предам, а за пять тысяч предам? Высоко ты ценишь мою верность. Весьма высоко. Благодарю. Великая мне честь.

Слуга произнёс это не по-румынски, а по-сербски, что считалось само по себе непочтительно. Пусть Владу был понятен сербский язык, но ведь это слуги обязаны говорить на языке господина, а не господин — на языке слуг.

И всё же господин не обиделся. "Неужели и этого доказательства верности тебе мало?" — спросил он сам себя. Наверное, раскрытие тайны о месте, где зарыто золото, могло кому-то показаться опрометчивым, но Влад считал иначе. Уверенность в том, что Войко, даже зная точное место, не станет обкрадывать господина, определённо стоила того, чтобы ради неё рискнуть пятью тысячами. Определённо стоила!

Несмотря на то, что Влад попытался обратить всё произошедшее в шутку, Войко ещё неделю продолжал хмуриться и даже позволял себе ворчать. Когда Влад спрашивал, куда они едут, то слышал в ответ:

— Известно, куда — прямиком к Яношу. Он мне за тебя награду обещал.

За Войку всё пояснял Нае, и благодаря пояснению Влад знал, что они удалились от Яноша и всего венгерского войска настолько, что могли уже не опасаться погони. Потому и ночевали теперь не в лесу, а на постоялых дворах, ели горячую пищу, а кони получали хороший овёс.

Через несколько дней путешественники приехали в горы, но эти горы мало походили на те, что возвышались на севере Румынии и отделяли её от венгерской Трансильвании.

Если бы Влад сейчас ехал в Трансильванию, то, следуя через горные долины, часто видел бы возвышавшиеся над лесом ряды скалистых вершин, увенчанных снежными шапками, но здесь этого не было. Здесь по правую и левую сторону от дороги ему виднелись лишь огромные холмы, иногда заросшие деревьями и кустарником, а иногда покрытые лишь жухлой травой, запорошенной снегом.

Меж тем снег выпадал всё чаще. Теперь даже в тёплые дни он не успевал растаять весь, а вскоре начались сильные метели. Бывало, что навстречу начинали лететь огромные белые хлопья, величиной с кулак, но такое светопреставление никогда не длилось долго — полчаса или около того, а затем снег становился мельче и просто падал, обеляя долину и горные склоны вокруг.

Влад смотрел на эту слепящую белизну и вдруг вспомнил, что уже два года не видел снега. В турецкой столице, располагавшейся чуть южнее болгарских земель, снег почти никогда не выпадал, поэтому зима там становилась временем серых туманов. Тоскливые дни.

Лишь однажды там выпал настоящий снег — вскоре после того, как во дворец, где тогда находился Влад вместе со своим братом Раду, пришла весть о смерти их отца. За одну ночь навалило сугробы почти по колено, и даже утром продолжало сыпать. Всё вокруг изменилось, Турция сделалась похожей на родные румынские края, а Раду даже забыл о печалях. Он выбежал из дворцовых покоев во двор и принялся лепить снежную бабу.

Вспоминая об этом, Влад жалел, что Раду остался в Турции, но в то же время следовало понимать, что в Турции одиннадцатилетнему мальчику сейчас будет лучше. "Как бы он перенёс ночёвки в лесу и холодную пищу? — думал старший брат о младшем. — Он бы наверняка простудился и заболел".

Сказать по правде, Влад не всегда проявлял такую заботу. Это началось только в Турции, а прежде дело обстояло иначе. Было время, когда Влад почти не замечал Раду потому, что младший брат казался совсем уж малышом. Разница в возрасте между ними составляла более восьми лет. Как можно подружиться при таких обстоятельствах? Это трудно, очень трудно.

До отправки в Турцию Влад тянулся к лишь старшему брату — Мирче, который теперь лежал в могиле. Именно вместе с Мирчей Влад играл, обучался наукам, а Раду рос отдельно, порученный заботам няньки.

Лишь при турецком дворе у Влада запоздало проснулась совесть. "Стыдись, — говорила она, — ведь этот маленький мальчик — твой единокровный и единоутробный брат! Единокровный и единоутробный! Раду ничем не заслужил твоего пренебрежения. Посмотри внимательно — он очень похож на мать. Неужели в память о ней ты не можешь проявить чуть больше братских чувств?"

Сходство с матерью явно проглядывалось — те же русые волосы и светлые глаза. А ещё было видно, что Раду привык держаться за нянькину юбку, ведь как только малыш окончательно понял, что няньку доведётся увидеть очень не скоро, то сделал Влада своей новой нянькой. Чуть что, так сразу слышался тоненький голосок:

— Братец! Братец!

Поначалу Влад просто не знал, что делать, когда младший брат просил помочь высморкаться или говорил, что упал и больно ударился. Приходилось обращаться к слугам, а они обычно звали лекаря, и начинался настоящий переполох. Понимая, что суета возникла на пустом месте, Влад чувствовал себя глупцом, поэтому вскоре научился-таки соображать.

— Братец, у меня живот болит, — однажды пожаловаться Раду.

— А где болит? — спросила "новая нянька".

— Тут, — брат указал себе на пупок. — И вот здесь, — он взялся руками за бока возле пояса.

— Иди-ка сюда, — сказал Влад, и после минутного осмотра всё стало ясно. — Ты себе ремень затянул на две дырки туже положенного. Зачем ты это сделал?

— Не знаю, — ответил Раду.

— А теперь не болит? — спросила "нянька", ослабляя ремень.

— Не болит, — удивленно ответил мальчик.

Пусть с тех пор Раду повзрослел и стал куда самостоятельнее, но если бы он сейчас находился не в Турции, то непременно задавал бы детские вопросы: "А куда мы едем? А скоро приедем?"

Ответа на эти вопросы Влад толком не знал. Он слепо доверился Войке, а тот тоже не мог сказать ничего наверняка, потому что находился в поиске — в очередной горной деревне, беседуя с местными жителями, спрашивал будто невзначай, что за селения расположены по соседству, и легко ли туда проехать.

Влад понимал сербскую речь, потому что знал славянский язык, имевший с сербским языком много общего. И всё же различались они явно, поэтому следовало помалкивать, дабы лишний раз не выдать в себе чужестранца. Оставалось лишь прислушиваться к разговорам своего сербского слуги, который искал такую деревню, добраться к которой было бы как можно труднее.

Наконец, она нашлась. Об этом сказал сам Войко, когда все трое путешественников, увязая в снегах, ставших довольно глубокими, ехали через незнакомое горное ущелье вдоль маленькой речки, почти затянутой тоненькой коркой льда.

Остановив коня и дождавшись, когда господин, ехавший вслед, окажется рядом, серб пояснил:

— Когда нет снега, то здесь даже телеги ездят, а зимой дороги нет. Сейчас ещё можно проехать, а скоро, говорят, так снегу навалит, что коням будет по самую холку. А там дальше — долина, и в ней всего одна деревенька дворов на пятьдесят.

— Значит, там ты меня поселишь? — спросил Влад.

— Это хорошее место для тебя, господин, — сказал серб. — Ты сможешь жить спокойно. Зимой никто не доберётся туда, к тебе, даже если б захотел. Да и оттуда народ не станет ездить, что тоже хорошо, потому что не начнут разноситься слухи. Знаешь, как бывает? Приезжает человек из глухого уголка в большое село, рассказывает свои новости, да сболтнёт, что поселился у них богатый господин. А вдруг эта весть дойдёт до слуг Яноша? Ведь, кому надо, тот сразу поймёт, что богатый господин — ты.

— Это ты уже говорил, — напомнил Влад. — И я тебе не раз отвечал, что согласен затаиться получше. Не знаю, настолько ли упрям Янош, чтобы разыскивать меня даже здесь, но я согласен.

Войко кивнул и продолжал:

— А тут ущелье снегом занесёт, и будешь жить всю зиму, как за каменной стеной. А мы с Нае тем временем съездим в Молдавию, узнаем, что там и как, а когда снег растает, вернёмся, всё тебе расскажем, и ты решишь, что делать дальше.

— Это ты говорил тоже, — устало заметил Влад. — Я давно согласен.

Серб лишь пожал плечами. Он больше не обижался, но теперь, наверное, стыдился, что держал обиду так долго. Только чувством стыда Влад мог объяснить то обстоятельство, что теперь Войко проявлял заботу о господине ещё сильнее, повторяя важные вещи, как мать повторяет непоседливому сыну, а то сынок забудет, и стрясётся с ним беда.

По пути через долину серб продолжал проговаривать уже сказанное когда-то — например, о том, что господину лучше жить в деревне безвылазно и никуда не отлучаться, особенно по весне. Влад, не желая отдавать резкого приказа "замолчи", обречённо кивал и посматривал вперёд — на гладкий заснеженный холм среди лесистых гор, на котором виднелась россыпь деревянных домишек, выпускавших в небо белые струйки печных дымов.

"Когда приедем, Войко прекратит материнские наставления сам, без приказа", — мелькала обнадёживающая мысль, а серб по прибытии в деревню и впрямь стал вести себя по-другому. Он уже нисколько не напоминал мать-наседку, а всем своим видом показывал, что служит очень умному господину, и что именно господин придумал поселиться здесь, а Войко ничего сам не знает и лишь исполняет чужие замыслы.

Теперь, если серб говорил что-нибудь, то поминутно оглядывался на Влада, будто спрашивал у него, всё ли так, а Влад напускал на себя важный вид, понимая, что Войко предусмотрителен, ведь в деревне об умном господине станут заботиться явно лучше, чем, если бы приезжий был дурак, поскольку дурака обмануть — большой соблазн.

Меж тем серб быстро вызнал, что в селе есть одна вдова с малыми детьми, живущая весьма бедно, которая не откажется взять на постой пришлого человека, если ей будет от этого выгода. Детей-то кормить надо! Про саму вдову говорили, что она не ленивая, не безрукая, да и не глупая вроде, так что о постояльце позаботиться сумеет.

Договариваясь уже с самой вдовой, Войко долго торговался, хотя денег у Влада оставалось с лихвой. И всё же господин не позволял себе выглядеть безразличным, когда его слуга обсуждал с "хозяйкой", чем кормить постояльца, во что одевать, сколько раз обстирывать, и в зависимости от этого менялась общая цена за постой.

Наконец, сговорились, после чего слуги вместе с господином жили в доме у вдовы ещё три дня, будто проверяя, хорошо ли она умеет хозяйствовать, а затем Войко с Нае уехали, оставив Влада зимовать.

Он уже переживал что-то подобное когда-то — пять лет назад, когда отец ещё не умер, а отцовская ссора с Яношем Гуньяди только-только случилась. Влад вспомнил, как вместе с братьями и мачехой жил в дальнем имении боярина Нана, скрываясь от очередного проходимца, с помощью Яноша усевшегося на румынском престоле. Отец тогда пропадал где-то в Турции...

Влад вспоминал всё это не раз, и вот снова настало время, когда приходилось прятаться, но теперь место казалось ещё более глухое. Рядом с имением Нана находилось по соседству сразу несколько больших сёл, а тут — вокруг только горы, непроходимые из-за снегов.

Деревенька, в которой теперь жил Влад, имела всего две улицы, пересекавшиеся крест-накрест. В центре деревеньки стояла деревянная церковка, крытая дранкой и имевшая невысокую башенку на крыше. Вдоль улиц — деревянные хаты из бруса, крытые всё той же дранкой, а рядом — хлева, колодцы, навесы, под которыми возвышались огромные стога сена. Всё как везде, и смотреть не на что.

На улицах бегала ребятня, играла в снежки. Взрослые показывались редко, занимаясь зимней домашней работой, а если и показывались, то всё больше женщины да старики.

Когда-то давно Влад слышал, что в сербских землях много вдовых женщин, а "мужей сильно убыло", потому что мужья полегли в битвах с турками и прочих войнах. Похоже, всё оказалось правдой. Даже в этой деревне было куда больше женщин, чем мужчин. Пусть здешние места считались глухоманью, но и здешние жители тоже платили подати и исполняли повинности, в том числе — воинскую.

— Будь прокляты эти поганые турки! Если так дальше пойдёт, изведут они нас совсем, — сказал один из деревенских стариков.

Старики сидели на завалинках, но долго не выдерживали на холоде и шли по домам греться, зазывая к себе и Влада, чтобы продолжить начатую с ним беседу.

Влад же с удивлением поймал себя на том, что пять лет назад, живя деревенской жизнью, стремился сблизиться со сверстниками, а теперь искал общества седоусых старцев. Со стариками можно было поговорить обстоятельно — о раздорах между правителями сопредельных земель, а также о податях, которые всё растут, и о том, скоро ли ждать новой войны с турками. Всё это больше притягивало Влада, чем беззаботные песни и игры молодых, а ведь ему было всего девятнадцать. Может, причина заключалась в том, что теперь он постоянно вспоминал о несовершённой мести?

Вспоминалась и дочь Нана, но больше не снилось. "Хоть бы и дальше не приходила", — думал Влад, но сомневался, что она отстанет, пока он не отомстит за неё.

Временами снились грамоты, виденные к канцелярии в Тырговиште, но если в действительности они читались очень легко, то во сне становились мудрёными — разбираешь, разбираешь, а никак не разберёшь, но в то же время чувствуешь, что вот ещё немного, и тебе откроется вся правда.

Наверное, поэтому Влад приобрёл привычку по утрам, сразу после пробуждения размышлять об истории боярского предательства — продолжать складывать в голове историю двухлетней давности.

Виделась недавнему государю всё та же комната в доме у боярина Мане Удрище, освещённая свечами, но народу за трапезой сидело больше, чем вначале. Хозяин дома теперь принимал у себя двух новых гостей, которыми стали седобородые братья — Станчул и Юрчул. Эти престарелые бояре заседали в княжеском совете дольше, чем кто бы то ни было. Владов отец стал четвёртым по счёту государем, которому они служили.

Несомненно, Мане со своим братом Стояном, а также боярин Тудор, замыслившие ослушаться своего князя и не идти в поход, решили посовещаться со стариками, уже привыкшими менять одного князя на другого.

"Угощайтесь, гости, — конечно, говорил Мане, принимая этих стариков у себя. — Благодарю вас, что почтили своим вниманием мой скромный дом".

"Это ты сам по обыкновению скромен, — должен был ответить Станчул, старший из седобородых братьев, — а дом твой не хуже, чем у всех".

"Ох, не знаю, надолго ли, — наверное, вздохнул Мане. — Вы ведь были на недавнем совете у нашего государя и сами всё слышали. Беда на нас надвигается. Скоро война начнётся. Кто знает, чем она окончится. Так и вижу свой дом разорённым врагами. Да и не только свой дом вижу в таком плачевном положении".

"Дай Бог нам победить врага", — разумеется, ответил Станчул, ещё не зная, зачем приглашён.

"Больше, чем война, Богу угоден мир, — конечно, возразил Мане. — Только мир способен принести нам достаток и процветание, а война приносит лишь разорение".

"Что ж делать, если войны не избежать", — должен был вздохнуть Станчул, а вслед за ним не мог не вздохнуть и его седобородый брат Юрчул.

"Неужели, избежать войны никак нельзя?" — возможно, встрял Тудор.

"На всё воля Божья, но наш государь собрался воевать", — наверняка, ответил Станчул, теперь уже догадываясь, о чём речь, но прикидываясь непонятливым. Он пережил многих государей именно потому, что отличался осторожностью!

Тудор же, устав от уклончивых ответов Станчула, вполне мог вспылить и сказать седобородым боярам: "Вам двоим хорошо. Вы оба — старцы и потому в поход не пойдёте, в столице останетесь".

Конечно, так дерзко говорить со Станчулом и Юрчулом не следовало! Если это случилось, то Мане Удрище и его брат Стоян должны были призвать Тудора к спокойствию, однако вспыльчивый боярин не обязательно послушал сразу: "Думаете, война вас не коснётся? Нет, не удастся вам, почтенные, отсидеться за нашими спинами! Когда Янку придёт к нам со своим войском, придёт к нам ко всем разорение, даже если мы живы останемся. Отберут у нас у всех имения и передадут тем, кто поддержит нового государя, которого Янку поставит. А на помощь султана нельзя всё время надеяться. Он уже раз помог, а в другой раз поможет ли? А в третий раз поможет?"

"Дай Бог нашему государю победить врагов, чтоб не пришлось звать воинов султана", — возможно, сказал Станчул, всё ещё прикидываясь непонятливым, а Тудор тогда должен был сказать: "Молитесь или не молитесь, а победы не будет. Вы сами это знаете. У Янку войско сильнее нашего, но нашему государю до этого нет дела".

Если Тудор так говорил, то Станчул и Юрчул, конечно, начали хмуриться — седые боярские брови пришли в движение. Только Мане своим тихим вкрадчивым голосом мог предотвратить назревавшую ссору.

"Вот потому мы вас и позвали, — должен был говорить Мане. — Тудор, а также я и мой брат Стоян хотели узнать ваше мнение по одному весьма важному делу. Вы в совете дольше всех нас, и опыта вам не занимать. Подскажите, как избежать бессмысленного кровопролития. Помогите сохранить мир, который угоден Богу больше, чем война. Мы не хотим войны и желаем жить в мире с Янку. Как нам сделать так, чтобы Янку не наказывал нас за нашего государя, заключившего союз с погаными турками?"

"Способ только один — направить к Янку письмо и ждать ответа", — должен был сказать Станчул.

"А если письмо попадёт не в те руки?" — конечно, забеспокоился Мане.

"Придётся положиться на волю Божью, — наверняка сказал Юрчул, ведь ему уже давно следовало вступить в беседу. — Однако Бог милостив. Не слишком это опасное дело — слать письма. Важно другое — если отправлять письмо, то сейчас. А иначе поздно станет".

"И вы поможете нам составить письмо?" — должен был спросить Тудор, наконец, понявший, что престарелые бояре тоже не одобряют безрассудства своего государя и желают договориться с Яношем.

"Да, мы поможем, — конечно, кивнули Станчул и Юрчул. — Однако вам следует быть готовыми, что Янку, если примет ваше прошение благосклонно, может потребовать оказать услугу".

Влад верил, что события развивались именно так, ведь, насколько он помнил, в грамотах Станчул и Юрчул упоминались среди бояр Владислава отнюдь не последними. Значит, старые предатели тоже сделали многое, чтобы Яношев ставленник взошёл на трон, и это отразилось в документах.

Ах, как хотелось снова увидеть эти грамоты и убедиться, что память не подводит! А ещё хотелось снова поговорить с Калчо и спросить, не вспомнит ли он ещё что-нибудь про заговор. Наконец, хотелось просто пройтись по улицам Тырговиште, и, наверное, Войко всё-таки не зря говорил:

— Ты уж без нас никуда не отлучайся, господин.

Временами Владу всё-таки не сиделось на месте, и он, сев в седло, доезжал почти до самого ущелья и останавливался лишь там, где сугробы поднимались коню до брюха. "Никуда не уедешь, — убеждался всадник, — но и ко мне никто не приедет, ведь дальше снегу ещё больше".

Впрочем, если б вопреки всем препятствиям приехал сюда чужак, то мог и не распознать во Владе недавнего государя. Разве у человека из княжеского рода может быть на голове баранья шапка вместо лисьей? Разве окажется на плечах не плащ и кафтан, а длинный овечий тулуп? Разве человек из княжеского рода наденет вместо сапог опанки с полотняными обмотками? Да и остальное — простые серые штаны из шерстяной ткани, льняная рубаха и тканевая опояска вместо кожаного ремня — всё это приличествовало лишь деревенщине.

Недавнего государя мог выдать разве что конь — породистый, тонконогий. Из-за холодов этот конь оброс более длинной шерстью, сделался мохнатым, но всё равно вёл себя как господин всех лошадей, который легко рысит по глубокому снегу, потому что отъелся, и силу девать некуда. Деревенская лошадёнка, когда тянет по сугробам даже пустые сани, бежит неохотно, а этому всё было словно в забаву.

Временами, уже возвращаясь из поездки к ущелью и видя, что конь не устал, Влад с разгону взбирался на холм, где стояла деревенька, а затем, давая коню отдышаться, медленно ехал вдоль околицы и обозревал долину. Она лежала перед глазами, как на ладони — все уголки делались видны. Точно так же в камере узника видно каждый угол, поэтому приходила мысль: "Я заперт здесь".

"Эх, — думал недавний государь, — прав оказался Войко. Незачем мне было ехать в Турцию. Ведь здесь я ещё и месяца не провёл, а уже тесно, скучно, и утешает меня лишь то, что весной грядёт моё освобождение. А в Турции я бы мучился вот так в скуке и тоске лет пять. Вот, на что я хотел себя обречь! Хорошо, что не обрёк".

От скуки стали приходить и разные мысли, с местью не связанные. Например, Влад стал замечать, что вдова, у которой он живёт, ещё совсем молода — лет на пять старше его самого — и по-своему мила. Конечно, будь он государем, ему не подобало бы с ней сходиться. Государю, если уж хочется завести себе женщину для утех, следовало найти красавицу, которой не более семнадцати лет, и непременно такую, чтоб даже просватана не была, а уж замужем побывать тем более не успела.

Теперь же Влад начал думать, что его нынешнее положение по-своему выгодно: "Когда, если не теперь, я смогу узнать, что означает сойтись с такой, как эта вдовушка? Если снова сяду на трон, подобные женщины окажутся для меня под запретом".

Конечно, даже сейчас существовало множество затруднений. Например, было неизвестно, как сама вдова примет ухаживания, поэтому Влад, в один из дней сидя на завалинке и беседуя с местным стариком, будто невзначай завёл разговор о женщинах, а затем спросил:

— А вот та, в доме которой я живу... Что о ней слышно в селе?

— На счёт чего? — неторопливо спросил старик, пожевав беззубым ртом.

Влад, не желая выдать себя, тоже сделался неторопливым — поправил шапку, поддёрнул рукав тулупа и лишь затем пояснил:

— Как она вдовство своё переносит? Себя соблюдает или гуляет?

— Гуляет, господин.

— Да? И с кем же?

— С тобой, господин, — ответил старик и хитро прищурился, будто хотел добавить: "А ты выведываешь, знаю ли я? Да все мы знаем, что у вас давно шашни".

Влад от неожиданности крякнул, но спорить не стал. Однако новость была хорошая — если всё село уже "знает", значит, вдова не станет отвергать ухаживания того, с кем её и так свела молва. Сомнения оставались у него лишь по одному поводу — как к вдове подступиться, чтоб наверняка. Этого Влад не знал и потому решил пойти по самому простому пути — сделать дорогой подарок.

Поразмыслив ещё немного, Влад вспомнил, что не раз видел, как эта женщина бросала завистливый взгляд за соседский забор — как раз тогда, когда там стояла корова, которую на время выводили из хлева, чтобы этот хлев вычистить.

Также вспомнилось, что эта женщина покупает у соседей молоко для своих трёх детей — для девочки и двух мальчиков. Девочке было восемь лет. Старшему мальчику — шесть. Младшему — пять. "Хорошие дети, — думал Влад. — Пусть им тоже будет польза от подарка".

Он не знал, во сколько оценивается корова. Конечно, следуя примеру Войки, хорошенько поторговался, но, наверное, всё-таки переплатил. Уж слишком легко хозяева расстались со своим рогатым "сокровищем". Возможно, они втайне посмеивались над покупателем и уж точно посмеивались, когда он покидал их двор вместе с покупкой.

Больше никогда за всю жизнь Влад не делал то, что делал в тот день — вышагивая по улице, тащил за собой на верёвке корову, а животина то и дело останавливалась и оглядывалась на дом, который покидала.

Наконец, Влад привёл-таки подарок к вдове, но та вначале ничего не поняла и даже испугалась:

— Зачем ты привёл сюда соседскую корову, господин?

— Затем, что корова теперь твоя, — с улыбкой отвечал даритель.

— Моя? — не поняла женщина.

Казалось, она ушам не поверила. Или не поверила своему счастью, ведь сколько раз с завистью смотрела через забор, а теперь рогатое сокровище очутилось по эту сторону забора.

— Корова твоя, — повторил Влад.

— Да как же моя?

— Да так. Я купил её для тебя... и для твоих детей.

— Так значит, это корова твоя? — наверное, вдове было гораздо проще поверить в это, чем в то, что она сама является обладательницей коровы.

— Нет, твоя. Я дарю её тебе.

— Мне?

— Да.

Женщина в крайнем волнении стояла перед дарителем, не знала, куда деть руки, и куда посмотреть, а Влад с беспокойством смотрел на неё: "В чём дело? Неужели откажется от подарка? Она ведь понимает, почему я его дарю? Должна понимать. Но что её смущает? Деревенские сплетни? Нет, не может быть. Тогда что? Неужели она — мне на беду! — праведна сверх всякой меры?"

Меж тем женщина вдруг улыбнулась, довольная, но даритель, уже готовясь услышать некие приятные слова о себе, услышал не то, что ожидал:

— Господин, я благодарю тебя за подарок, только...

— Что?

— Только... ты уж не обижайся...

— Да говори уже!

— Где я возьму сено для коровы? Ведь её всю зиму теперь кормить, а у меня сена нет, поэтому... если уж ты раскошелился на корову, раскошелься ещё и на сено, а иначе толку от твоего подарка будет мало.

Пришлось Владу раскошелиться ещё и на сено, после чего женщина благодарила дарителя, но не так, как он бы хотел — поклонилась ему в пояс и велела своим детям, чтобы тоже поклонились и поцеловали господину руку.

Даритель коровы, конечно, улыбался, но продолжал думать с беспокойством: "Вдова ведь не глупа и понимает, что этого мало? Она ведь понимает, что я жду иной благодарности?"

Существовал лишь один способ проверить. Благо дом был небольшой, ночью все спали в одной комнате. Хозяйка дома — на широкой деревянной кровати в углу. Дети — на полатях, а Влад — на широкой скамье-лежаке возле печки.

Он решил попытать счастья нынче же, как стемнеет, и... оказался в недоумении, потому что был принят так, будто слухи на селе соответствовали истине, и шашни длились уже не первую неделю — вдова оказалась ничуть не взволнована приходом гостя.

Когда в потёмках Влад спустил босые ноги со своего лежака и, стараясь, чтоб не скрипели половицы, подошёл к ложу хозяйки дома, то не столько по виду, сколько по звуку дыхания понял, что она дремлет или даже спит. Если б волновалась, не уснула бы. Не настолько же она устала за день, работая по дому, чтобы уснуть незаметно для себя? Правда, когда ночной гость приподнял одеяло, чтобы лечь с ней рядом, женщина тут же проснулась и чуть подвинулась, освобождая место.

Она не задала ни одного вопроса. Даже шёпотом. Может, боялась разбудить детей? А может, сказалась вечная привычка неграмотных деревенских жителей при любых обстоятельствах делать вид, что всё "понятно" — дескать "мы не глупее других".

Влад отметил это только краем сознания, потому что и сам не расположен был вести разговоры. Он думал больше о себе и о том, что коротать зимние ночи так, как сейчас, весьма приятно.

Когда дело было кончено, ночной гость вернулся на лежак возле печки так же молча, как и пришёл, и хозяйка дома опять ничего не спросила, но утром оказалось, что ей, несмотря на её спокойное и понятливое поведение, "понятно" не всё...

Это выяснилось после утренней трапезы, когда дети с шумом повскакивали из-за стола и, наспех одевшись, убежали играть на улицу, а Влад в задумчивости остался сидеть. Подперев руками подбородок, он смотрел, как в узкое заиндевевшее окошко старается пробиться яркий белый луч солнца.

Вдруг за спиной раздались робкие шаги:

— Господин, может, тебе ещё каши?

— Нет, благодарю, хозяйка, я сыт, — рассеянно ответил Влад, привычно назвав хозяйку своего временного пристанища именно так, а не каким-нибудь ласковым словом. Наверное, он назвал её по-старому из-за того, что она сама привычно назвала его господином.

И всё же женщина ушла не сразу — помедлив несколько мгновений, робко опустила руку ему на голову, плавно провела вниз по волосам один раз, как давеча ночью, и тут же заспешила прочь, очевидно, не уверенная до конца, как же теперь следует себя вести.

Влад обернулся, вскочил с лавки, в два шага нагнал женщину, поймал за пояс передника, развернул лицом к себе и начал целовать в шею.

— Нет, не сейчас, — хозяйка дома попыталась мягко отстраниться.

Влад в те минуты не видел её лица, но по голосу понял, что она улыбается:

— Отчего же не сейчас?

— А вдруг дети увидят. Ночью приходи.

Впоследствии Влад даже сомневался — а стоило ли дарить корову? А если дело сладилось бы и так, без подарка? Попробовать разузнать об этом у самой вдовы казалось как-то неудобно: "Ещё подумает, что я жаден". Конечно, можно было повернуть разговор таким образом, чтобы не обвинили в жадности, то есть спросить: "А был бы я тебе люб, если б оказался беден?" Но и тут Влад предпочитал не спрашивать, потому что избегал разговоров о любви.

Женщина тоже не говорила о любви. Спросила лишь однажды, увидев, как постоялец, вернувшийся из очередной поездки к ущелью, заводит коня во двор:

— Весной уедешь, господин?

— Да, — коротко ответил тот.

Влад всё гадал, что кроется в этом вопросе — пожелание, чтобы постоялец остался подольше? Или вдова хотела спровадить его поскорей?

Расставание было неизбежно. Может, поэтому в середине февраля женщина напомнила, что совсем скоро начнётся Великий пост:

— В пост грешить — двойной грех. Поэтому в пост ты меня не тронь.

Откуда взялась эта внезапная праведность? Наверное, хозяйка дома просто хотела ещё до отъезда постояльца точно понимать, родится ли у неё по осени четвёртый ребёнок или нет?

Вот почему в марте Влад совсем заскучал. Ему казалось, что сугробы в горах даже не думают таять. Он почти привык думать, что они никогда не растают, поэтому просто глазам не поверил, когда однажды, выехав прогулять коня, вдруг увидел с холма, что через долину, по-прежнему белую, движутся две верховые фигуры. Один всадник крупный, а другой — маленький. Да и кони под ними оказались знакомой масти — оба вороные.

Влад припустился с холма во всю мочь. Войко и Нае тоже сразу поняли, кто к ним мчится:

— Э-ге-ге, господин! — крикнул Нае.

— Товарищи мои верные, — только и мог проговорить недавний государь, останавливая коня и пристраивая его слева от Войки. — Как же я вас заждался! Выпьем сегодня? Отпразднуем встречу? Сердцу праздника хочется, пусть и пост на дворе.

— Можно и выпить, — серьёзно отвечал Войко, — выпить за помин души твоего дяди.

— За помин души? — удивился Влад. — Ты говоришь про моего молдавского дядю?

— Да, — сказал серб. — Дядя твой Пётр, младший брат твоей матери, скончался.

— Отчего? — продолжал спрашивать Влад. — Ведь он был ещё совсем не старый человек.

— Слухи ходят, что отравили его, — встрял Нае.

— Однако это точно не дело рук твоего врага Яноша, — добавил Войко. — Яношу совсем не выгодна была эта смерть. Не для того он свою сестру выдал замуж за твоего дядю. Тут скорее, кто-то из бояр постарался. Из тех, кто на ляхов оглядывается и хочет видеть Молдавию под покровительством ляшского короля, а не Яноша.

Веселье с Влада как ветром сдуло. "Что ж такое делается! — подумал он. — И там, в Молдавии, такие же бояре, которые ради своей выгоды готовы предать и отравить государя. Куда ни сунешься, везде одно и то же! Везде измена и убийство!"

— И кто же теперь правит в Молдавии? — наконец, спросил Влад.

Войко начал обстоятельно объяснять:

— Поначалу там заправлял Яношев военачальник. Чубэр некий — так его все называли. Он помогал твоему дяде сохранять власть, а когда твой дядя умер, то Чубэр постоял-постоял с войском в молдавских землях ещё месяца два, понял, что делать нечего, да и ушёл. А на престоле теперь сидит твой двоюродный брат Александр. Юноша ещё совсем. Сам ничего не решает. За него боярский совет правит. Однако все бояре ищут покровительства ляхов, поэтому ты, поскольку враг Яноша, при молдавском дворе легко приживёшься.

Велика и богата была Сучава, столица Молдавской земли. Если в остальной Молдавии многие жаловались на бедность, то в столице народ жил хорошо, потому что торговля в городе велась бойко, приносила хороший доход местным купцам и ремесленникам, а те охотно тратили заработанное, принося достаток всем вокруг, у кого они что-то покупали даже по мелочи.

Князья в столичном дворце сменяли один другого, а город будто не замечал этого — днём шумел, ночью затихал, иногда окутывался дымом пожаров, но быстро отстраивался и рос, рос.

После тихой и неторопливой жизни в глухой горной деревеньке Влад особенно ясно ощущал суету города, ещё только въезжая в его южные ворота. Такой ему помнилась и румынская столица, но не та, в которую он вернулся прошлой осенью, а та, которую он запомнил, когда вместе с отцом уезжал ко двору турецкого султана Мурата.

Между Сучавой и Тырговиште было много общего — такие же ничем не мощёные улицы, такие же белые дома-мазанки, такие же храмы на площадях. Вот только оборонительные стены в молдавской столице были сложены из камня, а не из кирпича. "Я почти как в родных краях", — думал Влад, миновав ворота.

Погода в тот день стояла хорошая. Небо сделалось по-весеннему ясным. Лишь иногда набегало стадо белых облаков, но вскоре, гонимое ветром, устремлялось дальше, и тогда яркое солнце снова могло озарять широкую улицу, по которой двигалось множество народа — в том числе и Влад, одетый в серый крестьянский кафтан с простой вышивкой вокруг ворота и на рукавах.

Сверху, из седла только и виделись войлочные и бараньи шапки, белые женские платки, чей-то холщовый заплечный мешок, чей-то вихрастый русый затылок. Иногда это людское море расступалось, чтобы дать проехать купеческим возам, следовавшим на гостиный двор, где с каждого воза возьмут пошлину, а товар из возов разместят на хранение.

Владу проехать не очень-то давали — иногда даже оглядывались и грозили кулаками, если его конь начинал особенно дерзко прокладывать себе путь к корчме, которая уже виделась впереди, на краю широкой торговой площади.

— Да куда ж ты ломишься! Осади! — говорили возмущённые прохожие, которых толкнули, а недавнему князю нравилось, что люди вокруг считают его ровней, не кланяются, шапок не ломают. От этого он чувствовал себя здесь своим, местным, ведь язык в Молдавии был почти тот же, что в Румынской земле, если не считать некоторые слова.

Войко и Нае ехали следом за господином, но держались не как слуги, а как друзья или попутчики. Въехав во двор корчмы, они даже обогнали Влада, но всё же любезно отвоевали ему место у коновязи, которое хотел занять ещё какой-то незнакомец.

В самой корчме оказалось людно, шумно, пахло нестиранной одеждой, кашей и жареным мясом. Между столами едва удавалось протиснуться, но Владу нравились и теснота, и галдёж, слышавшийся со всех сторон. За прошедшую зиму так надоели безлюдье и тишина!

Свободный стол удалось найти только потому, что четверо посетителей собрались уходить. Нае заботливо уложил на освободившуюся скамью три дорожных мешка и устало плюхнулся рядом:

— Надо бы комнату подыскать для ночлега, — сказал он, глядя на Влада, но не называя его господином. — Ишь народу-то сколько! К Пасхе что ли в столицу понаехали? Как бы все места не позанимали.

— Сейчас хозяин корчмы подойдёт — спрошу его, — задумчиво ответил недавний государь, но самого его заботило иное.

Затаённо жить в молдавской столице Влад не собирался. Ему хотелось непременно попасть ко двору, увидеть своего двоюродного брата Александра, нынешнего правителя Молдавии. Со слов Войки было известно, что при дворе не жалуют венгров и стремятся к союзу с поляками, поэтому Влад думал, не удастся ли уговорить молдаван отправиться в поход, дабы свергнуть в Румынии венгерского ставленника Владислава.

Надеяться на то, что молдаване согласятся, особо не стоило, но Владу следовало хоть попытаться. Ничего другого придумать он пока не мог. Вернее мог — оставалась возможность съездить в Турцию и попросить войско у султана, но это следовало делать лишь тогда, когда положение станет совсем безвыходное.

— Как думаешь к Александру попасть? — спросил Войко у Влада, когда все уселись за стол.

— Не знаю ещё, — ответил недавний государь. — Вот так просто заявиться, наверное, не выйдет, хоть мы с ним и родня.

— Можно составить письмо, а я отнесу, — предложил серб. — Только, думаю, ответа ждать придётся долго.

— Если письмо составлять, это надо делать с умом, — сказал Влад. — Не надо в письме говорить, что я уже здесь, в Сучаве. Надо сказать, что я лишь собираюсь приехать, если меня примут.

— Верно, — кивнул серб и оглянулся по сторонам. — Что ж хозяин корчмы-то всё нейдёт? Схожу что ли, потороплю его...

Влад тоже принялся оглядываться по сторонам и вдруг понял, что хозяин корчмы давно бы пришёл, если б не разбирался с неким смутьяном, который сидел за столом у дальней стены.

Лица смутьяна видно не было — только тёмные взъерошенные волосы. Голос звучал молодо — лет на тридцать или тридцать пять. А затем в воздухе мелькнула ладонь этого человека, которая выразительно хлопнула по столешнице:

— Ну, поверь мне в долг! Разве ты меня не знаешь?

— Знаю, — отвечал хозяин корчмы, дородный человек с длинными усами.

— Тогда поверь, а?

— Знаю, потому и не верю. Ты и без этого задолжал мне.

— Ну, а что ж мне делать, если у меня сейчас с собой денег нет!? — продолжал кричать смутьян. — Ну, нету! Хоть обыщи!

Корчмарь нависал над ним, уперев руки в бока, и Влад видел, что эти руки уже начали сжиматься в кулаки. Даже издали кулаки казались весьма внушительными по размеру.

— Нет денег — тогда снимай кафтан.

— Да как же? — смутьян опешил. — Мне нельзя по улице так идти. Я — лицо важное. Я к самому государю вхож. И что ж я, как голый оборванец, пойду? Не-ет!

— Раньше надо было думать, — возразил хозяин корчмы. — Вот тебе наука — сперва кошель свой проверяй, а затем пей. Тогда и долгов не наделаешь.

— Да ты всерьёз? Не надо. А? — просительно произнёс должник.

Меж тем корчмарь успел знаком подозвать двух своих помощников — тоже весьма крепких молодцев — и велел:

— Держи-ка его. Бережно. Сейчас мы с него мой кафтан снимем. Как бы не порвать.

Загремела лавка. Это должник вскочил с места, но деться было некуда, поэтому затевать драку смысла не имело:

— Не сметь меня трогать! Я — лицо неприкосновенное! Я к самому государю вхож...

— Ой, да знаем мы! — насмешливо ответил хозяин корчмы, а его помощники уже успели зайти смутьяну-должнику за спину и порывались ухватить под локти.

Тот не давался и даже, пробуя силы, резко наступил каблуком сапога одному из молодцев на ногу, но сразу получил предупреждающий тычок под рёбра. Затевать драку действительно не имело смысла, когда трое на одного.

— Да что ж это делается! — крик смутьяна, уже схваченного, раздался теперь на всю корчму. — Воры честного человека раздевают! Эй, люди...! Да что ж вы...! Ну, дайте кто-нибудь в долг...!

Хозяин корчмы начал деловито расстёгивать пуговицы на кафтане должника, когда рядом появился Влад и спросил:

— Сколько тебе не заплатил этот человек?

Хозяин, не отвлекаясь, назвал сумму.

— И ты из-за такой малости его позоришь? — спросил Влад, потому что сумма действительно показалась ему небольшой. По дороге из Сербии в Молдавии он выкопал часть зарытого клада, причём достаточную, чтобы чувствовать себя богачом.

— Для кого малость, а для кого — деньги, — не оборачиваясь, возразил корчмарь. — А ты не встревай. У самого-то деньги имеются? Или тоже задаром есть-пить пришёл?

— Имеются, — ответил Влад, достал из кошелька пригоршню серебра и, не считая, высыпал на край стола. — Хватит тут, чтоб долг покрыть?

Хозяин корчмы оглянулся на звук звенящей монеты, а затем с подозрением посмотрел на Влада, чей кафтан выглядел куда проще, чем кафтан смутьяна, у которого денег в кошельке не оказалось. Смутьян был одет как боярин, а тот, кто собирался заплатить за него — как крестьянин. Это ли не повод для подозрений! Однако взять деньги для корчмаря было выгоднее, чем пытаться продать кафтан, снятый с посетителя за долги.

Дородный усач наклонился над столом и медленно отсчитал из кучи серебра ровно ту сумму, которую назвал только что. В итоге на столе осталось ещё несколько монет.

Влад не собирался их забирать, но человек, которого он выручил, сгрёб их в кулак и протянул своему спасителю:

— Благодарю тебя, добрый человек. А это лишнее. Лишнего мне не надо.

— Что ж. Тогда возьму назад, — ответил Влад, принимая серебро и ссыпая обратно в кошелёк.

— Скажи, как тебя звать, и где найти, — продолжал недавний смутьян. — Я ведь теперь должен тебе. Верну, не сомневайся. Я же не пьяница какой-нибудь.

— Не пьяница? Однако тебя здесь знают, — заметил Влад, кивнув на корчмаря, который уже успел удалиться и теперь стоял возле того стола, где устроились Войко и Нае. Судя по всему, Владовы слуги беседовали с корчмарём на счёт еды и на счёт комнаты для ночлега.

— Ну, да, знают, — согласился смутьян и снова сел на лавку, с которой недавно вскочил, — однако я не пьяница. А если и пью, то со скуки. Не те нынче в Молдавии времена, когда можно полезным делом заняться, вот и маюсь.

— А что для тебя полезное дело? — спросил Влад, усаживаясь рядом на табурет.

— Ну, к примеру, было бы у меня хоть несколько сот хороших воинов в подчинении, уж я бы пользу принёс.

— Значит, ты — человек военный? — пожалуй, только теперь Влад взглянул в лицо своему собеседнику и мысленно отметил, что тот и вправду мог бы принести пользу в войске.

Смутьян смутьяну рознь, ведь есть такие, которые в заварушке всякий раз оказываются биты, а есть такие, которые сами умело машут кулаками, и поэтому битыми не оказываются. Человек, сидевший на лавке, принадлежал ко вторым.

Лицо его раскраснелось от выпитого вина, но глаза смотрели по-прежнему внимательно. Если попробовать ударить, успел бы уклониться, однако такое умение явно было не всегда. Над левым глазом обращала на себя внимание рассечённая бровь, которая давно зажила, но след остался. А вот нос этому человеку не ломали ни разу — тут сомневаться не приходилось. Да и по зубам он получал редко. Губы, пусть и полускрытые усами, не имели даже застарелых следов побоев. К тому же руки недавнего смутьяна ясно говорили, что они привычны к кулачному бою, а не только к тому, чтобы держать меч.

Конечно, этот человек и сам понимал, что воина определяют не по словам, поэтому на вопрос Влада ответил просто, полагая такую краткость вполне оправданной.

— Да, я воин.

— А когда мир, тебе скучно? — продолжал спрашивать Влад.

— В том-то и дело, что нет в Молдавии никакого мира, — грустно вздохнул смутьян. — Что ж это за мир, когда приходят к нам рати то от мадьяр, то от ляхов, и всё свои прядки норовят установить. А, глядишь, скоро и турки начнут приходить, и тоже со своими порядками.

С такими рассуждениями трудно было не согласиться. Особенно это касалось мадьярской, то есть венгерской армии, которая подчинялась Яношу Гуньяди. Янош любил везде навести свой порядок.

Влад задумался о Яноше, а смутьян повторил недавний вопрос:

— Так как же тебя зовут? Мне нужно знать, кому вернуть деньги.

Недавний румынский правитель не хотел раскрывать свою личность, да и деньгами он сорил вовсе не по доброте душевной:

— Можешь считать, что ты мне ничего не должен, если дашь совет, который окажется полезным.

— Что же я могу тебе посоветовать, если тебя не знаю?

— Ты тут кричал, что вхож к нынешнему молдавскому государю, а я как раз хочу к нему попасть. Вот и скажи, как мне пройти во дворец.

— А ты, оказывается, хитёр! — засмеялся смутьян. — Деньги, которые ты дал, чтобы заплатить мой долг, это и впрямь небольшая плата за ценный совет.

— Так что же? Посоветуешь? — улыбнулся Влад.

— А зачем тебе к государю? — теперь смутьян уже не смеялся, а пристально вглядывался в своего собеседника.

Влад молчал, но его новый знакомый начал сам отвечать на свой вопрос, проявив себя человеком наблюдательным:

— Нет, ты совсем не прост. Пусть на тебе простая одежда, но вот лицо у тебя не простое. Видно, что ты науки изучал. Ты, наверное, знатного рода? Но кто же ты? Может, твоя матушка в своё время приглянулась кому-то их прежних молдавских государей? У нас такие государи, что никогда случая не упускают. Если дальше так пойдёт, то государевых отпрысков станет больше, чем подданных.

Влад возмущённо нахмурился вопреки тому, что его собеседник почти угадал, ведь по материнской линии Влад действительно состоял в родстве с правителями Молдавии, последние лет двадцать постоянно сменявшими друг друга на троне. Все эти правители происходили из рода Мушатов, как и мать Влада. Однако она была не кто-нибудь, а законная дочь великого молдавского государя Александра Доброго, в честь которого, наверняка, получил своё имя нынешний молдавский князь Александр.

Княжну нельзя равнять с любовницей очередного недолговечного правителя. Влад уже думал возразить, но его собеседник примирительно улыбнулся:

— Нет? Ну, прости меня. Ты ведь сам ничего не говоришь, а я своим скудным умом соображаю, как могу... А если подумать... Нет, ну, конечно, ты не наследник кого-то из Мушатов. Будь у тебя право на молдавский трон, ты бы не добивался приёма у нынешнего государя, а сидел бы сейчас у мадьяр или у ляхов за столом и подговаривал бы их собирать войско, чтобы прийти в Молдавию и посадить тебя на трон.

— Это больше похоже на истину, — снисходительно отозвался Влад.

— Тогда кто же ты?

— Я потому и заплатил тебе за совет, чтобы ты меня ни о чём не расспрашивал, — усмехнулся недавний румынский государь. — Просто скажи мне, как попасть во дворец, и разойдёмся. Если твой совет окажется хорош, тогда скоро ты узнаешь, кто я, ведь при дворе мы встретимся. А если твой совет окажется плох, то, возможно, ты никогда меня при дворе не увидишь, а значит, имя моё тебе ни к чему.

Смутьян подумал ещё немного и, наверное, решил, что и впрямь незачем ломать голову:

— Ты вовремя приехал, — наконец, сказал он,— ведь совсем скоро Пасха, а на Пасху во дворце будет пир. Сначала все бояре вместе с государем пойдут в церковь на праздничную службу, а затем толпой повалят во дворец пировать. Если ты наденешь богатый кафтан, то стража тебя пропустит вместе с ними, и имени спрашивать не станет. Когда тут спрашивать, когда столько гостей!

— Благодарю, что надоумил, молдаванин, — улыбнулся Влад. — Совет хороший. Исполнить его будет легко.

После деревенской церковки главный храм молдавской столицы мог показаться очень просторным, но в нынешнюю, пасхальную ночь в этом большом храме было так же тесно, как в той церковке в горах, потому что молдавские бояре и их жёны набились под высокие каменные своды плотной толпой.

Влад в красном отцовском кафтане, теперь тщательно сберегаемом и надевавшемся только по особым случаям, стоял в правой части храма, где полагалось находиться прихожанам-мужчинам. Недавнего румынского государя оттеснили к самой стене и всё равно продолжали напирать, так что Влад вынужден был смиренно, но всё же с укором попросить:

— Братья, ради праздника не давите меня.

Влад пожалел, что не отличается высоким ростом, ведь увидеть происходящее перед входом в алтарь не мог, даже вытянув шею. Вот если б стоял на почётном месте, впереди всей толпы, то и не вспомнил бы о своём росте! Однако незнакомца, даже подобающе одетого, на почётное место никто не пустит. Приходилось мириться с тем, что за ходом службы удаётся следить лишь на слух — по басовитым возгласам митрополита, священников и дьякона, а также по пению хора, состоявшего сплошь из отроков с высокими чистыми голосами.

Влад видел только боярские затылки, тщательно причёсанные и приглаженные, а также часть стены с древней, потемневшей и потрескавшейся росписью. Впрочем, затылки и роспись он видел смутно, ведь ночью в храме, несмотря на зажжённые свечи, царил полумрак.

Пасхальная ночь была безлунная, только звёзды ярко блистали на небе, не освещая землю, поэтому Владу не составило большого труда затесаться в толпу знати, совершавшей вместе с клиром крестный ход вокруг храма. Стража, призванная отделить знать от простолюдинов, также собравшихся возле храма на площади, ничего не заметила.

Затем церковнослужители и прихожане вошли в храм, а Влад последовал туда вместе со всеми, но теперь стоял в толпе один, предоставленный сам себе — никого знакомого здесь не обнаружил. Даже святые, изображённые на стене в ряд, будто воины в строю, казались незнакомыми, а их имена, написанные возле нимбов белой краской, не удавалось разобрать.

Наверное, не только Влад чувствовал себя так, ведь в толпе бояр мало кто знал друг друга. В Сучаву по случаю восшествия на престол нового государя съехались многие знатные люди, которые прежде жили в своих поместьях, но теперь надеялись, что смогут занять должность при дворе.

Недавний румынский государь, следя за ходом службы, вдруг услышал, как по соседству двое неизвестных тихо разговаривали:

— Сам-то откуда?

— Из Нямца.

— А ты?

— Из Хотина.

— Первый раз здесь?

— Нет, но в прошлый раз не повезло.

— А я в прошлый раз не был, но теперь хочу счастья попытать.

— Тихо вы, — сказал кто-то третий. — Служба же идёт.

Все замолчали, а Влад подумал, что под "прошлым разом" должен разуметь недолгое правление своего дяди Петра, поддержанного Яношем Гуньяди и неожиданно умершего. Теперь же оба боярина, обсуждавшие свои дела во время церковной службы, явно хотели пристроиться у нового государя — Александра.

Заходя в церковь, Влад всё же смог разглядеть этого Александра, своего двоюродного брата, и потому сейчас, даже оказавшись заслонённым чьими-то спинами, мысленно продолжал его видеть. Новый молдавский князь, которому едва исполнилось двадцать лет, стоял на почётном месте, недалеко от Царских Врат, облачённый в богатый кафтан, расшитый золотом, а светлые волосы, ниспадавшие на плечи, тоже казались почти золотыми.

Также мысленно Влад видел, что неподалёку, на левой половине храма, где положено стоять женщинам, находилась государева матушка — вдовица, облачённая в чёрные одежды монахини. Наверное, приехала из своей обители, чтобы помочь сыну устроить во дворце пасхальный пир, и тотчас по окончании праздника соберётся ехать обратно.

Вокруг Александра, конечно, толпились избранные бояре с сыновьями, а жёны и дочери избранных собрались вокруг матери князя. Об этом можно было судить по облаку света перед Царскими Вратами, которое создавалось зажжёнными свечами в руках княжеской семьи и избранного боярского круга. Держать в руках свечи — пасхальная традиция, но плотная толпа за спинами избранных не могла её соблюсти. Приходилось слишком тесниться, и существовала опасность поджечь кого-нибудь. Вот почему церковь озарялась светом не вся, а только та часть, где стояли наиболее знатные прихожане.

Влад, пока что далёкий от них, тоже стоял без свечи, и вдруг подумал, что слишком самонадеян и зря рассчитывает легко попасть к молдавскому князю в приближённые. Просто предстать перед Александром, назваться родственником и попросить убежища вряд ли могло оказаться достаточно, чтобы тебя приняли при дворе и не выгнали из Сучавы. Требовалось за короткое время ещё и подружиться с Александром так крепко, чтобы этот юноша проявил неподдельное участие к судьбе румынского беглеца. Только тогда бояре из княжеского совета не стали бы требовать, чтобы беглец уехал.

Пусть Войко говорил, что в Молдавии нынче не любят венгров и врага венгров примут наверняка, следовало помнить, что бояре всегда осторожны и могут побояться злить Яноша Гуньяди. На гостеприимство казался способным лишь Александр, который действовал бы не по расчёту, а по зову благородного сердца.

Так рассуждал Влад, краем уха следя за ходом службы, но пока не мог придумать, как исполнить свой замысел и понравиться родичу, ведь ничего не знал об Александре — о его привычках, пристрастиях. Запоздало понял, что следовало расспросить об этом незнакомца в корчме, но теперь уже ничего нельзя было поделать, разве что этот незнакомец отыскался бы среди толпы в храме.

Надеяться на встречу и подсказку особо не стоило, но времени для самостоятельных раздумий пока хватало, ведь нынешнее богослужение стало долгим. По окончании утрени почти сразу началась литургия, и из храма никто не выходил — все старательно перебарывали усталость.

Очевидно, из-за усталости такое оживление в толпе вызвало "слово" Иоанна Златоуста, которое читал с амвона митрополит. В речи Златоуста среди прочего говорилось об обильной трапезе, которой надобно насладиться. Правда, тут же пояснялось, что речь идёт о пире веры, но большинство собравшихся явно предвкушали праздничное застолье в княжеском дворце, которое ожидалось по окончании богослужения — люди сразу зашушукались, заволновались.

"Попасть на пир — полдела, — меж тем продолжал размышлять Влад. — Главное, чтоб не выгнали. Не даром говорят, что незваному гостю всегда сесть некуда".

И вот служба окончилась.

Когда всё вышли из храма, было уже раннее утро. На улице оказалось очень свежо, прохладно. Солнце поднималось из-за куполов храма, отбрасывавших на вытоптанную землю перед папертью тёмные, почти чёрные тени.

Пасха — светлый праздник, но Влад замечал лишь тёмное — не огонь свечей, а темноту вокруг них; не солнце, а тени. Всё из-за того, что нынешнее празднество странным образом напоминало об отце и старшем брате, а точнее — о боярах, по вине которых отец и брат умерли.

Влад как высокородный человек привык, что бояре всегда обращают на него внимание, а теперь он стал для них будто невидимым, но это новое положение позволило ему услышать то, чего не доводилось слышать прежде — как бояре говорят о государях.

— Пир решил закатить, а у самого казна пустая, — ехидно проговорил один приезжий, глазами указывая на Александра. — Лучше б поберёг последние гроши на случай войны. А то денег не станет даже на порох.

— Тебе-то что? — усмехнулся другой. — Когда угощают, так ешь-пей вволю. Не у тебя же казна оскудеет.

Да, молдавские бояре, даже не входившие в избранный круг, чувствовали себя вольготно и говорили об Александре весьма дерзко. Влад же думал о боярах румынских: "Наверное, именно так они о моих родичах рассуждали, твари двуличные. В глаза говорили одно, а за глаза — другое". Ему хотелось окрикнуть нынешних бояр, назвать своё имя и спросить, как они смеют разговаривать непочтительно, но он сдерживался.

Александр меж тем христосовался с наиболее знатными боярами и дарил им куриные яйца, окрашенные в красный цвет и покрытые росписью. Князь вынимал свои подарки из корзины, покоившейся на руках у слуги, причём для кого-то вынимал не одно яйцо, а по два и по три, желая почтить особо.

Матушка князя точно так же поздравляла боярских жён и дочерей. Она первая заметила, как из храма вышел митрополит и священники, успевшие снять богослужебные одежды и остаться в чёрных монашеских.

Александр, обернувшись по слову матери, похристосовался с митрополитом, но яйцо владыке подарил не крашеное куриное, а отлитое из чистого золота.

Влад, стоя за спиной кого-то из бояр, опять услышал дерзкие речи — некий наглец в синем кафтане хмыкнул и сказал соседу слева, одетому в зелёный кафтан:

— Видал, что владыке досталось? Неужто, Александр хочет показать, что не беден? Кого обмануть решил? Или надеется, что мы подумаем, будто он сам научился яички нести, да не простые, а золотые?

Народ, собравшийся на площади, тоже ждал своей очереди получить от Александра что-нибудь. Впрочем, только сейчас, при свете солнца, Влад увидел, что это не просто люди, а бедняки и даже нищие. Судя по всему, они надеялись получить не яйца, а деньги.

Недавний румынский князь не мог избавиться от подозрения: "А вдруг эти оборванцы — такие же притворщики, что и я? Вот я надел дорогую одежду и потому нахожусь среди бояр. А если б надел рубище, то мог бы так же оказаться среди нищих и получить подаяние, которое мне не положено. В этой толпе наверняка много бездельников и даже разбойников, которые пришли сюда в надежде, что удастся получить от государя золотой. Для них даже один золотой — богатство".

Наконец, стража расступилась, чтобы несколько десятков счастливцев могли прорваться к молдавскому государю, сказать "Христос воскрес" и получить милостыню. Между нищими едва не дошло до драки, но Александр отнёсся к этому спокойно и, опустошив свой кошелёк, вместе с митрополитом и матерью отправился пешком во дворец.

Бояре и боярские жёны, следуя за своим князем, тоже на ходу одаривали милостыней, кого успевали, но нуждающиеся, даже получив подаяние, почему-то не отставали, а продолжали идти по улице вместе со всеми.

Влад понял, в чём причина, как только миновал широкие, настежь распахнутые ворота княжеского двора — во дворе, прямо перед дворцовой хороминой были накрыты столы. Пусть угощение на них стояло самое простое, но беднякам казалось довольно и этого — возле столов началась толкотня и давка, а Александр и его знатные гости, уже не обращая внимания на чернь, взошли на крыльцо и проследовали в пиршественную залу.

Влад старался держаться спокойно. Ему почему-то всё время казалось, что сейчас его кто-то грубо окликнет:

— А ты куда? — или даже схватит за руку, однако ничего этого не произошло.

Место на лавке непрошенный гость, к своему удивлению, нашёл без всякого труда. Собравшиеся бояре знали друг друга плохо, поэтому не спорили меж собой, кому положено сидеть ближе к князю, а кому — ближе к дверям.

Конечно, пробраться в дальний конец залы, где стоял княжеский стол и столы избранных бояр, можно было даже не пытаться, но середину и пространство возле дверей гости могли делить, как хотели.

Государева матушка, а также боярские жёны и дочери кушали отдельно в другом зале, так что мужчины, не боясь женских ушей, стали вести себя вольнее. Иногда в речи прорывалось крепкое словцо.

Стало шумно. К тому же перед столами стояли музыканты и играли, кто на чём — тут были и флейты, и дудки, и гусли. Эта музыка заглушала голоса. Расслышать друг друга могли лишь собеседники, сидящие бок о бок. Никто уже не боялся оказаться услышанным посторонними, и потому речи сделались злее — особенно после второй чарки вина:

— Глянь-ка, как гордо восседает. Будто всё ему нипочём, — говорил один боярин другому, указывая краем кубка на Александра. — Посмотрим, долго ли просидит.

— Вот-вот, — согласился товарищ, разламывая ягнячью ногу, и спросил небрежно. — А отец-то Александров отчего умер? Молодой же был.

— Да кто его знает. Может, от яда, — сказал первый боярин.

Услышав про яд, Влад невольно начал прислушиваться лучше.

— А почему от яда? — продолжал спрашивать второй. — Может, хворь напала.

— Знаем мы эти хвори, — усмехнулся первый боярин. — Что-то у нас все государи хворые. Тебя послушать, так они как чихнут, так сразу с ног валятся, и прямо в гроб.

— Я такого не говорил, — возразил второй.

— Да разве от хвори может быть такое, что у нас творится! — продолжал первый боярин вполголоса и тут догадался. — Так тебя же при дворе не было — ты не знаешь ничего...

— Ну... чего-то знаю, а чего-то не слышал, — уклончиво ответил второй.

— Так я тебе расскажу, — раздобрился первый. — В позапрошлом году дядя Александров умер. А в прошлом году совсем худо было. Только одного покойника успевали проводить, так ему вслед — новый. Весной отец Александров умер. Летом — старший брат. Осенью — ещё один дядя. Слава Богу, год кончился. А теперь поглядим, доживёт ли сам Александр хоть до лета.

Услышав такое, Влад, которому всё вокруг казалось мрачным, вдруг почувствовал, будто погрузился в тёмный омут — свет померк перед глазами, а голоса и музыка сделались далёкими, нечёткими.

Чтобы избавиться от странного наваждения, недавний румынский государь сильно тряхнул головой, дёрнул плечами, как будто хотел вынырнуть. Затем сам не заметил, как вскочил, да так неловко, что ударился ногой о край столешницы. Сдвинувшийся стол громыхнул; каждое блюдо, плошка и чаша на тонкой скатерти стукнули или звякнули, чуть подпрыгнув.

Опомнившись, Влад увидел, что беседа прекратилась, и даже музыканты смолкли, причём все смотрят на него, стоящего перед столом, где по скатерти на пол стекало пролитое красное вино. Что тут было делать?

Влад взял со стола свой кубок, ещё не пустой, и провозгласил:

— Пью за здоровье и удачу моего венценосного брата Александра. Живи долго, брат. Правь долго. Пусть казна твоя полнится золотом, пусть боевая слава год от года множится, а у тех, кто злословит о тебе, пусть языки отсохнут.

— Ты мой родственник? — удивился Александр, наклоняясь вперёд через свой стол, чтобы лучше разглядеть незнакомца. — Кто же ты?

Влад назвался, и никто вокруг не усомнился в истинности его слов. Наверное, смотрели на него точно так же, как недавний знакомый в корчме, и мысленно отметили, что по лицу и по повадкам "государев родственник" явно похож на человека из знатного рода.

Влад меж тем добавил:

— В прошлом году был я государем, а сейчас — не государь и потому решил вот явиться в гости запросто, — затем он оглядел стол перед собой. — Ты уж прости, брат, побуянил я немного — со столом повоевал. Толкнул его, а он не упал, и потому не знаю я, кто победил — он или я.

Недавний румынский государь виновато развёл руками и улыбнулся с нарочитым простодушием, так что многие в зале улыбнулись, а некоторые беззлобно засмеялись.

— Мои столы победить непросто. Они и не таких буянов выдерживали, — отозвался Александр, добавив. — А ты, брат Влад, раз уж там навоевался, иди теперь сюда, сядь рядом со мной. Наверняка, тебе есть, что рассказать про свою жизнь, вот и расскажешь, а я и мои гости послушаем.

По правую руку от Александра находился митрополит — владыка восседал в таком же резном кресле с высокой спинкой, как сам молдавский князь, и, наверное, сегодня чувствовал себя хозяином праздника наравне с Александром.

Владу показалось, что митрополит только что говорил о чём-то духовном, а молодому государю это слушать порядком наскучило — поэтому-то Александр и решил пригласить за стол своего внезапно объявившегося родича.

Тем не менее, гостю следовало проявить к духовному лицу уважение. Резные кресла митрополита и Александра, а также боярские скамьи рядом с ними стояли плотно, так что сбоку было не подступиться, а приветствовать владыку, зайдя тому за спину, казалось неудобно, поэтому Влад, ещё не дойдя до княжеского стола, остановился, поклонился в пояс:

— Христос воскрес, владыка.

— Воистину воскрес, сыне.

Протягивать руку для поцелуя через стол тоже было неудобно, поэтому сидящий митрополит просто осенил Влада крестным знамением.

— Давай, садись, брат, — нетерпеливо сказал Александр, раскрасневшийся от вина и потому сам уже склонный буянить.

Митрополит посмотрел на князя неодобрительно, поэтому Александр добавил:

— Продолжим пир, которым святой Иоанн Златоуст велел нам насладиться!

Александр выделил Владу место слева от себя, так что боярам, восседавшим на почётной скамье, пришлось немного потесниться.

— Так откуда ты приехал? Из Тырговиште? — спросил молдавский князь, который до сих пор явно не интересовался румынскими делами.

— Нет, Тырговиште я покинул ещё осенью, спасаясь от убийц, преследовавших меня, — ответил Влад. — Зимовал я в горах, а теперь вот к тебе явился.

Влад рассказал Александру всё подробно — и про то, как по вине Яноша Гуньяди лишился отца и старшего брата, и про то, как вместе с турками недавно возвращал себе престол. Поведал и обо всём, о чём удалось узнать по приезде в Тырговиште. Даже про свою невесту, которая сгорела, поведал. Затем рассказал и про осенние приключения, когда едва не попался людям Яноша и вынужденно пережидал некоторое время в сербской глухомани.

— А надолго ли господин Влад в наши края? — вдруг спросил один из Александровых бояр.

Этим вопросом боярин явно намекал, что гостю лучше уехать поскорее, но Влад, предвидя такие речи, даже не обернулся в сторону говорившего, а продолжал обращаться к Александру:

— Скажу, как есть, брат — ехать мне особо некуда. К туркам разве что могу податься, но не хочется опять жить у поганых. Думаю, не для того Господь избавил меня от их гостеприимства, чтобы я снова к ним вернулся.

— Ну, так оставайся здесь, в Сучаве, сколько захочешь, — махнул рукой Александр. — Завтра на охоту поеду. Поехали со мной.

— С радостью, брат.

Александр явно увлёкся повествованием — особенно внимательно слушал про то, как Влад осиротел и лишился старшего брата. Молдавский князь хмурился и будто спрашивал: "Неужели, правда? Не сочиняешь ли?" Он ведь и сам недавно пережил подобное, пусть в разговоре об этом не помянул, но Влад помнил слова молдавских бояр: "Прошлой весной отец Александров умер. Летом — старший брат".

Влад рассказывал, что чувствовал тогда, а Александр слушал и понимал — нельзя такое придумать. Так может рассказывать только тот, кто сам подобное пережил. "Я-то всё гадал, как сдружиться со своим родичем и как ему понравиться, — отметил про себя недавний румынский князь. — А оказалось, мне следует просто быть самим собой, потому что мы с Александром — будто отражение друг друга. Смерть вокруг нас ходит, и раз уж одинаковые у нас с ним беды, то кто меня поймёт, как ни он!"

Когда Влад покинул пиршественную залу, время перевалило за полдень. Можно было и ещё остаться, но тогда пришлось бы последовать примеру многих бояр, которые, устав после пира и бессонной ночи, спали прямо в углах залы, на лавках в коридорах дворца или во дворе, где накрытые столы давно опустели, поэтому бедняки и нищие разошлись восвояси.

— Ну, что господин? — спросил Войко, который, как оказалось, ждал возле дворцового крыльца и тут же подхватил господина под руку, когда тот, чуть пошатываясь, спустился по ступенькам.

— Лошадей ты, надеюсь, не привёл? — спросил Влад.

— Нет, — коротко ответил серб.

— И правильно. Пешком пойду. Так хмель быстрее выветрится. Завтра мне с моим братом Александром на охоту ехать.

— Хорошая новость, — обрадовался слуга.

— Со мной поедешь.

— Как прикажешь, господин. А в котором часу?

— Не сказали, — ответил Влад и, присев на последнюю ступеньку крыльца, устало привалился правым плечом к резному деревянному столбу. — Пойди, узнай у Александровых слуг, когда их господин завтра на охоту собирается. Заодно узнай, на кого охотиться будем.

— Господин, может, сперва я тебя до корчмы доведу? — спросил Войко.

— Нет, сейчас узнай, а я тут посижу. Иди, — Влад устало махнул рукой. Его, как и всех недавних участников застолья, клонило в сон, поэтому Войко, видя это, не стал больше спорить, взбежал на дворцовое крыльцо и скрылся в дверном проходе.

После удачного разговора с Александром румынский беглец должен был вздохнуть с облегчением, ведь теперь ехать в Турцию не требовалось, однако на сердце легче не стало. Влад вдруг понял, что в прежнем неопределённом положении чувствовал себя куда спокойнее, а всё потому, что помнил о своём одиннадцатилетнем брате Раду.

Раньше, пока ещё не было твёрдой уверенности, что удастся остаться в Молдавии, Влад говорил себе, что, может быть, вернётся ко двору султана. Да, ехать туда казалось бесполезно, ведь султан не дал бы новое войско. К тому же турецкий правитель мог разгневаться на своего "барашка", не удержавшегося на румынском троне, и даже при самом благоприятном стечении обстоятельств не оказал бы тёплого приёма. Да, пришлось бы провести долгое время в тоскливом ожидании, пока султан Мурат сменит гнев на милость, и всё же, вернувшись в Турцию, Влад мог бы утешаться тем, что не бросил своего брата. А теперь получалось, что бросил.

То и дело возникала мысль: "Я не поеду к туркам ни в этом году, ни в следующем, а Раду всё равно станет меня ждать". Младший брат казался ещё слишком несмышлёным, чтобы понять, почему старший не едет. Раду мог даже озлобиться, решить, что старший забыл его. И, наверное, поэтому старший должен был как-то дать знать о себе. Например, через письмо.

Влад подумал, что мог бы отправить Войку на юго-восток — туда, где река Нистру впадает в Чёрное море. Там находилась крепость Албэ и торговый порт, куда часто приезжали купцы-греки. Эти купцы торговали и в турецкой столице — в Эдирне, поэтому Войко мог бы найти какого-нибудь честного купца, который на небольшую мзду согласился бы передать письмо... нет-нет, не во дворец. Послание можно было передать настоятелю православного храма в греческом квартале Эдирне — того храма, куда Раду вместе со слугами-греками каждое воскресенье ходил послушать обедню.

Пока Влад жил в Турции, он и сам ходил туда вместе с братом. Настоятель, седой старик, не был для них совсем уж чужим человеком. Этот старик хорошо помнил всех своих прихожан, поэтому передал бы письмо именно тому, кому оно предназначено.

Старик делал много добрых дел. К примеру, предоставлял кров паломникам, которые, несмотря на все опасности путешествий через Турцию, следовали по её землям в Иерусалим. Паломники ночевали в церковном дворе, а иногда — прямо в храме, и Влад поначалу не одобрял такого, считая, что храм — не корчма, но со временем стал судить об этом иначе.

Ночевать в храме или, по крайней мере, внутри его ограды для христиан казалось безопаснее, а само здание от них совсем не страдало. Даже если кто-то вдруг решил бы украсть в церкви что-нибудь, то не обнаружил бы ничего ценного. Внутреннее убранство этого дома Божьего отличалось крайней скромностью, а снаружи и вовсе казалось похожим на амбар, потому что не имело ни одного креста на крыше, "дабы не смущать взор правоверных мусульман".

Когда братья только-только оказались в Турции, Влад ходил в этот храм один. Обедня, которую служили на греческом, а не на славянском языке, была непонятна, но зато столько всего интересного попадалось по дороге в храм и обратно! Шумный пёстрый восточный город — там всегда есть, на что посмотреть!

Пусть султанские слуги-греки, присматривавшие за Владом, не давали надолго останавливаться на улице и глазеть по сторонам, но прогулка всё равно давала много, ведь после того, как отец оставил сыновей у султана, а сам уехал в Румынию, Влада и Раду почти не выпускали из дворца. Посещение храма по воскресеньям стало единственным достойным предлогом, чтобы покинуть дворцовые стены и увидеть окружающий мир.

Когда Раду исполнилось восемь лет, братья стали ходить в храм вместе. Старший брат поначалу боялся, что младшему не понравится ходить по шумным пыльным улицам, а в храме мальчик заскучает, начнёт хныкать, но нет. По дороге в храм младший с такой же жадностью оглядывался по сторонам, а в храме даже умудрился выучить те греческие фразы, которые в ходе службы время от времени повторялись. Раду не понимал смысла того, что запомнил, а просто подражал гнусавой речи старого священника-настоятеля, что звучало очень забавно.

И вот теперь, находясь в Молдавии, Влад представлял, как тот самый старик передаст одиннадцатилетнему Раду запечатанный лист со словами, что это весточка от старшего брата.

Младший, конечно, обрадуется и, может, даже успеет взять письмо в руки, но оно будет тут же отобрано. Отберут султановы слуги-греки и скажут, что сперва это должны прочитать в канцелярии их повелителя. Раду, ошарашенный, посмотрит на них, воскликнет: "Отдайте!" — затем подумает, что письмо могут не вернуть совсем, и заплачет.

Влад с грустью сознавал, что так и будет, потому что нечто подобное уже случалось — с посланиями, которые он и Раду в своё время получали от отца.

Родитель, отвезя сыновей в Турцию, о них не забывал. Он отправил им первое письмо в тот же год, и, по правде сказать, Влад и Раду, оказавшись у султана летом, не ожидали, что уже в начале осени получат от родителя весть. На самом же деле ничего удивительного тут не было — осенью к турецкому двору приехали бояре из Тырговиште, чтобы привезти дань, а заодно привезли княжичам отцовское послание.

Изначально бумагу скрепили печатью, но Влад получил письмо уже распечатанное. Слуги султана прочли и даже не потрудились скрыть это! Вот наглость!

Наверное, родитель предвидел подобные вещи и поэтому обращался к сыновьям так, как делал бы это при посторонних. Даже выглядело послание чересчур красиво, будто написано напоказ: очень разборчиво выведенные слова, ровные строчки, красная буквица в начале, а в конце — большая красная подпись на весь остаток листа, сделанная уж точно не отцовой рукой. Такие подписи ставились на указах и грамотах, чтобы кто-нибудь самочинно не приписал в конце ничего лишнего.

В своём письме, составленном, как государственная бумага, по-славянски, отец обращался по очереди к каждому из сыновей, "гостивших" в Турции и призывал проявить терпение. Особой теплоты в этих словах не чувствовалось, а тон казался поучающий.

За время пребывания в Турции Влад и Раду получили три таких письма — в тот год, когда приехали, затем осенью на следующий год и ещё через год, опять же осенью. Вскоре после отправки третьего письма отец умер.

Влад уже после получения скорбной вести не раз перечитывал все три письма, надеясь найти там скрытую сердечную теплоту, но не мог. А ведь ни минуты не сомневался, что своих сыновей родитель любил! Казалось непонятным — почему письма такие холодные.

И вот теперь Влад понял, что его собственное письмо к Раду получится таким же. О чём он мог сказать брату? О том, что сожалеет о разлуке? Это могло оказаться истолковано, как скрытое намерение выкрасть младшего брата из Турции.

Можно было честно сказать маленькому брату, чтоб не ждал скоро, но это тоже истолковали бы превратно — если Влад избегает возвращаться, значит, не считает турков друзьями и ищет себе других друзей. То есть, когда "барашек" всё же окажется в Турции, ему это припомнят.

Но что же в таком случае старший брат мог сообщить младшему? Лишь дать наставления, то есть сказать, чтоб был терпелив и во всём проявлял покорность султану. Получилось бы такое же послание, как у отца. А следовало ли отправлять такое?

Поразмыслив, Влад решил не отправлять письмо вовсе.

Охота, на которую Александр пригласил Влада, оказалась охотой на волков, ведь этих серых разбойников следует истреблять во всякое время года. Уж очень жадны волки до домашней скотины. Им она милее, чем лесная живность, а значит — крестьянам убыток.

"Что ж. Если от государевых забав селянам польза, то это хорошо", — размышлял Влад, когда вместе с Александром рано поутру ехал прочь из города по широкой наезженной дороге, уже оставив позади и крепостные стены, и пригород.

А ещё невольно пришла мысль, что двоюродный брат, несмотря на оскудение в казне, на свою псарню денег не жалел. У молодого молдавского князя оказалось псов великое множество, и первыми обращали на себя внимание волкодавы. Восемь огромных псов, заросших длинной светлой шерстью, так что даже глаз было не видно. Зато волк прокусить такую шерсть едва ли сумел бы.

Как объяснил Александр, в его охоте эти псы считались главными:

— Волка без них не добыть, — сказал он. — Копьём серого не достать. Даже если и подпустит он тебя так близко, чтобы попробовать ткнуть, увернётся ведь. Вёрткие твари! Стрел волк тоже не слишком боится. Шкура у него крепкая — не как у вепря, но всё же. Стрела этого разбойника только уколет. Ему такая рана — пустяк, да и попасть надо ещё суметь. Остаётся собаками травить. Но только этих..., — молдавский князь любовно посмотрел на волкодавов, невозмутимо бежавших возле лошади начальника псарни, — этих я под конец спускаю. А сначала гончие в дело идут.

Гончие в отличие от волкодавов были небольшими, все пятнистые, вислоухие, вертлявые. Иногда они принимались тявкать, но это многоголосое тявканье казалось странно мелодичным, не резало слух и не пугало лошадей.

Разве что один не в меру ретивый кобелёк пару раз норовил подскочить к Владову вороному и облаять, на что конь поворачивал голову, начинал прижимать уши и щёлкал зубами — дескать, я тоже кусаться умею.

— Хорошие кони. Турецкие? — спросил Александр, с видом знатока оценив вороных, на одном из которых восседал Влад, а на другом — Войко.

— Да, подарок от султана, — ответил Влад. — Мне говорили, что такие обычны в землях, где находятся главные мусульманские святыни. Но это очень далеко. Вряд ли султан привёз этих коней оттуда. Наверное, у себя где-нибудь разводит.

Кони и впрямь отличались от местных формой голов и странной привычкой держать хвост трубой во время бега, будто коты. Влад даже подумывал продать этих жеребцов и купить обычных, но теперь, когда двоюродный брат позволил жить в Молдавии, продавать было ни к чему, пусть кони и казались очень приметными.

Прошлой осенью, спешно покидая Тырговиште, Влад не оставил их только по той причине, что других для себя не нашёл. По пути из Сербии не продал, потому что таких дорогих коней быстро не продашь, а теперь казалось хорошо, что так сложилось.

"Жалко было бы лишиться их. Резвые, под седлом удобные. Может, и на охоте службу сослужат?" — думал Влад, а его двоюродный брат уже забыл о конях и опять рассказывал о предстоящей охоте.

Александр увлечённо объяснял, что есть у волка одна слабость — он всегда возвращается по своему следу. Поэтому если волк уйдёт в лес и заляжет там на днёвку где-нибудь в буреломе, то оттуда станет уходить тем же путём, что и пришёл.

Вот для этого и нужны были гончие. С их помощью выгоняли волков из дневного укрытия, а на волчьей тропе поджидал Александр со своими волкодавами. Тут-то и начиналась самая потеха.

Волк — быстроногий зверь. Волкодавы не всегда могли за ним угнаться, но благодаря гончим серый оказывался утомлён, и мог стать добычей, а затем Александр довершал дело.

Обычно на одного волка спускали двух волкодавов — так полагалось, но бывало, что на одного волка двух собак оказывалось мало.

— Такой зверь живучий, — рассказывал Александр. — Два пса его к земле прижмут, а он ничего. Приходится его прямо из-под собак ножом резать. Да и то изловчиться надо, чтоб собак не стряхнул и не убежал. А то бывало. Вот Косма не даст соврать, — молдавский князь указал на начальника псарни.

Косма оглядел волкодавов, бежавших возле его коня, кивнул и добавил:

— Но это чаще бывает, когда волка возьмут гончие. Бывает, схватят аж вчетвером, а он их стряхнёт и убежит.

Помощники начальника псарни, которые ехали следом, окружённые сворой гончих, наверное, тоже могли что-нибудь рассказать, но скромно молчали. Говорил в основном Александр, и успел рассказать много, потому что путь к месту охоты был неблизкий.

Лишь во втором часу после полудня охотники прибыли в некую деревню, и, судя по тому, как хорошо здесь знали Александра, молдавский князь получил её во владение задолго до своего помазания. Все знали и то, зачем он пожаловал, поэтому вокруг князя всё совершалось по давно заведённому порядку.

На самом въезде встретил местный староста и другие важные люди села. Встретили с караваем и солью, благодарили, что Александр избавляет их от волчьей напасти, а затем проводили в княжий дом.

Дом оказался большой, с большим двором и большими деревянными резными воротами, но в общем мало отличался от прочих деревенских мазанок с крышами из дранки. Вот почему казалось неожиданно, что в этом доме так же, как принято во дворце, откуда ни возьмись, появились слуги. Они приняли коней, а затем подали князю и остальным умыться.

— Собак кормить не вздумайте, — строго сказал Косма, наблюдая, как гончих и волкодавов отводили на обустроенный для тех отдельный двор.

В большой комнате уже ждал накрытый стол. В котле, только-только вынутом из печки, дымилась похлёбка из кислой капусты и свинины, однако Влад тогда ещё не знал, что кислая капуста хороша, чтобы избавиться от похмелья. Как позже оказалось, эту похлёбку Александр весьма любил.

Грузная пожилая женщина поспешно выставляла на белую скатерть некие плошки, а, увидев вошедшего князя, с трудом согнулась в поклоне:

— Доброго дня тебе, господин. Садись, покушай. Я и пирожков твоих любимых напекла.

Александр с гордо вскинутой головой переступил через порог, перекрестился на иконы, сел, широко расставив руки, положил ладони на скатерть. Казалось, в этой деревне он чувствовал себя господином куда больше, чем в Сучаве. Здесь молдавский князь забывал о государственных делах и боярах. Никто в этой деревне не шептался у него за спиной, все уважали.

Деревенский староста и остальные, кто встречал князя и провожал в дом, не скрывали, что почитают за великую честь сесть со "своим благодетелем" за один стол. Однако, получив приглашение присоединиться к трапезе, они посидели совсем не много, пожелали Александру доброй охоты и, кланяясь, ушли.

Влад и Александр устали с дороги, поэтому говорили мало. В таких случаях развязать языки собеседникам обычно помогает вино, но пить накануне охоты не полагалось.

Молдавский князь, судя по всему, только и думал что о предстоящей забаве, но вот румынский гость думал совсем о другом: "Не слишком ли опасную дорогу выбрал Александр? У него кругом враги, а он почитает за лучшее не замечать их. Посвящает время развлечениям, а государственные дела заброшены".

Влад всё-таки решился спросить о молдавских боярах. А когда ещё спрашивать? Не в Сучаве же, где князь окружён этими самыми боярами и их слугами со всех сторон! Здесь, по крайней мере, все свои.

— Скажи, брат, а как думаешь править? — начал недавний румынский князь. — Я не для того спрашиваю, чтобы дать совет, а для того, чтобы поучиться у тебя. Сам я, ты знаешь, пробыл на своём троне всего месяц. Вот хочу увидеть на твоём примере, как можно удержаться дольше.

— А чего тут учиться? — отозвался молдавский князь. — Да, я знаю, что у меня казна пустая, но ничего не могу с этим поделать. Главное — дотянуть до осени, когда придёт время собирать подати. Тогда казна моя наполнится, и я смогу выплатить жалование тем, кому задолжал, и оплатить то, что сейчас беру у торговцев под честное слово. Вот и вся наука.

— А бояре? — осторожно спросил Влад.

— А что бояре?

— А если они не захотят, чтобы ты дотянул до осени?

Александр вздохнул:

— Не буди собаку, которая спит, тогда она не укусит. Государь должен делать то, что должен, и не лезть в то, во что лезть не следует.

Влад покачал головой:

— Я слышал очень печальные рассказы. В прошлом году смерть собрала слишком богатый урожай с вашего родового древа. И мне невольно вспомнился мой отец.

— Да, ты говорил вчера... — начал было молдавский князь, но Влад помотал головой:

— Я не о том. Мой отец пришёл к власти тринадцать лет назад... после того, как его брат, то есть мой дядя, внезапно заболел и умер. Многие подозревали, что дядя был отравлен, но отец не хотел разбираться в этом деле, ворошить прошлое. А через десять лет оказался отравлен сам. Моего дядю звали Александр, как тебя... А теперь ты говоришь, что государю не следует лезть в некоторые дела.

Александр помрачнел:

— Да, я говорю об этом. Но не хотел бы говорить.

— Почему? — не отставал Влад. — Смерть ходит вокруг тебя, и от неё не спрячешься. Так не лучше ли посмотреть ей в лицо или попытаться поймать за руку, пока не стало слишком поздно?

— Пока она не сорвала ещё один плод с моего родового древа? — горько усмехнулся Александр.

— Да.

— Это похоже на совет, а ты сказал, что не собираешься давать советы.

— Я всего лишь хочу понять, почему ты ничего не делаешь.

— А ты? — в свою очередь спросил молдавский князь.

— А что я?

— Почему ты ничего не сделал, пока был у власти? — в свою очередь начал спрашивать Александр.

— Я хотел, но... — смутился Влад.

— Что "но"? — Александр пристально посмотрел ему в глаза.

— Все бояре, которых я хотел бы допросить и, возможно, уличить, убежали прочь из моей земли, скрылись за горами.

— Если мои родичи действительно были отравлены, — строго произнёс молдавский князь, — почему ты полагаешь, что отравители находятся при моём дворе? Я бы на месте этих злодеев убрался подальше.

— И ты не станешь их разыскивать? — допытывался Влад.

— А как, если я не знаю, кого искать? Бояре при молдавском дворе часто меняются. Как понять, почему ушёл тот или иной? Кто-то — злодей, а кому-то просто оказалась не по плечу служба. Как отличить одних от других?

— Спросить тех, кто остался.

— Спросить? — удивился Александр. — А они ответят, что ничего не знают, и что тогда?

Влад припомнил историю со старым писарем-болгарином:

— Когда я прибыл вместе с турками в Тырговиште, то неожиданно для себя нашёл одного человека, старого писаря из канцелярии, и он рассказал мне кое-что о том, как моего отца предали...

— У меня в канцелярии таких знающих нет, — отрезал молдавский князь. — Что мне делать?

— Значит, допросить бояр с пристрастием, — произнёс Влад.

Сам он собирался сделать именно так, когда снова обретёт власть. Правда, он собирался допрашивать не всех, а лишь тех, кого назвал ему старый писарь.

— То есть я должен схватить тех бояр, которые заседают сейчас в моём совете, запереть в темнице и пытать? — продолжал удивляться Александр.

— Ну, если нет другого пути... — кивнул Влад.

— И этим расследованием я своими руками уничтожу своё государство, — сказал Александр. — Бояре заседают в совете не просто так. И на должности при дворе назначаются не просто так. Бояре помогают государю вести дела, управлять страной. А ты хочешь, чтобы в моём государстве все дела остановились? Как иначе, если бояре окажутся в темнице?

— Назначь на их место других бояр — тех, чья верность проверена, — сказал недавний румынский государь, но понимал это совет не слишком удачный.

Те бояре, которые сами напросились к Владу на службу, когда он оказался в Тырговиште, при первой же опасности сбежали, как и бояре Владислава за месяц до них. Очевидно, все бояре имели склонность к предательству. Тогда где же взять верных? Из своих слуг Влад мог назвать верными и проверенными лишь Войку и Нае, но они не принадлежали к боярским родам.

"Где взять верных?" — сам себя спрашивал румынский беглец, а молдавский князь как будто прочёл его мысли и опять сделался строгим:

— Откуда же взять верных и проверенных? Я правлю всего ничего. И месяца не прошло. Я вынужден полагаться на тех бояр, которые служили моим родичам. Как иначе? Даже если кто-то из них помог моим родичам отправиться на тот свет, я не могу отделить зёрна от плевел, а овец от волков. Всё слишком перепуталось. Потому я и говорю, что государь не должен лезть в то, во что лезть не следует.

— Что ж... Благодарю за науку, Александр, — проговорил Влад и потупился.

Молдавский князь больше не хотел говорить об этом, тем более что увидел некоего бородатого мужика в войлочной шапке — мужик топтался в дверях, ожидая, когда Александр на него взглянет.

Князь улыбнулся:

— Это ты, Паву. С хорошими ли вестями?

— С хорошими, господин, — кланяясь, ответил мужик.

Александр жестом пригласил того за стол. Паву примостился у дальнего края. Грузная женщина налила пришедшему подостывшей похлёбки, а тот ел и ничего не говорил, потому что князю и так всё было понятно — логово волчьей стаи найдено.

Когда мужик доел, Александр сказал Владу:

— Поехали к лесу. Оглядимся... и вой послушаем.

— Вой? — переспросил Влад. Никогда прежде он в таком не участвовал, поэтому поездка оказалась весьма захватывающей.

Уже в сумерках они подъехали к лесной чащобе, которая высокой чёрной стеной огораживала поле. У кромки неба уже догорели последние отблески заката, и вот тогда Паву, деловито поправив на голове шапку, сложил ладони возле рта, при этом зажимая себе ноздри большими пальцами, и завыл по-волчьи, да так похоже!

Волки тоже приняли его за своего. Из лесной темноты послышался разноголосый вой.

— Сколько там? — спросил Александр, когда всё стихло.

Паву ответил, что четверо — три молодых волка из прошлогоднего помёта и их матушка-волчица. А волк-отец, как видно, на охоту уже ушёл, раз не отвечает.

— Как нашёл? — спросил Александр, и мужик начал не без удовольствия рассказывать:

— Я ещё на минувшей неделе это место заприметил, когда дождь был, а утром уже дождя не было, и по мокрой траве вижу — следы входные. Они тут через поле, через кусты вошли. Я с ребятками моими обошёл — выхода нет. Ага. Ну, мы начали ходить по лесу, где старые волчьи норы. Смотрели. Норы не разрытые. Дальше стали горельник смотреть. Посмотрели и видим — ага. Обжитое логово. И шерсть слинявшая на ветках — свежая.

Утром на рассвете, когда Александр вместе с Владом и остальными приехал на то же место, чтобы начать охоту, Паву показал им свежие волчьи следы. На веточках кустов виднелись мельчайшие капельки росы, будто иней, отчего ветки казались светлее, но в некоторых местах они были тёмными — росу стряхнул проходивший зверь.

Затем мужик снова выл, и на этот раз отозвались все пятеро волков.

— Все там, — улыбнулся Паву.

Косма меж тем уже прикидывал что-то в уме. Так уж сложилось, что не Александр, а начальник его псарни распоряжался на охоте, ведь Косма знал собак, которых воспитывал, куда лучше князя, их владельца. Вот почему не следовало удивляться, когда распорядитель охоты начал давать указания даже самому Александру — выбрал место в поле, чтобы князю видеть волков, которые станут выскакивать из лесу, но не спугнуть их, не заставить повернуть обратно в чащу.

Также указания получили помощники Космы и ещё полсотни деревенских мужиков, которых Паву привёл с собой, вооруженных дубинами, вилами и рогатинами.

Вместе с князем следовало остаться Владу, Войке, а также трём мужикам и одному из помощников. Войко и мужики должны были держать волкодавов, чтобы в нужное время спускать их попарно по знаку Александра, а помощнику следовало следить, чтоб волкодавы не подавали голос, заслышав гончих.

Остальных людей Косма разделил на две равные ватаги и также поровну поделил между ними гончих. После этого одна ватага пошла направо вдоль кромки леса, а другая — налево, чтобы зайти в чащу издалека и окружить волчье логово, причём всё делалось без лишнего шума, а собакам, если те пытались подать голос, тут же приказывали молчать.

Александр задумчиво наблюдал, как удаляются люди, а когда они скрылись из виду, просто сказал:

— Ждём.

Затем Александр, по-прежнему восседавший на коне, спешился, и это означало, что ждать придётся довольно-таки долго. Влад решил спешиться тоже.

Прошло не менее часа, солнце уже взошло, озарив поле и окрестности розоватым светом, когда из лесу послышался далёкий заливистый лай.

Молдавский князь, только что бродивший по полю туда-сюда возле своего мирно пасшегося коня, сразу встрепенулся. По всему было видно — ради нынешних минут Александр и проделал такой длинный путь из Сучавы. Ради них проснулся сегодня до рассвета. Ради них!

Теперь Влад, следуя примеру Александра, вскочил в седло и беспокойно оглядывался. Помощник Космы тоже вскочил на коня, ведь очень могло статься, что волкодавы настигнут волков не сразу, а далеко в поле — не пешком же туда поспешать!

Лишь Войко, которому, как и троим мужикам, требовалось держать собак, остался пешим.

— Если охота удачно пойдёт, дам тебе зарезать волка, — пообещал Владу молдавский князь, поглаживая ножны клинка, висевшего на поясе, и это был не кинжал, а большой нож.

Влад задумался, является ли такое оружие для князя подходящим, но мысль прервалась внезапным событием. Всё случилось на удивление быстро. Казалось, лай приблизился ненамного, как вдруг из кустов, преграждавших вход в лес, выскочила серая тень. Увидев людей и собак, она не остановилась, и, казалось, сначала бежала по полю прямо на них, но затем увернула в сторону — направо.

Александр предупреждал, что так будет — вожак стаи попытается взять всех собак на себя, чтоб молодым волкам легче было спастись.

— Войко, пускай! — только и крикнул молдавский князь.

Два волкодава кинулись вдогонку за серым зверем, но тот оказался удивительно быстр. Даже утомлённый, он бежал далеко впереди них и, конечно, ушёл.

Вот из кустов почти одновременно друг за другом выскочили ещё три тени. Прошла целая череда томительных мгновений, прежде чем Александр счёл, что волки достаточно удалились от чащи и обратно не повернут.

— Пускайте! — крикнул он.

Умные волкодавы сами распределили, кто кого будет брать. Каждая пара собак припустилась за своей жертвой, а волки кинулись врассыпную: два — направо вслед за вожаком, а один — налево.

Волкам, что кинулись вправо, не повезло. Из лесу, им наперерез вынырнула часть гончих. Деваться серым стало некуда. Волкодавы настигли их. Как позже выяснилось, именно тогда попалась волчица, а с ней бежал молодой волк, но Александру было недосуг разбираться, кто пойман.

Князь помчался вслед за двумя волкодавами, преследовавшими того зверя, что метнулся налево. Волкодавы бежали за серым разбойником, едва не касаясь мордами его хвоста. Это значило, что наверняка догонят, но перед этим он всё же успеет убежать далеко в поле. "Не вырвался бы", — наверное, так думал Александр, когда предоставил возиться с двумя пойманными волками помощнику Космы, мужикам и Войке, а сам ринулся за третьим беглецом.

"Этого третьего Александр, конечно, зарежет сам, а вот на счёт двух других... Может, и мне дадут что-нибудь сделать", — размышлял Влад. Пусть он оказался лишь наблюдателем, но происходящее увлекло его. Сердце забилось сильнее, и даже ладони вспотели.

Казалось, что из леса уже никто не выскочит, ведь очень могло статься, что гончие и люди обнаружили не всех волков. Один из серых мог затаиться где-нибудь или просочиться сквозь кольцо облавы по одному ему известной тропе.

Лай гончих стал совсем близким. Значит, из лесу вот-вот должны были выбраться те, кто делал облаву.

И тут из лесных зарослей прямо перед Владом выпрыгнул ещё один волк. Выпрыгнул и так же, прыжками, понёсся по полю, а волкодавов-то на этого волка не осталось.

Серый разбойник мигом смекнул, что к чему, и, по широкому полукругу огибая то место, куда свернула пара менее удачливых сородичей, кинулся через поле снова к лесу, надеясь добежать до дальней опушки и в ней спастись.

"Да что ж это! Уходит ведь!" — только и успел подумать Влад. Им всецело овладела охотничья страсть. Больше подумать он ни о чём не успел, только развернулся корпусом, глядя вслед убегавшему волку, а конь под Владом вдруг тоже развернулся, с места поднялся в галоп и припустился за зверем, чуть не уронив седока.

Всё произошло так стремительно, что Влад не сразу опомнился, а когда опомнился, то понял, что волк широкими прыжками несётся через поле, делая большой полукруг, а конь скачет вслед, делая полукруг поменьше. Владову коню ведь не было нужды сторониться ни собак, ни людей.

Казалось невероятным, что в этой скачке конь почти не отставал от волка — расстояние не сокращалось, но и не увеличивалось. "Эх, куда я, дурак, рвусь, ведь в руках-то ничего нет! — подумал Влад. У него как у новичка, которому полагалось только смотреть, в руках и не могло ничего оказаться. — Эх, была бы хоть дубина!"

Тут он вспомнил о плётке, заткнутой за пояс. Но разве могла причинить волку вред простая плётка, совсем не большая? Она предназначалась для коня и была тонкой — больно хлестнёт, а шкуру не портит. Влад во время поездок почти не пользовался ею, ведь конь и так бегал резво. Просто жеребец, зная, что у седока она есть, слушался лучше.

И вот плётка оказалась единственным, чем располагал Влад. "Ладно, зря я что ли погнался за этим серым? — подумал он, вынимая её из-за пояса. — Хлестну, а там видно будет". Новоявленный охотник плотнее прижал ноги к конским богам, подал руку с поводом вперёд, чтобы дать коню больше свободы, и припустился во весь дух.

Вот уже серый справа. Волк и конь несутся плечо в плечо, косятся друг на друга, как если б примеривались цапнуть. Влад размахнулся и ударил. Шкура у волка крепкая, а всё-таки больно, когда огреют вдоль спины. Казалось, ничего дальше не последует — зверь вот-вот скроется в лесу — но даже одного удара оказалось достаточно. От резкой боли волк на мгновение сбился с хода, запутался в собственных ногах, и тут же оказался под копытами преследователя.

Владов конь наскочил на зверя и принялся топтать, крутился на месте, будто сам знал, что делать — знал точно так же, как и минуту назад, когда только ринулся вдогонку за зубастым врагом.

Кто научил этому коня? Давно ли? Да не всё ли равно! Думать было некогда! У Влада в глазах начало рябить от постоянных поворотов. Небо и земля слились в одно. Есть ли волк под копытами или сбежал, понять казалось невозможно.

Наконец, пришла мысль остановить коня, заставить его отойти чуть в сторону и с седла посмотреть, что произошло.

Волк лежал на боку в траве. Лежал неподвижно. Голова зверя была проломлена, да и сам он весь выглядел как-то странно. Наверное, целых костей в его бездыханном теле осталось немного.

Влад заткнул плётку за пояс, спешился и, ведя коня в поводу, приблизился к мёртвому зверю, поднял за шкирку, оглядел: "Да, помят основательно".

— Ну, брат! Ну, молодец! Вот побасёнка теперь у нас будет! Станем рассказывать про тебя и волка, а никто нам не поверит! — засмеялся неизвестно откуда приехавший Александр, который, судя по всему, успел увидеть, что произошло.

— Я слышал, так охотятся татары и прочие степняки, — задумчиво проговорил Косма, вдруг оказавшийся рядом со своим князем. — Только плётка-то должна быть не такая, а тяжёлая, и чтоб на конце камень был или кусок свинца. Вот этим камнем они волка с размаху по голове бьют, и даже матёрый не выдерживает.

"Вот бы и в государственных делах всё стало так просто, как здесь. Здесь волков и овец не спутаешь", — вдруг отчего-то подумал Влад.

На следующей неделе Александр снова пригласил на охоту, которая обошлась без особых приключений, однако на этой новой охоте Влад наконец-то по-настоящему узнал, что значит убивать. Двоюродный брат исполнил прошлое обещание и позволил румынскому родичу самому зарезать волка, придавленного волкодавами.

Владу почему-то показалось, что убить такого зверя так же трудно, как убить человека. Серый совсем не хотел умирать, пытался вертеться, надеясь вырваться из собачьих пастей. Да и вонзить нож меж рёбер оказалось куда сложнее, чем втыкать кинжал в твёрдую землю.

Влад ещё помнил это странное ощущение, которое испытал, когда зарывал казну, и теперь сравнивал. "Тут всё иначе", — думал он, но дело было, конечно, не в том, что плоть твёрже земли, а в том, что руку сдерживал кто-то невидимый, говорил: "Не надо. Одумайся!" "Надо, — твердил себе Влад. — Надо".

С каждым разом делать подобные дела становилось всё проще, и тогда Влад стал лучше понимать Александра, жаждавшего волчьей крови. А меж тем время шло — окончилась весна, настало лето.

Охота на волков стала другой. Теперь она велась также по темноте, если луна ярко светит. Влад, Александр и Александровы люди истребляли не только взрослых волков, но и волчат, пробираясь к логовам уже за полночь — в то время, когда взрослые волки охотились где-нибудь далеко. Найти волчье логово помогал, в том числе, запах — густая вонь от тухлых недоеденных останков и от испражнений.

Паву в своей неизменной войлочной шапке подходил к логову, где в норах или завалах ельника затаивались волчата, и начинал выть. Волчата вылезали из нор, думая, что это родители принесли пищу, однако на месте родителей оказывались собаки, которые нещадно душили весь выводок.

Влад взирал на это, пусть и хотелось отвернуться, потому что волчата — пока ещё не серые, а бурые — походили на собачьих детёнышей, да к тому же скулили так жалобно.

— Жалко? — однажды спросил Александр, глянув на румынского родича. — Ну, так позволь этому выводку вырасти. Пускай волки режут крестьянский скот. Скот не жаль. И крестьян не жаль. Верно?

— Нет, не верно, — коротко ответил Влад.

Надо ли говорить, что в этой охоте он видел нечто совсем иное, чем видит обычный охотник. Возможно, и Александр тоже видел в волках совсем других своих врагов, но у него недоставало смелости бросить вызов тем — другим своим недругам.

Чем больше Влад размышлял об этом, тем больше хотелось ему съездить в Румынию — пусть тайно, назвавшись чужим именем — и просто посмотреть, что там делается, раз уж нельзя самому что-нибудь сделать.

Недавний румынский государь поймал себя на том, что очень хотел бы услышать от жителей Тырговиште похвальные слова, которыми молдавские крестьяне награждали Александра — "благодетель", "избавитель от волчьей напасти". Ах, как было бы приятно услышать такое! Однако Влад слишком хорошо помнил хмурые взгляды горожан, когда он заявился в румынскую столицу вместе с турецким войском.

"Возможно, — думал недавний румынский князь, — если бы я пожил среди своего народа, лучше узнал его мысли и чаяния, то позднее, снова взойдя на трон, смог бы учесть это и понравился бы своим подданным, и они в свою очередь поняли бы, почему я хочу устроить большую казнь, пролить столько крови".

Влад поделился этими мыслями с Войкой, когда они ехали по улице Сучавы, возвращаясь с очередной охоты в своё жилище — в домишко на окраине города, где теперь обосновались, договорившись с владелицей этого домишки, древней старушкой.

Сама она была уже слишком дряхлая, чтобы кормить и обстирывать троих мужчин, поэтому хозяйством занимался Нае и неплохо справлялся, а Влад и Войко вечно находились в разъездах.

Может, отчасти из-за этих разъездов пришла Владу мысль отправиться в путешествие — не в очередную Александрову деревню близ Сучавы, а дальше, за пределы Молдавии. Если уж ехать, так почему бы ни доехать до Тырговиште!

Серб выслушал эти соображения и неодобрительно покачал головой:

— Не надо тебе ехать, господин. Опасность слишком большая.

— А что мне тогда делать? — спросил Влад и принялся жаловаться. — Пусть в Молдавии житьё хорошее, и Александр гостеприимен, но здесь я живу в праздности. Раньше мне думалось, что Александр всё-таки даст мне войско, и я смогу отобрать свой трон у Владислава, но теперь ясно, что надежды на это никакой нет. Вот я и думаю поехать в Тырговиште. Осмотрюсь и, может, узнаю что-нибудь для себя полезное. Не может быть, чтобы в народе не ходило никаких слухов о том, как и почему умерли мой отец, старший брат, а также Нан, с которым я должен был породниться. Да и не только об этом хочется знать, а вообще обо всём. Вот я был государем, а своего народа не знаю.

— Господин, тогда давай я поеду вместо тебя, — предложил серб.

— Ты?

— Да. Поживу там, посмотрю, послушаю, а вернусь и всё тебе расскажу.

— Опять? — спросил Влад. — Помню, как мне жилось в той глухой деревеньке в горах, пока ты и Нае ездили в Молдавию, чтобы посмотреть и послушать.

— Так ведь хорошо всё вышло, — Войко пожал плечами.

— Для вас с Нае хорошо, а мне было так скучно, что даже вспоминать не хочу.

— Лучше так, чем убитому быть, — сказал серб и вспомнил пословицу, которую и прежде вспоминал. — Голова — не вербное дерево, и если срубят, из пня ничего больше не вырастет.

— Значит, тебе нужен другой конь, — задумчиво сказал Влад, ведь Войко по-прежнему восседал на одном из трёх вороных не виданной в здешних местах породы.

— Нет, господин, мне конь не нужен, — улыбнулся серб.

— А что же ты — пешком в Румынскую Землю пойдёшь?

— Где пешком буду добираться, а где — сидя на возу, — ответил Войко и пояснил. — Я найду купца, который скоро собирается в Тырговиште, и наймусь к нему охранять обоз. А когда купец вернётся в Сучаву, вернусь и я.

Серб сделал, как говорил, и это казалось действительно лучшим решением, однако почти сразу после Войкиного отъезда Влад стал изнывать от скуки, ведь молдавский князь Александр звал на охоту или на пиры не так уж часто, а в остальные дни его румынский родственник был предоставлен сам себе.

Пока Войко не уехал, занятие Владу находилось, потому что слуга-серб и его господин продолжали воинские упражнения — бились на деревянных мечах. Влад не оставлял надежд когда-нибудь сразиться со своим врагом Владиславом и хотел быть готовым к бою, но когда Войко уехал, биться стало не с кем, а просто стоять и размахивать оружием казалось бессмысленно. Ну, разомнёшься так, а что дальше? С Нае было драться бесполезно. Совсем не бойцовского склада оказался человек!

Бесцельно слоняясь по улицам Сучавы, Влад иногда заходил в тот самый трактир, в котором поселился, когда только приехал. Заходил просто потому, что место казалось очень шумное и многолюдное. Отовсюду доносились обрывки разговоров, так что, проходя мимо, удавалось стать как будто участником беседы — слушаешь, о чём другие толкуют, и вроде ты не один, и вроде при деле.

В том трактире недавнему румынскому государю однажды снова повстречался молдаванин, которому были даны деньги в обмен на совет.

— А это ты, Влад, сын Влада! — старый знакомый встал из-за стола, шутливо распахнул объятия, но обнять своего благодетеля не решился, потому что теперь знал — благодетель принадлежит к княжескому роду, пусть и соседней страны.

Влад лишь усмехнулся, видя, что молдаванин даже по плечу похлопать стесняется.

— Да, теперь я знаю, как тебя зовут, — продолжал старый знакомый. — Слышал, что мой совет пошёл тебе на пользу. Ты теперь в друзьях у Александра.

— Да, — ответил благодетель, — но вот тебя, я почему-то при дворе не увидел, а ведь ты сам говорил, что к Александру вхож.

— Вхож, — согласился молдаванин, — но я вхож так же, как ты был поначалу. То есть по большим праздникам.

— Значит, ты у Александра не служишь?

— Нет.

— А у кого же ты служишь?

— Пока я сам себе хозяин, и это лучше, чем служить абы кому.

Влад обратил внимание, что молдаванин даже сесть не считает возможным, пока высокородный благодетель остаётся на ногах: "А ведь в прошлую встречу садился первый и не робел".

Глядя на это непрошенное, но искреннее почтение, недавний государь произнёс:

— Остался бы я государем, может, принял бы тебя на службу.

— Что ж, я это запомню, — кивнул старый знакомый и сразу осмелел, предложив теперь уже по-приятельски. — Садись, выпей со мной. Долг я тебе вернуть пока не могу, но угощу тебя.

Влад отмахнулся:

— Да забудь ты про этот долг. Я же говорил, что если твой совет окажется хорошим, тогда ты мне ничего не будешь должен.

— Нет, я так не могу, — помотал головой молдаванин. — Я верну. Ну, так выпьешь со мной, а? — он всё никак не садился первым.

— Что ж. Можно и выпить, если делать нечего, — согласился Влад, усаживаясь на табурет.

— Вот и хорошо, — обрадовался старый знакомый. — Теперь ты меня поймёшь. Я ведь говорил, что пью от безделья. А теперь мы станем от безделья пить вместе.

Когда они выпили по первой кружке вина, Влад вдруг спохватился:

— Слушай-ка, молдаванин, я ведь даже не знаю, как тебя зовут.

Тот назвался, но в следующие три часа выпито было столько, что имя вылетело у Влада из головы. Позднее Влад, конечно, запомнил, но к тому времени так привык называть своего нового приятеля молдаванином, что это наименование закрепилось, а затем превратилось в новое имя — Молдовен.

Пили приятели много. Через раз эти попойки оплачивал Влад, но оскудение в кошельке всё не наступало, ведь даже на одну серебряную монету можно было купить много дешёвого вина, а пьянило оно едва ли не лучше, чем дорогое. Пусть на вкус казалось кисловатое, но ведь такое пьют не ради сладости — ради веселья.

— Знаешь, Молдовен, — сказал однажды Влад, — ты не обижайся, но... Вот я с весны тут живу и за это время, кажется, выпил больше, чем за всю предыдущую жизнь.

— Конечно, — согласился Молдовен, со стуком ставя пустую кружку на стол. — А чем тут ещё заниматься? Разве что с женщинами знакомства искать, но тут я тебе не помощник. Сам ищи.

— А кроме этого? — продолжал спрашивать Влад. — Не может быть, чтоб совсем уж нечего было тут делать.

— Тогда что ж ты себе занятие до сих пор не нашёл? — в свою очередь спросил Молдовен и, чтобы ещё лучше оправдать безделье, начал допытываться. — Вот если бы ты со мной не пил, то что бы делал? Женщины у тебя, как вижу, нет. У Александра ты не каждый день. А что делаешь, когда не у него?

— Ещё недавно я коротал время тем, что упражнялся в битве на мечах, — ответил Влад.

— А сейчас почему забросил? — оживился молдаванин.

— Не с кем упражняться, — вздохнул Влад. — Был у меня рослый и сильный слуга, который становился моим противником, но недавно я отправил его по одному важному поручению, и, пока тот не вернулся, мне упражняться не с кем.

— Тогда давай, я его заменю, — предложил Молдовен, — но учти, что я не твой слуга, а воин, и биться мы будем на настоящих мечах.

— Зачем на настоящих? — Влад немного опешил. — Может, лучше заменить мечи палками?

Молдовен засмеялся:

— Да, я так и знал, что настоящий меч ты в руках держишь редко! Пора исправить упущение.

Этот разговор они продолжили на следующий день, стоя за заднем дворе Владова дома, раздетые по пояс и с настоящими мечами в руках.

— Может, всё-таки не надо? Ещё пораним друг друга, — неуверенно произнёс малоопытный боец.

— Нет, надо, — успокаивающе улыбнулся Молдовен. — Пора тебе отвыкать от деревяшек. А после, если вдруг случится участвовать в настоящем смертельном бою, вспомнишь меня и благодарить станешь.

Молдовен вдруг сделал шаг вперёд и со всего размаху нанёс рубящий удар. Влад аж глаза вытаращил, хотел отпрянуть, но его рука сама приняла правильное положение — лезвие меча скрестилось с мечом противника, а затем Влад оттолкнул чужое лезвие в сторону, ведь это движение было много раз им отработано, пусть не на мечах, а на палках.

— Ну, вот — ты же умеешь! — засмеялся наставник. — Главное, чему тебе теперь надо научиться, это не робеть перед настоящим мечом. Научишься — и будешь воином.

Не успев договорить, Молдовен уже нанёс следующий удар — теперь сбоку, скользящий — но и это нападение Влад тоже отразил.

— А сам-то чего!? Нападай! — снова засмеялся Молдовен.

С тех пор они уже не пили, раз нашлось другое дело. Почти каждый день на заднем дворе домика на окраине города слышался звон металла и ободряющие крики наставника:

— Давай, давай! Не робей! Наступай! Видишь, я утомился? Видишь? А зачем мне отдых даёшь, раз у самого силы остались? Это всё равно считаётся честный бой. Давай!

Седая старушка — хозяйка жилища — глядя из окошка на поединщиков, махавших настоящими мечами у неё во дворе, только крестилась и охала.

Так минуло два месяца, а к концу лета у наставника вдруг появились некие дела, не позволявшие проводить поединки ежедневно. В доме Влада он появлялся всё реже, а в начале осени пропал.

Молдовен дал о себе знать на исходе второй декады сентября. Именно тогда Владу, вернувшемуся из Александрова дворца с очередного пиршества, Нае передал кошелёк с серебряными монетами:

— Молдовен приходил, пока тебя не было. Долг вернул, — сказал слуга, а сам уселся у окна и принялся чинить рубаху.

Влад задумчиво подбросил кошелёк в руке и поймал:

— А откуда у Молдовена деньги взялись?

— Сказал, что теперь нашёл себе службу, — ответил Нае.

— У Александра? — не понял Влад.

Нае задумался:

— Кажется, нет. Если б он стал Александру служить, то не говорил бы так запутанно.

— Запутанно?

— Да, господин, — кивнул Нае и добавил. — Молдовен не только долг вернул, но и просил передать тебе на словах... Ой, запутанно как-то говорил, — слуга снова задумался, вспоминая.

— Что говорил-то?

— Говорил, чтобы ты не держал на него зла. Говорил, что он тебе не враг, но ты, возможно, станешь думать иначе.

— А почему я стану считать его врагом?

— Он сказал, что ты скоро сам всё увидишь.

Смена власти в Молдавии не стала для Влада неожиданной. Он даже хотел примкнуть к войску Александра, узнав, что появился новый претендент на молдавский трон — некий Богдан, собравший не слишком большую, но крепкую рать.

Александр, понимая, что войско претендента организовано хорошо, мало верил в свою победу и потому спросил Влада, рвавшегося воевать:

— А если проиграю, поедешь со мной к ляхам?

Земли поляков находились ещё дальше от Румынии, чем Сучава, поэтому Влад задумался. Он вдруг вспомнил: "Мой отец когда-то давно тоже собирался податься к ляхам — собирался от безысходности".

Отцу в те давние времена было примерно столько же лет, сколько теперь исполнилось Владу, и находился родитель в схожем положении — в Румынии престол оказался занят другим князем, весьма склочным, да и в Венгрии ждала опасность. Оставалось уехать подальше и попытаться устроиться на службу к польскому королю, однако из родительской затеи ничего не вышло, до Польши доехать так и не удалось, что в итоге оказалось к лучшему.

Вот почему Влад не знал, соглашаться или нет, а Александр принял его раздумья за вежливый отказ:

— Если к ляхам не поедешь, тогда лучше тебе оставаться в стороне от этой войны. Я не осужу. У тебя свой путь.

Вскоре после этого до Влада дошли слухи, что Александр проиграл битву и скрылся в польских землях, а победитель — Богдан — готовится обживаться во дворце в Сучаве.

Богдан, как и все отпрыски рода Мушатов, правившего Молдавией, тоже приходился Владу родственником — правда, очень дальним. Александр, теперь бежавший в Польшу, являлся прямым потомком молдавского государя Александра Доброго, а Богдан происходил из другой ветви. Богданов отец был братом Александра Доброго.

"Значит, мне нынешний правитель — двоюродный дядя, — высчитал Влад. — Мы почти не родня".

Такое положение дел совсем не радовало румынского беглеца. Надеяться, что новый государь проявит такое же гостеприимство, как прежний, было трудно. Хотелось с кем-то посоветоваться, но Войко обещал вернуться только к началу зимы, а Нае ничего в таких делах не понимал и слепо доверял своему господину:

— Как решишь, так и правильно. Если что, кафтан твоего отца лежит в сундуке в целости. Хоть сейчас надевай.

Влад уже готов был ругать себя, что приехал в Молдавию, а не в Турцию: "У турков жить так свободно, как здесь, конечно, не вышло бы, но зато власть там каждые несколько месяцев не меняется".

Вдруг представилось, что теперь так и придётся раз в полгода или чаще устраивать свою жизнь в Сучаве заново, то есть идти на поклон во дворец к очередному молдавскому государю, называться родственником и просить убежища, а если откажут, то где-то скрываться, пока власть в Молдавии снова не сменится.

Занятый этими невесёлыми мыслями, Влад сидел на крыльце и смотрел, как Нае колет дрова. Слуга явно боялся держать топор в руках — а вдруг по ноге хватишь. Нае тюкал вполсилы и часто промахивался.

— Дай-ка мне, — сказал Влад, поднимаясь с крылечка.

Скинув овечью безрукавку и оставшись в рубахе, даже не подпоясанной, недавний румынский государь принялся за дело. Наученный обращаться с мечом, он и топора в своих руках не боялся. Топор ведь — тоже оружие, и тоже требует точности ударов.

Поленья, расколотые аккурат посередине, так и разлетались в стороны. Нае еле успевал поставить на деревянную колоду очередное полешко и убрать руку, как уже требовалось ставить следующее. Он даже запыхался, а вот его господин ничуть не устал.

Мужицкое занятие, совсем не достойное князя, Владу понравилось. Пока колешь дрова, не нужно думать. В голове приятная пустота, как если бы у тебя совсем не имелось забот — знай себе выцеливай, как ударить точнее.

— Вот про него я тебе и говорил, — вдруг послышался за спиной весёлый голос, странно знакомый.

Нае с очередным поленом в руках замер и поклонился кому-то, так что Владу пришлось обернуться, дабы узнать, кто же пожаловал в гости.

Голос и впрямь был знакомым. В проходе между углом дома и углом курятника, спиной к улице, отгороженной высоким забором, стоял Молдовен и вёл непринужденную беседу с неким седоусым человеком. Говорили эти двое про Влада и как-то странно посматривали.

Влад окинул их вопросительным взглядом, особенно седоусого. Цель их прихода оставалась неясной, но не подлежало сомнению, что седоусый подобно Молдовену является бывалым воином — пусть на гостях не оказалось доспеха, и мечей не было, но осанка говорила сама за себя. А ещё Владу бросилось в глаза, что Молдовен как будто приоделся — кафтан на нём выглядел дороже, чем прежние: "Неужели он устроился на службу к Богдану? И воевал в Богдановом войске против Александра? Ну, тогда многое ясно".

— Доброго тебе дня, Влад, сын Влада, — меж тем произнёс седоусый и чинно поклонился.

— И тебе доброго дня, незнакомец, — ответил недавний румынский государь, не кланяясь.

— Мне сказали, что ты — хороший воин, — меж тем продолжал седоусый, — но тогда почему у тебя в руках не меч, а топор?

— А это для разминки, для разминки, — поспешно встрял Молдовен. — Вот сейчас разомнётся, и начнёт с мечом упражняться. Он каждый день так. Уж я-то знаю. Я сам с ним упражнялся, пока время позволяло. Ручаюсь — воин он хороший.

— Не желаете ли вы оба поупражняться сейчас? — спросил Влад. — Если что, так я готов. Мне в одиночку сражаться против двоих будет полезным опытом.

— Нет, благодарю, — ответил седоусый. — Мне нет нужды тебя испытывать. Я видел, как точны твои удары, пусть и наносимые топором. А если ищешь того, с кем можно скрестить деревянные мечи, я могу это устроить.

Влад ещё раз оглядел своего собеседника:

— А! Ты, значит, наставник некоего молодого воина? И хочешь, чтобы я бился с ним, дабы он мог преумножить своё мастерство?

— Ты догадлив, — засмеялся седоусый.

— Вот! — опять встрял Молдовен, кивая своему знакомому на Влада. — Я же говорил, что он лучше, чем тот боярский сынок, которого ты наметил Штефану в соученики.

— Получается, тот, с кем вы предлагаете мне биться, зовётся Штефаном, — подытожил Влад, воткнув топор в колоду. — Что же это за воин такой, о котором сразу двое бывалых воинов хлопочут?

— Штефан — сын Богдана, нового государя земли Молдавской, — важно пояснил седоусый и добавил уже более скромно: — Я Штефанов наставник в воинском деле. Вот ищу достойного человека, чтобы стал Штефану товарищем в учении и противником в учебных поединках. Платы за это не полагается, потому что учиться вместе с наследником престола — дело само по себе почётное. К тому же, если я увижу, что от тебя Штефану польза, ты вместе с ним от меня много полезных знаний переймёшь. Ну, как? Согласен? Приходи завтра во дворец.

Молдовен, стоя за спиной у седоусого, хитро улыбнулся, но Влад и без этого понял, что соглашаться надо.

— Что ж. Я приду, — кивнул румынский беглец, радуясь, что теперь, считай, принят при дворе нового молдавского князя.

— Я сам явлюсь за Владом с утра и приведу к вам, — пообещал Молдовен седоусому.

— Вот и хорошо, — ответил Штефанов наставник, снова отвесил высокородному румыну поклон и пошёл прочь со двора.

Только и слышно было, как скрипнула входная калитка, и почти одновременно скрипнула дверца дома, которая вела во двор — престарелая хозяйка жилища, хоть и была немощная, едва передвигавшая ноги, но умудрялась видеть и слышать всё, что происходит в её владениях.

Молдовен не удержался и панибратски хлопнул Влада по плечу:

— Ну, вот. Дело улажено. Я же говорил, что я тебе не враг.

— Давно не виделись, Молдовен, — заметил Влад, внимательно глядя на старого знакомого, объявившегося так внезапно. — Значит, когда ты в прошлый раз приходил, чтобы вернуть долг, ты уже находился на службе у Богдана?

— Да, — Молдовен отвёл глаза. — Теперь я в его войске. Пусть и не главный начальник, но заметный.

— Нравится тебе служба? — спросил Влад.

— Нравится, — последовал смущённый ответ, а затем Молдовен уже без смущения снова посмотрел приятелю в глаза. — Там я на своём месте. И, поверь, для Молдавской Страны от Богдана будет гораздо больше пользы, чем от Александра. Александр — неплохой человек, но как правитель слаб. А Богдан умудрён годами и будет править толково.

— Хорошо, если так, — вздохнул недавний румынский государь. Он ещё прошлой осенью, в ходе своего недолгого правления начал понимать, что хороший человек и хороший князь это не всегда одно и то же.

— Я знаю, что навредил тебе, когда помог скинуть Александра с трона, — меж тем продолжал Молдовен. — И вот теперь исправляю вред. Подружись со Штефаном, и из Молдавии тебя никто не выгонит. Ну, что? Простишь меня?

— Да я и не сердился, — улыбнулся Влад, в свою очередь хлопнув приятеля по плечу.

— Штефану столько же лет, сколько Александру, — торопливо принялся рассказывать Молдовен. — Правда, Штефан на Александра по характеру нисколько не похож. Александр по-своему всё-таки человек твёрдый, раз на волков ходил, а Штефан...

— Неужели трусоват?

— Нет, сердце у него не заячье, но и твёрдости характера что-то не видно. Как телёнок, честное слово. Мягкий, добрый. К тому же под пятой у отца, во всём послушен.

— Мда... — задумчиво протянул Влад.

— Ты уж подружись с этим телёнком как-нибудь, — Молдовен снова стал выглядеть виноватым. — Но главное, чтобы Богдан тебя одобрил, поэтому лучше не упоминай, как мы с тобой пили в недавние времена. Да и про пиры у Александра тоже лучше помалкивай.

Богдан продержался у власти долго, если судить по молдавским меркам. Прошёл год, а он всё жил в сучавском дворце.

Меж тем Александр, находясь в Польше, собрал там войско и пришёл в Молдавию, но поход закончился весьма неудачной для поляков битвой возле села Красна. В этой битве Влад тоже не участвовал, хоть и порывался, несмотря на то, что пришлось бы воевать против Александра. Просто за минувший год румынский беглец успел проникнуться уважением к Богдану как к толковому государю и стал думать, что для Молдавии такой правитель действительно лучше. Да и с Богдановым сыном Влад поладил.

Дружба с наследником молдавского престола установилась искренняя, несмотря на то, что изначально завязалась по расчёту. Наверное, причина этой искренности заключалась в том, что Штефан отдалённо напоминал Владу младшего брата — Раду, по-прежнему остававшегося в Турции.

Раду уродился в мать, принадлежавшую к роду Мушатов, а ведь многие Мушаты были русоволосыми. Неудивительно, что у младшего брата во внешности обнаружилась черта, общая с молдавским княжеским родом... и с сыном Богдана.

Штефан, словно подтверждая свою принадлежность к Мушатам, тоже был русоволос, а взгляд у него казался таким же открытым и доверчивым, как у одиннадцатилетнего мальчика, мало что испытавшего в жизни. Наверное, поэтому Влад считал своим долгом заботиться о Богдановом сыне, раз уж не мог заботиться о Раду, и тем самым пытался искупить вину перед братом, оставленным у турков.

Штефан не раз сам говорил, что смотрит на своего румынского друга как на старшего брата, а Молдовен только усмехался:

— Ну, ты меня удивил, Влад, сын Влада! Мне на тебя перекреститься хочется, как на святой образ. Ты и впрямь святой, если возишься с этим телёнком днями напролёт — с утра учишь его мечом махать, будто сам наставник, да и весь остаток дня вы вместе. Это ж надо столько терпения иметь! Я бы давно плюнул. И как тебе со Штефаном не скучно? Я уж не говорю, что денег у него никогда нет, и в корчмах вы пьёте на твои.

Позднее Молдовен стал говорить, что Влад всё-таки хитёр:

— Ты привязал к себе Штефана и много выгадал, — однако "хитрец" ведь не мог знать заранее, что Штефанов родитель вдруг начнёт переговоры с Яношем Гуньяди — распроклятым венгром — а затем заключит с этим венгром военный союз и даже обещает не пригревать у себя Яношевых врагов.

Как ни странно, Влада прочь из Молдавии не выслали. Неужели только из-за Штефана оказалась дарована такая милость? Но даже если так, то румынский беглец к тому времени уже перестал искать выгод в дружбе с молдавским княжичем. Мысль о том, окупится ли потраченное время и деньги, не появлялась ни разу, и, наверное, потому-то всё и окупилось.

Влада не выслали даже тогда, когда он однажды позволил себе непочтительно говорить с Богданом, рассказав тому историю своего отца. Дескать, отец в своё время дружил с Яношем и в итоге лишился головы.

— Не будет тебе пользы от этого союза, — сказал тогда Влад, а молдавский государь хоть и поругал румынского советчика за непочтительные речи, но затем всё забыл.

Это казалось хорошо, но в то же время плохо. Хорошо, потому что беглец по-прежнему оставался вхож во дворец, а плохо, потому что Богдан не внял совету.

Влад сделался мрачным. Особенно мрачнел, если видел, что у кого-то из Богдановых бояр шуба с волчьим воротником. Это казалось дурным предзнаменованием. Уж слишком много обреталось при дворе разного бездельного боярства. Эти люди становились гостями на пирах, но устроиться на службу к Богдану не торопились и как будто ждали чего-то. Даже в совете среди бояр попадались те, кто проявлял странную лень — дескать, незачем выслуживаться у государя, чей век на троне окажется недолог.

Во время беседы, окончившейся отповедью за непочтительность, Влад пытался предупредить Богдана на счёт этих бояр тоже, но молдавский государь только отмахнулся, как отмахивался в своё время Александр, говоря, что ничего с такими нерадивыми слугами поделать нельзя.

— По-твоему надо схватить бояр до того, как они совершили предательство? — удивлённо говорил Богдан. — Но если преступление ещё не совершено, как же за него наказывать?

Влад возражал:

— Когда измена уже вызреет и совершится, хватать будет поздно. Ведь не считается же грехом истреблять волков до того, как они зарезали хоть одну овцу.

— Глупец! — отмахнулся Богдан. — Волки это же не люди.

К тому времени Войко, вернувшийся из Румынии, поведал своему господину о множестве историй, связанных с гибелью Владовых родных, и это тоже не способствовало тому, чтобы Влад повеселел.

Недавний румынский государь слушал эти истории каждый вечер, навозившись со Штефаном и вернувшись к себе в домишко на окраине Сучавы. Это стало чем-то вроде обычая — в конце дня сидеть на пристенной лавке и внимать своему слуге-сербу, который, устроившись на табурете у печки, медленно, почти нараспев, рассказывал, глядя перед собой, но в то же время куда-то вглубь своей памяти.

На слушание ушло много вечеров, потому что Войко не мог сразу удержать в голове всё, что узнал в Румынии, а записей, конечно, не вёл. Временами случалось, что рассказ о некоем происшествии, вроде бы законченный, на следующий вечер продолжался, потому что Войко вдруг вспоминал ещё что-то об этом.

Во время рассказов Влад продолжал складывать в уме историю боярского предательства. Снова и снова представлялась ему комната в доме боярина Мане Удрище, и всё больше там становилось людей. К самому Мане, его брату Стояну, Тудору, а также двум престарелым боярам, Станчулу и Юрчулу, которые подобно Мане и Стояну были братьями, добавился ещё один заговорщик — Димитр, служивший при Владовом отце начальником конницы.

Влад полагал, что начальника конницы вовлекли в заговор уже после того, как получили от Яноша ответное письмо. Конечно, венгр потребовал от заговорщиков оказать услугу, чтобы убедиться в серьёзности их намерений, и эта услуга определённо была связана с будущей битвой. Заговорщикам следовало помочь Яношу победить, а в этом деле начальник конницы Димитр мог оказаться весьма полезным.

Влад очень ясно представлял, как Мане уговаривал Димитра, а остальные бояре, сидящие за столом, по мнению Влада, не вмешивались и лишь навострили уши.

"Мы хотели посоветоваться с тобой, Димитр, — должен был говорить Мане, по обыкновению вкрадчиво. — Мы весьма обеспокоены исходом будущей битвы".

"А почему мы говорим об этом сейчас, а не на совете у государя?" — конечно, спросил начальник конницы.

"Увы, государь нас не слушает, — наверняка, вздохнул Мане. — Мы все были на совете и помним, как ты говорил, что у Янку конница сильнее, чем наша".

"Да, я говорил это", — Димитр, возможно, вздохнул.

"Мы также помним, что государь ответил тебе, — должно быть, продолжал Мане. — Он ответил, что не надо робеть перед врагом, и что храбростью часто восполняется недостаток сил, однако ты, насколько мы можем судить, не очень-то был согласен".

"Да, я и сейчас полагаю, что наш государь не видит всей опасности нашего положения", — Димитр, конечно, думал именно так, а Мане не мог этим не пользоваться:

"На совете ты не сказал, что нам возможно сделать для усиления войска".

"Не знаю, что делать, — наверное, Димитр начал хмуриться от неприятных дум. — Я и на совете говорил, что не знаю".

"А не лучше ли нам избежать битвы вовсе?" — должен был произнести Мане, поняв, что Димитр отчаялся и выхода не видит.

"Наш государь намерен воевать", — всё так же угрюмо мог произнести Димитр.

"А если бы решение принимал ты? — конечно, не отставал Мане. — Ты бы стал воевать? Скажи нам, как есть. Ты же видишь, что государя здесь нет, а мы хотим услышать правду, хоть и горькую. Мы не хотим обманывать себя пустой надеждой".

Димитр, конечно, тут же сообразил, что его хотят вовлечь во что-то:

"Значит, не зря вы тут все собрались. Хотите договориться со мной о чём-то за спиной у государя? Ну, что ж, я послушаю... раз государь меня не хочет слышать".

"Тогда скажу тебе прямо, — наверное, кивнул Мане. — Мы получили письмо от Янку, где он говорит, что готов простить нас всех и оставить нам наши имения, если мы не станем доводить дело до кровопролития. Мы думаем, что надо сделать так, как хочет Янку. А ты, конечно, можешь выдать нас всех нашему неразумному государю, а вскоре после этого сложишь свою голову в битве с Янку. Однако мы предлагаем тебе присоединиться к нам и сохранить мир в Румынской Стране. Разве мир не лучше войны? Я знаю, ты человек военный..."

"И потому не люблю болтать попусту. Покажите письмо", — возможно, перебил Димитр или всё же дал собеседнику договорить, но письмо всё равно потребовал.

Письмо из-за гор, направленное боярам-предателям, виделось Владу очень похожим на то, которое он сам получил когда-то от брашовян. Бумага представлялась сероватой и шероховатой, а буквы — торопливо выведенными, ведь это было простое деловое письмо.

Влад так и представлял, как Мане достаёт из сундука и показывает Димитру небольшой лист со сломанной печатью красного воска:

"Вот письмо от Янку, заверенное его собственной печатью. И здесь сказано, что Янку согласен видеть в нас своих слуг, а не врагов. Здесь сказано, что Янку милостив и щедр по отношению к тем, кто ему верен. Однако он пишет, что слуги на то и слуги, чтобы служить. Янку говорит, что если мы и вправду ему служим, тогда не должны проливать кровь его воинов. Иными словами, если мы хотим доказать свою верность Янку, то должны сделать так, чтобы битвы с Янку, к которой готовится наш государь, не случилось вовсе".

"Что ж, — должен был сказать Димитр, глядя на документ, — я как начальник конницы могу поспособствовать тому, чтобы кровопролития не случилось. Я могу сделать так, чтобы конница не пошла в бой. А если не пойдёт конница, то пешие воины биться с врагом в одиночку, конечно, не станут".

"А если наш упрямый государь, узнав, что Димитр не намерен вести конницу в битву, отстранит его от должности и сам поведёт конницу? Как тогда быть? — наверное, спросил один из бояр, до сих пор хранивших молчание.

"Значит, надо сделать так, чтобы наш государь не смог повести её в бой", — сказал другой боярин.

Ах, как много дал бы Влад, чтобы узнать, кто это сказал! Может, слова были не совсем те, но смысл именно такой, а боярин, который произнёс подобную фразу, тем самым предложил дать Владову отцу яд. Никак иначе нельзя было помешать "упрямому государю" принять участие в битве и самому вести конницу в бой. Ну а старшему государеву сыну, Мирче, отраву не дали только потому, что наследник престола не должен был в поход идти, а остался в столице.

Вот, о чём размышлял Влад, слушая слугу-серба, который говорил даже чересчур подробно — упоминал все обстоятельства того, как получил те или иные сведения. Наверное, Войко хотел, чтобы господин почувствовал, будто сам побывал в родных краях. Для того и вспоминались разные незначительные подробности:

— В летнюю пору в Тырговиште жарко, но всё же не как в турецкой столице, — произносил слуга, а Влад, в самом деле, чувствовал тепло, будто на солнце сидит.

Конечно, так могло ощущаться и тепло от натопленной печи в доме, но когда заходила речь о смерти родичей, Влада начинал пробирать странный озноб, и не спасала никакая печь. Отец и брат умерли в середине зимы, и холод той давней зимы чувствовался даже в жарко натопленной комнате!

По словам серба, печальные события, связанные с гибелью Владовых родичей, в Тырговиште до сих пор оставались у всех на устах, но только громко об этом не говорили, а больше по углам шептались.

Некоторые люди уверяли, что хорошо помнят день, уже очень давний, когда Владов отец в начале декабря проезжал по улицам Тырговиште в последний раз. Князь ехал вместе с дружиной, чтобы влиться в войско, стоявшее лагерем возле города, а затем вести эту рать на северо-запад в сторону гор и сразиться с венграми.

Так вот многие говорили, что Владов отец, проезжая на улице, чуть не упал с коня, но объяснялось это по разному. Кто-то говорил, что конь поскользнулся, ступив копытом на лёд, и это стало предвестьем скорой беды. Другие говорили, что конь шёл ровно, а всадник вдруг почему-то начал крениться на левый бок и, наверное, упал бы, если б ехавший рядом знаменосец не поддержал.

Владу так и представлялся его старший брат Мирча, который говорил отцу:

— Ты нездоров. Я поведу войско вместе тебя, — но родитель, конечно, лишь отмахнулся:

— Нет. Я должен вести войско сам. Воины пойдут в бой, только если буду т видеть своего государя. К тому же, войску лучше не знать, что я занемог.

Мирча, скорее всего, не хотел верить, что всему виной яд, поэтому и говорил о "хвори" как о болезни.

— А что, если в дороге тебе станет хуже? — наверное, спрашивал Мирча. — Может, всё же я поеду вместо тебя?

— Я не могу сослаться на хворь и не ехать, — конечно, отвечал отец. — Иначе все решат, что это только отговорка, и что я струсил.

По словам Войки, все горожане, твердившие про знаменосца, считали этот случай подтверждением того, что Владова родителя отравили. А с чего ещё государю, собравшемуся в поход, вдруг прямо на улице поплохело? Сам Влад склонен был верить в истинность уличного происшествия, однако могло оказаться, что всё придумала молва уже после того, когда стало известно, что ни одного боя с венграми так и не случилось, а государь вдруг "занемог" и умер в походе.

Твердила молва и про Владова брата Мирчу, убитого боярами-изменниками. Войко поведал об этом так:

— Когда я приехал в Тырговиште, то жил при купце, к которому нанялся, в гостином дворе. А двор стоял недалеко от восточных городских ворот, и там люди до сих пор вздыхают, на эти ворота глядя.

— Почему? — нахмурился Влад.

— Говорят, — начал объяснять Войко, — что твоего старшего брата в последний раз видели именно тогда, когда он из этих ворот выезжал. Выезжал, как полагается, со слугами и охраной, но без поклажи — не как беглец. Выезжал, будто думал скоро вернуться, но не вернулся.

— Погоди, — перебил Влад, — но как это могли оказаться восточные ворота?

— Они ведут в Сучаву, у этих ворот находился гостиный двор, и там я всё это слышал.

— Да, конечно, но ведь Янош со своими людьми пришёл совсем с другой стороны, с запада. К кому же направился мой брат Мирча, если ехал через восточные ворота? Разве не к Яношу? Может, ты что-то перепутал?

— Нет, — помотал головой серб, — я всё помню точно.

"Выходит, Мирчеву могилу надо искать совсем не в той стороне, где мне раньше думалось", — мысленно отметил Влад и даже попытался искать подтверждение Войкиных сведений у Нае, однако паренёк, хоть и служил в то время во дворце, про это ничего не знал:

— Господин, мне известно только то, что твой старший брат однажды уехал из дворца и больше не вернулся. Это было в начале января, вскоре после того, как пришла весть о кончине твоего отца. А вот куда твой брат поехал, я не знаю.

Кое-что стало известно и про сгоревший дом боярина Нана, осмотренный Владом и Войкой ещё тогда, когда они оказались в Тырговиште вместе с турками — теперь, когда прошло уже достаточно времени, у этого жилища появился новый владелец, который отстроил всё заново. Войко сказал, что владельцем стал некий боярин Казан, а вот судьбу слуг прежнего хозяина серб выяснить не смог, хоть и спрашивал в соседних домах, ведь слуги соседствующих домов всегда друг друга знают.

О судьбе слуг самого Влада, пойманных людьми Яноша Гуньяди на постоялом дворе в деревне Былтэнь, выяснить ничего не удалось.

— Об этом я ничего не узнал, — вздохнул Войко, — однако слышал о других беглецах. Эти люди бежали от Владислава. Бежали вскоре после того, как твой отец и брат умерли.

— Что это за беглецы? — спросил Влад.

— Боярского рода. Они не хотели видеть Владислава на троне, а когда Владислав всё-таки получил власть, испугались, что он станет мстить.

— И где они теперь?

— За горами, в Трансильвании.

— В Трансильвании? — задумался Влад. — Значит, Яноша они не боятся, если живут в его владениях?

— Может, и не боятся, — ответил серб. — Не знаю, господин. Я просто рассказываю то, что слышал. Услышал про то, что некие румынские бояре оказались недовольны Владиславом, и говорю тебе это. А уж что они делают в Трансильвании и почему подались именно туда, не ведаю.

Обо всём этом Влад часто вспоминал, когда пил со Штефаном в корчме. Богданов сын не понимал, отчего друг так мрачен и сидит, зябко втянув голову в плечи, будто нахохлившись, а Влад мысленно переносился в Тырговиште, почти ощущая холод той зимы, когда отец и старший брат погибли.

В воображении часто возникала не только комната в доме боярина Мане Удрище, но и стяг с гербом Яноша Гуньяди, где чёрный ворон держал в клюве золотое кольцо. Этот стяг развевался на холодном зимнем ветру, воткнутый в землю возле шатра в венгерском военном лагере. Воображаемый стяг развевался на ветру, а в чистом синем небе кружили чёрные птицы — такие же, как на стяге.

Однажды зимой Владу приснился странный сон, опять похожий на вещий. Приснилось, будто двоюродный брат Александр снова у власти и позвал своего румынского родича вместе поохотиться.

Привиделось Владу, будто ехали они вдвоём по широкому заснеженному полю под ярко сияющим синим небом. Александр — на гнедом коне, а Влад — на своём вороном. Начальник псарни и помощники с гончими, наверное, находились где-то рядом, но незаметные. Влад видел лишь, что возле Александрова коня бежали восемь заросших волкодавов.

— А знаешь, что селяне про воронов говорят? — вдруг произнёс Александр. — Говорят, что чёрный ворон своим криком указывает волкам, которую корову те могут резать.

Влад подумал, что, кажется, слышал об этом крестьянском поверье, а двоюродный брат замолчал и не пояснял, почему вдруг об этом вспомнил.

Ещё некоторое время оба ехали в молчании, и казалось, что дальше будет так же — пустая равнина, размеренное движение коней, тишина морозного зимнего дня. Затем справа показалось селение, заметное главным образом по дымам из печных труб, а без них оно показалось бы просто грядой холмов, потому что крыши из дранки завалило снегом, а стены мазанок по цвету сливались с сугробами.

Со стороны домов протяжно замычала корова, стоявшая где-то в хлеву, но Влад не связал это с недавней беседой про воронов. Он взглянул на Александра, чтобы спросить, не заехать ли сейчас в деревню и не отведать ли горячей похлёбки, но тут оказалось, что двоюродный брат смотрел не в сторону деревни, а на небо, где кружили странные чёрные птицы.

Вдруг восемь волкодавов одновременно сорвались с места и с громким лаем бросились вперёд.

— Э-ге-ге, брат! Волки! — крикнул Александр. Он уже припустился вслед за своими собаками, завидевшими серых врагов.

Вопреки своему обыкновению охотиться по ночам, волки вышли к деревне днём, но не только это обстоятельство делало охоту странной. "Разве можно догнать волков, когда их еле видно? — удивился Влад. — Кто ж так охотится!" Вот почему он ехал вслед за Александром, не слишком торопясь.

И всё же охота оказалась успешной. Вот стало видно, как два волкодава, взрывая снег, держат волка, норовящего вырваться.

— Этот — твой! — крикнул Александр, а сам погнал дальше.

У Влада в руке очутился Александров нож, тот самый. Оставалось спрыгнуть с седла и подойти к волку, чтобы вонзить лезвие меж рёбер — туда, где сердце. Рука уже нацелилась ударить, как вдруг глядь — из-под волчьей морды выглядывает бородатое человечье лицо. Это был не волк, а человек в волчьей шкуре!

— Не убивай меня, отпусти, — попросил человек.

— Ты кто? — удивился Влад. — Зачем надел волчью шкуру?

— Не убивай меня, — твердил человек. — Это ворон мне указывал, а сам бы я никогда. Я крови не люблю.

— Ворон указывал? — насторожился Влад. — Что указывал?

— Людей резать. Я многих зарезал, потому что карканье слышал. Я не хотел, но исполнял чужую волю. Отпусти меня, пожалей.

— А если отпущу, будешь ещё людей зарезать?

— Если ворон каркнет, буду. Как я могу его ослушаться!

— И кого же ты зарезал? — Влад крепче сжал в руке нож, но вдруг проснулся и, как ни цеплялся сознанием за сон, не мог вернуться на то поле.

Кого убил странный человек, не составляло труда угадать. Влад задал этот вопрос только для разгону, а дальше хотел спросить, кто окажется убитым в будущем, но, увы — наступило пробуждение.

Владу казалось, что сон предвещает чью-то смерть, которая случится до того, как растают сугробы, и даже возникло подозрение, что бородач в волчьей шкуре мог бы назвать имя Богдана. "Ах, как некстати всегда просыпаешься! — думал недавний румынский государь. — Только доберёшься до самой сути сна, и она ускользает!" Однако и на этот раз сон вещим не стал.

Подозрение по поводу опасности для Богдана, наверное, возникло оттого, что при молдавском дворе кое-кто из бояр имел обыкновение носить шубу с волчьим воротником, но оно оказалось пустым. Богдан продолжал править, как ни в чём не бывало, даже после того, как сугробы растаяли полностью.

Как видно, снег в сновидении имел совсем другое значение. "Может, это знак для меня?" — начал думать Влад, ведь отец умер зимой, в декабре, а старший брат умер зимой, в январе. Сам Влад, лишившийся власти, бежал из Тырговиште в ноябре, когда начали падать первые снежинки. Наверное, поэтому казалось, что именно вместе со снегом приходит беда. Именно снег о чём-то предупреждает.

А с Богданом беда всё же стряслась. Она пришла в Молдавию на следующий год, без предупреждения — пришла серой осенью, в октябре — и произошло с Богданом то, что случилось со многими молдавскими государями — он умер, пав жертвой волков в овечьих шкурах... или людей в шкурах волчьих.

Всё произошло во время войны с поляками. Молдавского государя внезапно застигли, когда тот с небольшим отрядом заночевал в селе Реусень. Кто же донёс вражеским воинам, что надо поспешать именно в это село? Ясное дело — те из бояр, которые ждали смены власти.

Влад не присутствовал там. Знал лишь, что Богдану отрубили голову. Тут же мелькнула мысль: "Как и моему отцу в своё время!" Пусть это случилось не зимой, но сразу же всколыхнулось знакомое чувство — ненависть к румынским боярам-предателям, которой было тесно в сердце.

Значит, Александр был неправ, говоря, что истребление бояр ведёт к уничтожению государства. И Богдан был неправ, когда вторил Александру. Если б Богдану пришлось выбирать между своей жизнью и жизнями изменников, неужели он оставил бы бояр жить, чтобы самому умереть "во благо государства"?

"Чем больше изменников умрёт, тем крепче станет государство", — теперь Влад уверился в этом ещё больше, чем раньше, но пока что главным делом было спасти Штефана, чтобы этого телёнка тоже не убили, как когда-то убили Владова старшего брата.

На молдавских равнинах господствовала осень, а в горах уже выпал первый снег. Выпало немного, так что закрыть жёлтую осеннюю траву в горных долинах не вышло. Ветры разогнали снежный пух по расщелинам, овражкам, прибили его к земле, и теперь белые пятна снега виднелись тут и там: у подножья холмов, у кромки дальнего лесочка, под камнями, под придорожными кустами и даже в бурьяне.

За пегими, в снежных клочьях долинами и холмами высились горы, укутанные синими туманами и оттого казавшиеся лёгкими, воздушными, как грёзы. Влад всё время смотрел туда, ведь путь лежал через горы, в Трансильванию, пусть над этими землями и властвовал Янош Гуньяди, давний смертельный враг.

Туда следовало отвезти Штефана, ведь в договоре, который был заключён год назад между Богданом и Яношем, говорилось, что в случае нужды Богдан с семьёй могут получить у Яноша убежище и защиту от врагов.

Богдану, которого предательски убили в селе Реусень, убежище уже не требовалось, а вот Штефан очень нуждался в тихом уголке, где мог бы пересидеть и спокойно решить, как жить дальше.

Влад оглянулся влево, на Богданова сына, с небольшим отставанием ехавшего следом по дороге. Этот телёнок о чём-то задумался, но, поймав на себе взгляд друга, вяло улыбнулся:

— Я здесь. Не потерялся.

— Хорошо, — тоже улыбнулся Влад.

— Тебе не обязательно провожать меня так далеко, — в который раз сказал Штефан, на что получил всегдашний ответ:

— Раз я обещал проводить, то провожу.

Штефан понимал, что ехать в Трансильванию для друга опасно, но даже не подозревал, что друг затеял ещё более опасное дело.

Влад не говорил никому о том, что в действительности задумал, ведь затея казалась чистейшим безумием. Войко ни за что не отпустил бы господина из Сучавы, если б знал правду, да и Нае начал бы отговаривать, поэтому своим слугам Влад сказал, что лишь немного углубится в трансильванские земли и сразу же повернёт назад:

— Я скоро вернусь, а вам незачем подвергаться опасности. Хватит с вас того, что было в Былтэнь.

Слуги подчинились и теперь терпеливо ждали господина, а тот, преодолев горы, назад не повернул, а поехал дальше, через трансильванские долины мимо селений и небольших крепостей, понатыканных чуть ли не на каждом холме.

Влад взирал на эти крепости с лёгкой опаской, но успокаивал себя тем, что люди в крепостях совсем не собираются его ловить: "Тебе же не обязательно рассказывать всем вокруг, что ты Влад, сын того самого Влада, которому Янош Гуньяди отрубил голову как изменнику. Если не будешь узнан, то можешь путешествовать спокойно".

Войко бы такого не одобрил, но Войки здесь не было — только Штефан, а заболтать Богданова сына оказалось гораздо проще, чем умного серба.

Влад сказал Штефану, что желает добраться хоть до одного немецкого города, которых в Трансильвании было семь, а когда простодушный Богданов сын спросил о причине, то получил ответ:

— Из-за женщин. Ведь у католиков, знаешь ли, нравы свободные. Вот у вас в Молдавии трудно сыскать гулящих женщин, и в Румынии трудно, а здесь совсем другие порядки. А я хочу воспользоваться случаем, раз уж приехал.

На самом деле цель у Влада была иная, но Штефан поверил. Особенно после того, как обнаружил, что у католиков в корчмах очень много женщин.

В Сучаве почти не возможно было увидеть, чтобы еду и питьё разносила женщина или даже просто находилась рядом с посетителями. В Сучаве в корчмах народ лишь ел, пил да играл в кости. Так же было и в румынском Тырговиште, а вот в трансильванских корчмах зачастую предлагалось и кое-что иное, если еду и питьё разносили женщины. В Трансильвании — да и в других частях Венгерского королевства — пышным цветом цвёл "разврат".

Правда, население Трансильвании не отличалось однородностью. Здесь, в землях, принадлежавших католической стране, находилось много селений, где жили румыны и молдаване, сохранившие православную веру и строгие нравы, а вот в венгерских селениях (и особенно в немецких городах!) господствовали другие обычаи, католические.

— Я слышал, — рассказывал Влад, — что в немецких корчмах со всякой женщиной можно договориться, чтоб за отдельную плату попотчевала тебя не только едой и питьём. Однако такие дела держатся в тайне.

— Ну, ещё бы! — воскликнул Штефан.

— Да вовсе не по той причине, о которой ты думаешь, — возразил ему друг. — Не знаю, как в остальном королевстве, а в немецких городах Трансильвании разврат узаконен.

— Ты шутишь, брат?!

— Нет, не шучу. Он узаконен. В немецких городах женщины, торгующие собой, приравнены к ремесленникам, как если бы производили товар и продавали. Эти женщины платят налог в городскую казну. А те женщины, которые занимаются развратом в корчмах, не хотят платить налогов. Поэтому и таятся, а вовсе не потому, что боятся порицания.

— Разврат считается ремеслом? Да там все рехнулись! — Богданов сын, воспитанный весьма строго и к тому же очень мало успевший повидать в жизни, округлил глаза.

— Может, и рехнулись, — пожал плечами Влад, — но я хочу посмотреть на их безумие поближе.

— Поэтому и хочешь поехать в немецкий город?

— Да, — кивнул друг. — К тому же не каждый день увидишь безумие, которое подчинено строгому порядку.

— Впервые слышу, чтоб безумные подчинялись порядку, — продолжал удивляться Штефан.

— У немцев всё по правилам и по порядку, даже разврат, — продолжал балагурить Влад, — поэтому те гулящие женщины, которые платят налог, подчиняются тем же правилам, что и ремесленники. К примеру, ремесленникам можно работать только в особом здании, называемом "цех". Так вот гулящие женщины организованы так же. Они занимаются развратом в отдельном доме и нигде больше — это место называется "дом терпимости". А поскольку у каждой в том доме есть своя комната и постель, женщины живут, где работают.

— Ты пойдёшь туда? — брезгливо нахмурился Штефан.

— Нет, — совершенно искренне ответил Влад, — я лучше попытаю счастья в корчмах.

— Почему?

— Потому что, как мне говорили, дом терпимости в немецком городе обычно находится под надзором городского палача, а мне что-то не хочется иметь никаких дел с палачом.

За этими разговорами друзья доехали до большого немецкого города, называвшегося Коложвар. Вернее, немцы, которые там жили, именовали его иначе, а название Коложвар было дано окрестными венграми, но Влад запомнил именно венгерское название, потому что изъяснялся по-венгерски, а по-немецки почти ни слова не знал.

В Коложваре путешественник-румын и путешественник-молдаванин веселились недели две, но когда Штефан засобирался ехать дальше, Влад вызвался провожать друга до следующего города:

— Провожу-ка тебя до Брашова, — это опять было венгерское название.

— А чем женщины в Брашове отличаются от тех, которые здесь? — спросил Штефан.

Он говорил о них уже без брезгливости, ведь теперь окунулся в здешнее безумие с головой, однако погружение в чужое безумие не отняло у молдавского княжича здравый смысл, который у этого телёнка всё-таки имелся:

— Брат, зачем тебе ехать дальше? Это опасно.

— Значит, хочешь побыстрее от меня отделаться? — произнёс Влад с напускной обидой. — А я думал тебе помочь. Ты ведь не знаешь ни одного здешнего языка, а я говорю хоть на одном из двух, который в городах понимают.

Штефан помялся немного, но путешествовать вместе с Владом действительно казалось проще. Так оба доехали ещё и до Брашова, а от этого города оставалось всего два дня пути до Тырговиште.

По правде говоря, безумная затея Влада, которую он держал в тайне, состояла как раз в том, чтобы доехать до Тырговиште. Недавнего румынского князя неудержимо тянуло туда, пусть в Тырговиште и не нашлось бы доступных женщин. Влад очень хотел попасть в Румынию и только ради этого проехал с севера на юг почти всю Трансильванию. Хотелось, пусть лишь один день, побродить по городским улицам, послушать разговоры, о которых так подробно рассказывал Войко.

Влад надеялся, что никто из румын не узнает своего недавнего государя, а если кто-то вдруг узнает, всегда можно было бы сказать особо памятливому подданному "ты обознался" и рассмеяться, и со смехом поблагодарить за честь — государем назвали.

Влад уже заранее подыскивал слова для просьбы к Штефану, чтоб друг на время уступил своего коня. Владов вороной жеребец особенной породы наверняка запомнился жителям румынской столицы, а вот Штефанова коня они не знали.

"Хоть один раз взгляну на Тырговиште и поеду обратно в Сучаву", — мечтал недавний румынский государь. Он мечтал об этом и тогда, когда сидел в захудалой брашовской корчме, расположенной близ северных ворот.

Снаружи та выглядела неопрятно, а внутри и подавно — стены с тёмными пятнами от чьих-то спин, захватанные углы и дверные косяки, щербатые столы, серый песок на полу — но в таких корчмах проще скрывать свою личность, даже если одет богаче окружающих.

Народу внутрь набилось много. Мимо ходили женщины, разносившие еду, но Влад пока не высмотрел среди них ни одной, которая показалась бы достаточно миловидной.

К Владу и Штефану подошёл хозяин корчмы и спросил:

— Что угодно господам?

Недавний румынский государь, как и в Коложваре, решил невзначай показать, что у них со Штефаном есть деньги, поэтому, спросив пива и горячих колбас, расплатился золотом.

Получив сдачей кучу потёртых серебряных монеток, друзья снова огляделись, не привлекли ли женского внимания. Оказалось, что нет, но это вовсе не означало неудачу. Следовало ещё немного подождать.

На первый взгляд корчма выглядела как все другие, но вдруг выяснилось, что здесь за одним из крайних столов играют в такую игру, о которой Влад и Штефан только слышали, но не видели — игру в стаканчики. "Посмотрю пока", — подумал Влад и, оставив недопитое пиво, которое показалось слишком горьким, пошёл смотреть. К тому же найти себе женщин друзьям стало бы проще, если искать, разделившись.

За игрой следило множество зевак, а устроителей было двое. Первый проворно двигал по столу три глиняных стакана, под одним из которых, судя по звуку, перекатывалась пробка, а второй устроитель старательно зазывал новых игроков.

Когда Влад приблизился, один из трёх стаканов уже лежал на боку. На этот стакан хмуро глядел рослый человек, а зазывала плясал вокруг и весело приговаривал:

— Ты поставил один к трём и ошибся, но ты ещё можешь отыграться. Поставь снова! Поставь один к двум и угадай, где лежит пробка. Дай пять монет и получишь десять!

Здоровяк, помедлил немного, достал деньги и положил их возле правого стакана.

— Ты уверен? — хитро спросил зазывала.

— Уверен, — протянул игрок зычным басом.

— А если уверен, может, поставишь больше? — прищурился зазывала. — Дай-ка я объясню тебе, в чём твоя выгода. Выиграешь — станешь считать меня благодетелем, — и с этими словами он будто невзначай сделал шаг в сторону, продолжая говорить, а игрок, слушая, конечно, повернулся к нему и тем самым ненадолго выпустил из виду стол со стаканами.

Меж тем другой устроитель игры, несмотря на множество обращённых на него взглядов, спокойно приподнял правый стакан и переложить пробку под левый.

Зрители видели плутовство — не видел только здоровяк, который вот-вот должен был лишиться денег — и всё же никто из свидетелей не подал голос. Люди даже не изменились в лицах!

Влад нарочно огляделся, чтобы удостовериться в этом, и удивился: "Разве такое возможно?" Он был удивлён настолько, что даже не заметил, что одна молодая женщина, проходя мимо, задела его плечом, попросила извинения, многозначительно улыбнулась и, не дождавшись никакого ответа, в недоумении направилась дальше.

Между тем зазывала начал говорить что-то о причудах удачи, а рослый человек, вняв ему, достал из кошелька ещё денег и опять положил возле правого стакана.

— Уверен, что пробка здесь? — спрашивал зазывала.

— Уверен, — гудел здоровяк.

Влад недоумевал: "Да что ж такое! Неужели никто ничего не скажет? Неужели, люди так испортились, что безразличны к неправде? А если на их глазах начнут убивать кого-нибудь? Неужели, и тогда никто не вмешается?"

Всё это нисколько не походило на то, что он видел в Молдавии, да и в Румынии тоже. Там на торгу, если кто-то хотел стащить что-то с воза или прилавка, все сразу начинали кричать: "Держи вора!" Вот почему, глядя на происходящее в брашовской корчме, Влад не выдержал. И даже не думал, что вмешиваться опасно, ведь всё происходило в венгерских землях, и следовало вести себя тихо, дабы не попасться врагам. В ту минуту он понимал лишь то, что при всеобщем безразличии совершается несправедливость.

— Он переложил пробку! — воскликнул Влад, указывая на стол. — Люди, вы что молчите!?

Зрители растерялись. Не растерялся только игрок, которого хотели облапошить. Услышав про пробку, он взревел, кинулся через стол к тому, кто двигал стаканы, и схватил жулика за ворот:

— Я тебе...!

Драчунов принялись разнимать, всё смешалось, послышался топот, грохот падающей мебели, хруст черепков разбитой посуды под ногами, и лишь зазывала не принимал участия в драке. Наступая на Влада, он начал кричать:

— Кто переложил!? Что переложил!?

— Я видел, — твёрдо произнёс недавний румынский князь.

— Ничего ты не видел! — всё так же кричал зазывала. — Что ты мог видеть? Что ты мелешь, дурак!? Юнец зелёный! Показалось тебе! Никто кроме тебя это не видел! Сам не знаешь, что говоришь, олух приезжий. Иди отсюда, пока взашей не выгнали!

Влад на секунду онемел, но затем вскипел. Плут оскорблял того, кто его уличил — это что за наглость безмерная! И ещё смеет так разговаривать с человеком из княжеского рода! Даже скрывая свою личность, Влад никому не собирался позволять таких дерзких речей! Никому!

— Как ты смеешь, грязный оборванец! — в свою очередь крикнул Влад, напирая на зазывалу. — Я сейчас стражу позову! Сейчас тебя отправят в темницу!

И вдруг плут изменился в лице. Без сомнения, он уже сотни раз слышал угрозу на счёт стражи, однако нынешняя угроза прозвучала для его уха непривычно. Стражей грозят все проигравшие, грозят в отчаянии, сознавая своё бессилие и понимая, что звать бесполезно. А Влад грозил по-другому. Он грозил уверенно, будто стража должна ему подчиняться.

Зазывала пристальнее глянул в лицо странному правдолюбцу, а Влад тут же прикинул, что может оказаться узнанным. Ведь он и впрямь крикнул так, как кричит человек, привыкший повелевать. "Ты меня разгадал?" — будто спрашивал недавний румынский государь, а выражение его лица ещё больше смутило зазывалу.

Наверное, плут решил, что перед ним особенный человек, так что лучше не рисковать. Продолжая вглядываться в лицо Владу, он отступил на несколько шагов, затем с нарочито скучающим видом взял с лавки кафтан, дорожную суму и, ни слова не говоря, направился к двери. Даже не окликнул товарища!

— Ты куда!? — воскликнул Влад.

Меж тем второй плут, успевший освободиться от разъярённого игрока, которого теперь держали за руки и за ноги, увидел, что товарищ спасается бегством.

Мошенники, действующие сообща, редко оказываются смелыми поодиночке. Наверное, поэтому второй плут тоже переменился в лице, сгрёб в охапку свои вещи и тоже поспешил к выходу, бросив, как есть, деньги, валявшиеся на полу.

— А ты куда!? — воскликнул Влад и даже попытался задержать нового беглеца, ухватив за пояс, но беглец резко рванулся, больно пнул защитника справедливости под колено, выверенным движением оттолкнул от себя и кинулся к двери, поэтому теперь все смотрели на Влада.

Здоровяка, только что кипевшего гневом, посетители продолжали крепко держать, чтоб не убил никого.

— Чего вы этого-то держите!? Вон тех двоих держать надо! — твердил Влад, указывая на дверь, в которой исчезли устроители игры. Боль в колене помешала правдолюбцу броситься в погоню, а другие посетители корчмы никуда бежать не хотели.

Тут-то и подоспела городская стража. Ни в чём не желая разбираться на месте, она схватила здоровяка, схватила Влада и потащила в городскую тюрьму. Рассчитывать на то, что удастся доехать до Тырговиште, теперь вряд ли следовало.

Тюрьма находилась в подвале Здания Совета, стоявшего посреди огромной вечно многолюдной рыночной площади. Неподалёку от здания, глядя поверх голов торговцев и покупателей, Влад увидел виселицу, сейчас пустую, и помост с плахой, но не смутился от такого вида — недавний румынский князь, продолжавший скрывать свою личность, ещё надеялся, что легко отделается, пусть до Тырговиште и не доедет.

"В чём они меня обвинят? — думал он. — В нарушении общественного спокойствия? Ну, и пускай. Значит, мне придётся признать себя виновным и заплатить за побитую посуду и поломанные стулья в корчме. Не так уж это и несправедливо. Ведь драка, в самом деле, началась из-за меня".

Меж тем городская стража передала его страже тюремной — двум почти не вооружённым молодцам, которые заставили Влада спуститься по стёртым каменным ступеням, пройти в низкую дверь, чуть ли не пробежать узкий тёмный коридор и с размаху влететь в небольшую тесную комнату с одним маленьким зарешёченным окошком почти под самым потолком.

Когда глаза привыкли к полутьме, стало можно разглядеть, что пол в комнате земляной, а из мебели — деревянная лежанка, намертво вделанная в стену. Подпрыгнув, можно было увидеть через окошко, как на утоптанную землю рыночной площади падают хлопья снега и тут же тают, а Влад подпрыгнул не раз и не два, обнаружив, что это самый надёжный способ согреться. Правда, холодно здесь казалось не столько из-за погоды по ту сторону стен, сколько из-за сырости.

Когда тебе едва исполнилось двадцать три, холод не так страшен — старики имеют склонность мёрзнуть гораздо сильнее — и всё же Влад искренне пожалел, что плащ остался в корчме вместе с остальными вещами. Хорошо хоть тёплый зимний кафтан никуда не делся... как и кошелёк с деньгами.

Ещё в Молдавии у Влада появилась привычка при входе в корчму сразу снимать кошелёк с пояса и класть за пазуху — ближе к телу, а от воров подальше. Теперь стоило похвалить себя за это. Останься кошелёк на поясе, то наверняка сделался бы добычей городской стражи или тюремщиков.

Вынув из кошелька две монетки, Влад подошёл к окошку и, стараясь особенно не шуметь, подозвал торговку пирогами, которая будто нарочно бродила неподалёку, поскольку знала, что узники в городской тюрьме не получают харчей за счёт города и кормятся сами, как могут.

Протянув две монеты через решётку, недавний румынский князь получил два горячих пирога с мясом. Горячая сытная пища — лучшее средство от холода, однако ближе к ночи стало куда холоднее, поэтому заснуть так и не удалось. Зубы отбивали дробь, и, в конце концов, Влад перестал с этим бороться — так и просидел всю ночь на деревянном лежаке, поджав под себя ноги на турецкий лад.

С рассветом потеплело лишь чуть-чуть, поэтому узник несказанно обрадовался, когда уже поздно утром тюремщики, наконец, пришли за ним, вывели из подвала, потащили на крыльцо Здания Совета и дальше — во второй этаж здания, где были печки, и казалось невероятно тепло.

Вот коридор, но не такой, как в подвале, а просторный и светлый. В приоткрытые двери всякому проходящему виделись писари, сидящие за столами.

Вот большая закрытая дверь. Возле неё на лавке сидел грустный Штефан, который, увидев Влада, сразу вскочил:

— Брат, брат...

— Ничего, и не в таких переделках бывали! — ободрил его Влад, продолжая пребывать в радостном настроении.

Он уже успел немного согреться, так что зубы больше не стучали. Лишь ощущалась лёгкая боль в пальцах рук и ног, как всегда, когда они отогреваются слишком быстро, но на это не стоило обращать внимания. Главное теперь казалось — не разозлить господ из городского совета, которым сейчас предстояло разбирать дело о происшествии в корчме.

Власть в Брашове, как и в других немецкий городах Трансильвании, была организована таким образом, что городской совет одновременно являлся ещё и судом. Вот почему совет состоял из двенадцати присяжных, а возглавлялся судьёй. Всего тринадцать человек (чёртова дюжина!) избиравшиеся сроком на год из числа самых уважаемых горожан.

Сейчас эти почтенные заседатели разместились в большой комнате — все сидели по одну сторону длинного стола лицом к двери — и внимательно рассматривали человека, которого к ним ввели. Седовласый судья сидел в центре, а по правую и по левую руку от него — шесть разномастных присяжных: светловолосые, рыжие, тёмные.

Пройдя в дверь, Влад сделал несколько торопливых неуклюжих шагов, потому что тюремные охранники толкнули в спину, и пройти от порога чинно никак не получилось, но это вдруг показалось к лучшему, ведь представителя княжеского рода, прежде всего, выдаёт гордая осанка.

Влад заставил себя почтительно поклониться совету, чего, конечно, никогда бы не сделал, если б не скрывал своё княжеское происхождение, а затем сказал по-венгерски:

— Приветствую вас, добрые господа.

Если б мог, он сказал бы по-немецки, но немцы в городском совете хорошо знали венгерский язык, поэтому поняли, что к ним обращаются уважительно... И всё же их ответ оказался не таким, на который надеялся подсудимый.

Члены совета переглянулись:

— Надо же! — сказал судья. — Влад, сын Влада, прозванного Дракул, нам кланяется.

Услышав отцово прозвище впервые за долгое время, Влад едва не вздрогнул:

— А с чего господин судья и господа присяжные решили, что я — сын того самого Влада?

— А разве нет? — спросил судья.

— Я ни разу не назвал себя так, с тех пор, как прибыл в ваш город, — уклончиво ответил недавний румынский государь, — а если кто-то называет меня сыном Влада Дракула, то пусть повторит это при мне.

— Что ж, пускай повторит, — сказал судья и сделал знак тюремным стражам.

Те вышли вон, и тут же ввели в комнату... Штефана.

— По-твоему он лжесвидетельствует? — спросил судья у Влада, указывая на Штефана.

Недавний румынский князь знал, что лжесвидетельство — тяжкое преступление, поэтому не мог больше отпираться, дабы не навредить другу. Лишь посмотрел на того с укоризной.

Богданов сын смутился:

— Прости, брат. Я думал, так лучше. Я думал, что если они узнают, кто ты, то сразу отпустят. Ведь ты никогда с ними не враждовал, а только с Яношем.

"Эх, ты, телёнок!" — подумал Влад, а вслух произнёс:

— Он не лжёт. Я действительно Влад, сын Влада, прозванного Дракул.

— Зачем ты приехал в наш город? — спросил судья. Как видно, дело о потасовке в корчме оказалось забыто, и теперь следовало ожидать куда более серьёзных обвинений.

— А разве вы сами меня не приглашали? — спросил Влад. — Помнится, два с половиной года назад я получил от вас письмо с приглашением приехать. Вот я с некоторым запозданием, но всё же приехал.

— Мы приглашали правителя, — подал голос один из присяжных, — а ты больше не правитель. Теперь за горами правитель — Владислав.

Услышав это имя, Влад невольно скрипнул зубами, и натужно улыбнулся:

— Ну, раз мне больше не рады здесь, тогда я могу сегодня же уехать.

— Как видно, ты насмехаешься над нами и проявляешь неуважение к нашему суду, — строго сказал ещё один из присяжных и оглянулся на судью.

— Ты не можешь уехать, Влад, сын Дракула, — сказал судья. — И не сможешь до тех пор, пока нам не станут ясны твои истинные намерения. Ты, наверное, задумал свергнуть государя Владислава?

— Как же я могу его свергнуть, если у меня нет армии? Я один, — Влад развёл руками и теперь улыбнулся уже непринуждённо. Обвинение показалось ему глупым и смешным.

— Ты нагло лжёшь. Ты приехал не один, — возразил судья и указал на Штефана, стоявшего рядом с Владом.

— А он не в счёт, — сказал недавний румынский государь, глядя на насупленные брови судьи. — Штефан, сын Богдана, приехал по своим делам.

— А ещё мы знаем, что вы привезли с собой немалую сумму денег, которую оставили на хранение купцу..., — судья, уткнулся в бумагу, на которой где-то, наверное, было записано имя купца, но сразу не нашёл, поэтому хлопнул по листу ладонью и сказал. — В общем, его имя нам известно. И мы подозреваем, что ты, Влад, сын Дракула, на эти деньги хочешь нанять в наших землях войско, чтобы идти за горы и свергнуть Владислава.

Немалая сумма денег и впрямь имелась. Штефан ведь по совету Влада бежал из Молдавии не с пустыми руками, а прихватив княжескую казну. Теперь молдавский княжич мог безбедно жить на эти деньги довольно долгое время.

Чтобы это богатство не сделалось добычей грабителей, Влад и Штефан, приехав в Брашов, первым делом отыскали надёжного человека, которому и оставили почти все деньги на хранение. Так они поступили и ранее, в Коложваре, причём оба раза их выручили румынские купцы.

"Только бы брашовяне деньги не отобрали", — забеспокоился Влад. Он лишь сейчас до конца осознал, как глупо поступил, приехав в Брашов и думая доехать до Тырговиште. Только теперь стало ясно, что недавний румынский государь подверг опасности не только себя, но и друга.

— Это деньги не мои, а Штефана, и он в отличие от меня пользуется покровительством господина Яноша Гуньяди, который вам хорошо известен, — запальчиво произнёс Влад. — Вы можете отправить письмо господину Гуньяди и спросить об этом. Вот увидите — он подтвердит мои слова и будет весьма недоволен, если вы заберёте у Штефана что-либо без всякого основания. Штефан не лгал вам, не смущал покой жителей вашего славного города, а приехал сюда потому, что господин Гуньяди обещал ему убежище. Напишите господину Гуньяди, и он подтвердит, что оказывает Штефану покровительство, о чём договорился с его отцом. Напишите!

Судья бесстрастно выслушал эту речь и так же бесстрастно произнёс:

— Что ж, мы так и сделаем. А заодно спросим господина Гуньяди, как нам лучше поступить с тобой, Влад, сын Дракула.

Недавнему румынскому князю ясно вспомнились слова отцовского писаря — старого болгарина по имени Калчо: "Не езди, господин. Ты ещё так молод. Будет жаль, если тебя в Брашове схватят, а затем убьют. Ты приедешь, и окажется, что там Янку тебя уже дожидается, чтобы отрубить тебе голову, как уже отрубил твоему родителю".

Пусть Янош находился не в Брашове, но повеление этого венгра здесь исполнили бы в точности. Влад раньше недооценивал опасность, потому что в молодые годы как-то плохо верится, что ты можешь умереть. И вдруг он почувствовал всем своим существом, что угроза действительна.

"Эх, как прав Калчо! Как прав! — мысленно воскликнул Влад, однако вместе с осознанием настоящей опасности им овладел не страх, а досада. — Это ж надо так по-дурацки попасться! Так по-дурацки!"

Влад просидел взаперти около трёх месяцев — почти всю зиму. Оказывая узнику почёт, брашовяне держали его не в городской тюрьме, а в одной из мощных крепостных башен, которая сама по себе являлась небольшой крепостью с внутренним двором и множеством помещений, где хранились доспехи и оружие, выдаваемые горожанам в случае войны.

В комнате, куда поместили Влада, тоже раньше что-то хранилось. На дощатом полу и белёных стенах виднелись следы от полок, но теперь отсюда всё вынесли, заменив маленькой трёхногой табуреткой, соломенным тюфяком, а также одеялом из овчины, которое представляло собой несколько сшитых друг с другом овечьих шкур.

В комнате имелось два крохотных окошка. Через одно удавалось разглядеть, как на черепичные крыши города падает снег, а через другое, выходившее на внешнюю сторону крепостных стен, узник видел гору, сплошь заросшую елями.

Сама комната оказалась такая же холодная, как в городской тюрьме, но просторная — здесь, чтобы согреться, можно было ходить из угла в угол, завернувшись в плащ, принесённый Штефаном, и повторять:

— Ох, гостеприимные брашовяне! Ох, заботливые!

Правда, четверо стражников, охранявшие башню, быстро пресекли это хождение, потому что сидели в нижнем этаже, и им очень скоро надоело, что у них над головами беспрерывно топают.

Эти немцы не знали венгерского языка, а румынского — тем более, но Влад отлично понял их, когда они, крайне возмущённые, заглянули к нему и сказали по-немецки:

— Кончай ходить!

— Здесь холодно, — с улыбкой ответил им узник по-венгерски, всё же надеясь на понимание, и на всякий случай показал жестами, что замёрз.

В отличие от тех немцев, что составляли брашовский городской совет, эти оказались добрыми людьми. Есть много разных способов сделать так, чтобы озябший вёл себя тихо — например, пригрозить отобрать плащ — но эти охранники избрали лучший путь, просто взяв своего узника с собой в караульное помещение, где был очаг, так что Влад, согревшись, сладко спал в углу, пока четверо немцев играли в кости.

День стал единственным подходящим временем для сна, потому что на ночь Влада опять запирали, и оставалось лишь сидеть среди стылых каменных стен на соломенном тюфяке, укрывшись овчиной, и стучать зубами.

Ходить по комнате по ночам узник не мог, потому что охранники с помощью жестов объяснили ему:

— Если ночью начнёшь топать над нашими головами, то мы придём и настучим по твоей голове.

Наконец, по-зимнему длинная ночь заканчивалась, а утром в башню, как всегда, приходил Штефан, принося целую корзину хорошей пищи и... нет, не шнапс. Штефан приносил парное молоко, а на все возражения упрямо твердил, что это лучше. "Эх, телёнок!" — думал Влад, и всё же, продолжая считать Штефана простаком, не мог не признать, что Богданов сын сумел-таки облегчить другу тяготы заточения.

Пищи в корзине хватало не только Владу, так что сменщики четверых добрых немецких стражников тоже подобрели и позволили узнику сидеть в нижнем тёплом этаже, ведь не годится же, в самом деле, удалять от общей трапезы того, за чей счёт она накрыта. Так же получилось и со следующей сменой.

Однажды Штефан даже привёл женщину. Её лицо и грудь густо покрывали веснушки, но этот недостаток с лихвой окупался бойким нравом.

Войдя во внутренний двор башни вместе со Штефаном, посетительница тут же указала на Влада, стоявшего в дверях караульного помещения, и заявила по-немецки, что собирается на часок-другой разделить с узником тяготы заточения в камере.

— Сейчас ты у меня согреешься, мой милый, — добавила она на ломаном румынском языке, обращаясь к Владу, которого никогда прежде не видела, но, наверное, многое выведала о нём у Штефана.

Охрана застыла от удивления, сказав что-то вроде:

— Катарина, тут тебе не корчма! — однако женщина как-то сумела уговорить всех четверых стражей.

Их сговорчивость, наверное, объяснялась тем, что они эту Катарину знали, но посетительнице пришлось пройти полушутливую проверку — высоко поднять юбки, тем самым показывая, что не принесла под юбками ничего, что помогло бы узнику сбежать.

Добиться цели Катарине, конечно, помогли и женские чары, которые после её ухода сразу рассеялись, ведь настроение охранников переменилось. Немцы, красноречиво жестикулируя, объяснили Штефану, что женщина здесь больше никогда появляться не должна, потому что никого сюда водить не положено.

Они ещё долго говорили про посетительницу и с Владом, даже умудряясь шутить, несмотря на то, что румынского не знали, а узник не знал немецкого. Немцы просто произносили "Катарина", а дальше одними жестами расписывали её достоинства и недостатки, причём оценивали не только фигуру, но и манеру поведения.

Влад, как мог, пытался отвечать, с чем согласен, а с чем — нет, так что дни в заточении проходили довольно весело. Другое дело — ночи, и вовсе не из-за отсутствия Катарины.

Чем больше проходило ночей в холодной комнате, где невозможно спать, и остаётся лишь думать о завтрашнем дне, тем неотступнее становилась мысль: "А вдруг завтра брашовяне получат письмо от Яноша, где будет сказано, что меня надо казнить, или препроводить к Яношу в замок. И что тогда? Что я стану делать? Мой отец умер зимой. И мой старший брат умер зимой. Неужели, я тоже умру зимой?"

Влад сотню раз успел обозвать себя дураком. Как он мог так легко попасться!? Как!!? Ведь знал же, куда едет, и чем это может обернуться.

Ему невольно вспомнилась игра в стаканчики, свидетелем которой он недавно стал — ведь всякий человек уже давно знает, что в корчмах эту игру устраивают лишь мошенники, однако желающие попытать счастья всё равно находятся. Проигрыш почти предрешён, но люди всё равно верят в удачу. Так и Влад верил, что сможет проехать через Трансильванию беспрепятственно. Оставалось лишь удивляться, отчего его не схватили раньше.

Самое досадное было в том, что брашовяне не имели никакого права удерживать Влада. Он не совершил ничего, за что по городским законам мог бы подвергнуться долгому аресту. И если уж копаться в законах, то брашовяне могли судить Влада, только если бы разбирали драку в корчме, ведь городской суд судит только граждан города.

Недавний румынский государь считался неместный. Гражданином являлся только корчмарь — пострадавшая сторона, и лишь поэтому дело мог рассматривать судья, стоявший во главе городского совета.

Однако речь во время разбирательства шла о Яноше Гуньяди. Вражда между Владом и Яношем — это вообще не дело брашовян! Тут простодушный Штефан оказался по-своему прав, говоря, что с Брашовом Влад не враждовал, и городу не следовало вмешиваться в чужие дрязги. Наверное, брашовяне имели некое указание от Яноша о том, что делать, если Яношев враг окажется у них в руках, и поэтому проявили самоуправство. Можно ли было как-то противостоять этому законными средствами?

Иногда Владу приходила мысль потребовать, чтобы его отвели к королевскому судье. Эти судьи, находившиеся в каждом немецком городе Трансильвании, разбирали как раз такие случаи, как у Влада — тот, кто не являлся гражданином города, имел право на другой суд, если в городском суде не надеялся на благоприятное для себя решение.

Однако надеяться, что королевский судья окажется добрее, не приходилось. В Венгерском королевстве всем заправлял Янош, а это означало, что королевский судья скорее проявит даже больше суровости, чем брашовяне.

"Что же мне остаётся? Побег? — думал узник. — Но как сбежать? Как?" Из крепостной башни так просто не сбежишь.

Потолок в комнате Влада был дощатый и притом наклонный. "Значит, это часть крыши, — думал узник. — Поверху дощатого настила лежит черепица и больше ничего". По сравнению с каменными стенами и неимоверно толстыми досками пола, потолочная преграда могла казаться легко одолимой. Но лишь казаться!

"Эх, если бы добраться до этого потолка, сломать доски, вылезти наружу", — мечтал Влад. Правда, дальше путь представлялся совсем не приятным. Чтобы не встретиться со стражей, с крыши крепостной башни пришлось бы прыгать в оборонительный ров, то есть по сути — в болото, где смешались нечистоты из сточных канав всего города, не замерзающие и издающие зловоние даже зимой.

Конечно, если захочешь жить, то нырнёшь даже в такую вонючую жижу, но до неё ещё следовало добраться. "Доски на потолке новые, не гнилые, — рассуждал Влад. — Как их пробить?" Он мог бы взобраться на деревянную балку, которая тянулась от стены к стене и поддерживала стойки-столбики, подпиравшие откос крыши. Встав на эту балку, можно было упереться спиной в крышевой настил и попытаться его приподнять, ведь доски, хоть и новые, могли быть плохо прибиты.

Это произвело бы большой шум — особенно от потревоженной черепицы, которая начала бы падать с крыши в ров. Конечно, тут же прибежала бы стража, и если бы не удалось сломать крышу с первой попытки, Влада тот час пересадили бы в подвал, где своды каменные.

"Через крышу лезть — это уж крайний случай", — решил узник и потому подумывал сбежать днём, когда позволялось сидеть в караульном помещении. Правда, такой побег казался ещё труднее, чем проламывание крыши и последующее купание во рву. Беглец мог в лучшем случае вырваться только во внутренний двор башни, а в город — уже нет, поскольку внутренний двор отделялся от городской улицы воротами, которые были всё время заперты.

Ни одну из этих задумок выполнить так и не пришлось. В конце второй декады февраля ранним утром пришли стражники и вместо того, чтобы отвести узника погреться, знаками дали понять — дескать, собирайся, пошли.

"Значит, письмо от Яноша уже получено", — понял Влад. Он даже не пытался спросить об этом стражей, да они и не могли знать, а просто делали то, что приказано — вывели узника из башни и направились вместе с ним по городской улице к большой рыночной площади, к Зданию Совета. Двое стражей крепко держали своего подопечного под руки, а двое других шли впереди и прокладывали путь в толпе прохожих, торопившихся по своим делам.

Как же изменился город за то время, пока Влад сидел взаперти! В ноябре лишь иногда начинало порошить, а теперь все улицы замело.

Город сделался удивительно светлым. Казалось, громады домов с высокими черепичными крышами уже не загораживали небо. Под ногами почти исчезла грязь. На карнизах, подоконниках и ставнях появилось белое снежное украшение. В воздухе больше не витал запах сточной канавы. Чувствовалась лишь морозная свежесть, если, конечно, на пути не попадалась куча тёплого конского навоза или не встречался малочистоплотный горожанин, оставлявший за собой, как шлейф, крепкий запах пота.

Впрочем, Влад, которому за время сидения взаперти ни разу не довелось помыться, тоже не производил на окружающих впечатление чистюли. Проходя через площадь и видя всё тот же помост с плахой, запорошенный снегом, недавний узник вдруг подумал: "Надеюсь, мне перед казнью хоть чистую рубашку надеть дадут?"

"Отец умер в декабре. Старший брат умер в январе. А я — в феврале? Если в письме Яноша написано, что меня надо казнить, значит, так и случится", — рассуждал Влад, но почему-то оставался странно спокойным. Даже не пытался обратиться к Богу, попросить о помощи, как обычно делает человек, оказавшийся в смертельной опасности: "Раньше надо было молиться, а теперь поздно. Что бы дальше ни случилось, всё уже решено, и ничего не изменить".

Как же красив был белый светлый город! Как прозрачны синие небеса! Эта зимняя красота завораживала, но не своей чистотой. В ней таился ужас, ведь зимой природа засыпает очень глубоким сном, похожим на смерть, а часть природы действительно умирает. Окружающий холод казался дыханием могилы, но именно это и заставляло становиться более чутким, внимательным к прекрасному зимнему миру. Даже скрип снега под сапогами наполнился для Влада неким особым смыслом: "Снег — смерть".

В Здании Совета всех встретило привычное тепло от натопленных печек, и казалось даже душно. На скамье перед дверью в большую комнату, где заседали городской судья и присяжные, опять примостился Штефан. Богданов сын волновался едва ли не больше своего друга, как будто это для молдавского княжича решался вопрос жизни и смерти.

— Брат, брат, не отчаивайся. Если окажется плохо, я что-нибудь придумаю. Я тебе помогу, — забормотал он, по своему всегдашнему простодушию сказав больше, чем следовало бы.

"То есть, если меня приговорят к смерти, ты поможешь мне сбежать от палача?" — мысленно спросил Влад, надеясь, что речь Штефана, говорившего на своём родном языке, никто здесь не понял. Недавний узник хотел ободряюще улыбнуться другу, но не успел — опять, как в прошлый раз, почувствовал тычок в спину, и оказался в комнате, где вершилось брашовское "правосудие".

Судья и присяжные напустили на себя строгий вид, но заранее казалось невозможно предугадать, что же они скажут.

— Объявляем тебе, Влад, сын воеводы Влада, прозванного Дракул, что решение по твоему делу принято, — медленно и торжественно провозгласил судья, а затем так же медленно продолжил. — Господин Янош Гуньяди, управитель этого королевства...

Влад никак не мог привыкнуть к этому слову, применявшемуся в отношении Яноша. В Венгерском королевстве правил король, но Янош, не достаточно родовитый, чтобы носить корону, путём разных интриг сумел добиться должности "управителя", по сути — верховной власти, пока настоящий король не достиг совершеннолетия. Временный правитель обладал таким же правом казнить и миловать, как настоящий коронованный монарх, и вот теперь судья объявлял Яношево решение:

— ...повелел, чтобы во избежание вреда, который ты можешь причинить государю Владиславу, а также самому себе своей глупостью...

"Значит, Янош обо мне по-отечески заботится? — Влад чуть не произнёс это вслух. — Благодарю, хватит мне и брашовской заботы".

— ...тебя следует немедленно... — вещал судья.

"Передать Яношу, чтобы он меня взаперти держал?"

— ...изгнать из наших земель туда, откуда ты явился.

"Всего лишь?" — недавний узник даже не поверил. Однако такой мягкий приговор следовало объяснить не внезапно проснувшимся милосердием Яноша, а скорее желанием венгра выказать своему врагу презрение. Пусть брашовский судья и упомянул о вреде Владиславу, сам Гуньяди явно считал Влада безобидным — иначе непременно бы казнил.

И всё-таки нельзя сказать, что недавний узник не обрадовался. Ведь смерть только что стояла рядом, а теперь отступила. Правда, радость казалась отравлена досадой: "Ты избежал смерти не благодаря своему уму или ловкости, а лишь потому, что тебя не принимают всерьёз! Считают глупым мальчишкой!"

— Значит, я могу, хоть сейчас, уехать? — спросил Влад.

— Да, — ответил судья, — но тебе позволено ехать только на север, в молдавские земли. Путь через горы на юг, в земли Владислава, для тебя закрыт.

— А когда мне ехать?

— Немедленно. Но не считай себя свободным. За тобой проследят, чтобы ты ехал именно туда, куда тебе положено.

Покинув комнату заседаний, Влад, которому конвой не позволял долго задерживаться на месте, всё-таки успел ободрить Штефана, ждавшего у двери:

— Меня высылают. Вот чудаки! Когда я хотел уехать — не пускали, посадили в башню, а теперь гонят, как засидевшегося гостя.

— Доброго тебе пути, брат, — ответил Штефан. — Надеюсь, ещё свидимся. А за меня не волнуйся. Янош подтвердил, что оказывает мне покровительство.

На рыночной площади, у входа в Здание Совета ждал вооруженный конный отряд, готовый проводить недавнего узника до северной границы брашовских земель.

Здесь же Влад увидел своего жеребца, уже осёдланного и готового к путешествию. Вороной конь среди белой заснеженной площади казался угольком, только что вынутым из печи — горячим, бросающим вызов холодам. Он всхрапывал, вдыхая колючий морозный воздух, а также переступал с ноги на ногу и мотал головой вверх-вниз, норовя вырвать узду из рук немца-стражника.

Как видно, все три месяца, пока длилось Владово заточение, конь простоял в конюшне кого-то из именитых брашовских граждан и ни разу не был под седлом. Разве что гулял в загоне. Казалось, ещё минута, и этот жеребец взбесится, что всегда случается с лошадьми, которых слишком долго держали взаперти, поэтому Влад, хоть конь и признал хозяина, уселся в седло с большой опаской.

Наверное, Брашов опостылел жеребцу не меньше, чем хозяину, потому что животное, едва почувствовав на спине тяжесть, без всякого указания пошло с площади к той улице, которая вела к северным воротам. В виду ворот конь сам же перешёл в рысь, а за воротами — сорвался в галоп, и Влад не стал сдерживать, лишь крепче прижал ноги к конским бокам и подобрал повод ровно настолько, чтобы не болтался.

Немцы из отряда, которым следовало сопровождать недавнего узника вплоть до границы, закричали что-то. Наверное, на своих рослых неповоротливых конях, больше подходящих, чтобы тягать пушки, эти всадники никак не поспевали за легконогим коньком. Ещё бы! Но теперь слушать немецкие приказы уже не было никакой необходимости. Судя по быстро стихшим крикам, расстояние между Владом и немцами стремительно увеличивалось.

Он проехал галопом две с половиной или три немецкие мили, когда, наконец, решил, что можно остановиться и оглянуться. Как и следовало ожидать, сопровождающих не оказалось видно даже на горизонте.

"Пускай выслеживают меня по следам на дороге, если хотят", — подумал Влад и усмехнулся. Конечно, он понимал, что о его исчезновении городскому совету будет доложено совсем иначе — дескать, Влад, Дракулов сын, испугался, поэтому улепётывал во всю мочь. "Пусть докладывают, что хотят", — решил недавний узник и поехал рысью дальше по дороге на север, прочь из негостеприимной Трансильвании.

На дороге между Коложваром и Сучавой Влад неожиданно повстречал своих слуг — Войко и Нае ехали по укатанной зимней дороге навстречу господину и ещё издалека казались узнаны благодаря своим одинаковым вороным коням и очень разному внешнему виду — впереди рысил рослый всадник, а следом маленький.

За ними бежала рыжая лошадка, несшая большой тюк, но её Влад прежде не видел. Очевидно, её купили недавно, чтобы таскала вещи, ведь за два с половиной года жизни в Молдавии скарба у Влада и двух слуг заметно прибавилось.

— Вот так встреча! — воскликнул Влад, когда Войко и Нае приблизились настолько, что можно было без труда разглядеть лица. — Куда это вы собрались?

— Тебя искать, господин, — ответил Войко. — Ты ведь сказал, что быстро обернёшься, а сам пропал. Наверное, нам ещё давно следовало ехать на поиски, но ведь ты велел нам оставаться в Сучаве. Мы ждали, ждали. Затем дороги в Трансильванию занесло снегом, а недавно, когда установилась солнечная погода, снег подтаял, слежался, и по дорогам стало можно ехать хотя бы верхом, мы решили нарушить твоё повеление.

— Прости, господин, если что не так, — добавил Нае. — Но где же ты пропадал так долго?

Влад вкратце поведал им свою историю.

— Сам Бог тебя хранит, — уверенно произнёс Войко.

Недавний узник не спорил:

— Наверное, так. Поэтому, когда вернёшься в Сучаву, поставь за моё здравие большую свечу и от моего имени дай щедрую милостыню бедным.

— А ты сам разве в Сучаву не поедешь, господин? — настороженно спросил Войко.

— Я поеду к туркам, а в Сучаве мне делать нечего, пока там у власти проходимец, который помог умертвить Богдана.

Тот, кто был сейчас назван проходимцем, именовался Пётр Арон, и приходился Владу родным дядей.

Увы, родственников не выбирают, но Влад всё равно испытывал чувство стыда за такого родича. Казалось, если Пётр Арон является сыном великого молдавского государя Александра Доброго, отличавшегося широтой и благородством души, то сам должен обнаружить те же качества. Однако получилось иначе. Пётр Арон оказался коварным трусливым человеком, любившим всего добиваться лишь хитростью и делать дела чужими руками, а открытых противоборств избегал.

Чужими руками Пётр Арон добыл себе и молдавскую корону — с помощью бояр-предателей узнал, где можно застигнуть Богдана, а затем отправил туда польский отряд. Сам побоялся ехать.

Влад не хотел принимать милость от подлеца — просить у него убежища. А если не просить, то куда оставалось податься?

— В Трансильвании меня видеть не хотят. В Румынию не пускают, — продолжал Влад, видя недоумевающее лицо Войки.

Конечно, слуге-сербу было, отчего недоумевать, ведь он в своё время отговаривал господина ехать к туркам и отговорил, а теперь господин вдруг передумал.

— И раз уж я не хочу кланяться Петру Арону, — объяснял недавний румынский государь, — то остаётся мне путь только в Турцию.

— Что же ты будешь делать у турков? — спросил Войко.

— Старый султан уже год как умер, а я всё никак не соберусь поздравить нового с восшествием на трон, — усмехнулся Влад. — Надо исправлять упущение. К тому же, и младшего брата хочу повидать.

Недавний румынский государь не знал, что о нём думали турки после того, как оставили в Тырговиште без войска. Может, бегство из румынской столицы, на которое юный князь решился после ухода турецкой армии, при турецком дворе посчитали предательством? Не только брашовяне умели придумывать обвинения на пустом месте. Турки тоже могли выдумать что угодно, если б решили, что так выгоднее.

Войко понимал это не хуже, чем господин, и потому, наверное, сомневался в правильности выбора, сделанного Владом. Недавний румынский князь тоже испытывал сомнения, но их перевесили другие чувства: досада на Яноша, усталость от безделья в Молдавии и желание всё-таки увидеть брата. Эти чувства объединились и заглушили голос осторожности.

Влад, как и во время поездки в Трансильванию, не собирался брать слуг с собой, подвергая ненужной опасности, но Нае сам вызвался:

— Господин, если Войко поедет в Сучаву, можно тогда мне с тобой к туркам?

— А ты не боишься? — удивился Влад.

— Страшновато, конечно, — отвечал Нае, — но место слуги — возле господина. Да и чужую страну повидать охота. Можно мне с тобой?

— Что ж... поехали.

Влад посмотрел на Войку, но тот отвёл глаза. Серб слишком хорошо знал, что в Турции опасно. Один раз Войко уже побывал в турецком рабстве, чудом вырвался, оказавшись подаренным Владу, но второй раз подряд чудеса случаются редко. Если б Влад в Турции впал в немилость, то у него забрали бы всех слуг и, невзирая на их прошлое, сделали бы рабами.

Серб знал, как тонка в Турции грань между свободой и рабством. Нае не знал и оттого геройствовал, а Влад решил взять этого простоватого румынского паренька с собой, потому что вдруг уверился, что поездка окончится благополучно. Эту уверенность невозможно было объяснить — она просто появилась, и всё.

Господин хотел бы передать её и своему слуге-сербу, но не мог. Конечно, если бы Влад твёрдо сказал Войке "ты тоже поедешь со мной", серб покорился бы. Покорился бы, несмотря на страхи, и всю поездку был бы сам не свой. Вот почему не следовало подвергать верность Войки такому испытанию.

— Так и сделаем, — подытожил Влад. — Сейчас поворачиваем к Сучаве, доедем до ближайшего постоялого двора и там разделимся.

Не имея возможности проехать в Турцию через румынские земли, Влад мог добраться до своей цели только на корабле, поэтому отправился по тому пути, по которому три года назад хотел отправить слугу с письмом для Раду — на юго-восток молдавских земель, к Чёрному морю.

Заснеженные горы остались далеко позади. Возле моря снег уже растаял. С юга налетал тёплый ветер и гнал на песчаный берег мутные волны, но возле крепости Албэ они еле плескались, потому что крепость стояла в спокойном месте — у большого залива.

В залив впадала река Нистру. По ней на ладьях и маленьких корабликах сюда приплывали купцы из польских и русских земель. А вот большие галеры, прибывшие из Турции или от греков, подходили к крепости с противоположного краю залива, соединённого с морем протокой, которая шириной не намного превышала речное русло.

Благодаря тому, что в море вели лишь эти узкие "ворота", вода в заливе всегда оставалась почти безмятежной, и здесь хорошо было пережидать шторма, которые в холодное время года случались весьма часто.

Приземистые — почти все четырёхугольные — башни крепости возвышались над водой, а возле них, соперничая с ними по высоте, высились мачты торговых галер с убранными парусами. Все купцы пережидали непогоду, во что Влад поначалу с трудом поверил, ведь на небе, хоть и не безоблачном, светило яркое вечернее солнце.

— А ты съезди, посмотри, что на море делается, — посоветовали местные.

Влад с Нае воспользовались советом и проехали от крепости чуть дальше на юг. Не вылезая из сёдел, они долго наблюдали, как бегут друг за другом пенистые валы, а в конце пути захлёстывают прибрежную гальку и почти дотягиваются туда, где галька уступила место жёлтому бурьяну.

Небеса далеко на горизонте были светло-голубыми, а у берега — почти свинцовыми из-за собравшихся туч, и пока эти тучи не рассеются, никто из мореплавателей не собирался покидать спокойный залив.

Благодаря шторму Влад и Нае получили возможность, не торопясь, найти корабль, который отвёз бы их к турецкому берегу, но зато в ожидании пришлось провести почти две недели. Отплытию мешал не только шторм. Иногда наступало безветрие, море становилось слишком спокойным и застилалось туманом, который заволакивал всё так, что не видно было ни горизонта, ни даже выхода из залива.

Владельцы галер устали ждать подходящей погоды.

— Уж не знаю, молиться ли святому Николаю, или приносить жертвы Посейдону, — шутил молодой купец, грек, с которым Влад и Нае договорились на счёт перевоза, а шутка казалась дерзкой, но удачной, ведь святой Николай и древний языческий бог одинаково покровительствовали мореплавателям.

"Раз купец шутит, значит, убытков не страшится, но вряд ли по легкомыслию", — думал Влад, разглядывая грека. Дела у того, наверное, шли хорошо, ведь не на последние деньги он нарядился. Башмаки и кафтан выглядели дорого, а пряжка, соединявшая края плаща — по греческому обычаю не под горлом, а на правом плече — поблёскивала двумя драгоценными камушками.

Купеческая одежда говорила Владу больше, чем слова, ведь слов он почти не разбирал. Пусть во время плена в Турции пришлось четыре года подряд ходить в греческий православный храм, но сносно выучить греческий язык так и не случилось. К счастью, купец также говорил по-турецки, а Владу как раз требовалось вспомнить турецкую речь, ведь предстояло беседовать с турецкими придворными чиновниками и, если повезёт, с самим султаном.

Влад не скрывал, что является человеком высокородным, и что много путешествует, поэтому купец, уже по-турецки, расспрашивал его о том, что делается в Сучаве и в Трансильвании — прежде всего, не близится ли война, потому что война всегда отражается на ценах.

"Хотелось бы мне ответить, что война скоро начнётся", — думал Влад, ведь он собирался попросить у нового султана войско, но в то же время знал, что Турция заключила с Венгрией трёхлетнее перемирие, да и многие другие государства получили от турков уверение в мирных намерениях.

"Перемирие не вечно", — думал Влад и втайне надеялся, что Янош Гуньяди совершит ту же глупость, которую уже совершил когда-то давно. Помнится, Янош после одного удачного похода в турецкие земли заключил со старым султаном Муратом перемирие на десять лет, но вскоре сам же нарушил договор, и это обернулось ужасным поражением христиан под Варной. Туркам досталась огромная добыча, а сам Янош едва спасся.

Варна — турецкий порт на берегу Чёрного моря. Древняя крепость возле гавани чем-то походила на крепость Албэ — такие же мощные приземистые башни из светлого камня. Лишь волны возле берега плескались другие — посильнее. Галера еле успела зайти в порт до начала нового шторма.

Когда-то Влад посещал Варну вместе со своим младшим братом. Владу тогда было пятнадцать лет, а Раду — семь, и братья жили в Турции как заложники. Оба оказались в Варне вместе с турецкой армией, чтобы их отец помнил о своих обязательствах перед турками и во время битвы под Варной не вздумал помогать крестоносцам, хоть и примкнул к христианской армии.

Теперь Влад, уже взрослый, сойдя с корабля и далее продолжая путь по суше, снова проезжал то поле, где состоялось памятное сражение. Нае поначалу не понял, почему господин вдруг остановил коня посреди дороги и почему так внимательно оглядывал пустынную местность среди невысоких гор.

Именно здесь Влад последний раз видел своего отца живым. После битвы родитель явился в султанский шатёр якобы для того, чтобы поздравить Мурата с победой, а на самом деле хотел увидеть Влада. С маленьким Раду отец видеться не стал, сказав: "Он станет плакать и проситься домой, а я не смогу его забрать".

Влад в который раз почувствовал себя на отцовом месте: "Если мне удастся увидеть Раду, он наверняка захочет уехать со мной, а смогу ли я его забрать?" Сейчас младшему брату уже исполнилось четырнадцать, и старший забрал бы его, если б мог: "Позволят ли? Старый султан Мурат полагал, что в случае чего Раду может стать ещё одним претендентом на румынский престол, послушным турецкой воле. А что думает новый султан?" Влад не знал, но при случае собирался спросить.

Нового султана звали Мехмед — в честь пророка Мохаммеда, чьё имя турки произносили на свой лад, но Влад знал о новом турецком правителе не только это, ведь за четыре года турецкого плена несколько раз видел Мехмеда и помнил его двенадцатилетним мальчишкой.

Так вышло, что старшие братья Мехмеда умерли, и этот мальчик неожиданно сделался наследным принцем. Он совсем не был готов к такому повороту, плохо знал свои обязанности во время дворцовых церемоний, а если делал ошибку, и ему шёпотом на неё указывали, то начинал глупо улыбаться.

Пожалуй, Мехмед оказался единственным человеком во дворце, кто не боялся улыбаться в присутствии придирчивого и гневливого правителя. Старый Мурат имел слабость к вину, отчего был подвержен резким переменам настроения, и все придворные этого боялись, но не Мехмед. А чего бояться, когда ты — единственный наследник?

Возможно, Мехмед улыбался ещё и своему неопределённому положению. Остаётся только посмеиваться, когда отец под влиянием минутного порыва, особенно если измучен похмельем, говорит тебе:

— Бремя власти тяжело. Я желаю уйти на покой. Прими мою ношу.

Малолетний Мехмед, конечно, отказывался, но отец всё-таки взвалил на него бремя государственных дел. Это случилось незадолго до битвы под Варной. Мурат — ещё не зная, что Янош нарушил перемирие — решил воевать со своими врагами в Азии, а в столице оставил править сына.

Закончилось правление внезапно. Султанского сына никто не принял всерьёз, в том числе янычары, которые открыто возмущались, а тут как раз пришло известие, что Янош Гуньяди снова собирается в поход. Старый Мурат оказался вынужден вернуться к власти, однако государи других земель, желая отправить письмо турецкому правителю, ещё два года после этого не знали, кому же адресовать послание — Мурату или Мехмеду. Ошибки случались.

Затем Мурат официально забрал у сына титул султана, но снова отдал ненадолго, когда отправился в следующий поход против Гуньяди, окончившийся на Косовом поле. Влада, уже девятнадцатилетнего, старый султан тогда взял с собой, чтобы посадить на румынский трон.

День отъезда бывший заложник, конечно же, помнил хорошо. Помнил и Мехмеда, который, провожая отца, выглядел гораздо увереннее, чем в прошлый раз. Наследный турецкий принц смотрел на всех не с открытой глуповатой улыбкой, а с хитрецой. Ему ведь уже исполнилось шестнадцать, и начала заметно расти борода, которую обычно считают признаком появления ума.

Ещё через два года Мурат умер, Мехмед утвердился на троне окончательно, а Влад, даже не видя нового султана, понимал, что на троне уже не мальчишка, путающий порядок церемоний и глупо улыбающийся.

"Мне следует не опираться на прежние знания о Мехмеде, а взглянуть на всё новыми глазами", — размышлял Влад, проезжая по улицам Эдирне, которых не видел с тех самых пор, как отправился со старым султаном в поход.

Турецкая столица в отличие от турецкого правителя не изменилась. Оборонительные стены из белого камня всё так же окружали город. Голуби на площадях, гоняемые озорными мальчишками, всё так же шумно взлетали, чтобы опуститься на крышу ближайшей мечети. Улочки, примыкавшие к базарной площади, всё так же казались лабиринтом, в котором рискуешь потеряться навек, а возле двери в каждую лавку всё так же молчаливо и невозмутимо сидели торговцы, полагая, что товар, вывешенный рядом, говорит сам за себя.

В Эдирне царила весна. Садовые деревья, видные за высокими глинобитными оградами, ещё только-только начали покрываться листвой, но многие пышно цвели белыми или розовыми цветами. Лишь кипарисы, во множестве росшие в городе и вокруг, сохраняли свой вечно зелёный вид и заставляли думать, что зима закончилась не в прошлом месяце, а давным-давно.

Влад не знал, сколько времени пробудет в городе прежде, чем попадёт на приём к Мехмеду... или получит отказ. Сделать так, как в Молдавии, когда недавний румынский государь явился во дворец во время большого праздника, не получилось бы. Пусть у мусульман было что-то вроде своей Пасхи — окончание рамазана, когда во дворце устраивали пир и угощали даже христиан — но турецкий правитель за общими столами никогда не сидел. Султан был закрыт ото всех, кроме визиров. Случайно попасться ему на глаза казалось просто невозможно, поэтому оставалось пройти тем же путём, что и все просители.

Влад вместе с Нае, одевшись побогаче, явился в дворцовую канцелярию и вскоре нашёл там писаря, который — разумеется, не бесплатно — согласился составить прошение к султану и отдать своему начальнику — который тоже вытянул из просителя довольно большие деньги. Однако услуга стоила платы, ведь Влада заверили, что теперь бумага обязательно попадётся на глаза секретарю главы канцелярии, а дальше на всё воля Аллаха.

Вскоре в чайхану, где Влад и Нае остановились на постой, пришёл слуга упомянутого секретаря передал:

— Мой господин приглашает Влада-бея к себе в дом для беседы, — причём было прямо сказано, что в гости не положено идти без подарка, а если подарок окажется достойным, то и дарителя признают достойным и похлопочут.

Недавний румынский князь уже успел подумать, что придётся дарить подарок не только секретарю, но и самому начальнику канцелярии, однако дело пошло неожиданно быстро. Через неделю в чайхану явился слуга не от главы канцелярии, а от самого Мехмеда, а ещё через два дня после этого Влад оказался препровождён во дворец — в личные султанские покои.

Гостя привели в комнату с невысоким потолком. Поверху каждой из четырёх стен тянулся ряд широких стрельчатых окошек, хорошо освещавших помещение, а в тёмное время суток здесь, наверное, горели две лампы. Эти светильники — из меди, а не из золота, но очень искусно сделанные — красовались сейчас в нише позади просторного возвышения, заваленного подушками. Именно там сейчас уселся хозяин комнаты — Мехмед.

Влад вдруг обратил внимание, что выглядел Мехмед необычно для турка. Борода, которая в шестнадцать лет только намечалась, с годами стала не только гуще, но и порыжела, а ведь обычно бывает наоборот — турчата порой рождаются чуть ли не рыжими, но затем темнеют. А ещё Влад, впервые видя султана так близко, заметил, что глаза у того серые или даже зелёные, что опять казалось странно. "Наверное, наследство от матери", — решил посетитель, ведь мать Мехмеда, простая рабыня, происходила то ли из греческих земель, то ли из Албании.

Впрочем, отцовские черты у сына тоже проступали во множестве, и самой заметной мог считаться горбатый нос. Мехмед сильно напоминал старого Мурата и одновременно отличался от него так же, как облако отлично от грозовой тучи. "Грозы не ожидается?" — невольно подумал Влад, однако поведение султана пока что напоминало лёгкий шторм на море, любимый лишь некоторыми особо опытными моряками, не боящимися волн и жалующими сильный ветер за то, что хорошо наполняет паруса.

Как только Влад отвесил положенные поклоны, Мехмед строго велел своему гостю сесть на ковёр напротив возвышения и говорить кратко:

— Чем ты можешь быть мне полезен?

Влад загодя готовился к такому вопросу, поэтому нисколько не растерялся и сказал, что может стать глазами и ушами султана "в северных странах", чтобы турецкому правителю оказалось легче решить, когда начинать новую войну с венграми. Недавний румынский государь прямо признался, что ему новая война на руку, и что он надеется получить от нового султана такую же помощь в завоевании румынского престола, которую несколько лет назад получил от старого Мурата.

Мехмед не разгневался на такие слова. Пусть он не выказывал желания нарушить трёхлетнее перемирие с Венгрией, но явно готовился к тому дню, когда оно закончится, поэтому начал расспрашивать своего гостя о северных краях, и оказалось, что гость знает больше, чем султанские советники.

В начале разговора Влад обратил внимание на открытые двери боковой комнаты, откуда раздавалось еле различимое журчание родника или фонтана, и подумал, что там может находиться некий слушатель или советчик — к примеру, великий визир — но Мехмед ни разу не взглянул в ту сторону. Во всё время разговора султан смотрел прямо на гостя.

Пусть Мехмед был на три года младше Влада, но считал себя старшим и нисколько не походил на некоторых христианских монархов, которые в девятнадцать лет только силятся вырваться из-под опеки регентов. Молодой правитель Турецкой империи не потерпел бы ничьей опеки.

Мехмед именно сам решил, что нуждается в слуге, подобном Владу, но хотел быть уверенным в своём выборе, а уверенность возникает, когда заглянешь собеседнику в душу. Вот почему даже после того, как Мехмед сказал, что берёт Влада на службу, было рано радоваться. Беседа ведь продолжилась, и это означало, что султан ещё мог поменять своё решение!

— Так значит, ты верно и преданно служил моему отцу? — спросил Мехмед.

— Да, повелитель, — ответил Влад.

— Однако по его воле ты оказался оторванным от своего отца. Ты прожил здесь четыре года. Это долго.

— Всё верно, повелитель, — отвечал Влад, — но если бы я не жил при дворе твоего отца, то разделил бы судьбу своего отца и старшего брата — был бы уже мёртв. Воистину, Всевышний даёт нам не то, что мы хотим, а то, в чём действительно нуждаемся.

Недавний заложник говорил по-турецки, и потому имя Бога в его устах звучало, как имя Аллаха. Рассуждая о божественной мудрости, Влад повторял не слова улемов, а слова православных священников, однако Мехмед, наверное, решил, что гость цитирует улема.

— Ты рассуждаешь мудро, — улыбнулся султан, — однако я думаю, что мой отец был излишне строгий человек, а излишняя строгость может отвратить от правителя даже самых верных его слуг. Не поэтому ли ты так долго не возвращался в Эдирне, когда потерял трон? Ты боялся, что мой отец разгневается?

"Ну, нет, — думал Влад. — Я в эту ловушку не попадусь. Сын может сколько угодно осуждать своего отца, но другим этого делать не позволит. Нет, Мехмед, ты не услышишь от меня ни одного плохого слова о Мурате. Можешь даже назвать его свиньёй, которая каждую ночь ложилась спать в обнимку с винным кувшином и умерла от пьянства, но я ни за что не пожелаю с тобой согласиться".

— Мне сложно судить о строгости твоего отца, повелитель, — произнёс гость. — К примеру, рыбак, выходящий в море на своём баркасе, видит и ясные дни, и бури, но даже после самой жестокой бури не станет ругать волны, потому что море даёт пищу и заработок. Куда рыбак денется от моря! Лишь буря утихнет, и он снова доверяет себя волнам.

— Когда ты успел усвоить эту истину? — удивился султан. — Разве твоя страна граничит с морем?

"Граничила во времена моего деда, — подумал Влад, — пока турки не оторвали от Румынии эти приморские области и не присоединили к своей державе". Однако вспоминать об этом сейчас не следовало.

— Чтобы приехать в Эдирне, я сначала вынужден был сесть на корабль, — начал объяснять Влад. — Мне хорошо известно, повелитель, что самый короткий путь в твою страну лежит через мои земли, но, увы, путь в мою страну для меня закрыт, и мне пришлось путешествовать длинной дорогой — по морю. Вот тогда-то, находясь на корабле, я поразмыслил о том, что может дать море смиренному рыбаку.

— Получается, ты знаешь, о чём говоришь, — снова улыбнулся Мехмед. — Что ж, я вижу, в твоём сердце нет злобы на моего отца.

Вот теперь беседу, пожалуй, можно было считать законченной. Султан явно остался доволен принятым решением о том, чтобы взять Влада на службу, но прежде, чем Мехмед повелел бы новому слуге удалиться, следовало успеть спросить...

— Повелитель, как я могу таить злобу на того, кто заботился не только обо мне, но и о моём младшем брате! Мы с братом удостоились чести жить под одним кровом с султаном, в этом дворце. Я надеюсь... — Влад запнулся, — что мой брат по-прежнему живёт здесь?

— Разумеется, — ответил Мехмед. — И всё так же окружён заботой.

— Могу я увидеться с ним?

— Как я могу запретить, чтобы братья виделись! — всплеснув руками, воскликнул султан и добавил. — Я не сомневался, что ты вернёшься сюда, в Эдирне. Вернёшься из-за брата. Ты, конечно, хочешь снова получить трон и справедливо видишь во мне того, кто поможет тебе, но братская любовь для тебя тоже значит много. Я знал, что рано или поздно ты приедешь. Мне даже жаль, что у меня нет братьев, привязанных ко мне так, как ты привязан к своему брату.

Владу следовало радоваться, что Раду жив и здоров, и что нет препятствий увидеться с ним, но тут совершенно некстати вспомнилась одна история, рассказанная купцом-греком по пути в Варну — история об убийстве. Молодой султан сейчас жалел, что лишён братьев, а между тем сам приказал убить одного из них!

Когда Мехмед только взошёл на трон, то вдруг выяснил, что одна из отцовских наложниц недавно родила мальчика, то есть претендента на султанскую власть, а ведь Мехмед уже привык считать себя единственным наследником.

Конечно, младенец ни коим образом не мог преградить своему взрослому брату дорогу. Ребёнок наверняка не дожил бы даже до того возраста, когда дети перестают пачкать пелёнки — младенцы в гареме умирали очень часто. И всё же молодой султан решил не испытывать судьбу, велев утопить своего брата в детской лохани для купания.

Ещё одна смерть младенца в гареме — многие не увидели в этом печальном событии ничего необыкновенного, но слухи всё же начали распространяться. Влад и сам не мог решить для себя, насколько они правдивы. Одно казалось несомненным — в словах Мехмеда о братьях присутствовало некое лукавство.

"Наверное, султан полагает, что я стану послушен ему не только из-за того, что он обещал мне помощь в моей мести, но и из-за Раду. Мехмед не отдаст его. Не позволит увезти", — решил новый султанский слуга. Однако Мехмед позволял братьям видеться, и этому следовало радоваться.

— Я могу увидеть брата сегодня?

— Нет, — ответил Мехмед, — лучше мы поступим так — послезавтра ты переедешь во дворец. Я дам тебе гостевые покои рядом с покоями твоего брата. Ты проживёшь здесь неделю. И вы сможете наговориться вдоволь.

— Благодарю, повелитель. Воистину так будет лучше всего!

Влад думал, что первая встреча с Раду окажется трудной, ведь младший брат имел полное право упрекать старшего за долгое отсутствие. Казалось, что, по меньшей мере, полдня уйдёт на то, чтобы уговорить младшего не дуться, однако получилось совсем иначе.

Старший брат не ожидал, что младший, едва увидев его, вскочит, кинется бегом навстречу, затем остановится в одном шаге, будто боясь поверить в истинность происходящего, и обнимет так, как утопающий хватается за обломок мачты.

— Брат мой... брат, — только и повторял Раду, уткнувшись лицом Владу в плечо, и обхватил руками с такой силой, что старший брат даже сквозь три слоя одежды чётко чувствовал ладони Раду на своей спине.

"Неужели, он настолько соскучился?" — удивлялся Влад, трепал брата по голове, говорил успокаивающие слова.

За прошедшие годы Раду сильно вырос. Одиннадцатилетний мальчик стал четырнадцатилетним, но всё равно как будто оставался ребёнком. Это проявлялось в том, что Раду не мог просто сидеть напротив брата — всё норовил пристроиться поближе, под бок или даже клал голову брату на колени. Устроившись так, младший просил снова рассказывать о Румынии, Сербии, Молдавии, Трансильвании, будто хотел услышать от Влада не правдивые истории, а сказки.

О себе Раду говорил мало. Наверное, его дни во дворце текли скучно. Однако стоило спросить о чём-нибудь, что не связано с дворцовой жизнью, и брат сразу становился говорливым. К примеру, много рассуждал о женщинах и даже мог очень точно передразнивать их поведение и манеру разговаривать.

Влад спросил, когда и где Раду успел подметить столько в женщинах, но брат ответил неопределённо:

— Не помню. На улицах в городе, наверное...

Раду старался вести себя как знаток женщин, однако было совершенно очевидно, что женщин он не знал. Издалека видел, подслушивал их разговоры, но не более того.

Неделя во дворце прошла быстро, и младший брат, наверное, чувствовал это острее, чем старший, потому что взял привычку считать дни:

— Через четыре дня ты уедешь, — сказал Раду и уже заранее грустил.

— Зачем сейчас думать об этом? — отвечал Влад. К тому же, теперь он смог твёрдо обещать младшему брату, что не исчезнет, потому что станет и дальше приезжать ко двору Мехмеда.

Увы, следующей встречи с Раду следовало ожидать лишь в конце лета, потому что Мехмед готовился отправиться в поход на Караман, в Азию, а пока султан в походе, Владу приезжать в Эдирне не следовало. Зато в дальнейшем Мехмед ожидал, что его "верный слуга" начнёт приезжать в турецкую столицу каждые два месяца.

Теперь Влад, являясь "глазами и ушами султана в северных странах", обязался приезжать к своему повелителю, чтобы рассказывать новости. А заодно получал возможность увидеться с братом, и эту возможность следовало ценить, раз забрать брата было нельзя.

Конечно, Влад осведомился у султана, не даст ли тот позволение для Раду уехать.

— Не обременяет ли Раду моего повелителя? — спросил "верный слуга", когда перед отъездом снова удостоился встречи с Мехмедом. — Я мог бы забрать моего брата с собой, если...

— В этом нет нужды, — очень сухо ответил турецкий правитель. — Пусть он живёт здесь.

На деле это означало: "Не отдам. Он нужен мне". Ещё бы! Ведь Раду являлся запасным претендентом на румынский трон. Такой претендент действительно был нужен султану.

У Влада тогда мелькнула шальная мысль, что брата можно просто украсть. Это казалось довольно легко выполнить, ведь по воскресеньям Раду по-прежнему ходил в греческий православный храм, имея в сопровождении лишь троих-четверых невооружённых слуг. Владу, вооружённому мечом, не составило бы труда отбить у них того, кого они стерегли.

После этого оставалось бы посадить брата позади себя на коня и вместе с Нае побыстрей исчезнуть из города. Побитые слуги смогли бы добраться до дворца и рассказать о случившемся не ранее, чем через полчаса, а Влад за это время успел бы уехать достаточно далеко, чтобы оставить далеко позади всякую погоню.

Увы, такой поступок рассорил бы Влада с турками навсегда. А главное — куда братья отправились бы вдвоём? Разве что в Польшу к Александру. Но что они стали бы там делать? "Как я верну престол, если останусь без помощи?" — думал Влад.

Венгры во главе с Яношем гнали его отовсюду, а в Молдавии пришёл к власти Пётр Арон, с которым казалось противно иметь дело, даже если бы тот согласился воевать против Владислава, по-прежнему носившего румынскую корону. Но если так, то на кого мог опереться Влад в борьбе за власть, если не на султана? Конечно, Янош был не вечен, как и Владислав, но тот, кто хочет отомстить, не должен ждать, пока враги умрут сами собой, от старости. Отомстить врагам означает убить их!

"Да, — говорил себе Влад. — Раду очень скучает. Ему плохо здесь, и это не капризы, но Мехмед обещал помочь. Обещал. А от турецкого покровительства я сейчас никак не могу отказаться".

Конечно, обещание султана не могло считаться твёрдым, ведь Мехмед не говорил, что даст войско через год или через два. Ждать предстояло гораздо дольше. И всё же дело сдвинулось! Теперь месть за убитого отца и брата могла осуществиться.

В Молдавии ждала радостная новость — Владов двоюродный брат Александр снова пришёл к власти, изгнав подлого Петра Арона. Смена правителя произошла вскоре после того, как Владовы слуги уехали из Сучавы искать своего пропавшего господина, так что если бы господин не отправился в Турцию, то мог бы увидеться со своим двоюродным братом ещё в начале весны, а не в мае.

— От Александра приходили люди, о тебе спрашивали, — доложил Войко, когда Влад вместе с Нае вернулся из турецких земель в домишко на окраине молдавской столицы.

Сучава, как и Эдирне, встречала гостей весенним убранством. Повсюду ярко белели кроны яблонь, цветущих так сильно, что цветы почти скрывали листву. Это казалось очень красиво, и даже Влад, видевший подобное на сучавских улицах уже не первый год и успевший привыкнуть, не мог не любоваться.

Почему бы и не полюбоваться, если судьба, наконец, улыбнулась тебе. Ещё зимой Влад видел себя изгоем, которому нет пристанища нигде, а теперь обстоятельства сложились весьма благоприятно.

Если б Пётр Арон оставался у власти, то Влад, ни за что не желавший идти на поклон к такому человеку, жил бы в Сучаве, таясь от всех. А теперь таиться не требовалось! Румынский беглец ходил по улицам города, высоко подняв голову, и даже решил, что надо найти себе для жительства дом получше, чем старая хата на окраине.

Теперь Влад считал себя не просто изгнанником, а претендентом на румынский трон, а претенденту следовало жить соответственно своему положению. Дом следовало найти себе большой, и чтобы располагался поближе к центральной площади.

Мысль об этом пришла Владу ещё и потому, что у него прибавилось слуг. Стоило приехать из Турции, как в гости явился Молдовен и, пожелав доброго дня, попросил:

— Возьми меня на службу. Клянусь, что не пожалеешь.

— На службу? — удивился Влад, и присел на лавку у стены, понимая, что разговор предстоит долгий.

— Да, — сказал молдаванин, присаживаясь рядом. — Помнишь, ты говорил, что, если б был государем, принял бы меня на службу? Вот я теперь и прошусь.

— Я ещё не государь, — пожал плечами Влад.

— Будешь, — уверенно ответил проситель. — С моей помощью будешь. Я тебе из любого сброда сделаю хорошее войско, а с этим войском ты себе престол добудешь.

— Из любого сброда? — с недоверием переспросил Влад.

— Ну, — Молдовен помялся немного, — это я сгоряча сказал. Пусть половина тех, кто соберётся под твоё знамя, окажется людьми честными, а остальные могут быть и сбродом. Мне сброд отёсывать — не привыкать. Я уже делал так для Богдана, вечная ему память. Сделаю так и для тебя.

Влад, услышав имя Богдана, начал кое-что понимать:

— А! Так вот в чём дело. Я-то сначала не догадался, почему ты пришёл. Ты же теперь в Молдавии не ко двору. Ты ведь в своё время помог Богдану скинуть Александра с трона, а теперь Александр снова у власти.

— Это верно, — кивнул Молдовен. — Пока Александр обо мне ещё не вспомнил, но чувствую, что скоро придётся мне уносить ноги.

— И думаешь, что если устроишься на службу ко мне, то сможешь остаться? — спросил Влад. — Поэтому и просишься?

— Нет. Зачем? — проситель расплылся в улыбке. — Я не ради этого на службу нанимаюсь. Я помочь тебе хочу. Подамся, куда скажешь — хоть в Трансильванию, хоть на окраину румынских земель и стану потихоньку для тебя войско собирать. Главное, чтоб у тебя деньги были людей вооружить.

— А может, тебе пойти на службу к Богданову сыну и сделать это для него? — задумчиво проговорил Влад.

— К Штефану на службу? — Молдовен помолчал немного, тоже задумавшись, а затем резко мотнул головой. — Нет.

— Отчего же? У него тоже есть деньги, чтобы собрать небольшое войско.

— Нет, — повторил соискатель. — К Штефану я в слуги не пойду даже в память о его отце. Ты уж прости меня, Влад, сын Влада. Я знаю, что Штефан — твой друг, но скажу, как есть. Он — дитя малое, а я — не нянька. И нянькой быть не намерен. Так что? Возьмёшь меня на службу?

Влад призадумался. Претенденту на престол собственное войско и впрямь нужно. Недавний румынский государь вспомнил, как было три года назад, когда он пришёл к власти с помощью турецких воинов. Стоило воинам уйти, и Влад остался совсем без людей и оказался вынужден бежать из своего дворца со всей возможной поспешностью. Прошлую ошибку следовало учесть и не повторять её. Да, своё войско было нужно!

— Сброд в войско привлечь легко, — задумчиво проговорил Влад. — А вот на счёт людей честных ты мне поясни. Где и как их найдёшь? А главное — как убедишь затаиться до поры? Ведь воевать нам не завтра.

— А когда? — спросил Молдовен.

— Года через три. Не раньше.

— А зачем так долго ждать? — спросил молдаванин.

Влад ответил уклончиво:

— Ты ведь знаешь, что турецкий султан обязался три года не воевать против христиан. Год уже прошёл. Осталось два. Вот я и думаю, что года через три или около того будет большая война между турками и Мадьярским королевством, где сейчас верховодит мой враг Янош. Когда Янош станет воевать с турками, ему будет не до меня. И если я захвачу румынский трон, мой враг не станет тут же выступать в поход, чтобы меня с этого трона скинуть.

— Разумно, — согласился Молдовен.

— Так что же? Сможешь найти для меня таких людей в войско, которые согласятся ждать, а затем по первому зову выступить и привести с собой ещё людей?

— Это задача потруднее, чем была с Богданом, но я всё сделаю, — пообещал молдаванин. — На свете есть немало юнцов, которые грезят о воинской славе. Можно рассказать им о грядущем походе и объяснить, что у них как раз есть время, чтоб подрасти да подучиться.

— А учить их станешь ты? — начал расспрашивать Влад.

— Да, я и мои помощники, — сказал Молдовен. — Правда, помощники бесплатно служить не будут. Им тебе придётся платить жалование, потому что каждый из них — очень опытный воин, которые способны учить неумелых воинов, а также умело повелевать ими. Такие в каждом войске нужны, поэтому тебе бесплатно служить не будут, но твои деньги окупятся. Я и мои люди станем собирать юнцов раз в неделю на лесных полянах и в других тайных местах, чтобы там учить, а затем все будут расходиться по домам. И так до того дня, когда понадобится выступить.

— Надо же, как всё хитро! — недавний румынский государь искренне удивился.

— Хорошая рать получается только так, — ответил Молдовен. — Можно, конечно, понабрать необученных людей, которые станут драться косами, вилами и рогатинами, как умеют, но можно ли с таким войском завоевать победу, я не знаю. Тут многое зависит от случая. Но зачем полагаться на случай, когда можно действовать наверняка!

— Тогда беру тебя на службу, — Влад похлопал молдаванина по плечу. — С этой минуты ты — мой человек, и если Александр решит тебя схватить и бросить в темницу, я за тебя заступлюсь и выручу. Однако незачем тебе оставаться в Сучаве. Поезжай лучше в Трансильванию.

— Хорошо, господин, — кивнул Молдовен и встал с лавки, как будто собрался ехать сию минуту.

В то же время вид у него оставался не вполне решительный. Влад ожидал, что сейчас прозвучит вопрос, зачем ехать именно в Трансильванию, но оказалось, что новый слуга сам нашёл себе ответ.

— Там, в Трансильвании, как я слышал, живёт много румын, и, возможно, не все довольны жизнью. Возможно, кто-то из них захочет вернуться на землю отцов и ради этого вступит в войско. Господин, ведь я могу обещать этим людям от твоего имени, что ты, когда придёшь к власти, дашь им в Румынии землю?

— Да, можешь, — сказал Влад и добавил. — Кстати, я тоже кое-что слышал. Слышал, будто не всем румынским боярам пришёлся по вкусу государь Владислав, мадьярский ставленник. Некоторые бежали от него в Трансильванию.

— Ты встречал их, когда был в Трансильвании? — спросил Молдовен.

— Нет, — ответил недавний румынский князь, в очередной раз досадуя, что зима в Брашове прошла бездельно и бесполезно. — У меня тогда не нашлось времени их поискать. А ты поищи.

— Поищу, господин.

Вот тогда-то Влад и решил, что нужно ему перебираться из домишки на окраины Сучавы в другой дом — побольше и повнушительнее. Ведь те бояре, которых новый слуга взялся разыскивать в Трансильвании, конечно, захотели бы приехать в Сучаву, чтобы встретиться с претендентом на румынский престол.

Не в убогой же хате принимать их! А то они ещё решат, что претендент — голодранец, и что его притязания на власть так и останутся притязаниями. Сколько таких голодранцев шатается по свету, и многие из них до конца дней так и остаются бродягами!

Влад вдруг по-новому взглянул на свои воспоминания о раннем детстве, когда вместе с отцом, матерью и старшим братом жил в трансильванском городе, называвшемся Шегешвар. Отец тогда был не государем, а только претендентом и принимал у себя многих неприкаянных румынских бояр, которые выражали готовность поступить к нему на службу.

Ой, не спроста отец поселился в доме, расположенном в хорошем месте — в верхней части города. Ой, не спроста дом выходил окнами на Башню Совета. Это жилище показывало всем отцовым гостям, что приехали они к человеку достойному. И вот теперь настала пора для Влада последовать родительскому примеру.

Незаметно минуло полтора года. Влад и оглянуться не успел, как они пролетели. Всё это время он провёл, разъезжая между Молдавией и Турцией, потому что по уговору с султаном посещал турецкую столицу раз в два-три месяца, чтобы сообщить турецкому правителю новости о северных странах.

Дорога из Сучавы в Эдирне отнимала много дней — тех дней, которые можно было бы потратить на сбор сведений — но путешественник быстро сообразил, что сведения для султана он способен собирать не только сам, но и с помощью других людей.

О том, что делается в Румынии, помогал узнавать Войко, который по-прежнему ездил туда вместе с купеческими обозами, а в Трансильвании подспорьем являлся Молдовен, ведь он, набирая людей в будущее войско, тоже прислушивался к тому, что делается вокруг.

Увы, помощники приезжали в Сучаву нечасто, поэтому иногда приходилось хитрить. Если становилось ясно, что рассказать султану при встрече почти нечего, Влад шёл в корчму, где собираются купцы, и слушал тамошние разговоры, чтобы выудить из потока рассуждений о ценах что-нибудь, касающееся политики.

Иногда это и впрямь помогало. Так удалось узнать, что князь Владислав, по-прежнему восседавший на румынском троне, вдруг начал чеканить новые золотые деньги. Золото в них, как это и заведено, было с примесью другого металла, но всё же на монетном дворе у Владислава примешивали не так сильно, как на монетном дворе венгерского короля. Купцы это сразу оценили, а вот Янош разгневался, поскольку венгерскую монету стали принимать к оплате ещё менее охотно, чем всегда, и она сильно обесценилась, в убыток венгерской короне.

"Ага, — подумал тогда Влад. — Значит, Янош поссорился со своим ставленником. Наверняка, даже начал подыскивать на место Владислава кого-нибудь другого! Если Владислав с Яношем не помирится, то в Румынии скоро снова сменится власть". Это и было рассказано Мехмеду, но султан такие сведения ценил недорого. Он хотел знать не о том, что может случиться, а о том, что случится непременно.

Влад, конечно, старался угодить султану — таким людям как Мехмед ничего не стоит отрубить голову нерадивому слуге. Если на лицо турецкого правителя набегала туча, это означало, что тучи стремительно сгущались и над головой самого Влада, поэтому весьма памятной стала встреча, случившаяся вскоре после того, как Мехмеду покорился Константинополис — столица некогда великой Византийской державы и всего православного мира.

С известием о падении этого города половина Европы огласилась плачем и стенаниями, но Влад как будто не слышал их. Для него всё происходящее лишь означало, что трёхлетнее перемирие окончилось досрочно, и что в ближайшее время следует ожидать новой войны турков с венграми — такой желанной войны, которая помогла бы вернуть румынский трон и отомстить врагам! Вот, что имело значение!

Лишь позднее, побывав в захваченном городе, к тому времени уже переименованном в Истамбул, мститель взглянул на всё по-новому и вспомнил слова из Священного Писания про мерзость запустения на святом месте. Да, это было позднее. А пока сердце жаждало возмездия, и Влад думал лишь о том, как известие о захвате Константинополиса окажется принято Яношем Гуньяди.

Конечно, этот венгр, как почти все католики, относился к православным святыням с полнейшим безразличием, но ведь Янош, человек совсем не глупый, конечно, призадумался: "Если Византия пала, то кто следующий? Против кого честолюбивый Мехмед теперь повернёт своё войско? Надо браться за оружие, пока не поздно".

Султан Мехмед тоже понимал, что венгры встрепенутся, начнут готовить новый крестовый поход, поэтому главное, что султану хотелось знать — сколько людей венграм удастся собрать. Это он и требовал от Влада выяснить, и вот пришла пора отчитаться.

Когда Влад прибыл Эдирне, уже настала осень. Султан вместе с войском недавно вернулся из похода, и, наверное, поэтому на рынке и в лавках города появилось множество вещей, весьма похожих на военную добычу, которая из рук султанских воинов перешла в руки торгашей.

В глаза сразу бросались богатые ткани с ровными математически просчитанными линиями узора, в своё время принесшие славу византийским мастерам. В посудных лавках появились драгоценные блюда и кувшины такой формы, которой в Эдирне прежде не встречалось. Даже в лавках с оружием появилось нечто новое — много хороших мечей с прямыми клинками, а ведь туркам больше нравились сабли, и именно поэтому такое оружие стоило дешевле, чем могло бы.

Влад, в предыдущий раз видевший султана ещё до того, как турецкая армия двинулась к Константинополису, успел добыть много новых сведений, поэтому ступил в султанские покои уверенно. Так вступает на трибуну оратор, если знает, что подготовил хорошую речь, но Мехмед, который обычно проявлял проницательность и сразу угадывал, услышит ли что-нибудь интересное, в этот раз оказался странно хмурым. Он будто не замечал, что хмуриться нет причин.

Когда Влад, появившись в дверях, отвесил первый из полагавшихся поклонов, Мехмед, сидевший на возвышении, смотрел очень неприветливо. Когда гость сделал насколько шагов к султану, тот взглянул на него так, будто хотел сказать: "Как же ты мне надоел". Правая рука султана, унизанная перстнями, поднялась, будто нехотя, и всё же совершила взмах, означавший: "Ты можешь ещё приблизиться и сесть напротив возвышения".

— Повелитель, у меня хорошие новости, — сказал Влад, поклонившись в третий раз и усаживаясь на ковёр напротив султана, но Мехмед продолжал хмуриться.

— Что хорошего ты можешь мне поведать, когда мои советники говорят, что дела мои плохи! Не успел я закончить одну войну, а приходится начинать следующую. Моё войско нуждается в отдыхе, а я должен буду снова отправляться в поход.

— В поход на северные страны?

— Да.

— Повелитель, я думаю, что идти в поход в нынешнем году вовсе не обязательно.

— Главный колдун из Рима, узнав о моей победе, уже призывает неверных отобрать у меня то, что я завоевал. Значит, неверные скоро придут в мою землю.

Главным римским колдуном Мехмед называл Римского Папу, а под неверными подразумевал христиан и, прежде всего, католиков.

— Колдуны из Рима всё время призывают воевать, но их мало кто слушает, — возразил Влад.

— Их слушает свинья Юнус, — сказал султан.

Теперь речь шла о Яноше Гуньяди, и Владу очень нравилось, что молодой султан по примеру своего отца называл этого венгра свиньёй, однако сейчас, когда Мехмед был недоволен, турецкое слово "свинья" уже не казалось таким мелодичным. Прежде, чем наслаждаться звуком этого слова, следовало рассеять недовольство султана.

— Юнус только делает вид, что слушает колдунов, а на самом деле думает о себе, — произнёс Влад. — Юнус воюет только для того, чтобы укрепить свою власть. Семь лет назад он возвысился, потому что успешно воевал против твоей державы, но затем твой великий отец нанёс ему два больших поражения. Если Юнус проиграет снова, все неверные станут смеяться над ним, поэтому он очень осторожен и пожелает хорошенько подготовиться.

Оставалось непонятным, почему Мехмед был мрачен и опасался скорой войны. Султан ведь знал, что Янош после позорных разгромов под Варной и на Косовом поле перестал бросаться в драку с турками при всякой возможности, потому что боялся проиграть. И всё же султан твердил своё:

— Мои советники говорят, что Юнус может напасть на меня этой осенью.

— Твои советники ошибаются, повелитель, — Влад улыбнулся. — Юнус не нападёт, пока не найдёт себе союзников, но их почти нет. В союзе с Юнусом только нынешний правитель Кара Эфлака.

Вспоминая о Кара Эфлаке, то есть о Румынии, Влад неизменно предвкушал, как скинет венгерского ставленника и займёт трон. Отчасти поэтому и улыбался.

— Нынешний правитель Кара Эфлака — не воин, — продолжал Влад. — Он только покорный пёс своего хозяина. Иногда, конечно, этот пёс кусается, но после всегда начинает виновато ластиться.

— Я знаю, что в союзе со свиньёй Юнусом также находится молдавский правитель Искандер, — недовольно произнёс султан.

Искандер, о котором говорил Мехмед, был не кто иной, как Александр, двоюродный брат Влада. Ещё летом молдавский князь признался своему румынскому родичу, что порвал с Яношем.

Вернее, Александр поведал Владу не об этом — просто сказал, что раздумал жениться. А ведь невестой Александра была одна из внучек Яноша! То есть нежелание жениться означало, что молдавский князь задумал порвать с венграми. Ну, а когда стало известно, что в Сучаве ожидают посольство из Польши, тут всё совсем прояснилось.

— Повелитель, те хорошие новости, которые я спешу тебе сообщить, касаются как раз Искандера, — начал Влад, прямо глядя в глаза хмурому султану. — Ещё летом Искандер отправил посольство к королю ляхов, чтобы просить покровительства и помощи. А теперь я узнал, что посольство оказалось успешным, и теперь в Молдавию скоро прибудут ляшские послы. Это значит, что Искандер не пойдёт с Юнусом в поход, если Юнус станет звать. Если б Искандер хотел идти в поход, не стал бы искать союза с врагами Юнуса.

Александр понимал, что Молдавия для Яноша — не столько союзник, сколько щит, которым можно прикрыть Венгрию от турецких орд. А кто захочет стать чужим щитом! К тому же перед глазами у молдавского правителя был пример Румынии, где Янош посадил на престол своего ставленника именно затем, чтобы загораживаться румынскими землями, подставлять их под удар во время очередной войны с турками.

Надо ли говорить, что румынский щит выглядел уже весьма потрёпанным, но даже в таком виде всё равно не нравился Мехмеду. Готовясь к новой войне с венграми, султан стремился устранить заслоны и поэтому обещал сделать Влада правителем Румынии, а вот в Молдавии наводить свой порядок даже не требовалось. Всё уладилось само собой!

— Ты порадовал меня, мой верный слуга, — наконец, улыбнулся султан. — Значит, наши молдавские дела сейчас хороши.

— Да, повелитель.

— Тогда ты заслужил награду, — снова улыбнулся Мехмед. — Мои слуги отведут тебя и покажут её.

"Что за награда? — недоумевал Влад. — И почему султан ведёт себя так странно? То хмурится без причины, а теперь вдруг сделался милостивым".

Оказалось, что наградой является просторный дом, расположенный недалеко от дворца. Жилище с десятком комнат и большим садом, обнесённым высокой глухой оградой, снаружи казалось неприветливым, а внутри — уютным. Пушистые ковры, восточная резная мебель — всё выглядело очень красиво и будто звало присесть, прилечь и остаться подольше.

В доме были даже слуги-евнухи. На безусых лицах застыли улыбки, а обладатели этих безусых лиц подобострастно кланялись своему новому господину и сказали, что им уже уплачено жалование на год вперёд.

Правда, смысл султанского подарка оставался непонятным. Получалось, что теперь Владу по приезде в турецкую столицу следовало останавливаться здесь, а не в гостевых дворцовых покоях, расположенных рядом с покоями его брата Раду. Это казалось скорее немилостью, чем милостью, ведь Влад хотел бы видеться с братом чаще, и Мехмед об этом знал. Но если знал, тогда зачем подарил отдельный дом?

Раду, конечно, огорчился, когда узнал, что старший брат должен переехать в новое жилище. К тому же переезд состоялся на третий день после того, как Влад прибыл во дворец, то есть братья думали, что смогут провести вместе почти неделю, а тут оказалось, что надо расстаться гораздо раньше.

Однако огорчение Раду стало всё же не таким сильным, как следовало ожидать:

— Я наверняка смогу ходить к тебе в гости, — сказал младший брат старшему и добавил. — Мне почему-то кажется, что султан что-то задумал. Он подарил дом, но это ещё не всё. Наверное, будет что-то ещё. Что-то приятное. Что-то такое, после чего ты скажешь: "Вот это действительно милость!"

Раду прожил при турецком дворе гораздо дольше, чем Влад, и, наверное, поэтому в свои шестнадцать лет сделался таким проницательным. Дарение дома действительно оказалось лишь первой частью султанского замысла, а остальное раскрылось очень скоро.

Влад провёл в новом доме лишь один вечер и утро, а затем явились посланцы из дворца и сказали, что надо явиться в покои к султану прямо сейчас.

— Ты, наверное, спрашиваешь себя, для чего мне дарить тебе дом? Да? — спросил султан, всё так же сидевший на возвышении среди подушек.

— Да, повелитель, — кивнул Влад, опять усевшись на ковре. — Однако я знаю, что мне не по силам разгадать твоих замыслов. Остаётся лишь ждать, пока ты сам соблаговолишь раскрыть их мне.

— Мои замыслы не так уж непостижимы, — засмеялся султан. — Я сейчас загадаю тебе загадку, которую ты наверняка сумеешь отгадать.

— Я весь внимание, повелитель.

— Тогда слушай. Многие из них умеют петь, но их песни всегда без слов. Многие из них почитают своей стихией такое место, где никогда не сумели бы заснуть. Все они рождаются так, что должны пробивать себе дорогу в мир. И, наконец, они никогда не надевают одежду людей, но часто делятся с ними своей. Кто они?

Пожалуй, загадка и впрямь оказалась нетрудной:

— Это птицы, повелитель, — ответил Влад. — Многие птицы умеют петь, но никогда не поют словами. Многие птицы чувствуют себя хорошо в небе, но спать в небе не может ни одна. Все птицы вылупляются из яиц и вынуждены пробивать себе дорогу. И, наконец, одежда для птицы — это перья. Птицы делятся своей одеждой с людьми, но сами одежду людей никогда не надевают.

— Всё верно, — подтвердил султан.

— Однако эта загадка нисколько не приблизила меня к постижению твоего замысла, повелитель, — заметил отгадыватель.

Мехмед засмеялся:

— Так уж вышло, что я знаю о птицах куда больше, чем ты. Сейчас ты будешь сопровождать меня в город. Следуй за мной, и всё поймёшь.

При этих словах, не дожидаясь никаких дополнительных знаков, в комнате появились слуги, которые сняли с султана верхний, богато украшенный, халат и заменили на другой, выглядевший куда скромнее. Затем они почтительно сняли со своего господина огромную султанскую чалму и надели вполне обычную, которая не привлекала бы излишнего внимания на улицах. После этого Мехмед вытянул руки, растопырил пальцы, и все дорогие перстни тоже оказались сняты и убраны в шкатулку.

Окруженный слугами, он продолжал давать Владу указания:

— С этой минуты и пока мы не вернёмся во дворец, не называй меня султаном. Господином можно, но не султаном.

— Да, господин, — кивнул Влад, уже успевший подняться на ноги, как только Мехмед встал со своего возвышения.

— Я знаю, что немусульманам запрещено подходить ко мне ближе, чем ты стоишь сейчас, — продолжал султан, — но это правило временно отменяется. По улице города ты будешь идти бок о бок со мной. И во всех сомнительных случаях поступай так, чтобы ничем не выдавать моего высочайшего положения. Ты понял?

— Да, господин, — Влад снова кивнул.

Выйдя из дворца, правитель Турецкого государства шагал по улице спокойно, как человек, который нисколько не опасается за свою жизнь. Пусть, отставая на нескольких шагов, за ним следовали двое телохранителей, а вокруг под видом обычных прохожих шла ещё дюжина переодетых воинов, это не помогло бы в случае нападения конных заговорщиков. Однако султан прекрасно знал, что заговорщикам неоткуда взяться. Его малолетний брат, могший стать опасным орудием в чужих руках, умер, а сыновья ещё не выросли и, следовательно, не могли оспаривать трон у отца.

Мехмед казался весёлым, открытым и, шутки ради, мог зайти в лавку, прицениться к разным товарам, будто собирался купить, или встревал в спор двух других покупателей.

В одной из лавок султан даже отозвался о самом себе нелестным образом:

— Новый правитель ещё молод и грезит только о воинской славе. Он мало задумывается о том, как живут его подданные.

Хозяин лавки горячо возразил:

— Ты сам не старше его! Что даёт тебе право отзываться о нём так!? Ты, наверное, и видел его один раз, а уже берёшься судить!

Наконец, Мехмед остановился у глухих дощатых ворот большого богатого дома, обнесённого высокой каменной стеной, за которой виднелись верхушки кипарисов. Судя по поведению переодетых воинов султана, которые отошли на противоположную сторону улицы, покрытую тенью, и стали высматривать, где бы там усесться, Мехмед, наконец, добрался до места назначения.

Один из двух непереодетых телохранителей, всю дорогу молча следовавших за султаном, громко постучал в калитку, которая почти сразу открылась, и Влад увидел чернокожего слугу-привратника в белой чалме.

Привратник отлично знал, кто явился в гости, и потому, кланяясь, еле сдерживался, чтобы не упасть ниц. Некий мальчик рядом с привратником, тоже слуга, увидев Мехмеда, несколько мгновений таращился, открыв рот, затем опомнился, поклонился, после чего сразу же кинулся по вымощенной дорожке через кипарисовую рощу к главным дверям дома, распахнул резные створки и скрылся в комнатах.

Османский правитель вместе с Владом и двумя телохранителями последовал за мальчишкой, но не успел одолеть и половины пути, как навстречу выбежала толпа во главе с животастым стариком и согнулась в поясных поклонах.

— О, господин! — затараторил старик. — Аллах несказанно милостив ко мне, ибо я снова вижу тебя здесь. Сказать по правде, я не ждал тебя скоро, поэтому ушам не поверил, когда получил известие, что ты хочешь посетить мой дом снова.

— Отчего же так? — усмехнулся Мехмед. — Разве я когда-нибудь оказывался разочарован твоим товаром? А если я доволен, почему мне не прийти снова?

— Я слышал, что после похода твой гарем пополнился многими красавицами из страны румов, — ответил старик. — Неужели, эти красавицы не настолько хороши, как мои птички?

Страной румов старик называл Византию. После взятия Константинополиса многие дочери знатных семейств действительно оказались в султанском гареме — об этом Влад знал, но сейчас задумался о только что услышанном слове "птички".

Меж тем старик успел проводить Мехмеда и Влада в дом, где не оставлял без внимания ни на мгновение.

Казалось бы, круглый живот мешал своему обладателю нагибаться, но как только султан ступил под крышу, старик с неожиданным проворством помог своему дорогому гостю снять сапоги и надеть домашние туфли. Примеру хозяина последовали слуги, переобувшие Влада. Тот самый мальчик, склонный таращиться, принёс кувшин с водой, тазик и полотенце, чтобы посетители могли омыть руки.

После этого Мехмед и Влад направились дальше, вглубь дома, а два телохранителя остались ждать у дверей под кипарисами.

— Господин, воистину ты пришел не зря, — тараторил старик, широкими взмахами правой руки приглашая султана следовать вперёд. — Мне есть, чем тебя порадовать, ведь этот дом не удостаивался твоего посещения уже восемь месяцев, а это долго. За такой срок можно успеть многое.

— Смотри внимательно, Влад-бей, — сказал Мехмед, движением головы указывая на закрытые решетчатые двери в конце коридора. — Тебе, иноверцу, сейчас представится редкая возможность своими глазами узреть рай для правоверных.

Сквозь мелкие просветы в решетке виднелись пятна зелени и более ничего, но по мере приближения из-за дверей всё отчётливее раздавалось щебетание птиц или чьи-то звонкие голоса, а может, то и другое вместе. Помня разговоры о птицах, Влад уже догадывался, что именно увидит, и всё же такого он не ждал...

Двери вели во внутренний двор дома, похожий на большой колодец. Сюда смотрели окна многих комнат, но эти окна оставались наглухо закрытыми, а поверху во всю ширину двора растянулась мелкочешуйчатая сеть. Здесь, как в клетке, жили птицы. Десятки разноцветных созданий, привезённых невесть откуда.

По углам двора росли большие деревья, а птицы, если усаживались на одно из них все разом, то облепляли каждую ветку, и дерево казалось увешанным яркими спелыми плодами — правда, лишь до того мгновения, пока пернатые не вспархивали, и не начинали кружить по двору.

Конечно, птицы во дворе являлись частью хитроумного стариковского замысла, ведь среди многоголосого щебетания, постоянного порхания, мельтешения пёстрых крыл и прочей беспечной суеты Влад не сразу увидел двенадцать женщин, вернее — дев. Каждая из них стояла, вытянув вперёд оголенную руку в золотых браслетах, а птицы проносились мимо, на лету хватая корм с ладони. Девы старались сохранять неподвижность, чтобы не спугнуть пернатых, и эта неподвижность в центре пестрокрылого вихря завораживала.

Услышав звук открывающихся дверей, девы медленно обернулись, а, увидев гостей, засмеялись, сохраняя всё ту же позу. Браслеты качнулись на руках и зазвенели. Птицы ещё стремительнее принялись носиться вокруг, да и сами девы мало отличались от птиц. Разноцветные одежды, подобные яркому оперению. Звонкий смех, подобный трелям. "Для кого эта клетка? — невольно подумал Влад. — Для кого поверху натянута сеть?"

— Ну что, господин? — меж тем спросил старик у султана. — Есть, из чего выбрать. Вот товар, достойный тебя.

— Чтобы убедиться в этом, я должен посмотреть, что умеют твои птицы, — Мехмед хитро прищурился. — Хорошо ли они танцуют и поют?

Старик проводил гостей в просторную комнату, устланную коврами, и усадил на самое почётное место — напротив дверей, на небольшом возвышении, заваленном подушками. Влад вдруг подумал, что надо запомнить этот день: "В первый и последний раз ты сидишь рядом с султаном. Такой чести удостаиваются немногие", — однако эту великую честь очень хотелось променять на возможность остаться во дворе с девами-птицами, посмотреть на них ещё раз, поговорить. Очарованный, Влад наверняка говорил бы лишь глупости, невольно заставляя дев смеяться. А впрочем, почему невольно? Он охотно слушал бы их смех, пьянящий, как вино.

Пока Влад размышлял, в комнате уже успели появиться фрукты и напитки, принесённые слугами, а затем явились четыре музыканта, усевшиеся на значительном расстоянии от возвышения, но всё же не слишком далеко.

У двоих из них были в руках струнные инструменты, похожие на румынскую кобзу. Они назывались — уд.

Два других музыканта играли на барабанах, выглядевших особенно — узкие, длинные и сужающиеся книзу подобно кубку, причём основа была сделана не из дерева, а из тонкого металла, что ещё больше роднило инструмент с кубком, а палочки отсутствовали, и, следовательно, стучать по такому барабану следовало ладонями.

Держать этот инструмент тоже следовало по-особенному — так, как держат узел с ценными вещами, расположившись на отдых в людном месте. Такой узел лучше пристроить под бок и положить сверху руку, и, может, от этого пошла особая манера игры, ведь у музыканта лишь одна драгоценность — музыкальный инструмент, а играть приходится почти всегда в людных местах.

Старик три раза хлопнул в ладоши, и вот на середину комнаты выпорхнула одна из дев-птиц, одетая для танца. На ней был лишь огромный шёлковый платок, туго охватывавший бёдра и похожий на юбку, которая оставляла видным одно колено, а грудь скрывал тканевый пояс, повязанный крест-накрест — вот весь наряд, не считая звенящих браслетов и ожерелья.

Один из музыкантов начал стучать пальцами по своему барабану. Удар ближе к середине отзывался глухим звуком, а ближе к краю — звонким.

Дева несколько мгновений вслушивалась в ритм, а затем начала откликаться. Босые ноги неслышно ступали по ковру, а движения стана уподобились движениям воды в кувшине, как если бы кувшин встряхивала чья-то сильная рука. Всплеск — это резкое движение груди и плеч. Колыхание волн, когда потревоженная вода качается в кувшине, набегая то на одну стенку, то на другую — это движение бёдер.

Порой дева изгибалась назад, иногда кружилась, как кружатся дервиши, а иногда опускалась на корточки и снова вставала, но встряхивание кувшина не прекращалось и точно соответствовало звукам барабана. Он приказывал, двигаться быстрее или медленнее. Звонкий звук — всплеск, глухой — колыхание.

Мехмед принялся хлопать, внося в этот танец новый ритм. Барабан тут же смолк, а дева продолжала танцевать, повинуясь уже не барабану, а хлопкам султана, звучавшим совсем не одинаково. Влад сразу же подметил, что если сложить каждую ладонь лодочкой и хлопнуть, то получится глухой звук, а если хлопнуть полностью раскрытыми ладонями — звонкий.

Мехмед создавал свою мелодию, таким способом приказывая деве двигаться так или эдак. Звонкий звук — всплеск, глухой — колыхание. Правда, не прошло и двух минут, как султан махнул рукой музыканту — дескать, играй снова.

Теперь танцовщица опять подчинялась барабану, а Мехмед толкнул Влада, пребывавшего в глубоком оцепенении, локтем в бок:

— Понял, как надо?

— Да, господин...

— Тогда хлопай сам.

Едва Влад поднял ладони, барабан замолчал. Дева повернулась к своему новому повелителю, прямо взглянула на него, и от этого он поначалу хлопал рассеянно и слишком медленно. Дева повиновалась, но явно досадовала: "Ну, что же ты! Я сейчас усну! Прикажи мне что-нибудь потруднее!"

Через полминуты она получила, что просила, а под конец мелодия, которую создал Влад, оказалась такой замысловатой, что дева не всегда успевала подстроиться, ответить своим танцем. А ведь именно в этом заключался смысл — чем точнее дева отвечает, тем большее удовольствие доставляет тому, кому повинуется.

Теперь Влад понял, когда можно махнуть рукой музыканту — тогда, когда станет ясно, что дева показала всё, на что способна, и больше её незачем испытывать.

Со следующей танцовщицей повторилось то же. Сначала она повиновалась барабану, затем — султану, затем — опять барабану, а затем — Владу, который через некоторое время снова отдал её во власть музыканта.

Испытание дев казалось весьма занятным, но утомительным. Не случайно музыкантов пришло двое. Они всё время менялись, чтобы не устать. А Мехмед после третьей танцовщицы уже ленился долго хлопать — теперь ему хватало одной минуты, чтобы всё понять.

Лишь Влад старался превозмогать себя. Ему не хотелось обижать дев невниманием. К тому же некоторые из них поначалу тоже бывали растеряны, как он сам недавно. Влад стремился дать каждой возможность исправиться, пусть такая снисходительность пару раз обернулась полнейшим разочарованием. Увы, не все девы оказались так хороши, как уверял старик, торговавший ими. Некоторые могли похвастаться лишь внешней красотой, и этого казалось мало, ведь другие девы, тоже красивые, взглядом и движениями обещали нечто большее.

Все двенадцать "птиц" танцевали перед гостями, а когда последняя выпорхнула вон, Мехмед спросил Влада:

— Которая отвечала лучше?

Новоявленный хлопальщик ждал этого вопроса:

— Господин, здесь не может быть сомнений. Та, что выходила танцевать восьмой по счёту, затмила всех остальных.

— Будем слушать пение этой птицы? — спросил султан.

— Птица должна уметь петь, господин, — задумчиво начал Влад, — поэтому, если послушать её необходимо...

— А ты полагаешь, что необходимо? — спросил Мехмед.

— Пусть споёт, — пожал плечами Влад, — но вряд ли она поёт лучше, чем танцует.

— Главное, чтобы не пела гораздо хуже, — засмеялся султан.

После этого один из музыкантов, державший в руках уд — то есть струнный инструмент, похожий на кобзу — заиграл что-то, и гости слушали пение восьмой девы.

Влад по её слегка необычной манере выговаривать турецкие слова всё пытался догадаться, откуда родом эта птица. Пусть волосы её были тёмные, но черты лица казались отнюдь не турецкими. Её привезли из неких земель, куда турки ходили в очередной поход. Но где находились эти земли? Теперь уже казалось невозможно понять, ведь деву привезли в Турцию не вчера. Красавица, наверное, оказалась тут, когда ей было лет десять или одиннадцать. Турецкий язык стал для этой птицы родным, а свой прежний она позабыла.

И вот пение окончилось.

— Ну, что? — спросил султан.

— Она — не соловей, но звук её голоса мне нравится, — сказал Влад.

— Да, голос приятный, — согласился султан и вдруг произнёс. — Я дарю эту птичку тебе. Не правда ли, хорошо, что у тебя уже есть дом, где ты можешь поселить её и проводить с ней время?

— Господин, так значит, я выбирал не для тебя, а для себя?

— Да. Ты сам выбрал себе подарок.

Влад в крайнем изумлении поднял брови и чуть не испортил всё веселье, совсем позабыв, что у турков поднятые брови означают "нет". Он знал про эту турецкую особенность ещё с тех давних времён, когда Караджа-бей и другие турецкие военачальники помогли ему прийти к власти. Помнится, военачальники не захотели остаться в Румынии, когда услышали о приближении войск Яноша, а своё "нет" выражали именно так — поднятыми бровями.

— Ты отказываешься? — удивился Мехмед.

— Господин, я с благодарностью принимаю твой милостивый дар. — Влад поклонился. — Прости мою несдержанность. У меня на родине подобное выражение лица означает удивление и только.

— Чему же ты удивлён? — засмеялся султан. — Тому, что птицы счастья — не сказка? Или тому, что птица счастья скоро прилетит в твой дом?

Мехмед казался уж слишком довольным — ни один щедрый даритель, осчастливив кого-то, так не радуется, а вот купец, провернувший удачную сделку, может радоваться именно так. Влад вдруг начал подозревать, что недовольство султана, проявленное вчера, могло быть показным. Возможно, турецкий правитель хмурился нарочно, а затем притворился, что обрадован вестями об Александре, и этим притворством хотел скрыть то обстоятельство, что подарил Владу невольницу вовсе не за заслуги, а потому, что давно решил так сделать. Но зачем?

Влад скоро забыл об этом думать, потому что не имел времени на размышления. Сознание заволоклось каким-то туманом, и все мысли были только о невольнице, которую доставили в дом к её новому господину в тот же день.

Чуть раньше, чем доставить саму деву, были доставлены два сундука с её вещами. Эти вещи сразу заняли свои места в одной из комнат на женской половине дома, и Владу стало казаться, что их обладательница жила здесь всегда. Просто он не знал об этом.

И вот узнал. Ему сказали, что красавица готова принять своего господина, если он пожелает прийти. Конечно, Влад пришёл. А она сидела посреди комнаты и стыдливо прикрывала лицо полупрозрачным покрывалом, однако эта стыдливость казалась притворной, потому что в разговоре птичка нисколько не робела.

Она сразу спросила:

— Скажи мне, мой господин, я здесь рабыня или хозяйка?

— А если скажу "хозяйка", тогда что это будет значить? — в свою очередь спросил Влад.

— Это будет значить, что я могу приказывать всем слугам в доме. А ещё — что я в ответе не только за то, чтобы ты оставался доволен моим телом. Я стану заботиться, чтобы твоя пища была вкусной, твоя одежда — чистой и нигде не порванной, а твои покои — хорошо прибранными, не душными и не холодными. Даже о твоих конях я начну беспокоиться — чтобы они всегда оставались сытыми, чистыми и здоровыми. Вот, что случится, если ты скажешь, что я хозяйка.

— Но ты ведь не начнёшь работать по дому сама? — спросил Влад. — Не хочу, чтобы твои руки огрубели.

Руки у красавицы были нежными, ладони — маленькими, но не похожими на детские. У детей пальчики слабые, а у неё оказались сильные, привычные к тому, чтобы перебирать струны, ведь невольниц учили не просто петь, но также играть на музыкальных инструментах.

Влад сжал обе её руки в своих, тем самым заставив отпустить покрывало и перестать закрываться:

— Хочу, чтобы эти ручки оставались такими, как сейчас.

— Останутся, господин, — ответила дева. — Останутся, даже если ты сделаешь меня хозяйкой дома.

Ей явно хотелось именно этого, а не просто жить на женской половине.

— Что ж. Если так, то будь хозяйкой.

Красавица обрадовалась, но тут же смутилась, теперь непритворно:

— Ты должен сказать это слугам, а не только мне.

— Скажу, — пообещал Влад. — Завтра же скажу.

И полетели дни. Один счастливее другого. Правда, они быстро закончились, потому что Владу следовало вернуться в Сучаву.

Уезжать из Эдирне, конечно, не хотелось, однако следовало перебороть себя, как уже случалось перебарывать раньше. Не в первый раз приходила мысль задержаться ещё хоть на несколько дней, но если раньше Влад стремился остаться из-за брата, то теперь — не только из-за него. Мелькнула мысль: "Неужели, Мехмед подарил мне наложницу затем, что хочет привязать к турецкому двору?"

Лишь позднее, когда женщина-птица родила Владу сына, смысл султанской щедрости стал окончательно ясен. Глядя, как младенец, лежащий в колыбели, дрыгал ножками и махал ручками, новоявленный отец стукнул себя по лбу: "Как я мог не понять! Как не заметил подвоха! Да, Мехмед ничего не делает зря, он расчётлив и дальновиден".

Нет, Раду не мог считаться прозорливым. Он полагал, что старшему брату окажут милость, а на деле всё обернулось бедой. Влад в отличие от Раду не являлся пленником Мехмеда, но теперь стал — из-за сына оказался привязан к Турции невидимой верёвкой... или даже прикован цепью!

В пятнадцать лет Влад не очень понимал своего отца — как того угораздило отдать двух сыновей в заложники в Турцию. И вот спустя годы Влад сам оказался в похожем положении. Бывший пленник обрёл свободу, но сам же её потерял, когда сошёлся с турецкой женщиной, и та родила.

"Если захочу предпринять что-либо, что может не понравиться туркам, надо хорошенько задуматься — а надо ли? — запоздало понял Влад. — Всё-таки в Эдирне у меня некое подобие семьи. Поссоришься с султаном, и эту семью придётся бросить. Увезти в Тырговиште навряд ли когда-нибудь сможешь — не отдадут".

Такова оказалась плата за турецкую помощь в получении румынского престола. Весьма высокая плата!

В Молдавии дела шли своим чередом. Влад прикупил себе в Сучаве большой дом, из окон которого даже виднелся край площади с митрополичьим собором. Место оказалось шумное. По утрам теперь приходилось просыпаться не от петушиного крика, а от гомона и топота множества людей, пришедших на базар. Зато люди, по той или иной причине просившие, чтобы Влад их принял, ещё с порога начинали питать уважение к хозяину такого жилища.

Теперь Влад стал набирать себе бояр в совет заранее — задолго до того, как надеялся оказаться на княжеском престоле. Так когда-то делал отец, живя в трансильванском городе Шегешваре, и теперь сын начал понимать, что набирать заранее — это лучше.

Несколько лет назад, явившись в Тырговиште вместе с турками и набирая для себя совет в первый раз, юный турецкий ставленник принимал людей, особо не присматриваясь, поэтому принятые люди оказались случайными и ненадёжными. Теперь же Влад имел время проверить того, кто набивался ему в слуги.

Кто-то находил дорогу в сучавский дом самостоятельно, а кто-то приезжал вместе с Молдовеном, но всем соискателям будущий государь говорил одно и то же:

— Я ищу людей, которые прислушиваются к моим словам, а не к звону моего кошелька. Ты таков?

Этот прямой вопрос смущал многих. По тому, как вёл себя человек, слыша подобное, удавалось понять, насколько он лукавит. Влад быстро сообразил, что слишком сильное смущение, когда соискатель не знал, что ответить, так же плохо, как излишняя уверенность, когда ответом становилось твёрдое: "Да, я тот, кто тебе нужен". Влад брал на службу лишь тех, кто, услышав вопрос, проявлял себя по-особенному — ведь кто ведёт себя не как все, тот искренен, ни под кого не подстраивается.

Первым из принятых стал боярин Кодря. Молодой, чернявый и кудрявый. Он просто засмеялся и сказал:

— А я как раз ищу господина, который привлекает к себе людей разумным словом, а не звоном монет. Ты таков?

Боярин Опря, человек немолодой, седой и уже начавший лысеть, тоже ответил неожиданно:

— Достойный человек всегда говорит так, что к его словам хочется прислушаться. Я почитаю тебя достойным человеком. А достоин ли я того, чтобы быть у тебя на службе — суди сам.

Слова рослого русоволосого боярина, звавшегося Буда, Владу тоже понравились:

— Там, откуда я к тебе приехал, звона твоих монет не слыхать, — прогудел Буда. — А вот про то, что ты хочешь вернуть трон, который принадлежит тебе по праву, я наслышан. То, что ты стремишься восстановить справедливость, мне нравится. Потому и хочу к тебе на службу.

Принял Влад к себе и ещё одного боярина — человека с рыжей бородой, похожего скорее на лавочника, чем на благородного. Боярин звался Йова, а принятым на службу оказался потому, что об этом попросил Молдовен — однажды привёз Йову в сучавский дом, самолично ввёл в трапезную, где сидел Влад, и сказал о привезённом человеке много хороших слов:

— Он знает толк в конях, а кони для войска нам понадобятся. Да и не только в конях он понимает. Йова — человек оборотистый. Знает, где что купить получше и подешевле. Такие в войске тоже нужны, ведь войско это не только полки, но и обоз.

— Раз он умеет торговаться, — ответил Влад, — пусть сейчас за себя передо мной похлопочет, набьёт себе цену.

— Господин, — с поклоном произнёс Йова, — как же я могу набивать себе цену? Зачем оценивать то, что не нужно покупать? О том, что предлагается даром, не торгуются, а я как раз прошусь служить бесплатно. Ты ничего не потеряешь, если примешь меня на службу. Для тебя здесь одни выгоды, ведь я не требую у тебя денег, а наоборот — хочу помочь тебе уберечься от неразумных трат. И вот когда ты увидишь, сколько денег я тебе сберёг, тогда и поймёшь мою ценность.

— Хорошо, беру тебя на службу, — усмехнулся Влад. — Но не слишком ли ты бескорыстен?

— Я, как и все твои слуги, надеюсь на милости, которые ты окажешь, став государем, — ответил Йова. — Не даром я назван именем праведного Иова, у которого Господь отнял всё достояние, а затем дал вдвое больше прежнего, потому что Иов проявил терпение и не отчаивался в невзгодах, посланных Богом. Вот и я почитаю себя терпеливым человеком, который благодаря своему терпению приобретёт многое.

Влад снова усмехнулся, показывая, что весел и доволен, но сердце почему-то не хотело веселиться, и это казалось удивительно. Дела шли на лад, с каждым днём румынский престол становился всё ближе. Казалось бы, отчего не веселиться! Но Влад не мог. Он по-прежнему желал вновь обрести власть и отомстить боярам-заговорщикам, но мысль о том, что мечты всё больше претворяются в жизнь, уже не радовала.

Раньше Влад частенько представлял, как насадит заговорщиков на колья, и улыбался, сознавая, что казнимые станут умирать долго и мучительно. Отец умирал долго и мучительно, и старший брат — тоже. Вот почему Влад поначалу даже не рассматривал в качестве возможного наказания для изменников отрубание головы. Такая смерть казалась слишком лёгкой. Она не стала бы наказанием по заслугам. Но теперь Влад всерьёз задумывался: "Надо ли использовать колья? Отсечение головы — это проще, а крови и так будет довольно, ведь я предам казни несколько десятков человек".

Горячей безрассудной мальчишеской ненависти к предателям Влад уже давно не чувствовал, но даже та холодная ярость, проявившая себя несколько лет назад — в ноябрьскую ночь, которую он провёл один в лесу, скрываясь от людей Яноша Гуньяди — тоже начала исчезать.

Было время, когда Влад старался сдерживать свою жажду мести, а теперь подстёгивал её, как уставшую лошадь, понимая, что и сам устал. Устал ненавидеть. Но если он не отомстит за отца и брата, тогда зачем жил последние семь лет?

Семь лет назад Влад узнал о боярском предательстве. Пять лет назад впервые попытался что-то предпринять, чтобы совершить возмездие, и потерпел досадную неудачу. За эти годы он набил себе шишек, но стал мудрее и теперь знал, как осуществить то, чего хочет. И именно теперь, когда пришло это знание, Влад всё чаще ловил себя на мысли, что отомстит не потому что хочет, а потому, что должен.

Тот юнец, которым Влад являлся когда-то, не смог бы ничего сделать. Зато юнец хотел делать! А нынешний Влад мог, но уже не хотел.

"А может, всё это не более чем обычная усталость?" — думал Влад в один из дней лета, сидя на скамье под деревом во внутреннем дворе своего дома. Крона у дерева была велика и давала хорошую тень в жаркие летние дни, но всё же пропускала солнечных зайчиков, которые теперь играли на клинке обнажённого меча, лежавшего у Влада на коленях.

Неподалёку, посреди двора стояло соломенное чучело, одетое в старый кожаный панцирь и в такой же старый ржавый шлем. Это чучело стало противником Влада в учебных поединках, ведь теперь рядом не было ни Войки, ни Молдовена, ни даже Штефана, а упражняться всё равно следовало.

Намахавшись мечом, Влад присел отдохнуть, но лишь ненадолго, потому что если уж тренироваться, то добросовестно. Он по-прежнему готовился к тому, чтобы сразиться в честном бою с Владиславом — ставленником Яноша, узурпировавшим румынский трон — но теперь фразы "честный бой" и "честная победа" приобрели для Влада другое значение.

Раньше казалось, что в таких поединках всё решает не столько умение бойца, сколько Божья воля — Бог помогает победить тому, кто прав. А вот теперь Влад пришёл к мысли, что должен сам себе помочь. "Что сейчас делает Владислав? — частенько думал он, подходя к чучелу. — Наверное, сидит на троне или за пиршественным столом, отращивает себе пузо. А за меч в последний раз брался когда? Владислав, может быть, не понимает, что рано или поздно я приду, и он окажется вынужден защищать себя сам. Слуги-предатели не помогут, не заслонят. Ему следует готовиться, а если он не готовиться, тем хуже для него".

Вот, что Влад теперь считал честной победой — победу, которая достаётся упорными трудами, а не победу над противником, равным тебе по силам, одержанную благодаря счастливой случайности. "Если долго упражняешься и преумножаешь своё боевое мастерство, то побеждаешь честно, даже если перед тобой более слабый воин, — мысленно повторял Влад. — Не моя вина, если Владислав обленился. Я не стану намеренно избегать тренировок, уравнивая свои силы с силами своего врага, и надеясь, что в трудную минуту мне поможет Бог. Нет, я превзойду моего врага мастерством. Но моя победа окажется честной".

Об этом Влад и размышлял, сидя на лавке под деревом, когда во двор с заднего крыльца выглянул Нае. Теперь этот паренёк сделался более степенным, ведь господин переехал в большой дом, и у Нае, который по-прежнему вёл всё домашнее хозяйство, появилось в подчинении трое других слуг. Правда, к Владу этих слуг он старался не допускать. В комнатах господина прислуживал сам и о посетителях докладывал тоже всегда сам. Вот и теперь, наверное, пришёл доложить о ком-то. Иначе не стал бы беспокоить Влада во время воинских упражнений.

Нае старался не слишком шуметь, однако господин заметил слугу почти сразу — просто виду не подавал и наблюдал краем глаза, сидя на скамье. Умение изобразить невнимательность в бою тоже может пригодиться, чтобы неожиданно напасть на того, кто к тебе подкрадывается, поэтому Влад не стал спрашивать, что слуге нужно.

Меж тем Нае тихо спустился по ступенькам крыльца, сделал пять-шесть осторожных шагов по двору в сторону скамьи, на которой сидел господин, и только теперь намеренно привлёк к себе внимание — кашлянул.

— Да, — произнёс Влад, глядя не столько на слугу, сколько на солнечных зайчиков, которые играли на клинке меча, по-прежнему лежащего на коленях.

Нае поклонился:

— Господин, тебя хочет видеть Драгомир, Манев сын. Прикажешь впустить или пусть в другой день явится?

Влад поднял голову:

— Кто? Что за Драгомир?

— Отец этого Драгомира — Мане по прозвищу Удрище, — медленно и с расстановкой произнёс Нае.

— Что!? — Влад вскочил. — Мане Удрище? Тот самый?

Казалось невероятным, что человек, которой являлся зачинщиком боярского заговора, теперь сам — пусть и не напрямую — решил обратиться к сыну того государя, которого погубил.

— Драгомир — сын того самого Мане, — Нае снова поклонился.

— Ты, должно быть, неверно расслышал этого просителя.

— Нет, господин, — отвечал Нае. — Я всё расслышал верно. И я знаю, кто такой Мане Удрище. Ты не раз говорил о нём при мне. Поэтому я даже переспросил этого Драгомира: "Ты сын того самого Мане, который занимает первое место в совете у государя Владислава?" Он сказал: "Да". Я спросил: "И ты приехал к моему господину, отец которого был государем до Владислава?" Он сказал: "Да". Я спросил: "Зачем ты приехал?" А он ответил, что скажет это только тебе и с глазу на глаз.

Влад слушал, чувствуя, как сердце гулко ухает в груди. Он вдруг снова превратился в того юнца, которым был пять лет назад, впервые оказавшись на престоле в Тырговиште.

Ненависть — уже почти угасшая — вспыхнула с новой силой. Откуда только взялась? Влад почувствовал, что его бросило в жар, а ведь было и так не холодно в этот летний день.

"С глазу на глаз хочет говорить, — говорила ненависть. — Значит, ни письма, ни чего другого от своего отца не принёс. Жалко. Я бы этому Драгомиру письмо в глотку затолкал или куда-нибудь в другое место. Пускай едет обратно к своему отцу-предателю с таким моим ответом".

— Что ж, я приму этого Драгомира, — задумчиво проговорил Влад, направился к чучелу и резко нанёс по его старому панцирю сильный рубящий удар — меч свистнул в воздухе; послышался глухой звук удара; чучело содрогнулась; наземь посыпалась труха.

Нае даже ойкнул от неожиданности, часто заморгал, но совладал с собой:

— Прикажешь подать тебе умыться, господин? — начал спрашивать он. — Гостя примешь в трапезной?

— Нет, — ощерился Влад, — веди его прямо сюда. И сообщи ему, чем я сейчас занят. А если этот Драгомир побоится предстать передо мной, когда у меня в руках меч, то, значит, поедет обратно в Румынию ни с чем. В другое время и в другом месте я этого гостя принимать не стану.

— Хорошо, господин, я всё ему передам, — слуга снова поклонился и вышел, а господин продолжил свои воинские упражнения.

Влад только что чувствовал себя усталым из-за жаркой погоды, а теперь ему казалось, что сил хватит на то, чтобы в одиночку сразиться с десятком воинов. Чучело непрерывно сотрясалось, сыпало трухой.

Разумеется, эта яростная стычка с соломенным противником не помешала заметить, когда дверь дома снова открылась, и на крыльце появился Нае, а затем ещё один человек — молодой, с короткой чёрной бородой, одетый в дорожный кафтан.

Если Влад до этого ещё сомневался, что ему предстоит встреча с сыном того самого Мане, прозванного Удрище, то теперь сомнения исчезли. Драгомир походил на своего отца. Такой же невысокий и не слишком приметный, так что Влад, глядя на его иссиня-черную бороду, невольно подумал: "И у Мане была такая же. А теперь, наверное, вся пегая от седины".

Тем не менее, оценивая вошедшего гостя, хозяин дома притворился, что никого не замечает, и продолжал нападать на чучело, наносил удары со всех сторон.

— Господин, я привёл его, — произнёс Нае, и в это самое мгновение голова чучела слетела с плеч и кубарем покатилась по двору, звеня ржавым шлемом и подпрыгивая. На месте шеи осталась торчать палка в два пальца толщиной, перерубленная одним точным ударом.

Драгомир Манев внимательно проследил за полётом соломенной головы и, судя по всему, оказался весьма впечатлён. А вот Нае не испугался, ведь ему уже не раз приходилось чинить чучело, попорченное так. Он привычным движением подобрал упавшую голову и повернулся, чтобы унести в дом, ведь починкой следовало заниматься после окончания упражнений господина, а не во время них.

— Нае, останься, — сказал Влад, перехватив меч в левую руку, и снова принялся кружить вокруг соломенного противника.

— Я хотел бы говорить с глазу на глаз, — скромно произнёс гость.

Только теперь Влад удостоил его взглядом:

— Так значит ты — Драгомир Манев?

— Всё верно, Влад, сын Влада, — гость поклонился. — Я прибыл к тебе издалека с добрыми намерениями и прошу меня выслушать.

— С глазу на глаз мы говорить не будем, — Влад с размаху ударил по чучелу и, на время прервав свои упражнения, продолжал. — Мой слуга останется здесь, и, поверь, для тебя так будет безопаснее. Я слишком хорошо помню, что твой отец предал моего отца, причём так предал, что теперь занимает в совете Владислава первое место. Может, скажешь, что за услугу оказал твой отец Владиславу? За что такая высокая награда, а?

— Я всё-таки предпочёл бы говорить о таких делах с глазу на глаз, — повторил Драгомир.

— И не боишься рискнуть?

— Мой отец, отправив меня к тебе, рискует больше, чем я сейчас, — сказал Манев сын. — Если государь Владислав узнает, что я был здесь, моему отцу непременно отрубят голову.

— Ну, что ж, ты выбрал то, что выбрал, — усмехнулся Влад и повернулся к слуге. — Нае, иди в дом, а мы с моим гостем поговорим.

Как только дверь за пареньком захлопнулась, Драгомир Манев подошёл к Владу, махавшему мечом, чуть ближе и медленно произнёс:

— Я понимаю, что в тебе кипит обида, Влад, сын Влада. И мой отец это понимает. И он просит тебя о прощении.

— О прощении? — Влад снова рубанул по чучелу. — Экая наглость! С чего это я должен простить?

— Мой отец просит тебя поступить по-христиански, — сказал Драгомир. — Он просит, чтобы ты простил его, а также его брата Стояна, моего дядю.

— Наглость вдвойне! — ответил Влад, снова рубанув по чучелу. Он чувствовал, что левая рука пока натренирована гораздо слабее, чем правая. Пусть удар получился сильный, но следующий вряд ли получился бы таким же.

"Левой руке надо уделить ещё больше внимания", — отметил про себя Влад, однако показывать свою слабую сторону Драгомиру не собирался, поэтому непринуждённо прошёл к скамье под деревом и сел, положив обнажённый клинок на колени.

Манев сын последовал за своим собеседником, но сесть без приглашения не посмел, пусть рядом с Владом и оставалось ещё достаточно места — по меньшей мере, для троих человек.

— Мой отец — не наглец. Он отправил меня сюда вовсе не для того, чтобы тебя уязвить, — сказал Драгомир, щурясь от яркого солнца. — К тому же наглецы обычно дорожат своей шкурой. Наглецы только на вид смелые, а на деле всегда стараются предусмотреть для себя дорожку к безопасному отходу. Так вот у моего отца нет такой дорожки. Как я уже говорил, Владислав казнит его, если узнает, что я был здесь. Даже если мы с тобой ни о чём не договоримся, мой отец всё равно пострадает.

— Будет казнён за предательство? — усмехнулся Влад. — Не так уж плохо! Ведь Владислав сделает именно то, что собираюсь сделать я, когда сяду на трон. Я казню твоего отца и остальных предателей.

— Вот лишняя причина, почему мой отец не хочет выглядеть наглецом и сердить тебя, — заметил Драгомир и продолжал. — Мой отец готов покаянно склониться перед тобой и исправить вред, тебе причинённый. А взамен просит лишь одного — прощения. Он даже согласен, чтобы ты забрал у него те земли, которые даны Владиславом, а не твоим отцом.

— Ого! С чего бы приносить такие жертвы?

— Мой отец — немолодой человек. Ему пора думать о спасении души. Он хочет попасть в рай.

— В рай? — Влад снова усмехнулся. — А о чём же думал твой отец, когда предавал моего? Вот когда следовало начинать думать о спасении души!

— Да, восемь лет назад мой отец заботился совсем о другом, — согласился Драгомир. — Однако восемь лет — долгий срок. За восемь лет многое изменилось. Теперь мой отец хочет искупить свою вину перед тобой и помочь тебе занять трон, принадлежащий тебе по праву.

— Ну, допустим, что это правда. Допустим, твой отец хочет помочь мне, чтобы очистить свою душу, — задумчиво проговорил законный наследник румынского престола, но тут же в очередной раз усмехнулся. — А мне-то это зачем? Зачем мне принимать помощь предателя? Я добуду себе престол и без твоего отца.

— Ты уверен, Влад, сын Влада? — Драгомир покачал головой.

— На что поспорим?

— Я не буду спорить с тобой, Влад, сын Влада, — ответил Драгомир. — Если ты убеждён, что помощь моего отца тебе не слишком пригодится, значит, у тебя есть причины для такой убеждённости. Однако есть кое-что, чего без помощи моего отца ты добыть не сможешь.

— И что же я не смогу добыть?

— Правду, — Драгомир Манев произнёс это слово, будто каменную глыбу уронил, и она гулко ударилась о землю. — Ты ведь хочешь узнать правду о том, что случилось с твоим отцом и братом? Хочешь узнать все подробности тех далёких дней? Только мой отец и мой дядя Стоян могут рассказать.

Влад впервые за время разговора начал слушать своего собеседника внимательно и со всей серьёзностью, и даже пригласил присесть на скамью рядом с собой.

— Существует один надёжный способ добиться правды, — наконец, произнёс законный наследник румынского престола. — Я могу, схватив предателей, применить к ним пытки, и это поможет.

— Ты уверен, Влад, сын Влада?

Теперь Драгомир, сидя радом, произнёс это совсем по-другому, чем несколько минут назад, когда речь шла о возвращении престола, и причина перемены в поведении Драгомира заключалась не только в том, что собеседник смягчился.

— Пытки не помогут, — убеждённо произнёс Манев сын. — Предатели будут до последнего отпираться и валить вину друг на друга. Они будут пытаться скрыть от тебя то, что их порочит. А ещё они будут надеяться, что избегнут смертной казни, если не сознаются в преступлении. Так что вряд ли ты узнаешь всё, что хочешь, если пойдёшь этим путём.

Да, Манев сын говорил верно. Влад хотел знать правду, и это желание теснейшим образом переплелось со стремлением к отмщению. Увы, та картина событий, которую он выстраивал в голове, опираясь на слова старого писаря Калчо и на прочитанные грамоты, являлась лишь предположением. А Влад хотел знать всё доподлинно.

Праведную месть не осуществляют вслепую. Когда мстишь, нужно точно знать, за что мстишь — знать в подробностях, и упустить что-то из этих подробностей оказалось бы непростительно. Пытки могли подействовать должным образом не на всех предателей. И что тогда оставалось бы делать мстителю?

— Так значит, твой отец готов рассказать мне всё? — спросил Влад.

— Да, — ответил Драгомир.

— Когда?

— Когда уверится, что прощён.

О чём бы ни велись переговоры, они всегда проходят одинаково. Сначала стороны выясняют, что нужно одной и другой, а затем начинается торг. Вот он и начался.

— Я готов дать слово, что, видя твоего отца воочию, не буду проявлять гнева, — спокойно произнёс Влад. — Но прощу ли я, будет зависеть от того, насколько твой отец окажется откровенен. Если он станет лгать и выгораживать себя, то от его рассказа не будет пользы.

— Согласен, — кивнул Драгомир. — И точно так же тебе следует выслушать моего дядю.

— Его я выслушаю. И тоже прощу, если будет правдив.

— Благодарю, Влад, сын Влада, — Драгомир кивнул, — но я должен попросить тебя изложить твоё обещание в письме. Это письмо я отвезу отцу и дяде.

— А твой отец не боится, что оно попадёт в руки Владиславу?

— Моего отца гораздо больше беспокоит другое, — ответил Драгомир. — Он боится, что не получит прощения. А это письмо тебя обяжет. Мой отец знает, что ты — честный человек и не нарушишь своё слово.

Увы, встреча Влада и престарелого боярина Мане Удрище не могла состояться скоро. Драгомир резонно заметил, что его отец не сумеет приехать в Сучаву, ведь цель такой поездки оказалась бы слишком очевидна для всех.

— Однако мой отец может приехать в Трансильванию, — сказал Манев сын.

— В Трансильванию я сейчас не поеду, — отрезал Влад. — Недавно ездил. И больше пока не хочу. Поеду только тогда, когда окажется готово моё войско.

После той истории, когда пришлось просидеть почти целую зиму в крепостной башне Брашова, ездить в Трансильванию без крайней необходимости действительно не следовало. К тому же Влад ещё не вполне уверился в том, что бывший отцовский боярин действительно раскаивается в предательстве: "А что если Мане Удрище просто хочет выманить меня в Трансильванию поближе к румынской границе?"

Однако речи Драгомира этого не подтверждали. Скорее наоборот:

— Мой отец вовсе не настаивает, чтобы ты ехал сейчас, — сказал Манев сын и, помолчав, в очередной раз повторил: — Поверь, от моей семьи тебе больше не будет вреда, только помощь.

— Помощь мне не нужна, — оборвал его Влад, поднимаясь со скамьи и намереваясь продолжить упражнения с мечом. — Мне нужна правда, и только она.

— А если мой отец поможет тебе в добывании правды не только своим признанием и не только тем, что убедит признаться моего дядю Стояна? — спросил Драгомир. — Мой отец может кое-что ещё.

— Что ты имеешь в виду? — Влад остановился и обернулся.

Манев сын, успевший тоже подняться со скамьи, ответил вопросом на вопрос:

— А если к тебе в Сучаву приедет некий человек, который кое-что знает?

— Кто приедет? Ещё кто-то из бояр, желающих покаяться?

— Нет, — сказал Драгомир и, позабыв про меч в руках собеседника, подошёл совсем близко. — Тот, о ком я сейчас говорю, знает не так много, потому что не участвовал в заговоре, но всё равно может сообщить тебе кое-что. А поскольку этот человек Владиславу не служит, то может приехать к тебе в Сучаву, не опасаясь обвинения в измене.

— Что за человек?

— Его зовут Миклие. Он служил твоему отцу. Заведовал дворцовыми винными погребами.

Манев сын внимательно смотрел на Влада, а Влад молчал, пытаясь припомнить упомянутого боярина. На заседаниях боярского совета, проводимых отцом Влада, этот Миклие постоянно присутствовал, но говорил мало. Перед мысленным взором возник образ человека с негустой бородкой каштанового цвета, румяными щёчками и красноватым носом.

Должность у Миклие была такая, что ему следовало на каждом пиру стоять возле княжеского стола и пробовать вино, подаваемое князю, чтобы убедиться, не отравлено ли. "А ведь отец умер именно от яда, — напомнил себе Влад. — И если Драгомир говорит, что Миклие может что-то рассказать, то, очевидно, это связано с историей об отравлении. Сам Миклие моего отца не травил. Если б травил, то сейчас занимал бы первое место в совете".

Однако оставалось непонятным, почему Миклие до сих пор не приехал к сыну своего покойного господина, если Владиславу не служит. Этот вопрос Влад задал Драгомиру.

— Боится, — ответил Манев сын.

— Кого?

— Всех. И тебя, и Владислава — всех. Однако мой отец может уговорить этого Миклие приехать к тебе. Мой отец готов оказать тебе такую услугу, надеясь, что это поможет хоть немного умерить твой гнев.

— Посмотрим, — Влад глубоко вздохнул, чтобы оставаться спокойным, — но пусть этот Миклие приедет.

"Что было, то и будет. Что делалось, то и будет делаться. Нет ничего нового под солнцем", — так говорится в Священном Писании, и именно об этих словах, наверное, вспомнил боярин Миклие, когда вошёл в комнату для трапез, снял шапку, перекрестился на образа, висевшие в углу справа от двери, а затем повернулся к человеку, к которому пришёл в гости.

Миклие увидел то, что уже видел когда-то — будущего румынского государя, сидящего за столом в окружении своих бояр, но теперь во главе собрания сидел не человек, прозванный Дракулом, которому Миклие когда-то служил. Теперь главное место занимал Влад, Дракулов сын.

Миклие, наверняка, вспомнил свою молодость и то, что отец Влада, живя в трансильванском городе Шегешваре, точно так же собирал у себя в доме за столом своих сторонников. Точно так же эти люди спорили. Каждый из них стремился подать господину дельный совет, который поможет вернуться в Румынию.

Точно так же на столе стояло угощение с вином, обычно сопровождавшее эти споры. Точно так же с улицы через приоткрытые окна доносился шум города. Точно так же будущий князь слушал советчиков, иногда кивал, иногда усмехался, но ничью сторону до конца не принимал.

Двадцатипятилетний Влад знал, что похож на своего отца, а теперь, глядя на отцовского боярина, пришедшего в гости, лишний раз убедился, что сходство есть, ведь Миклие повёл себя так, словно увидел призрака.

Влад ещё ничего не сказал и не сделал — только внимательно посмотрел на гостя — и вдруг увидел, как губы у того затряслись, и боярин упал на колени, бормоча:

— Государь мой, государь... Господи...

Влад знал, что похож на своего родителя, и не случайно в тот день, когда ожидал к себе боярина Миклие, собрал в доме совет. Войки и Молдовена за столом не было, но там сидели Кодря, Опря, Буда и ещё кое-кто, пусть и не похожие на бояр Владова отца, но в чём-то подобные по поведению.

Также не случайно Влад надел красный отцовский кафтан, ещё больше увеличивавший сходство с родителем. Сын (чего уж греха таить!) хотел таким образом воздействовать на бывшего отцовского слугу, но увидел, что перестарался. Казалось, Миклие вот-вот лишится рассудка.

— Тебе незачем стоять на коленях. Ты ни в чём не виноват, — произнёс Влад, милостиво улыбнулся и чуть повёл правой рукой в приглашающем жесте. — Сядь за стол. Угостись.

Владов слуга Нае, который незадолго до этого впустил впечатлительного боярина в дом и препроводил в комнату для трапез, теперь помог гостю подняться на ноги. Слуга повёл его к столу, чтобы усадить на углу с левого краю.

— Нет... нет... я не достоин... не достоин... — бормотал Миклие, не желая сесть на лавку.

— Достоин, — произнёс Влад и предложил. — Выпей вина. Промочи горло с дороги.

Нае налил боярину, всё-таки осмелившемуся сесть, вино, а Миклие поднёс кубок ко рту, но не выпил, а чуть пригубил, будто пробуя, а затем поставил на стол:

— Можно пить... да, можно... не отравлено, — бормотал он, глядя куда-то перед собой. — Можно пить, государь.

Влад уже начал опасаться, что боярин вправду рехнулся. Следовало что-то сделать, чтобы гость перестал видеть в каждом слове или жесте напоминание о прошлом.

Дракулов сын поднялся на ноги — из-за чего все бояре тоже встали — подошёл к отцовскому боярину, вскочившему в числе первых и теперь стоявшему возле стола. Миклие чуть не вскрикнул, когда "призрак" взял его за плечи, развернул к себе и проговорил:

— Я — не он. Я его сын — Влад. Ты помнишь меня? Мне было пятнадцать лет, когда мы виделись в последний раз, и уже тогда все говорили, что я похож на отца. Ты среди прочих провожал меня, когда я с отцом поехал в Турцию. Помнишь?

Миклие внимательно всмотрелся в лицо "призраку" и вдруг моргнул:

— Да, — медленно проговорил боярин. — Ты — не он. Ты слишком молод, чтобы быть им, но в тебе живёт часть его. Живёт.

С этими словами боярин заплакал, а Влад повёл его к пристенной лавке, заставил сесть и сел рядом. Остальные бояре столпились вокруг, глядя на них.

— Прости, господин Влад, — проговорил Миклие, утираясь рукавом. — Должно быть, я стал совсем стар, если слёзы сдержать не могу, будто дитя или женщина.

— Да, ты уже не молод, — согласился хозяин сучавского дома, — однако я надеюсь, что память тебя пока не подводит, и ты можешь рассказать мне о том, что случилось много лет назад.

— Да-да, — кивнул боярин, — Мане Удрище сказал, что ты станешь спрашивать об этом.

— А что же ты с этим Мане вот так разговоры ведёшь запросто? — с подозрением спросил Влад. — Он тебя к себе в дом зовёт, и ты едешь? Он тебе говорит, и ты слушаешь? А может, ты с ним в дружбе?

— В дружбе? — боярин понял, куда клонит собеседник, и помялся. — Ну, как сказать... Я знаю, что он был главным заговорщиком. Знаю. Но Мане Удрище мне в своё время помог, и я не могу отвечать ему неблагодарностью.

— Помог? — спросил Влад. — Чем помог?

— Когда твой отец умер, — начал рассказывать Миклие, — я бежал за горы в Трансильванию. Я пребывал там четыре года, но затем вернулся, потому что кончились деньги. А Мане Удрище помог мне. Уговорил Владислава проявить ко мне милость и подтвердить мне мои имения. Мне было стыдно принять помощь от Мане. И поклониться Владиславу было стыдно тоже, но пришлось. Я сделал это из-за семьи. Если бы я лишился своих земель, тогда не только я, но также моя жена и мои дети умерли бы в нищете. Мне пришлось.

Влад глубоко вздохнул и задумался. С одной стороны он понимал, что Миклие по-своему прав, но всё равно казалось, что боярин проявил трусость и малодушие. "Ещё неизвестно, как поступил бы ты сам, если б у тебя кончились деньги", — убеждал себя Влад и всё же не мог убедить, а Миклие, как будто угадав мысли собеседника, начал сползать с лавки, чтобы снова упасть на колени.

— Прости меня, — проговорил боярин, сползая, но Влад удержал его за плечи и вернул на место:

— Тебе не за что просить прощения. Ведь ты так и не пошёл на службу к Владиславу даже спустя четыре года, — сказал хозяин сучавского дома. — Лучше расскажи про Мане Удрище и про остальных, которые предали моего отца и старшего брата.

Миклие помялся:

— Я знаю не так много.

Влад вдруг понял, что нынешний гость про Мане Удрище, своего благодетеля, рассказывать не станет даже то, что знает. Мане наверняка предупредил Миклие, о чём следует помалкивать. Хитрый Мане твёрдо вознамерился выторговать себе прощение, а сделка могла сорваться, если бы Миклие рассказал лишнее.

Наверное, совесть боярина Мане Удрище оказалась отягощена грехами весьма сильно — так сильно, что Влад, узнав об этих грехах преждевременно, мог бы решить, что Мане не заслуживает прощения. "Мане, конечно, сказал, чтобы Миклие в Сучаве следил за языком, и Миклие теперь слушается, — сказал себе Дракулов сын. — Но почему слушается? Мане припугнул этого труса или просто купил?"

Уважения к Миклие у Влада ещё больше убавилось, но, увы, нынешний гость был важным свидетелем, которого ни в коем случае не следовало пугать гневными словами и обвинять в чём-либо. Гость сразу бухнулся бы на колени, начав обливаться слезами, а толкового рассказа при этом не получилось бы.

— Расскажи, что знаешь, — повелел хозяин сучавского дома своему гостю. — Ведь ты заведовал винными погребами у моего отца. А моего отца, как я знаю, отравили...

— Господин Влад, — пробормотал боярин, — да, я отвечал за винные погреба. Я знаю про слухи о причине смерти твоего родителя, но, видит Бог, я не причастен к этому.

— Верю, — кивнул Влад и мысленно добавил: "Иначе я говорил бы с тобой совсем по-другому".

— Если в чём-то и есть моя вина, — продолжал оправдываться Миклие, — так это в том, что я не смог поймать отравителя за руку. Я, как полагается, пробовал всё вино, подаваемое твоему отцу. Однако яд всё-таки сумели подсыпать. И я думаю, что подсыпали именно в вино, а не в пищу. Когда я решил так, то испугался, что меня обвинят в смерти твоего отца, и поэтому бежал в Трансильванию.

— А почему ты думаешь, что яд подсыпали именно в вино? — спросил Влад.

— Потому что в пищу его точно не подсыпали, — ответил Миклие.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел, что стало с Семёном...

— С боярином Семёном, который заведовал всеми дворцовыми застольями и сам пробовал каждое блюдо, моему отцу подававшееся?

— Да, — кивнул Миклие.

— И что же стало с Семёном? — спросил Влад. От писаря из отцовой канцелярии он в своё время узнал, что Семён среди прочих верных отцовских слуг был убит, однако Миклие мог рассказать больше, чем старый писарь.

В комнате повисла тишина. Кодря, Опря, Буда и другие бояре, поначалу столпившиеся возле своего господина и его гостя, уже расселись по ближайшим лавкам и табуретам, а теперь молча взирали на этого гостя, чей нос и щёки стали от слёз куда краснее обычного.

— Семён умер прежде всех, — наконец, ответил Миклие.

— Раньше Нана?

— Раньше, чем твой отец и брат.

— Даже так? — удивился Влад, припоминая рассказ писаря, и вдруг понял, что слова Миклие не противоречат словам Калчо, поскольку писарь сказал только то, что Семён был убит раньше, чем трое других отцовых бояр, нашедших свою смерть прямо в тронном зале.

"Первым умер Семён, — мысленно подытожил Влад. — Затем сгорел Нан и вся его семья. Затем в тронном зале были убиты Станчул Хонои, Радул Борчев и Нан Паскал".

— С Семёна всё и началось, — начал объяснять Миклие. — С его смерти. Он поздним зимним вечером шёл в сопровождении своих слуг по улице домой и не дошёл. Его убили. И его слуг — тоже. С них сняли всё ценное, поэтому твой отец, когда узнал, то подумал, что это сделали разбойники. И очень гневался. Даже хотел казнить начальника городской крепости. Не мог понять, что же это делается, если даже в Тырговиште, столице государства, внутри городской крепости нет спокойствия, и по ночам даже человек с охраной не может быть в безопасности.

— И что же? — начал выспрашивать Влад. — Мой отец кого-то казнил?

— Нет, — ответил Миклие. — Начальник городской крепости не был казнён, потому что за него заступился Димитр.

Боярин Димитр, как помнилось Владу, являлся начальником княжеской конницы, то есть был таким же военным человеком, как и комендант городской крепости. Но означало ли это, что начальник городской крепости оказался так же замешан в заговоре, как сам Димитр?

— Твой отец никого не казнил, — меж тем продолжал Миклие. — Семёна похоронили с почётом. Город стал лучше охраняться по ночам. И лишь позднее я понял, что Семёна убили не разбойники. Его убили заговорщики, потому что он не захотел стать с ними заодно, или же притворно согласился, но притворился не вполне искусно. Значит, заговорщики испугались, что он всё расскажет твоему отцу.

— Но почему ты говоришь неуверенно? — не понял Влад. — Ты предполагаешь или знаешь наверняка? Разве Мане Удрище тебе не говорил, что в действительности было?

Миклие испуганно вытаращил глаза:

— Я никогда не говорил с Мане об этом. Никогда. Я в заговоре не участвовал. Мне никто ничего не рассказывал. Разве о таком говорят? О таком молчат.

— Но почему ты решил, что Семёна убили именно заговорщики?

— Потому что вскоре после этого твой отец начал хворать и умер, когда отправился в поход против Янку. И после этого уже никто не сомневался, что твой отец умер от яда.

— А заговорщики к тебе так и не обратились?

— Нет.

— А почему? Как ты думаешь? — Влад старался задавать вопросы мягко, чтобы ни один не напоминал обвинение.

— Я думаю, заговорщики собирались, — отвечал Миклие. — но вдруг нашли другой способ. В этом мой грех. Я не смог понять, что за способ они нашли, чтобы подсыпать твоему отцу яд. Но в предательстве я не повинен. Разве может слуга убить господина просто ради того, чтобы убить, если господин милостив? Убийство ради убийства совершается из ненависти, а милостивого господина не получится ненавидеть. Твой отец старался делать добрые дела всем, у него не было ненавистников. Значит, остаётся один мотив — корысть. Те, кому оказалось недостаточно милостей от твоего отца, убили его, чтобы получить милости от нового государя и возвыситься.

Этими словами Миклие вольно или невольно указывал на Мане Удрище как на главного заговорщика.

— И если я не возвысился, значит, это не я убил, — твердил Миклие. — Если б я совершил подобное дело, то мог бы просить за это у нового государя очень много! То, что я не получил милостей, доказывает мою правоту. Доказывает, что я невиновен.

— Я верю тебе. Верю, — Влад ободряюще похлопал боярина по плечу, а сам поёжился.

Всё так же, как и раньше, Дракулова сына преследовал холод той далёкой зимы, когда умерли отец и старший брат.

Влад ещё в своё первое правление доехал до монастыря Снагов, где был похоронен отец, видел отцовскую могилу и прочёл на ней, что родитель скончался двадцать пятого декабря, то есть в Рождественские святки.

К тому времени Владов отец, конечно, уже понимал, отчего так болит нутро, отчего ноги подкашиваются, и перед глазами всё плывёт. Он понимал, что умирает, однако из последних сил превозмогал нежданно свалившуюся на него "хворь", чтобы воевать против венгров — воевать ради сыновей, оставшихся у султана — и поэтому, наверное, даже не исповедовался перед смертью, считая, что не имеет права умереть.

Отец Влада чувствовал себя плохо ещё в начале похода, а в деревушке Былтэнь, немного не доехав до города Тыргу-Жиу, слёг совсем. "Наверное, — думал Влад, — его устроили в доме местного старосты, положили на постель, растворили окна, чтобы хоть немного унять жар". Наверное, больной временами затихал, измученный приступами рвоты, а затем открывал глаза. Наверное, он порывался встать, не отдавая себе отчёта, ночь за окнами или день, постоянно спрашивал, который час, и где венгры. А некий слуга, зная, что господин никогда уже не встанет, успокаивал и говорил: "Сейчас можно отдохнуть... можно, потому что в Рождество не воюют. А вот завтра..." "Завтра", — наверное, повторял отец, но для него завтра не наступило".

На том и закончился последний отцовский поход, а Янош Гуньяди, узнав обо всём, сказал, что даже мёртвый изменник не должен уйти от возмездия. Приговор — отсечение головы — исполнили над трупом.

— А что случилось после смерти моего отца? — начал выспрашивать Влад. — Ведь после этого было ещё много смертей.

— Ты, прежде всего, хочешь знать, как умер твой старший брат? — осведомился Миклие.

— Да, — Влад весь напрягся. — Расскажи, что ты знаешь об этом.

— Возможно, он мог бы остаться в живых, — сказал Миклие. — Если бы вёл себя разумно.

— А в чём же проявилась его неразумность?

— Он не слушал советов, — вздохнул Миклие. — Когда умер твой отец, то всё войско вернулось к Тырговиште, и все бояре. Они снова начали заседать, и советы возглавлял твой старший брат. Твоему брату следовало бы слушать!

— А Мане Удрише присутствовал на этих советах? — удивился Влад.

— Да, — кивнул Миклие.

— А Манев брат Стоян?

— Да.

— А Тудор? — Влад назвал ещё одного предателя.

— Да.

— А Станчул с Юрчулом? — Влад назвал ещё двоих предателей, престарелых изменников, которым менять одного государя на другого было не впервой.

— Да, и они тоже присутствовали, — сказал Миклие.

— А почему эти предатели присутствовали на совете? Почему мой брат не выгнал их после того, как отец умер?

— Да кто же знал, что они — предатели? — вздохнул Миклие. — Даже я не знал. Они же никому не говорили, что твой отец был отравлен с их участием. Это позже, когда все они заняли места в совете у Владислава, стало ясно, что они — предатели и отравители. А пока они заседали в совете у твоего старшего брата, то выглядели благоразумными людьми. Они советовали твоему брату договориться с Янку. Они говорили, что Янку не хочет терять своих воинов, а ведь возле Тырговиште стояла румынская рать, которая хоть и не вступила в бой с воинами Янку, но и по домам не разошлась. Нан не позволил ей разойтись.

— Нан? Тот, чью дочь прочили мне в жёны? — спросил Влад.

— Да, — Миклие снова кивнул. — Бояре говорили, что Янку не хотел битвы и потому мог позволить твоему старшему брату править, если б твой брат обещал стать для Янку верным союзником. Тогда Янку не стал бы настаивать, чтобы новым государем сделался Владислав.

— А мой брат, конечно, не мог поступить низко, — задумчиво проговорил Влад и добавил с возмущением. — Ну, разумеется, мой брат Мирча не хотел поклониться человеку, который глумился над телом нашего отца! Наш отец умер, а для Янку этого оказалось мало, и тогда Янку отрубил мёртвому голову и забрал себе, как военную добычу! А ведь битвы не было!

— Это всё так, — в который раз кивнул Миклие, — но твой брат не послушал ещё одного совета, и это закончилось для него печально.

— Что за совет? — насторожился Влад.

— Нан и другие бояре советовали твоему брату ни в коем случае не покидать Тырговиште, — произнёс Миклие и, казалось, вот-вот снова заплачет.

— Почему же мой брат уехал?

Теперь Владу вспомнился давний рассказ Войки про Тырговиште, а точнее — про восточные ворота города: "Люди до сих пор вздыхают, на эти ворота глядя. Говорят, что твоего брата Мирчу в последний раз видели именно тогда, когда он из этих ворот выезжал. Выезжал, как полагается, со слугами и охраной, но без поклажи — не как беглец. Выезжал, будто думал скоро вернуться, но не вернулся".

По спине Влада опять пробежал холодок — холод давней зимы, но Дракулов сын постарался не вздрогнуть, не подать виду, чтобы Миклие не отвлёкся, не прервал свою речь на полуслове, а рассказал, наконец, то, что Владу хотелось знать. Про отца и Нана боярин рассказал, а ведь история Мирчи волновала Влада так же.

— Он хотел присутствовать на похоронах отца, — сказал боярин. — Когда твой отец скончался в селе Былтэнь, Янку увидел тело и отсёк голову, то после этого дал, наконец, позволение на похороны. Тело повезли к месту погребения, в монастырь Снагов. И когда тело прибыло туда, твой старший брат изъявил желание присутствовать на похоронах. Бояре говорили, чтобы он не ездил, не покидал Тырговиште, и твой брат вроде бы согласился, а затем вдруг передумал и поехал, никого не предупредив. Он, наверное, думал, отлучиться всего на несколько дней и сразу вернуться, но не вернулся.

На последнем слове боярин сделал особое ударение, а Влад спросил:

— Он доехал хотя бы до Снагова?

— Нет, — ответил Миклие. — Смерть нашла его недалеко от Тырговиште — в Тыргшоре.

"Тыргшор, — мысленно повторил Влад. — Так вот, где надо искать могилу Мирчи!"

— А затем, — продолжал Миклие, — сгорел дом Нана. А вскоре после этого случилась ссора между боярами на совете, когда Станчул Хонои, Радул Борчев и Нан Паскал оказались убиты. Ах, если б твой брат не поехал в Снагов, может, и не было бы всех этих смертей!

Влад уже не мог сдерживаться и глянул на него зло:

— А ты всерьёз попытался предотвратить хоть одну из этих смертей!? Хотя бы спасти Станчула Хонои, Радула Борчева и Нана Паскала!? Ведь ты присутствовал на совете!?

— Нет, не присутствовал, — очень тихо сказал Миклие и опустил голову. — К тому времени я уже бежал в Трансильванию.

После достопамятного разговора с Миклие Влад прожил в Молдавии ещё около полугода, а затем пришлось уехать, потому что в стране опять сменилась власть, и на молдавском троне опять уселся Владов дядя Пётр Арон — тот, который погубил Богдана.

Кланяться подлецу, пусть и своему родному дяде, Влад не хотел, и в итоге, как ни жаль казалось покидать Молдавию, а пришлось! Вот почему Дракулов сын, снова сделавшийся беглецом, весьма досадовал на Александра, который упустил власть только из-за своего нежелания заниматься государственными делами, как следует. Оказалось, что, пока Александр пропадал на охотах, Пётр Арон плёл интриги при польском дворе.

А ведь Александр и сам находился в милости у поляков! Так почему же те вдруг решили, что Пётр Арон для них лучше? "Только из-за Александрова ротозейства. Только из-за этого", — говорил себе Влад, поскольку его двоюродный брат мог легко всё уладить, если б отправил в польскую столицу посольство с дарами. Официальный повод для посольства мог быть пустяшный. Александру просто следовало напомнить о себе. Однако он не напомнил. В своей охоте на волков Александр про всё забыл, а поляки приняли это за пренебрежение.

Вот почему однажды весной в Молдавию, будто майская гроза, пришло польское войско вместе с Петром Ароном. Александр лишился власти и поехал к польскому двору. "Поздно хватился", — подумал Влад, представляя клубящуюся вслед за Александровым конём дорожную пыль, а сам обратил взгляд на Трансильванию.

— Твоё войско ждёт тебя, — докладывал Молдовен. — Не пора ли тебе, господин, поехать и явить себя своим людям? За минувшее время я столько им о тебе рассказывал. Они очень хотят тебя увидеть.

Влад вместе с Нае переселился в Трансильванию, но, оказавшись там, не торопился звать к себе Мане Удрище на разговор. Помня неприятную историю в Брашове, случившуюся три с половиной года назад, Влад старался жить в венгерских землях очень скрытно.

Вот почему трёх приметных вороных коней пришлось оставить на содержание пастухам в одном из глухих селений на границе Трансильвании и Молдавии.

— Мы, конечно, присмотрим, — пообещали пастухи. — Но у нас тут горы. Тут, как и везде, шалят волки. Не боитесь, что они зарежут коней?

— Смотрите, как бы эти кони сами не покусали волков, — с улыбкой ответил Влад.

По Трансильвании он разъезжал на обычном рыжем жеребце, впрочем, тоже весьма породистом, ведь только хороший конь сможет преодолевать большие расстояния за малое время, а приходилось делать именно так.

Где только Влад ни побывал! Ведомый Молдовеном, от объездил почти всю южную часть Трансильвании. Однако путь пролегал мимо больших городов и даже мимо селений. Погода установилась уже летняя, поэтому очень часто Влад ночевал не в корчмах, а в лесу на очередной поляне, куда привыкли собираться для еженедельного обучения будущие воины, которых вот уже три года пестовал Молдовен со своими помощниками.

Было этим пестуемым ученикам от семнадцати до двадцати трёх лет. Иногда — чуть больше. Всем им не терпелось воевать, а приезд Влада становился для них чем-то вроде испытания.

Прибыв с Молдовеном на очередное тайное место и дождавшись, когда туда в положенный день и час соберутся обучаемые — Влад "являл" им себя. Молдовен, стоя посреди очередной поляны, объяснял этим юнцам, что к ним пожаловал долгожданный гость, а затем будущие воины показывали, чему научились за минувшие годы.

Тогда же Влад познакомился с помощниками Молдовена, бывалыми воинами, про которых до сих пор знал лишь то, что платит им жалование, чтобы они обучали новичков. Теперь, глядя на обученных юнцов, Влад понимал, что деньги потрачены не зря.

Лучших учеников Молдовен в качестве особого поощрения представлял Владу особо, называл ему их имена, и такие ученики даже удостаивались краткой беседы со своим "главным военачальником". Ведь они уже видели себя воинами Владовой рати!

Говорил Влад в те дни необычайно много — особенно по вечерам, сидя у очередного костра в окружении нескольких десятков юных слушателей, в чьих взглядах читалась удивительная преданность. "Главный военачальник" должен был как можно более красочно и красиво рассказывать про то время, когда юнцы станут настоящим войском, перестанут скрываться по лесам и начнут ходить в походы. Первый поход планировался, конечно, на Тырговиште.

— А скоро ли будет, господин? — спрашивали юнцы.

— Думаю, в следующем году примерно в эту пору и выступим, — отвечал Влад.

Он не придумал это. Обещание основывалось на том, что сам Влад слышал от султана, когда ездил к нему в последний раз — незадолго до того, как в Молдавии сменилась власть.

Мехмед, как обычно, сидя в своих личных покоях на возвышении, заваленном подушками, сказал:

— В будущем году я хочу покорить Белград, а затем поддержу тебя в твоих притязаниях на трон.

Правда, султан не только обрадовал "своего верного слугу", но и огорчил, потому что выяснилось, что турецких воинов Мехмед для похода на Тырговиште не даст.

— Они тебе не понадобятся, — задумчиво произнёс султан. — Будет достаточно, если в твою страну прибудут мои послы с письмом. В письме будет сказано, что я желаю видеть тебя новым правителем, а если мою волю не исполнят, то придёт моё победоносное войско.

— Повелитель, прости мою глупость, но я не очень понимаю, — сказал Влад. — Послов принимает только правитель моей страны. И письма принимает только он. Неужели, твои послы скажут ему самому, что он должен покинуть трон?

— А почему бы и нет? Будет забавно, — улыбнулся султан. — Конечно, нынешний правитель не послушает. Но вот его слуги, то есть знатные люди твоей страны, прислушаются. Даже упоминание о моём победоносном войске поселит в их сердцах ужас. Поэтому, когда ты явишься со своим войском, пусть небольшим, никто не станет противиться тебе.

Влад в отличие от султана совсем не был уверен, что так всё случится. Однако стало очевидно, что он может рассчитывать лишь на тех воинов, которых наберёт сам в Трансильвании, то есть на тех юнцов, которым на полянах при свете костра теперь рассказывал о будущей воинской славе.

Будущих воинов набралось всего лишь около двух с половиной тысяч. Молдовен ещё давно докладывал об этом, но Влад надеялся также на воинов турецких, поэтому не очень задумывался, как мала армия, собранная в Трансильвании.

И вот Влад, беседуя с султаном и узнав, что воинов не получит, задумался, а в следующую встречу с Мехмедом заявил:

— Повелитель, я осмелюсь попросить у тебя денег. Если моё войско, про которое мы говорили в прошлый раз, будет действовать в одиночку, мне надо хорошо вооружить его.

— Сколько тебе нужно?

— Двадцать тысяч золотых, — ответил Влад.

Деньги ему действительно были нужны, ведь те пять тысяч, которые он когда-то вывез из Тырговиште в перемётных сумах и зарыл в лесу, уже почти истратились.

— Дам десять, — сказал Мехмед, причём произнёс это так, что Влад не посмел торговаться и лишь поклонился:

— Благодарю, повелитель.

"Всё равно войско моё крохотное!" — думал Дракулов сын, причём размышлял об этом всю дорогу из Турции.

По возвращении в Трансильванию разъезды вместе с Молдовеном продолжились, ведь тайных мест, где обучались будущие воины, оказалось очень-очень много. Жаль только, что обучалось в них не так много людей, как хотелось бы Владу.

Возвращение трона, которое в Сучаве казалось таким близким и возможным, теперь стало казаться трудноосуществимым. Молдовен на все попытки завести об этом разговор лишь отмахивался и говорил, что до войны ещё целый год ждать, и многое может случиться:

— Дотянем число воинов до трёх с половиной тысяч, и этого нам как-нибудь хватит.

Войко, вернувшись из очередной поездки в Румынию, сказал, что верит в успех дела, потому что Владиславом как правителем румыны не слишком довольны.

— Никто и не посмотрит, сколько у тебя войска. Если бояре узнают, что за тобой стоит турецкая сила, то наверняка с радостью перейдут к тебе на службу, а Владислава покинут.

Однако Влад не склонен был полагаться на везение. Ещё в Сучаве, упражняясь с мечом, дабы впоследствии сразиться один на один с Владиславом, он говорил себе, что в поединках побеждает не тот, кому везёт, а тот, кто лучше подготовился. Вот и теперь следовало предпринять что-то, чтобы бояре в решающую минуту покинули Владислава не наверняка, а совершенно точно.

"Как видно, придётся всё-таки принять от Мане Удрище услугу, от которой я поначалу отказался, надеясь на турецких воинов, — понял Влад. — Мане через своего сына Драгомира предлагал мне помощь в возвращении трона. Вот и пускай поможет. Пускай сплетёт заговор, подобно тому, как уже однажды сплёл".

Сентябрьские ночи в горах холодны. Казалось бы, лето ушло ещё не вполне, ведь днём солнце припекает так, что в кафтане жарко, но наступает ночь, и уже чувствуется дыхание зимы — такое явственное, что даже шубы кажется мало.

Вот почему боярин Мане Удрище, остановившись на ночлег в трактире горной деревушки и теперь сидя за столом в общей обеденной комнате, зябко кутался в шубу. На столе стояло две толстые свечи в подсвечниках, но горели они неярко и давали тепла не больше, чем света.

Слуги боярина, сидя за тем же столом, но в некотором отдалении от господина, молча доедали ужин. За соседними столами, тоже при свечах, сидели другие постояльцы, пили, разговаривали.

Мане Удрище засиделся допоздна. Ёрзал на лавке, попивая из глиняного стакана подогретое разбавленное вино. Казалось, этот напиток должен был хоть на время сделать боярина весёлым и беззаботным, но лицо Мане оставалось хмурым и задумчивым.

Те, кто не знал этого человека, конечно, не могли, глядя со стороны, понять, о чём он думает, да и те, кто знал его, не могли бы угадать точно. Уж они-то давно уяснили, что Мане — человек непростой и даже противоречивый.

Те, кто знал Мане очень хорошо, понимали, что думает он о встрече, которая ему вскоре предстоит. Уезжая из Тырговиште, этот боярин делал вид, что едет в дальнее имение собрать оброк и заодно проверить, не подворовывает ли управляющий, а ведь на самом деле Мане по зову Влада, Дракулова сына, отправился в Трансильванию!

Когда Мане сидел за столом в трактире, то, конечно, размышлял о том, что встреча с Владом должна состояться уже завтра, в местечке Сэчеле, которое располагалось рядом с немецким городом Брашовом, но было населено румынами, поэтому встреча двух приезжих румын там не привлекла бы к себе внимание.

Разумеется, Мане размышлял о том, как приедет в Сэчеле, и что скажет человеку, которого не просто сделал сиротой, а лишил многих родственников — отнял отца, старшего брата и даже невесту отнял. Пусть Влад письменно обещал Мане, а также Маневу брату Стояну, что дарует им обоим прощение, если эти двое сойдут с пути предательства и обмана, но ведь даже письменное обещание можно нарушить. Если тот, кто дал обещание, впадёт во гнев, то возможно всякое.

Боярин не мог не думать о предстоящей беседе с Владом, пусть и обещавшим простить, но всё равно видевшим в Мане предателя. Вот предателю и следовало хорошенько подумать, с чего начать завтрашнюю беседу, как продолжить и как выразить то или иное, чтобы, упаси Бог, не получилось двоякого смысла. Мане Удрище прожил немало, повидал немало, седина явственно виднелась в бороде, но такие разговоры разговаривать ему до сих пор не доводилось. Как же вести себя?

Этим размышлениям боярина помешали вновь прибывшие постояльцы — весьма шумные. Мане Удрище очень неодобрительно посмотрел на светловолосого здоровяка, ввалившегося в трактир уже совсем поздно вечером.

Здоровяк говорил по-румынски, но его манера произносить слова выдавала в нём инородца — серба. Много сербов переселилось в Трансильванию с тех пор, как турки начали совершать походы в сербские земли, и Мане об этом знал, так что ничего не заподозрил.

Не вызвало удивления у боярина и то, что серба в качестве слуги сопровождал не такой же серб, а румынский паренёк. Если серб являлся купцом, то удивляться не стоило, ведь купцы брали к себе в слуги всех подряд, а не только соплеменников, как делала сербская знать, даже оказавшись на чужбине.

Не вызвал подозрения у Мане и третий посетитель, который тёмной тенью прошёл в трактир вслед за первыми двумя и молча сел в углу. По поведению этого третьего нельзя было понять, являлся ли он спутником шумного серба или приехал сам по себе, однако небрежный взмах руки, подозвавшей трактирщика, не позволял принять такого посетителя за ещё одного слугу, как паренька-румына. Третий прибывший казался человеком важным.

Впрочем, Мане особо не разглядывал новоприбывшую троицу. Его слишком занимали собственные мысли, не оставляя времени пристально изучать всех, кто входил в трактир. Из-за тяжких дум даже спать, несмотря на поздний час, расхотелось, и потому боярин сидел, пока один из его челядинцев не напомнил, что вставать завтра придётся рано, да и комната наверху для господина давно готова.

Вот тогда-то Мане Удрище устало поднялся и, следуя за слугой, несшим свечу, неторопливо пошёл по лестнице на второй этаж.

Откуда-то налетел сквозняк; боярин остановился, чтобы запахнуть шубу, а меж тем за спиной послышались шаги. Мане подумал, что по лестнице начал взбираться другой постоялец, тоже пожелавший подняться в свою комнату, поэтому боярин, продолжив путь наверх, решил поторопиться. Несмотря на то, что высокопоставленному человеку — да к тому же пожилому! — следует проявлять степенность, очень неприятно было чувствовать, что за спиной у тебя находится кто-то, и оттого Мане поднялся по лестнице со всей возможной поспешностью.

Человек, шедший позади, не отставал, а когда Мане ступил на половицы второго этажа, то оказался даже задет локтем этого неизвестного преследователя, протиснувшегося вперёд.

— Вот наглец, — проворчал Мане больше для себя, поскольку полагал, что незнакомец может и не понять румынскую речь. — Все вперёд лезет.

— Ты ведь и сам таков, — вдруг по-румынски ответил наглец, повернувшись. — Ты не согласился занимать последнее место в совете. Тебе захотелось занять первое.

Мане Удрище опешил, пристально взглянул в лицо нежданному собеседнику и вздрогнул.

— Знобит тебя, Мане Удрище? — спросил незнакомец и добавил. — Мне и самому на тебя смотреть холодно. Как ни гляну, тоже знобит, — он зябко передёрнул плечами.

— Ты кто? — спросил боярин, но спросил больше для порядка. При свете свечи, которую держал Манев слуга, слишком ясно проступали в незнакомце знакомые черты.

— Я сын того человека, ныне покойного, которого тебе напоминаю, — прозвучал ответ. — Ты не узнаёшь меня, Мане Удрише? Мне было пятнадцать лет, когда мы виделись в последний раз. Ты среди прочих провожал меня, когда я с отцом поехал в Турцию. Помнишь?

Боярин поклонился в пояс:

— Прости, что сразу не узнал, господин Влад, сын Влада. Но ведь ты передал, что будешь ждать меня близ Брашова...

Влад не дал собеседнику договорить:

— До Брашова и здесь близко — всего один день пути. Пусть это не то место, но оно, как мне кажется, для разговора ничем не хуже.

Мане промолчал. Он предпочёл бы беседовать не в такой поздний час и на свежую голову. Знал бы, что встреча состоится сегодня, конечно, не стал бы пить вино, даже разбавленное, однако выбора уже не осталось.

— Пройдём-ка в твою комнату, — сказал Влад. — У меня в этом трактире комнаты нет, а в коридоре беседовать неудобно.

Боярин кивнул, его челядинец пошёл вперёд по коридору, следом — Влад, следом — сам Мане, а тут по лестнице поднялся Войко, и тогда пожилой боярин понял, кем являлся "сербский купец" на самом деле.

Затем Мане и Влад прошли в комнату, а слуги остались снаружи. Войко за плечо придержал Манева челядинца, хотевшего было зайти, и сам тоже остался в коридоре — охранять покой господина, пусть эта предосторожность казалась излишней. Мане Удрище не привёл с собой тех, кто хотел бы поймать Дракулова сына, и Войко об этом знал, поскольку вместе с Нае исследовал всю окрестность вокруг трактира прежде, чем в него так шумно ввалиться.

Пожилой боярин поставил свечу, взятую из рук челядинца, на стол и остановился, ожидая, пока собеседник куда-нибудь присядет, ведь садиться, пока твой будущий государь на ногах, не полагалось.

Увы, будущий государь садиться не спешил. Глянув на небольшую лавочку у стены, на табурет посреди комнаты, на два резных кресла возле стола и, наконец, на кровать, которая тоже могла служить сиденьем, Влад никуда не присел и просто опёрся спиной о стену, скрестив на груди руки.

— Что так хмуро смотришь, Мане? — насмешливо произнёс он. — Не рад меня видеть?

Боярин действительно смотрел хмуро:

— Я полагал, что при встрече ты станешь спрашивать меня не об этом, Влад, сын Влада. Неужели, тебе вправду любопытно, рад ли я?

— Конечно, — ответил Влад. — Мне весьма любопытно, что чувствует предатель, встретившись с сыном того, кого предал.

— Чувствует надежду, — ответил Мане.

— Надежду на что? На прощение?

— Надежду на то, что сын окажется не таков, как отец.

— И в чём же я должен оказаться не таков, как мой отец?

— Я надеюсь, что ты будешь справедливым, — ответил боярин. — Твой отец не был справедлив.

— А я полагаю, что был, — твёрдо произнёс Влад.

— Нет, твой отец не был справедливым. Твой отец был добрым человеком, — Мане не смог удержаться от ехидной усмешки, хоть и понимал, что эта усмешка ему лишь повредит. — Видишь ли, в чём дело, Влад, сын Влада... быть справедливым в равной степени ко всем государь способен. А вот быть добрым одинаково ко всем государь не в силах. Кому-нибудь обязательно не угодишь. И так вышло, что я оказался тем, кому твой отец не угодил. Лучше б он был справедлив. Тогда, наверное, я не сделал бы то, что сделал.

— Хочешь переложить на моего отца вину за своё предательство? — грозно спросил Дракулов сын.

— Нет, — опять усмехнулся Мане, — я всего лишь хочу объяснить тебе Влад, сын Влада, что справедливым государем быть лучше, чем добрым. Посмотрим, примешь ли ты этот мой совет, но я советую тебе от чистого сердца.

— Мда, я удивлён, — задумчиво проговорил Влад. — Я-то думал, что предатель, который ищет прощения, должен у меня в ногах валяться, а он даёт мне советы.

Боярин покачал головой:

— Мой сын Драгомир, когда вернулся из Сучавы, сказал, что ты ждёшь от меня только одного — правды. Так вот тебе моя правда. Вот тебе я — таков, как есть. Я не пытаюсь притвориться иным, чтобы вызвать у тебя жалость. Я не лью бабьих слёз, как этот Миклие, которого ты видел не так давно. Тебе хочется, чтобы я стал похож на него? Признайся ведь — не хочется. Знаешь, почему его не взяли в сообщники, когда требовалось отравить твоего отца? Этот Миклие ничего бы не сумел сделать. Он ни на что не способен — ни на предательство, ни на геройство. Не способен ни на что! Ты поверил бы, если б я притворился таким?

Влад вспомнил свои собственные слова, когда спрашивал у Миклие ещё в Сучаве про смерть своего отца, брата и нескольких бояр: "Ты попытался предотвратить хоть одну из смертей!?" Это казалось созвучно с тем, что теперь сказал Мане. Миклие не сумел предотвратить что-либо, потому что не был способен на самоотверженный поступок так же, как не был способен на предательство, а Мане — предатель и убийца! — по сравнению с этой размазнёй вызывал больше уважения. Да, он вызывал и ненависть, но вместе с тем уважение.

Влад, наконец, опустился на скамеечку возле стены и сказал:

— Присядь, честный предатель. Присядь и расскажи мне то, что я хочу знать.

Мане тяжело опустился на табурет. Пожилому боярину уже давно требовалось присесть, но он держался из гордости, и это Владу почему-то тоже понравилось.

— Что ты хочешь знать? — спросил боярин. — Спрашивай, и я отвечу, ничего не утаю.

— Ты ненавидел моего отца? Ненавидел, несмотря на его доброту к тебе?

— А если я скажу "да", ты решишь, что я гнуснейший из людей?

— Только гнусный человек отвечает ненавистью на добро, — сказал Влад. Он бы прокричал это, но помнил, что в трактире посреди ночи кричать не следует.

— Будь она проклята, эта доброта, — проскрипел Мане. — Тебе никогда не постичь, Влад, что чувствует человек недооценённый. Твой отец не верил, что я могу многое. Я получил своё место в совете так, как если б мне сделали одолжение, и в этом состояла несправедливость. Если б меня оценивали по способностям, я поднялся бы при твоём родителе гораздо выше. Однако меня не оценили. Твой отец проявил снисходительность и доброту, но всё во мне возмущалось этому. Когда тебя недооценивают и в то же время совершают благодеяние.... Тебе не постичь.

— Отчего же? — задумчиво произнёс Влад. — Вот это я как раз понимаю. Янош Гуньяди меня недооценивает. А однажды он, проявив милость, изгнал меня из Трансильвании, когда мог казнить. Владислав меня недооценивает. А ты, Мане Удрище, когда перестал меня недооценивать? Давно ли?

— С тех пор, как узнал, что ты приобрёл в Сучаве дом, — сказал Мане. — Я также узнал, что ты заранее набираешь бояр в совет, и мне стало ясно, что ты проявляешь выдержку и рассудительность, которых прежде не было. В прежнее время ты пытался решить всё наскоком и наконец понял, что с наскока ничего не делается. Как видно, с тех пор, как брашовяне и Янку преподали тебе урок, ты поумнел. Только глупец приехал бы в Брашов, надеясь нанять там войско и с помощью этой рати свергнуть Владислава.

— В Брашов я приезжал совсем не за этим, — возразил Влад. — Я не собирался нанимать войско.

— Да? — с сомнением спросил Мане. — А ведь это было бы очень похоже на тебя прежнего. Очередная безрассудная выходка, попытка решить всё быстро и с наскока.

— Ах, ты ещё и воспитываешь меня, — удивился Влад. — Предатель, который погубил моего отца, моего брата, а также Нана, то есть моего несостоявшегося тестя, указывает мне, как жить. Ты не просто советы мне даёшь. Ты ещё и поучаешь!

Последние слова в тишине ночи показались слишком громкими, поэтому Дракулов сын, запоздало спохватившись, решил помолчать.

— Не хочешь — не слушай, — буркнул Мане. — Но если бы ты оставался тем безрассудным юнцом, которым был, когда пришёл с турками в Тырговиште, я бы с тобой даже разговаривать не стал.

Дракулов сын удивлённо повёл бровью:

— А как же слова твоего сына Драгомира о том, что ты хочешь исправить вред, причинённый моей семье, и тем самым заслужить себе место в раю?

— Нет смысла помогать глупцу, — ответил Мане. — Всё равно ничего не выйдет. К примеру, твой отец был глупцом. Когда Янку задумал заменить его Владиславом, я не смог бы помочь твоему отцу, даже если б хотел.

— Ты не просто не помог, ты погубил моего отца, — Влад почувствовал, что сохранять спокойствие становится всё труднее, а ведь он обещал, когда увидит этого боярина-предателя воочию, не проявлять гнева. — Ты погубил его. Ты возглавил заговор.

— А знаешь, откуда я узнал, что Янку собирается прийти в Румынию с войском и свергнуть твоего отца с престола? — Мане снова усмехнулся.

Влад вспомнил своё давнее предположение, что боярин, наверное, узнал всё случайно от некоего трансильванского купца, приехавшего приобрести пчелиный воск или нечто другое, что производилось в Маневом поместье. Вот почему дальнейшие слова Мане оказалась для Влада неожиданными.

— Ещё давно, — сказал боярин, — когда твой отец только поссорился с Янку, я завёл себе в Брашове осведомителя, которому регулярно платил, чтобы узнавать новости из-за гор. Я надеялся выслужиться у твоего отца, сообщая ему новости, однако ничего не добился. Сведения, которые я сообщал на советах, не ценились. Да ты и сам это помнишь, ведь ты уже в отрочестве присутствовал на советах и сидел слева от родительского трона.

— Честно говоря, я не помню, что такого ценного ты сообщал, — сказал Влад.

Мане закусил губу, и даже при неверном свете свечи было видно, как он побагровел лицом.

Наконец, боярин совладал с собой и спросил:

— А ты помнишь, что Владислав — не первый проходимец, которого Янку сажал на румынский престол?

— Да, был ещё один, — согласился Влад. — Кажется, того проходимца, который заявлялся к нам до Владислава, называли просто Басараб. Отец прогнал Басараба с помощью войска, которое взял у султана. А затем мне и моему брату Раду пришлось отправиться в Турцию, потому что таким образом мой отец расплатился с султаном за услугу.

Мане Удрище слушал вполуха. Для него в этой истории было важно другое:

— А ты помнишь день, когда твой отец пришёл на совет и сообщил боярам, что получил сведения о Басарабе и о намерениях Янку? Ты ведь присутствовал на том совете.

— Да.

— Твой отец так и сказал, что, дескать, получил сведения, — продолжал Мане. — А ты знаешь, кто сообщил ему эти сведения?

— Кто?

— Я. Но твой отец даже не упомянул об этом. Должно быть, посчитал, что источник не важен, — боярин стал язвительным. — Вот так твой отец ценил мои услуги.

Влад, конечно, понял, к чему ведёт Мане, а боярин продолжал рассказывать:

— Прошло время. И я снова получил от своего осведомителя в Брашове похожие сведения. Я узнал, что Янку снова хочет посадить своего ставленника на румынский престол — на этот раз Владислава. И тогда я подумал...

— О предательстве? — докончил Дракулов сын.

— Нет, — ответил Мане. — Я лишь подумал, что всё повторяется. И я задумался, хочу ли этого. Я пригласил к себе Тудора для беседы и сообщил ему новость, которую получил из-за гор. Да, я решил сначала сообщить ему, а не прямо твоему отцу. Выслужиться я уже не надеялся...

Влад припомнил, как пытался на основе документов из канцелярии, а также слов старого писаря восстановить ход давних событий, и оказалось, что предположения в чём-то верны. Заговор действительно начался с того, что Мане пригласил Тудора в свой дом в Тырговиште, чтобы побеседовать.

— И твой брат Стоян присутствовал там? — спросил Влад.

— Да, — ответил Мане. — Откуда знаешь?

— Догадался.

— А ты умён, — похвалил боярин.

— Мне не нужна лесть предателя, мне нужна правда, — строго произнёс Влад. — Рассказывай, почему именно Тудора вы со Стояном позвали.

— Тудор занимал первое место в совете твоего отца. Если бы Тудор согласился пойти против твоего отца, это означало бы, что согласится большинство бояр, — ответил Мане.

Влад ненадолго задумался, пытаясь сложить в голове последовательность из обрывочных сведений, сложить не сумел и потому спросил:

— А как случилось, что именно ты оказался на первом месте в совете Владислава? Почему не Тудор, если бояре пошли бы за ним?

— Потому что я оказался смелее, чем он. Мы решили договориться с Янку и отправили ему письмо, но на письме была лишь моя печать. В письме было сказано, что я не один, но я единственный обратился к Янку открыто, поэтому и стал первым в совете у Владислава, ставленника Янку. Ведь Янку, когда сам прибыл в Тырговиште, говорил со мной. Именно со мной! А Тудора он и не знал. Янку не смотрел, кто был первый в совете у твоего отца. Янку просто указал на меня Владиславу и назвал меня своим верным слугой. Просто потому, что в конце письма, которое Янку получил ещё до того, как отправился в поход на Тырговиште, стояло моё имя и моя печать. Так я стал первым.

— Что ж, теперь понятно, — задумчиво произнёс Дракулов сын. — Теперь понятно, почему моего отца предал ты. И понятно, как ты на этом выгадал. Но почему моего отца предали остальные бояре? Особенно непонятно, почему Тудор. Ведь при моём отце он занимал первое место в совете.

— А при Владиславе занял второе. Тоже неплохо, — ответил Мане. — Пусть Тудор немного потерял во влиянии, зато стал жить спокойно. И остальные — тоже. Твой отец сам вынудил бояр к предательству. Не слушал увещеваний. Бояре не хотели воевать с Янку, чья рать должна была скоро явиться из-за гор, но твой отец вёл себя так, будто готов пожертвовать всеми своими слугами. Ты ведь знаешь, что оказаться агнцем не слишком приятно? Ты должен был понять это, когда тебя с младшим братом отправили в Турцию.

— Я отправился туда добровольно, чтобы помочь отцу, — сказал Влад, хоть и помнил, что в то время им владели противоречивые чувства.

Мане испытующе посмотрел на собеседника:

— Да, я помню, как провожал тебя. Весь совет и митрополит стояли перед дворцовым крыльцом. Затем ты и твой отец сели в сёдла, а твоего маленького брата твой отец взял к себе на коня. Тебя силой не тащили, однако ты был не слишком доволен, а твой младший брат совсем не хотел ехать и плакал. Твой отец пытался успокоить его разговорами.

— Да, я тоже это помню, — нехотя кивнул Влад.

Мане продолжал смотреть на него так же испытующе:

— Тогда ты должен понять, что бояре уже видели, как твой отец приносит жертвы, и не хотели сами сделаться такими же жертвами. Увы, твой отец не понимал, что не может распоряжаться судьбами бояр так же, как распоряжался судьбами своих сыновей.

Владу снова пришли на ум собственные давние рассуждения о том, что все люди разные, и, значит, у каждого предателя должны были отыскаться свои причины для предательства, поэтому, когда Мане назвал одну причину, общую на всех, это показалось не слишком убедительно.

— Бояре убили моего отца только потому, что он перестал их слушать? Не верю, — сказал Дракулов сын.

— Вот и твой отец, наверное, не верил в такой исход и не видел для себя опасности, — начал рассуждать Мане. — Он не верил, а ведь подобная история уже случалась. И твоему отцу прямо говорили, чтобы он не повторял ошибку покойного Александра Алдя.

Влад не без труда вспомнил, что Александр Алдя был отцовым братом и сидел на румынском троне довольно долго. Про этого Александра теперь вспоминали редко, а вот когда Влад, ещё совсем маленький, жил вместе с отцом в изгнании, в трансильванском городе Шегешваре, дело обстояло иначе. Владов родитель довольно часто вспоминал своего брата, произнося при этом всякие бранные слова, особенно если думал, что никто не слышит.

Владов отец полагал, что Александр Алдя уселся на румынском троне не по праву. В итоге справедливость восторжествовала, Владов родитель получил власть, а Александр Алдя умер.

— И в чём же состояла ошибка, о которой все говорили моему отцу? — спросил Дракулов сын.

— Александр Алдя слишком мало прислушивался к своим боярам. Вот и поплатился.

— Поплатился? — спросил Влад. — Александр Алдя занял трон не по праву и был наказан самим Богом. Александр Алдя заболел и умер.

— Умер как раз в то время, когда твой отец собрал войско и двинулся из Трансильвании, чтобы захватить Тырговиште, — многозначительно произнёс Мане.

— Так совпало, — ответил Влад, но сейчас он лишь повторял слова своего отца, который всегда говорил, что это стало простым совпадением.

— Твой отец был дурак, раз верил в это, — зло произнёс Мане. — Но ты-то не будь дураком. Твоего дядю отравили. Отравили так же, как впоследствии отравили твоего отца, который не хотел видеть правды. Ты тоже хочешь закрыть глаза на правду? Ну, давай, закрой, и посмотрим, куда ты так придёшь. Свалишься в могильную яму.

— Замолчи, — глухо произнёс Влад.

— А я-то надеялся, что тебе действительно нужна правда, — боярин покачал головой. — Когда мой сын Драгомир сказал, что ты ждёшь от меня лишь правды, то я, наверное, придал этим словам тот смысл, который мне самому хотелось.

— Замолчи.

— А знаешь, кто отравил твоего отца? Тудор. А помог Тудору писарь Михаил, который теперь благодаря своему поступку начальствует над всей дворцовой канцелярией. Тудор знал, что твой отец имеет привычку, по вечерам занимаясь делами вместе с писарем, пить разбавленное вино. И Тудор сказал Михаилу: "Если поможешь мне, то возвысишься". А затем Тудор дал Михаилу белое зёрнышко, которое следовало бросить в кубок твоего отца, и ещё сказал: "Когда государь призовёт тебя заниматься делами, возьми зёрнышко с собой и положи в укромное место, но так, чтобы легко дотянуться и взять". Тудор сказал: "Тем же вечером я приду к государю с неким делом, и буду говорить, и сделаю так, чтобы он отвернулся и не смотрел на кубок, а ты в это время подойди к кубку и брось зёрнышко туда". Так они и сделали. А твой отец, когда допил до конца и увидел на дне зёрнышко, которое уже потемнело, то решил, что это виноградная косточка. Вот, как Тудор отплатил твоему отцу за доброту. Твой отец дал Тудору слишком много имений, и Тудор не захотел их лишиться, когда Янку посадит на румынский трон своего ставленника. А я... я не травил твоего отца. Я всего лишь сказал Тудору, что Янку, даже если потерпит неудачу с Владиславом, как потерпел с Басарабом, никогда не успокоится. Я сказал, что это никогда не кончится, потому что Янку будет приходить снова и снова, и что мы лишимся наших имений, если не договоримся с Янку. Ну, а дальше всё само пошло. Мы с Тудором решили договориться с Янку через голову твоего отца и посоветовались об этом со Станчуом и Юрчулом. Эти двое сказали, что нужно отправить к Янку письмо, где будет сказано, что мы не хотим войны. Мы отправили. А Янку ответил, что если мы не хотим войны, то должны не допустить её. Мы увещевали твоего отца, сказали ему, что Янку собрал для похода очень сильное войско, которое заведомо сильнее румынской рати. Но твой отец был слишком упрям. Он во что бы то ни стало хотел идти в поход. И тогда Тудор сказал, что твоего отца придётся отравить. Но даже когда твоего отца отравили, он, упрямец, всё равно пошёл. Вот, как было велико упря...

Мане замолчал только тогда, когда увидел, что Дракулов сын поднимается с лавки. Так поднимается большая волна на море, которая вроде бы движется на тебя слишком медленно, но в то же время ты чувствуешь, что она только набирает силу, ускоряется и готовится нанести один-единственный сокрушающий хлёсткий удар. Пусть у Влада не было при себе оружия, но боярин всё равно испугался, закрылся руками.

Влад слышал, что дыхание боярина стало прерывистым. Мане, выставив вперёд ладони и отворачивая лицо, наверное, ждал, что сейчас от одного удара свалится с табуретки на пол, а затем получит три-четыре яростных пинка сапогом. Видимо, поэтому боярин безмерно удивился, когда получил от своего собеседника лишь лёгкий подзатыльник, который дают детям.

Влад тихо засмеялся:

— Вот я тоже немного поучил тебя, Мане Удрище. Не будь дерзким со своим будущим государем. Слушай, когда он приказывает молчать.

Подзатыльник для пожилого боярина, конечно, считался оскорблением, и всё же Мане не обиделся и лишь хмыкнул.

— Тебе известно, кто отравил моего дядю Александра Алдя? — спросил Влад, снова усевшись на лавочку. Теперь он говорил серьёзно, но по-прежнему чувствовал ту лёгкость, которую ощутил, когда засмеялся. Казалось, что теперь он может без всякого возмущения услышать что угодно — рассказ о самом ужасном преступлении, о гнуснейшем деле.

Дракулов сын сам не вполне понимал, почему вдруг успокоился. Может, он чувствовал себя так просто потому, что действительно хотел знать правду, не хотел закрывать на неё глаза, а ярость застлала бы ему глаза. Непременно застлала бы!

Мане тоже почувствовал, что настроение собеседника изменилось, однако про Владова дядю рассказать ничего достоверного не мог:

— Нет, мне не известно, кто его отравил. Я в этом не участвовал, а отравители, кто бы ни были, мне ничего не рассказывали. О таком не говорят. О таком молчат. Однако Нан наверняка приложил к этому руку.

— Не говори о нём плохо, если не знаешь наверняка, — спокойно произнёс Влад. — Всё-таки Нан был человеком, который чуть не стал мне тестем. Он заботился обо мне.

— Заботился? — с сомнением спросил Мане, но так же спокойно.

— Нан позаботился обо мне, — повторил Дракулов сын. — Заботился, когда румынский трон оказался захвачен Басарабом, а мой отец уехал к султану, чтобы попросить войско. Мой отец вверил заботам Нана всю свою семью, и Нан, рискуя головой, прятал меня и моих братьев от Басараба в своём дальнем имении, пока отец не вернулся. Я ценю это до сих пор.

— А, по-моему, Нан справился с порученным делом плохо, — возразил Мане. — Нан упустил тебя из виду, и ты сбежал из имения. Как я слышал, ты где-то пропадал недели две...

— Три.

— Тем более, — кивнул Мане. — А если бы ты попался Басарабу?

— Не попался ведь, — Влад досадовал, что его отроческая глупость запомнилась всем так хорошо.

Он припомнил и то, как сам рассказывал о ней Войке, стоя на развалинах сгоревшего Нанова дома: "Мне ведь тогда четырнадцать было. Я только и думал о том, что передо мной весь мир открыт. Всё хотелось изведать, всё попробовать".

Влад до сих пор чувствовал вину за ту шалость, однако Мане почему-то хотел взвалить основную часть вины на Нана:

— Нан плохо выполнил поручение твоего отца. Нан допустил, чтобы ты подвергся опасности, а ведь он же знал, что тебе четырнадцать, и что в такие годы многим отрокам не сидится на месте. Нан плохо позаботился о тебе, и всё же твой отец оказал Нану высшую милость. Он выбрал тебе в невесты Нанову дочь. За что такая честь? За что?

— А тебе-то что? — небрежно спросил Влад. — Разве у тебя тоже была дочь, и она оказалась обойдённой вниманием?

— Дочерей мне Бог не дал, — с досадливым вздохом ответил Мане, — но Нан, если б стал твоим тестем, возвысился бы ещё больше. Мало ему было, что при твоём отце он занимал второе место в совете. Если б государем сделался ты, Нан занял бы первое место.

— После моего отца государем должен был сделаться мой старший брат, а не я, — напомнил Дракулов сын.

— Вот потому-то я и не желал смерти твоего старшего брата, — сказал Мане. — Веришь? Если б правил он, первое место в совете никогда бы не досталось Нану. Твой брат посчитал бы, что для Нана и так жирно — второе место в совете, почти родня государю. Это справедливо. Поэтому я совсем не желал, чтобы твой старший брат умер.

— И что же ты сделал, чтобы предотвратить его смерть? — Влад уже обращался с подобными словами к Миклие, и тот просто лил слёзы, не имея ничего ответить.

Другое дело — Мане. Этот боярин ответил, причём уверенно:

— Когда твой отец умер, я вместе с другими боярами и со всем нашим войском вернулся к Тырговиште. И там я первым делом напомнил твоему брату слова твоего отца. Твой отец, уходя в поход, повелел твоему брату никуда из Тырговиште не отучаться.

— Ты пытался давать моему брату советы, которые спасут ему жизнь? — удивился Дракулов сын.

— Да.

— А ты не боялся, что мой брат казнил бы тебя, узнав, что ты причастен к заговору против моего отца?

— Я боялся этого не больше, чем теперь опасаюсь тебя, — просто ответил Мане. — А если кому и следовало опасаться, так это Тудору и писарю Михаилу, которые стали отравителями. Они решили поддержать Владислава, но не все бояре желали видеть Владислава на троне. Единства не было. Однако все единым хором советовали твоему брату поберечься. Сторонники твоего брата советовали искренне, противники вторили им, чтобы не выдать себя, пока Владислав не явится в Тырговиште. И Тудор вторил наравне со всеми, чтобы не обнаружить своего предательства до поры. А Михаил молчал, потому что писари не могут советовать государям.

— Значит, ты хотел видеть государем моего брата? — задумчиво проговорил Дракулов сын.

— Да.

— А как же оказался первым в совете у Владислава? — по мнению Влада, между словами и поступками боярина намечалось несоответствие, однако Мане в очередной раз показал себя человеком противоречивым:

— Когда я советовал твоему брату поберечься, то никто не знал, насколько искренне я советую. Однако я мог бы сделать и больше, если б увидел, что это небесполезно. Увы, твой брат никого не послушал. Весь боярский совет говорил ему, что нельзя уезжать, пока нет мирного договора с Янку. Однако твой старший брат не желал договариваться с Янку, зато очень желал присутствовать на похоронах твоего отца. Твой брат поехал в монастырь Снагов, но доехал только до Тыргшора. Вот тебе доказательство того, что глупцам нельзя помочь, даже если хочешь. Твой брат был неразумный.

Слова о том, что глупцам не поможешь, заставили Влада поверить в искренность остального признания.

— Брат и есть брат, — грустно улыбнулся Дракулов сын. — Вот ты только что вспоминал, как я сбежал из-под надзора Нана, а теперь удивляешься, что мой брат тоже захотел ненадолго сбежать из-под надзора бояр.

Ту долю шутки, которая содержалась в этих словах, Мане не оценил:

— Ты сбежал, когда тебе было четырнадцать лет. А твоему брату было восемнадцать. Не отрок уже, чтоб так бегать.

— Кто убил моего брата? — спросил Влад и в эту минуту даже подумал: "Неужели Нан?" Это предположение появилось вопреки свидетельству боярина Миклие о том, что именно Нан не позволил румынскому войску разойтись по домам.

Мане словно угадал эту мысль:

— Думаешь, Нан убил? Потому что Нану оказалось бы выгодно?

Дракулов сын молча смотрел на Мане и поймал себя на том, что снова начинает злиться.

— Нет, это сделал не Нан, — выждав немного, сказал Мане. — Это сделали двое других искателей выгоды. Боярин Шербан и боярин Радул. Они решили поддержать Владислава и получили от него большие имения за то, что помогли занять трон.

— А почему умер сам Нан? — спросил Дракулов сын. — Он не поддержал Владислава?

— В конце концов поддержал бы, — рассудительно произнёс Мане. — Он не был глупым человеком.

— Тогда почему оказался мёртв?

— Потому что я предложил убить его, и те, кто участвовал в заговоре, все согласились, что Нана надо убить.

Влад вздрогнул при этих словах, как вздрагивают при звуках грома, когда, казалось бы, гроза прошла стороной. Дракулов сын смог принять правду о том, что его отец вызывал у Мане ненависть. Затем выяснилось, что ненависти к Владову старшему брату боярин не испытывал, и вот, когда казалось, что ненавидеть больше некого, Мане вдруг снова заговорил тем же ехидным голосом и снова готов был начать усмехаться.

— Я напомнил всем, что дочь Нана просватана за тебя, — произнёс боярин. — Я сказал, что Нан предаст Владислава при первом удобном случае, чтобы посадить на престол тебя, своего будущего зятя.

— Ты помешал Нану привести меня к власти, а теперь сам мне помогаешь? — с подозрением спросил Дракулов сын.

— Будь ты по-прежнему связан с Наном, я не стал бы помогать, — зло ответил Мане.

— Ты ненавидел Нана?

— Да, ненавидел. И гораздо больше, чем твоего отца, — боярин сказал это очень зло. — Я знал, что после смерти твоего старшего брата властолюбие Нана только разгорится.

— Значит, устроить пожар в доме Нана это ты придумал? — спросил Влад.

— Да, я, — ответил Мане.

— Но почему ты так ненавидел Нана? В совете моего отца первое место занимал Тудор, а Нан — второе. Если твоя ненависть питалась завистью, то Тудор заслуживал ненависти куда больше.

— Нет, — сухо произнёс боярин.

— Почему? — не отставал Влад.

— Потому что Тудор занимал высокое место в совете заслуженно, — сказал Мане. — Он ведь первым пришёл на службу к твоему отцу, когда твой отец жил изгнанником в Шегешваре в Трансильвании. И Тудор не предавал другого государя, чтобы стать слугой твоего отца, зато Нан...

— А что Нан?

— Он предал Александра Алдя, своего государя.

— У моего отца было больше прав на трон, — возразил Влад. — Нан помог восстановить справедливость.

Мане твердил своё:

— А я полагаю, что Нан предал, потому что клялся Александру Алдя в верности и нарушил клятву.

— То есть он сделал то, что позднее сделал ты в отношении моего отца? — насмешливо произнёс Влад. Дескать, смотрите-ка, что за праведник взялся судить Нана!

Дракулов сын даже сам удивился, что может подшучивать над подобными вещами, однако мог, а теперь ждал, как примет боярин шутку.

— Да, я сделал то же, что и Нан! — Мане не выдержал и сказал это громче, чем следовало, но продолжил уже спокойнее. — Поделом твоему отцу, который поставил предателя на второе место в своём совете и даже хотел породниться с предателем. Твой отец заслужил то, чтобы повторить судьбу Александра Алдя. А Нан...

Когда Мане сказал, что Владов отец получил по заслугам, это заставило вскипеть теперь уже самого Влада, но Дракулов сын опять сказал себе: "Разгневаться ты всегда успеешь. Пусть этот человек говорит. Ведь он тебе сейчас не лжёт. Совсем не лжёт. Это редкий случай среди людей и особенно — среди предателей".

— Да, — меж тем продолжал Мане, — при моём посредстве Нан сгорел в собственном доме, и я надеюсь, что Нан даже сейчас горит, но уже в аду. Нан предал Александра Алдя, спокойно пережил бы твоего отца и брата, а затем предал бы Владислава, чтобы посадить на трон тебя, женить на своей дочери и возвыситься так, как никто из бояр ещё не возвышался. Нан правил бы вместо тебя, а ты сидел бы, как соломенное чучело, на троне. И я обещал себе, что не позволю Нану. Он не заслужил. Это было бы слишком несправедливо.

Дракулов сын сделал глубокий вдох и затем медленно выдохнул, чтобы говорить спокойно:

— И как же всё случилось? Кто поджёг Нанов дом? Это же целая крепость. Такой дом нелегко сжечь.

Влад припомнил то, что видел на пепелище того дома: высокую каменную ограду и ворота, которые, даже будучи наполовину сгоревшими, смотрелись внушительно.

Очевидно, и Мане помнил это место. Потому что сказал:

— Хоть и высока была ограда в доме у Мане, и стороженные собаки были злые, но умелым людям это не помешает. Я нашёл таких людей, и они всё сделали. Тихо и быстро. Народ сбежался только тогда, когда дом уже полыхал. Только некоторые слуги спаслись, потому что спали в другой части дома.

Влад вспомнил свой давний сон, когда привиделась дочь Нана с раной на боку. Пусть сон вовсе не обязательно следовало считать вещим, но Дракулов сын не мог не спросить:

— А не случилось ли такого, что хозяева дома оказались зарезаны перед тем, как сгореть?

— Не знаю. Я там не присутствовал, — ответил Мане. — Я только нашёл людей, объяснил, что нужно сжечь дом вместе с хозяевами, и заплатил задаток. А затем ещё заплатил за сделанную работу.

— И кем же являлись эти умелые люди, которые всё сделали?

— Разбойниками.

— Где они теперь?

— Один Бог знает, — боярин помялся. — Вернее, про двух из них я тоже знаю. Двое из них оказались слишком жадны. Пришли, когда я уже заседал в совете у Владислава, и грозились, что спалят мой дом тоже, если не дам ещё денег. Сказали, что свирепого сторожевого пса всегда можно угомонить метко пущенной стрелой, и что даже каменный дом легко вспыхнет, если кинуть в окно несколько вязанок хвороста, пропитанного горючим маслом. Пришлось приказать слугам, чтобы схватили этих двоих поджигателей и убили на месте. Отправить поджигателей в городскую тюрьму я не мог, ведь они бы начали болтать там лишнее. Пришлось устроить расправу над ними в моём собственном доме. А мои слуги, конечно, желали защитить меня и потому выполнили мой приказ убить, но выполнили неумело. Пришлось перестилать пол в столовой. Он оказался весь залит кровью, и никак не удавалось отскрести.

— А расскажи мне про расправу в тронном зале, — Владу вдруг увиделось некое сходство между расправой над двумя разбойниками и расправой над тремя боярами, пусть те бояре в отличие от разбойников оказались людьми честными. — Как были убиты Станчул Хонои, Радул Борчев и Нан Паскал?

— А что рассказывать? — теперь Мане сделался безразличным. — Пришлось убить троих дураков, которые захотели плевать против ветра. Правильно говорят, что тот, кто плюёт против ветра, только усы себе оплюёт.

— К чему это ты вдруг поговорками заговорил? — не понял Влад.

— Да потому что до сих пор не могу понять, на что надеялись те трое, — всё так же безразлично ответил Мане. — Когда твой брат умер, а Нан сгорел, то все бояре собрались на совет во дворце и согласились, чтобы новым государем стал Владислав. А эти трое не согласились и начали обвинять всех подряд в предательстве. Началась драка. А тут Димитр зачем-то позвал стражу, и стало только хуже, потому что мы все явились на совет безоружные, а стража была при мечах, и Радул Борчев отобрал у одного стражника меч, начал размахивать.

Влад живо представил, как Радул Борчев — пожилой боярин с полуседыми усами — крутится посреди залы, рассекает мечом воздух и кричит что-то вроде: "Не подходи!". Этот человек всегда отличался излишней гордостью, а тогда, когда стража попыталась схватить его, разнять разгоревшуюся драку Радула с боярами-предателями, то, наверное, он увидел в этом урон для своей чести, поэтому стал сопротивляться и даже отобрал у стражника меч.

Мане меж тем рассказывал:

— Другие стражники пытались обезоружить смутьяна. Со стражниками схватились Станчул Хонои и Нан Паскал.

Радул Борчев выглядел грозным и опасным с мечом в руках, а боярин Димитр, начальник княжеской конницы, наверное, сам пожалел, что позвал стражу, но отступать казалось уже поздно. Он велел стражникам, слегка растерявшимся после того, как у их товарища оказался отобран меч, обезоружить Радула. То есть несколько человек разом кинулись на одного. Несправедливо!

Влад будто своими глазами увидел, как рыжий Станчул Хонои и русоволосый Нан Паскал стали защищать того, на кого накинулась стража.

В самом деле, казалось непонятным, на что они надеялись. Нан Паскал, возможно, надеялся на свою удачу, ведь считалось, что тот, кто родился на Пасху, проживёт долгую жизнь, и удача станет сопутствовать ему во всём. А Станчул Хонои на что полагался? Неужели, тоже на удачу Нана Паскала? Увы, её не хватило даже на одного человека — не то, что на двоих.

— Окончилось всё печально, — подытожил Мане и добавил с усмешкой: — Одно хорошо — отмыть пол после этой кровавой драки дворцовые слуги всё-таки сумели.

Влад невольно отметил, что собеседник, как и он сам, тоже иногда пытался пошучивать. Они оба, казалось, совсем очерствели, но в то же время только так можно было смотреть на всё произошедшее ясным взором, не затуманенным никакими чувствами — возмущением, злостью, гневом. Мане даже угрызений совести не испытывал и говорил о своих сообщниках так, как будто он не сообщник им, а судья.

— А если б повернуть время вспять, ты бы поступил хоть в чём-нибудь иначе? — спросил Дракулов сын. — Да, ты говорил, что ход событий зависел не только от тебя, и что нельзя восполнить своим умом чужую глупость, но всё же.

— А разве теперь время не повернулось вспять? — в свою очередь спросил Мане.

— Конечно, нет, — ответил Дракулов сын, — ведь я ни за что не позволю себя убить так, как были убиты мой отец и брат. Я не повторю их судьбу.

— Нет-нет, — как-то очень мягко произнёс Мане. — Я подразумеваю куда более ранние времена. Те времена, когда твой отец ещё не сделался государем и жил в Трансильвании в городе Шегешваре. И возвращению тех времён я рад. Ведь в то время твой отец ещё не совершил никаких ошибок, и я не ненавидел его, а оставался верным слугой. Я хотел, чтобы твой отец взошёл на престол.

Влад задумался и решил, что, пожалуй, настал удобный случай, чтобы потребовать от Мане услуги, а боярин всё говорил:

— Ты, в самом деле, похож на своего отца. Сейчас, в этой полутьме вас с ним не отличить. Я как будто вернулся на двадцать лет назад. И я надеюсь, что ты, взойдя на престол, не повторишь отцовских ошибок. Будь справедлив, а не добр. Воздавай всем по заслугам. Не будь снисходителен ни к кому, особенно к предателям. И тем более не держи их в своём совете.

— А ты разве не хочешь быть первым в моём совете так же, как сейчас у Владислава? — спросил Дракулов сын.

— Нет, этой мирской суеты с меня довольно, — ответил Мане. — Теперь я хочу заслужить место в раю. Не хочу гореть в аду рядом с Наном. Это тоже оказалось бы несправедливо.

— Хочешь надеть монашескую рясу? Дело твоё, — сказал Влад. — И всё же сперва тебе придётся помочь мне.

— В чём же? — спросил Мане. — Драгомир передал, что ты не ждёшь от меня помощи в завоевании престола.

— Мой отец, когда завоёвывал себе престол, избежал войны, хоть и собрал армию, — начал объяснять Влад. — Умер только мой дядя Александр Алдя.

— Ты хочешь, чтобы я отравил Владислава? — недоумённо спросил Мане.

— Нет, — ответил Дракулов сын, — оставь его мне. Пусть Бог рассудит меня с этим человеком. Но я хочу, чтобы ты сделал то, что так хорошо умеешь — поговорил с боярами из совета. Пусть они, когда придёт время, не мешают мне свергнуть Владислава. Пусть просто не мешают, и тогда я сделаю их своими слугами, когда сяду на трон. Поговори с ними.

— С теми, кто предал твоего отца и брата, а теперь служат Владиславу? — Мане сделался ещё более недоумевающим и даже немного разочарованным. Он будто спрашивал: "Неужели ты не хочешь внять моему совету? Ты хочешь окружить себя предателями?"

— А разве других бояр там нет? — спросил Влад. — Неужели, за минувшие годы Владислав не нашёл себе никого кроме этих предателей?

— Есть кое-кто, — задумчиво произнёс Мане, вспоминая, и начал называть имена. — Стан Негрев, Дука, Казан Сахаков...

Эти имена Владу ничего не говорили, но он уверенно произнёс:

— Вот с ними и побеседуй. Убеди их. Скажи, что меня поддержит турецкий султан, и если они не хотят увидеть, как их имения окажутся разграблены турецкими ордами, пусть не мешают мне в моём деле. А предателям не говори ни слова. Я прощаю только тебя и твоего брата Стояна. И твой сын Драгомир при мне тоже сможет жить спокойно. Он не лишится имений, которые перейдут к нему по наследству от тебя. Однако больше я никого не хочу прощать и не прощу. Пусть даже не пытаются говорить со мной об этом. Ты понял?

— Теперь да, — ответил Мане, встал с табурета и поклонился в пояс. — Позволь, мой государь, поцеловать тебе руку в знак моей верности.

Влад кивнул и выпрямил спину, как будто сидел не на скамеечке, а на престоле; боярин подошёл и приложился к руке, которую Дракулов сын протянул ему.

— Я всё исполню, мой государь. Всё, как ты велишь, — повторял Мане, взяв эту руку в обе свои и припав к ней несколько раз.

Владу на мгновение показалось, что он чувствует на своей коже слёзы, и Дракулов сын не удержался от вопроса:

— Но ведь ты же понимаешь, что я — не мой отец? Я сделаю то, чего он бы никогда не сделал. Я намерен устроить большую расправу, которая надолго запомнится. Я казню Тудора и всех остальных, с кем ты когда-то был в союзе против моего отца. Казню всех, кроме тебя и твоего брата Стояна.

— И Юрчула не казнишь. Он уже умер.

— А что на счёт остальных? Ты вот так легко отдаёшь их мне для казни?

— Они заслужили.

— А чего заслужил ты?

— Решай сам, — ответил Мане, всё ещё не выпуская руку господина из своих рук. — Вот и посмотрим, последуешь ли ты моему совету, и будешь ли справедлив ко мне.

Когда Влад объявил, что беседа окончена, Мане Удрище проводил своего будущего государя до самых ворот трактира.

Несмотря на то, что настала уже глубокая ночь, во дворе ждали три осёдланных коня, которых держал под уздцы Нае и один из трактирных слуг, и туда же явился Войко, чуть подталкивая в спину трактирщика, который ещё позёвывал спросонок.

Влад велел, чтобы трактирщик отпер ворота, Мане снова поклонился своему будущему государю на прощанье, а затем боярин лишь молча наблюдал, как Дракулов сын сел в седло и вместе с двумя спутниками выехал за ворота.

Ворота ещё не успели до конца закрыться, а Влад вместе с Войкой и Нае уже исчез в темноте ночи, и только топот копыт слышался где-то вдали.

Путешествуя по Трансильвании и объезжая стороной большие города, Дракулов сын всё же не удержался и на несколько часов заехал в Шегешвар, построенный на холме среди гор, поросших лесом. Мимо города протекала река, в которой отражались домики Нижнего города — деревянные, крытые дранкой. А если взобраться на одну из соседствующих с Шегешваром лесистых вершин и смотреть оттуда, тогда и Верхний город — белая крепость с бурыми черепичными крышами — тоже начинал отражаться в речных водах. Это выглядело очень красиво.

Никаких дел в тех местах у Влада не было, и его в самый неподходящий момент могло выдать явное внешнее сходство с отцом, но всё же Дракулов сын не смог отказать себе в том, чтобы пройтись по улочкам Верхнего города. Хотелось пусть даже с почтительного расстояния посмотреть на дом, в котором когда-то довелось жить вместе с родителями и старшим братом. Хотелось вспомнить прошлое.

Сигишоара — так называли этот город румыны, и так называл его поначалу сам Влад, когда ещё не выучил венгерскую речь и не приобрёл привычку называть венгерские города "правильно", то есть на венгерский лад. Пусть всё раннее детство Влада прошло в венгерских землях, но первый язык, на котором заговорил румынский княжич, был, конечно, румынским. На этом языке говорила с ним вся семья и домашние слуги, а они произносили "Сигишоара".

Бродя по улицам, где каждый камень мостовой, каждый угол дома, каждое окно, каждые ворота казались знакомыми — пусть и немного изменившимися за минувшие двадцать лет — Влад не мог поверить, что остался один. Умер отец, умерла мать, умер брат Мирча, и даже слуги, которые жили с ними в Сигишоаре, куда-то делись. Некоторые из этих слуг, наверное, успели состариться и тоже умереть.

Раду, младший Владов брат, по-прежнему здравствовал, но казался не в счёт, потому что родился уже после того, как отец сделался государем, и семья переехала из Сигишоары в Тырговиште. Когда состоялся переезд, Владу исполнилось семь с половиной лет, Мирче — девять с половиной, а Раду не было ещё и в материнском чреве. Младшего брата с трансильванским городом ничто не связывало, и потому Влад говорил себе, что остался в одиночестве.

Правда, существовал ещё кое-кто, связанный с Сигишоарой — один румынский священник. Семья Влада ведь была православной, а в венгерских землях оказалась окружена только католиками. Она не сумела бы найти для себя православный храм нигде поблизости — даже на расстоянии одного дня пути. Вот почему отец Влада ещё в начале своего изгнания нашёл православного священника, которого взял с собой скитаться по венгерским землям и сделал неотъемлемой частью своей семьи. В Сигишоаре этот священник учил Влада и Мирчу славянской грамоте, математике и другим наукам, а по воскресеньям совершал богослужения прямо в доме и принимал исповеди.

В последний раз Влад видел этого человека весьма давно — тогда, когда ненадолго сделался государем и посетил монастырь Снагов. Священник поселился в этом монастыре, чтобы присматривать за могилой Владова отца и молиться о спасении души покойного.

"Жив ли тот священник или тоже умер?" — мысленно спрашивал себя Дракулов сын, гуляющий по улочкам Сигишоары. Он вспомнил о православном священнике, когда остановился возле высокой каменной ограды доминиканского монастыря и посмотрел издали на дом, в котором жил когда-то.

Было время, Влад смотрел из окон дома на эту самую ограду. А ещё вместе с Мирчей взбирался на неё по плющу и дразнил сторожевых монастырских собак. Обычное развлечение для местных мальчишек.

Дракулов сын стоял на улице, а тут мимо пробежала шумная ватага неких сорванцов, едва не задев его, и так защемило сердце. Хоть сам беги за ними вслед, но прошлых дней не догонишь. Брата не вернёшь. Всё, что теперь можно было, это отомстить за Мирчу. И за отца отомстить.

В Нижнем городе у реки меж тем проходила ярмарка, и, наверное, туда отправилось большинство жителей города Верхнего, поэтому на улочках, по которым бродил Влад, казалось не очень многолюдно.

Ничего покупать Дракулов сын не собирался, поэтому, возвращаясь к тому месту, где ожидали Молдовен, Войко и Нае с конями, равнодушно взирал на деревянные прилавки, заваленные товаром. Лишь одна вещь ненадолго привлекла внимание — завешанная плотной материей клетка. Цыгане показывали "диковинного зверя-льва".

Материя не позволяла смотреть на зверя бесплатно, но на ней, распаляя воображение прохожих, разевал пасть лев нарисованный. Что-то подсказывало — живой выглядит немного по-другому, и многим становилось любопытно, но никто не решался подходить к клетке ближе, чем на шесть шагов, ведь на тканях, носивших львиное изображение, в некоторых местах виднелись следы когтей — длинные прорези с разлохмаченными краями. Они выглядели так страшно, что люди поневоле задумывались — надо ли отдавать деньги за зрелище, которое напугает ещё больше?

Некоторые отважные горожане всё же подходили, платили цыганам установленную цену, и тогда могли попасть за занавес в том месте, где он далеко отступал от клетки. Это давало возможность зрителю не опасаться, что когтистое чудовище дотянется до него.

Влад и сам сначала думал пойти посмотреть, но затем ему почему-то вспомнилась румынская пословица о том, что не так страшен чёрт, как его рисуют. "Что если я увижу лишь старого худого беззубого зверя, которого окажется просто жалко?" — подумал Дракулов сын, однако пришедшая на память пословица навела также на другую мысль: "Ведь я сам — Дракулов сын, то есть чёртов сын. Так пусть мои враги меня боятся!"

После краткого посещения Сигишоары разъезды по Трансильвании продолжились. Теперь Влад принялся заниматься только тем, что принесёт пользу — он встречался с новыми и новыми бойцами своей будущей армии, но вот однажды, когда деревья в лесу уже основательно вызолотила осень, произошла весьма неожиданная встреча. Человека, на которого наткнулся Дракулов сын, казалось, следовало искать уже на том свете, а не на этом.

В тот день всё шло, как всегда. Молдовен, приведя господина на очередную лесную поляну, представил ему около тридцати своих учеников. Пятеро самых лучших, по сложившемуся обычаю, оказались представлены особо, и Молдовен назвал их имена.

Крайний из пятерых сразу обращал на себя внимание. Выглядел он старше остальных — на несколько лет старше самого Влада — а длинные тёмные волосы, расчёсанные на прямой пробор, не могли скрыть застарелый ожог, изуродовавший правую щёку и часть шеи. Кожа в этом месте имела почти такой же цвет, как и на остальной части лица, но покрылась узловатыми сплетениями, похожими на рисунок древесной коры.

— Штефан Турок, — меж тем произнёс Молдовен, называя Владу имя ученика.

— Турок? Занятное прозвище, — сказал Дракулов сын. — Почему Турок?

— Турецкую речь хорошо знает. Даже браниться по-турецки умеет, — ответил Молдовен. — Говорит, у турков прожил одиннадцать лет как пленник, а затем его вызволили.

Влад ещё раз посмотрел на ожог, но спрашивать, откуда это, не стал. Следовало помнить, что личная беседа с главным военачальником являлась для лучших воинов наградой и, значит, должна была оказаться приятной, а увечным людям совсем не приятно, когда их спрашивают, откуда взялось увечье.

Дракулов сын перешёл на турецкий язык:

— Значит, ты хорошо говоришь по-турецки, Турок?

— Раньше говорил лучше, господин, — чуть запнувшись от неожиданности, ответил ученик на том же языке. — Очень давно я в Турции не оказывался, но одиннадцать лет — долгий срок. Поэтому турецкую речь я не забыл.

— И как тебе жилось в Турции. Хорошо или плохо?

— Ни то, ни другое, — ответил Штефан Турок. — Однако я всегда предпочту быть здесь, а не там.

— Ну, как хочешь, — задумчиво проговорил Влад. — А я-то думал взять тебя с собой через месяц, когда снова поеду в Турцию по делу. Провожатый, который знает турецкий язык, в такой поездке никогда не лишний.

Штефан Турок встрепенулся. Сейчас он, несмотря на то, что был на несколько лет старше Влада, выглядел будто младший, который очень хочет, чтобы старший товарищ принял его в свою кампанию:

— Если так, то я охотно поеду, господин, — произнёс ученик по-турецки. — Я сказал лишь то, что жить в Турции не хочу, а если надо съездить ненадолго, чтобы тебе помочь, то я всегда готов.

— Хорошо, я запомню это.

Вечером, когда тридцать с лишним учеников собрались возле большого костра, и Влад как всегда в подобных случаях рассказывал о предстоящем походе на Тырговиште, Штефан Турок не сидел рядом.

Этот ученик, став одним из лучших, имел право сидеть поблизости от Влада и Молдовена, однако своим правом не воспользовался и сидел вдалеке, в ночной тени под деревом.

Когда обязательные вечерние рассказы, наконец, закончились, и Молдовен повелел всем ложиться спать, Дракулов сын оглянулся на Штефана Турка, по-прежнему сидевшего под деревом, и поманил пальцем:

— Иди сюда.

Турок нехотя приблизился, косясь на огонь, встал рядом с Владом.

— Почему ты сидел отдельно от всех? — по-румынски спросил Дракулов сын, поскольку говорить по-турецки сейчас не было необходимости.

— Прости, господин, но я не могу сидеть у костра долго, — ученик дотронулся костяшками правой руки до своей правой щеки. — Хоть и знаю, что давно зажило, но если сажусь к огню, то такое чувство, будто мне печёт.

Влад вдруг увидел, что тыльная сторона правой ладони у Турка тоже покрыта узловатыми сплетениями, напоминавшими рисунок древесной коры. Поэтому Дракулов сын решил, что и предплечье, и плечо правой руки тоже, наверное, оказались обожжены. Просто под одеждой это скрывалось.

— Я вижу, в своё время ты сильно повредил себе руку, — сказал Влад. — Но вопреки этому она у тебя действует хорошо. Ты даже стал лучшим в бою на мечах.

— Я нарочно её разрабатывал, — признался Штефан Турок. — Но даже если б она у меня иссохла, я научился бы действовать левой так же хорошо, как правой.

— Надо же, как велико твоё стремление научиться сражаться, — удивился Дракулов сын. — Но почему оно так велико? Чего ты хочешь этим достичь?

— Я хочу отправиться с тобой в поход, чтобы ты завоевал себе власть и наказал тех, кто погубил твоего отца и брата.

— О том, что я собираюсь отомстить за отца и брата, сегодня ни разу речь не заходила, — заметил Влад. — Я при тебе об этом не упоминал. Откуда ты знаешь о моих намерениях?

— Все знают, — пожал плечами Штефан Турок. — Я хочу тебе помочь.

Он покосился на своих товарищей по обучению, которые, исполняя повеление Молдовена, готовились ко сну, но продолжали ходить по поляне, а некоторые начали прислушиваться к беседе, которую вёл Влад с одним из лучших учеников.

Штефан Турок вдруг перешёл на-турецкий:

— Ты ведь не поверишь, если я скажу, кто мой отец? Ты решишь, что я — самозванец, и не станешь доверять мне? Поэтому я лучше помолчу. Я не жажду отцовского наследства или места в твоём совете. Я просто хочу тебе помочь, чем могу. Так я отомщу за отца, за мать и за сестру. Я слышал, что ты хочешь рассадить всех предателей, погубивших твоих родичей, по кольям. Я хочу посмотреть на эту казнь! Мне этого довольно. Но если ты захочешь оказать мне особую милость, то позволь стать на этой казни главным распорядителем.

Дракулов сын вскочил с бревна, на котором всё это время сидел, а затем ухватил Турка за левое плечо и потащил прочь от костра, в чащу.

Когда лесная поляна осталась позади, и со всех сторон к Владу и Штефану подступили тёмные деревья, чуть озаряемые светом костра, Влад строго спросил по-румынски:

— А ну рассказывай, где и как ты получил свои ожоги!

— В отцовском доме, когда был пожар, — ответил Штефан Турок. — Кто-то поджог дом, а спаслись только я и ещё четверо слуг. Мой отец, мать, сестра, а также остальные слуги — все погибли.

— А почему не погиб ты? — спросил Влад.

— Да, знаю, что должен был, — сказал Турок. — Люди, которые подожгли дом, хотели моей смерти, но меня спасла случайность.

— Рассказывай! Не увиливай.

— Меня не было в доме в ту ночь.

— А где ж ты был?

— В соседнем доме. Пробрался туда через чердак и по крыше. А когда увидел, что начался пожар, то ринулся назад, в свой дом.

— А в соседнем доме что делал? С бабой что ли...?

— Ну, да, — ответил Штефан Турок. — Это сейчас бабы на меня не очень-то смотрят, а до пожара было по-другому. Отец обещал меня женить, но всё откладывал, однако я времени не терял. Я и так слишком много времени потерял в Турции. При дворе старого султана Мурата всё было строго. Ты и сам это помнишь. Никого не заботило, что заложники — уже давно не дети.

Влад смотрел в обожжённое лицо и силился вспомнить то, что случилось много лет назад, когда Янош Гуньяди посадил Басараба на румынский престол. Тогда отец уехал в Турцию, сам Влад с братьями прятался в имении боярина Нана довольно долго, а затем Нан получил известие о том, что Владов отец, наконец, договорился с султаном, то есть получил от турков войско, чтобы прогнать Басараба.

Это случилось в марте, когда солнце светило ярко, земля просыпалась, поля зеленели, поэтому для Влада новость о возвращении отца, радостная сама по себе, стала особенно приятной, ведь совпала с радостью, которую испытывает каждый человек, наблюдая приход весны.

Нан и другие бояре, взяв с собой Влада и Владова брата Мирчу, отправились к Дунаю — туда, где турецкое войско устроило лагерь, когда переправилось с турецкого берега на румынский.

В лагере османов Влад встретил отца, и там же произошло ещё одно важное событие — оказалось, что Владов родитель привёз из Турции многих боярских сыновей, которых прежний государь, Александр Алдя, отдал туда как заложников.

Дракулов сын помнил, как боярин Нан вдруг изменился в лице и пробормотал:

— Сынок... — и оказалось, что юноши в турецкой одежде, собравшиеся неподалёку — вовсе не турки.

Влад помнил, как Нан радостно обнимал своего сына, а вот лицо этого сына никак не вспоминалось. В те далёкие времена Нанову отпрыску было лет двадцать, а сейчас Влад видел на месте юного лица изувеченное лицо тридцатилетнего человека и, наконец, сдался, понял, что не вспомнит, но всё равно готов был поверить в то, что Штефан Турок — это сын Нана.

— И что ты сделал, когда вернулся в горящий дом? — начал спрашивать Дракулов сын.

— Начал искать, кто там есть, — ответил Штефан Турок. — Я звал, но никто не откликался. Увидеть мало что можно было — всё окутал дым. И я никого не нашёл, пока не открыл дверь в спальню матери...

И тут Влад засомневался. Он вспомнил свидетельства Нановых слуг, пересказанные старым писарем из отцовой канцелярии. Четверо спасшихся челядинцев рассказывали, что хотели спасти хозяйскую семью, но никого не нашли, а одна дверь в хозяйских комнатах оказалась закрыта намертво. Спасшиеся говорили, что бились в неё, пока не увидели, что из-под порога течёт густой коричневый дым.

— Значит, ты всё-таки кого-то нашёл? И дверь легко открылась? — с подозрением спросил Дракулов сын.

— Да. А что? Не веришь? — спросил Штефан Турок.

— Это противоречит другим свидетельствам.

Турок обречённо махнул рукой:

— Я знал, что ты станешь верить другим людям, а не мне. Лучше б я молчал. Хочешь считать меня самозванцем — считай, но возьми с собой на войну.

Влад не стал отвечать на рассуждения на счёт самозванца и с нарочитым бесстрастием пояснил:

— Мне говорили, что слуги, которые хотели помочь Нану и его семье, никого не нашли в хозяйских комнатах, а одну дверь не смогли открыть.

— Врали, — вдруг неожиданно осмелел Турок. — Дверь открылась легко. Просто слуги, наверное, знали, что в горящем доме нельзя открывать двери, если из-под порога сочится густой дым. Они побоялись открывать, а после застыдились своего страха и поэтому соврали. Но я-то открыл. И получилось вот что.

Штефан Турок повернулся к Владу правой стороной лица, откинул длинные волосы, закрывавшие ухо, и Дракулов сын даже при слабом отсвете костра увидел, что уха как такового нет. Вместо уха осталась только дырка, а вокруг — всё те же узловатые сплетения, похожие на рисунок древесной коры.

— Я открыл дверь, а на меня оттуда — пламя, — сказал Штефан Турок. — Хорошо хоть, успел голову отвернуть, и глаза остались целы. Даже правый глаз не задело. Только волосы мне справа хорошенько опалило, правый рукав кафтана вспыхнул, потому что как раз правой рукой я дверь открывал. Я пытался кафтан сначала просто потушить — не вышло. А прежде, чем я успел левой рукой расстегнуть его и скинуть, ткань почти насквозь прогорела, кожа на правой руке начала отходить. Как позже оказалось, кафтан я с себя снял вместе с кожей.

— И что ты делал дальше?

— Я заглянул в дверь, которая теперь оставалась открытой. И увидел, что на полу лежат люди — шесть человек. Сильно обгорелые, но я всё равно их узнал. Среди них были отец, мать и сестра.

— Ты уверен, что не ошибаешься? — спросил Влад.

— Уверен, — ответил Штефан Турок. — И поэтому я не жалею, что открыл ту дверь. Если б не открыл, то ничего бы не увидел и не узнал. А так я сразу понял, что это не простой пожар. Не могли они все просто так оказаться в одной комнате. Их туда согнали и убили, или затащили уже мёртвых, а затем подожгли. Что-то точно сделали, чтоб никто не попытался спастись. Мой отец, мать и сестра не были связаны — я бы заметил по особому положению рук, если б оказалось иначе.

— Значит, перед тем, как поджечь дом, их убили? — Влад опять вспомнил свой давний сон про Нанову дочь.

— Это быстрее, чем связывать, — уверенно отвечал Штефан Турок, и его лицо исказилось так, будто он сейчас заплачет. — Я даже в дыму видел, что всё в доме раскидано. Те, кто устроил пожар, искали что-нибудь ценное, но времени на поиски не имели, поэтому только раскидали вещи, но даже не стали взламывать запертые сундуки. Времени не было. Значит, эти люди во всём торопились... Понимаешь? Они всё — всё! — сделали так, чтоб получилось побыстрее.

— Понимаю, — сочувственно отозвался Дракулов сын.

— Отцовских денег эти люди не нашли, — продолжал Турок. — Не знали, где искать. А я знал, где лежат деньги. Я взял их и выбрался из дома.

— Как выбрался?

— Через крышу. Опять в соседний дом.

— Ты сразу решил скрываться?

— Да. Та женщина, с которой я... ну, в общем, соседка... помогла мне. Я прятался на чердаке соседнего дома некоторое время, пока не поджили раны. Я знал, что мне нельзя показываться в городе, и что меня убьют, если обнаружат, что я жив. Я слышал о том, что случилось во дворце. Там убили троих.

— И что ты дальше делал?

— Когда смог, я скрытно уехал в Трансильванию и решил ждать, пока ты не вернёшься из Турции. Мне стало ясно, что в одиночку я не смогу отомстить за своих родичей.

— А откуда ты знал, что я хоть когда-нибудь вернусь из Турции? — удивился Влад.

— Я же вернулся, — Штефан Турок впервые за всё время своего рассказа улыбнулся. — Значит, и ты должен был вернуться рано или поздно. И ты вернулся. Я прислушивался к известиям о тебе и сначала хотел поехать в Сучаву, но затем подумал, что, если предстану перед тобой и назовусь, ты мне не поверишь и назовёшь самозванцем. А затем я услышал, что Молдовен готовит армию. Я сразу, не раздумывая, вступил в её ряды.

Турок вдруг посмотрел куда-то за спину Владу, поэтому Дракулов сын оглянулся.

Оказалось, что у него за спиной стояли все тридцать с лишним учеников Молдовена, да и сам Молдовен там находился тоже. Они стояли и слушали разговор, поэтому Влад на мгновение пожалел, что говорил всё это время не по-турецки. "Ведь я мог бы", — подумал Дракулов сын, но тут же понял, что про такое говорить на чужом языке оказался бы просто не способен. Только на родном, на румынском.

— Ну, вот, — произнёс Влад, глядя на собравшихся юных воинов. — Теперь вы знаете больше о том, почему мне надо вернуть власть. Мне надо отомстить не только за отца и брата, но и за тех, кто мог бы стать мне семьёй, но не стал из-за пожара!

Султан Мехмед выполнил своё обещание и денег дал. Султанские казначеи отсчитали Владу ровно десять тысяч золотых, после чего Дракулов сын приготовился вместе с Нае и Штефаном Турком везти всё это в Трансильванию, чтобы купить там оружие, доспехи и много чего ещё.

Также султан сказал, что турки выступят в поход на Белград не позднее начала лета, а Раду, когда узнал от Влада про готовящийся поход, воскликнул:

— Как жаль, что я не могу отправиться с тобой, брат!

Дракулов сын, сидя в покоях младшего брата во дворце, невольно думал: "Когда-то мы жили здесь вдвоём. И вот я уже давно свободен, а мой брат по-прежнему здесь".

Время летело быстро, и это становилось видно по тому, как младший брат рос. Казалось, совсем недавно он был отроком, а теперь уже стал юношей. Ему почти исполнилось девятнадцать, и желание отправиться в поход свидетельствовало не о боевом задоре, а о том, что Раду очень скучает. О том, как ведётся война, Владов брат ничего не знал. Мехмед не брал Раду в свои походы — ни в поход на Караман в Азию, ни в поход на Константинополис.

Сам Раду объяснял такое положение дел своим возрастом:

— Когда султан ходил на Константинопоис, мне было только шестнадцать. Наверное, если б мне исполнилось хотя бы семнадцать, меня бы на войну взяли. Поэтому я надеюсь, что в этот раз возьмут. Жаль, что я не могу вступить в твоё войско, но я, наверное, попаду в войско султана.

Увы, отправившись на Белград, Мехмед снова оставил Раду во дворце, но Влад, когда поехал с золотом в Трансильванию, ещё ничего об этом не знал. Была ещё только осень, а лето будущего года оставалось весьма далёким.

Наступила зима. Вся Трансильвания сделалась ослепительно белой. Снег красиво искрился на солнце, которое в горах всегда светит как-то ярче, чем на равнинах. Говорят, это оттого, что горы находятся чуть ближе к небу, пусть оно всё равно остаётся бесконечно далёким от них.

Пути, по которым Владу теперь приходилось путешествовать, стали иными. Если летом и осенью можно было перемещаться по малонаезженным дорогам и лесным тропкам, устраивать ночлег прямо в лесу, то теперь всё изменилось. Малоизвестные дороги и тропки оказались погребены под сугробами — и не думай по ним проехать. В лес тем более не проберёшься — там такие же сугробы. Оставалось пользоваться трактами, по которым ездили все, а ночевать под крышей тёплого жилья.

Дракулов сын всё чаще ловил себя на том, что без удовольствия смотрит на снег. Точно так же, как Штефан Турок побаивался огня, Влад побаивался снега как предвестника беды — побаивался даже тогда, когда февраль обрадовал хорошей новостью.

Выяснилось, что Янош Гуньяди, который вместе с венгерским королём и венгерской знатью два года провёл в пустых рассуждениях о будущем крестовом походе и освобождении Константинополиса, наконец-то, начал действовать. Лишившись должности управителя королевства, Гуньяди понял, что единственное средство укрепить своё влияние — война, успешная война с турками.

Оказалось, что в Венгрии начинают собирать ополчение, однако многих в Трансильвании это не воодушевило, а возмутило. Здесь жило значительное количество православных румын и сербов, которые почувствовали себя задетыми, когда оказалось, что православных в ополчение принимать не будут — только католиков. Освобождать столицу православного мира хотели без помощи православных!

Когда Молдовен только сообщил Владу эту новость, услышанную от кого-то в городке, через который они проезжали, Дракулов сын не удержался от смеха:

— Освобождать Константинополис без помощи православных? И кто же придумал такую глупость? Неужели, Янош?

— Нет, — ответил Молдовен. — Янош хоть и католик, но не дурак.

— А кто же дурак?

— Римский Папа, — ответил Молдовен. — Папа обещал дать Яношу денег на поход и настоял на этом условии.

— Ну, тогда для нас с тобой это прекрасная весть. Благодаря глупости Папы мы сможем увеличить нашу армию вдвое.

— Ты думаешь, господин? — неуверенно спросил Молдовен, но уже начал догадываться о замысле Влада.

— Конечно! — воскликнул Дракулов сын. — Ведь должны же будут куда-то вступить те люди, которых не возьмут в крестоносное ополчение. Им же всё равно захочется воевать. Боевой задор не угасает в ту же минуту, когда тебе говорят "нет". Даже наоборот — после отказа он только возрастает, потому что начинает подпитываться злостью.

— Ну да.

— Так вот отвергнутые ополченцы неминуемо придут в наше войско, — заключил Влад.

К тому времени в Венгрию из Рима уже прибыла делегация монахов-францисканцев, которые должны были помогать с подготовкой крестового похода и, прежде всего, воодушевлять людей проповедью, прося их стать под знамёна христианского воинства.

Возглавлял этих монахов некто Джованни да Капистрано, которого венгры называли по-своему — Янош Капистран. Он доживал свой седьмой десяток, но, несмотря на преклонный возраст и слабое здоровье, оставался человеком деятельным.

Капистран был словно создан для того поручения, которое исполнял — худощавое лицо аскета и простая серая ряса, подпоясанная веревкой, сразу вызывали уважение и доверие, поэтому если такой проповедник произносил речь, стоя на улице, очень трудно казалось пройти мимо.

Впоследствии авторы хроник сообщали, что Капистран являл собой образец католического праведника, кроткого и милосердного, а когда надо — яростного и непреклонного, и последние два качества проявлялись довольно часто, поскольку он был не просто монахом и священником, а ещё и инквизитором, который с помощью костров боролся с ересями.

Приехав в Трансильванию, Капистран обнаружил, что румыны и сербы, переселившиеся в эти места из других земель ради спокойной жизни, так и не отказались от веры предков, то есть от православия. Вот почему он сразу вспомнил о своих обязанностях инквизитора и даже успел запалить несколько костров, на которых сгорели "еретики".

Неизвестно, чем бы это кончилось, если б Капистрану позволили продолжить, но Янош Гуньяди недвусмысленно указал представителю церкви, что сейчас просто нет времени для судов, после чего инквизитор отдал все силы проповедям.

Капистран слыл превосходным оратором, умеющим собрать вокруг себя многотысячные толпы, но в Венгрии ораторское искусство не могло проявиться в полной мере. Этот оратор говорил лишь на одном из итальянских диалектов и на латыни, а простые жители в венгерских землях не понимали ни того, ни другого.

Вот почему в каждом городке оратор, произнося на латыни очередную речь с паперти местного храма, то и дело оглядывался на местного священника, который переводил на венгерский, как мог. Сила слов Капистрана от этого значительно ослабевала, но это частично восполнялось тем, что местный священник, служивший переводчиком, сам по себе вызывал доверие у паствы.

Вокруг паперти обязательно собиралась кучка любопытных, которая быстро разрасталась. В окнах ближайших домов начинали маячить лица, а иногда на крыльце появлялся местный богач с семьёй, который чинно выходил на улицу и наблюдал за происходящим.

Капистран очень долго не замечал, что всякий раз в толпе оказывались подозрительные люди, которые сеяли смуту. Смутьяны не обращали внимания на венгров, но если видели румын или сербов, случайно проходивших мимо и остановившихся послушать, то заводили с ними дерзкие разговоры.

Румыны заметно выделялись в толпе венгров своей светлой полотняной одеждой и овечьими тулупами, сразу привлекая к себе внимание незнакомца с обожжённым лицом, стоявшего неподалеку от паперти и кутавшегося в медвежью шубу.

Если прохожий-румын выглядел как человек, способный воевать, человек с обожжённым лицом протискивался поближе, выжидал немного, снова приглядываясь к выбранному собеседнику, и произносил по-румынски:

— Ничего не поймёшь? Думаешь, ты станешь понимать серую рясу лучше, если сделаешься католиком?

— Ты о чём?

— О том, что серая ряса вещает не для тебя, а лишь для тех, кто может прочитать по латыни "Отче наш".

— Ты-то откуда знаешь?

— Знаю, — уверенно произносил обожжённый. — Я сам хотел вступить в крестоносное воинство, чтобы идти освобождать православные святыни, только меня не взяли, хотя я мог бы пригодиться в походе.

— Не взяли? А ты обиделся и ищешь, кому бы обиду высказать? — мог ехидно заметить собеседник.

— А ты сам попробуй попроситься в ополчение, — отвечал обожжённый, — и услышишь, как тебя оскорбят. Скажут, что тебе прежде, чем освобождать православные святыни, надобно перейти в католичество — то есть покаяться, что исповедовал веру своих отцов. Не знаю, как ты поступишь, а я плюнул и отправился восвояси. И забрёл в другой стан, где православными не брезгуют.

— И куда же?

— К Владу, Дракулову сыну. Он тоже собирается в поход. В Румынию. И обещает хорошо наградить всех своих воинов, если вместе с ними завоюет себе престол. Не надоело тебе жить в Трансильвании, где католики считают тебя почти за скота? Хочешь вернуться на землю отцов, где православие в почёте? Дракулов сын даст тебе надел в Румынии в награду за твою службу. Но, конечно, ты можешь идти в другой стан, заделаться католиком, и тогда тебе, недостойному, окажут великую милость — позволят идти в поход под началом серых францисканских крыс и умереть во славу Папы Римского!

Если все эти речи оказывали на слушателя правильное действие, то его приглашали в ближайшие два дня прийти в трактир или дом на окраине города, где хозяином был румын или серб.

— Может быть, ты даже самого Влада там увидишь, — доверительно сообщал обожжённый, а меж тем на другом краю той же толпы рослый светловолосый человек, закутанный в коричневый шерстяной плащ, говорил то же самое по-сербски.

Сербов светловолосый здоровяк угадывал больше по лицу, чем по одежде, поскольку многие их них одевались в венгерские кафтаны. И вот светловолосый смутьян, углядев подходящего собеседника, протискивался к нему через толпу и начинал увещевать, а люди, стоявшие рядом, волей-неволей прислушивались, ведь гораздо удобнее слушать того, кто находится близко, а не того, кто пытается докричаться до тебя издалека, с паперти.

К обожжённому смутьяну также прислушивались многие, и при этом сразу становилось ясно, есть ли среди слушателей другие румыны — они одобрительно кивали. Зато венгры в толпе, хоть и не разбирали речь иноплеменников, возмущались:

— Чтоб вас! Не мешайте проповеди.

Смутьяны обычно умолкали или отводили тех, с кем беседовали, чуть дальше, за угол, но обожжённый смутьян однажды не выдержал. Услышав требование говорить тише, он лишь огрызнулся на ломаном венгерском языке:

— Значит, слушать проповедь мешаю?

— Мешаешь.

— Вот и слушай эту францисканскую крысу! Складно пищит? Приятно? Может, и про еретиков сейчас речь заведёт. Скажет, что жечь их надо. А тебе, наверное, приятно смотреть, как еретики на кострах горят?

В отличие от венгров, которым ни к чему было учить язык приезжих румын и сербов, румыны и сербы старательно учили язык старожилов, поэтому поняли сказанное. Послышались одобрительные возгласы, и обожжённого это ещё больше раззадорило.

Влад стоял толпе, всё слышал и видел, но раздумывал, надо ли вмешиваться. Он мог бы приказать Штефану Турку, который с таким удовольствием обзывал инквизитора серой крысой, замолчать, но ещё не решил, надо ли.

— Еретиков сжигать — святое дело, — меж тем заявил венгр. — А ты часом не еретик, с костра сбежавший? Где тебе так рожу попортили?

— В турецком плену! — не моргнув глазом, соврал Штефан Турок, очевидно, полагая, что для общего дела такая ложь окажется на пользу. — А теперь какой-то католик будет запрещать мне пойти и поквитаться!? Ишь, взяли власть! Решаете, кому можно идти в крестовый поход, а кому — нет? Да я лучше пойду в ополчение к Владу, Дракулову сыну, чем в ваше католическое стадо. Всё равно у вас, католиков, ничего не выйдет с этим походом. А Влад, когда возьмёт власть за горами в своей стране, то поквитается с вами за то, что оскорбляли его людей небрежением. А затем и до турков очередь дойдёт.

— Так ты отнимаешь людей у крестоносного воинства!? — вдруг воскликнул священник, стоявший рядом с Капистраном.

— Не отнимаю, а подбираю то, что католики выбросили в придорожную канаву.

— Ах ты... — священник не нашёл слов от возмущения, но прежде, чем он успел позвать стражу, смутьян припустился бегом по улице и очень скоро скрылся за углом.

Влад, по-прежнему стоя среди толпы, никем не узнанный, удивлялся: "Откуда такая неостывающая ярость?" Он и Штефан Турок оказались во многом похожи судьбами — оба пережили турецкий плен и оба почти в одно и то же время потеряли родных, ставших жертвами одного и того же боярского заговора — однако груз невзгод Влад и Штефан несли по-разному.

Штефан Турок умудрился сохранить всю силу своей ненависти к врагам и даже Капитсрана возненавидел, как только узнал про костры, которые возжигал инквизитор, а вот у Влада ненависть к боярам-предателям то вспыхивала, то угасала, а в инквизиторе Дракулов сын видел лишь средство увеличить своё войско. Казалось, Владу следовало помнить, что сгоревшая семья Штефана Турка могла бы стать семьёй самого Влада, если б свадьба состоялась. Это дало бы причину ненавидеть "серую францисканскую крысу", любившую запалить костерок, но ненависти не было.

Глядя вслед Штефану, Дракулов сын думал: "Пламя, которое обожгло его, как будто передало ему свою силу, а моё сердце всё замерзает и замерзает".

Неизвестные люди, подговаривавшие православных идти в Румынию, следовали за Капистраном и прочими монахами-францисканцами так же, как нищие, которые перебираются из города в город вместе с обозом или караваном.

Иногда вербовщики-смутьяны действовали порознь, иногда собирались вместе, но всё равно нельзя было понять, кто из них главный. Они прикрывались вымышленными именами и потому чувствовали себя в безопасности, а со временем настолько осмелели, что последовали за францисканцами даже в земли самого Яноша Гуньяди, будто дразня его.

В одном из городков в Яношевых землях вербовщики-смутьяны собрали на площади хороший урожай. Многие румыны, послушав Капистрана, вещавшего с церковной паперти, вняли тихому приглашению Штефана Турка явиться в трактир, чтобы послушать совсем другие речи.

За окнами трактира порошил снег, да так сильно, что в комнате потемнело, и пришлось зажечь лучины.

— Знаете, отчего пала Византия? — вопрошал Молдовен, сидевший за столом и сделавшийся центром всеобщего внимания. — Оттого, что в храм Святой Софии в Константинополисе занесли католическую грязь. Папский прихвостень Исидорос уговорил византийского правителя осквернить храм таким молебном, где был бы почтительно упомянут Папа Римский! И правитель сдуру позволил, а ведь знал, что Исидорос — человек презренный, который предал православие ради того, чтобы надеть кардинальскую сутану.

Влад, Войко, Штефан Турок, Нае и другие Владовы люди сидели по углам среди других собравшихся, как простые слушатели, а остальные собравшиеся, наверное, думали, что слушают сейчас самого Влада.

Влад и сам произносил речи в трактирах, но частенько передавал эту обязанность Молдовену, когда чувствовал, что от постоянных речей уже охрип. Да и надоедало постоянно повторять одно и то же, а вот Молдовену, кажется, нравилось изображать из себя Дракулова сына.

Даже в голосе и жестах Молдовен сильно подражал своему господину, пусть в этом не было никакой нужды, поскольку случайные слушатели не знали самого Влада и всё равно не могли оценить, насколько велико сходство.

Дракулов сын, конечно, видел, что сходство есть, и забавлялся этим. Приятно временами посмотреть на себя со стороны, пусть и видно, что тебя слегка передразнивают. "Неужели, я так часто сдвигаю брови к переносице?" — с затаённой улыбкой думал Влад.

Молдовен меж тем продолжал:

— А знаете, что случилось во время молебна? Не имея силы прогнать Исидороса, находившегося под защитой правителя, народ сам кинулся прочь из храма. А немного погодя случилось вот что — ночью в Святой Софии возгорелся свет и поднялся к небу, и небеса тот свет поглотили, а храм остался тёмен. Вот что случилось! Вся святость вытекла из храма, словно вино из треснувшего кувшина! А после этого турки взяли Константинополис.

Затем оратор долго говорил о том, что православные не должны давать над собой властвовать католикам, ведь ничего хорошего из этого не получается, и Константинополис пал поэтому. Оратор говорил, что православным лучше переселиться в Румынию, которая была и остаётся православной, и что сейчас для этого есть удобная возможность. Надо лишь вступить в войско и отправиться в поход на Тырговиште, чтобы на румынский трон сел законный наследник покойного государя, прозванного Дракул, и после этого все воины, которые попросят, получат земельные наделы и смогут осесть в Румынии.

Слушатели стали спрашивать, что нужно, чтобы вступить в войско, и Штефан Турок взялся объяснить, а Молдовен тяжело поднялся и, зачем-то прихватив со стола винный кувшин, направился к выходу.

— Ты куда? — спросил Влад, подходя к Молдовену.

— На двор.

— А кувшин-то оставь.

— Не-е, так сохраннее будет, — ответил Молдовен.

— Мы с Войко его постережём, — пообещал Дракулов сын.

— Не-е, — ответил Молдовен.

— Неужто ты нам не доверяешь? — прищурился Влад.

— Доверяю, — Молдовен, прижал кувшин к груди и, хитро улыбаясь, продолжал тихо. — Жизнь свою доверю, а кувшин — нет. Уж больно вы беспокоитесь, что я, бывает, пью лишнего. Оставь вам кувшин, а вы, заботясь обо мне, опорожните его в моё отсутствие. Не-е.

Недавний оратор скрылся в дверях, однако не прошло и минуты, как снаружи раздался звон бьющейся посуды и чьи-то крики.

Все в трактире поспешили во двор и увидели, что Молдовен, схватив жердину, отбивается от двух людей, вооруженных мечами. Нападающие уже загнали свою жертву в угол меж забором и конюшней.

— Э! Вы что!? — пытался вразумить нападавших Молдовен. — Не берите грех на душу!

— Убивают! — вопила стоявшая рядом баба.

— Да что ж это делается! — восклицал один из постояльцев трактира, как раз чистивший копыта своей лошади и потому оказавшийся свидетелем драки с самого начала. Вмешиваться он не решался.

Влад и Войко скрутили одного из неизвестных злодеев. Штефан Турок и другие посетители трактира, только что одобрительно слушавшие Молдовена, обезоружили второго нападавшего.

— Я выхожу, а эти двое, ни слова не говоря, начали мечами махать! — рассказывал Молдовен, который от испуга забыл, зачем на двор вышел. — Разве я обидел их чем? Хорошо, что кувшин у меня в руках оказался, а то сперва и оборониться было бы нечем!

Посреди двора, виднелось большое бордовое пятно от вина, выплеснувшегося на снег и мгновенно впитавшегося. Черепки от кувшина, расколотого ударом меча, валялись здесь же.

— Вы кто такие? — строго спросил Влад у злодеев.

— Защитники Святой Римской Церкви!

— А зачем хотели убить моего человека? — спросил Дракулов сын.

— А! Так это ты смутьян Влад, а не он!

Влад не ответил и продолжал допрашивать:

— Кто приказал вам меня убить?

— Господь приказал!

Дракулов сын усмехнулся:

— А чьими устами приказывал вам Господь?

Вопрос остался без ответа.

— Что ж. И так ясно, — Влад махнул на них рукой и даже отвернулся, показав, что потерял к ним всякий интерес, а Молдовен, очевидно, истолковал это так, что теперь ничто не мешает поквитаться с нападавшими.

— Вот гады ползучие! — крикнул он и чуть ли не с разбегу залепил в зубы одному из своих обидчиков.

— Прихвостни францисканской крысы! — крикнул Штефан Турок и ударил под дых второго Молдовенова обидчика, которого держал.

Пример оказался заразительным. Обидчиков Молдовена метелили всем трактиром, а двое побиваемых, надеясь остановить побоище, вдруг начали твердить, что на самом деле францисканцы тут ни при чём, и что их нанял некий Николае из Визакны.

Влад не придал этому значения. Лишь много позже он вспомнил, что Николае из Визакны был тем самым человеком, от которого много лет назад пришло письмо с приглашением приехать в Брашов — письмо пришло в Тырговиште, когда Дракулов сын ненадолго оказался на румынском троне.

Да, в тот день во дворе трактира Влад этого не вспомнил, и побиваемые, видя, что их признание не произвело никакого действия, начали грозить. Дескать, они пожалуются некоему Яношу Геребу из Вингарта, а этот человек — шурин самого Яноша Гуньяди. Самого Гуньяди!

Признание опять не возымело действия. Вернее, возымело, но не то, на которое надеялись побиваемые — теперь и у самого Влада правый кулак зачесался. Однако, нанеся пару хороших ударов, Дракулов сын как будто очнулся от сна и живо вспомнил давнюю брашовскую историю, когда оказался схвачен из-за драки в трактире. Следовало избежать встречи с городской стражей, поэтому Влад велел товарищам немедленно собираться и ехать.

Снег продолжал сыпать, и, наверное, поэтому стража не торопилась, даже если уже знала о происшедшем. Кому охота бегать по улицам в такую погоду, когда на пятьдесят шагов впереди уже ничего не видно!

А может, стражу нарочно попросили не вмешиваться в то, что произойдёт в трактире? К счастью, просившие не могли знать, что просьба в итоге окажется на руку Владу, а не нанятым убийцам.

Влад, Молдовен, Войко, Штефан Турок, Нае и ещё несколько Владовых людей быстро поседлались и выехали на улицу за ворота, а снег всё порошил, так что никто уже не смог бы разглядеть в снежной круговерти, куда направились всадники. Погода, хоть и не располагавшая к путешествиям, помогала Владу, ведь он не собирался уезжать далеко — следовало просто покинуть город и остановиться в одной из окрестных деревень — а сыпавший снег отлично закрывал следы.

"Значит, теперь сам Янош меня боится, раз желает моей смерти, — думал Дракулов сын, уже сидя в седле. — Я хотел, чтобы враги меня боялись, и это исполнилось, но теперь следует проявлять больше осторожности. Так, как когда-то повезло в Брашове, мне уже не повезёт. Мне и теперь очень повезло, что именно сегодня я велел Молдовену говорить вместо меня. А если б я говорил сам? И к тому же я не стал бы брать с собой на двор кувшин. Чем бы я закрылся от первого удара? Я наверняка оказался бы ранен. Хорошо, что так счастливо всё обошлось, но теперь следует поберечься".

К Мехмеду весть о том, что католики собирают ополчение, пришла своевременно — Влад привёз и сам сообщил, однако султан не изменил своих планов и по-прежнему собирался выступить в поход летом.

— Каждый лишний месяц промедления это лишние пять-шесть тысяч воинов в войске твоих врагов, — увещевал султана Влад, однако на турецкого правителя оказалось невозможно повлиять.

— Раньше весны моя армия не соберётся, — сказал Мехмед, — а весной, пока реки не успокоятся, начинать поход нет смысла.

Крепость Белград, которую собирался осаждать султан, стояла на Дунае и была окружена реками с трёх сторон. По мнению Мехмеда, половодье затруднило бы осаду, и пусть Влад считал, что трудности оказались бы легко преодолимы, убедить "своего повелителя" так и не смог, а ведь желал победы туркам едва ли не больше самих турков.

Судьба христианской Европы не очень заботила Влада в те годы. Лишь позднее он изменил свои воззрения, а в то время очень порадовался бы удачному исходу новой войны Мехмеда, после которой ничто не помешало бы султану пройтись по венгерской земле большим пожаром, оставляющим после себя лишь обугленные остовы домов и чёрную землю, усыпанную серым пеплом.

В те дни Дракулов сын сильно жалел, что не является султаном, а только советником султана, причём таким советником, которого не всегда слушают: "Эх, если бы я сам мог решать, когда турки отправятся в поход!"

Утешением, пусть и слабым, являлось то, что Раду в отличие от султана слушал Влада во все уши, ловил каждое слово. Младший брат просил подробнее рассказать о том, что делается в Трансильвании, и по всему было видно, что Раду очень жалеет, что находится не там, а во дворце:

— Ты столько готовился, столько готовился, брат! Я бы хотел увидеть, как ты всего добьёшься. Так жалко, что султан меня не отпустит к тебе повоевать!

— А с собой на войну он тебя возьмёт? — спросил Влад.

— Ещё не знаю. Не было случая попросить, — ответил младший брат, — но даже если я буду в турецком войске, мы с тобой в следующий раз увидимся лишь осенью, да?

— Да, — со вздохом отвечал Дракулов сын. — Раньше осени я теперь к султану не приеду. У меня слишком много дел с моими людьми.

Видя, как тесно младшему брату в дворцовых покоях, и как Раду рвётся прочь из Эдирне, Влад вспомнил о том, о чём подумывал четыре года назад: "Брата можно украсть, если султан не отпускает. Это не так сложно, как кажется". Идея по-прежнему казалась глупой и безрассудной, и всё же Дракулов сын пожалел, что не исполнил этого раньше — до того, как получил в подарок от Мехмеда невольницу, и до того, как она родила.

Сына, которому не исполнилось ещё и трёх лет, Влад украсть не мог — слишком маленький! — а бросать не хотел. Да и не только в этом было дело, ведь Раду за минувшие годы переменился. В прежние времена младший брат мечтал отправиться к старшему не на время, а насовсем. Младший брат просил "забери меня", а теперь говорил лишь о том, чтобы отправиться "немного повоевать".

Иногда Владу казалось, что если б брат продолжал просить, как раньше, то теперь можно было бы уступить его просьбам — помочь сбежать, пусть и понеся при этом потери. Да, сына пришлось бы бросить ради брата, но жертвовать возможностью мести не пришлось бы, ведь Влад уже получил от турков всю помощь, которую мог — десять тысяч золотых на вооружение своей армии. А турецкий поход на Белград, обещанный султаном, никто не отменил бы, даже если б Мехмед очень разгневался на "своего верного слугу". Турки пошли бы на Белград, отвлекая венгров на себя и отнимая у них силу, а Дракулов сын в это время со своей армией завоевал бы румынский трон.

Конечно, если б Раду сбежал со своим старшим братом, следующей военной целью султана после Белграда неминуемо стала бы Румыния, но Влада это не очень заботило. Он стремился к власти, прежде всего, затем, чтобы отомстить, и, получив её даже на полгода-год, успел бы осуществить задуманное. О дальнейшем Дракулов сын почти не загадывал и вполне мог бы совершить глупый и безрассудный поступок, чтобы вызволить Раду.

"Это в тебе говорит отец, — успокаивал себя Дракулов сын. — Отец когда-то оказался вынужден принести тебя и Раду в жертву для того, чтобы сидеть на румынском троне. А теперь тебе кажется, что ты поступаешь в отношении Раду так же — вынужденно приносишь его в жертву. Сейчас это жертва ради мести, а со временем, может, ты принесёшь Раду в жертву ради власти?"

Влад не осуждал своего отца. Лишь в отрочестве Дракулов сын не вполне понимал, как можно жертвовать чем-то дорогим, но теперь, повзрослев, уяснил себе, что в серьёзных делах всегда приносятся жертвы. Всегда! Например, чтобы успеть что-то сделать, человек часто жертвует сном и отдыхом, и это самая малая жертва из всех возможных. А бывает, что человек, задумав великое дело, теряет друзей, потому что не может участвовать с ними в охоте и пирах, как прежде. Бывает, он теряет даже собственных детей, потому что из-за некоего серьёзного дела нет времени заняться их воспитанием, и они растут сами по себе, как трава в поле.

Когда Владов отец сделался правителем, то ради того, чтобы заниматься государственными делами, нередко жертвовал временем, которое мог бы провести с семьёй. И вот почему Дракулов сын всегда с особой теплотой вспоминал те времена, когда отец ещё не сделался государем, и даже то время, когда отцово правление только начиналось, и ещё неизвестно было, что последует дальше.

Влад помнил тот год, когда умер отцов брат Александр Алдя, а вскоре после этого, осенью отец приехал в Сигишоару и весело сказал семье:

— Собирайтесь. Мы переселяемся в новые хоромы, попросторнее, в Тырговиште.

Сборы получились быстрыми. Семейный скарб уместился на нескольких телегах, которые в сопровождении большой охраны, являвшейся частью отцова войска, сначала доехали до Брашова, а затем двинулись через горные перевалы дальше на юг.

Узкий извилистый тракт вёл всё выше и выше в горы. По обочинам стройные сосны и ели впивались корнями в крутой, запорошенный сухими иголками склон. Когда семилетний Влад, сидя на телеге, проезжал мимо этих деревьев и запрокидывал голову, то думал, что они достают до самого неба, поэтому каждый раз удивлялся, когда на новом витке тракта обнаруживал, что их макушки теперь оказались вровень с тележными колёсами.

Обоз продвигался медленно. Раз два он даже останавливался, когда близ дороги, на околице некоего селения, попадалась вкопанная в землю крестообразная доска под ажурным двускатным навесом. На доске виднелась нарисованная фигурка Христа, поэтому отец, мать, все слуги, а также охрана слезали с телег и коней для прочтения православной молитвы, но Влад с братом Мирчей, не понимая всей важности и строгости момента, сбегали подальше, чтобы вдоволь накидаться друг в друга шишками.

Иногда Влад просился на коня к отцу, устраивался спереди, на холке, и глядел по сторонам. Вот мать едет на телеге — по-простому, словно и не государыня вовсе. Вот материны служанки улыбаются и поют. Вот на другой телеге едет тот самый священник, которого Владов отец когда-то взял с собой в скитания по венгерским землям.

Всю дорогу священник следил, чтобы Мирча не слишком отстал от обоза, пока собирает шишки:

— Да брось ты это дело! — говорил священник Владову брату. — Вон сколько насобирал! Полна шапка! А зачем? Зачем младшего брата обижать?

Мирча грозно показывал Владу шапку с шишками, но Влад лишь смеялся, после чего начиналась игра в догонялки, кидание шишками, и так до вечера, а вечером Влада стало занимать совсем другое.

Из глубин леса, из оврагов и речных долин поднялась белая дымка, да такая густая, что казалось, облака застряли меж деревьев — застряли накрепко, поэтому не в силах взлететь или протиснуться сквозь ветви. Некоторых белесых пленников пытался освободить ветер, однако все его усилия оказывались тщетными. Своим дыханием он мог лишь трепать верхний край облака, отрывая клочья и относя в сторону.

Влад, когда впервые увидел такое чудо, испугался. Подумалось, что только от пламени поднимается густой белый дым: "Все горы покрыты лесом, тут огню раздолье. Вон дальняя вершин, синяя в вечерних сумерках, задымилась сразу в двух местах!"

Влад, ехавший на коне с отцом, воскликнул:

— Смотри, отец. Пожар!

— Нет, сынок. Это не пожар — туман.

До чего же чудесное было время! А когда отец и Мирча погибли от рук предателей, те светлые воспоминания будто оказались поруганы, и Влад мысленно повторял: "Я отомщу. Отец, я отомщу за тебя. Мирча, и за тебя отомщу. А Раду поймёт. Он теперь взрослый и поймёт".

В июне, не встречая по дороге почти никакого сопротивления, турки пришли в Сербию и начали осаду Белграда, или Нандорфехервара, как называли эту крепость венгры. Защищать её предстояло лишь людям Яноша Гуньяди, кучке сербских воинов, а также тридцати тысячам добровольцев из Трансильвании, которых успел собрать Капистран.

Что касается Влада, подбиравшего тех, кем побрезговали католики, то он привлёк под свои знамёна около трёх тысяч, ставших заметным дополнением к тем двум с половиной тысячам обученных бойцов, которых воспитал Молдовен с помощниками.

Впоследствии недоброжелатели говорили, что Владова армия по большей части состояла из наивных простаков, беглых крестьян, плутов, воров и просто разбойников. Однако любой хозяин знает — свой слуга, пусть и шельма, всё же лучше, чем честный слуга, одолженный на один вечер в соседнем доме, ведь с чужими слугами ты зависишь от прихоти их настоящего хозяина, а со своими — нет.

Пока Мехмед осаждал Белградскую крепость, Влад стягивал последние отряды к границе с Румынией. Обученная армия, которая четыре года пряталась по лесам, теперь покинула лесные поляны, получила добротное оружие и доспехи, а избранные воины даже получили коней. Рыжебородый Йова, которого Молдовен когда-то представил Владу как оборотистого человека, знающего, как снабдить армию, не подвёл. Деньги Влада, в том числе те, которые были получены от султана, оказались израсходованы с умом.

Вооружённые отряды начали собираться в полки и, не таясь, двигались по дорогам туда, куда было указано, а к ним присоединялись необученные воины, вооружённые чем придётся — то есть те, кого Влад с товарищами навербовал за минувшую зиму и весну.

Эта часть армии, по большей части облачённая не в доспехи, а лишь в холщовую одежду и обутая в опанки, издалека больше напоминала тех, кто собрался на ярмарку, а не на войну, однако Молдовен говорил, что даже с такими воинами его бывший господин, молдавский князь Богдан, одерживал победы. Да Влад и сам помнил Богданово время, поэтому не смотрел на таких ополченцев как на недостойных.

Ему нравились и песни, распеваемые этими людьми. Песни относились не к нынешним временам, а ко временам Владова деда, когда Румыния была сильным государством, а не потрёпанным щитом, которым венгры закрывались от турков. Пусть Дракулов сын в то время ещё даже не думал порывать с турками и воевать с ними, но уже тогда хотел вернуть румынам прежнюю славу хороших воинов, ведь песня ясно говорила, что боевой дух в румынском народе по-прежнему жив:

Всё это происходило в землях брашовян и, можно сказать, у брашовян на глазах, но наблюдатели ничего не могли поделать. Не воевать же с этим неугомонным Дракуловым сыном!

Теперь, когда Янош вместе со всеми своими войсками находился у Белграда, Владу не требовалось осторожничать. Даже коня Дракулов сын поменял на прежнего, приметного вороного, и, разъезжая на нём по брашовским землям от одного полка к другому, мысленно говорил Яношу: "Ты, конечно, знаешь, что у меня есть войско. Брашовяне тебе донесли, как донесли и о том, где я сейчас нахожусь и куда иду, но ты не можешь ни одного воина отправить в Трансильванию против меня. Все твои воины слишком заняты, сражаясь с турками. Эх, как тебе, наверное, досадно!"

Так думал он и в начале июля, двигаясь вместе с одним из отрядов к тому месту, где был назначен общий сбор для войска.

Солнце жарило вовсю. Лишь изредка над головами пеших и конных, утомлённых жарой, собирались сероватые облака, создавая тень, но солнце легко прожигало эту преграду, подобно горячим углям, прожигающим тряпку, брошенную в костёр. Через образовавшиеся прорехи вниз устремлялись золотистые лучи и, чуть-чуть не добивая до земли, рассеивались.

Слева несла свои воды река Олт. Вдоль берегов растянулись лоскутья возделанных полей, совсем небольшие, потому что их стесняли горы и холмы. Горы, притаившиеся невдалеке, играли с путниками, то и дело меняя цвет — с бледно-синего на бледно-изумрудный и обратно.

На одном из холмов возвышалась церковь-крепость, обычное в здешних местах строение, которое возводили чуть ли не в каждой деревне. С самой высокой башни — церковной колокольни — доносился звон, плоховато слышимый с такого дальнего расстояния, но и этого средства деревенским жителям хватало, чтобы известить всю округу о приближении неизвестных воинов.

Влад не собирался грабить деревню, поэтому лишь усмехался всполошному трезвону колокола, однако, как позже оказалось, другие люди в это же самое время не усмехались, а обрадовались этому звуку, указавшему им путь. Этими людьми оказались трое посланцев Яноша Гуньяди.

Дракулов сын даже не поверил, когда трое венгров в сопровождении Молдовена и румынских конников приблизились, сняли шапки и, не вылезая из сёдел, поклонились.

— Господин, — доложил Владу довольный Молдовен. — Вот, привёз к тебе посольство. Я не могу понять точно, чего они хотят, потому что языка их почти не знаю, но вроде бы дело важное.

Влад, ехавший во главе войска, точно так же, как остальные воины, маялся от жары, поэтому уже давно снял кафтан, теперь притороченный позади седла, пошире раскрыл ворот исподней рубахи, закатал рукава, но и это не сильно спасало, а посланцы Яноша находились в ещё худшем положении. Исполняя официальное поручение, они не могли предстать перед Дракуловым сыном расстегнутыми, а тем более без кафтанов и шапок. Посланец должен носить кафтан и выглядеть опрятно. А если не надеть шапку, что же ты станешь снимать с головы при встрече?

С посланцев градом тёк пот, но они старались сохранять степенность, а средний произнёс по-венгерски:

— Приветствуем тебя, Влад, сын воеводы Дракула.

В ответ они не заслужили даже лёгкого кивка, ведь Дракулов сын считал себя уже почти государем, а государь не должен кланяться послам. Влад даже улыбаться им не стал, а меж тем вороной начал прижимать уши и косо смотреть на бурого коня, принадлежавшего посланцу, находившемуся к Владу ближе всех.

Дракулов сын с удовольствием позволил бы вороному цапнуть бурого, но вынужденно сдержал, потому что иначе не вышло бы беседы.

— Кто вы такие, и зачем ко мне приехали? — по-венгерски спросил Влад.

— Нас прислал к тебе сиятельный господин Янош Гуньяди, — ответил старший посланец.

Дракулов сын весело посмотрел на Молдовена, а затем оглянулся на Войку и Штефана Турка, ехавших позади, и уже по-румынски произнёс:

— Слышали?

Штефан Турок сам не так уж плохо говорил по-венгерски, поэтому понял всё, а Войко венгерскую речь не знал, но фамилию Гуньяди различил ясно.

— И чего хочет сиятельный господин Гуньяди? — спросил Влад у посланцев, снова перейдя на венгерский.

— Сиятельный господин Гуньяди прислал нас, чтобы мы от его имени просили тебя забыть старую вражду и присоединиться к крестоносной армии ради общехристианского блага.

Влад опять оглянулся на Молдовена, Войку и Штефана Турка, повторил им по-румынски то, что сказали послы, и от себя уже добавил:

— Вот оно как! Значит, в ополчение теперь принимают и православных. Значит, совсем плохи дела у Яноша, если он готов забыть об указаниях Римского Папы, лишь бы набрать себе ещё людей.

— Старый ворон опять что-то задумал, — уверенно произнёс Войко.

— Сейчас узнаем, что именно, — пообещал Влад и снова перешёл на венгерский язык, обращаясь к посланцам. — Что-то меня не тянет вступать в ополчение, где в почёте только католики. К тому же меня не раз обвиняли в том, что я смутьян. Даже если бы я внял призыву вступить в ополчение, меня продолжали бы считать смутьяном все, кроме господина Гуньяди, который меня призвал. Как я могу воевать бок о бок с теми, кто не так давно пытался меня убить в одном из городков Трансильвании? Как я могу быть уверен, что со мной снова не попытаются расправиться?

— Господин Гуньяди дарует тебе свою защиту и покровительство. Перед лицом турецкой опасности сиятельный господин Гуньяди готов забыть, что ты, Влад, собрал своё войско незаконно. Во имя общей цели господин Гуньяди готов узаконить твои действия.

— Этого не достаточно. Если мне придётся сражаться с турками, я должен быть уверен, что никто не ударит в спину, — ответил Влад и подумал: "Неужели, Янош не знает, что я в союзе с султаном? Почему старый ворон надеется, что я порву с турками? Или положение у Яноша совсем отчаянное, и он решил попытаться сделать хоть что-то, пусть даже без особой надежды на успех?"

— Господин Гуньяди всё предусмотрел, — меж тем отвечал посланец. — Он не призывает тебя участвовать в защите Нандорфехервара.

Влад никогда не мог понять, зачем венгры придумали Белграду своё название — Нандорфехервар, ведь изначальное было короче и проще. Именно поэтому Дракулов сын не стал ломать язык, повторяя венгерское название, а просто спросил:

— Если я не должен помогать в обороне этой крепости, тогда что же могу сделать?

— Господин Гуньяди поручает тебе защиту южных границ Трансильвании. Здесь совсем нет войск, и если турки придут сюда, врага некому будет остановить.

"Да, здесь совсем нет войск, и именно поэтому на меня до сих пор никто не напал", — мысленно усмехнулся Влад, а посланцам ответил:

— Я польщён.

— Следует ли считать твои слова согласием? — оживились венгры. — Ты ведь помнишь, что такую же должность когда-то получил твой отец, ныне покойный. Он тоже защищал от турков Трансильванию, поэтому для тебя должно быть честью, что господин Гуньяди даёт тебе возможность идти по стопам отца.

"Идти куда? Прямо в могилу?" — Дракулов сын невольно нахмурился от этой мысли, однако тут же придал лицу более приветливое выражение:

— То, что господин Гуньяди готов сделать, действительно выглядит, как желание помириться со мной, но намеренья, не подтвержденные письменно и не скрепленные печатью, мало что значат.

Посланец, ехавший от Влада дальше других, тут же достал из сумки свёрнутую трубочкой грамоту в кожаном чехле. Грамота переходила из рук одного посланца к другому и, наконец, оказалась у человека, которому была адресована, то есть у Влада.

Дракулов сын положил повод на луку седла, чтобы освободить себе руки, вынул грамоту из чехла и начал рассматривать, высказывая свои впечатления всё так же по-венгерски:

— Смотри-ка, как всё красиво! Толстый пергамент! Вислая печать!

Бумага была написана на латыни аккуратно выведенными буквами, но поскольку Влад не знал этого языка, разборчивый почерк всё равно не помог бы Дракулову сыну понять содержание документа. Хорошо, что венгры начали старательно объяснять:

— Это официальный приказ, который уже вступил в силу. Там сказано, что на время, пока воины из Трансильвании поступают в распоряжение господина Гуньяди, отвечать за спокойствие в Трансильвании поручается тебе, Влад.

Войко ничего не понимал, но жаждал разобраться, поэтому начал тихо спрашивать у ехавшего с ним рядом Штефана Турка, о чём говорят венгры.

Молдовен тоже не понимал венгерскую речь, но, даже не понимая суть беседы, отлично видел, что посланцы даром тратят время, и договориться не получится.

— Всё ясно! — провозгласил Влад уже по-румынски. — Гуньяди не хочет пускать нас в Румынию. Но беда в том, что Гуньяди сейчас очень занят защитой Белграда и не может нас удержать. Вот почему старый ворон решил действовать по пословице — коза должна пастись там, где она привязана.

— Он хочет привязать нас!? — возмутился Молдовен. — Как будто мы — безмозглые рогатые твари!

— Да, — продолжал Влад, — Гуньяди хочет, чтобы мы сидели в Трансильвании как дураки и ждали, пока он вернётся из Белграда и разгонит наше незаконное войско по домам. Это, но красивыми словами, изложено в бумаге.

— Незаконное войско!? — продолжал возмущаться Молдовен.

— Посланцы сами так назвали нашу армию. Поэтому я не вижу смысла обманываться. Мы для Яноша как были смутьяны, так и остались, и он разделается с нами как со смутьянами при первом случае.

— Ещё не известно, будет ли у него такой случай, — заметил Войко. — Янош может и не вернуться с войны.

— Тем более нет причин о чём-либо договариваться с этим старым вороном, — кивнул Влад.

Молдовен с жалостью посмотрел на посланцев, которые проделали длинный путь и обливались потом в своих кафтанах совершенно напрасно.

Меж тем Дракулов сын снова заговорил по-венгерски:

— Я выслушал предложение сиятельного господина Яноша Гуньяди и вот мой ответ, — он смачно плюнул в середину бумаги, свернул лист, снова уложил в кожаный чехол и отдал ближайшему посланцу. — Так и передайте сиятельному господину Гуньяди, если не боитесь его гнева.

Посланцы оторопели, а Штефан Турок, до сей поры молчавший, вдруг предложил Владу:

— Господин, а может, мы этой троице рожи разукрасим и бока намнём? Тех двоих Яношевых посланцев в трактире, которые хотели тебя убить, мы хорошенько отделали, а эти что ж останутся без должного внимания?

— Те двое были не совсем от Яноша, — задумчиво проговорил Влад. — К тому же, те двое сами нарывались на драку, а эти ведут себя чинно, не грубят.

— Ну и что? — не унимался Штефан Турок. — Разве всегда надо ждать, когда враг нападёт первым?

Мысль побить посланцев казалась Владу всё более верной, и он даже улыбнулся, продолжая рассуждать:

— Пожалуй, ждать действительно не следует. Почему бы нам ни размяться перед битвой с Владиславом, ведь...

Дракулов сын говорил это по-румынски, но не успел договорить, как все трое посланцев пришпорили коней и помчались прочь.

Конечно, конники Молдовена могли догнать этих венгров, и Дракулов сын уже хотел отдать такой приказ, но отвлёкся, услышав, как Штефан Турок хохочет:

— А ведь румынскую речь они, похоже, понимают. Ишь, как испугались! Улепётывают во всю мочь!

В августе, двадцатого числа, в пятницу на равнине к востоку от Тырговиште армия князя Владислава поджидала армию Влада, спустившуюся с гор и уже миновавшую предгорья.

Люди, отправленные разведать, донесли, что Дракулов сын остановился близ городка Тыргшор, и что войско у него невелико — менее шести тысяч. Сам Владислав собрал восемь, поэтому, ничего не страшась, вышел из румынской столицы и двинулся через поля навстречу противнику.

Кровопролитие принято начинать с утра, поэтому на рассвете двадцатого августа Владислав в полном боевом облачении, сопровождаемый боярами, снаряжёнными для битвы, выехал на край своего лагеря и начал всматриваться в жёлто-зелёную даль — туда, где на противоположном краю огромного пастбища в лёгкой утренней дымке виднелся неприятельский лагерь.

Как Владу позднее рассказывали, Владислав надеялся увидеть в неприятельском стане некое движение, которое бы свидетельствовало о том, что войско строится и готовится к битве, однако ничего такого увидеть не удалось.

Владислав начал рассеянно озираться по сторонам.

— Не рано ли мы? — спросил он у бояр. — Может, Влад ещё не проснулся?

Свита сдержанно засмеялась.

— День ожидается жаркий, — продолжал Владислав, глядя на небо, чистое и безоблачное.

— Нет, — проговорил боярин Мане Удрище, — не жаркий.

— С чего ты взял? Приметы говорят о жарком дне.

— Ты смотришь не на те приметы, государь, — многозначительно произнёс боярин.

— А! — понял Владислав. — Ты думаешь, что сегодня мы не дождёмся жаркой битвы? Думаешь, Влада мы легко одолеем?

— Жаркой битвы сегодня точно не следует ждать, государь, — всё так же многозначительно проговорил Мане.

Меж тем войско Владислава уже построилось, и лишь тогда на противоположном краю поля стало заметно движение людей и лошадей.

— А коней-то у них нет почти! — заметил довольный Владислав. — Такую армию мы легко разобьём. Двигаемся вперёд!

Сказано — сделано. Однако стоило армии Яношева ставленника отойти от места своей стоянки, как вдруг выяснилось, что Влад со своими людьми проснулся гораздо раньше, чем Владислав.

Казалось, что на равнине, гладкой, как стол, спрятаться негде — все окрестные поля были как на ладони — однако малочисленность Владовой армии в итоге стала преимуществом, потому что несколько тысяч могут спрятаться там, где десяток тысяч не спрячется.

Лагерь Владислава находился возле реки, по берегам которой рос лес. Ещё вчера вечером обозные слуги ходили к этой реке за водой. Впрочем, некоторые пошли и сегодня спозаранку, но не вернулись, однако Владислав, собираясь на битву, этого не знал, потому что ему не посчитали нужным доложить.

Неведение Владислава стало итогом не злого умысла, а общей неразберихи. Конечно, в лагере заметили пропажу некоторых людей, но не сумели правильно истолковать. Подумаешь, слуга ушёл к реке и пропал на час! Когда государь велит браться за оружие и строиться в боевой порядок, тут нет времени думать о том, куда подевался слуга.

Слишком уж рано началась битва. Вот если бы Яношев ставленник решил начать битву попозже — не в восьмом часу, а хотя бы в десятом — всё сложилось бы иначе. То, что слуги, отправившиеся за водой, отсутствуют уже не час, а три, конечно, показалось бы очень подозрительным! Однако Владислав решил начать битву в восьмом часу. Так посоветовал Мане Удрище — самый доверенный боярин, занимавший первое место в совете. Мане сказал, что сражаться удобнее тогда, когда ещё не совсем ушла ночная прохлада, и вот это было сказано с умыслом!

Минувшей ночью Влад получил от Мане сведения о том, когда начнётся битва, и сразу разделил свою армию на две части. Одна часть, возглавляемая Молдовеном, под покровом темноты тихо прошла через поле и спряталась в лесу возле реки неподалёку от того места, где мирно дрыхало войско Владислава. Влад с другой частью армии остался в своём лагере, чтобы утром приманить неприятеля, заставить отойти подальше от лагеря и обоза.

Если б Влад получил от Мане Удрище весть, что Владислав не послушал совета и собирается начинать битву ближе к полудню, то нападение на лагерь Владислава случилось бы ещё ночью, однако Мане умел убеждать, и Яношев ставленник послушал своего самого доверенного боярина, поэтому всё началось рано утром.

Впоследствии Влад не раз применял подобный приём — нападал на неприятельское войско именно с той стороны, где обоз, ведь обоз является весьма важной частью армии, но в то же время самой беззащитной, если, конечно, повозки не успеют построиться в круг. Вот почему Влад всегда старался нападать неожиданно — чтобы возы не успели перестроиться.

В нынешний раз Дракулов сын напал не только внезапно, но и сразу с двух сторон, несмотря на малочисленность своего войска. Разделять армию казалось весьма рискованно, но ведь и армия Владислава была разделена, просто до поры это хранилось втайне.

И вот когда Владислав, увидев врагов впереди, на дальнем конце жёлто-зелёной равнины, двинулся к ним, то вдруг обнаружил, что битва разгорается позади, в лагере. Яношев ставленник уже хотел поворачивать туда, но оказалось, что враг, который впереди, тоже вот-вот нападёт. На Владислава двигались сомкнутые ряды вражеской пехоты, а справа и слева из-за этих рядов вдруг выскочила конница.

Владислав понял, что сейчас поворачивать назад нельзя — нужно сначала разделаться с конниками неприятеля, и это казалась легко, потому что конница у Владислава была весьма многочисленна, причём настолько, что её возглавляли сразу два начальника. Один из них был Димитр, когда-то служивший начальником конницы у Владова отца, а вторым начальником являлся младший брат Мане Удрище, Стоян, которому Дракулов сын обещал прощение так же, как и самому Мане.

Владислав ничего не знал о тайных переговорах и потому весьма удивился, обнаружив, что за ним вперёд на врага последовала только половина конницы, возглавляемая Димитром, а вторая половина, возглавляемая Стояном, остановилась, а затем начала растягиваться в линию, преграждая путь Владиславовой пехоте.

Конники Димитра тоже увидели, что творится что-то неладное, и немного растерялись, а вот конница Влада действовала уверенно и напористо, поэтому Владислав, поначалу решивший двигаться вперёд, в итоге всё равно повернул назад. Его теснили, пока он со второй половиной конницы не оказался перед конниками Стояна, которые вдруг обнажили мечи и закричали своим недавним товарищам, подчинявшимся Димитру:

— А ну стойте! Оружие в ножны! А то быть вам битыми!

Меж тем в дело вмешался Мане Удрище, а также бояре Стан Негрев, Дука и Казан Сахаков, которых Мане сумел привлечь на сторону Дракулова сына, как обещал.

Эти четверо — подобно Владиславу снаряжённые для битвы и восседающие на конях — всё это время сопровождали своего государя, но вдруг окружили его, а если Владислав пытался отдать какой-то приказ, сами начинали кричать, и приказа в итоге никто не слышал.

— Довольно, братья! — кричали бояре. — Битва кончена! Не проливайте крови!

Это напоминало охоту на волков, в которой люди Влада устроили что-то вроде облавы. Они пригнали Владислава и Димитровых конников прямо на конницу Стояна, как гончие заставляют серую стаю прибежать туда, где находятся волкодавы, и пусть Стоян не придушил никого, а лишь заставил остановиться, но волкодаву уподобился Стоянов старший брат со своими помощниками.

Мане Удрище, Стан Негрев, Дука и Казан Сахаков сдерживали Владислава не хуже, чем волкодавы держат волка, который остаётся живым, но сделать ничего не может, и вынужден ждать, пока явится хозяин волкодавов, достанет большой охотничий нож и сунет этот нож волку между рёбер.

Пехота Владислава находилась аккурат за спинами конников Стояна, но не понимала, что случилось, поэтому ничем не могла помочь своему государю. Пехота Влада меж тем начала заходить справа и слева, чтобы соединиться с той частью Владова войска, которая вела бой в лагере Владислава.

Конечно, не все в войске Владислава были согласны сдаться почти без боя, но тут в лагере Владислава раздался звук трубы, означавший, что битва окончена, и что всем, кто ещё сражается, следует сложить оружие.

Пехота Яношева ставленника оказалась окружённой, а конница осталась в меньшинстве и тоже была окружена. Одно за другим стали опускаться знамёна побеждённых, но Влад сам этого не видел. Он только догадывался, что происходит, потому что на смену трубному гласу пришли победные кличи.

Дракулов сын находился на переднем крае своей конницы, а перед собой видел конников Владислава, которым грозно повелел:

— Расступитесь! Я хочу говорить с вашим государем.

— Довольно проливать кровь! Расступитесь! — начал вторить своему господину Войко, и конница Владислава пришла в движение.

Влад вместе с Войкой, Штефаном Турком, Кодрей, Будой и другими боярами поехал вперёд, через вражеский строй, расступавшийся, как морские волны перед Моисеем.

Наконец, в поле зрения показался окружённый Владислав, и тогда Дракулов сын впервые увидел своего врага с тех пор, как узнал о его существовании и возненавидел — Яношев ставленник оказался обычным человеком лет сорока, плотным, с тёмной бородой.

— Господин, а Мане Удрище, хоть и старый пёс, но своё дело знает, — меж тем произнёс Войко. — Ишь, как ухватил нашего волка.

— Я и сам любуюсь, — ответил Влад. — Думаю, мой родич Александр сейчас мне позавидовал бы, ведь он знал толк в волкодавах.

Собеседникам также хорошо оказалось видно и остальных бояр Владислава — тех, которых Мане не вовлёк в новый заговор, поскольку с ними Дракулов сын договариваться ни за что не хотел.

Бояре, когда-то предавшие Владова отца и Владова старшего брата, теперь точно так же казались безучастными к судьбе Владислава, и избавить его от назойливой четвёрки, кричавшей "довольно", не торопились. Да и поздно было избавлять, ведь труба, приказавшая сложить оружие, уже пропела, а значит — даже если бы Владислав теперь приказал сражаться, битва уже не могла начаться вновь. Боевой задор в людях остыл.

Люди, когда-то предавшие Владова отца и Владова старшего брата, теперь, конечно, думали не о Владиславе, а о себе. Они пребывали в смущении и растерянности, понимая, что окажутся во власти Дракулова сына.

Влад не мог слышать, о чём говорят предатели, но мог бы побиться об заклад, что речь у них шла всё про того же Мане Удрище:

— Видал пройдоху? — наверняка, сказал вполголоса один из бояр своему соседу, указывая на Мане. — Я ведь прямо спрашивал его, не затевает ли он чего. И тот дал понять, что нет. А теперь...

Увидев Влада и его свиту, Мане Удрище вместе с тремя другими боярами, наконец, отъехал от Владислава чуть в сторону, и стало слышно, что же такое государь кричит:

— В бой, братья! В бой! Не сдавайтесь! Бейте врагов! — кричал Владислав, но теперь, когда боярские спины не закрывали ему кругозор, Яношев ставленник вдруг обнаружил, что битва уже окончена, и что все чего-то ждут. Вот почему слова "бейте врагов" прозвучали уже не вполне уверенно.

Затем Владислав вдруг увидел Влада со свитой и крикнул:

— Бейте его!

— Мы не станем нападать на него, — ответил Мане Удрище.

— Да, не станем, — сказал боярин Стан Негрев.

— Не станем, — подтвердил Дука.

— Мы не станем, — кивнул Казан Сахаков.

— Что!? — Владислав не верил ушам. — И вы говорите мне об этом сейчас!? — он по очереди посмотрел каждому изменнику в лицо.

Мане Удрище выехал вперёд и громогласно заявил Яношеву ставленнику:

— Я заранее предупреждал тебя. Я сказал, что не надо надеяться на жаркую битву. Не пытайся утверждать, что ты не слышал. Я не стану убивать своих единоверцев и соплеменников тебе в угоду. Это, — боярин широким жестом указал на Владовых конников и на самого Влада, — это люди, которые говорят с нами на одном языке, и вера у нас одна.

Боярин Казан Сахаков тоже выехал вперед и так же громогласно продолжил:

— Государь Владислав не должен отправлять нас на битву. Если его родич Влад, Дракулов сын, за что-то обиделся и хочет решить всё по совести, государю Владиславу не к чести прятаться за нашими спинами. Пусть Владислав и Влад сами уладят свой семейный спор. Незачем для этого проливать нашу кровь!

"Поистине, есть на свете справедливость, — подумал Дракулов сын. — Обстоятельства, которые когда-то убили моего отца и старшего брата, через много лет помогают мне. Отец и брат умерли потому, что бояре очень не любили сражаться, а теперь излишнее боярское миролюбие приведёт меня к власти".

Меж тем взошедшее солнце отразилось от доспехов Влада и его свиты — доспехов, отшлифованных, как зеркало, потому что они были совсем новые. Металлические бляхи спереди на кольчугах, остроконечные шлемы, нашивки на конской сбруе — всё засверкало на солнце, из-за чего обладатели новых доспехов сами собой выделились из толпы.

Все смотрели на Дракулова сына, как на сказочного витязя, а ведь прекрасно знали, что гораздо больше уважения заслуживают доспехи ношеные, покрытые множеством мелких царапин, ведь после очередной битвы такой доспех чистят песком, чтобы удалить грязь и ржавчину. Ношеные доспехи уже не создают солнечных зайчиков, а тускло поблёскивают. И всё же люди смотрели на Влада с куда более заметным одобрением, чем на Владислава, крутившегося на месте и пытавшегося найти поддержку в лице хоть одного из бояр.

— Вы сговорились против меня! — воскликнул возмущённый Яношев ставленник и всё больше становился похожим на волка, который крутится в кругу собак и огрызается.

И тут Тудор — крупный человек с тёмно-русой бородой, который в своё время стал первым, кто поступил к Владову отцу на службу — понял, что представляется удобный случай выслужиться у самого Влада.

— Государь, — обратился этот боярин к Владиславу, — я не сговаривался с Мане Удрище и остальными, но я согласен. Зачем впустую проливать кровь? Вызови своего родича Влада на честный бой, а там — кто знает. Иногда и год не приносит того, что может принести час.

Тудор поступил дальновидно. Он был почти уверен, что победит Влад, которому можно было заметить при случае: "Я помог тебе победить, посоветовал Владиславу сразиться с тобой". А если б вдруг победил Владислав, то и тогда Тудор остался бы в выигрыше, сказав победителю: "Я подал тебе хороший совет", — а Владислав мог и не понимать двуличного Тудорова замысла, но ухватился за эти слова:

— А что, Влад? Сразимся? Я вызываю тебя на честный бой. Если ты, Влад, считаешь себя более достойным румынского трона, так пусть нас рассудит Бог, а не трусость моих слуг!

Дракулов сын усмехнулся:

— Что ж ты не предложил это восемь лет назад, когда я явился в Румынию в первый раз? Мы уладили бы всё ещё тогда, но тогда ты почему-то предпочёл убежать за горы, в Трансильванию.

— Я жалел тебя, юнца, — ответил Владислав. — Сколько тебе тогда было лет? Девятнадцать? Победа над тобой не прибавила бы мне славы.

— А теперь, думаешь, прибавит? — спросил Дракулов сын. — Если ты убьёшь меня, ой, что за слава у тебя будет! Сейчас люди говорят, что ради трона ты перешагнул через два мёртвых тела, а после станут говорить, что через три.

Владислав не нашёл, чем ответить в этой словесной стычке, поэтому решил перейти к стычке иного рода:

— Выезжай сюда, Влад, и сразись со мной! Докажи, что ты не боишься.

— Я сражусь с тобой, Владислав, — ответил Дракулов сын, — но не для того, чтобы доказать тебе что-либо. Я хочу убить тебя. И вот мои условия! Мы будем драться пешими, потому что я не хочу калечить своего коня, он мне ещё пригодится. Мы будем драться на мечах. Без щитов. Ты можешь взять тот меч, который удобен тебе, одноручный или двуручный, а я возьму тот, который удобен мне.

— Хорошо! — крикнул Владислав, а Влад посмотрел под ноги коню и продолжал:

— Однако нам следует выбрать другое место для поединка. Здесь всё изрыто конскими копытами. Куски дёрна будут попадать нам под ноги. Выберем место, где трава не изрыта, но и не разрослась сильно.

Подходящее место нашлось неподалёку от некоего монастыря, белевшего посреди пахотных полей. Там, где пахотные поля заканчивались, начиналось большое пастбище, на котором и состоялось недавнее сражение двух армий, а на краю пастбища росло молодое раскидистое дерево. Трава вокруг дерева была коротко объедена овцами или другим скотом — удобно для пешего боя, ведь поединщикам совсем не нужно, чтобы ноги в траве путались.

Лишь вблизи ствола никто ничего не объедал, поэтому в высокой траве устроители поединка не сразу разглядели чью-то могилу с простым деревянным крестом, а когда всё-таки заметили и предложили Владу и Владиславу чуть подождать, пока подыщут другое место, но оба поединщика отказались медлить.

Противники уже проявляли нетерпение, поэтому посчитали вполне допустимым просто удалиться от дерева шагов на пятнадцать.

— Мы и так потревожили это место шумом большой битвы, — сказал Влад. — Значит, можем пошуметь ещё немного, да простит нас покойный.

Влад и Владислав спешились, сняли пояса с ножнами, ведь при пешем поединке ножны только мешают, и взялись за мечи.

Яношев ставленник пользовался полутораручным мечом, который оказался длиннее Владова одноручного, но зато и тяжелее. "Владислав быстро устанет", — не без злорадства подумал Влад.

Всё оказалось именно так, он когда-то предполагал — Яношев ставленник уже давно не брался за меч и потому в бою выглядел неуклюжим. "Кто так наносит удары!" — мысленно смеялся Влад, ведь его противник рубил, взявшись обеими руками за рукоять, и со всего размаха. Конечно, удар получался мощным, но ведь столько времени уходило, чтобы восстановить равновесие и снова принять боевую стойку! Много! Недопустимо много!

"Так сражались лет тридцать назад, а может и больше, — думал Влад. — Сейчас ключ к победе — умение быстро перемещаться". Неудивительно, что всякий раз, когда Владислав принимался нападать, Дракулов сын легко уклонялся.

Влад старался уйти от своего противника не назад, а в сторону, то есть всякий раз, увернувшись от сильного удара — достаточного, чтобы разрубить бездоспешного человека пополам — оказывался справа или слева и тогда нападал, норовя зайти за спину.

Для Владислава, увлекаемого вперёд силой собственного маха, и только-только успевавшего остановиться и оглядеться, боковые атаки Влада представлялись серьёзным испытанием. К тому же размашистые движения отнимали много сил, поэтому Дракулов сын, зная это, не торопился. "Я просто подожду, пока ты совсем устанешь, — мысленно говорил он своему противнику, — и вот тогда я соберу те свои силы, которые скопил, нанесу несколько быстрых ударов подряд, и один из них точно дойдёт до цели. Когда ты устанешь, то не сможешь отразить все".

Владислав и сам понимал, что устаёт, поэтому решил сделать то, о чём раньше не помышлял — приблизиться к тому дереву, возле которого находилась могила. Оно было единственным поблизости, и Владислав явно хотел встать так, чтобы дерево заслонило ему спину своим стволом, и тем самым дало возможность немного передохнуть.

Владислав собирался некоторое время держать Дракулова сына впереди себя, пока не отдышится, а поскольку у Влада был более короткий меч, это казалось осуществимо. Вот почему Влад, понимая, что задумал противник, старался не подпускать его к дереву, но напрасно — доспехи у Яношева ставленника оказались прочные, поэтому лёгких скользящих ударов не боялись, а остальные удары оказывались отбиты.

Дракулов сын даже пытался встать на пути между своим противником и деревом, но широкий взмах длинного меча заставлял уйти с дороги.

"Ничего, я всё равно до тебя доберусь", — думал Влад, отмечая, что Владислав, хоть и уставший, оказывается всё ближе к дереву.

И вдруг произошло что-то невероятное. Наверное, тем, кто наблюдал за поединком со стороны, это показалось не таким уж удивительным, ведь они видели, что Владислав, с которого пот катился градом, уже не очень твёрдо стоит на ногах от усталости.

Это произошло, когда Влад, уклонившись от очередного рубящего удара, в который раз оказался слева от противника. Владислав обернулся, сделал шаг назад левой ногой, поднял меч, и скрестившиеся клинки в очередной раз лязгнули, как вдруг Влад увидел, что его противник без всякой видимой причины падает навзничь.

Вернее Дракулов сын сам толкнул Владислава назад силой своего удара, но до сих пор противник выдерживал напор, а теперь вдруг начал падать, как срубленное дерево.

Глаза Яношева ставленника расширились, а правая и левая рука сделали взмах, неосознанно совершаемый всяким человеком, который теряет равновесие и тщится это равновесие сохранить. Левая ладонь Владислава разжалась, а правая просто не смогла удержать полутораручный меч, весьма тяжёлый, и оружие выскользнуло и отлетело в сторону.

Лишь тогда, когда Яношев ставленник, громыхнув всеми своими доспехами, рухнул на спину, Влад увидел под каблуком левого сапога Владислава, среди травы гладкую верхушку вросшего в землю камушка. Очевидно, она была чуть прикрыта дёрном, но стоило неудачно наступить, и дёрн начал смещаться, лишив Владислава опоры. На этом камушке Яношев ставленник и поскользнулся, а до дерева не дошёл буквально шагов четырёх.

Влад не стал медлить и прежде, чем противник успеет опомниться, приставил к его горлу острие своего меча — оккурат под подбородок, под бороду:

— Пощади! — взмолился Владислав, когда увидел, что победитель стоит перед ним и внимательно смотрит.

— Чтобы через некоторое время ты пришёл в Румынию с войском, как пришёл я? — насмешливо произнёс Влад. — Ну, уж нет!

Надавить на меч, чтобы он вошёл в горло врага, оказалось не труднее, чем воткнуть острый охотничий нож между рёбер волка.

Только услышав предсмертный хрип, Дракулов сын вдруг спохватился, потому что совсем забыл спросить Владислава об одной очень важной вещи. "Я спрошу его, где похоронен мой брат, а затем убью", — так представлял себе схватку с врагом девятнадцатилетний Влад, и вот теперь, восемь лет спустя, когда схватка всё-таки состоялась, забыл спросить! Вот почему, когда Дракулов сын, всё так же сжимая в руке окровавленный меч, выпрямился и посмотрел на бояр, столпившихся вокруг места поединка, то выглядел немного растерянным.

Бояре этой растерянности как будто не заметили:

— Слава государю Владу! — провозгласили они все хором — и верные, и предатели — а затем сняли с голов шлемы и перекрестились, поскольку видели перед собой только что умершего прежнего государя.

— Хотите, чтобы я правил вами? — спросил Влад, глянув, как с кончика клинка в траву падают капельки крови, а затем пристально оглядел предателей, из-за которых погибли отец и старший брат.

— Многих тебе лет, государь! — ответили бояре.

— Тогда слушайте моё первое повеление, — глухо проговорил Дракулов сын. — Раз мы сейчас возле Тыргшора, укажите мне место, где находится могила моего брата Мирчи.

Боярин Тудор, ещё при жизни Владислава начавший думать о том, как выслужиться у Влада, опять не растерялся:

— Государь, — сказал боярин с поклоном, — я думаю, тебе следует спросить об этом вон там, — он указал на монастырь, белевший неподалёку.

— Мирча похоронен там? — спросил Влад.

— Я не знаю, государь, — снова поклонился Тудор, — но монахи наверняка знают. Я сам ни коим образом не причастен к смерти твоего старшего брата, но слышал, что всё случилось где-то в том месте.

"От кого слышал? — мысленно спросил Дракулов сын. — От боярина Шербана и боярина Радула, которых Мане Удрище назвал убийцами Мирчи, и которые получили за свою услугу весьма обширные имения?"

— А где боярин Шербан и боярин Радул, которые служили моему отцу? — прямо спросил Влад.

Бояре принялись оглядываться вокруг, ведь Шербан и Радул, хоть и не входили в совет Владислава, обязаны были присутствовать в войске.

Их нигде не было! Сбежали!? Но когда? Куда? Их искали целый час, но так и не нашли, поэтому Дракулов сын оказался вынужден последовать совету Тудора и поехал к указанному монастырю.

Увы, Мане Удрище знал об убийстве Мирчи ещё меньше, чем Тудор, так что Владу при отсутствии Шербана и Радула пришлось предпринять небольшое расследование и расспросить монахов.

Монастырская братия, несомненно, наблюдала недавнюю битву из-за высоких каменных стен своей обители, поэтому нисколько не удивились, когда Дракулов сын, всё так же верхом на своём вороном коне, вместе с многочисленной свитой оказался перед воротами.

— Откройте ворота своему государю! — зычно прокричал Войко, предупреждая все возможные вопросы.

Ворота открылись, впуская Влада, тут же пожелавшего говорить с настоятелем, и вот перед Дракуловым сыном предстал седобородый старик в чёрной рясе, державший в руках посох — отличительный знак главы монастырской общины.

Влад, спешившись, почтительно приветствовал старца и спросил, не знает ли тот чего-нибудь о том, что случилось в здешних местах десять лет назад:

— Здесь убили высокородного человека.

— Да, — ответил настоятель. — В тот год я ещё не был настоятелем этой обители, но уже пребывал здесь, и всё произошло на моих глазах. Я помню это печальное событие. Всё случилось вскоре после отдания праздника Богоявления.

— Убитый похоронен здесь? — спросил Влад.

— Нет, — ответил настоятель, — но в этих стенах он умер.

И настоятель рассказал, как в один из ясных зимних дней к их воротам подлетел небольшой конный отряд, и все в отряде начали кричать: "Откройте ворота! За нами гонятся!" Настоятель, явившись на крики и поднявшись на стену, конечно, спросил: "Кто вы?" — и получил ответ от одного из всадников: "Вы спасёте своего будущего государя. Я дам вашему монастырю богатые дары, если поможете мне".

Монахи, конечно, были людьми добрыми, но знали, что за стенами обители есть много зла, и что не каждый сулитель даров говорит правду. Обещание богатых даров лишь насторожило монахов и навело на мысль: "А вдруг люди перед воротами — разбойники, и их предводитель не одарит нас, а ограбит?"

К тому же, не следовало открывать ворота без согласия настоятеля, а тот дал согласие лишь тогда, когда, стоя на стене, увидел, что к монастырю по белой равнине скачет ещё один отряд — более многочисленный.

Увы, небольшое промедление оказалось губительно. Монахи открыли ворота, но закрыть уже не успели. Преследователи ворвались во двор монастыря, и началась резня, утоптанный снег во дворе очень скоро превратился в кровавую грязь.

Под конец остался в живых лишь Мирча и гордо спросил своих убийц:

— Вы осмелитесь поднять на меня руку, презренные псы?

— Нет, мы тебя не убьём, — ответили двое главных убийц и велели своим помощникам. — Вяжите его.

Мирче связали руки и ноги, а затем потащили в монастырский храм. Монахи попытались воспрепятствовать этому, но их, преградивших собой вход, очень легко отпихнули.

"Невероятно", — думал Влад, слушая этот рассказ, и удивился, как злодеи могли оказаться способными совершить убийство прямо в монастыре, на что рассказчик ответил, что сам не знает:

— Эти люди будто перестали быть людьми. Будто потеряли разум или находились в опьянении. Но что их опьянило, не знаю — вино ли, выпитое накануне, или пролитая ими кровь.

Затем, как рассказали Владу, убийцы стали оглядывать внутреннее убранство храма, а больше всего смотрели по углам и, наконец, остановили свой взгляд на одном из надгробий. Белая каменная плита, прикрывавшая одну из могил в храме, даже не была вмурована в пол, поскольку её всё равно очень трудно было сдвинуть, а главные убийцы переглянулись и сказали:

— Вот эта годится. Да, вот эта.

По их указанию пятеро помощников кое-как сдвинули её в сторону до половины. Деревянного гроба там внутри не было — только останки покойного — а главные убийцы, взглянув туда, улыбнулись:

— Хватит места, — затем они указали на Мирчу, по-прежнему крепко связанного, и велели. — Кладите его туда!

Каменную крышку задвинули.

— Покойся с миром, — произнёс один из двоих главных убийц, но из могилы всё равно раздавались некие звуки, показывавшие, что тот, кто находится внутри, всё ещё жив.

Монахи, стоя в дверях церкви, с ужасом взирали на это.

Наверное, всё происходящее показалось жутким даже самим убийцам, потому что они все вдруг опустились на колени и, глядя на иконостас, начали вслух, причём громко, молиться Богу, прося простить за прегрешения.

Молитва заглушала звуки, доносившиеся из могилы. Иногда убийцы останавливались, но если слышали, что Мирча всё ещё ворочается внутри, то продолжали молиться с удвоенной силой. Они поднялись с колен и покинули храм только тогда, когда под каменной плитой всё стихло. Впрочем, убийцы не торопились и даже после того, как перестали слышать, что Мирча подаёт признаки жизни, подождали ещё немного, прислушивались.

Монахи проводили убийц за ворота, а затем поспешили в храм, отодвинули плиту, но, увы, тот, кто лежал под ней, был уже мёртв — задохнулся. Он лежал ничком, очевидно надеясь встать на четвереньки и спиной приподнять каменное надгробие, но оно было слишком тяжелым.

Умершего извлекли из могилы, ведь она принадлежала другому мертвецу, а нового похоронили за пределами обители, как и его слуг, убитых во дворе. Отпевание и поминовение были совершены, как положено. Правда, монахи не знали имён. Это Влад знал, что речь идёт о Мирче, а нынешний настоятель монастыря говорил неопределённо, "покойный", "убиенный", "тот человек", "слуги того человека".

— Где их похоронили? — спросил Влад, а седобородый рассказчик пояснил, будто оправдываясь:

— Была середина зимы, земля затвердела, и наша братия оказалась просто не в силах вырыть могилу для каждого в отдельности. Было двадцать шесть тел. Поэтому мы вырыли общую могилу, но у каждого покойного имелся свой гроб. Ты, должно быть, знаешь, государь, что монахи начинают готовиться к смерти заранее, поэтому готовят себе гробы заранее. У нас в обители были заготовлены долблёные гробы для всей братии, но мы решили отдать их убиенным, раз уж не сумели уберечь этих людей от опасности.

Влад, слушая про эту монашескую щедрость, не знал, смеяться ему или плакать, поэтому просто слушал.

— Мы поставили один общий крест над ними всеми и посадили над могилой дерево, чтобы место не забылось, — продолжал седобородый рассказчик. — Несколько раз в год, когда положено посещать могилы умерших, мы убираем это место, выпалываем траву, но сейчас она уже снова, должно быть, разрослась. Увы, трава на могилах растёт слишком быстро.

— А могила безымянная, или на ней всё же есть одно имя? — допытывался Влад. — Имя Мирчи там есть?

Седобородый настоятель сразу понял, что за Мирча имеется в виду:

— Лишь позднее мы услышали о смерти Мирчи, сына воеводы Влада, и подумали, что человек, который принял смерть в стенах нашей обители, это Мирча. Увы, тот, кого убийцы положили живого в гроб, не успел назваться нам. Только сказал, что он — будущий государь. Поэтому, во избежание ошибки, мы ждали, что кто-нибудь приедет и сам станет спрашивать о покойном. И вот дождались.

— Где эта могила? — спросил Влад.

— Я покажу тебе, — ответил настоятель и отвёл его к тому самому дереву, возле которого происходила битва один на один с Владиславом.

Тело мёртвого государя уже убрали, но из земли по-прежнему выглядывал гладкой вершинкой тот самый камушек, на котором так несчастливо поскользнулся Владислав.

— Я построю на этом месте храм, — решил Дракулов сын.

Владислава похоронили в другом монастыре, располагавшемся на холме чуть к северу от румынской столицы, а уже на следующий день в самой столице состоялась церемония помазания нового государя.

Новое помазание Влада совершал не тот митрополит, что делал это восемь лет назад, а новый — Макарий, хмурый длиннобородый старик. Никакой угодливости новый митрополит в отличие от прежнего не проявлял, но Дракулову сыну это почему-то понравилось, пусть старик и вёл себя так, будто делал одолжение: "Ладно. Совершу, что положено. Не оставаться же государству совсем без правителя".

На дворцовом празднике, состоявшемся после церемонии, митрополит присутствовать отказался, строго заметив Дракулову сыну:

— Я вижу, что ты зовёшь меня на пир, потому что хочешь почтить, но не пристало мне, монаху, пьянствовать.

— Владыка, — Влад даже руками развёл в удивлении, а Макарий продолжил:

— Само же празднество благословляю, ведь оно послужит всеобщему примирению.

Митрополит одобрил пиршество, потому что Влад ещё в Тыргшоре объявил, что "стремится установить мир", и что хочет видеть на празднике у себя во дворце всех бояр:

— А кто не явится, про тех я стану думать, что они мира не хотят, — многозначительно добавил Дракулов сын.

Никто из бояр-изменников не догадывался, что понятие "мир" Влад трактовал совсем не так, как они. "Когда вы все околеете, тогда мир и наступит, — думал он, — а пока вы живы, мира не будет, потому что люди, подобные вам, никогда не прекратят умышлять зло. Видит Бог, я хочу мира, поэтому изведу вас всех".

Теперь это казалось возможным, ведь всё теперь происходило совсем не так, как восемь лет назад, когда Влад не смог удержаться у власти надолго. Нынешним летом никто не смотрел на Дракулова сына недовольно и не считал напастью.

Жители Тырговиште приветствовали нового государя, тем более что он пришёл под стены не вместе с турецкой армией, как в прошлый раз, а вместе с румынами, которые не собирались заниматься грабежом. В Тыргшоре армия Владислава, оставшаяся без главного военачальника, и войско Влада объединились, поэтому подошли к румынской столице вместе. Народ, стоя на улицах и высовываясь из окон, приветствовал новую власть, надеясь, что Дракулов сын станет править лучше, чем прежний князь.

Дворец не оказался безлюдным, как в прошлый раз — все слуги остались на месте, и даже писарь Калчо, сильно постаревший. Он вместе со всеми вышел во двор встретить нового хозяина княжеских палат.

— А! Это ты, мой честный слуга! — воскликнул Влад, взяв склонившегося писаря за плечи и заставив выпрямиться.

— Увы, моё правдолюбие не позволяет мне покривить душой, — ответил Калчо. — Минувшие восемь лет я служил не тебе, а Владиславу, ныне покойному. Как бы ни хотел я сказать иначе, но...

— А теперь ты снова мой слуга! — перебил Влад и вдруг вспомнил нечто весьма важное. — А где же начальник канцелярии?

Да, Дракулов сын вспомнил про того самого Михаила, который при Владиславе возвысился, получив должность начальника всех писарей, и про которого Мане Удрище сказал: "Он-то и бросил в кубок твоего отца зёрнышко отравы".

— Михаил сбежал, — ответил Калчо. — Как услышал, что ты подъезжаешь к восточным воротам города, так сразу сбежал через ворота западные.

Влад скрипнул зубами, но ловить беглого убийцу сейчас не имел возможности. "Пусть Михаил сбежал, зато Тудор здесь, — подумал Дракулов сын, — и если я начну ловить Михаила, тогда Тудор тоже сбежит, ведь боярин остался лишь потому, что не знает, о чём Мане Удрище успел мне рассказать. Тудор, как всегда, надеется сохранить свои имения. А если этот предатель поймёт, что мне известна вся история с отравлением, тогда он поймёт и то, что надеяться ему не на что. И сбежит!"

Вот почему Влад в ответ на слова Калчо изобразил удивление — Тудор ведь находился здесь же, в свите!

— Как же так сбежал? — Дракулов сын произнёс это с лёгкой укоризной. — Почему сбежал? Разве я не объявил во всеуслышание, что стремлюсь к миру, а тех, кто станет от меня бегать, непременно настигнет мой гнев?

— Мы слышали, государь, — ответил Калчо. — Но Михаил будто оглох, потому что не слышал даже моих увещеваний остаться.

Даже семья Владислава — его вдова и сын — никуда не делись. Они не пытались сбежать, а тоже вышли во двор и, понурившись, ждали, как новый правитель решит их судьбу.

Сына Владислава тоже звали Владислав. Он был похож на отца так, как двадцатилетний сын может быть похож на своего сорокалетнего родителя. Вдова ничего примечательного собой не представляла, и даже её имени Влад не запомнил.

— Ваше место не здесь, — сказал он этим двоим. — Ваше место — у гроба покойного. Поэтому поезжайте в монастырь, что к северу отсюда, на холме, а после похорон можете отправиться хоть в Трансильванию, хоть в иные земли, но чтобы в моих пределах я вас больше не видел. Уезжая, можете взять с собой своё имущество, но знайте меру — не вывозите всё подчистую, как было восемь лет назад. Вторичного разорения дворца я не допущу.

— Благодарим, — тихо ответила вдова, а Дракулов сын остановился напротив Владислава-младшего и добавил:

— И вот ещё что. Я так добр только в этот раз. Я отпускаю тебя, Владислав, но если ты явишься в Румынию снова или за горами начнёшь плести против меня интриги, тогда берегись. Твоему отцу я воздал по заслугам и тебе воздам.

Услышав о воздании, Владислав-младший дёрнулся, внутренне закипая, хотел что-то сказать, но мать быстро схватила сына за руку, и тот успокоился.

В тот же день эти двое, наскоро погрузив скарб на телегу, уехали, а Влад, в то время как они собирались, уже сидел в тронном зале с боярами и обсуждал, как будет проходить пир, который должен был состояться через три дня сразу после церемонии помазания.

Именно тогда оказались распределены придворные должности. Плаксивый Миклие, который заведовал винными погребами при отце Влада, снова стал ими заведовать. Заведовать княжескими застольями стал рослый русоволосый Буда, который ещё в Сучаве, когда явился проситься на службу, сказал, что всецело поддерживает Владово стремление восстановить справедливость.

"Ты мне в восстановлении справедливости очень поможешь", — мысленно произнёс Дракулов сын, объявляя, что Буда станет отвечать за подготовку самого пира.

Чернявый и кудрявый Кодря получил должность главного распорядителя двора, то есть на нём лежала обязанность подготовить дворец к приёму гостей — позаботиться, чтобы палаты были прибраны, украшены и всё такое прочее.

Затем были распределены должности, не связанные с устроением пира. Молдовен получил подтверждение, что он теперь — начальник всей княжеской конницы. Престарелый Опря стал начальником канцелярии вместо сбежавшего Михаила. Оборотистый Йова, со своей неопрятной рыжей бородой больше походивший на торговца, чем а боярина, теперь отвечал не только за снабжение войска, но и за сбор налогов в государстве, и задача ему досталась непростая, ведь налоги следовало начинать собирать уже совсем скоро, с первого сентября.

Остальные бояре — и верные, и предатели — заняли место в совете, но верные, конечно, оказались повыше. Первое место пока что осталось у Мане Удрище, следующее по старшинству занял Войко, следующее — Штефан Турок, и также в почёте оказались Стан Негрев, Дука, Казан Сахаков.

Остальные бояре, и в том числе Тудор, заняли места менее почётные, но Тудор не оставлял надежды выслужиться.

На исходе того же дня в покоях у Дракулова сына за вечерней трапезой собрался ещё один совет — малый, состоявший из Войки, Штефана Турка, Буды, Молдовена, Опри и Йовы. Никого лишнего в комнате не было, а за столом прислуживал только Нае и сохранял полнейшую невозмутимость, что бы ни услышал.

Этот паренёк, по виду добродушный и простоватый, теперь оставался таким только по виду, а внутри уже давно переменился, ведь за восемь лет службы у Влада успел понять, что жизнь жестока. Вот почему Нае нисколько не ужасался судьбе бояр-изменников, которая решалась у него на глазах. У многих людей колени начали бы дрожать, если б довелось услышать то, что обсуждалось в комнате тем вечером, а для Нае всё стало ничего.

Влад иногда посматривал на него, да и самого себя минутами видел будто со стороны. Оглядывая комнату, освещённую лишь несколькими большими свечами, возвышавшимися на столе в подставках, Дракулов сын невольно подумал, что сейчас вместе со своими людьми похож на боярина Мане Удрище.

Влад помнил, что когда-то именно так и воображал другую комнату — ту, в которой Мане сплёл свой первый заговор. Ту другую тоже окутывала полутьма. Горели только свечи и лампадка перед иконами в правом углу от двери. А теперь в таких же тёмных покоях сидел сам Влад со своими верными боярами, потому что решил устроить что-то вроде заговора против бояр-изменников.

Влад, Войко, Штефан Турок, Буда, Молдовен, Опря и Йова, сидя за столом, на котором стояло остывающее угощение, обсуждали судьбу каждого изменника, и оказался упомянутым даже Мане Удрище.

— Из-за него же всё это началось, — твердил Штефан Турок. — Он подговорил Тудора. Он сжёг моего отца! Да я своими руками его...

— Нет, — твёрдо возразил Влад. — Я обещал простить. И тебе не позволю ничего сделать, потому что обещал для Мане и его родичей спокойную жизнь. Если нарушу слово, чем я лучше предателя? Чем?

— Я о таком не думаю, — Штефан Турок разочарованно потупился. — Я не забочусь о том, чтобы быть лучше других.

— Мане Удрище и его родичей не трогай, — повторил Влад. — И тогда я сдержу слово в отношении тебя тоже — ты станешь главным распорядителем на казни, которая будет.

— Когда? — Турок снова поднял голову.

— Этой зимой. После Рождества. Пусть те, кто погубил моего отца и брата, сами умрут тогда же, когда погубили их.

— Долго ждать, — заметил Штефан Турок.

— Ничего. Мы с тобой ждали десять лет, поэтому несколько месяцев пролетят незаметно, — Влад улыбнулся. — К тому же ты зря думаешь, что забава начнётся только зимой. Она начнётся уже через три дня.

— Да, весело будет, — усмехнулся Молдовен. — Наши гости начнут празднование на пиру, а закончат уже в тёмном подвале.

— Вот и посмотрим, что за лица у них будут, когда они поймут, что к чему, — уже серьёзно ответил Дракулов сын. — Но меня больше беспокоят те, кто может попытаться их вызволить.

— Боярские слуги? — спросил Буда. — Но ведь о них мы уже говорили и всё решили. Или есть ещё что-то, государь?

— Меня беспокоит войско, — сказал Влад. — Ведь та часть, которая раньше подчинялась Владиславу, собрана из боярских слуг и боярских же крестьян. Как бы эти люди не взбунтовались. Не хотелось бы устраивать побоище под стенами города, да и вообще побоища хотелось бы избежать.

— Я думаю, им незачем бунтовать, — спокойно сказал Войко. — Если взбунтуются, то им нужен тот, кого они смогли бы посадить на престол вместо тебя. А кого они посадят? Владислава-младшего? Да кому он надобен! К тому же, прихода турков никто не хочет. Боярские слуги скорее отдадут тебе своих хозяев на расправу, чем станут биться с тобой, а затем ещё и с турками.

Султан сдержал обещание и ещё в начале лета отправил ко двору Владислава, ныне покойного, своих послов с наглым требованием. Турецкие послы заявили ошарашенному Владиславу и всем собравшимся в тронном зале, что Мехмед хочет видеть Влада на румынском троне, а если это не будет выполнено, то румынам следует ждать турецкого набега. Впрочем, это требование казалось не более наглым, чем действия Яноша Гуньяди, считавшего себя вправе сажать на румынский престол своих ставленников.

Теперь Мехмед действовал, как тот венгр, и потому смерть Владислава не очень огорчила наибольшую часть бояр-изменников, не принимавших непосредственного участия в убийстве Владова отца и старшего брата. Изменники, конечно, боялись Влада, но наверняка подумали: "Зато хоть набега не будет". И слуги изменников, кажется, думали так же.

Тем не менее, Дракулов сын был не совсем уверен, что у боярских слуг и крестьян достанет ума не бунтовать:

— А может, они станут надеяться на Яноша Гуньяди? — спросил он.

— Ещё не известно, вернётся ли Янош из Белграда, — сказал Опря, который был старше всех и по опыту знал, что в жизни всё возможно. — Помнится, Янош сбежал с поля боя под Варной и с Косова поля сбежал, а если и в Белграде дело обернулось плохо, сможет ли он сбежать?

По расчётам собравшихся, осада крепости турками должна была уже закончиться, но чем закончилось это дело, никто ещё не знал. Влад и сам с нетерпением ждал сведений.

— На Яноша нашим врагам надеяться нечего, — продолжал Опря. — Если он и может им помочь, то прямо сейчас, а из Белграда нет вестей. Значит, прямо сейчас мы можем его не опасаться, а что буде после, никто не знает.

— А что Владислав-младший? — спросил Дракулов сын. — Замышляет ли он что-нибудь?

— Наши люди говорят, что ничего не замышляет. Поехал в монастырь и горюет, — сказал Молдовен. — А если что-то замыслит, мы узнаем об этом раньше, чем этот юнец успеет задуманное осуществить.

В комнате ненадолго воцарилось молчание, которое нарушил Йова.

— Государь, — начал он, — а позволь мне сказать о том, что имеет отношение к пиру, но на первый взгляд с пиром не связано.

— Говори.

— Есть одна плохая новость, — продолжал Йова.

— И что же стряслось? — насторожился Влад.

— Мы с Опрей обыскали всю канцелярию и не нашли одной очень важной книги, — вздохнул рыжебородый боярин. — В ней записаны все города и сёла в государстве, и указано, сколько и чего с них собирать. Очевидно, Михаил, когда сбежал, забрал эту книгу с собой. И придётся нам составить весь перечень заново, но на это уйдёт много времени. Несколько месяцев, — рыжебородый боярин снова вздохнул. — Ох, и доставил нам хлопот этот Михаил, ведь знал, хитрый вор, что подати надо начинать собирать уже вот-вот. Сентябрь совсем скоро. К сентябрю и даже к октябрю нам новый перечень никак не составить.

— А причём здесь пир? — Дракулов сын сделался непринуждённым, потому что сейчас подати занимали его меньше всего.

— Сейчас я предложу то, что ты, возможно, одобришь, государь.

— Но причём здесь пир? — Влад по-прежнему не видел большой беды в пропаже книги, но главное — не понимал, как подати связаны с пиршеством.

— Я не сумею объяснить это в двух словах, — признался Йова, — поэтому начну издалека.

— Главное, чтобы утро не наступило прежде, чем ты дойдёшь до сути, — беззлобно пошутил Дракулов сын.

— Я предлагаю в этом году не собирать подати вовсе, — сказал рыжебородый боярин. — Это лучше, чем собирать наугад, ведь плательщики быстро смекнут, что мы не знаем, сколько брать, поэтому они станут платить меньше, чем могли бы. И каждый следующий год нам придётся чуть ли не воевать с ними, когда мы приведём дела в порядок и назначим им платить столько, сколько положено. Все будут возмущаться: "Раньше было меньше!" А если ты объявишь, что в этот год не будешь собирать вовсе, люди возликуют и одобрят всякий твой поступок, который ты совершишь ради наполнения казны другими путями. Другими, но не пошлинами, а теми путями, которые...

На последних словах боярин загадочно улыбнулся, и Влад, наконец, всё понял:

— А ведь верно! — воскликнул он. — Зачем мне собирать подати в этом году, если я заберу себе всё имущество бояр-изменников. У них золото есть, и этих денег мне хватит надолго. Хватит и на выплату дани туркам, и на содержание войска, и на содержание двора. А народ одобрит, потому что сохранит свои деньги. Я помню, как на меня смотрели восемь лет назад. Смотрели, будто я грабитель, ведь из-за меня жители Тырговиште заплатили туркам тридцать тысяч золотых, чтобы не допустить разграбления города. А ведь я ещё и подати после этого собирал. Вот поэтому меня не любили! А теперь полюбят. Ох, как полюбят, несмотря на то, что я пролью много крови!

Пир во дворце шумел с середины дня до самого вечера. На небе, уже сиреневом, занимались звёзды, а с государева двора — как и восемь лет назад похожего на маленькую крепость благодаря высокому частоколу и кирпичным башням — по-прежнему доносился шум праздника.

На городские улицы, уже почти обезлюдевшие, то и дело прилетали весёлые возгласы, пьяный смех, слова нестройного пения. Наверное, горожане, жившие по соседству с государевым двором, всё спрашивали себя, когда же, наконец, веселье прекратится, и не догадывались, что скоро придётся услышать не возгласы и не смех, а отчаянные крики.

Влад, помня пиры в Сучаве, постарался устроить всё так же, ведь ему хотелось, чтобы румынские бояре после этого застолья так же устали, как уставали от подобного веселья бояре молдавские.

— Не разбавляй нашим гостям вино, если сами не попросят, — велел Дракулов сын своему боярину Миклие.

— Да как же не разбавлять? — удивился тот. — Если не разбавлять, они нам за один пир половину всех бочек опорожнят.

— Ну и пусть опорожнят, — ответил Влад и повторил. — Не разбавляй. Делай, как велю.

"Пусть бочек в дворцовом подвале станет поменьше, а пространства освободится побольше, — мысленно усмехался Дракулов сын. — Оно нам понадобится".

Наверное, княжеские хоромы в Тырговиште давно не знали такого веселья, ведь столы, ломившиеся от яств, стояли не только в тронном зале, но и во всех больших комнатах дворцовой хоромины. Влад хотел, чтобы за столы вместились не только участники совета с сыновьями и братьями, но и их дальняя родня. Дракулов сын пригласил всех!

Правда, боярских жён, дочерей и племянниц на этот пир не позвали. Новый государь был холост, и матушка его давно скончалась, поэтому некому оказалось бы возглавить празднество на женской половине. Женщинам и девицам никак не полагалось сидеть вместе с мужчинами, а сами по себе пировать без хозяйского внимания гостьи не могли, поэтому вынужденно остались дома и досадовали, что новый государь не удосужился жениться до того, как взошёл на трон.

Во дворе перед дворцовой хороминой пировала боярская челядь, и пусть пищу и вино на столы челядинцам поставили попроще, но всего было так же вдоволь. Казалось, Дракулов сын, оказавшись помазан на трон, на радостях решил накормить весь город, однако после прибытия гостей все ворота государева двора закрылись на засовы.

— Так спокойнее, — объяснили Владовы слуги боярским челядинцам, когда кое-кто начал смотреть недоумённо. — А то набегут с улицы всякие бродяги и голодранцы, чтобы полакомиться вашим угощением.

Челядинцев такое объяснение устроило, и они продолжили веселиться и славить нового князя.

Влад, сидя в тронном зале за особым столом, видел этих челядинцев через открытое окошко. Все окна в зале были отворены, чтобы стало не так душно, но Дракулов сын, если б мог, приказал затворить. "Чем жарче станет гостям, тем больше они выпьют", — думал новый румынский государь, поэтому августовская жара казалась ему не помехой празднику, а союзницей.

На руку оказалось и то, что митрополит не принял приглашение, ведь то, что задумал Влад, не могло начаться в присутствии владыки. Пришлось бы ждать, когда митрополит покинет дворец, а так Влад почти наслаждался мыслью, что может отдать свой особый приказ в любую минуту, когда пожелает. И всё же торопиться не следовало, а следовало позволить своим гостям пировать до вечера, чтобы они хорошенько опьянели.

Тронный зал шумел. Играла музыка, слышался гул голосов, иногда переходивший в застольную песню. Затем снова начинались разговоры, и Владу казалось, что он слышит каждое слово, ведь в Сучаве во время пасхального пира у своего двоюродного брата Александра наслушался достаточно. Гости на пиру, конечно же, обсуждали среди прочего, долго ли новый правитель просидит на троне, а Дракулов сын, окидывая взглядом зал и своих гостей, по большей части молчал.

Когда-то давно, представляя, как будет проходить это застолье, Влад думал, что заведёт с гостями хитрую беседу, но с той ночи, когда в трактире довелось выслушать рассказ боярина Мане Удрище, стало понятно, что на пиру говорить с предателями не о чем. "Вот когда окажутся в подвале, закованные в цепи, а рядом будет стоять пыточных дел мастер, вот тогда и поговорим", — обещал себе Дракулов сын, а сейчас ему оставалось молча улыбаться, поднимая свой кубок, когда кто-то из бояр, уже приговорённых, вставал и произносил здравицу, желая новому государю долгой жизни и долгого правления.

Одним из первых здравицу провозгласил Тудор. Сделал это и дряхлый Станчул, предатель, переживший очень многих государей. Глядя на костлявую старческую руку, сжимавшую кубок, Влад даже удивился, что Станчул дожил до нынешнего дня, ведь Станчулов брат Юрчул уже скончался, не вынеся груза годов.

Димитр, являвшийся начальником конницы у Владова отца и у Владислава, тоже провозгласил здравицу. Наверное, надеялся, что Влад, давший должность начальника конницы лишь Молдовену, может со временем назначить второго начальника, раз конница велика числом. Пусть Димитр был уже в годах, но по-прежнему крепко сидел в седле, обладал солидным опытом ведения войны и надеялся, что новый государь это оценит. Потеряв свою должность, Димитр надеялся вернуть её и весь светился надеждой, поэтому Влад еле сдержался, чтобы не рассмеяться, громко и зло.

По очереди подняли кубки боярин Влексан, который Флорев сын, а ещё боярин Татул, боярин Баде, боярин Нягое, а также Мане, но не тот, который Удрище, а другой. Про них Владу ещё от писаря Калчо стало известно, что те продались Владиславу за земельные пожалования, а последние двое — за возможность заседать в совете. И вот эти пили за здоровье нового государя. Ах, как хотелось бы новому государю зло рассмеяться!

Остальные бояре, в верности которых Влад не сомневался, тоже, конечно, провозглашали здравицы, и Дракулов сын еле скрывал, что слушает пожелания от таких людей с куда большей охотой, чем речи предателей. Слушать было приятнее ещё и потому, что верные сидели поближе и, значит, могли не напрягать голос, не кричать, не надрываться. То, что говорится спокойно, как-то приятнее для слуха, чем надрывные восторги. Отчасти поэтому дышала такой искренностью речь серба Войки, сидевшего от государя по правую руку — речь ровная и не слишком громкая.

Искренне желал Дракулову сыну долгих лет боярин Мане Удрище, сидевший от него по левую руку. В словах этого боярина сквозила надежда, как и в словах Димитра, но над этой надеждой новому князю не хотелось смеяться, а наоборот хотелось оправдать её: "Я буду справедлив, а не добр".

Однако Мане в отличие от Войки не знал, чем должен закончиться праздник. Посвящать старого боярина в это дело Влад не стал, подумав: "И так уже два заговора сплёл. Пусть отдохнёт, а мы как-нибудь сами управимся", — однако Мане, возможно, догадывался о чём-то.

Пожилой боярин много не пил, чтобы не захмелеть до неприличия, ведь годы и здоровье были уже не те, но именно по причине своей вынужденной трезвости он, конечно, заметил, что Влад и Войко пили вино, разбавленное так сильно, что оно, по сути, не отличалось от воды. И всё же Мане не стал спрашивать, что происходит, ни у самого Влада, ни у Миклие, который раз за разом наливал в княжеский кубок и в кубок Войки почти одну только воду.

Штефан Турок, Молдовен, Кодря, Опря и Йова, сидя возле княжеского стола на почётных местах, казалось, пили много, но в действительности лишь изображали пьянство. Буда не пил совсем. Как и положено тому, кто заведует княжескими застольями, он не сидел среди других бояр, а перемещался по тронной зале, всегда сопровождая слуг, несших государю очередное новое блюдо, и пробовал эту пищу на виду у всех перед тем, как её ставили на княжеский стол.

Иногда Буда заходил за спинку трона и шептал что-то Владу на ухо, но так, что Мане не слышал, а Войко и не прислушивался, потому что приблизительно знал, о чём докладывает Буда.

Наступивший вечер не принёс в тронный зал прохладу. От множества свечей, зажжённых там, было так же жарко, как днём. И всё же открытых окон чуть потянуло холодком, поэтому Влад поёжился. "Пора начинать", — решил он, тем более что на столах вот-вот должна была появиться последняя перемена блюд. Мясо и птицу давно съели, и теперь на столах стояли пироги и пирожки со сладкой начинкой, а также разные сладкие фрукты, к ним было подано сладкое вино.

Буда, как и в прошлые разы, сопровождал челядинцев, несущих угощение на княжеский стол. Попробовав каждое, боярин по государеву знаку подошёл и преклонил ухо, а когда услышал приказ, то невозмутимо кивнул и направился к дверям.

Дракулов сын меж тем поднялся со своего места, держа кубок в руке, и бояре тоже встали, а Влад с удовлетворением отметил, что многим гостям оказалось уже весьма тяжело подняться на ноги.

— Много вы пили за меня, слуги мои, а теперь я за вас выпью. Живите все в здравии столько, сколько вам Богом отпущено. Живите в богатстве, чтобы и наследникам вашим так же богато жить. Радуйтесь, сколько можете, а пошлёт Бог печали, терпите, как я научился терпеть. Пусть будет мир в нашей земле. Пусть мир как можно скорее установится.

С этими словами Дракулов сын осушил свой кубок, где по-прежнему была почти одна вода, с громким стуком поставил на стол и, наконец, сел.

Все тоже осушили свои кубки и начали опять садиться — все кроме Штефана Турка, Молдовена и Кодри. Эти трое, деловито пробираясь вдоль стены, направились к выходу, но никто этому не удивился, ведь каждый из присутствующих хоть по разу уже выходил.

— А скажите мне, слуги мои? Кто из вас помнит моего деда Мирчу? — меж тем спросил Влад, пока зал снова не загудел от разговоров.

Мирча, в честь которого получил имя Владов старший брат, был великим правителем, поэтому все бояре, которым исполнилось более пятидесяти лет, посчитали своим долгом сказать, что помнят его.

Отовсюду послышалось:

— Я помню, государь.

— Я.

— Я помню.

— И я помню.

— И я.

Меж тем в зал вернулся Буда, который уже не сопровождал челядинцев, а шёл один. Двигался чинно, не торопясь, сложив руки на животе, а захмелевшие гости даже не заметили, что локти Буды, плотно прижатые к бокам, будто придерживают что-то, спрятанное под его боярской шубой.

— А сколько государей сменилось с тех пор, как мой дед умер? — меж тем спросил Влад. — Кажется, шесть. Я прав?

— Да, — ответил кто-то. — Если не считать твоё собственное краткое правление, которое было восемь лет назад.

— Удивительно! — воскликнул Дракулов сын. — Мой дед правил почти тридцать лет и три года, как сказочный правитель. А со времени его смерти не прошло и сорока лет, а уже сменилось шесть государей, а если считать вместе со мной, то семь. Отчего бы?

В зале наступила тишина.

— А кто среди вас помнит моего дядю, Александра Алдя? — продолжал спрашивать Влад.

Его хорошо помнили все, кому исполнилось хотя бы сорок. Опять послышалось "я", "я помню".

— А кто его отравил? — резко спросил Влад.

В зале опять повисла тишина.

— Я же знаю, что его отравили, — продолжал Дракулов сын. — Мой отец не хотел верить в это, потому что сам был добрым человеком и не хотел видеть зла в других людях, но я желаю знать правду.

— Её никто здесь не знает, — подал голос Тудор. — Все, кто мог знать, уже на том свете. В этом зале нет людей, причастных к его отравлению. Конечно, до всех до нас доходили слухи, но мало ли кто что говорит.

Буда остановился за спинкой княжеского трона, и Мане Удрище обернулся, потому что услышал лязг металла. Оказалось, что боярин, заведующий княжескими застольями, принёс под полами своей шубы три меча без ножен, а когда начал аккуратно и тихо высвобождать из-под полы один меч, два оставшихся, прижатые локтем к другому боку, звякнули друг об друга.

— Тебя не тронем, Мане, — тихо проговорил Буда. — Ни тебя, ни брата твоего, ни сына не тронем, и даже челядинцев твоих постараемся не тронуть. Вы, главное, ни во что не вмешивайтесь.

— Не знаете, кто его отравил!? — меж тем недовольно проговорил Дракулов сын. — И кто отравил моего отца, тоже не знаете!?

Тудор предпочёл промолчать и очень встревожился, хоть и старался не подать виду.

— Вы — лжецы! Но я научу вас говорить правду! — крикнул Влад, отводя правую руку назад и чувствуя, как Буда вкладывает в неё меч, а в эту самую минуту широкие двустворчатые двери главного входа в залу уже открылись, впуская многочисленных вооружённых воинов во главе с Молдовеном и Кодрей.

Войко и Буда, тоже с мечами в руках, быстро направились туда, где сидели те бояре, которых Дракулов сын считал верными: Стан Негреев, Дука и Казан Сахаков с родственниками. Войко и Буда должны были отвести этих бояр к боковой дверце тронного зала, ведшей в личные княжеские покои, а мечами отогнать тех, кому в покои идти не полагалось.

Опря и Йова проследовали к заветной дверце сами, без сопровождения. Этим своим слугам, плохо умевшим обращаться с мечом, Влад не отвёл серьёзной роли в нынешнем деле, а просто велел, чтобы они позаботились о себе. Сам же Дракулов сын намеревался позаботиться о Мане Удрище и вкратце объяснить то, что не успел объяснить Буда, но Мане понял всё без объяснений.

— Стоян! Драгомир! Сюда! Скорей! — крикнул пожилой боярин, призывая своего брата и сына, а по выражению Манева лица Стоян и Драгомир сразу смекнули, что им грозит не Влад. Стоило опасаться не вооружённого государя, а своих сотрапезников, которые сидели рядом и услышали, что кричит Мане.

Вот почему Маневы родственники начали всеми силами расталкивать и отпихивать своих соседей по застолью, а сами — поскорее пробираться в сторону трона.

— Иди туда, к дверце, — велел Влад, обращаясь к Мане, а сам пошёл навстречу Стояну и Драгомиру, ведь за теми почти по пятам следовали ещё трое бояр, которых князь щадить не собирался.

Дав Маневым родственникам пройти между тыльной стороной трона и стеной, Влад тут же занял это пространство, начал грозить оставшимся трём боярам, и те вынужденно остановились перед острием меча, ведь сами вооружены не были.

— А вы куда, дорогие мои гости? — с улыбкой спросил Дракулов сын. — Вам к другому выходу.

Тут подоспели вооружённые Владовы воины и схватили всю троицу. Один пытался сопротивляться, но пара ударов под дых, в наполненное брюхо заставила строптивца продвигаться туда, куда тащат.

Через открытое окно со двора, где пировали боярские челядинцы, послышались крики, грохот падающих столов, звон жестяной посуды. Это Штефан Турок со своими людьми начал то, что ему было поручено. Там шла резня, двор заливался кровью, но этого в темноте ночи не получалось разглядеть. Лишь слышались крики и шум борьбы.

Впрочем, даже крики и шум оказались слышны только Владу, оказавшемуся рядом с окном, а в тронном зале хватало своего шума из-за разгоравшейся драки вооружённых с безоружными. Здесь никто никого не убивал. Бояр в отличие от их челяди Влад хотел взять живыми, а остальное было весьма похоже на то, что творилось во дворе.

В тронном зале тоже грохотали падающие лавки, гремели потревоженные столы, звенела посуда, летевшая на пол вместе со сдёрнутыми скатертями, бояре кричали и звали на помощь свою челядь, не понимая, что помощь не явится.

Наконец, зал опустел. Воины во главе с Молдовеном и Кодрей утащили всех гостей вниз, в подвалы. В соседних комнатах, куда заглянул Влад, царил такой же разгром — перевёрнутые столы, тёмно-красные лужи от пролитого вина, а также пища, разбросная по полу и частью растоптанная.

Никого из людей там не было. Миклие и челядинцы спрятались по углам дворца, а Опря, Йова, Мане Удрище с родственниками, Стан Негреев, Дука и Казан Сахаков со своей роднёй сейчас находились в личных государевых покоях и не казали оттуда носа.

С Владом остались только Войко и Буда, не выпускавшие из рук мечи, а то мало ли что. Клинки, не запятнанные ни одной каплей крови, поблёскивали в свете свечей, как и оружие самого Влада.

— Посмотрим, что делается во дворе, — сказал им государь, и они вышли на крыльцо.

Там драка тоже стихла. При свете факелов было видно, как люди Штефана Турка стаскивают убитых в угол двора и укладывают рядами. Если тот, кого считали убитым, при перемещении вдруг начинал подавать признаки жизни, такого тут же добивали.

Небольшая толпа слуг стояла в отдалении. Некоторые из них тихо рыдали. Некоторые, не выдержав, садились прямо на землю, закрывали лицо руками или хватались за голову.

— Всё исполнено, государь, — доложил Штефан Турок, взбегая на крыльцо. — Пособники предателей получили по заслугам. Челядинцы твоих верных бояр стоят вон там, — он указал на толпу.

Влад сошёл с крыльца и приблизился к толпе:

— Не бойтесь, — сказал он. — Никто не причинит вам зла.

Напуганные челядинцы смотрели на него, как овцы в овчарне, где только что побывал волк.

— Не бойтесь, — повторил Дракулов сын. — Лучше посмотрите рядом с собой и скажите мне, все ли ваши товарищи целы. Я имею в виду тех товарищей, вместе с которыми вы служите своим господам. Про ваших случайных сотрапезников, которые стали вам товарищами лишь на время пира, я не спрашиваю.

Выяснилось, что пять человек пропало. Судьба у всех сложилась одинаково:

— Они отошли от нашего стола, и больше мы их не видели, — говорили челядинцы.

— А нечего им было пить с пособниками предателей! — задиристо произнёс Штефан Турок. — Надо было всем сидеть за своими столами, которые были вам нарочно отведены. Нарочно ведь мы вас рассадили, чтоб не перепутать! Угощение стояло везде одинаковое. Чего вот кому-то на месте не сиделось, а?

Влад подумал немного и сказал челядинцам, оглядываясь на двор:

— Возьмите факелы и поищите своих товарищей. Может, кто-то из них не убит, а лишь ранен, но даже если убит, то все они заслуживают достойного погребения в отличие от пособников, которых мы похороним, как собак.

Челядинцы уже хотели разбрестись по двору, как вдруг со стороны главных ворот, по-прежнему запертых, прибежал некий воин и доложил:

— Государь, там толпа.

— Что за толпа?

— С факелами. Я стоял на башне и увидел, как по улице к нам, к нашим воротам идёт толпа.

Прежде, чем он это договорил, раздался громкий стук в главные ворота.

Государев двор был обнесён двойным кольцом высокого частокола. Ворота, в которые кто-то стучался, находились, конечно, на внешнем кольце, то есть достаточно далеко от Влада, стоявшего сейчас в самом центре кольцевых укреплений, но стук всё равно был хорошо слышен — удары гулко ухали в тишине ночи.

— Кого там ещё принесло? — раздражённо процедил сквозь зубы Штефан Турок.

— Горожане? — удивился Влад.

— Больше некому, — сказал Войко. — Городские ворота заперты. Войско ночует снаружи городских стен. Значит, к нам пришли не боярские слуги, которые в войске, и не твоё войско, государь, а жители Тырговиште. Не думаю, что кто-то открыл городские ворота и впустил войско.

— Сколько людей ты видел на улице? — спросил Влад у воина, прибежавшего с докладом.

— Сотни две.

— Не больше?

— Нет, не больше, — уверенно произнёс воин. — Я видел и начало, и хвост этой толпы. Они шли по улице.

— А другие улицы наполнялись людьми?

— Нет, — проговорил воин, но уже менее уверенно.

— Взойди снова на башню, ещё раз посмотри и сразу доложи, — сказал Влад.

Меж тем настойчивый стук в ворота продолжался, но Дракулов сын не намеревался открывать, пока не убедится, что за воротами не воины из боярских дружин.

Три дня назад, обговаривая всё, что может случиться, Влад, Войко, Штефан Турок, Буда, Молдовен, Опря и Йова допускали, что боярские люди, находившиеся в войске, могут оказаться в городе и попытаться вызволить своих хозяев, однако княжеский двор сам по себе был крепостью и вполне мог выдержать длительную осаду. Провизии и воды хватило бы.

Провизию сюда привезли для пира, но на самом деле не только для пира. Запас воды имелся достаточный. Это вина для своих гостей Дракулов сын не жалел, а воду берёг на всякий случай.

— Что случилось? Кто там ломится? — спросил Молдовен, прибежавший во двор во главе с тремя десятками вооружённых воинов.

— Ещё не знаю. Сейчас поймём, — ответил Влад.

Наконец, прибежал тот воин, которого он отправил посмотреть. Даже при неверном свете факела было видно, что воин страшно растерян:

— Государь, там... — он не находил слов.

— Что? — встревожился Дракулов сын. — Сколько людей?

— Две сотни, но...

— Всё те же две сотни?

— Да.

— А на соседних улицах что?

— Почти пусто.

— Почти?

— Может, полтора десятка человек. Тоже идут к нашим воротам.

— И никого больше ты не видел? Никаких толп на дальних улицах? Никого, похожего на воинов?

— Нет. И у наших ворот не воины собрались.

— А что ж ты тогда так растерян? — Дракулов сын улыбнулся и с выражением крайнего довольства оглядел Войку, Буду, Штефана Турка и Молдовена. — Выходит, горожане оказались смелее, чем мы думали. Я и сам был уверен, что наш народ, услышав, как мы тут чиним расправу, спрячется по домам. А народ к моим воротам явился. Смелый народ. Таким народом мне хочется править.

Воин, прибежавший с докладом, наконец, подобрал слова:

— Государь, там владыка к нам пришёл. Владыка Макарий. И с ним священники. И с ними горожане. Это они стучат и не уйдут, пока их не впустят.

Теперь уже Влад лишился дара речи и только крякнул, оглядев двор, заваленный трупами перебитой боярской челяди.

— Убрать всё это быстро мы никак не успеем, — сказал Штефан Турок.

— Так, ладно, — наконец пробормотал Дракулов сын, — Сюда мы владыку впустим, но дальше двора — ни-ни. Наших пленников владыке отдавать нельзя. Пусть хоть отлучением грозит, но мы никого не отдадим.

Войко, стоя рядом, не произнёс ни слова, но Влад помнил о разговоре восьмилетней давности, состоявшемся недалеко отсюда, возле озера с форелью, когда Войко уговаривал своего господина простить всех врагов и не устраивать казнь. Вот почему Дракулов сын теперь сказал этому своему слуге, да и всем остальным заодно:

— Дело тут не в моей мести. Если бояр отпустить, по всей стране начнётся такая кровавая смута, которую Макарий и представить себе не может. Им движут добрые побуждения, но он не знает, что случится от его доброты.

Далее по указанию Влада все, как могли, приготовились к приёму владыки. Все бояре, которые до этого прятались в личных княжеских покоях, вышли во двор. Они, конечно, ужаснулись количеству мёртвых тел, но всё же проявили стойкость, подавая пример своим перепуганным челядинцам.

Во двор вывели и дворцовых слуг. "Чем больше живых будет во дворе, тем меньше страха станут вызывать мертвецы", — решил Влад, но боярина Миклие не стал тащить во двор, потому что этот человек непременно начал бы плакать и мешать беседе своего господина с митрополитом.

Штефан Турок со своими людьми заперся в дворцовой хоромине, закрыл все двери и окна, и даже свечи внутри погасил. Молдовен, привёл ещё воинов вдобавок к своим тридцати и оцепил пространство перед главными воротами, чтобы горожане и прочие люди, сопровождавшие владыку Макария, не разбредались по всему княжескому подворью.

Кодря с оставшимися воинами охранял пленников, запертых в подвале хоромины.

— Ну, вот теперь можно и ворота открыть, — сказал Дракулов сын и сам пошёл навстречу Макарию, но не к внешним воротам.

Новый румынский государь остановился возле кирпичной башни, которая составляла единую линию укреплений вместе с внутренним кольцом частокола. Через ворота этой башни был хорошо виден деревянный мост, перекинутый через оборонительный ров. За рвом возвышался внешний ряд частокола, и там, где заканчивался мост, находились те самые ворота, запертые на засов, но сотрясавшиеся от непрерывных ударов — стучало человек десять одновременно.

Наконец, дворцовая стража убрала засов, ворота открылись, и по мосту хлынула толпа с факелами. Впереди шествовал седой длиннобородый старик в чёрной рясе и чёрном клобуке. Позади старика шли священники в таких же рясах и в чёрных шапочках, а цвет бород в неверном красноватом свете факелов трудно было различить.

Дракулов сын, уже безоружный, поклонился владыке в пояс, приложив правую ладонь к груди. То же сделали Войко и Буда, стоявшие рядом, а также все другие бояре, стоявшие чуть поодаль.

— Владыка, ты решил принять моё приглашение и явился на пир? — спросил Влад.

Попытаться по обычаю поцеловать митрополиту руку князь не решился — настолько грозным казался старик.

— Я пришёл остановить кровопролитие, — строгим голосом произнёс Макарий. — Честные жители Тырговиште прибежали ко мне среди ночи и сообщили, что с твоего двора доносятся крики. И даже было слышно слово "убивают".

— Владыка, ты явился спасать меня или моих гостей? — продолжал спрашивать Влад.

Митрополит сделал ещё два шага вперёд, внимательно оглядел двор и горестно вздохнул.

— Значит, я явился слишком поздно, — словно нехотя проговорил владыка. — Дело, противное христианской совести, уже совершено. Я надеялся упредить тебя и не дать совершиться греху, в котором ты будешь раскаиваться долго, но, увы, упредить не удалось.

— Что же это за грех, владыка? — Влад оглянулся по сторонам, словно просил у окружающих подсказку, а ведь прекрасно видел мертвые тела, которые не могла заслонить даже толпа бояр и слуг во дворе. — Я созвал к себе на пир и схватил предателей, погубивших моего отца и старшего брата. Также я поквитался с пособниками предателей. Эти пособники и лежат теперь мёртвые во дворе. Скоро и самих предателей ожидает кара. А своих верных людей и их слуг, как видишь, я не тронул. Что же я сделал неправильно?

— Я-то думал, ты как положено верующему человеку, покаешься, но ты называешь себя правым! — в гневе воскликнул митрополит. — Неужели, ты не считаешь грехом убиение православных христиан!? Я вижу, ты уже убил многих! А столько ты ещё собираешься убить!? А ведь ты говорил, что хочешь мира!

Толпа за спиной Макария загудела, но Влад оставался спокойным:

— Владыка, я хочу мира и потому истреблю то зло, которое мешает миру установиться.

Митрополит сделал ещё несколько шагов вперёд, Дракулов сын с боярами и слугами чуть отступили, так что теперь двор стал виден Макарию лучше. Владыка увидел других мертвецов, которых прежде не освещали факелы, горевшие в руках священников. Стали видны тёмные пятна на сухой земле двора, и пусть они по большей части получились от пролитого вина, Макарию показалось, что это пятна крови.

— И ты полагаешь, что все, кто лежит здесь убитый, заслужили смерть? Заслужили только потому, что служили своим хозяевам? — спросил митрополит.

— Да, — спокойно ответил Влад, — ведь эти люди знали, кому служат. Слуги очень быстро всё выясняют о своих бесчестных хозяевах, и если, выяснив, продолжали служить, значит, молчаливо одобряли бесчестие, и, значит, сами бесчестные и заслужили смерть.

Макарий сделал ещё шаг вперёд, и двор ещё немного осветился:

— А ты взялся их судить? А ведь сказано в Писании: "Не суди".

— Я — государь, помазанный Богом, — по-прежнему спокойно отвечал Влад. — И у меня как у государя есть право судить своих подданных. Я воспользовался этим правом. И буду пользоваться дальше.

— Знал бы я об этом, не стал бы помазывать тебя на трон, — скорбно проговорил Макарий.

"Ну, — подумал Влад, — сейчас начнёт красноречие своё на мне оттачивать. И прозвище моего отца вспомнится. И будет сказано, что я справедливо унаследовал его, раз творю богопротивные дела".

Вот почему, глядя на нарочитую скорбь своего собеседника, Дракулов сын чуть улыбнулся и развёл руками:

— Владыка, помазание уже совершено. Если Бог попустил это, значит, так Ему угодно. Наверное, Бог знал о том, что мной будет совершено доброе дело — проявлена великая щедрость. Да, я схватил бояр-предателей, не собираюсь их миловать и даже не скрываю, что для меня схватить этих бесчестных людей — великая радость. Я отомщу предателям за смерть своего отца и старшего брата, но по случаю этой великой радости освобожу всех моих верных людей и подданных от всех податей на целый год! Ни города, ни деревни не должны мне ничего платить этой осенью. Пусть достатка у них прибавится. Лишь пошлины я стану собирать, а подати — не стану. Завтра это объявят в Тырговиште, а вскоре — и в других городах, и везде!

Толпа позади Макария ахнула. Наверное, она бы возликовала, если б обстоятельства, при которых довелось услышать об отмене податей, были другими. Дракулов сын вдруг почувствовал, как напор толпы слабеет — до этой минуты горожане словно подталкивали митрополита в спину, заставляли заходить всё дальше во двор, и вдруг Макарий сделал шаг назад, а точнее — маленький полушаг, но Владу этого оказалось достаточно, чтобы понять — всё меняется.

Митрополит будто остался со своими священниками один. Толпа больше не поддерживала его, и это означало, что прав был рыжебородый Йова! Прав! И теперь Влад почему-то подумал: "Хоть я и Дракулов сын, но Бог на моей стороне. Бог устами моего слуги подал мне совет". Да, Влад думал именно так, а ведь митрополит, если б узнал о словах Йовы, то наверняка сказал бы, что совет получен от дьявола.

— Я взываю к твоей христианской совести, — сказал Макарий всё так же скорбно, а гнев угас. — Не проливай больше крови. Остановись. Ведь не все те люди, которых ты называешь предателями, и которых схватил, казнены. Прости тех, кто ещё не казнён. Позволь им уйти.

— Не могу, владыка.

— Можешь, — твёрдо ответил митрополит.

— Не могу, владыка. Это дело решённое. Я стремлюсь к миру, а если предателей отпустить, будет смута.

— А если я сам пойду и отворю запертые двери, ты станешь останавливать меня? — Митрополит сделал один решительный шаг вперёд, но Дракулов сын заступил Макарию дорогу.

— Владыка, — примирительно произнёс румынский государь, — не нужно тебе вмешиваться в мирские дела. Как говорится, Богу — своё, а кесарю — своё. Негоже тебе, владыка, воевать с кесарем, который хочет сделать доброе дело ещё и для церкви.

— Хочешь откупиться от меня дарами? — насмешливо спросил Макарий.

— Нет, откупаться я не собираюсь, — мягко ответил Дракулов сын, — но и воевать с тобой не хочу. Прояви христианское смирение, владыка, дабы не навредить ни себе, ни своей пастве, ведь если тебе на смену приедет новый митрополит из Константинополиса, твоей пастве едва ли будет лучше.

Говоря так, Влад напомнил Макарию о вражде, которая разгорелась между православными церковными иерархами три года назад, когда Константинополис оказался захвачен турками. Султан Мехмед, завоевав столицу православного мира, не стал упразднять должность Константинопольского Патриарха, а велел греческому духовенству устроить очередные выборы, чтобы духовенство выбрало из своих рядов "достойнейшего".

Разумеется, выбран оказался человек, согласный поклониться и подчиниться султану, а румынский митрополит Макарий, когда узнал об этом, объявил, что больше не подчиняется Константинополису, добавив:

— А то ещё заставят возносить молитвы за здравие нечестивого Магомета, — так он называл Мехмеда, зная, что турецкий султан носит имя пророка Мохаммеда.

— Не воюй со мной, владыка, — мягко продолжал Влад. — А если будешь воевать или поносить меня с высоты своей митрополичьей кафедры, тут же этой кафедры лишится. Я отправлю в Константинополис богатые дары с просьбой прислать мне нового митрополита, и эту просьбу непременно исполнят, причём с радостью. Я не желаю такого, а желаю, чтобы ты оставался митрополитом. Но если ты меня вынудишь, что же мне останется делать? Прояви смирение, как положено представителю церкви.

Они ещё говорили некоторое время, и Дракулов сын мягко увещевал старика, понимая, что мягкостью сейчас можно добиться большего, чем гневным напором.

В дворцовую хоромину митрополит так и не прорвался, поэтому, ещё раз попробовав воззвать к христианской совести нового государя, ушёл вместе со всей толпой священников и горожан.

Когда ворота княжеского двора опять закрылись, Дракулов позволил себе облегчённо вздохнуть. Через некоторое время Мане Удрище с родственниками, Стан Негреев, Дука и Казан Сахаков с роднёй, а также все их челядинцы оказались отпущены по домам.

Затем Влад вместе со Штефаном Турком и Молдовеном спустился, наконец, в подвал посмотреть на врагов, закованных в цепи, послушать крики и проклятия. На сон после всего этого у Дракулова сына осталось не более двух часов, а ведь утром предстояло снова приниматься за дела.

Чуть свет, как только открылись городские ворота, Влад и его верные бояре, облачившись в доспехи и взяв оружие, выехали к войску. Дракулов сын сказал перед войском речь. Сообщил о том, что случилось вечером и ночью, а затем сказал, что слуги неверных бояр могут быть спокойными за свою жизнь и имущество, если не станут пытаться помочь своим хозяевам.

— Тех, кто пытался вырвать своих хозяев-предателей из моих рук, я предал смерти, — громогласно сказал Влад.

Трупы боярских челядинцев, перебитых на княжеском дворе, вывезли на возах из города, и возы поначалу остановились недалеко от войска, чтобы те, кому захочется бунтовать, посмотрели и подумали, как следует, над своей возможной судьбой.

Всех убитых челядинцев зарыли на поле возле города, где принято было хоронить казнённых преступников. Макарий порывался сам отслужить по челядинцам заупокойную службу, но Влад, предвидя такой поворот событий, отправил Войку на митрополичий двор поговорить и убедить, что преступники не заслужили такой чести, и что обычных священников для службы будет достаточно.

Возвращаясь к себе на двор после того, как была произнесена речь перед войском, Влад обнаружил, что улицу возле главных ворот двора опять запрудила толпа, но теперь её возглавляли не церковники, а боярские жёны.

Впускать этих просительниц к себе за ворота новый князь не собирался, ведь после не выпроводишь, но то, что женщины собрались здесь, казалось хорошо. Дракулов сын не особенно надеялся, что они придут просить в один и тот же день всей толпой, но раз уж так случилось, следовало радоваться. Обшаривать чужой дом всегда лучше, когда хозяев нет, а ведь Влад как можно скорее хотел забрать у изменников деньги и золото, поэтому жилища, где сейчас отсутствовали даже хозяйки, сделались лёгкой добычей.

Пока просительницы выли и стенали перед государевыми воротами, а сам государь, сидя на коне, рассказывал этим глупым женщинам о том, сколько зла сделали их мужья, Владовы воины, пройдя по соседним улицам, ворвались в жилища бояр, сидевших теперь в княжеском подвале, и перетрясли в этих домах всё.

Простой народ взирал на это с одобрением, и даже речи Влада, который рассказывал боярским жёнам о боярских злодействах, многим прохожим нравились. Дракулов сын с удивлением заметил, что многие горожане останавливались послушать и кивали, а вопли разодетых боярынь никого особо не печалили.

Наконец, новому государю надоело пререкаться с женщинами, и он приказал своей охране оттеснить женскую толпу, чтобы, наконец, проехать к себе. Очень хотелось спать, и Влад, едва добравшись до своих покоев и сняв кольчугу, заснул, как убитый, а вечером его разбудил Йова с горящими глазами, потрясая некоей бумагой:

— Сто шестьдесят три тысячи! Сто шестьдесят три тысячи, государь! — повторял он.

— Сто шестьдесят три тысячи чего? — зевая, спросил Дракулов сын.

— Золотых! — чуть не подпрыгивая, пояснил Йова. — Ах, богаты оказались твои враги! Ах, богаты.

Вскоре после этого приехали турецкие послы и напомнили, что новый румынский государь должен заплатить султану дань за этот год — десять тысяч золотых. "У посланцев как будто нюх на деньги", — подумал Влад, тем более что охранял послов его старый знакомый — Челик, который восемь лет назад шарил в разорённых княжеских палатах. У Челика был нюх не только на деньги, но и на всякую добычу, и потому Влад своего давнего знакомца даже в город не пустил, а заставил разбить лагерь за воротами, на виду у румынского войска, а точнее той части этого войска, которую Дракулов сын собрал в Трансильвании. Та часть, которую не так давно собрал Владислав, уже разошлась по домам.

Турецкие послы, стоя в тронном зале и кланяясь, сказали, что привезли "много хороших новостей", причём большинство этих новостей действительно оказались хорошими.

Прежде всего, турки рассказали о событиях в Белграде, но рассказ противоречил тем обрывочным слухам, которые уже успели доставить в Тырговиште торговцы. Торговцы говорили, что турки проиграли, а крепость устояла, но из рассказа султанских посланцев явствовало — исход битвы невозможно трактовать однозначно в пользу одной из сторон.

Белградская крепость так и не сдалась Мехмеду, хотя ему удалось ворваться внутрь. Ещё немного, и он захватил бы цитадель, но затем весы военного счастья качнулись в другую сторону. В один из дней защитники сами вышли из-за стен и напали на турецкий лагерь. По словам посланцев, "едва не случилось самое страшное". Во время нападения султан оказался ранен, получив стрелу в бедро, а ведь мог оказаться и убитым! Турецкое войско сняло осаду.

Тот, кому сдался Константинополис, а новая твердыня не сдалась, был крайне не доволен. Он потерял половину своих воинов, получивших тяжкие ранения и надолго потерявших способность сражаться, а взамен не добился ничего. В отместку Мехмед начал грабить и жечь мелкие города и селения в Сербии, прекрасно понимая, что у крестоносцев, отстоявших Белград, нет сил, чтобы это остановить.

А недели через три пришла новость о том, что в Белграде, заваленном трупами, началась чума, которая скосила значительную часть защитников города, а также Яноша Гуньяди и Яноша Капистрана. Янош умер прямо в Белграде, а Капистран хотел сбежать от болезни, уехать подальше, но, по слухам, всё же успел заразиться и скончался в дороге.

— Серая крыса сдохла! — не удержался Штефан Турок, вместе с Владом и другими боярами слушавший турецких посланцев. — Теперь она больше не запалит костерки!

"Ворон тоже сдох. Он уже не прилетит, чтобы согнать меня с трона", — хотел ответить Влад, но промолчал.

Вторая новость, принесённая турецкими послами, состояла в том, что Дракулов сын должен отправляться к султану немедленно, поскольку турецкий правитель ждёт, и пусть Влад, согласно воззрениям турок, должен был чувствовать себя счастливым оттого, что к нему проявлено столько внимания, эту новость Влада никак не считал радостной.

"Как же не вовремя! — подумал он. — Я надеялся отправиться к Мехмеду хотя бы в октябре, а надо ехать сейчас, когда ничего ещё не успокоилось, и мои враги всё ещё могут поднять бунт. Я будут отсутствовать около месяца, а тут каждый день можно ждать чего-нибудь".

Третью новость турецкий посол сообщил на следующий день при личной беседе, когда Дракулов сын пригласил его в свои покои, чтобы осторожно разузнать, сколько дней можно промедлить с отъездом в Эдирне, чтобы султан не разгневался.

Выяснилось, что не более двух, и вот тогда посол, между прочим, сообщил, что Влад зря не торопится, ведь в Эдирне его ожидает весьма приятное открытие:

— У тебя родился ещё один сын, — сказал посол. — Я по секрету передаю тебе эту новость и сердечно поздравляю.

Румынский государь, честно говоря, не знал, радоваться или нет, ведь новый сын привязывал его к Турции ещё крепче, чем прежде. Уже три человека, родных ему по крови, находились там — два сына и младший брат.

Новый румынский государь покидал Тырговиште с тревожным сердцем и надавал своим слугам целую кучу наставлений на разные случаи. Войке велел присматривать за митрополитом и следить, чтобы старик не глупил. Молдовену было велено присматривать за Владиславом-младшим, который уже держал путь в Трансильванию, но мог повернуть назад, узнав, что нынешний государь вынужден отлучиться. Йове было велено присматривать за казной. Штефану Турку — присматривать за пленниками:

— Если вдруг кто-то попытается их освободить, и ты поймёшь, что они освободятся, не отдавай живыми. Убей их всех, а иначе эти предатели, выбравшись из моих подвалов, поднимут смуту, и будет в сотни, если не в тысячи раз больше крови.

Мехмед встретил Влада в весёлом настроении:

— Знаешь, Влад-бей, на мне великий грех, — говорил он, полулёжа на возвышении, заваленном подушками. — Когда я был рядом с той крепостью, то вместо того, чтобы благодарить Аллаха, отчаялся и спрашивал, за что Он гневается на меня. А между тем Аллах оказал мне великую милость! Он подарил мне жизнь, а также подарил жизнь многим моим слугам и воинам! Он спас меня от чумы!

Султан всё время старался поудобнее устроить ногу, рана на которой ещё не вполне затянулась. Глубокие раны всегда заживают долго, а злополучная стрела, угодившая Мехмеду в бедро во время Белградской битвы, вонзилась глубоко.

— Если бы я взял крепость, то непременно подхватил бы заразу, и сейчас мой труп следовал бы в Бурсу, место упокоения моих предков, — объяснял султан. — И если б я продолжил осаду, случилось бы то же. Чума поселилась бы и в моей армии.

Влад не мог не заметить, что Мехмед всё время оглядывался на открытые двери соседней комнаты, как будто видел там кого-то. В итоге не только султан стал посматривать туда — румынский гость тоже попытался увидеть неизвестного свидетеля беседы — и тогда Мехмед пояснил:

— Это лекарь.

Престарелый лекарь с помощником приблизились к двери настолько, что и Влад их увидел.

— Моему великому повелителю пора сменить повязку, — мягко произнёс старик и, судя по всему, не в первый раз, но упрямство властителей он привык терпеть.

— Видишь, Влад-бей? — Мехмед указал на своих врачевателей. — Вокруг раненых часто вьются мухи. Но если простой воин привлекает мух величиной с ноготь, то вокруг султана вьются насекомые, своими размерами соответствующие могуществу правителя! Вот такие! — он снова ткнул пальцем во врачевателей.

Лекарь едва заметно покачал головой, а помощник вздохнул.

— И эти насекомые почти богохульствуют, — продолжал Мехмед. — Они не верят, что если Аллах спас меня от чумы, то уж точно не позволит умереть от раны, которая почти затянулась. Я уже знаю, что будет. Сейчас они меня перевяжут, и зуд, только унявшийся, возобновится.

— Я уже имел счастье сообщать моему великому повелителю, что если рана чешется, это значит, полное выздоровление близко, — напомнил лекарь.

Султан обернулся ещё куда-то — очевидно к слуге, также находившемуся в соседней комнате:

— Принеси опахало.

Наступила уже третья декада сентября, и день казался довольно холодным, однако с правителем не спорят, поэтому не прошло и минуты, как слуга с опахалом встал возле Мехмеда, чтобы обмахивать.

Влад тоже не понял, зачем опахало, а султан вдруг повелел, указав на лекаря с помощником:

— Отгони этих мух.

Слуга в недоумении уставился на господина.

— Отгони их! — повторил Мехмед.

Слуга подошёл к лекарю и его помощнику, символически замахнулся на них опахалом. Те отодвинулись в сторону.

— Дальше! Дальше отгоняй! — засмеялся довольный султан.

Слуга снова замахнулся и так выгнал лекаря с помощником из комнат в сад.

Султан хохотал во всё горло, а когда, наконец, успокоился, то смог продолжить беседу:

— Так вот, Влад-бей, — сказал он. — Я знаю, что твой поход завершился счастливо, и потому ты с радостью отблагодаришь меня верной службой.

— Иначе и быть не может, повелитель.

— Ежегодно привози мне десять тысяч золотых, как привёз в этот раз, и я буду считать, что ты служишь мне хорошо. Заметь, я даже не требую дань рабами. А ещё я не требую, чтобы ты участвовал в моих походах. Видишь? Я забочусь о своём слуге. Я понимаю, что правителю необходимо укрепиться на престоле, прежде чем начинать воевать в других землях.

"Вот вернусь за Дунай, и окажется, что в моё отсутствие кто-нибудь поднял бунт, и что я снова изгнанник", — подумал Влад. О своих опасениях он не сказал ни султану, ни даже младшему брату, когда его увидел.

Брату Влад сказал только про то, не все бояре-предатели пойманы, и что некоторых теперь придётся ловить в Трансильвании. Раду внимательно слушал, но, как выяснилось, гораздо больше ждал другого рассказа — о своём новорожденном племяннике.

— Их теперь двое, — весело сказал Раду. — Они — двое братьев, то есть совсем как мы с тобой.

— У нашего отца было не двое сыновей, а больше, — напомнил Влад.

— Но сейчас нас двое, — ответил Раду. — Я и ты. Ты и я. Эх, жаль, что я не могу отправиться с тобой за Дунай. Султан меня даже в Белград с собой не взял, а за Дунай тем более не отпустит даже на время.

Младший брат погрустнел, а Влад не знал, чем его ободрить, да и мысли все были не о брате, а о том, что сейчас делается в Тырговиште. Дракулов сын рвался туда и втайне радовался, что теперь — после встречи с султаном и с Раду — может, наконец, уехать.

В ночь перед отъездом из Эдирне приснилось Владу, что казнь бояр, которую он так давно задумал, уже совершена. Привиделось, что прогуливается он меж кольев на некоем холме, и этот сон подобно другим, виденным в течение последних восьми лет, напоминал собой явь.

В сновидении темнота окутывала землю, как и положено ночью. Правда, тела казнённых людей — иногда прямые, а иногда скрюченные в неудобных позах — виделись слишком ясно. Сновидец бродил меж гладкими обтёсанными стволами, вслушивался в скрипы и шорохи, сопровождавшие его движение. Запах мертвечины не чувствовался.

Тудор, Станчул, Димитр, Влексан Флорев, Татул, Баде, Нягое и Мане, но не тот, который Удрище — все были здесь, а также их братья, взрослые сыновья и племянники, ведь измену надобно вырывать с корнем, чтоб снова не проросла.

Кольев избежали лишь те, кто скрылся в Трансильвании, но и до них когда-нибудь обещала дойти очередь.

Влад задирал голову, рассматривая побеждённых врагов. Лица, обезображенные смертью, но узнаваемые, тоже оборачивались в его сторону, а когда он, удовлетворенный их видом, отступал — чувствовал на себе взгляды.

— Прости нас! Не оставляй так! Вели снять! Не отдавай на съедение! Мы не хотим быть съеденными! — слышалось отовсюду.

Казнённые говорили про змея-дракона, которого Влад видел когда-то в детстве — этот зверь был выгравирован на клинке отцовского меча. Меч давно пропал, но в нынешнем сне змей очутился тут как тут, причём живой и раз в десять больше своего изображения.

Принюхиваясь и, очевидно, чуя то, чего не чуял Влад, тварь кружила по холму. Затем остановилась возле кола, где находился Димитр, и задумалась, прикидывая расстояние для прыжка. В следующий миг она прыгнула, вцепилась в обструганное дерево и быстро полезла вверх.

У Димитра деревянное острие торчало из спины, из-под правой лопатки, поэтому бывший начальник конницы, наклонённый вперёд, хорошо видел лезущего к нему змея, яростно лягался, размахивал ничем не стеснённой левой рукой, кричал:

— Уйди! Сгинь, гад ненасытный!

Гад изловчился, схватил зубами ногу своей жертвы, с силой дёрнул и оторвал, но даже это не усмирило драчуна. Оставшиеся конечности продолжали сопротивляться. Тогда змей залез чуть выше.

— Ааааа! Прочь! — только и успел крикнуть Димитр, прежде чем ему откусили голову.

Боярин Тудор, насквозь пронзённый, как и остальные, на поверку оказался более скользким — сползал, сползал и так спустился ниже некуда. Сейчас он сидел на земле, пригвождённый к ней, вытянул ноги и будто отдыхал.

— Я знал, что ты скользкий человек! — воскликнул Влад. — Другие вон держатся, а ты — нет.

— Освободи меня, — попросил Тудор.

— И не мечтай.

— Освободи меня.

— Небось, ты сам пытался освободиться, а вместо этого насел ещё глубже, да?

— Я же мёртв.

— И всё равно пытаешься изворачиваться! — Влад, склонившийся над Тудором, выпрямился. — Не-ет. Как ни изворачивайся, а слезть с кола тебе не удастся. — Дракулов сын оглянулся на остальных казнённых. — Слышали все!? Вы останетесь там, где сейчас, пока не рассыплетесь в прах!

Между тем возле Влада появилась девочка в жёлтом платье — таком же, как восемь лет назад, когда она вертелась перед зеркалом, представляя себя невестой. То есть это была дочь Нана, и пусть голова её не была покрыта кисеёй, но в темноте всё равно не было видно лица.

— Что скажешь? — спросил свою несостоявшуюся невесту Влад. — Довольна ли? Да, я знаю, что простил человека, который велел сжечь тебя, а человека, который ударил тебя ножом в бок, мне уже никогда не найти, но зато твой брат будет заседать в моём совете и получит причитающееся наследство. Пусть я не женился на тебе, но мы с твоим братом всё равно, что породнились. Нам с ним выпали одинаковые невзгоды, поэтому мы как будто братья. Это всё, что я могу сделать для тебя. Только в сказках правда выясняется до конца, а справедливость торжествует полностью. Увы, тут не сказка. Тебе придётся успокоиться.

Дочь Нана не ответила. Просто исчезла, и Дракулов сын знал, что она уже больше никогда не появится.

Следующие месяцы Влад только и делал, что удивлялся — удивлялся происходящему и самому себе. Всё было не так, как он думал и представлял. Все те опасности, которые казались ему весьма значительными, когда он покидал Тырговиште в сентябре, оказались призрачными.

Народ на улицах румынской столицы радостно встречал своего государя, когда Дракулов сын в середине октября вернулся. Значит, митрополит в своём соборе не произносил гневных проповедей.

Владислав-младший просто уехал в Трансильванию и сидел там тихо. Слуги бояр-предателей смирились с тем, что придётся теперь искать себе новых хозяев. Даже бояре Влада ни разу не повздорили меж собой в отсутствие господина. Например, Штефан Турок не попытался добраться до Мане.

Не только в Тырговиште, но и во всей стране установился мир. Действительно установился, и получалось, что Дракулов сын не обманул своих подданных, а ведь сам, говоря о мире, полагал, что спокойные времена наступят не ранее того дня, когда состоится большая казнь. Удивительно!

Впрочем, не менее удивительным казалось поведение бояр-предателей, которых не просто держали в подвале, а допрашивали.

Влад полагал, что эти люди, как только поймут, что дни их сочтены, перестанут запираться и расскажут всё, как на исповеди, однако из уст этих людей лилась почти одна ложь. Прав оказался Манев сын Драгомир, когда говорил, что даже пытками Влад не добьётся от предателей правды.

Новый государь корил себя за то, что когда-то насмехался над Мане Удрище, "честным предателем", а ведь, выслушивая его рассказ в корчме, уже сознавал, что такая откровенность — редкость. "Это и в самом деле огромная редкость, — теперь повторял себе Дракулов сын, — и если Мане после этого не достоин рая, то кто тогда достоин?"

Каждый день Влад спускался в подвал, где под высокими кирпичными сводами раздавались крики бояр, которых под надзором Штефана Турка пытали опытные палачи. Дракулов сын прохаживался по подвалу, шаркая подошвами сапог о каменный пол, и вслушивался в то, что кричат предатели. Их крики сами по себе не доставляли Дракулову сыну никакой радости. Он охладел, ненависть совсем остыла, и это тоже казалось удивительным, пусть это и раньше проявлялось.

Теперь упорство предателей, не желавших рассказать правду и раскаяться, вызывало лишь досаду и чувство безмерной усталости. "В январе посажу всех на кол, и делу конец", — думал Влад, а особенно часто эта мысль приходила, когда он брал со стола, стоявшего в подвале, свежие протоколы допросов, написанные на славянском языке, и в неровном свете факелов читал, каждый раз обнаруживая там новую историю.

Ну, разумеется, предатели пытались свалить все свои грехи на тех, кто скрылся в Трансильвании, а так же на мертвецов.

Писарь Михаил, при Владиславе ставший начальником канцелярии, вдруг оказался не помощником Тудора в деле отравления Владова отца, а одним из главных заговорщиков. Этот Михаил якобы даже боярами помыкал, прямо указывая им, что и как надо делать.

Это говорил во время допроса сам Тудор, а когда дознаватели не поверили, то "признался", что Владова отца отравил старый Станчул. Дескать, у Станчула яд остался ещё с того раза, когда довелось травить Владова дядю — Александра Алдя. Вот до чего "коварен" оказался Станчул по словам Тудора! А Тудору обо всех злодействах якобы поведал Ючул, Станчулов брат. "И попробуй проверить это свидетельство, если Юрчул уже мёртв, а сам Станчул стонет, что никого не травил", — грустно усмехнулся Влад, читая протокол, ведь знал, что Тудор просто хочет выгородить себя.

Сам же Станчул, наверное, решил превзойти Тудора во вранье, потому что сделал главными заговорщиками не предателей, а троих верных бояр, которых убили в тронном зале вскоре после смерти Владова брата Мирчи. Станчул утверждал, что их потому и убили, что это они отравили своего государя, а затем похоронили заживо Мирчу. Якобы все бояре оказались так возмущены, что убили этих троих.

Другие бояре, подвергнутые допросу и пытке, не придумывали таких сказок, но и в их рассказах более всего виноватыми оказывались те, кто в дворцовом подвале теперь не сидел, то есть Михаил, бросивший отраву в кубок Владова отца, а также Шербан и Радул, ставшие убийцами Владова старшего брата. Эти трое представали в протоколах весьма деятельными — куда более деятельными, чем Мане Удрище и Тудор.

Штефана Турка все эти сказки не утомляли, а лишь забавляли, а когда он вместе с Владом отправился выбирать место в окрестностях Тырговиште, где будут поставлены колья, то радовался, как ребёнок.

Это было уже в середине зимы. Штефан Турок гонял коня то к одному месту возле главной дороги, то к другому повторяя:

— Надо, чтобы всем проезжающим и прохожим было хорошо видно. Мы же совершаем казнь не только ради самих себя, но и в назидание?

Наконец, они выбрали место на холме, рядом с большой дорогой. Затем обсудили, как везти приговорённых преступников к месту казни — должен ли санный поезд проехать через главные ворота государева двора, или лучше пусть проедет через дальние. Штефану Турку хотелось везти через главные, чтобы народ посмотрел на преступников, когда сани проедут по улицам города, а Влад думал об удобстве, ведь если вывезти преступников задворками, то охранять санный поезд казалось гораздо проще.

В итоге решение оставили за Молдовеном, чьи конники должны были исполнять роль охраны, и Молдовен сказал, что вывезти задворками лучше:

— Народ и так наглядится на преступников, когда их будут по кольям рассаживать.

День казни выдался ясным. Пригревало солнце, и ясное небо казалось хорошим предзнаменованием, но при этом не радовало. У Дракулова сына не осталось сил на чувства. Он просто наблюдал за тем, что происходит вокруг. Видел азарт на лице Штефана Турка, настороженное внимание на лице Молдовена, жалостливое выражение на лице Войки и спокойное равнодушие на лицах остальных бояр.

Владу слышались вопли казнимых и одобрительные крики из толпы зрителей, но он почти не смотрел на место казни, а вспоминал маленькое утреннее происшествие.

Уже собравшись ехать, чтобы посмотреть на казнь, Влад вышел на крыльцо дворцовой хоромины и вдруг услышал позади голос Нае:

— Государь! Государь!

— Что? — Дракулов сын обернулся.

Нае поспешно подошёл, держа в руках зимний плащ из шерстяной ткани:

— Государь, накинь.

— Зачем? — удивился Влад. — Мне и так не холодно.

А ведь на нём был лишь тёплый кафтан, подбитый мехом, и этого могло не хватить, ведь пребывать на холоде предстояло долго. Казнь обещала продлиться не один час, и всё же государь уверенно повторил:

— Мне не холодно.

Как видно, холод той далёкой зимы, когда умерли отец и старший брат, Влада уже не преследовал.

До чего же много было претендентов на румынский престол! И они никак не желали отказаться от своих притязаний даже тогда, когда увидели, что Влад укрепился на троне основательно. Эту основательность постоянно проверял то один выскочка, то другой, а больше всех усердствовал Дан, старший брат покойного Владислава, поэтому бояре Шербан и Радул, убийцы Владова старшего брата, прибились не к кому-нибудь, а именно к Дану.

Зря Дан пригрел их. Ой, зря. Если б не эти двое, он, наверное, остался бы в живых после неудачной битвы, которая случилась ясным апрельским днём на горных перевалах, на дороге из Брашова в Тырговиште. Никакого особого военного искусства Влад в той битве не проявлял, а просто дождался, когда противник выйдет из-под защиты мощных оборонительных стен Брашова и двинется в сторону румынской границы.

Войско Дана двигалось медленно, потому что там было много пехоты, а войско Влада состояло из одной лишь конницы, поэтому перемещалось быстро и смогло настигнуть противника внезапно. Добравшись до перевалов, Дан неожиданно столкнулся с теми, кого шёл побеждать.

Отряды Дановой пехоты, мирно шедшие по дороге, не успели построиться в боевой порядок. Дан в окружении своих лучших бойцов отбивался до последнего, а когда их осталось чуть менее десяти, Влад подъехал к месту схватки, похвалил Дановых воинов за доблесть и сказал, что позволит им просто уйти, причём даже не отберёт у них оружие, если они прекратят битву и поклянутся не продолжать:

— Я не хочу убивать вас. Мне нужен только Дан, — сказал Влад, — но если вы продолжите защищать его, то потеряете ваши жизни. Зачем вам умирать? Вы доказали свою храбрость. Вы не попадёте в плен, потому что я обещал отпустить вас, и значит, ваша воинская честь не пострадает. Оставьте этого человека. Идите с миром.

Воины подумали немного и оставили Дана, а тот растерянно стоял с мечом в руке, пока не оказался схвачен:

— Вот мы, наконец, и встретились, родич! — воскликнул Влад, обращаясь к пленнику, понуро стоявшему в окружении конвоя. — Что ж ты раньше не приходил повидать меня, а ждал четыре года?

Встреча двух родичей состоялась впервые, поэтому Влад решил приглядеться внимательней. Он видел перед собой человека, одетого в немецкие латы и больше напоминавшего католического рыцаря, нежели православного витязя из рода Басарабов, но такое положение дел объяснялось тем, что Дан долго жил среди католиков — так долго, что начал стариться.

— Я медлил явиться, потому что премного наслышан о тебе, родич, — проговорил знатный пленник. — Я знаю обо всех твоих злодействах и преступлениях. Я знаю и о сожжённых брашовских купцах, и о брашовских купцах, посаженных на кол.

— Значит, ты начал верить сплетням, которые сам же и распускаешь? — улыбнулся Дракулов сын.

— Я передаю лишь то, что рассказывают другие люди, но с радостью бы убедился, что все эти рассказы — выдумка! — гордо ответил Дан.

— Вот как?

— Если рассказы врут, — продолжал Дан, — это означает, что ты не станешь казнить меня.

— Я действительно не стану казнить, если только ты сам не попросишь, — ответил Влад и, обернувшись к Молдовену, приказал. — Подай моему родичу то, что я оставил тебе на хранение сегодня утром.

Молдовен в свою очередь кликнул слугу, который ехал в самом конце княжеской свиты и вёз нечто узкое и длинное, завёрнутое в дорогое красное сукно. По очертаниям это напоминало большой меч. Выполняя приказание, начальник конницы спешился и торжественно передал свёрток Дану. Пленник принялся с любопытством разворачивать, а когда закончил, все бояре рядом с Владом дружно засмеялись, ведь под сукном прятался не меч, а лопата, отличавшаяся от самой обычной лишь тем, что деревянная часть её была позолочена.

— Ни я, ни мои люди тебя пальцем не тронем, — пояснил Дану румынский государь. — Ты сам выкопаешь себе могилу и ляжешь в неё, а мы так и быть, засыплем. Можешь даже помолиться Богу перед смертью, чтобы с большей вероятностью попасть в рай.

— Я не стану копать! — заявил Дан и бросил лопату наземь.

— Правильно, — согласился Влад, — Ведь среди твоих слуг есть люди, которые умеют копать гораздо лучше, чем ты. Эй, Шербан, Радул! Эй, предатели! Где вы там? Выйдите вперёд!

Шербан и Радул, бегая от Влада целых четыре года, и теперь не вышли, а попытались затереться подальше в толпу пленных, поэтому пришлось Владовым воинам вытаскивать беглую парочку из толпы.

Этих двух предателей Дракулов сын видел не впервые. Когда-то они заседали у его отца в совете, но это происходило очень давно. В те далёкие времена Влад был отроком, а теперь ему перевалило за тридцать. Неудивительно, что Шербан и Радул с тех пор очень сильно изменились, постарели. У них, как и у Дана, уже появилась седина в бородах, одинаково тёмных.

— Прости нас, Влад, сын Влада, — хором произнесли оба предателя и легко бухнулись на колени, несмотря на свой пожилой возраст, когда суставы гнутся уже не так, как в молодости.

— Вы надеетесь на прощение? — с нарочитым удивлением спросил Дракулов сын. — Тогда почему же вы четыре года от меня бегали вместе со своим господином — Даном?

— Прости нас! — твердили Шербан и Радул. — Прости! Прояви милосердие!

— А может, и прощу, — вдруг произнёс Влад.

Предатели ушам не поверили, но всё равно преисполнились надежды:

— Простишь? Простишь?

— Как всё хорошо складывается, — румынский государь разговаривал как будто сам с собой. — Вы двое оказались тут очень кстати. Люди вроде вас мне сейчас пригодятся.

— Пригодятся? — всё с такой же надеждой спросили Шербан и Радул.

— Конечно, — заверил их Влад. — Вы заживо похоронили моего старшего брата Мирчу, и сделали это ради Владислава, теперь сделайте всё так же ради меня. Вот стоит старший брат Владислава, Дан — похороните-ка его. И тогда я вас помилую.

С этими словами Дракулов сын указал куда-то вперёд, Дану под ноги, а Шербан и Радул, повернувшись туда, увидели лежащую на земле лопату.

— Только вот незадача, — добавил Влад, — вас двое, а лопата одна.

Такого не ожидал никто — парочка принялась драться, ещё не успев встать с колен. Дерущиеся катались по земле, лупили друг друга кулаками, но вдруг Радул вскочил и кинулся к лопате. Шербан кинулся следом, но Радул успел схватить её и со всего размаха двинул подбежавшего соперника черенком в живот, и ещё раз. Увидев, что соперник упал на землю, победитель принялся пинать его, чтоб встал нескоро, после чего настала пора приняться за порученное Владом дело.

Дан, наблюдая за работой своего слуги, оторопел и потерял дар речи, а когда вновь обрёл способность говорить, то обратился к Владу:

— Ты шутишь, родич?

— Нет, — отрезал Дракулов сын.

— Но как можно хоронить человека живого!? Если ты хочешь поступить со мной так, значит, все те ужасные слухи о тебе — правда!

— Моего старшего брата похоронили именно так — заживо, — сказал Влад. — А ты родич, взял к своему двору тех людей, которые совершили это преступление.

Дан хотел что-то возразить, но не смог быстро подобрать слов, а Дракулов сын продолжал:

— Если ты принял их и пригрел, значит, одобряешь их дела, поэтому не пеняй на меня за то, что я сделаю с тобой то же, что они сделали с моим старшим братом.

— Это несправедливо! Я не знал, что они сделали! — выпалил Дан.

— Ты не мог не знать! — так же громко возразил ему Влад. — Ты же расспрашивал их о том, почему они убежали от меня и ни за что не хотели вернуться?

— Они сказали, что ушли от тебя потому, что ты злодей.

— И всё? И ты удовлетворился этим ответом? И не стал расспрашивать дальше? Хорошо же ты разбираешься в людях! Поделом тебе, — Влад удовлетворённо улыбнулся, считая спор оконченным, о Дан продолжал спорить:

— Нет, не поделом! Теперь я вижу, что они правы. Ты — злодей, потому что сейчас хочешь совершить жестокую несправедливость.

— Несправедливость? Нет, всё будет справедливо. Те двое похоронили живьем моего старшего брата и сделали это для твоего брата Владислава. А теперь я окончательно поквитаюсь с Владиславом — я зарою его старшего брата, то есть тебя. Око за око, зуб за зуб.

Остро отточенная лопата хорошо врезалась в землю, уже успевшую оттаять после зимы. Радул, желая угодить Дракулову сыну, копал быстро. Однако через некоторое время он начал морщиться, а когда Влад спросил, почему, тот ответил, показывая ладони, стёртые до крови:

— Непривычен я к такой работе.

— Значит, двигать могильные плиты было проще? — язвительно спросил Влад.

— Не я укладывал твоего брата в могилу, но признаюсь, видел, как это совершается, — ответил Радул, но румынский государь холодно заметил ему:

— Все вы так говорите. Дескать, сами ничего не делали, и всё кто-то другой виноват. Даже под пыткой повторяете это, думая, что если упорствовать, то я поверю. Вот что удивляет меня больше всего. Отчего люди даже перед лицом смерти продолжают лгать, рискуя спасением души ради спасения плоти? Не лучше ли сказать правду и тем самым очистить себя для жизни вечной? Не-ет, вы готовы низвергнуться в ад ради туманной надежды продлить свои земные дни.

— Ты обещал мне помилование, Влад, сын Влада! — напомнил Радул.

— Вот и не гневи Бога своей ложью! — прогремел Дракулов сын. — Копай!

Ему вдруг сделалось очень досадно оттого, что вот последние предатели схвачены, но среди них не оказалось беглого писаря Михаила, когда-то бросившего отраву в кубок. Увы, добраться до Михаила уже не представлялось возможным. Теперь Михаила мог судить только Бог. "Умер, пройдоха! — с сожалением повторял Дракулов сын. — Умер, предатель. Умер, как и Юрчул, просто от старости, и избежал моего наказания!"

Меж тем всех пленных, кроме понурого Дана, охавшего Шербана и Радула, занятого делом, увели. Румынские воины рассыпались по полю, выискивая оружие и доспехи, пригодные к дальнейшему использованию. Теперь за работой могильщика, то есть Радула, наблюдало не слишком много людей: Влад как заказчик погребения, свита заказчика, несколько воинов из конвоя, а также тот, кого предстояло погребать, то есть Дан.

По прошествии часа рядом с Даном появилась продолговатая яма глубиной менее чем по пояс.

— Ну, хватит, — сказал Влад, которому надоело ждать.

Шербан, успевший оклематься, стоял рядом и беспомощно наблюдал, как Радул выравнивает дно. Драться уже не имело смысла, но вдруг проигравшему пришла в голову спасительная мысль:

— Влад, сын Влада, дозволь, я проверю, подходящая ли яма.

— Дозволяю.

Проверяющий улёгся в неё, посучил немного ногами, устраиваясь поудобнее, и не вылезая провозгласил:

— В длину как раз! Только не мешало бы поглубже вырыть.

— Ничего, и так сойдёт, — ответил румынский государь и повернулся к Дану. — Ну что, родич? Сам ляжешь, или хочешь, чтоб твои слуги тебе помогли? Мы тебя даже свяжем, если нужно, чтобы ты не пытался вылезти.

Родич, дождавшись, пока Шербан вылезет, покорно спустился в яму.

— Возьми сукно. Накинь на лицо, чтоб ты хоть поначалу смог дышать, — посоветовал Влад.

Всё то время, пока рылась яма, Дракулов сын наблюдал за Даном и видел, как постепенно менялось выражение Данова лица. Поначалу родич, наверное, принимал всё происходящее за шутку, но чем глубже становилась яма, тем мрачнее он становился.

Этот человек, конечно, не знал, как дышится погребённому заживо, но ведь всем знакомо чувство, возникающее после долгого бега, когда не хватает воздуха. Запыхавшийся останавливается, пытаясь отдышаться, и воздуха в груди с каждой минутой становится всё больше, а вот когда человек погребён заживо, то воздуха становится не больше, а меньше и меньше, и вместе с сознанием угасает надежда на спасение.

За минувший час Дан, конечно, успел догадаться, что почувствует вскоре, и поэтому, уже стоя в яме, обратился в Владу, взмолился:

— Родич, не откажи мне в последней просьбе! Я сейчас встану на колени на дно и положу вот сюда, на край ямы, голову. Вели кому-нибудь из своих людей взять меч и отрубить то, что оказалось вне могилы, а затем зарой меня, как ты и хотел.

— Вот видишь, сам просишь казнить тебя! — заметил румынский государь без тени улыбки и добавил. — Конечно, я не могу отказать родичу в последней просьбе. Штефан!

— Да, государь, — откликнулся Штефан Турок, присутствовавший здесь же, в свите.

— Постарайся сделать всё, как надо, с одного удара — повелел Дракулов сын. — Пусть мой родич умрёт легко.

Штефан Турок спешился, а затем спрыгнул в яму, чтобы удобнее было рубить.

Когда тело упало на дно, а вслед покатилась голова, Шербан снова попытался отобрать у Радула лопату, но и в этот раз потерпел неудачу. Знали бы оба предателя, что рвение их ни к чему не приведёт!

— Вы не выполнили условие, — сказал им Влад. — Я велел похоронить Дана живым, как моего брата Мирчу, а вы похоронили мёртвым.

— Но как же!? Ведь...

— Я сказал, сделайте всё, чтоб в точности так же, а вы не сделали. Я не стану вас миловать, потому что вы не отработали свой долг передо мной. Гнить вам обоим на колах!

Меж тем войско Влада оценило военную добычу. Дракулову сыну доложили, что в обозе Дана есть хорошие харчи, но к прибытию в Тырговиште они могут испортиться, поэтому, раз уж битва окончилась до обеда, можно съесть всё сейчас.

— Что ж, устроим пир, — согласился Влад, однако по случаю пира не стал откладывать исполнение приговора, вынесенного двоим последним предателям.

Наблюдение за исполнением казни не отбило у Дракулова сына охоту вкушать пищу и пить вино. Вместе с боярами сидя за столом, наскоро сооруженным из досок, отыскавшихся в Дановом обозе, Влад молча ел, пил и иногда посматривал на двух казнённых, которые замерли на кольях, врытых в землю на расстоянии ста шагов от места княжеской трапезы.

Действие романа начинается в октябре 1448 года.

Возраст Дракулы, как и в романе "Влад Дракулович", рассчитывается, исходя из предположения, что Дракула родился в ноябре 1428 года. В действительности год рождения Дракулы неизвестен. Обычно историки называют промежуток между 1429 и 1431 годом.

Дракула прожил в турецком плену 4 года — с лета 1444 по октябрь 1448 года.

В декабре 1446 года умер отец Дракулы, которого предали его бояре, поддержавшие другого претендента на румынский престол — Владислава. Владислав также пользовался поддержкой Яноша Хуньяди, фактического правителя Венгерского королевства.

Обстоятельства смерти отца Дракулы неизвестны. То, что отец Дракулы был отравлен, является предположением. То, что у него была по указанию Яноша отрублена голова — исторический факт.

Старший брат Дракулы — Мирча — согласно преданию был похоронен заживо.

Осенью 1448 года началось первое правление Дракулы, который с помощью турецкой армии сверг Владислава. Турецкую армию, насчитывавшую около 30 000 человек, возглавлял некий Караджа-бей.

Незадолго до этого (с 17 по 19 октября 1448 года) состоялась битва в Сербии на Косовом поле между турецкими войсками и войсками Яноша Хуньяди, в которой участвовал Дракула. Во время Косовской битвы турецкими войсками командовал султан Мурат Дервиш. Битва началась в четверг, а закончилась в субботу.

Эпизод с отрубленными головами христиан, которые султан Мурат Дервиш после победы приказал складывать на холме, это исторический факт.

Предыдущая битва между турками и христианами на Косовом поле, упомянутая в книге, состоялась в 1389 году 15 июня, во вторник. Сербские суеверия, связанные со вторником как несчастливым днём, действительно существуют.

Серб Войко, слуга Дракулы — реальное историческое лицо. Впоследствии стал боярином в совете у Дракулы, однако год, когда Войко оказался у Дракулы на службе, точно неизвестен.

Писарь Калчо, упомянутый в романе — реальное историческое лицо. Служил в канцелярии у князя Александра Алдя (дяди Дракулы), а также у отца Дракулы, у Владислава и у самого Дракулы.

Биография Калчо реконструируется, исходя из того, что Калчо — болгарское имя, и того, что писарями в княжеской канцелярии традиционно служили монахи.

Боярин Нан, который в книге назван несостоявшимся тестем Дракулы, это реальное историческое лицо. Занимал видное место в совете у отца Дракулы. Вместе с отцом и старшим братом Дракулы стал жертвой боярского заговора. Конкретные обстоятельства смерти Нана неизвестны. То, что у Нана была дочь, которая должна была выйти замуж за Дракулу — предположение.

Боярин Мане Удрище, его брат Стоян и сын Драгомир — реальные исторические лица. Мане Удрище и Стоян возглавили заговор против отца Дракулы, а спустя 10 лет помогли самому Дракуле прийти к власти.

Бояре Тудор, Станчул, Юрчул, Димитр, Мане, Нягое, Радул, Влексан Флорев, Татул, Шербан, Баде и писарь Михаил, предавшие отца Дракулы — также реальные исторические лица. Их политическая карьера — не выдумка.

Бояре Станчул Хонои, Семён, Радул Борчев и Нан Паскал тоже реальны. Они действительно погибли вместе с отцом и старшим братом Дракулы, не пожелав участвовать в заговоре.

Исторических данных о внешности всех вышеперечисленных персонажей не сохранилось. Конкретная роль каждого в событиях зимы 1446 года, когда отец и старший брат Дракулы умерли, реконструирована приблизительно. Деталей мы не знаем.

Письмо Николае де Визакны к Дракуле с приглашением приехать в Брашов, написанное осенью 1448 года, не сохранилось. Оно упомянуто в ответном письме Дракулы в Брашов, которое действительно было написано ночью — в ночь на 31 октября (в канун Дня Всех Святых). Дракула не принял приглашение, опасаясь, что в Брашове окажется схвачен и передан в руки Яноша Хуньяди.

Первое правление Дракулы длилось до конца ноября 1448 года. Янош Хуньяди и Владислав, благополучно избежавшие плена на Косовом поле, добрались до Трансильвании и собрали там новое войско. 23 ноября 1448 года Янош уже находился в Брашове, откуда было всего 2 дня пути до тогдашней румынской столицы — Тырговиште.

Окончание рамазана (месяц в мусульманском календаре, когда мусульмане соблюдают пост) в 1448 году пришлось на последние числа ноября. Судя по всему, турецкое войско во главе с Караджа-беем праздновало окончание рамазана именно в румынских землях.

После этого турки не стали дожидаться прихода венгерского войска и ушли.

С апреля 1448 года в Молдавии правил князь Петру, который был близком родственником Дракулы (братом его матери), но в то же время породнился с Яношем — женился на одной из его младших сестёр. В конце октября 1448 года Петру неожиданно умер, но в Молдавии по-прежнему хозяйничали венгры. В ноябре 1448 года всеми делами заправлял некий военачальник Яноша Хуньяди, известный как Чубэр.

Где находился Дракула с декабря 1448 года по март 1449 года, неизвестно. Его пребывание в сербской деревне, описанное в романе — предположение.

Александр — двоюродный брат Дракулы — пришёл к власти в Молдавии не позднее весны 1449 года.

Илиаш, отец Александра, умер 23 апреля 1448 года. Роман, старший брат Александра, умер 2 июля 1448 года. Упоминавшийся князь Петру, дядя Дракулы, умерший осенью 1448 года, также приходился дядей и Александру.

Пасха в 1449 году отмечалась 13 апреля.

Боярин Молдовен — реальное историческое лицо. Впоследствии стал боярином в совете у Дракулы и начальником княжеской конницы. То, что Молдовен одно время служил молдавскому князю Богдану — предположение.

Первое правление молдавского князя Александра, двоюродного брата Дракулы, завершилось осенью 1449 года.

Князь Богдан, двоюродный дядя Дракулы, правил в Молдавии с октября 1449 года по октябрь 1451 года. В этот период Дракула подружился с сыном Богдана — Штефаном, будущим молдавским князем Штефаном Великим.

В первой половине 1450 года Богдан издал две грамоты, в которых клялся в верности Яношу Хуньяди и венгерской короне. В этих документах говорилось, что Янош должен оказывать Богдану военную помощь и при необходимости дать тому возможность укрыться в Венгрии со всеми боярами. Также говорилось, что Богдан будет "врагом врагов" Яноша, но к высылке Дракулы из Молдавии это не привело.

В ночь на 17 октября 1451 года Богдан был убит в селе Реусень. Молдавские бояре поддержали притязания на молдавский трон со стороны Петра Арона.

Штефан бежал в Трансильванию и доехал до Брашова, воспользовавшись договором своего отца с Яношем Хуньяди. Дракула сопровождал Штефана, но в феврале 1452 года был изгнан из Брашова по приказу Яноша Хуньяди. Не исключено, что с конца осени до середины февраля 1452 года брашовяне держали Дракулу в заточении, поскольку, чтобы отправить письмо Яношу в венгерскую столицу и сообщить о появлении Дракулы в городе, а затем дождаться ответа, требовалось довольно много времени. За это время Дракула мог бы уехать из Брашова, если б не был заперт.

В том же феврале 1452 года двоюродный брат Дракулы — Александр — снова сделался молдавским князем, свергнув Петра Арона. Дракула, узнав об этом, снова обосновался в Молдавии.

Об отношениях Дракулы с турками известно немного. Историки согласны только в том, что турки помогли ему прийти к власти в первый раз (в 1448 году). Некоторые историки отрицают, что турки помогали Дракуле также в 1456 году.

Приезжал ли Дракула в Турцию в период с 1448 по 1456 год — неизвестно. В романе поддерживается версия, что Дракула приезжал, чтобы попросить нового турецкого султана, Мехмеда, о политической поддержке и повидать своего младшего брата Раду, по-прежнему остававшегося в турецком плену.

Также неизвестно, знал ли Дракула об особых отношениях между Мехмедом и Раду. В романе поддерживается версия, что Дракула ничего не знал и именно поэтому принял турецкую помощь в возвращении престола в 1456 году.

Историк Критовул пишет: "С помощью султана (Мехмеда) Воевода Влад Дракула получает правление Дакией (Румынией)". Позднее тот же историк добавляет, что Дракула получил от турков помощь благодаря Раду: "Любовь его (султана) к мальчику (к Раду) была... сильна... И поскольку имел он (Раду) такое влияние на султана, стал брат его Влад воеводой Молдавии (Румынии)".

Историк Халкокондил пишет: "Басилевс (султан Мехмед) пожаловал брату, который был у этого мальчика, (т.е. Владу) трон Дакии (Румынии)".

В сентябре-октябре 1452 года Владислав начал чеканить в Румынии золотую монету, что вызвало неудовольствие в Венгерском королевстве, поскольку она пользовалась у купцов большей популярностью, чем венгерская золотая монета — в венгерской золотой монете было больше примесей. Янош Хуньяди выразил Владиславу недовольство, но это было проигнорировано, что привело к ссоре. Владислав потерял свои владения в Трансильвании (Амлаш и Фэгэраш). Лишь в 1455 году состоялось примирение.

В мае 1453 года турецкому султану Мехмеду удалось захватить Константинополь — столицу Византийской империи и всего православного мира. После захвата города Мехмед стал именоваться Фатих — Завоеватель.

После захвата города венгры поняли, что перемирие, которое они заключили с турками в ноябре 1451 года сроком на три года, закончилось досрочно.

Где родились два старших сына Дракулы — Михаил и Влад — доподлинно неизвестно. О Михаиле известно, что он долгое время жил в Турции, а затем сбежал оттуда ко двору венгерского короля Матьяша. То, что Михаил и Влад родились в Турции — лишь гипотеза. На сегодняшний день у историков нет никаких данных о детстве и отрочестве Михаила и Влада. В романе поддерживается версия, что два старших сына Дракулы были рождены турецкой невольницей.

Бояре Кордя, Опря, Буда и Йова — реальные исторические лица. Эти бояре действительно служили Дракуле и упоминаются в его грамотах.

Боярин Миклие — реальное историческое лицо. Служил отцу Дракулы, Владиславу не служил. При Дракуле стал занимать ту же должность, что и при отце Дракулы — заведовал винными погребами во дворце.

В мае 1455 года закончилось последнее правление молдавского князя Александра, двоюродного брата Дракулы. С мая 1455 года по лето 1456 года Дракула находился в Трансильвании, живя инкогнито и собирая армию для похода в Румынию.

Приблизительно в этот период должна была состояться встреча Дракулы с боярином Мане Удрище, который когда-то возглавил заговор против отца Дракулы, за что получил первое место в боярском совете у Владислава. Мане Удрише решил покаяться, и Дракула его простил — это исторический факт, как и то, что Мане Удрище вместе с родственниками помог Дракуле занять румынский престол.

Боярин Штефан по прозвищу Турок — реальное историческое лицо. Состоял на службе Дракулы, входил в боярский совет. Неизвестно, кто был отцом Штефана Турка, но прозвище свидетельствует о том, что Штефан был одним из тех боярских сыновей, которых румынский князь Александр Алдя (дядя Дракулы) отправил к турецкому двору в качестве заложников в начале 1430-х годов. Затем, в 1444 году, этих заложников вернул домой отец Дракулы, а вместо них оказался вынужден отправить в Турцию двух своих сыновей (Дракулу, бывшего в то время подростком, и малолетнего Раду).

Монах-францисканец Джованни да Капистрано — реальное историческое лицо. Он действительно был отправлен в Венгрию Римским Папой, чтобы собирать народное ополчение и идти в крестовый поход освобождать Константинополь. Этот папский посланец действительно не принимал в ополчение православных, чем воспользовался Дракула. Всё, что рассказано в романе про Джованни да Капистрано — исторические факты.

Не позднее зимы 1455/1456 годов на Дракулу было совершено покушение. Инициаторами покушения стали Гереб де Вингард и Николае де Визакна, которые действовали по указанию Яноша Хуньяди. Гереб де Вингард состоял в родстве с Яношем — их жёны были родными сёстрами — а Николае де Визакна был как раз тем человеком, который в 1448 году отправил Дракуле подозрительное письмо с приглашением приехать в Брашов.

В начале июля 1456 года турецкая армия во главе с султаном Мехмедом начала осаду Белграда. Янош Хуньяди начал защищать крепость, стянув к ней все имеющиеся войска, в том числе ополчение, собранное монахом-францисканцем Капистрано, в результате чего в Трансильвании не осталось войск. Дракула, собирая свою армию для похода в Румынию и для свержения Владислава, мог не опасаться, что окажется атакован на территории Трансильвании.

3 июля 1456 года Янош Хуньяди сообщил саксонцам Трансильвании, что поручил Дракуле охранять южную границу Трансильвании, то есть Дракула получил такую же должность, которую в своё время (в начале 1430-х годов) получил его отец как знак поддержки в притязаниях на румынский трон. Свидетельствовало ли назначение Дракулы, что Янош поддерживает Дракулу в стремлении к власти, мы не знаем. Сопутствующие обстоятельства говорят скорее о том, что Янош хотел задержать Дракулу в Трансильвании и не допустить его похода в Румынию.

Дракула вернул себе румынский престол 20 августа 1456 года. В тот день Владислав был убит. За 9 дней до этого, 11 августа, Янош Хуньяди умер в Белграде от чумы. Монах-францисканец Джованни да Капистрано также умер от чумы, успев уехать из Белграда. Официальная дата его смерти — 23 октября 1456 года, но он мог умереть и раньше.

В романе поддерживается версия о том, что знаменитый пир, во время которого были схвачены бояре, предавшие отца и брата Дракулы, был устроен не в честь Пасхи, а в честь восшествия Дракулы на престол.

Боярин Мане Удрище к тому времени уже был прощён, поэтому он со своими родственниками схвачен не оказался.

У историков нет единого мнения по поводу того, когда Дракула казнил бояр, предавших его отца и старшего брата. Некоторые называют 1459-й год. В романе поддерживается версия о том, что казнь состоялась в начале 1457 года (в январе).

Масштабы этой казни в разных источниках оцениваются по-разному. В румынских княжеских грамотах отразилось исчезновение чуть более десяти бояр. Это были бояре Тудор, Станчул, Юрчул, Димитр, Мане, Нягое, Влексан Флорев, Татул, Баде.

Боярин Юрчул не обязательно был казнён. Он мог умереть от старости ещё до того, как состоялась казнь. Эта версия поддерживается в романе.

Месть Дракулы предателям получила логическое завершение только к 1460 году.

Писарь Михаил, бежав от Дракулы в Трансильванию, умер там своей смертью. Дракула его не казнил, поскольку не успел поймать.

Бояре Раду и Шербан, также сбежав в Трансильванию, поступили на службу к одному из претендентов на румынский престол. Претендента звали Дан, и он был старшим братом Владислава.

Сражение между армиями Дракулы и Дана случилось в начале апреля 1460 года. Затем последовала казнь Дана. В романе она описана немного не так, как о ней говорят исторические источники. Источники утверждают, что Дану сначала дали посмотреть на могилу, в которой он будет похоронен, а затем Дан, ещё живой, присутствовал на собственном отпевании, и только затем состоялась казнь. Есть основания полагать, что Дракула сначала хотел похоронить Дана заживо, но затем передумал.

Казнь бояр Раду и Шербана, возможно, проходила по-другому. Они могли погибнуть в битве Дракулы с Даном и оказаться на колах, уже будучи мёртвыми. Сохранилось венгерское письмо (письмо Блазиуса из Бартфы), где сказано: "Тот Дракулиа людей того воеводы Дана, которые, как известно, были убиты, не замедлил насадить на колья".

Ханадинум — т.е. Чанад, одна из старейших областей Венгерского королевства. Сейчас земли Чанада разделены румыно-венгерской границей, проходящей по реке Муреш (Марош). На этих землях есть несколько населённых пунктов с названием Чанад: Ченад, Мадьярчанад (досл. "венгерский Чанад"), Чанадпалота (досл. "Чанад-Дворец").

Государственное собрание — средневековый парламент Венгерского королевства. Королю требовалось одобрение парламента по целому ряду вопросов венгерской политики, иначе приказы короля по данным вопросам не имели законной силы.

Также возможен вариант перевода "и в ущерб христианам весьма большой".