Перевод с английского А. Атаровой

Художественное оформление Я. Клыга

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© R-i-s-e, rosadu / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru

Наверху, словно призраки, собрались темные тучи.

Большинство людей были облачены в траурный серый цвет. Их головы были опущены в знак уважения, голоса приглушены. Даже самые маленькие дети без вопросов вели себя тихо.

То была честь, которую они оказывали своему недавно почившему императору. Честь, вызванная их высочайшим почтением и непоколебимой любовью. Девушка не чувствовала в своем сердце ни почтения, ни любви.

Тем не менее она хранила молчание. Притворялась, что тоже следует общему настроению, хотя ее кулаки прижимались к бокам. Краем глаза она наблюдала, как похоронная процессия движется по затихшим улицам Инако. Как с мрачного серебристого неба начал накрапывать мелкий дождь. Вскоре ее плетеные сандалии намокли. Ткань ее простых штанов прилипла к икрам.

Ее левая рука еще крепче сжала камень в кулаке.

Барабаны, отбивающие ритм процессии, приближались, их низкий гул отдавался в ее ушах. Пронзительная мелодия хитирики[1] пробивалась сквозь нарастающий шум дождя.

Когда императорская гвардия, стоящая вдоль дороги, обратила свои взоры на толпу, люди поспешно склонили головы, опасаясь, что их могут наказать за малейшее проявление неуважения. Те, кто находился рядом с девушкой, поклонились еще ниже, когда в поле зрения показалась поминальная табличка, возглавляющая процессию. Струйки дыма от благовоний из агарового дерева наполнили воздух ароматом горящего кедра и теплого сандала. На каменной поверхности таблички были выгравированы имена многих прошлых императоров – умерших небесных повелителей клана Минамото.

Девушка не поклонилась. Она продолжала держать голову высоко. Уставилась на поминальную табличку.

Если ее поймают, это будет равносильно смертному приговору. Это станет верхом неуважения, пятном позора на ее семье и всех тех, кто последовал за ними. Но честь никогда не имела для нее большого значения.

Особенно перед лицом несправедливости.

В последний раз девушка сжала пальцами камень. Обтерла потную ладонь о его шероховатую поверхность. Прицелилась.

И запустила камень в поминальную табличку.

С резким треском он ударил в центр серого камня.

Оглушительная тишина опустилась на толпу, когда те, кто нес табличку, на мгновение покачнулись. Они с ужасом наблюдали, как табличка упала в грязь, разбиваясь на осколки.

Одинокий крик возмущения превратился во множественный рев. Хотя никакая потерянная любовь не связывала почившего императора и жителей района Ивакура, этот поступок стал оскорблением самих богов. Самураи, охранявшие процессию, пришпорили лошадей и рванули в толпу. Нечто похожее на коллективное заикание пронеслось по толпе, и этот звук был похож на низкий гул потревоженного улья перед атакой. Дрожащие пальцы указывали во все стороны, сыпля обвинениями везде и всюду.

Но девушка уже пришла в движение.

Она бросилась в тень за маленькой аптекарской лавкой. Ее руки дрожали от пульсирующей под кожей энергии, когда она натянула маску на нижнюю часть лица. Затем девушка ухватилась за край соснового карниза и уперлась ногой в стену, испачканную штукатуркой. С молниеносной точностью она запрыгнула на черепичную крышу.

Крики снизу становились все громче.

– Это он.

– Это тот, кто бросил камень.

– Вон тот мальчик!

Девушка с трудом подавила улыбку. Но сейчас у нее не было времени на такую роскошь, как эмоции. Летящими шагами она метнулась к гребню крыши, затем соскользнула по наклонной черепице с другой стороны. Справа донесся стук копыт, погнав девушку к крыше слева от нее. Она перепрыгнула через зияющее пространство между двумя зданиями и сгруппировалась. Но даже при всех этих предупредительных мерах болезненная дрожь пробежала от ее пяток вверх по позвоночнику.

Когда она перелетела над изогнутыми плитками, зацепившись ступнями за их влажную поверхность, мимо ее уха просвистела стрела. Подобно водопаду девушка скользнула к краю крыши и упала в тени внизу.

Мгновение прошло в раздумьях. Ее грудь тяжело вздымалась, когда она сделала один вдох. Второй. Она должна уйти дальше. Моргая от дождя, девушка бросилась в переулок, огибая брошенную тележку с капустой.

Внезапно слева от нее послышались бегущие шаги.

– Вон он.

– В переулке рядом с кузницей!

Сердце грохотало в ушах, когда она метнулась за угол, топот приближался. Спрятаться было негде, кроме бочки с дождевой водой, стоящей у стены полуразрушенной кузницы. Если она задержится еще хоть на мгновение дольше, ее поймают.

Оглянувшись по сторонам, девушка приняла быстрое решение. Проворная, как кошка, она прислонилась спиной к деревянному столбу и оттолкнулась один раз, второй. Ее тело задрожало от усилий, когда она втиснула ногу в изгиб опорной балки. Затем девушка извернулась, вжимаясь плечами в грубую солому подбрюшья крыши.

Ее взгляд затуманился от страха, когда внизу, прямо под ней, показался солдат. Если бы он посмотрел вверх, то все было бы кончено. Солдат огляделся, а затем поставил ногу в сандалии на бочку с дождевой водой. Та с глухим стуком упала набок, дождь внутри ее в запоздалом всплеске смешался с грязью на земле. Разочарование сорвало резкий выдох с губ солдата.

Вслед за ним в небо вонзился неразборчивый яростный крик.

По мере того как гнев солдата рос, девушка крепче вжималась в крышу, усилие напрягало все ее тело. Ей повезло, что ежедневные тренировки сделали ее стройные конечности такими гибкими. Заставили ее прочувствовать каждый мускул, каждое движение. Она задержала дыхание, не смея пошевелить ни пальцами, ни ступнями.

Солдат в последний раз пнул бочку, прежде чем выбежать обратно на улицу.

Прошло несколько мгновений, прежде чем девушка наконец позволила себе расслабиться. Позволила своему телу найти более удобное положение. Она оставалась в тени, пока звуки погони не растворились в грохоте дождя. Затем с нарочитой осторожностью она потянулась к деревянному столбу и с приглушенным стуком опустила ноги в грязь. Девушка выпрямилась, снимая маску с лица.

Но стоило ей повернуться к выходу, как дверь, ведущая в закрытую часть кузницы, скользнула в сторону. Вздрогнув от звука, девушка уронила маску в грязь.

Перед ней стояла женщина с поседевшими висками и неумолимым взглядом.

Хотя лицо девушки осталось безмятежным, ее сердце дрогнуло в груди.

Судя по возрасту, эта женщина могла бы быть ровесницей ее матери. Если бы она крикнула хоть слово, девушку бы поймали. Страх приковал ее к месту. Девушка молчала, когда женщина вдруг медленно выдохнула, ее глаза сузились в понимании.

Затем она дернула подбородком влево, указывая девушке путь к отступлению.

С благодарностью поклонившись, она исчезла под дождем.

Она бесчисленное количество раз возвращалась назад, петляя по мокрым от дождя улицам района Ивакура, – гарантируя, что никто не сможет раскрыть ее путь по следам. Когда она подошла к арочному каменному мосту и перешла по нему в рощицу белоснежных кизилов и бледно-розовых сакур, ее походка изменилась. Плечи опустились, а шея вытянулась. Это произошло машинально, стоило запаху цветущего ночью жасмина ударить ей в ноздри.

Но все же она избегала всех главных дорог, кроме моста. Скрывшись под дождем из умирающих лепестков, она остановила дзинрикисю[2] и забралась под его изношенный парусиновый навес. Ее ресницы дрожали, а губы приоткрылись, беззвучно считая каждый ее вдох.

Ити.

Ни.

Сан.

Си[3].

Затем девушка подняла подбородок. Ловкими движениями она поправила свою растрепанную одежду, приведя ее в полный порядок. Она распустила пучок на макушке и превратила его в элегантную прическу. Подобно одаренной мастерице перевоплощений, которой ее научили быть, девушка превратилась из дерзкого юноши в сдержанную загадку. Когда она наконец прибыла к воротам чайного дома, она дважды постучала, сделала паузу, а затем быстро ударила костяшками еще пять раз. Послышалось шарканье ног и шепот из-за ворот, а затем они распахнулись.

Хотя эти слуги знали, что нужно отпереть дверь после этой серии стуков, никто не встретил девушку, как она и просила. Потому никому из них не придется лгать о том, что они видели ее. Неудача девушки не стоила жизней всех здешних молодых женщин, а цена за хранение ее секретов была слишком высока.

Она прошла по полированным камням сада мимо журчащего ручья и трех его миниатюрных водопадов и окунулась в музыку звенящего смеха и ритмичного сямисэна. Затем она проплыла мимо элегантного сада с бонсай и обогнула чайный павильон, выходя к небольшому зданию неподалеку. У раздвижной двери с замысловатой резьбой ждала ее верная служанка Кирин с кувшином чистой воды в руках.

Кирин поклонилась. Девушка ответила тем же.

Когда девушка сняла сандалии, веснушчатая служанка толкнула раздвижную шелковую дверь, ведущую в комнату, вдоль стен которой стояли два больших сундука тансу[4] из красного кедра, обитого черным железом. Девушка переступила через высокий порог и уселась перед полированной серебряной поверхностью, находившейся за рядами изысканной косметики и стеклянных флаконов.

Она уставилась на свое отражение. На изящные линии лица. Те самые, что так хорошо скрывали ее в этих стенах.

– Не хотите ли принять ванну? – спросила Кирин.

– Да, пожалуйста, – ответила девушка, не отводя взгляда.

Служанка снова поклонилась и развернулась, чтобы уйти.

– Кирин? – девушка повернулась. – В мое отсутствие ничего не доставляли в окия?[5]

– Мне очень жаль, – Кирин покачала головой, – но сегодня для вас не было сообщений, Юми-сама.

Асано Юми кивнула. Вернула взгляд к зеркалу.

Ее брат Цунэоки скоро найдет ее. Она была в этом уверена. После того как Оками сдался в лесу три дня назад, она и Цунэоки больше не могли позволить себе бездельничать, мечась между тенями и оставляя за собой шепот. Не могли они и дальше позволять своему болезненному прошлому определять ход их будущего. Это правда, что старший брат Юми ранил ее. Ранил глубоко. Этой его ложью о том, кем он был. Его слепым упорством, что только он один владел ответами. Что он один имел право делать выбор.

Хотя его выбор всегда оставлял Юми в одиночестве и в стороне.

Много лет назад небрежность Цунэоки заставила Юми взобраться на стены своей надушенной тюрьмы и полететь над изогнутыми черепицами. Упрямое самомнение ее брата дало ей крылья. Которые помогли ей летать везде и всюду.

Юми рассеянно поигрывала алебастровой крышкой баночки, наполненной пчелиным воском и измельченными лепестками роз.

Ее брат носил свои улыбки так же, как она носила эти краски. Ухмыляющаяся маска, чтобы скрыть ярость и разбитое сердце. Их мать говорила, что они должны быть осторожны с масками, которые они выбрали носить. Потому что однажды эти маски могут стать их лицами. Слыша это предупреждение, Цунэоки часто косил глазами и скользил языком по оскаленным зубам, как змея. При виде этой гримасы Юми постоянно сгибалась пополам от смеха. В детстве ее брат всегда смешил ее. Всегда заставлял ее верить.

Пока все это не кончилось, как пламя, погасшее на ветру.

Крышка со звоном скользнула, падая мимо баночки и вырывая Юми из ее мыслей. Она снова встретила свой взгляд в зеркале.

Моргнула в ответ на намек на слезы в уголках глаз. Сжала челюсти.

Пришло время клану Асано начать вершить свое правосудие.

Правосудие, которое ждало десять лет.

Юми снова подумала о камне, который сегодня держала в руке. Хотя все произошло только сегодня утром, казалось, что это было в другом мире. Она вспомнила крики возмущения из толпы. Они посчитали ее действия глупыми. Но лишь потому, что они боялись и построили всю свою жизнь на этом страхе. Пришло время выжечь его изнутри. Ударить по самому его основанию.

И Юми начала с камня. Звук, с которым он ударился о поминальную табличку императора, отдавался в ее ушах. Первый из многих будущих боевых кличей.

Она все еще чувствовала его шершавую поверхность на своей ладони.

Пришло время клану Асано восстановить справедливость в Империи Ва.

Или умереть в попытке.

Возле ветхой кузницы в районе Ивакура патрулирующий пехотинец наткнулся на черную маску, почти утонувшую в грязи.

Ярость затуманила его зрение. Но быстро сменилась страхом. Он искал здесь раньше. Свидетельство его усилий – опрокинутая бочка для дождевой воды – насмехалось над ним, с каждым мгновением погружаясь все глубже в грязь. Если кто-нибудь обнаружит, что он позволил мальчишке в маске ускользнуть, солдат будет наказан. Быстро и безапелляционно.

Он шевельнулся, чтобы засунуть маску в рукав, но тут его внимание привлекли признаки жизни. За грязным экраном из рисовой бумаги в задней части кузницы мигнул фонарь. Глаза солдата сузились. В четыре шага он подскочил и ногой выбил хлипкую дверь из бумаги и дерева.

За столом сидела женщина с маленьким ребенком, склонившись над свитком мятого пергамента. Она учила сына читать. Женщина выглядела измученной и изможденной, а у мальчика, стоявшего на коленях перед низким столиком, глаза блестели, как смазанное олово.

Без колебаний женщина заслонила сына, прикрывая его своим телом как щитом. Она взглянула на грязную маску в руке солдата, ее опущенные глаза расширились. Всего на краткий миг, но солдат заметил его.

Это не было выражением удивления. А скорее понимания.

Признания.

Это мгновение ясности определило следующее решение солдата. Никто не узнает, что он позволил мальчику в маске – предателю, который осмелился бросить камень в похоронную процессию императора, – сбежать.

Взмахом меча солдат устранил причину своего беспокойства. Заставил одним ударом замолчать женский голос. Глядя, как мать безжизненно рухнула на утоптанный земляной пол, мальчик задрожал, его оловянные глаза наполнились слезами.

На мгновение вдоха солдата охватила неуверенность.

Нет. Он не отнимет еще и эту маленькую жизнь. Маленькую жизнь, которая когда-нибудь сможет послужить делу их божественного императора, возможно, даже лучше, чем он сам.

Поэтому солдат поднес палец к губам. Доброжелательно улыбнулся. Милосердие, которое растопило последние оставшиеся следы вины. Затем он взъерошил волосы мальчика и стряхнул кровь со своего клинка, прежде чем уйти тем же путем, которым пришел.

Войдя в сгущающуюся тьму за старой кузницей, солдат поднял подбородок. Облака клубились над головой, заставляя его желудок сжиматься, как будто он побывал в битве. Возможно, с его стороны было бы мудро послать кого-нибудь чуть позже проверить, как там мальчик в кузнице. Другую женщину, быть может. Кого-то…

Его брови нахмурились.

Нет. Мальчик был не его заботой. В возрасте этого мальчика солдат уже заботился о себе и двух младших сестрах. У мальчика, несомненно, была семья. В конце концов, не могла же его мать работать в кузнице. Просто смешно! Женщина, работающая на наковальне. Раздувающая мехи. Выковывающая меч!

Солдат хмыкнул себе под нос. Мягкий смех разрастался громче, когда в его животе туго скрутился узел. Когда низкий гул загудел в его барабанных перепонках.

Его смех превратился в кашель.

Кашель, от которого перехватывало дыхание.

Солдат согнулся пополам, упираясь ладонями в колени. Его затрясло, когда он изо всех сил попытался вдохнуть воздух. Дрожь охватила все тело, пока не содрогнула саму его душу. Гул разливался вокруг него, звеня в ушах. Принуждая опуститься к земле.

Последнее, что он запомнил, была маска, покрытая коркой темной грязи.

Лиса с желтыми глазами рядом с опрокинутой бочкой наблюдала, как пехотинец рухнул на улицах района Ивакура и закорчился в грязи, разевая рот в беззвучном крике.

Она медленно ухмыльнулась. Со знанием дела. Ее мрачная задача была выполнена. Ее темная магия расплелась над землей.

Затем она исчезла в вихре дыма.

Это был сюжет из истории, которую она когда-то слышала.

Девушка в Золотом замке, на своем законном месте. Обрученная с сыном любимой супруги императора. Принесшая честь клану Хаттори.

Душистая вода в деревянном фуро[6] была такой же, как дома. Словно теплый шелк, скользящий по ее коже. Чужие руки, растирающие плечи и спину Марико, двигались почти так же, как дома, – без жалости, пока ее бледная кожа не засияла, как у новорожденного: розовая, влажная и безупречная. Служанка, брови которой сошлись на переносице в застывшем навеки осуждении, расчесывала ее волосы инкрустированным перламутром гребнем – почти так же, как ее няня, когда Марико была помладше.

Все чувствовалось как что-то знакомое.

Но хотя Марико сейчас ни в чем не могла быть уверена, это она знала наверняка – ее жизнь никогда не будет прежней.

Под бдительным присмотром ее брата они прибыли в Инако прошлой ночью. В столицу, окутанную трауром. Чьи улицы были наполнены шепотом. Сегодня были похороны их императора, его смерть была внезапной, окутанной паутиной подозрений. Поговаривали, что плач императрицы после обнаружения тела был слышен во всех семи мару. Он разнесся даже за железные с позолотой ворота замка. Она кричала, что это было убийство. Выплескивала свою ярость на всех вокруг, обвиняя их в предательстве. Потребовалась целая стая служанок, чтобы успокоить ее и помочь дать волю слезам.

Пока не затихли последние всхлипы смирения.

Но за этой приглушенной напряженностью кипело что-то зловещее. Прошлой ночью, когда вторые ворота, ведущие в замок, со скрипом закрылись за ними, воздух вокруг Марико замер. Испустил последний вздох слабый ветерок, дувший за экраном ее норимоно. В небесах прокричала сова, и ее крик эхом отразился от каменных стен.

Как бы предупреждая ее.

Предупреждая, что здесь, в Инако, у Марико не будет времени на передышку. Но она и не желала ее. Она бы и не позволила себе ничего подобного.

Глубоко в недрах этого замка последний в роду прославленных сёгунов ждал неминуемой гибели: последнего суда столицы. И ложь, в которую был облачен этот город, – ложь, укутанная в шелка и сталь, – мерцала прямо под поверхностью, готовясь принять форму. Какой бы ни была цена, Марико превратит ее в то, чем она была с самого начала.

В правду.

Она стиснула зубы. Готовясь к предстоящему бою. Он будет не похож ни на что, к чему ее готовили Оками и Черный клан в лесу Дзюкай. В этом бою в ее распоряжении не будет оружия из дерева, металла и дыма. Вместо этого она будет вооружена только своим умом и храбростью. Это будет именно та битва, к которой она неосознанно готовилась с самого детства, сражаясь со своим братом Кэнсином.

Битва ума против мускулов.

Здесь, в Инако, броня Марико будет состоять не из закаленной кожи и украшенного шлема. Это будут духи и пудра на лице. Ей придется заставить принца Райдэна – своего жениха – поверить ей. Он должен увидеть в ней несчастную жертву, а не злодейку, пошедшую на все по своей воле.

«Хотя я и планирую стать злодейкой во всех смыслах этого слова».

Пусть даже у Хаттори Марико заберут все, даже ее жизнь, она не позволит тем, кого она любила, стать добычей тех, кто хотел их уничтожить. Она узнает правду о том, кто замышлял убить ее в тот день в лесу. Почему они пытались взвалить вину за это на Черный клан. И какая причина лежит в самой глубине их заговора.

Даже если за покушением стояла сама императорская семья.

Даже если ее собственная семья может оказаться в опасности.

От этой мысли по ее коже пробежали мурашки, как будто вода в фуро неожиданно обратилась в лед.

Выбор Кэнсина был сделан задолго до того, как он вошел в лес Дзюкай, неся их фамильный герб рядом с гербом императора. Еще до того, как он заставил солдат стрелять по своей единственной сестре, обрушив на нее ливень из огня и пепла. Он был самураем, а самурай следовал приказам своего господина до самой смерти. Самурай не задавал вопросов.

Его клятва была одним из символов непоколебимой веры.

Но время, проведенное Марико с Черным кланом, научило ее, чего стоит эта слепая вера. Она отказывалась ставить имя Хаттори на один уровень с этой ленивой столичной знатью. С той самой знатью, которая только и делала, что набивала свои карманы и наращивала влияние за счет угнетенных. За счет тех, кого они должны были защищать. Как та пожилая женщина, которая заботилась о детях в приходе Ивакура, что зависела от поддержки Оками и Черного клана.

«Защищу».

Марико прижала колени к груди, пряча сердце, не давая укорениться самым худшим из своих опасений.

«Что, если Оками уже мертв?»

Она крепче сжала колени.

«Нет. Он не умер. Этого не может быть. Они захотят устроить представление из его казни».

«И когда они это сделают, я буду рядом и защищу его».

Сама мысль о том, что у Марико были силы защитить того, кого она любит, казалась странной. Раньше она никогда не могла подобрать правильных слов. Никогда она не умела использовать правильное оружие. Но сама изобретательность может стать оружием во всех ее проявлениях. Ее разум может быть мечом. А голос – топором.

Ее ярость может разжечь пламя.

«Защищу».

Марико никогда не позволит Оками – юноше, укравшему ее сердце темной ночью глубоко в чаще шумящих деревьев, – потерять все, за что он сражался. И она не позволит себе потерять то, что она любит. Она наблюдала из теней, как Кэнсин позволил солдатам отправиться по ее следам в лесу Дзюкай. Чувствовала боль от предательства брата с каждым его вопросительным взглядом. Она прикусила язык, когда эти самые солдаты заставили Оками опуститься на колени в грязь и сдаться. Как они издевались и высмеивали его с высоты своего роста.

Марико сглотнула, горечь переполнила ее горло.

«Это больше не повторится. Я защищу тебя, чего бы мне это ни стоило».

– Взгляните на свои ногти, – размышления Марико прервала служанка, морщины на ее лбу стали еще глубже. Ее осуждение вызвало новые воспоминания из детства девушки. – Вы как будто всю жизнь выкапывали из грязи камни. – Она цокнула языком, продолжая изучать пальцы Марико. – Это руки госпожи или посудомойки?

Перед глазами Марико все поплыло, когда она посмотрела на свои покрытые ссадинами костяшки. Перед ее мысленным взором возникла еще одна пара рук, и те мозолистые пальцы переплелись с ее. Соединились в одно целое.

Чтобы стать сильнее.

«Оками».

Марико моргнула. Привела хаос своих мыслей во что-то целостное. Она прикусила губу и раскрыла пошире глаза.

– Черный клан… они заставляли меня заниматься грязной работой. – Ее голос звучал тихо. Блекло. Именно так, как ей требовалось.

Служанка фыркнула в ответ, на ее лице все еще было написано сомнение.

– Тут не иначе как помощь магии потребуется, чтобы исправить этот ущерб. – Ее слова были такими же резкими, равнодушными к притворной робости Марико. Странно, хотя упрек этой женщины ни в коей мере не был утешительным, он все же немного согрел Марико. Он напомнил ей тихое, вездесущее ворчание ее матери.

«О нет. Только не это».

Поведение служанки напомнило ей о Ёси.

При мысли о ворчливом добродушном поваре у Марико не на шутку заслезились глаза.

Служанка уставилась на нее с поднятыми бровями.

Но на этот раз осуждение пожилой женщины вызвало у Марико совершенно иную реакцию.

Гнев забурлил под ее кожей. Она отдернула руку и отвела взгляд, как будто испугалась. Устыдилась. Суровое лицо служанки дрогнуло. Как будто стыд Марико она могла понять и принять. Когда она снова взяла руку Марико в свою, ее прикосновение было осторожным. Почти нежным.

А Марико тем временем пыталась обуздать свой гнев, и мысль проскользнула в ее голове:

«Мой страх, даже притворный, кажется убедительнее в сочетании с гневом».

Одна из девушек, помогавшая грубой служанке, поклонилась возле деревянной ванны, прежде чем поднять с пола ворох грязной потрепанной одежды.

– Моя госпожа, я могу избавиться от этого? – Ее круглое лицо и нос пуговкой сморщились от отвращения.

Это была одежда, которую Марико носила в лесу Дзюкай, когда притворялась мальчишкой. Она отказывалась избавиться от выцветшего косодэ и штанов, даже несмотря на настояния Кэнсина. Это было все, что у нее осталось. Ее глаза расширились, заставляя лицо, как она надеялась, принять печальное выражение. Марико покачала головой.

– Пожалуйста, постирайте их и сложите в комнате. Несмотря на то что я больше всего хочу забыть о том, что со мной произошло, важно иметь хоть одно напоминание о последствиях неправильного поворота в жизни.

Ворчливая старая служанка фыркнула в ответ на ее слова. Другая девушка схватила руку Марико и принялась тереть под ногтями щеткой из щетины из конского волоса. Пока та была занята делом, служанка с круглым лицом и носом пуговкой добавила в воду ароматные масла и бросила свежие цветочные лепестки. Масло поблескивало вокруг Марико, как угасающая радуга. Лепесток приклеился к внутренней стороне ее колена. Она опустила ногу под воду и смотрела, как лепесток уплывает.

Это зрелище напомнило ей о том, что сказал старик в таверне в ту ночь, когда она впервые встретила Черный клан, одетая как мальчишка. Он сказал ей, что она похожа на воду. Тогда Марико резко отвергла его слова. Вода была слишком текучей и изменчивой. А ее мать всегда говорила, что Марико похожа на землю – бесконечно упрямая и прямолинейная.

«Сейчас мне больше, чем когда-либо, надо стать водой».

Марико задумалась о том, что стало с Черным кланом после того, как Оками сдался ее жениху. Задалась вопросом, как Ёси, Харуки, Рэн и все остальные перенесли этот страшный удар. Всего три ночи назад они узнали, что их главарь годами обманывал их. Что на самом деле он не был сыном Такэды Сингэна. Что юноша, за которым они следовали почти десять лет и которого называли Ранмару, оказался сыном Асано Наганори. Что он взял на себя роль Такэды Ранмару, чтобы защитить своего лучшего друга и загладить вину за предательство отца – предательство, которое разрушило обе их семьи. Что настоящее имя этого юноши было Асано Цунэоки.

Что всех их обманули.

А жених Марико – принц Райдэн – покинул лес с добычей, достойной того, чтобы преподнести ее на могильный холм своего отца.

С настоящим сыном Такэды Сингэна, последнего сёгуна Ва: Оками.

Ненависть вспыхнула и быстро погасла в груди Марико. Чувство вины свернулось в ее желудке. Она посмела сидеть в ванне с ароматной водой, позволяя полировать свою кожу и расчесывать до блеска свои волосы, в то время как судьба тех многих, кто был ей дорог, была неизвестна.

Она сделала успокаивающий вдох.

Это было необходимо. Это была причина, по которой она попросила Кэнсина отвезти ее в Инако. Если Марико собиралась привести в исполнение свой план, придуманный за время пути из леса Дзюкай в столицу, она должна была заполучить власть. Должна найти способ освободить Оками. Должна убедить своего жениха, что она – именно та влюбленная глупая девушка, которую он, несомненно, желал бы видеть своей невестой. Затем, как только она завоюет некоторое доверие, она сможет найти способ начать передавать информацию вовне. Тем, кто боролся за то, чтобы изменить будущее столицы и восстановить справедливость для ее жителей.

Тем, кто хотел свергнуть зло с его хваленого пьедестала.

– Встаньте, – резко потребовала служанка.

Уважение к старшим – вне зависимости от статуса – заставило Марико беспрекословно подчиниться свирепой женщине. Она позволила ей отвести себя к самому большому зеркалу из полированного серебра, которое она видела в жизни. Ее глаза расширились при виде отражения своего обнаженного тела.

Время, проведенное в лесу Дзюкай, изменило Марико и внешне. Углы ее лица обострились. Она стала тоньше. То, что раньше было стройным, теперь стало отточенным. Мышцы, о существовании которых она не подозревала, двигались, когда она шевелилась, словно рябь на поверхности пруда.

Она стала сильнее во многих отношениях.

Пожилая служанка снова цокнула языком.

– Вы тонкая как тростинка. Ни один мужчина не захочет ласкать кожу да кости, и уж тем более такой, как принц Райдэн.

Марико снова захлестнуло желание огрызнуться. Несмотря на то что причин презрения служанки она толком не понимала, она подозревала, что эта пожилая женщина считала девушку, жившую среди разбойников, недостойной выйти замуж за члена императорской семьи. Не заслуживающей внимания принца. Правда вспыхнула огнем внутри ее. Она была кем-то большим, чем просто объектом желания мужчины. Но в этом конкретном случае служанка была права. Ей действительно надо больше есть, если она собиралась сыграть свою роль правильно.

«Будь водой».

Марико улыбнулась со сжатыми зубами. Позволила своим губам дрогнуть, будто она ужасно устала. Ослабла.

– Ты права. Пожалуйста, сделай все, что в твоих силах, даже если потребуется магия, чтобы вернуть меня к моему прошлому «я». Помоги мне стать женщиной, которая могла бы понравиться принцу. Больше всего на свете я хочу забыть все, что со мной случилось. – Она изо всех сил постаралась вытянуться. Старалась выглядеть гордой.

Хотя морщины на лице служанки стали глубже, она кивнула:

– Меня зовут Сидзуко. Если вы будете делать так, как я говорю, возможно, мы сможем исправить последствия этого… несчастья.

Марико скользнула руками в предложенный ей шелковый нижний халат.

– Сделай меня достойной принца, Сидзуко.

Сидзуко фыркнула и кашлянула, а затем махнула другим служанкам выйти вперед. В их руках были рулоны блестящей ткани. Стопки парчи и расписного шелка, завернутые в листы прозрачной бумаги. Подносы с украшениями из нефрита и серебра и черепаховыми гребнями.

Марико провела кончиком пальца по тонкой серебряной шпильке. Вспомнила, когда в последний раз держала подобную в руке.

В ту ночь, когда она проткнула глаз мужчине за то, что тот напал на нее.

Марико знала, что ей нужно делать. Ради тех, кто ей дорог, ей нужно было казаться высокой и гордой.

И несчастной.

Она заговорила почти шепотом, как будто ее слова были не чем иным, как запоздалой мыслью:

– Императорской семье потребуется, чтобы я выглядела такой же сильной, как они.

«Так же как и им это понадобится».

Потому что у Хаттори Марико был план.

И эта недовольная старая женщина уже подарила ей первую часть головоломки.

Между ними были сложные отношения.

Построенные на каркасе из ненависти, сложившиеся на фундаменте обмана. Отношения, корнем уходившие в интриги двух молодых матерей, которые воспитывали своих сыновей так, чтобы те разделили их взаимную неприязнь, пока сами женщины соперничали за внимание скучающего императора. Ждали, пока он одарит их своей благосклонностью.

Одна из матерей была хороша в этой игре, но она вступила в нее с явными и скрытыми преимуществами. Стройная сильфида, еще много лет назад покорившая сердце будущего императора. Женщина, коварство которой превосходило ее красоту. Колдунья с магией, текущей по ее венам. Она воплотила его мечты в реальность. Научила общаться с разными существами и собирать секреты в тенях. Женщина, показавшая ему, что такое любить и быть любимым. Канако, родившая первенца императора – Райдэна. Канако, которая была низведена на второе место в жизни императора, несмотря на господство в его сердце.

Другая женщина была навязана императору долгом и семьей. Она – со своим приданым в миллион коку – тяготила его, охотилась на него, уводя прочь от его истинной любви. Но он заставил ее заплатить за это. В течение многих лет императрица Гэнмэй правила лишь одиноким курятником хихикающих приспешниц, хотя ей и посчастливилось родить наследного принца, Року.

Эти две женщины воспитывали своих сыновей так, чтобы они возненавидели друг друга.

Но несмотря на все усилия их враждующих матерей, между сводными братьями образовалась неожиданная близость.

Весной на своем десятом году Райдэн сломал ногу, упав с лошади. Пока его рана заживала, малыш Року украдкой носил для него сладости, спрятанные в шелковом рукаве его кимоно. Затем – когда Року в одиннадцать лет заболел опасной для жизни болезнью – уже Райдэн сидел у его постели, рассказывая похабные истории, которых Року еще не понимал.

Но младший брат все равно смеялся над ними.

Их матери продолжали шептать им и хмуриться, глядя на то, как мальчики делятся улыбками, но два брата крепко привязались друг к другу, соединив себя прочной дружбой. То, что началось как осторожное детское доверие, со временем переросло в прочные узы. Но все равно те, кто нашептывал им, часто задавались вопросом, не придется ли сводным братьям столкнуться с настоящим испытанием их связи.

Противостояние силы и права.

Бык против крысы. Один – трудолюбивый, другой – сообразительный. Две стороны одной и той же незаконченной медали.

Этой ночью два сына императора Минамото Масару стояли рядом в луче света от потрескивающих факелов в самом низу замка Хэйан. Тот, что повыше, – старший брат – прислонился к каменной стене, его полированная броня отражала яркие языки пламени. Младший брат – пониже и похитрее – медленно вышагивал перед каменной лестницей, спускавшейся в темноту; его шелка казались чистыми и блестящими даже в самых темных уголках замка.

– Райдэн, – произнес новоиспеченный небесный повелитель Ва, замерев спиной к брату.

Райдэн насторожился и оттолкнулся от стены.

– Да, мой повелитель.

– Я знаю, что у тебя есть вопросы.

На лице старшего брата появилось задумчивое выражение.

– Больше опасения, чем вопросы.

– О, но ты забываешь: опасения – это удел неуверенных. – Року улыбнулся себе под нос, все еще стоя спиной к брату. – А вопросы для невоспитанных.

Холодный смех Райдэна прорезал тишину.

– Полагаю, я заслужил это. Отец был бы горд, услышав, что ты напоминаешь мне об этом.

– Хоть он и во многом ошибался, у нашего отца всегда было наготове резкое замечание. – Року развернулся, глядя на старшего брата. – Но я не заинтересован в том, чтобы кто-то открыто бросал вызов мне, брат. – В его тоне звучало предупреждение, черты лица застыли в напряжении.

Райдэн скрестил руки на груди, закаленная кожа нагрудника скрипнула от этого движения.

– Я тоже не хочу бросать тебе вызов. Я лишь желаю избавить тебя от волнений.

– Тогда перестань быть их причиной. – Гладкий лоб Року сморщился. – Наш отец погиб при сомнительных обстоятельствах, и очень важно, чтобы мы узнали, кто несет ответственность за его безвременную кончину. Если я не покажу свою силу сейчас – не смогу утвердить свою власть над всеми, кто наблюдает за мной, как совы на охоте, – это навсегда ляжет тенью на мое правление. Необходимы решительные действия, и я ожидаю, что ты подашь пример своим непоколебимым послушанием.

С прямой спиной и гордо поднятым подбородком Року направился к каменной лестнице, чтобы начать спуск. Взметнулась рука, останавливая его. Одна из немногих рук, которой еще разрешалось безнаказанно прикасаться к нему.

– Ты веришь, что этот мальчишка виновен в смерти отца? – спросил Райдэн.

Року не ответил. Просто стряхнул с плеча руку своего сводного брата.

– Это ниже твоего достоинства, Року, – мягко сказал Райдэн.

Молодой император изогнул бровь в немом предупреждении.

Улыбка озарила одну сторону лица Райдэна.

– Мой повелитель, – поправился он и склонился в поклоне.

– Для истинного лидера встретиться лицом к лицу с его врагом никогда не ниже его достоинства. – Року сделал еще один шаг вниз, и его брат поднял факел, освещая ему путь. Свет плясал по обитым деревом камням. – Я хочу посмотреть в лицо единственному сыну Такэды Сингэна и понять, что за кровь течет в его венах. Какой страх скрывается в его глазах. – Его улыбка была странно безмятежной, как лед, противостоящий завывающему ветру.

Райдэн спускался за ним, его попытки упорядочить слова и мысли были слишком очевидны.

– Если ты не веришь, что он виновен в смерти отца, зачем тебе что-то о нем знать? Просто прикончи его, и дело с концом.

– Я никогда не говорил, что считаю его невиновным, брат. Мальчишка вылез из своего укрытия через несколько дней после безвременной кончины императора.

– Совпадение. Мы вытащили его из леса.

– Я не верю в совпадения.

Мгновение прошло в тишине, прежде чем Року снова заговорил:

– Помнишь водный обелиск, который отец привез нам с запада, когда мы были маленькими?

– Механизм, показывающий время? Он сломался уже через два дня. Нас обоих наказали за это.

– Он не сломался. Я разобрал его.

Райдэн задумался на мгновение, прежде чем спросить:

– Ты хотел посмотреть, как он работает?

– Возможно. – Року взглянул на старшего брата. – Или, возможно, я хотел узнать, что у него внутри.

– Значит, тебе понравилось ломать его.

– Я никогда не был настолько инфантилен, брат, – тихо рассмеялся Року. – Мне легче контролировать что-то, когда оно разбито на части. Черный клан, сын Такэды Сингэна, любой враг, который увидит неудачи нашей семьи… – Его голос затих в пустоте, когда он сделал еще один шаг вниз.

Райдэн вздохнул, разочарование взяло верх над ним.

– Такэда Ранмару тебе не враг. Поверь моим словам: народные предания раздули репутацию мальчишки далеко за пределы разумного. – Его губы изогнулись в усмешке. – Большую часть этих десяти лет он прожил в лесу среди пьянчуг-простолюдинов. Он вор и бродяга. И ничего более.

Слова Року сорвались с губ, словно хлыст из тьмы:

– Этот бродяга – сын человека, который много лет препятствовал нашему отцу и бросал вызов нашей семье. Господин Сингэн возглавил последнее восстание на наших землях.

– Это не значит, что его сын тоже чего-то стоит. Я победил его, ни разу не направив на него меч. – Факел в правой руке Райдэна вспыхнул, когда мимо них пронесся порыв едкого ветра.

Не обратив на это внимания, Року продолжил с прежней спокойной улыбкой:

– Я уже говорил раньше: твое высокомерие не идет тебе на пользу, брат.

– Твое любопытство в этом вопросе тоже не пойдет тебе на пользу, мой повелитель, – сказал Райдэн. – Просто позволь мне убить его. Покончим с ним быстро и тихо.

Року сцепил руки за спиной.

– Даже если он окажется невиновным, из его смерти следует устроить зрелище.

– Что ж, отлично. Мы можем утопить его в бухте Эдо. Вверх ногами, как отец поступил с Асано Наганори. Или растянем его на крепостных валах, пока его руки не разорвутся.

– Позже, – согласился Року, – но не сейчас. Скосить сорняк не поможет. Нужно вырвать его с корнем. – Он закрыл глаза, как будто это движение могло очистить его разум. Внести ясность в его мысли. – Вот в чем ошибка нашего отца. Он не захотел вырывать предательское семя Такэды Сингэна. Он не нашел времени, чтобы разорвать своего врага на куски, и это привело к его смерти. – Его глаза вспыхнули, когда тень упала на его лицо, как грозовые тучи, собирающиеся над озером. – Я стану лучшим императором, чем наш отец. Я найду все эти сорняки до последнего и вырву их с корнем. – Последнее он произнес тихо, с оттенком угрозы.

Райдэн ответил ему с большой осторожностью:

– Возможно, ты прав, мой повелитель. Нельзя отрицать, что семья Такэда была проблемой с тех пор, как господин Сингэн поставил под сомнение замыслы нашего отца относительно империи. – Он резко вдохнул через ноздри. – Но возможно… если мы узнаем, как подчинить себе его сына или хотя бы склонить его на нашу сторону, мы сможем сделать то, что не удалось нашему отцу, и объединить наши земли.

Року посмотрел на своего брата, будто видел перед собой глупого ребенка. Того, к кому он питал теплые чувства.

– Объединить наши земли? – Черты его лица на мгновение застыли, с губ сорвался едкий смех. – Я знаю, в чем заключается моя сила. Но знаешь ли ты свою?

– Моя сила в служении и защите моего императора. – Холодный свет вспыхнул в глазах Райдэна. – И в отмщении тем, кто стремится нас уничтожить.

– Если ты хочешь защитить меня, брат, ты должен научиться контролировать окружающих. – Року одобрительно вздохнул. – Отмщение должно быть вовремя. Контроль – вот к чему я стремлюсь. Страх будет моим оружием.

На лице Райдэна отразилось понимание.

– Ты хочешь контролировать Такэду Ранмару с помощью страха.

Року кивнул.

– Сначала мы должны дать ему повод для страха – но не что-то настолько простое, как смерть. Нужно что-то глубже. И к этой задаче надо подойти с умом. Если я хочу, чтобы народ Ва безоговорочно уважал меня, я должен действовать по уму.

Райдэн задумался.

– Ты беспокоишься, что твои люди не будут уважать тебя? Будут, ты же их небесный повелитель. Это их долг и твое право.

– Нет, брат, – покачал головой Року, – уважение – это не дар. Его нужно заслужить. – С этими словами он ускорил шаг на последних каменных ступенях и остановился внизу. Дав глазам привыкнуть, он принялся бормотать, глядя на стену тьмы перед собой.

Словно призрак, из темноты появился человек. В его костлявых руках был небольшой деревянный сундучок, окованный тусклым железом. На первый взгляд казалось, что железо проржавело, но в воздухе витал намек на что-то куда более зловещее, похожий на запах меди, надолго оставленной под дождем. Мужчина поклонился, его капюшон с прожженными следами упал на лоб. Не говоря ни слова, Року жестом приказал мужчине следовать за ним.

Райдэн на миг задержался, на его лице отразилось смятение. Он взглянул на темноту перед собой, а затем повернулся к свету, оставляемому за спиной. Его взгляд уловил признаки движения на вершине лестницы.

Фигура его матери плыла вниз в дымке от факельного огня. Увидев его, она остановилась, ее голова склонилась набок, и распущенные волосы чернильным водопадом упали на одно плечо. Не говоря ни слова, она заставила струйки дыма от ближайшего факела скрутиться между ладонями и начала медленно вращать пальцами по кругу. По ее приказу под пальцами начали образовываться формы. В свете факела они затвердели и ожили, когда она дунула на них мягким потоком воздуха, направляя их к сыну.

Массивный бык копытами давил коварного грызуна.

Райдэн нахмурился, глядя на мать. В детстве ее магия очаровывала его. С ее помощью она воплощала в жизнь такие сказки, о которых другие дети могли только мечтать. Ее магия оберегала его от осуждения при дворе. Это была причина, по которой знать проявляла к нему уважение, несмотря на обстоятельства его рождения.

Этот страх перед магией его матери был формой контроля, ведь магия была редкостью. А магия, как у его матери? Она была еще реже. Такая магия даруется раз в поколение потерянными духами бесчисленных жизней этого мира.

Это была магия, которой он не обладал. Магия, которую Райдэн когда-то пытался понять, но лишь обнаружил, что у него это никогда не выйдет, потому что она не была предназначена ему.

Он не был благословлен талантом.

Раздражение отразилось на его лице. Он был прав, отвергнув совет матери. После секундного колебания Райдэн направился по стопам своего императора, отвернувшись от магии, что спасала в детстве.

Канако смотрела, как ее единственный сын исчезает в темноте внизу. Глубокая боль свернулась в ее сердце. Пронзила ее грудь и устроилась в животе, как ползучий угорь, затаившийся в камышах.

Она знала, что ее сын-воин не поколеблется в верности своему правителю, но все равно решила испытать его. Просто чтобы посмотреть, как он отреагирует. Чтобы узнать, не передумал ли он. Райдэн находился на том особом этапе жизни, когда он желал всего, думал, что знает все, и надеялся жить вечно. Иногда это приводило к непредвиденным последствиям.

Но время научило Канако, что ожидания редко сбываются. Смерть всегда забирала то, что ей причиталось. Единственное, что оставалось непоколебимо верным, – это сила. Сила, которая у тебя была. Сила, которую ты даешь.

Сила, которую ты скрываешь.

Верность Райдэна своему младшему брату текла, как река Камо, через центр столицы, разрезая город надвое. Возможно, Канако и ее сын время от времени будут стоять на противоположных берегах, но когда планы, которые она тщательно вынашивала в течение многих лет, наконец осуществятся, он без сомнений встанет рядом с ней.

Это правда, что Райдэн любил своего брата с завидной свирепостью. Но Канако была его матерью, и она многое потеряла, чтобы подарить ему все. Многое забрала у других, включая их умы, мысли и сердца.

Она не желала видеть, как он тратит все это впустую, особенно на сопливую крысу, одетую в желтый шелк.

Канако вздохнула и повернулась на месте. Края ее кимоно взлетели в воздух, поглощая ее, как увядшие лепестки, пока она не исчезла, не оставив после себя ничего, кроме следа своих духов.

То была ночь магии. Ночь, наполненная тайной, непостижимой энергией, пульсирующей в ее глубинах.

Обещанием и угрозой.

Все началось раньше, когда в воздухе собрался запах металла и мха. Последовавшая за этим летняя буря оживила все, до чего дотянулась, создав пышность облаков, которая сохранялась еще долгое время после того, как солнце окрасило их.

Обещание.

Вслед за первыми каплями дождя в небе сверкнула молния. С далеких гор донесся грохот грома.

Угроза.

Как и последние пять поколений, крепость Акэти Такамори стойко противостояла буре, непоколебимо служа клану Минамото. В конце концов, проливной дождь ничто по сравнению с муссонами, которые непременно нагрянут в ближайшие месяцы. Сегодня ночью гром и молнии странно противоречили безразличию дождя. Как будто угроза, исходящая от облаков, была осуществлена вполсилы.

По мере того как начинался дождь – его стук сливался с эхом стрекота насекомых и звуков роющих существ, – новый звук пронесся сквозь деревья на краю владений Акэти.

Из самых потаенных уголков тени начали выползать фигуры. Их углы и очертания, казалось, были созданы самой ночью. Каждый их шаг опускался на землю, как будто ими руководила чья-то невидимая рука. В старых сказках их назвали бы демонами, выползающими из леса, призванными под темнеющим небом. Эти истории со временем были забыты, точно так же, как и древняя магия являла себя все реже с каждым проходящим годом. Теперь остались только те, кто был рожден для этого искусства, и те, кто был готов рискнуть своей жизнью ради его приобретения. Они жили, чтобы вдохнуть в эти сказки правду.

Но это были не ожившие демоны леса. За исключением одного, это были мужчины. Их было по меньшей мере сорок. Одетые в черное, в масках, спешка гнала их сквозь тьму к подножью логова врага. Они низко пригнулись к земле и пошли через пологое русло ручья прямо к сложенным из камня стенам крепости Акэти, остановившись как один под ее нависающей тенью. Невидимая рука безмолвно разделила группу мужчин на две части. Одна половина присела на корточки, гуськом скользя к камышам у задних ворот, их синхронность была идеальной, их шаги казались непрерывной рябью. Если бы ночной ветер вдруг утих, единственными оставшимися звуками были бы натяжение веревки и шелест вытаскиваемых лезвий.

И короткие выжидательные вздохи.

Вторая половина мужчин двинулась вдоль стены в противоположную сторону. Они прижались спиной к каменной кладке, пока их предводитель – единственный демон в их рядах – изучал кладку наверху: выемки, образовавшиеся на поверхности, пустоты между камнями без раствора. Затем демон в маске издал крик, похожий на скворца, его сигнал четко и отчетливо пронесся сквозь ночь. Этому он научился у своего отца, Асано Наганори. Способности подавать сигнал и не быть обнаруженным.

Из кольца высоких теней на краю леса прицелился опытный лучник, его черный кожаный косодэ и сияющие глаза подчеркивали его движения. Первая стрела пронеслась сквозь тьму, со свистом устремляясь к цели. Ее стальной наконечник вонзился между сложенными камнями на расстоянии вытянутой руки над их головами.

Асано Цунэоки ухватился за стрелу. Проверил, выдерживает ли она вес. Затем грациозным движением взлетел вверх. Прежде чем его другая рука потянулась к следующему захвату, вторая стрела уже пролетела сквозь ночь и вонзилась в кладку как раз над первой. Стрелы продолжали лететь к стене, пока он двигался по крепостным стенам вверх, каждое его движение было неторопливым и выверенным, и сила демона помогала ему в этом, пульсируя в его венах. Того самого демона, который, если его оставить без присмотра в пятне лунного света, поднимался над землей в образе потустороннего существа: наполовину волка, наполовину медведя.

Достигнув вершины, Цунэоки глубоко вздохнул и затаился, подавляя желание восторжествовать. Их задача только началась. Хотя всего за четыре дня Черный клан уже изгнал двух верных подданных императора из своих земель, эта цитадель должна стать крепостью для его людей. Местом, где они смогут безопасно собираться и разрабатывать стратегию, как бы много времени на это ни потребовалось.

Более того, Цунэоки хотел эту крепость. В конце концов, Акэти Такамори был первым даймё, отвернувшимся от отца Цунэоки десятилетие назад. Первым, кто поджег цитадель Асано и с ликованием наблюдал, как она горит.

Теперь, спустя долгих десять лет, Асано Цунэоки вернет часть того, что потеряла его семья. Под ним во тьме сверкнула искра от кремня, ударившегося о камень. Окунутый в смолу наконечник стрелы вспыхнул пламенем, рассыпавшись множеством языков огня и образовав внизу ровный ряд.

В унисон люди Черного клана взметнули огненные стрелы вверх и выпустили их разом. Пылающие стрелы устремились к небу, застыли на жуткое мгновение, а затем перелетели через стену и вонзились в соломенные крыши с другой стороны.

За мгновение, за которое он успел лишь моргнуть, солома вспыхнула. Хриплые голоса и полусонные крики донеслись со двора Акэти. Жуткий вой прорезал тьму, как крик животного, пойманного в железную ловушку и наблюдающего, как его жизнь вместе с кровью медленно вытекает из зажатой конечности. Большинство людей вокруг крепости замерли в ожидании. Две фигуры в черном принялись карабкаться по стене, используя те же вонзившиеся в камень стрелы, чтобы подтянуть свой вес.

По мере того как пламя разгоралось, вой внутри все усиливался, и этот звук терзал темно-синее небо. Вторая группа мужчин, сидящих в камышах у задних ворот, в тревоге замерла, волосы на их затылках встали дыбом.

На вершине стены Цунэоки подал сигнал тем, кто внизу, наблюдая, как слуги Акэти с кувшинами и ведрами поволокли ноги к воротам. Очень скоро ничего не подозревающие люди внутри подняли железную решетку, и со скрипом открылся вход. Мужчины и женщины побрели к воде. Испытывая торжество от предстоящего успеха своего плана, члены Черного клана, притаившиеся поблизости, поднялись на ноги. Предвкушение кипело у них внутри.

Но еще до того как они успели сделать хоть шаг, они замерли, их триумф омрачился чувством тревоги.

Пронзительный вой становился все громче, пока не превратился в визжащее жужжание. В гул. Он влетел в их головы, заставив нескольких мужчин закрыть уши руками. Безмолвные люди, вышедшие из крепости, шаркая, побрели к воде и принялись наполнять свои горшки и кувшины. Фигура верхом на лошади проскакала мимо них, щелкая кнутом.

Обеспокоенный нарастающей странностью, Цунэоки снял петлю прочной веревки со своего левого бедра. Закрепив ее на зубце, он скользнул на землю во двор Акэти, веревка крутилась между его обутых в сандалии ног. В момент, когда он отпустил ее, выхватил катану из ножен и скользнул вперед в поисках солдат. Не найдя никого, Цунэоки схватил за плечо девушку, которая, шатаясь, брела к пожару с треснувшим кувшином в руке. Она повернулась на месте, ее черные глаза подергивались, рот был открыт, словно в немом крике.

Цунэоки резко вдохнул. Чуть не отпрыгнул назад. Голова девушки расплывалась от дрожи. Двигалась во всех направлениях, как сломанная кукла с выбитым шарниром на шее. Ее дрожь перешла в твердую вибрацию. Лицо исказилось от ужасной боли, но она ничего не говорила. Ничего не делала, даже не пытаясь сбросить его руку с плеча.

Сердце Цунэоки застучало в ушах. Низким гулом отдавалось в теле. Дрожь прокатилась по его груди, та же вибрация укоренилась и в нем. Он снова обернулся в поисках солдат, самураев, хоть кого-то, кто мог предложить объяснение болезни, свирепствовавшей в этих владениях.

Эти люди не были целыми. Что-то проникло в их разумы и завладело их мыслями, и его хватка была безжалостна и беспощадна. Цунэоки свистнул своим людям, на этот раз его крик был похож на крик водоплавающей птицы, его страх заострил звук.

«Бегите, – говорил он своим людям. – Немедленно бегите отсюда».

Как только он отпустил плечо молодой женщины, шум в ушах стал стихать.

Но все же его тело не прекращало дрожать. На мгновение Цунэоки поднял глаза на луну и глубоко задышал, пытаясь рассеять дрожь. Полностью сосредоточившись, он попросил ночное небо исполнить его приказ. То резко обрушилось на него. Прохлада лунного света заструилась по его венам. Он завертелся, задвигался, ледяной огонь запульсировал под его кожей, кончики его пальцев превращались в щупальца темного дыма – демон обретал форму.

Вой сорвался с его губ, с каждым мгновением становясь все более диким. Еще одно предупреждение всем тем, кто следовал его приказам. «Уходите, пока еще можете». Он откинул голову назад, заходясь в крике, а затем согнулся вперед, его черные медвежьи когти вонзились в мягкую землю.

Как только Цунэоки открыл глаза зверя, которого он призывал почти десять лет, шатающиеся фигуры вокруг него начали двигаться в его сторону. Он услышал крики своих людей за стеной, услышал, как они зовут Рэна, который, как всегда, проигнорировал приказ. Его звериный взгляд, теперь не обремененный тьмой, охватил шатающиеся формы вокруг него, пока те приближались к нему. Белая луна высветила то, что Цунэоки искал раньше. Фигура всадника замерла посреди извилистого грунтового переулка справа от него, наблюдая за разворачивающейся сценой, как если бы она была частью представления.

Черты лица всадника были скрыты рогатым шлемом, но Цунэоки безошибочно узнал самурая. Когда воин остановил коня, на его груди стал различим герб клана Хаттори – две стрелы, направленные в противоположные стороны.

Между ног лошади одинокого самурая проскользнула призрачная лиса с желтыми глазами, очень похожими на глаза Цунэоки. Звериными и пугающими. Потусторонними. Это было существо магии. Существо, которое продало часть себя, чтобы заполучить эту способность, как и Цунэоки. Так же, как и Оками, когда темной ночью много лет назад месть подпитывала их выбор, как сухие ветки поддерживали огонь.

Лиса подбежала ближе, ухмылка на ее озорной морде стала шире. Без предупреждения ее мысли вторглись в разум Цунэоки, преодолев расстояние с явным намерением, ее голос был хриплым и четким.

«Беги, ночной зверь. Пока еще можешь».

«Нет». Цунэоки оскалил клыки в безмолвном зубастом ответе.

«Беги или оставайся, чтобы посмотреть, как я превращаю твоих людей в тех, кто следует моему приказу. Как я украду у тебя все твои мысли, твои надежды, твои мечты. Пока ты не превратишься в пустую оболочку, двигающуюся по моей прихоти».

Цунэоки встал шире, вонзая тяжелые лапы в землю, прочно прибивая себя к земле. Готовясь к бою. Лиса перестала приближаться к нему. Сверкающий белый дым – противоестественный туман – начал клубиться вокруг ее лап.

«Не будь дураком», – сказала она.

Цунэоки запрокинул голову и издал скорбный вой. Вой, который должен был отогнать его людей обратно в лес. Вой, требующий, чтобы они немедленно бежали. Требующий от Рэна хоть раз прислушаться и подчиниться приказу.

Ухмылка лисы стала шире, когда она наклонила голову.

«Мы оба – существа, одержимые ветром и небом. Уважай меня, и я буду уважать тебя. Брось мне вызов, и я приведу тебя и твоих людей к полной гибели».

Сидящий в тени на коне самурай продолжал наблюдать. Продолжал ждать. Цунэоки устремился в атаку, его когти превратились в темный туман. Лиса ответила тем же, клочья мерцающей белой дымки кружились ленивыми вихрями.

Два клубящихся облака дыма – одно светлое, другое темное – столкнулись посреди извилистого грязного переулка. За их фигурами извивались клубы магического тумана, их тела врезались друг в друга с силой, которая раскалывала ночной воздух. Лиса была меньше, но быстрее. Ее первый удар пришелся чуть ниже морды Цунэоки, явно целясь ему в шею, – удар с целью скорее убить, чем оглушить. В ответ Цунэоки издал поддельный вопль и отступил назад, подманивая ухмыляющуюся лису поближе. Затем он ударил существо сбоку передней лапой, попадая чуть ниже одной из ее передних лап. Лиса взвизгнула, а затем устремила на него свои желтые глаза. В их центре будто вспыхнуло пламя. Зловещая ухмылка изогнула края ее черной морды. Она крутанулась на месте, дым вокруг нее теперь был темным, а не светлым.

Прежде чем Цунэоки успел придумать план, что-то вонзилось в его бок. Вспышка жара прорывалась сквозь ребра, впиваясь в сердце, ее когти были острыми, а укусы безжалостными. Жгучий жар вцепился в его разум, скручивая и распутывая все, что он скрывал. Он вонзил свои клыки, пытаясь заставить его подчиниться, но Цунэоки сопротивлялся. Он оттолкнул демоническую магию подальше от края, и это усилие заставило его зрение помутиться.

Рыча, лиса в знак возмездия ударила снова, похищая у Цунэоки его самые ценные воспоминания, его самые заветные желания.

То, что началось как медвежий болезненный рев, сменилось человеческим криком.

Цунэоки с глухим стуком упал на сырую землю, больше не являясь существом магии. Рана на его животе – полоса кровоточащего огня – уходила в землю. Огненное прикосновение лисы прожгло его череп.

«Глупый, глупый мальчишка». Лиса цокнула языком, кружа вокруг него. Она остановилась, осматривая свою рану. Неторопливо слизнула кровь с нее.

«Ее зовут Юми? – она безмятежно улыбалась. – Когда я найду ее, твоя сестра заплатит за эту рану».

Император и его старший брат шли по недрам императорского дворца – по местам, где среди копошащихся существ и вонючих помоев бродили только низшие из слуг. Глубоко в тени под жалкой пародией на окно находились две одиночные камеры, запертые железными дверями, и деревянные стропила обозначали их потолок. В каждой камере была решетка для испражнений и пол, устланный гниющей соломой. И ничего больше.

Это было маленькое тесное пространство, но Золотому замку никогда и не была нужна тюрьма больше этой. Те, у кого хватало дерзости оскорбить императора или любого из его верных феодалов, сталкивались с одним из двух наказаний: смертью или изгнанием, причем смерть могла быть исполнена множеством красочных способов: удушение от протаскивания за горло по улицам, подвешивание вниз головой и утопление, разрывание на части растягиванием на крепостных валах, смерть в яме с ядовитыми змеями или – если преступнику улыбнется удача – простое обезглавливание.

Что до тех, кому досталось изгнание?

Они были заклеймены на всю жизнь.

Року и Райдэн направились к камере в дальнем углу. Четыре императорских гвардейца шли с двух сторон от них, а на буксире плелся человек со шрамами, одетый в темный халат. Он нес в руках железный сундук, запачканный запекшейся кровью.

Расслабленно прислонившись к каменной стене, внутри сидел человек. Спутанные темные волосы скрывали черты его лица. Его черный косодэ был покрыт сажей, кровью и грязью. Лунный луч, перемещающийся над его головой, резко высвечивал лабиринт стропил, отбрасывая угловатые тени на полу у его ног.

– Такэда Ранмару, – мягко начал Року. – Для меня большая честь наконец встретиться с тобой.

Оками не двигался. Не ответил даже взглядом на приветствие.

– На колени, ты, дрянь, – рявкнул Райдэн, его пальцы дернулись на самэгаве[7] из белой змеиной кожи его катаны. – Поклонись своему императору.

Оками остался сидеть неподвижно на грязной соломе, вытянув вперед ноги, только на его губах мелькнула легкая улыбка, как будто его не волновала угроза Райдэна.

Року медленно ухмыльнулся.

– Довольно жалкое проявление неповиновения.

И снова никаких признаков ответа.

В этот раз Райдэн кивнул, молча приказывая одному из императорских гвардейцев открыть камеру.

Император поднял руку, чтобы остановить их. Он склонил голову набок.

– Кажется, добрые слова тебя не трогают, – вслух размышлял Року. – А мой брат уже сделал выбор в пользу устрашения. Всего за несколько мгновений я опустился до простейших оскорблений. Что же остается?

Оками поднял глаза на фигуру в капюшоне, неподвижно стоящую в стороне. Изучил темный сундук, зажатый в костлявых руках человека, и голодную ухмылку его потрескавшихся губ.

– Угрозы. – Его ответ был произнесен холодно, неторопливо. Несмотря на то, что он казался расслабленным, его тело оставалось высеченным из камня, как уснувшая гора.

– Это правда, – согласился Року. – А угрозы сработают?

– Боль, – продолжил Оками, не сводя глаз с сундука.

Улыбка Року была жестокой, как будто этот вариант принес ему наслаждение.

– А она сработает? Если бы я пригрозил тебе болью, ты бы стал сотрудничать?

Оками проигнорировал его. Райдэн снова кивнул в сторону императорской гвардии, и замок на двери камеры со зловещим щелчком открылся.

Року вздохнул.

– Меня беспокоит, что мы не можем прийти к единому мнению даже по такому простейшему вопросу, господин Ранмару.

Ухмылка озарила одну сторону лица Оками, подчеркивая косой шрам на губах.

– Мое мнение – это гора. Ваше – поле. Должна ли гора преклонить колени перед полем? – Он оскалил белые зубы в мрачной ухмылке, а затем кивнул на солому под ногами. – Или поле хочет доползти до меня?

– Ты предательская свинья. – Войдя в камеру, Райдэн решительно выхватил свой клинок из саи. – Ты будешь обращаться к своему небесному повелителю с уважением. – Его слова были острыми, как свистящая коса, его оружие замахнулось с убийственным намерением.

На этих словах Оками поднял глаза. Лунный свет, просачивающийся сквозь решетчатое окно наверху, изгибался, будто тянулся к нему. Но он оставался вне его досягаемости, шрам на губах засеребрился.

– Так быстро, – пробормотал он.

Райдэн моргнул.

– Что?

– Я узнал о твоей слабости так быстро, принц Райдэн.

Прищурившись, Райдэн отдернул клинок, ударяя по каменной стене на волосок от головы Оками, и дождь из золотых искр обрушился на них.

– Брат… – тихо позвал Року. – Терпение.

– Ты жаждешь уважения даже в мире, созданном, чтобы беспрекословно предлагать его тебе, – продолжил Оками. Его черный взгляд даже не дрогнул. – Но может быть, просто это уважение кто-то отобрал у тебя в детстве. Или, возможно, ты предсказуемо презираешь свою судьбу? – Он понизил голос, добавляя: – Первенец, которому ничего не предначертано.

Как только Райдэн поднял свой меч во второй раз, Року махнул рукой, призывая их обоих замолчать.

– А в чем твоя слабость, господин Ранмару? – спросил император своего пленника.

Как и ожидалось, Оками не ответил.

– Что ж, хорошо, – вздохнул Року, само олицетворение терпения. – Ты ответишь на мои вопросы, если я назову тебя вместо этого Оками? Я слышал, что ты предпочитаешь это имя. Я готов пожаловать тебе этот дар.

Оками вздернул подбородок. Прислонил голову к стене. Его распущенные волосы упали с его покрытого синяками лица, когда он встретился взглядом с императором.

– Ты хочешь знать мою слабость? Забавно, что ты так открыто просишь об этом. Возможно, ты не такой, как я думал. – Он развел ладони в стороны, будто ему нечего скрывать. – Или, возможно, ты хочешь, чтобы именно так я и думал.

Року снова улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки, портя его обычно гладкое лицо.

– Возможно, в одном ты ошибаешься, а в другом прав. Только путем честного разговора мы сможем узнать.

Оками сухо рассмеялся.

– Ты можешь спросить обо всем, о чем хочешь, но я не обязан тебе отвечать. – Слегка подавшись вперед, он поставил ногу и оперся на колено локтем, его цепи зазвенели.

– Справедливость, – начал Року.

Глаза Оками почти незаметно сузились.

Року продолжал:

– Мужество и сострадание.

Хотя он и не опустил катану, Райдэн вопросительно покосился на своего младшего брата.

– Почтение, искренность, честь. – Року сделал паузу. – Верность.

Оками пошевелился, грязная солома под ним зашуршала о цепи.

Замешательство, исходившее от людей со всех сторон, казалось, наполняло молодого императора силой, словно ему нравилось играть роль загадки. Он выпрямился, его взгляд заострился.

– Ты сын знаменитого самурая. Какой принцип бусидо является твоей слабостью? – Року сделал пять шагов к одной стене камеры, прежде чем остановиться и направиться в другую, будто он вышел на послеобеденную прогулку. – Какой из твоих многочисленных изъянов внушает тебе страх глубокой ночью?

Оками не ответил.

– Ох, тысяча извинений. – Року сцепил руки за спиной, но в его голосе не слышалось ни капли сожаления. – Оками. Волк Хонсё. Пес леса Дзюкай, – мягко, но язвительно сказал император, – с грязной конурой и стаей сук за спиной.

Тени на лице Оками обострились, когда его губы поджались, – первый признак того, что слова императора хоть как-то повлияли на него.

– Что ж, хорошо, – продолжил Року, – Оками… Я обменяю свою слабость на твою. Я скажу тебе, чего я больше всего боюсь, а ты в обмен сделаешь то же самое.

После минутного молчания последовало веселое фырканье:

– Я так не думаю.

– Отказываешься торговаться со своим врагом? – Року подарил ему еще одну улыбку, не показывая зубов.

– Нет. Я отказываюсь торговаться с тобой.

Император остановился и обернулся, встречаясь взглядом со своим пленником.

– Я слышал, как многие говорили, что твой отец был таким же своенравным человеком. Это стоило ему жизни, но ничего не принесло. Мой отец часто отмечал, что господин Сингэн был величайшим из всех дураков. Тем, кто считал принципы ценнее, чем действия.

– Оскорбление моего отца не выбьет из меня ответа, равно как и обмен улыбками, будто мы старые друзья. Я ожидал от тебя большего, Минамото Року. – Оками вернул ему ту же тонкую улыбку, ирония изгибала кончики его губ. – Почему бы тебе просто не убить меня? Твой отец поступил бы так. Так поступают все люди вроде тебя, когда сталкиваются с трудностями. – Он скрестил руки на груди. – Убей меня, и покончим с этим. – В его тоне звучала насмешка. – Тогда ты сможешь беспрепятственно править империей Ва, как настоящий повелитель. Разве это не твоя мечта, Року-тян? Навечно стать ребенком, за которым никто не будет следить?

Яростный рев сорвался с губ Райдэна, услышавшего оскорбление его младшего брата. Своего императора. Райдэн сжал свои покрытые броней пальцы в кулак и с размаху ударил Оками, отчего тот упал на посеревшую солому.

Пока его старший брат пинал пленника ногой в грудь, Року терпеливо ждал, и на его лице отразилось странное недоумение.

С лицом, перекошенным от ненависти, Райдэн продолжал обрушивать на Оками дождь ударов, пока Року наконец не поднял руку, приказывая своему брату остановиться. Оками сплюнул кровь на солому и тяжело выдохнул, прежде чем снова сесть. Он кашлянул, прочищая горло. Некоторое время он смотрел на императора, признаки задержавшейся насмешки не соотносились с его разбитым, окровавленным лицом.

– Похоже, оскорбления действуют и на твоего брата. Как предсказуемо.

– Оскорбления действительно являются простейшей формой устрашения, – ответил Року, похоже, не волнуясь о пренебрежении, которое продемонстрировал этими словами к своему брату. – Я согласен, что они меньше всего эффективны в подобных ситуациях. Но не часто я встречаю врага с похожим умом. – Он жестом подозвал человека в тени, держащего сундук, сделать шаг вперед. – И поскольку мы пришли к согласию по этим вопросам, больше нет нужды тратить время на такие низменные средства устрашения.

Оками не сопротивлялся.

– Я не боюсь боли.

Улыбка, которая расплылась по лицу императора, началась с нервирующей мягкости. Та разрослась во что-то зловещее, наполнив воздух странным приторным запахом.

– Но я говорю не о твоей боли, Оками.

Мгновение ответом ему была лишь тишина. Затем Оками наклонился вперед, и его голос понизился до шепота:

– Ты ничего не выиграешь, причиняя боль любому из тех, кому не посчастливилось называть меня своим другом.

– Об этом уже буду судить я. – Року снова зашагал по камере. – Любой человек, которому не посчастливилось назвать тебя другом, также имеет несчастье обладать жизненно важной информацией.

– Какой информацией? – резко хохотнул Оками. – Хочешь узнать, на каком камне я сплю в лесу? Или, возможно, тебе важно узнать, как я предпочитаю пить чай?

– Или, может быть, я хочу знать, нравилась ли тебе твоя еда, – прервал его Року. – Я слышал, что у вас был превосходный повар – настоящая находка семьи твоего отца, не так ли? Жаль, что мне не довелось с ним встретиться. Я как раз нахожусь в поисках верных слуг. Но, увы, я также слышал, что этот конкретный слуга уже никому не будет полезен, – намеренная пауза, – больше никогда.

На этот раз тишина, воцарившаяся вокруг них, была другой. Она стала тяжелее, низкий гул собирался в воздухе.

– Если бы он был здесь, это все равно не имело бы значения, – сказал Оками, тон его голоса балансировал на грани сдерживания. – Ёси никогда ничего бы тебе не сказал.

Року поднял палец, подчеркивая свое мнение:

– Возможно, это правда. Мое упущение. Нет необходимости воскрешать мертвых поваров. В нашем распоряжении – в этот самый момент – есть кое-кто, кто может ответить на все эти и другие вопросы. Кто-то гораздо более… податливый.

– Ах, конечно. – Оками опустил голову, позволяя волосам упасть на лицо и скрыть его выражение. – Никчемная дочь Хаттори Кано. Наверное, это будет забавно.

Року посмотрел на брата.

– Брат, – начал он, – твоя невеста жила среди всех этих мужчин, не так ли?

С мрачным выражением лица Райдэн спрятал клинок в ножны.

– Моя невеста? Я не собираюсь брать эту грязную воробьиху в ж…

– Чепуха. – Император развернулся на месте, подол его блестящего шелкового халата волочился по грязи. – Мы не можем взять назад свое слово. Мы также не можем игнорировать последнюю волю нашего почившего отца-императора.

Райдэн с отвращением выдохнул:

– Даже если товар испорчен и не подлежит починке?

Хотя Оками весело хмыкнул, услышав это, цепи возле его кулаков мягко звякнули.

– Хаттори Марико поклялась в верности тебе и нашей семье, так? – продолжил Року.

Райдэн кивнул, выражение его лица все еще было нечитаемым.

– Тогда, – сказал Року, взглянув на своего пленника, – ваш союз следует скрепить как можно скорее.

– Мой повелитель, – ответил Райдэн, – возможно, мы могли бы…

– Я не собираюсь ни с кем спорить на эту тему, брат. Ни с кем, – раздув ноздри, обратился к нему Року. Его пронзительный голос почти взвизгнул от натуги. – Есть только один способ узнать наверняка, сохранила ли госпожа Марико свою невинность в лесу Дзюкай. – В его глазах мелькнул блеск, когда он заметил, как сверкнули обсидиановые глаза Оками. – Возьми ее в жены. И если она действительно запятнана – если она солгала нам, – ее наказанием будет медленная смерть предательницы. – Он замолк, дожидаясь, пока его слова повиснут в воздухе. А затем император уставился в каменное лицо своего пленника. – А Пес леса Дзюкай будет этому свидетелем.

Побег.

И убийство императора.

Об этих идеях Оками давно не размышлял. Получая все новые удары от принца Райдэна, он про себя удивлялся иронии всего происходящего.

Тому, как он попал сюда. По своей воле. Тому, что принял эти оскорбления. По своей воле.

В любую ночь на пути в Инако Оками мог сбежать. Он по-прежнему мог сбежать и сейчас, если бы его цепи были хоть на руку длиннее.

На протяжении многих лет такая вещь, как побег, никогда его не беспокоила, потому что он всегда верил, что никогда и никому не сдастся. Сделка, которую он заключил с демоном тьмы, гарантировала, что никто не сможет взять его в плен, пока ночное небо касается его кожи. Его способность двигаться, оседлав ветер, – быстрее, чем вспышка молнии, – позволяла ему исчезать, как тень на солнце, даже в самых безвыходных ситуациях.

Став в детстве свидетелем жуткой смерти отца, Оками поклялся небесам, что он умрет прежде, чем позволит кому-либо получить власть над ним. Власть убить человека без последствий. Власть разлучить мужчину со всеми, кого он любил, и лишить мальчика всего, что он когда-либо знал, одним махом.

Эта детская клятва стала причиной, по которой Оками заключил сделку с демоном на десятом году своей жизни. Он принял демонический клинок из странного черного камня и произнес свою клятву. Считая, что это достойная плата за свое благополучие и будущее.

И несмотря на это, он рискнул и тем и другим не единожды, а дважды за последние дни. И все ради любви. Ради любви Оками был вполне готов потерять все.

Что же насчет убийства императора? Было время – вскоре после гибели его отца и потери состояния семьи, – когда Оками подумывал убить Минамото Масару и стать причиной падения императорской семьи. Даже сейчас – с нежной горечью – он вспоминал, как тосковал по тому дню, когда будет достаточно силен, чтобы уничтожить всех, кто осадил его мир.

Но это все была лишь детская глупость – сама эта мысль о мести. Размышления рассерженного мальчишки, лишенного цели. В конце концов, какую цель преследовало возмездие? Такую, что уничтожала своего носителя, ввергая в бесконечный порочный круг ненависти.

Вскоре после смерти отца – когда Оками столкнулся с холодом, смертью, голодом, отголосками насмешек, – он забыл эти мысли и вместо этого выбрал удобство защиты только самого себя. По крайней мере, в этом случае он не стал бы причиной гибели кого-либо связанного с ним, умершего во имя мести.

И все же вот он сейчас рассматривает вероятность побега. Мечтает проткнуть сердце этого глупого императора раскаленным клинком. Наблюдать, как его кровь утекает сквозь решетку, предназначенную для испражнений. Смеяться про себя, пока жизнь вытекает из тела Року.

Знает, что все это безнадежные усилия.

Каждый раз, когда кулак Райдэна врезался в кожу Оками, он чувствовал, как напрягалось его тело, хотя разум знал лучше: никто не спасет от неизбежного приступа боли. Вскоре каждый удар слился со следующим, пока в его груди, конечностях и животе не разлился ровный гул боли. Пока в голове не зазвенело, как будто внутри был гонг.

Затем избиение прекратилось так же внезапно, как и началось.

Казалось странным, что они еще не допросили его. Он думал, что они, по крайней мере, захотят узнать, несет ли Черный клан ответственность за смерть императора. Что сделали его люди и почему. Кто входил в состав Черного клана. Какие у них могли быть планы относительно будущего империи.

Тем не менее они не спросили у него ничего важного, кроме того, чего он на самом деле боится.

И это… подарило ему передышку.

Оками перекатился на спину и позволил звукам их голосов стихнуть, как будто он погрузился под воду. Стараясь изо всех сил игнорировать оскорбления в каждом слове, независимо от того, кто их произносил. Райдэн носил свою ненависть как броню, и часть Оками предпочитала именно такой ее вид. Старший брат обладал неприкрытой, бесхитростной ненавистью, легко заметной и понятной. Легко проходящей. Это была ненависть, с которой Оками столкнулся в молодости, когда на его стороне были только верный самурай его отца Ёси и его лучший друг Цунэоки.

Року не выставлял свою ненависть напоказ. Он маскировал ее довольными улыбками и пугающим спокойствием, как будто пытался задобрить или склонить своих жертв к подчинению. Это была опасная ненависть, потому что трудно было понять, насколько глубоки ее корни. Чем больше Року говорил, тем глубже его яд просачивался сквозь кожу Оками, заставляя того сжимать зубы.

Ненависть Райдэна было легко игнорировать. Но ненависть Року была извилистой тропинкой, манившей Оками вперед, в колючий подлесок.

Лицо Оками пульсировало. Каждый вздох напрягал мышцы груди. Один глаз нельзя было открыть, настолько он опух. Тем не менее он смотрел на луч лунного света. Тот единственный мазок сияющего белого цвета, падающий каскадом из узкого окна наверху. Его тело инстинктивно потянулось к нему. Искало в нем утешения. Силы. Свет ночного неба мог стать его спасителем, так же как и он долгое время был его демоном.

Его босая нога вытянулась, словно в трансе. Облако пронеслось над луной, окутав его спасительницу еще большей тьмой.

Так близко. Но так далеко.

Слишком далеко, чтобы помочь.

Ненавистные слова, окружающие Оками, продолжали проникать в его грудь, обволакивая его сердце. Он никому бы не позволил увидеть свое отчаяние. Несмотря на то что его лицо пульсировало, а грудь болела, он никогда не позволил бы ни единой слезинке скатиться по его лицу. Он бы не доставил никому – тем более этим глупым мальчишкам, играющим во взрослых мужчин, – такое удовольствие.

В последний раз слезы текли по лицу Оками в день, когда умер его отец, восемь лет назад. С тех пор он ни разу не плакал, даже наедине с собой.

Оками подавил желание закричать. Разозлиться на умирающий свет и нанести ответный удар по боли, пронизывающей его тело. Это не была боль от многократных избиений. Это была боль от страха. От холодного, темного страха, который Оками так долго игнорировал. От возможности, что как бы он ни старался избежать подобного, все же были люди, которые смогли заполучить контроль над ним, по-своему.

Не эти юные дураки, стоящие перед ним со своим сверкающим оружием и сияющими шелками. Не эти глупцы, для которых власть была всем. Нет. Они бы никогда не получили его.

А те, кого любил Оками. Люди, чей смех проник в его душу. Они были теми, кто вдохновил его на верность, независимо от причины и цены. Про которую всегда говорил Ёси, когда Оками спрашивал, почему старый самурай потратил годы своей жизни на служение молодому ронину, готовя яйца для избалованного маленького мальчика.

«Любить кого-то – значит терять контроль, – сказал Ёси с нежной улыбкой. – И я обещал всегда любить тебя, как любил Сингэна-сама, моего верного брата по оружию».

Ёси. Верный самурай и доверенное лицо его отца, который был на их стороне после исчезновения жены Такэды Сингэна во время шторма в море. Человек, который приютил Оками, когда тот был потерянным одиноким мальчиком. Человек, который укрыл его в безопасности, даже когда Оками пожелал, чтобы он ушел.

И Цунэоки. Его самый дорогой друг. Мальчик, терзаемый чувством вины за предательство отца. Которое привело к смерти Такэды Сингэна от его собственной руки. Когда они были моложе, Оками хотел, чтобы и Цунэоки ушел. Сын Асано Наганори был постоянным напоминанием о том, что Оками потерял. Но Цунэоки ни разу не поколебался в своей верности. Даже когда Оками согласился предоставить опасному демону точку опоры в мире смертных, чтобы получить его силу, его самый давний друг вскоре без колебаний последовал его примеру. Он взял клинок из черного камня и принес свою кровавую клятву ночному зверю. И последовал за Оками, когда тот выбрал существование без корней, живя нигде и везде.

«Я пойду за тобой туда, куда ты поведешь, – сказал Цунэоки. – Я не боюсь неизвестного. Если ты можешь это сделать, то и я смогу».

И Марико.

Хаттори Марико была виновнее всех. Она дала Оками причину желать вещей, о которых он и не мечтал. Поставить все на карту всего лишь ради мгновения под одеялом тумана, дабы понаблюдать, как вода скользит по ее коже. Он проклинал ее за это снова и снова. В ту первую долгую ночь в заточении он не спал, обратив свой взор к звездам, зная, что сможет сбежать, если попытается, и что может случиться с Марико и его людьми, если он попытается это сделать.

Тогда он снова проклял ее. Несмотря на то что каждый его сон был о ней. Несмотря на то что доносящийся запах апельсиновых цветов вызывал у него улыбку.

Оками знал, что этот коварный молодой император хотел использовать против него его предполагаемые слабости. Он даже ждал от Року чего-то подобного. Чтобы тот запятнал ядом все, что любил Оками, а затем использовал его страх в попытке получить над ним контроль.

Он был готов к этому.

Тем не менее это не притупило ни резкости слов сопливого императора, ни колких замечаний его брата – сторожевого пса, когда все это произошло на самом деле.

Свет по-прежнему был слишком далеко.

А цепи Оками были слишком короткими. Слишком тяжелыми.

И эта девчонка. Эта нелепая девчонка, которая задумчиво поджимала губы и носила свой ум как знак чести. Которая, несмотря на весь мир, сговорившийся против нее, была гораздо более изобретательной, чем любой из мужчин, которых когда-либо знал Оками.

Он не стал бы подвергать Марико риску.

Даже ради всего ночного неба в мире. Даже ради каждой звезды.

– Не требуется много усилий, чтобы покорить сердце простой девушки. – Яд Року проник в разум Оками в тот же миг, когда он вынырнул, чтобы вдохнуть воздуха. – Женщины – непостоянные существа, готовые улыбаться любому слушающему уху. Единственная женщина, которой мужчина может доверять, – это женщина, которая его родила, и даже в этом случае я бы всегда советовал проявлять осторожность. – Его брови на мгновение нахмурились, а затем разгладились с появлением еще одной улыбки.

Эта улыбка выдавала Року. В ней Оками заметил проблеск раздражения. Вполне вероятно, что за исключением его матери все остальные женщины относились к Року с пренебрежением большую часть его короткой жизни. Оками мог представить, как юные девушки императорского двора смотрели на наследного принца. Низкий и менее грозный, чем его красивый старший брат. Второй во всех отношениях, кроме того, что он не заработал сам – своего происхождения.

Такой была извращенная правда Року.

– Возможно, госпожа Марико питает к тебе теплые чувства, – продолжил Року. – Только после того, как ты сдался, она сделала шаг вперед. Или, возможно, это не ты выгнал ее из безопасной тени. Может быть, ее сердце тронул сын Асано Наганори? Мой отец говорил, что Наганори умел обращаться с женщинами.

Смешно. Как ни посмотри. И все же было больно слышать подобное от этого мальчишки.

Оками начал смеяться. Он начал тихо, позволяя своему смеху перерасти в низкий рокот. Когда он взглянул на императора, его смех замер на распухших губах, новое осознание осветило его правду яркими красками. Это поразило его. Отрезвило.

Потому что это было все равно что смотреться в зеркало.

– Это лучшее, на что ты способен, Минамото Року? – Оками внезапно поднялся, его пульс бешено стучал в его венах. – Должно быть, ты ужасно боишься. Твоя слабость – мужество, не так ли? – Он сделал еще один шаг вперед, насколько позволяли его оковы. – Это то, чего ты боишься? Быть преданным, как был предан твой отец до тебя? – Голос Оками эхом отражался от железных прутьев. – Ты боишься, что можешь умереть так же, как он? – Он сделал паузу, позволяя своим словам превратиться в шепот. – Или, возможно, ты боишься, что я могу вырваться из этих цепей и закончить то, что начал мой отец. – Подчеркивая свои слова, он дернул за металлические звенья, сковывающие его запястья и ступни, и звук разнесся в полутьме.

Как и ожидалось, грубый сторожевой пес рядом с императором снова замахнулся катаной, его лицо исказилось от гнева.

– Вот оно, – тихо сказал Року. – Стоило впустить тебя в мой разум, и это дало мне шанс заглянуть в твой.

Оками поднял подбородок, его глаза расширились, пока он проклинал далекий свет.

– Верность, – произнес Року.

Кровь медленно отливала от лица Оками, собираясь в области сердца, пульс гулко стучал в ушах. Он промолчал.

Кажется, Року увидел ту же правду, что и Оками. Ибо страх был величайшим уравнителем, если не считать самой смерти.

Император заговорил снова:

– Как это тебе подходит. Я должен был понять это с самого начала. Твой отец умер от недостатка верности. Разумеется, теперь это должно было стать твоей ношей. – Удовлетворение отразилось на его лисьем лице.

Оками проклял себя так же, как и своих мучителей.

– Теперь, когда мы наконец в равных условиях, начнем? – Року махнул рукой, подзывая фигуру из тени.

Споткнувшись у входа в камеру, странный худощавый мужчина направился к Оками, крепко сжимая перед собой деревянный сундук. Когда Райдэн и четверо императорских гвардейцев двинулись, чтобы прижать Оками к стене, тот инстинктивно засопротивлялся. То была реакция мальчика, который поклялся никогда не казаться слабым – никогда не показывать свой страх, – чего бы это ни стоило. Того, кто пообещал небесам, что никогда, подобно отцу, не проиграет презренному человеку.

Оками толкнул Райдэна плечом в грудь, а затем врезался лбом в лицо принца. Райдэн застонал от боли, отшатнувшись, а затем схватил Оками за горло, закаленная кожа его перчатки впилась в кожу юноши. Яростно оскалившись, принц дважды ударил Оками лицом о каменную стену. Императорский гвардеец нанес своевременный удар в центр его груди. Другой – в живот. Задыхаясь, Оками согнулся пополам и сплюнул кровь на грязную солому, в ушах у него зазвенело, а перед глазами поплыло. Кровь потекла к кончику его носа из раны на лбу.

– Достаточно! – пронзительный голос Року эхом разнесся от стропил. На мгновение Оками подумал, что император может поддаться ярости, кипящей на поверхности. Затем Року выдохнул, протяжно и громко. – Брат, ты и твой проклятый гнев разрушили мои планы по наказанию нашего пленника.

Райдэн, все еще сжимая пальцами горло Оками, бросил взгляд через плечо на своего младшего брата, вопросительно поднимая брови.

– Его лоб разбит и кровоточит, – снова вдохнул Року, его глаза на мгновение закрылись, позволяя ему успокоиться. – Его лицо в кашу.

За следующий вдох Оками понял, что имел в виду император. Понял, что лежит в окованном железом сундуке человека-скелета.

Оскорбление. Вместо ран.

Стиснув зубы, он собрал свою ярость. Заглушил свои страхи.

Оками понадобятся все его силы, чтобы справиться с тем, что грядет.

– Я… прошу прощения, мой повелитель. – Нерешительность Райдэна позволила Оками на миг заглянуть в разум принца, за стену всей этой ярости и злобы. Что-то в действиях императора беспокоило старшего брата. Но нежелание Райдэна мелькнуло лишь раз, а затем исчезло, спрятавшись за новой решимостью. Он ослабил хватку на шее Оками в тот самый момент, когда императорская гвардия сжала свою. – Что ты хочешь, чтобы я сделал? – Отступив назад, Райдэн поклонился – снова верный сторожевой пес императора.

– Сейчас мы должны обратиться за пределы традиций. За пределы ожидаемого. – Року приблизился, его ноздри раздувались, пока он изучал лицо Оками. – Я хочу, чтобы он видел, чувствовал, был свидетелем своей правды до конца своей жизни, какой бы короткой она ни была. – Искра вдохновения озарила его взгляд. – Поместите клеймо сбоку на его шее.

Оками закрыл глаза, когда из-под него выдернули цепи, сковывающие его щиколотки. Гнев пробежал под его кожей, когда он ударился о каменный пол, желчь наполнила горло. За ними последовало горькое веселье. Холодная ирония. Как всегда. Ему оставалось только выбрать, какое чувство надеть сегодня вечером. Глаза Оками открылись, уловив своевольный лунный свет вне досягаемости, и он остановился на самом мрачном юморе. Он был ребенком, лишенным семьи, и юмор для Оками часто был единственным, что удерживало его в здравом уме.

Клеймо предназначалось для лба. Так клеймили воров и мелких преступников. Черные символы рассказывали об их преступлениях, лишая возможности стереть пятно их глупости. Это было даже уместно. В конце концов, Оками и был вором. И если это станет первой пробой пыток нового императора, то это определенно не так ужасно, как предполагал Оками.

Человек в шрамах открыл свой ящик. В нем было несколько маленьких игольчатых лезвий. Он поднял две склянки к лунному свету. В первой плескались черные чернила, как и ожидалось. А во второй? Зловещая ухмылка завладела лицом мужчины, растягивая брызги шрамов от ожогов, покрывающих его кожу. Во второй склянке было густое серебристое вещество, которое засветилось, когда он встряхнул его. Он окунул одно из игольчатых лезвий в светящуюся жидкость, и край лезвия зашипел, как рыбья чешуя над огнем, искажая пространство вокруг себя.

Кислота. Клеймо будет сплавлено с кожей Оками кислотой.

Извращенно и ненужно. Лишь для того, чтобы вызвать боль и не более того.

Надавив своей грязной сандалией на лоб Оками, Райдэн заставил его уткнуться лицом в солому.

Оками вдохнул. Он уже сопротивлялся. Императору доставляло удовольствие смотреть, как он борется. Наблюдать, как его избивают, чтобы заставить подчиниться. Затаив дыхание, Оками взглянул вверх и увидел безмятежное лицо императора. Он не собирался снова дарить Року такую радость.

В следующий раз, когда Оками будет бороться перед этим пронырливым повелителем, это закончится реками императорской крови.

– Чего ты больше всего желаешь в этот момент, Такэда Ранмару? – спросил Року беззаботным голосом.

Оками желал многого, но отказывался давать императору еще какую-либо власть над собой. Он промолчал, его глаза сверкали, как кинжалы.

– Ты жаждешь мести, не так ли, феникс? – тихо спросил Райдэн, надавив на лицо Оками еще сильнее. – Восстать из пепла?

Року улыбнулся, его слова были чуть громче шепота:

– Но сначала ты должен сгореть.

Марико низко опустила голову, глядя в пол. Она шла вслед за Сидзуко, ее таби с раздвоенными пальцами шуршали по лакированным деревянным полам коридоров замка Хэйан.

Странно было снова надеть женскую одежду. Хотя Марико прожила в образе мальчишки в лесу Дзюкай всего несколько недель, даже за это короткое время ее инстинкты изменились. Скользя в носках по этим прославленным коридорам, Марико мечтала поднять голову и беззастенчиво оглядеться вокруг. Запомнить каждую деталь, потому что она не знала, когда может пригодиться даже самая незначительная из них.

Вместо этого она заставила себя вернуться к шагам танца, который исполняла большую часть своей жизни.

Голову вниз. Глаза опущены. Голос снизить до шепота, который не мог уловить даже ветер.

Когда они с Сидзуко снова повернули за угол, две молодые служанки заняли свои места по бокам от нее. Марико оглянулась через плечо, и крошечные кусочки серебра и нефрита, свисающие с ее прически, весело зазвенели перед ее лбом. Она воспользовалась этим движением, чтобы незаметно поднять взгляд, осматривая затянутые шелком стены и элегантные экраны раздвижных дверей, – некоторые были открыты, чтобы впустить свежий воздух, а некоторые закрыты на задвижки без какого-либо определенного порядка, – а также изящные бумажные фонарики с изображенными на них журавлями, рычащими тиграми и змеевидными рыбами.

Когда ее глаза вернулись к полу, Марико снова сосредоточилась на почти ритмичном движении своих ног. Они скользили в заученной манере, одна пятка на единой линии с другой. Ее кимоно колыхалось волнами по обеим сторонам ее носков с раздвоенными пальцами. Взгляд Марико скользнул по блестящему подолу из бледного шелка тацумура.

Длинные рукава ее фурисодэ[8] были покрыты сложным узором из крошечных цветов – камелий, фиалок, апельсиновых цветов и сакуры, каждый из которых был вручную пришит к ткани. Все цветы соединялись нарисованными лозами, оттененными жидким золотом. Крошечные птички порхали от цветка к цветку по всему пространству мокрого шелка. Это кимоно было броней Марико при дворе, самой богато украшенной броней, которую она когда-либо носила за всю свою жизнь. Его принесли из личного хранилища одежды императорской семьи, чтобы почтить ее статус. Когда сегодня днем в ее комнате кимоно было развешено, от внимания Марико не ускользнули восхищенные взгляды и приглушенные вздохи.

Ее вели к кому-то важному. Это все, что знала Марико.

Возможно, это был ее жених. Или, может быть, даже сам император.

Она сделала глубокий вздох. Удивительно, как сильно могла измениться ее судьба всего за несколько коротких дней. Две ночи назад Марико прибыла в Инако в грязном косодэ воина, вернувшегося с поля боя. Нынче она была одета как императрица, и ее вели по Золотому замку на аудиенцию к члену императорского двора.

Если бы у Марико было хоть какое-то желание найти что-то забавное в ее ситуации, то это, без сомнения, было бы простой задачей. Что-то, от чего Рэн усмехнется, Ранмару – нет, а Цунэоки задразнит ее потом. Но желание смеяться, родившееся в лесу Дзюкай, меньше чем за неделю превратилось в пепел на ее языке.

Вместо этого Марико сосредоточилась, пытаясь подготовиться к тому, что ее ждет.

«Меня будут допрашивать? Во мне будут сомневаться? Заставят отвечать за чужие преступления?»

В конце концов, она не могла быть уверена, что это не ловушка. Если она что-то и узнала об императорском дворе, то только то, что это было место тайн и обмана.

А подобное создавало возможность вообще для чего угодно.

Когда небольшая процессия Марико свернула в другой коридор, потолки над ними стали все выше, а резные экраны по обеим сторонам – еще богаче украшенными. Полы под ее шелковыми таби громко скрипели, как будто были слишком старыми и нуждались в ремонте. Марико слышала об этих полах. Издаваемые ими звуки напоминали крик угуйсу[9], поэтому их называли соловьиными полами. Деревянные настилы были сконструированы таким образом, чтобы никто – ни друг, ни враг – не мог пройти по ним неуслышанным. Тот факт, что Марико шла по ним, означал, что она входит в часть замка Хэйан, которая, несомненно, находилась под усиленной охраной.

Колени Марико под слоями ее кимоно и многочисленных нижних одежд затряслись. Шагая, она принялась сгибать пальцы ног, чтобы заставить свои ноги вернуть себе силу. Этот танец будет трудным, и, чтобы хорошо его исполнить, Марико должна контролировать все свои эмоции. Несмотря на усилия родителей и многочисленных наставников, она никогда не была девушкой, которая могла спокойно войти в комнату и чувствовать себя при этом непринужденно. Марико всегда предпочитала компанию собственного разума бессмысленной болтовне представителей знати.

Ее мысли обратились к Юми. Майко была одним из немногих исключений из этого правила. Младшая сестра Асано Цунэоки обладала потрясающим интеллектом и талантом разгадывать, чего хотят мужчины, помимо очевидного. Хотя Марико провела в ее компании всего несколько коротких дней, она пришла к выводу, что Юми знает, чего хотят мужчины, еще до того, как те сами это поймут.

«Я бы отдала каждый золотой рё в своем приданом за возможность научиться искусству взвешенной беседы у Асано Юми».

Марико была так поглощена своими мыслями, что чуть не споткнулась, когда ей открылся вид за поворотом. В ее горле застряло множество вопросов, и самые громкие грозили вылететь в любое мгновение:

«Что они сделали с Оками? Он… мертв?»

Но она была не настолько глупа, чтобы думать, будто получит какой-то ответ. Тем более не от него. Не от этого юноши, который смотрел на нее с таким недоверием.

У поворота в боковой коридор застыла безмолвная фигура, ожидая, когда они пройдут мимо. Его лицо было серьезным, а поза напряженной. Его хакама из темного шелка были выглажены до хруста, без единой лишней складки. Это был молодой человек, для которого такие вещи были столь же естественными и непринужденными, как цапли в полете. Только его глаза противоречили его манере поведения – их глубину омрачала тень, которую Марико не могла определить.

Кэнсин.

Ее брат. Ее близнец.

Кровь поползла вверх по ее шее, обжигая кожу. Марико перестала сжимать кулаки и остановила свой взгляд на брате, изображая то, что, как она надеялась, было выражением привязанности.

«Будь водой. Двигайся по течению».

Он наблюдал за ней. Внимательно изучал. Даже с такого небольшого расстояния Марико, достаточно хорошо знающая своего брата-близнеца, могла увидеть, что он не верит ни единому ее слову. Это осознание пронзило что-то глубоко в груди девушки. Угрожая разорвать связь, существовавшую между ними с момента рождения. В ту ночь, когда они покинули лес Дзюкай, он изучал ее тем же взглядом, словно смотрел на загадку, которую не мог разгадать. Хотя Дракон Кая сказал очень мало, было очевидно, что Кэнсин сомневался в каждом движении Марико как тогда, так и сейчас. Раздумывал, не лежит ли в его основе двуличие. Каждый раз, когда она встречала взгляд своего брата, Марико видела недоверие и неуверенность.

Два чувства, которых никогда раньше не было между ними.

Она задавалась вопросом, что он увидел, когда посмотрел на нее. Марико была готова поспорить, что это было что-то другое, но в то же время то же самое. Что-то, окрашенное болью.

– Марико, – мягко заговорил Кэнсин.

Ее свита остановилась перед ним. Сидзуко и служанки по бокам низко поклонились. В конце концов, Хаттори Кэнсин был Драконом Кая – одним из самых прославленных воинов во всей империи. Сыном уважаемого даймё. Самураем, пользующимся большим уважением среди членов императорского двора.

Марико заставила себя улыбнуться. Заставила свои глаза отразить эту улыбку.

– Ты… хорошо отдохнула за эти две ночи? – спросил Кэнсин.

– Прекрасно, – кивнула она. – Это первый спокойный сон за последние недели.

«Еще одна ложь».

Она уже потеряла счет тому, сколько раз лгала ему.

– Рад это слышать. Ты выглядишь… лучше. Больше похожей на себя. – Дракон Кая тщательно подбирал слова, будто собирал плоды с дерева. Это было так похоже на него – вести себя подобным образом. С требовательностью к каждой мелочи.

Но сегодня принципы Кэнсина не могли помочь ему. Его невысказанные вопросы повисли в воздухе, как паутина, выжидая, чтобы застать свою жертву врасплох. А Марико знала, что лучше любой ценой избегать любых ловушек из шелковых нитей. Ее голос должен соответствовать ее лицу. Она расслабила плечи. Вытянула шею, словно была уверена в себе.

«Я разговариваю со своим братом, точно так же, как почти каждый день своей жизни. Ничего более».

Она улыбнулась ему, позволив своим мыслям вернуться к воспоминаниям о более приятном времени. О более легкой жизни. Той, в которой правда о богатстве и привилегиях ее семьи все еще постыдно оставалась за пределами ее внимания.

– У меня не было возможности как следует отблагодарить тебя за то, что ты спас меня.

В какой-то степени это не было ложью. Он привез ее в Инако, как того и хотела Марико, и за это она испытывала благодарность.

Кэнсин кивнул, уголки его глаз сузились.

– Ты бы сделала то же самое для меня.

– Разумеется. – Марико глубоко вздохнула. – Но теперь, когда у меня выдалось мгновение, чтобы прийти в себя, я хотела бы обсудить с тобой кое-что.

Он снова кивнул.

– Я… рад это слышать. Мне тоже есть кое-что, что я бы хотел тебе рассказать. – Кэнсин вздрогнул, словно ему было больно. Какая-то часть Марико хотела выспросить у него подробности, но казалось странным ожидать от него откровенности, если она не готова была предоставить того же в ответ. – Как только ты полностью поправишься, давай поговорим, – закончил он.

– Это все, чего я хочу, – сказала она. – После всего, что произошло, будет утешением поговорить с кем-то, кого я люблю и уважаю, а не слушать праздных людей, которые наживаются на усилиях тех, кто ниже их по положению. – Говоря это, Марико продолжала улыбаться, в грустной попытке рассеять неловкость. – Я ценю твое терпение, Кэнсин.

Ее брат кивнул, затем еще раз взглянул на шелковый воротник ее кимоно. Когда он увидел длинные рукава с изысканной вышивкой, его глаза расширились. Даже воин, мало разбирающийся в женской одежде, знал, что подобное кимоно уникально.

– Ты идешь на встречу с принцем Райдэном?

Ее улыбка дрогнула.

– Мне… еще не сообщили, куда я направляюсь.

Марико смотрела, как на виду у окружающих их служанок ее брат сдерживается от реакции. Служанок, которые наверняка оставались поблизости, чтобы тут же доложить обо всем, что кажется подозрительным. И опять же, эта попытка отрицать свои инстинкты, пусть и неудачная, была совершенно не в характере Хаттори Кэнсина. Подобному поведению он, несомненно, научился за время своего короткого пребывания в столице.

Кэнсин сделал шаг вперед, кладя руку на рукоять вакидзаси. Марико не могла понять, хотел ли он защитить ее или предостеречь. Его губы колебались между звуком и речью. Затем Кэнсин отступил назад, решительно кивнув самому себе.

– Стань честью нашей семьи, Марико. – Его слова были эхом последнего наставления их отца в то судьбоносное утро, когда она отправилась в путь в Инако.

Они только укрепили ее решимость.

Она заработает к себе доверие и получит свое место при императорском дворе. Будет создавать союзы везде, где только возможно. Будет срывать планы императора на каждом шагу.

И сделает все возможное, чтобы освободить Оками – юношу, которого она любила.

Неважно, как глупо это звучит, – словно мечты несмышленого ребенка с амбициями, выходящими за пределы его возможностей.

Все в жизни начиналось с идеи.

Сидзуко поклонилась перед Марико и Кэнсином, положив конец странному молчанию, повисшему между ними. Ее внезапное почтение шло вразрез с ее поведением эти последние два дня.

– Прошу прощения, что прерываю, мой господин, но мы должны продолжить путь к павильону императрицы.

Кэнсин уставился на служанку, будто только что заметил ее присутствие.

– Императрицы?

– Да, мой господин. – Сидзуко повернулась к Марико и поджала губы. – Мне было приказано привести госпожу Хаттори в Лотосовый павильон. Императрица желала ее видеть.

Когда они подошли к раздвижным дверям, украшенным резными цветами лотоса, Сидзуко замедлила шаг и Марико вслед за ней. Стражники, стоящие по обеим сторонам, расступились, пропуская их. Марико прошла через дверной проем и низко поклонилась, ее пятки уперлись прямо в высокий деревянный порог. Ее лоб коснулся свежесотканных татами, их свежий аромат ударил ей в нос – чистый, сосновый и манящий.

Когда она и Сидзуко снова поднялись на ноги в дальнем конце огромного приемного зала, кое-что привлекло внимание Марико, и ее поразила новая мысль. Одна из тех, которые она умудрялась игнорировать эти последние два дня, поглощенная своими заботами. Сидзуко показала себя как невероятно способная и умелая служанка, хотя и несколько колючая. Как раз этим утром Марико задавалась вопросом, почему эта пожилая женщина, стоящая выше многих других служанок, была переведена помогать невесте незаконнорожденного принца, а не заняла более почитаемое место в личной свите императорской семьи. Только когда Марико увидела, как Сидзуко пытается подняться на ноги, она поняла причину. Гримаса и потеря равновесия на мгновение выдали ее.

У Сидзуко была травма шеи – возможно, даже позвоночника, – что придавало ее движениям недопустимый изъян, который она, вероятно, не могла контролировать. Слуга при императорском дворе не должен был ни на что отвлекаться. Он должен был двигаться, как порхающая тень, а теням не следовало демонстрировать свои недостатки перед императором.

Гнев сжал горло Марико, из-за чего ей стало трудно сглотнуть. Она корила себя за то, что раньше не заметила состояния Сидзуко. Задалась вопросом, что могло послужить его причиной. Как могла Марико пытаться защищать тех, кому повезло меньше, как посмела заявлять, что позаботится о ком-то, кроме себя самой, если погрязла в собственных заботах? Если она собиралась видеть дальше своего носа, то эта ошибка показывала, что у нее это получилось ужасно.

В этот момент на нее снизошло озарение. То самое, которое в последнее время с удивительной частотой подкрадывалось к Марико. Впервые оно снизошло на нее, когда она стала свидетельницей ужина бедной семьи в поле ее отца, в ту ночь, когда Черный клан совершил набег на амбар Хаттори. Той ночью она наблюдала, как маленькая девочка надевает на себя образ души гораздо старше себя. Там, спрятавшись в темноте, рядом с Оками, Марико поняла, что у каждого человека, которого она когда-либо встречала, от самого маленького ребенка до самого отъявленного из воров, была жизнь столь же сложная и важная, что и у императора, самурая или элегантной придворной дамы. Ни разу за свои семнадцать лет она не слышала, чтобы кто-либо из знати поднимал эту тему. Те, кто служил им, были рождены под несчастливыми звездами и никогда не смогут разделить с ними одно небо, как бы сильно того ни желали.

«Люди не могут изменить звезды, под которыми родились, как коты не могут изменить полосы на своей шерсти», – часто говорил ее отец с хитрой улыбкой.

Воспоминание застряло у нее в груди, его горечь царапнула язык.

Она посмотрела направо, на одну из молодых служанок, – ту самую девушку с круглым лицом и носом-пуговкой, что и вчера, – расправляющую юбки Марико. Пока девушка работала над тем, чтобы ее госпожа выглядела как можно идеальнее, Марико изучала ее лицо, обратив внимание на небольшие шрамы вдоль челюсти, вероятно, от детской болезни.

– Как тебя зовут? – прошептала Марико девушке, едва шевеля губами. Они были слишком далеко, чтобы те, кто находился в противоположном конце зала, могли услышать их разговор. Но Сидзуко рядом с ней все равно вздрогнула и фыркнула в раздражении.

Юная служанка залилась краской.

– Иса.

– Спасибо, Иса. – Марико отложила это имя в памяти. Затем подняла глаза, осматривая длинный приемный зал с низким потолком из полированного дерева акации. Стены были обшиты тонким шелком с изящными позолоченными картинами – сценами из весенних садов, изобилующими цветами и арочными мостами, в обрамлении янтарного сияния послеполуденного солнца. Свежие татами, выложенные идеальной сеткой, лежали на полу, который обогревался снизу медленно горящими угольными жаровнями.

Молодые женщины сидели на коленях по обеим сторонам зала, их одежды были разложены веером на полу. Вероятно, они были придворными дамами или дочерями самых важных семей империи. При виде Марико женщины принялись перешептываться, их красивые кимоно зашуршали, пока они вытягивались, пытаясь разглядеть ее получше. Если бы Марико прищурилась, то комната перед ней напомнила бы настоящий изысканный сад, а женщины в кимоно – цветы, покачивающиеся на легком ветерке: брызги розовых, пурпурных и бледно-зеленых лепестков, окрашенных в цвет нефрита, расположенные так, словно каждый цвет был подобран так, чтобы воплотить в жизнь картины, золотящиеся на стенах.

В противоположном конце зала на шелковой подушке на низком троне с деревянной спинкой, отлакированной так, что тиковое дерево, казалось, блестело изнутри, сидела изящная женщина.

Марико не смотрела в глаза ожидавшей ее статной фигуре. Скользнув к подножию небольшого возвышения, она с величайшей осторожностью встала на колени, засунув переднюю часть кимоно под колени, чтобы тонкий материал не морщился на бедрах. Шелест шелка по татами был похож на шепот обнаженного меча.

Она снова поклонилась, удерживая свой взгляд на полу, пока к ней не обратились.

– Хаттори Марико, – императрица говорила высоким тоном, почти девичьим в своей мелодичности. – Добро пожаловать в Лотосовый павильон.

Вдохнув через нос, Марико подняла глаза.

Ее Императорское Величество Ямото Гэнмэй, императрица Ва, плавным движением поднялась на ноги, и теплая улыбка расплылась по ее лицу. Она казалась маленькой и изящной, утопающей в кимоно персикового цвета. Но между тем ее облик был властным, особенно для женщины, только что потерявшей мужа. Марико сначала думала, что застанет императрицу в трауре, но это оказалось не так. Она казалась решительной и расслабленной. Возможно, потому, что на одном дыхании императрица потеряла мужа, но также приобрела сына на троне.

Оказалось, что страх и грусть здесь не подойдут.

Марико скрыла удивление от неприкрытой доброты на лице императрицы. В конце концов, Марико была обручена с сыном любимой супруги почившего императора, а слухи о неприязни императрицы по отношению к той женщине были известны всей стране.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, моя госпожа. – Марико придала своему голосу нежную мелодичность певчей птицы точно так же, как в ее воспоминаниях это делала Юми в присутствии тех, на кого майко хотела произвести впечатление.

– И для меня большая честь познакомиться с будущей женой принца Райдэна. – Императрица указала рукой на пустое место рядом с собой. – Присоединишься ко мне за угощением?

Марико отвели на низкое возвышение, а шелковую подушку положили слева от императрицы. С помощью Сидзуко Марико опустилась на нее на колени, а слуги вынесли два небольших столика. На каждом были разложены различные закуски: круглые разноцветные дайфуку, окруженные съедобными цветами, которые выглядели очень заманчиво, миска замороженной хурмы, украшенная золотыми хлопьями, засахаренные бобы адзуки и крошечные квадратики паровых булочек пастельного оттенка. Сбоку в фарфоровой формочке лежало безупречно белое яйцо, все еще скрытое в скорлупе.

Это зрелище почти вызвало улыбку на лице Марико.

«Интересно, что бы сделала императрица, если бы я сняла скорлупу, как научил меня Ёси».

В тишине такие же столики были вынесены всем присутствующим дамам. Все это время Марико держала ресницы опущенными, позволяя своему взгляду незаметно скользить по комнате, изо всех сил стараясь казаться скромной и расслабленной одновременно.

«Невозможная задача».

Мягкий смех затанцевал по комнате.

– Ты словно маленький олененок, – сказала императрица с еще одной теплой улыбкой.

В Марико поднялась неуверенность. Она никогда не была одарена искусством беседы. Был ли комментарий императрицы комплиментом или критикой? Или, что еще хуже, это была критика, замаскированная под комплимент? Как лучше ей ответить? Заламывать руки – не слишком адекватный ответ, равно как и откровенная грубость.

Вот почему Марико всегда тонула среди других женщин, особенно девушек ее возраста.

– Если это угодно моей госпоже, я счастлива быть олененком. – Марико склонила голову.

Императрица рассмеялась.

– А если мне это не угодно?

Марико заколебалась. Она посмотрела налево, словно искала помощи. Многие из присутствующих женщин смотрели на нее с откровенным интересом, не отрывая взгляда, даже когда делали изящные глотки чая. И ничего не предлагая в качестве помощи. Некоторые из них даже хихикали в ладони.

Марико сделала успокаивающий вдох.

– Если это не угодно императрице, я счастлива не быть олененком.

Еще одна рябь веселья сорвалась с губ императрицы.

– Как тебе удалось так долго прожить среди группы дикарей с такими безупречными манерами? Похоже, ты относительно невредима после своего злоключения, – она сделала паузу, чтобы сделать глоток чая, – или внешность обманчива, как все говорят?

Марико зажмурила глаза, собираясь с духом. Затем она встретилась взглядом с императрицей, желая, чтобы ее лицо выглядело серьезным. Достойным доверия.

– Они не тронули меня, – твердо сказала она. – Их главарь запретил это. Я полагаю, он собирался обменять меня на что-то более ценное у моего отца, потому я должна была быть целой и невредимой.

– Тебе так повезло. – Императрица качнула головой, от чего драгоценные украшения в ее волосах засверкали, будто в предупреждении. – Как и принцу Райдэну.

Оказалось, что слухи, распространявшиеся среди знати, были правдивы. Императрица не питала нежных чувств к сыну наложницы своего мужа. Марико осознавала, что в этом случае правильнее всего будет молчать и постараться поменьше высказывать свое мнение. Не годится ей дурно отзываться о своем женихе, пытаясь заслужить расположение императрицы. Будь мать Марико здесь, она бы призвала дочь вести себя так же, как и все другие юные дамы при дворе, – кивать, улыбаться и бормотать себе под нос в знак согласия.

Марико попыталась улыбнуться. Императрица не ответила на этот жест. Любой намек на доброту в ее лице исчез.

«Чего она хочет? Что пытается сделать?»

Императрица, будто услышав мысли Марико, ответила:

– Я уверена, что тебе любопытно, почему я попросила о встрече с тобой еще до того, как тебя вызвали к моему сыну. Конечно, императору очень хочется встретиться с тобой. Он очень привязан к своему брату. – Ее украшения снова вспыхнули, как зеркала с острыми краями.

Марико поднесла к губам маленькую фарфоровую пиалу и сделала вид, что делает глоток чая. Ободок пиалы был окрашен жидким золотом, а чай был прекрасно заварен. Один только запах говорил об этом. Сердце Марико стучало в груди с такой силой, что ее рука дрожала, а чай в пиале плескался от края к краю.

«Чего она хочет от меня?»

– Принц Райдэн хорошо к тебе относился? – спросила императрица, таким тоном, будто узнавала о погоде.

Вздрогнув от вопроса, Марико толкнула пиалу к губам, и бледная жидкость обожгла ей язык. Она медленно отставила пиалу, ее разум как сито просеивал все возможные ответы, которые она могла произнести. И все возможные дальнейшие вопросы. Все безграничные варианты во всех направлениях.

«Прекрати это, сейчас же. Не позволяй себе выглядеть дурой. Если только это не самый выгодный путь».

– Принцу Райдэну пришлось со многим столкнуться за последние несколько дней после стычки с разбойниками в лесу Дзюкай, – тихо сказала Марико. – Но да, он был очень добр во время нашего путешествия сюда.

Императрица засмеялась так, как ни разу до этого. Когда звук ее веселья заполнил зал, женщины со всех сторон по очереди захихикали, но ни одна из них не смеялась громче императрицы.

– Принц Райдэн? Добр? – императрица снова рассмеялась. – О, он, должно быть, был очарован твоей внешностью, даже несмотря на то, что ты несколько недель провела в грязи.

Ее сарказм трудно было не заметить. Погребенная под ним – вместе с неприкрытой искрой жестокости – Марико ощутила что-то гораздо более темное. Было очевидно, что императрица не любит принца Райдэна. Но просто попытка продемонстрировать ему свою неприязнь, издеваясь над его будущей женой, казалась… бесхитростной. Слишком предсказуемой.

«Возможно, она пытается узнать, счастлива ли я выйти замуж за принца Райдэна. И в свою очередь, узнать, могу ли я быть ей полезна, какими бы ни были ее цели».

Марико быстро сообразила.

Хотя всего минуту назад она отказалась от этой мысли, Марико решила, что лучше всего будет притвориться глупой, когда дело касается этого конкретного вопроса. Глупых девушек легко унижать, а женщины, как императрица, любили это почти так же, как многие мужчины, которых знала Марико. Она сглотнула и задержала дыхание, прикусив щеку изнутри почти до крови. Она позволила напряжению стать очевидным, надеясь, что они примут ее дискомфорт за смущение.

Оно казалось правдивым даже ей. Ибо было время, и не так давно, когда Марико не чувствовала ничего, кроме чистого ужаса, при мысли об унижении в комнате, полной шепчущего шелка.

И это время еще не прошло. Оно просто изменило форму. То, что когда-то было стыдом, превратилось в гнев и расчетливость.

А там, где был гнев, нет места стыду.

Марико склонила голову, ее глаза остановились на куске вылезшей из татами соломы рядом с ее левым коленом.

– Я благодарна принцу Райдэну, – говорила она полу. – Если он нашел во мне что-то приятное несмотря на мой грязный вид, то мне повезло. Он спас меня от судьбы, которую я не пожелала бы и злейшему врагу. Если он хоть мельком взглянет в мою сторону, я буду счастлива.

– Счастлива? – императрица сделала паузу. Выражение ее лица стало мрачным. – То есть ты счастлива удаче, подаренной тебе твоей жизнью?

Марико моргнула:

– Я…

– Ты не знаешь, что значит быть счастливой, – отрезала императрица. – Счастье – это не то, что можно найти здесь, при императорском дворе. Мы имеем лишь мгновения удовольствия. Собираем их и глубоко прячем в своих сердцах. И надеемся, что этого достаточно, чтобы заполнить любые дыры, оставленные нашей истиной.

Марико подняла взгляд, встречаясь глазами с императрицей. Тот же самый голос, в котором тщательно балансировали доброжелательность и презрение, изменялся все сильнее, пока она говорила. Стал высоким и почти задрожал. На мгновение Марико подумала, что императрица, возможно, вот-вот потеряет контроль над своими эмоциями и покажет всем присутствующим свою истинную сущность.

Но мгновение пронеслось мимо, и черты лица императрицы снова разгладились. Она махнула рукой, и из тени выбежал слуга, кладя еще одну шелковую подушку в центр зала, между рядами внимательных придворных дам. Марико задумалась, не прикажут ли ей сейчас туда пересесть. Чтобы женщины вокруг могли вскрыть ее многочисленные недостатки. Это было похоже на детский кошмар. Тот, в котором Марико была раздета догола и каждый ее изъян выставлен на всеобщее обозрение.

По комнате начали шептаться. Несколько молодых женщин наклонились вперед, словно были голодными пантерами, ожидающими своей очереди наброситься.

В задней части комнаты резко распахнулись раздвижные двери, и звуки переполоха разнеслись по воздуху. Зажатая между двумя императорскими гвардейцами, молодая женщина в простом белом кимоно тщетно пыталась освободиться. Ее руки были связаны за спиной, а лицо залито слезами.

Шепотки стали громче, когда стражники потащили девушку вперед. С всхлипом протеста она была вынуждена упасть на колени на шелковую подушку. Ее распущенные волосы запутались вокруг одной из перчаток гвардейца. Когда он рванул, чтобы освободиться, длинные темные пряди клубком упали вокруг шеи девушки.

В горле Марико сжалась жалость. Будь эта девушка прилично одета и без гримасы отчаяния на лице, Марико готова была поклясться, что она выглядела бы весьма впечатляюще, с такой-то прекрасной кожей и большими глазами.

Замешательство охватило Марико, отчего узел в ее животе еще сильнее затянулся.

«Что они собираются с ней сделать?»

– Хирата Сукэ, – начала императрица.

Голова молодой женщины упала вперед в сдавленном стоне.

– Д-да, моя госпожа. – Она всхлипнула, когда прижалась лбом к татами в жалком поклоне.

– Тебя обвиняют в том, что ты резвилась в саду с человеком ниже твоего положения.

Еще один всхлип.

– Это правда? – спросила императрица любезным тоном, как будто спрашивала о семье девушки.

– Я… я только улыбнулась ему, и мы…

– Прежде чем ты начнешь опровергать обвинения, знай: три дамы, присутствующие сейчас здесь, видели тебя с мальчишкой и готовы доложить об этом императору.

Сукэ на мгновение огляделась – на ее лице отразилась паника, – желая, чтобы кто-нибудь встал на ее защиту. Несколько других девушек примерно ее возраста отвели взгляды или пригубили чай, словно будущее Сукэ не решалось прямо у них на глазах. Поняв, что осталась совершенно одна, Сукэ снова всхлипнула.

– Ты должна сочетаться браком с сыном господина Торанага, не так ли? – продолжала императрица.

Сукэ не ответила.

Губы императрицы скривились.

– Немедленно отвечай мне, или мы оставим тебя мужчинам, чтобы они наказали тебя по своему усмотрению.

– Да, моя госпожа. – Сукэ поклонилась. – Я выйду замуж за старшего сына господина Торанага в конце лета.

Императрица в шелесте шелка вскочила на ноги, выражение ее лица было суровым.

– Значит, ты собираешься выйти замуж за одного мужчину, но бесстыдно резвишься с другим всего за несколько недель до вашего союза?

Взгляд Сукэ снова пробежался по комнате, но на этот раз она не искала союзника. Ее нижняя губа дрожала от предательства, когда она изо всех сил пыталась найти тех, кто стал источником ее несчастья.

– Да, моя госпожа.

Одна девушка, с бледным лицом в форме сердца, кашлянула, прочищая горло, и снова отвела взгляд.

– Позорная дрянь, – сказала императрица Сукэ. – Я должна рассказать императору о том, что ты сделала, хоть это и разрушит весь род Хирата. Ты запятнала репутацию императорского двора своим распутством. – Пока она говорила, морщины на лбу императрицы углубились. Она смотрела на Сукэ, и момент тянулся и тянулся. Пока не стал тоньше волоска, который вот-вот порвется. Затем, пугающим образом лицо императрицы вдруг разгладилось. – Но я умею прощать, ведь так? – Ее голос вновь стал нежным и лиричным. Почти приятным.

– Да, умеете, моя госпожа. – Сукэ прижала лоб к полу в еще одном смиренном поклоне.

Голос императрицы понизился.

– Я могу рассказать моему сыну, императору, о том, что ты сделала, и твое будущее – и будущее всей твоей семьи – будет разрушено.

Даже с такого расстояния Марико видела, что глаза Сукэ мерцают от непролитых слез.

– Да, моя госпожа.

– Но разве так не лучше? – спросила императрица. – Чтобы ты признала вину и спокойно приняла наказание в кругу своих?

Сукэ зажмурилась. Слезы побежали по ее щекам, и она судорожно вздохнула.

– Да, моя госпожа.

Удовлетворение отразилось на лице императрицы. Она оглядела комнату.

– Как только правосудие Лотосового павильона свершится, мы больше не будем упоминать об этом деле. Абсолютное милосердие – наша справедливая награда. – Ее предостережение эхом разнеслось по всему залу – предупреждение всем присутствующим дамам.

Предвкушение охватило все пространство. Угрожающе запульсировало со всех четырех углов.

Императрица ждала, изогнув одну бровь.

Сукэ подняла подбородок и расправила плечи.

– Я признаю, что повела себя развратно с солдатом на окраине императорских садов. Я не заслуживаю милости моей госпожи, но молю о ее прощении и клянусь именем моей семьи, что никогда больше не буду так распутна.

– И мы даруем тебе эту милость. – Императрица почти сияла, глядя на дрожащую молодую женщину. – Можете начинать, – добавила она почти рассеянно.

В груди Марико снова возникло замешательство. Плечи Сукэ согнулись вперед, и Марико не могла понять, было ли это от облегчения или поражения.

Прошло целое мгновение полной тишины, прежде чем первое яйцо пролетело через всю комнату и разбилось о голову Сукэ. Хотя девушка явно знала, чего ожидать, она все равно вскрикнула от удивления и взметнула обе руки, пытаясь защитить себя, но затем уронила их обратно на колени. Еще одно яйцо полетело к ней с противоположной стороны, ярко-оранжевый желток потек вниз по белому кимоно Сукэ. Женщины принялись пересмеиваться.

Внезапно со всех сторон в Сукэ полетели яйца, портя ее прекрасную кожу и шелковые одежды. Меткий удар сильно ударил ее по щеке, и тонкая струйка крови скатилась по одной стороне ее лица, как скрюченная слеза.

Вскоре все яйца были брошены.

Кроме одного.

Императрица нарочно посмотрела на Марико, а затем перевела взгляд на яйцо, которое девушка думала, что смогла спрятать в своей ладони.

Волна негодования пробежала по ее телу.

«Почему от меня требуют участия в этом жестоком развлечении? Это не для меня».

Она не знала эту девушку. И Марико не могла сделать нечто настолько унизительное по отношению к другому человеку. Особенно к молодой женщине, которую она подозревала в невиновности. Прошел еще один напряженный момент, прежде чем Марико поняла, зачем ее сегодня пригласили к императрице. Эта демонстрация должна была стать ее посвящением в круг императрицы. Во внутренние залы императорского двора.

Это жалкое проявление власти над невинной молодой женщиной.

Но у Марико не было времени обдумывать причины, по которым ее привели сюда. Она пришла к простому решению.

Она могла действовать только по велению сердца. Или разума.

Ее сердце – компас, управляемый эмоциями, – указывало ей на ошибочность этого поступка. На то, что потом будет пожирать ее заживо, если она совершит подобное и причинит боль другой девушке.

Ее разум подсказывал ей, что произойдет, если она провалит самое первое испытание императрицы. Она потеряет возможность закрепиться при императорском дворе, и задачи, которые она хотела выполнить, станут недосягаемыми. Марико бросила еще один взгляд на Сукэ. Безмолвные слезы девушки катились по щекам, а ошметки яиц текли по ее волосам и одежде.

«Я… не могу этого сделать с ней».

Но брови императрицы нахмурились. Ее губы сжались. Ее взгляд был похож на тысячу кинжалов, каждый из которых был нацелен на Марико.

Дело было не в наказании. Хотя это и должно было выглядеть как попытка удержать нравы молодых женщин при дворе в узде, в реальности это казалось совсем другим. Принуждение девушки к подчинению – даже с помощью чего-то столь безобидного, как яйцо, – было довольно странной демонстрацией власти.

Несмотря на предостережения ее разума, все в сердце Марико восстало против него.

Против этой странной демонстрации власти.

Императрица продолжала смотреть на Марико. В ответ девушка взвесила яйцо на руке. Позволила ему перекатиться в ладони. Подумывая бросить его в императрицу в знак неповиновения.

Но сейчас было не до мечтаний.

– Ты полагаешь, что я несправедлива? – холодно спросила императрица.

Марико взглянула в лицо вдовствующей императрицы. Когда Ямото Гэнмэй была моложе, она, должно быть, была красивой женщиной. Но время, боль и мелочность превратили черты ее лица во что-то неприглядное, вывернутое наизнанку. Для императрицы каждая молодая женщина, которую она встречала, была подобна служанке Исе – кем-то ниже ее, предназначенной для того, чтобы она могла растоптать ее, когда сочтет нужным.

«Вероятно, все началось именно так. С простого выбора».

Вдохнув через нос, чтобы унять отвращение, Марико с силой швырнула яйцо в жалкую девушку, с которой капало столько еды, что хватило бы, чтобы несколько недель кормить семью, а вместо этого она пропадала на свежесплетенных татами. Яйцо со шлепком упало ей на колено – жалкий финал тошнотворного представления.

В животе Марико вспыхнуло чувство вины, когда Сукэ подняла на нее глаза, но в них отразилась смесь смущения и благодарности. Марико сглотнула.

«Она… благодарна?»

– Когда-то я была такой же глупенькой дурочкой, как и ты, – сказала Марико императрица, склонив голову набок. – Я считала себя принципиальной и думала, что мои принципы проведут меня по жизни, особенно в самые трудные времена, когда моя жизнь сложилась совсем не так, как я мечтала. – Императрица ухмыльнулась, скрывая внезапную вспышку боли. – Принципы хороши, когда ты молода и жизнь у твоих ног, госпожа Марико. Возможно, ты считаешь меня жестокой, но таким образом я спасаю эту девочку от еще больших страданий. И заставляю всех этих молодых женщин осознать суровую правду: только мужчинам позволено потакать своим желаниям. – Она фыркнула. – Женщины, потакающие своим желаниям, рискуют жизнью.

Марико опустила взгляд, снова уставившись на выбившийся пучок соломы возле своего колена. Еще в провинции своего отца она встречала таких людей, как императрица. Женщин и мужчин, получавших извращенное удовольствие от ненужного отмщения другим. Даже Рэн грешил подобным поведением. Но императрица была странным образцом подобного. Она явно считала себя лучше других потому, что прибегла к жестокости, дабы предотвратить что-то похуже.

Она избавляла девушек от публичного осуждения, но поощряла его за закрытыми дверями.

Возможно, императрица была совсем не похожа на тех, с кем встречалась Марико дома.

Она была хуже.

– Время учит нас всех тому, что нам нужно быть лучше мужчин. Но лишь на одну нить. – Императрица поднялась. – Держись за эту нить. Тебе она понадобится. – Она жестом подозвала одного из молодых слуг из тени сбоку. – Сейчас ты встретишься с моим сыном. – Императрица улыбнулась, глядя на кимоно Марико. Затем покачала головой в чем-то похожем на сожаление. – Какая жалость. Много лет назад это было мое любимое кимоно.

Руки Марико тряслись. Когда слуги открыли двери, она вцепилась в рукава своего кимоно, не заботясь о том, что может помять тонкую ткань. Отведя глаза, она в последний раз поклонилась императрице, которая осталась сидеть на троне с безмятежной улыбкой на лице.

За раздвижными дверями стоял Кэнсин, словно мучения Марико должны были быть бесконечными. Ее брат как будто казался еще более утомленным, чем прежде, если это вообще было возможно. Он осмотрел ее лицо. Заметил хмуро поджатые губы и морщину на лбу. Затем он прочистил горло, его взгляд пронзил ее, давая безмолвный совет.

В одно мгновение Марико вновь взяла контроль над своим лицом.

Кэнсин жестом велел ей следовать за собой. Вместо поворота направо от зала, который бы вернул Марико в комнаты, занимаемые ею с прибытия в Инако, они повернули налево. Пока они шли, Марико считала, сколько шагов требуется, чтобы перейти от одного строения к другому.

Они вышли из Лотосового павильона и направились к богато украшенным раздвижным дверям, ведущим в центральный двор. Мужчины, стоявшие на страже снаружи, были одеты в простые хакама, каждый из двух мечей заткнут за шелковый пояс вокруг бедер. Самураи, обнажающие свое оружие только в самых ужасных обстоятельствах и никогда в присутствии императора, ибо смерть служила наказанием тому, кто осмелится размахивать клинком в присутствии монаршей особы.

«Сорок девять шагов».

Они дождались, пока им принесут сандалии: Кэнсину – простые самурайские гэта, а Марико – тускло поблескивающие сандалии из лакированного дерева. За стенами замка начало опускаться за горизонт солнце, его свет карамелизировал все, к чему прикасался.

Марико последовала за Кэнсином через центральный двор к другому крылу замка Хэйан, которое возвышалось над главным зданием с семью остроконечными крышами. Запах апельсиновых цветов смешивался с ароматом деревьев юдзу, и кисло-сладкий цитрусовый запах плыл мимо Марико, маня ее к лесу в дальней дали. Удивительно, но раньше лес никогда не завораживал ее, а теперь звал ее к себе всякий раз, когда в поле зрения появлялись его зубчатые тени.

Когда они шли по крытой дорожке – ее деревянные дзори хрустели по маленьким белым камешкам, – Кэнсин вдруг замедлил шаг.

«Шестьдесят два шага».

– Не реагируй, – сказал он. – Ни на то, что я скажу, ни на то, что увидишь.

Хотя первым ее желанием было разразиться вопросами, Марико подавила его.

«Будь водой».

– Они будут смотреть, как ты себя ведешь, – продолжил он. – Если я что-то и узнал о семье Минамото за свое короткое пребывание в замке Хэйан, то лишь то, что они всегда проверяют тебя. Если ты покажешь, что беспокоишься о сыне Такэды Сингэна, это будет использовано против вас обоих.

При упоминании Оками и подтверждении того, что он все еще жив, Марико споткнулась, ритм ее шагов нарушился.

– Или я ошибаюсь? – тихо спросил Кэнсин.

Марико выпрямилась. Ей так хотелось сказать ему правду. Рассказать все, что таилось в сердце, все, что вертелось в голове. Свободно поделиться со своим братом каждой мыслью, каждым страхом, каждой мечтой, как она это делала, когда они были детьми. Но не могла. Не сейчас, пока она не знала, почему он больше не доверял ей. Почему ни разу не подумал спросить, прежде чем вынести суждение.

Почему он не пришел ей на помощь и отвел взгляд, когда она бессловесно молила его.

– Ты ошибаешься, – резко отозвалась Марико.

Кэнсин глянул на нее через плечо, его глаза сузились.

– Не думаю, что я не так понял эмоции на твоем лице, когда Такэда Ранмару раскрыл свою личность в лесу Дзюкай.

С губ Марико сорвался смех – попытка смягчить ситуацию легкомыслием.

– Значит, теперь ты умеешь читать эмоции? – поддразнила она. – Что ж, рада за тебя, особенно от лица Амаи.

К ее удивлению, Кэнсин вздрогнул, словно она его ударила.

– Больше никогда не произноси ее имя при мне, Марико, – его голос был низким. Отягощенным чувством. Совсем не та реакция, которой она ожидала.

В растерянности Марико промолчала.

Они продолжили путь к центральному зданию замка Хэйан, сняв сандалии перед входом в деревянные коридоры. Здесь, куда бы они ни ступали, их встречал пронзительный скрип соловьиных пустотелых полов. Но они не направились в сторону приемного зала императора. Вместо этого Кэнсин повел ее по боковой галерее, мимо ряда закрытых дверей, к темному пространству с ветхой лестницей посреди.

«Тридцать семь шагов».

Как только они спустились, Марико посмотрела на тускло освещенную дорожку, и в поле ее зрения обнажился еще один слой замка. Казалось, что это скрытое сооружение было построено в самой земле. Лабиринт туннелей разветвлялся на комнаты с низкими потолками, на которых покоилось сердце Инако. Согласно преданиям, замок Хэйан действительно был построен странным образом, и в каждой его тени скрывалось ощущение магии. Он был спроектирован много веков назад знаменитым математиком при помощи силы затворницы-колдуньи.

Но даже это знание не подготовило Марико к тому, что она увидела. Большинство крепостей, в которых она была раньше, не имели под собой таинственных конструкций. Укрепленное со всех сторон камнем и огромными деревянными балками, это место предназначалось для чего-то секретного. Возможно, даже противоправного. Пространство казалось созданным без какого-либо порядка, и было невозможно определить, где начинаются, а где заканчиваются проходы.

В тишине брат с сестрой пробирались по этому мрачному подземелью замка. Марико задрожала, солнечное тепло забывалось в этом подземном логове.

Когда свет начал угасать, Кэнсин остановился и потянулся, чтобы взять один из факелов, прикрепленных к стене. Прежде чем они двинулись к следующим лестницам вниз – высеченным из камня, а не из дерева, – он обернулся к ней.

– Ничего им не показывай, – тихо наказал ей брат.

Марико не знала, говорил ли он с ней или с самим собой. Влажный запах, доносившийся снизу, чуть не заставил ее содрогнуться. Пока они спускались, ее глаза не отрывались от плеч брата. От безупречного простора его косодэ без единой складки и успокаивающего бренчания мечей по бокам. Еще с детства Хаттори Кэнсин всегда был идеальным воплощением самурая.

В этих скрипучих коридорах, вдыхая этот ядовитый воздух, Марико желала, чтобы и на ее боку ощущалась тяжесть оружия.

Молчание между ними становилось все тяжелее, а поток вопросов застрял у нее в горле. Марико так хотелось довериться своему близнецу. Но презрение, которое демонстрировал ей Кэнсин последние несколько дней – то, как он обращался к ней, как с чем-то недостойным его внимания, – продолжало вставать у нее перед глазами.

Она думала, что он, по крайней мере, даст ей шанс объясниться. Но это был уже не тот брат, которого оставила Марико. Что-то изменилось в Кэнсине, и она задавалась вопросом, не связано ли это с упоминанием имени Амаи.

Они прошли мимо кучи использованного древесного угля у последней ступеньки, и подол кимоно Марико соскользнул в пятно мутной воды, набежавшей от капающей из большой каменной трубы наверху. Она охнула, когда ледяная влага промочила ее таби.

В этот момент Марико вспомнила последние слова императрицы о бесценном одеянии.

«Куда меня ведут? На смерть?»

Нет, ее собственный брат никогда бы не стал участвовать в этом. Но воспоминание о том, как он стоял рядом, когда Минамото Райдэн угрожал ей… Это воспоминание невозможно было игнорировать, как бы ей ни хотелось. Неважно, сколько оправданий она готова была придумать своему брату, Кэнсин не сделал ничего, только стоял и наблюдал за представлением.

Точно так же, как он продолжал делать после их прибытия в Инако.

Лязг металла о камень срикошетил в темноте, заставив очнуться от мыслей. Впереди во мраке мерцал одинокий факел. Она перевела взгляд на пол, и ее конечности обратились в лед, несмотря на то, что горячая кровь вспыхнула в теле. Она продолжала отводить взгляд, пока смутно знакомый стон не разнесся эхом в темноте перед ними. Его эхо преследовало ее, почти заставив замереть, заставив бояться смотреть на источник этого крика в дребезжащем свете.

Она сделала глубокий вдох и выдохнула, прежде чем отпрянуть от запаха. Это была не просто ожидаемая гниль и смрад места, лишенного солнца. Чем ближе Марико и Кэнсин подходили к мерцающему факелу, тем сильнее запах паленой плоти пропитывал воздух.

«Они обожгли Оками».

Марико изо всех сил старалась сохранять самообладание. Когда свет факела затрещал рядом, ее зрение исказилось. Она заставила себя отвести взгляд. Заставила себя промолчать и принять ледяную правду.

Перед ней у темной стены бесформенной кучей лежал человек. Железные прутья отделяли ее от сломленного юноши внутри. Металлический запах крови наполнил ноздри Марико, заставив ее зрение расплыться.

Они обжигали его плоть. Избили его. Заставили истекать кровью. Ради чего?

Оками уже сдался. Ни разу за время их пути сюда он не выказал сопротивления.

Это означало, что их целью было его чистое страдание.

Гнев и унижение боролись внутри ее. Собрав всю силу, которую она могла, Марико заставила себя спрятать эти две эмоции так глубоко в сердце, чтобы никто не мог найти их.

«Что бы они ни сделали с Оками, я буду смотреть на него без страха».

– Кэнсин-сама… хорошо, что вы снова в столице. – Когда император заговорил, Марико воспользовалась этим моментом, чтобы сформировать воспоминание. На первый взгляд многое в Минамото Року казалось неинтересным. У него была необычайно белая кожа, а черты лица было легко забыть, особенно когда он стоял рядом со своим более высоким и гораздо более властным братом. Самым грандиозным в Року были его одежды. Они были сделаны из дорогого шелка цвета полированного золота.

Однако затем под первой личиной обнаруживалось что-то еще. Хотя он находился глубоко в сырой яме, далеко за пределами великолепного, сверкающего мира наверху, Року говорил так, будто был на приятной встрече с друзьями. Или, возможно, беззаботно прогуливался по цветущему саду, а не встретил их в этом мрачном подземелье.

Напротив, его старший брат совершенно не выглядел расслабленным. Ни в малейшей степени. Принц Райдэн напомнил Марико зверя в клетке.

«По крайней мере, у него хватило ума показаться встревоженным этими обстоятельствами».

Марико отчаянно желала узнать больше о состоянии Оками, но сдержала себя, даже не взглянув в его сторону. Она не верила, что сможет остаться хладнокровной. Пока нет.

Император продолжал неторопливо говорить Кэнсину:

– Я не сомневаюсь, что в этот раз вам понравится пребывание здесь даже больше, чем до этого. Я уже отправил послание в нашу любимую чайную в Ханами. Вы должны помнить ее по тому несчастному случаю несколько недель назад? В награду за ваш успех в поимке преступника и спасении невесты моего брата, пожалуйста, будьте моим гостем там завтра вечером. – Резкий кивок подчеркнул приказной тон его слов.

Кэнсин поклонился – само воплощение идеального самурая, верного воле своего повелителя.

– А теперь вы можете вернуться в свои покои, Кэнсин-сама, – закончил император.

Хотя Марико знала, что что-то надломилось между ней и Кэнсином, ее сердце сжалось в груди от мысли, что брат уйдет, будто его присутствие обеспечивало ей последний бастион защиты. Последнее препятствие между Марико и неминуемой гибелью. Пройдя мимо принца Райдэна, Кэнсин остановился, чтобы оглянуться на нее, и свет факела блеснул в его глазах. Их темные зрачки напомнили Марико его последние слова: «Ничего им не показывай».

Ничего не сказав, ее брат ушел. Как только его шаги затихли во мраке, император подошел к ней.

– Госпожа Марико. – Он наклонил голову в сторону, рассматривая ее. – Пословица, должно быть, правдива. Даже на войне цветы продолжают цвести.

Несмотря на подступившее к горлу отвращение, Марико поклонилась еще ниже, чем ее брат.

– Для меня большая честь предстать перед вами, мой повелитель.

«Еще один выбор сделан. Еще одна часть меня потеряна».

Но честь не подарит ей положения при императорском дворе. И не освободит тех, кто ей дорог.

– Очень жаль, что это произошло при таких обстоятельствах. – Минамото Року улыбнулся ей. Как и в случае с его матерью, доброе выражение лица молодого императора почти удивило Марико. Если бы она не провела сегодня некоторое время рядом с вдовствующей императрицей, оно могло бы одурачить ее.

Но ни один член этой семьи больше никогда не сможет обмануть ее, ни на миг.

Стиснув зубы, Марико выпрямилась. Изо всех сил заставила свой голос звучать ровно:

– Я тоже глубоко опечалена обстоятельствами моего прибытия в столицу. Но мою печаль затмила благодарность. Мой повелитель, я благодарна за то, что я сейчас здесь, и вдвойне за то, что меня спасли мой брат и жених.

Император подошел ближе. Слишком близко. Он оказался чуть выше ее, и его глаза были почти на одном уровне с глазами Марико. Взгляд Року скользнул по ее лицу, словно подмечая каждую черту, каждый изъян.

– Я уверен, вам интересно, почему я приказал вам прийти сюда, в недра Золотого замка. Все потому, что я хотел, тобы вы стали свидетельницей того, как мы наказываем тех, кто осмеливается бросить нам вызов. И особенно, как мы наказываем глупых мужчин, осмелившихся прикоснуться к чужой невесте. – Он многозначительно взглянул на камеру за его спиной.

Его слова заставили щеки Марико вспыхнуть. Зная, что это она задолжала Оками – и самой себе, – Марико проследила за взглядом императора и уставилась на юношу в ужасном состоянии, который за столь короткое время стал ее источником силы. Юношу, который носил с собой ее сердце, куда бы ни направлялся.

Юношу, который был ее волшебством.

Покрытый кровью и грязью, сын последнего сёгуна лежал на куче грязной соломы. Его грудь вздымалась и опускалась с каждым тяжелым вздохом. Слабый хрип вырвался из глубины его горла. Одна сторона его лица распухла до неузнаваемости. Он лежал неподвижно и тихо, пока они говорили совсем рядом, от чего сердце Марико сжалось от тревоги.

Тем не менее она заставляла свое лицо оставаться равнодушным. Неподвижным.

– Вам приятно видеть подобное зрелище? – спросил Року. Он снова склонил голову набок, и этот жест очень сильно напомнил девушке о его матери.

Она удержалась от того, чтобы поморщиться.

– Приятно, мой повелитель?

Он продолжал изучать ее лицо, выискивая щели в ее броне.

– Разве этот предатель не украл вас с вашего законного места и не заставил работать на него, как вьючное животное?

Как и в случае с вдовствующей императрицей, Марико подозревала, что Року не просто хочет услышать правильный ответ. Он хотел раскрыть собственную правду, скрытую за тем, что говорили люди, – то, что они чувствовали в самых темных уголках своего сердца. По этой причине Марико поняла, что может ошибиться, если сразу же согласится с ним и даст правильный ответ. Истинные знатные дамы не потворствовали насилию, по крайней мере такому открытому. Она вспомнила день, когда впервые увидела Оками, еще в детстве. В день, когда умер его отец. Она видела кровь на камнях. Боль в его глазах. Няня отругала ее за то, что она смотрела на все это не моргнув глазом.

Девушки должны были отводить взгляд, но Марико отказывалась это делать даже в детстве. Но если бы она выразила возмущение сейчас, это выглядело бы неискренним. «Громкое согласие часто маскирует отрицание». Так часто говорил ее отец.

Марико взвесила слова на языке, прежде чем произнести их:

– Мне никогда не будет приятно смотреть на страдания любого существа, мой повелитель. Даже если это трусливый вор. – По-прежнему отказываясь отвести взгляд от безмолвно страдающего Оками, она сцепила пальцы и ущипнула себя за ладонь. Со всем вниманием она сфокусировалась на боли. Позволила ей засиять внутри, чтобы она дошла до ее лица из места правды.

Чтобы она стала маской для нарастающей ярости.

Року стоял с прямой спиной, не сводя с нее глаз. Она завидовала способности императора полностью контролировать свое лицо, без малейших изъянов. Ей не хватало этого навыка.

«Я лучше буду той, кто я есть. Потому что у этого мальчишки нет никаких признаков души».

Ее ногти вонзились в ладонь еще сильнее. Она сглотнула, пытаясь выглядеть нервничающей.

– Но мне приятно видеть, что моя будущая семья победила нашего врага, – ясным тоном закончила Марико.

Цепи, сковывающие Оками, зазвенели. Широко раскрыв глаза, Марико смотрела, как он изо всех сил пытается сесть прямо, и странная радость разлилась в ней от мысли, что он все еще сохранил часть своих способностей. От мысли, что часть его по-прежнему жива. Когда его лицо оказалось в пятне света факела, ее ногти чуть не впились до крови в ладонь.

«Пожалуйста, пусть моя боль станет маской для моего горя».

Его избили намного сильнее, чем она подумала сначала. Теперь Марико могла увидеть ужасную блестящую рану на его шее, чуть ниже правой стороны челюсти.

Оками смотрел прямо на нее, даже заплывшим глазом.

Затем, к удивлению всех присутствующих, кроме Марико, он рассмеялся. Звук заставил его закашляться, и он наклонился вперед, ближе к свету факела. Мерцающее пламя превращало его разбитое лицо в массу движущихся теней.

– Ты привел бесполезную девчонку с собой. Надеюсь, это стоило того, чтобы вырядить ее как императрицу, – весело прохрипел он.

Оками уже говорил что-то подобное Марико. Называл ее бесполезной, когда она чувствовала себя наиболее уязвимой. Тогда это было болезненно, хотя и отягощено правдой. Но Марико знала, что сейчас он сказал это не просто так. Она могла видеть блеск чего-то в его взгляде – силы воли, которую сыновья Минамото Масару даже не надломили. И Марико знала, что Оками пытался – даже сейчас, лежа на грязной куче соломы, избитый и истекающий кровью, – пытался утешить ее воспоминаниями о времени, проведенном вместе.

Пытался избавить ее от его страданий, даже таким ничтожным способом.

Марико медленно сглотнула, и ее зрение расплылось. Укрепляя стены ее крепости.

По приказу Райдэна замок камеры открыл ожидающий солдат. Оками приподнялся на локте, и брат императора шагнул внутрь, чтобы нанести ему яростный удар ногой в живот. Марико прикусила язык, чтобы не закричать от звука приглушенного удара.

– Ты смеешь так обращаться к госпоже? – Райдэн плюнул на Оками, прежде чем снова ударить его ногой.

Марико стиснула зубы. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы оставаться неподвижной. Она презирала Райдэна – до самого мозга костей. На мгновение она представила удовлетворение, которое испытает, вонзив лезвие в его живот.

«Однажды я позабочусь о том, чтобы он заплатил за каждую нанесенную им рану».

Но сейчас было не время обдумывать эти мысли. Она должна была позволить тьме овладеть ей. Ледяному потоку – затечь по ее венам. Ей нужна была эта отстраненность. Нужно было сделать так, чтобы она чувствовала все в одно мгновение, а на следующем вдохе – совсем ничего.

Наблюдая за ее дыханием, Року придвинулся ближе. Так близко, что мог бы коснуться ее. Запах прекрасного шелка с намеком на масло камелии исходил от его кожи, когда он сочувственно положил руку ей на плечо, заставив вздрогнуть. Року улыбнулся.

– Не бойтесь, Хаттори Марико. Мы позаботились о том, чтобы сын Такэды Сингэна больше никогда не забыл свое место, ни на мгновение. До конца своей короткой жизни он не сможет избежать позора своего предательства. – Взмахом руки он подозвал брата.

Райдэн поднес факел ближе к лицу Оками.

В тусклом свете огня Марико разглядела рану под челюстью, врезавшуюся в кожу неровными штрихами.

Однако что-то было не так. Когда Марико наклонила голову, она поняла, что они сделали. Два иероглифа, означающие «верность», были выбиты на шее зеркально. Знак издевки и позора. Несомненно, ради того, чтобы выжечь память о предательстве Такэды Сингэна на плоти его сына.

Как будто до этого ее не было.

Первым желанием Марико было отреагировать гневом. Ей хотелось сбросить руку императора со своего плеча и стереть улыбку с его лица.

Но это было детское желание. Бесполезная вспышка.

Року был жестоким мальчишкой, играющим в жестокую игру. Было очевидно, что новый правитель империи был хитрым молодым человеком, но также было понятно, что его жестокость соперничала с его умом. Императору Ва нравилось играть с людьми, чтобы посмотреть, как они отреагируют. А Марико не собиралась становиться игрушкой ни одного мужчины.

Пришло время показать, что у нее есть стержень. Возможно, это глупая затея; это была авантюра, позволяющая заглянуть за ее броню. Но у Марико появились собственные подозрения за то короткое время, что она спокойно стояла рядом с Року. Пока он искал то, что было похоронено в ее сердце, Марико занималась тем же в отношении его.

Если Року до сих пор находился у камеры своего пленника, хотя наказание было исполнено давным-давно, – если император решил оставить Оками в живых до сего момента, хотя мудрость диктовала обратное, – Марико была готова поспорить, что все это не просто ради развлечения.

Что-то в Оками искажало улыбку Року. Император Ва еще не закончил с причинением боли сыну Такэды Сингэна. Это означало, что он наслаждался своей властью над другими.

Марико начала с низкого поклона. Она позволила крови собраться в голове, чтобы, когда она снова выпрямилась, ее лицо раскраснелось, что, как она надеялась, соответствовало ситуации.

– Прошу прощения, мой повелитель. Надеюсь, это не покажется дерзостью, но я все еще не могу понять, зачем меня привели сюда. – Ее ногти продолжали впиваться в ладони. – Это правда, что этот мальчишка держал меня в плену. Он и его люди заставляли меня работать на него, пока мои пальцы не закровоточили. Но мне неприятно, когда мне напоминают об этом, и я не из тех женщин, которым понравилось бы смотреть, как жестоко пытают любое живое существо. – Голос Марико оборвался. – Меня привели сюда, чтобы проверить мою верность? – прямо спросила она, не заботясь о том, что в ее голос просочилось негодование.

Року продолжал смотреть на нее, его взгляд ловил каждое ее движение.

– А если и так?

Она кивнула, давая себе мгновение времени.

– Мне была бы понятна причина, мой повелитель. Но мне все равно было бы больно это слышать.

– Почему же?

– Потому что моя верность – верность клана Хаттори – ни разу не подвергалась сомнению, пока меня не украли у моей семьи против моей воли. – Марико уперлась взглядом в пол, изображая унижение. Ее голос задрожал. – Еще раз прошу прощения за мою откровенность, но в последнее время мне пришлось нелегко. – Она тяжело сглотнула, будто сдерживая слезы, ее дыхание срывалось с губ. – Разве я не права, полагая, что достаточно настрадалась, мой повелитель?

Року сцепил руки за спиной.

– Значит, ты не хочешь, чтобы Такэда Ранмару умер за свои преступления?

Перед ней было хрупкое равновесие – два варианта развития этой игры, – ибо было очевидно, что император не видит правды так, как она. Как и предупреждал Кэнсин, это была проверка. Если Марико просто скажет, что желает смерти Оками, император продолжит играть с ними. Простой ответ не приведет к легкому результату, не с таким мальчишкой, как Минамото Року.

«Будь водой».

Тепло разлилось по одной из ладоней Марико. Ее ногти были пропитаны кровью. Она позволила боли отразиться в своих глазах и наполнить печалью лицо.

– Пожалуйста, не посчитайте меня неблагодарной, мой повелитель, но я никогда бы не пожелала смерти человеку, какой бы заслуженной она ни была. – Единственная слезинка выступила на ее левом глазу, когда она бесстыдно солгала императору Ва. Своему небесному повелителю.

Это была искусная попытка увещевания, резко контрастирующая с ее жалкими усилиями до этого. Увы, попытка Марико донести свою печаль, похоже, ничуть не тронула Року. Он ничего не сказал, его глаза сузились, а губы тронуло подозрение.

Словно грохот панического бегства, сердцебиение Марико усилилось в ее ушах.

«Даже при всех моих усилиях мне не удалось убедить его. Ни в чем».

Как только она подумала, что совсем проиграла, рядом шевельнулась фигура. Жених Марико подошел к ней от двери в камеру Оками, факел с дрожащим пламенем был зажат в его руке.

– Не зрелище страданий или смерти должно волновать вас. А демонстрация справедливости нашего повелителя. – Густые брови принца Райдэна сошлись на переносице. Его глаза скользнули по ее лицу, не оценивая, а рассматривая. Когда он увидел ее слезы, напряжение в его руках, казалось, уменьшилось. – Я полагаю, что мысль о пытках должна встревожить вас, особенно как женщину.

Хотя в поведении Райдэна сквозило превосходство, выражение его лица, казалось, было отмечено оттенком чего-то… странного. Чего-то неожиданно искреннего. Чего-то, с чем Марико еще не сталкивалась в этих стенах.

«Сострадание? От этого грубого мальчишки?»

Сама эта мысль заставила Марико почувствовать, будто по ее коже бегают насекомые.

Когда Райдэн подошел еще ближе, его тело в защитном жесте обступило ее, будто он был коконом, а она бескрылым существом, застывшим в трансе. Марико по привычке отступила назад, поднимая глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Когда Райдэн понял, что он сделал – что он инстинктивно двинулся вперед, чтобы защитить ее, – по обеим сторонам его рта образовались морщины.

В этот момент Марико поняла, что для нее важнее, чем когда-либо, начать использовать все навыки Асано Юми, на которые она способна. Даже если этого, вероятнее всего, никогда не будет достаточно. Чтобы плавать по волнам искусного соблазнения, требовалась определенная доля уверенности. Марико была уверена, что у нее ее нет.

Беспокойство об этом истощало ее решимость, и Марико заставила себя держать свои мысли в узде. Глядя на суровое и неумолимое лицо Райдэна, она вспомнила другое лицо. Лицо юноши в черном со шрамом на губах и лукавой улыбкой. Юноши, который понимал боль так, как эти дураки даже не могли себе представить. Того самого юноши, который, несомненно, наблюдал за ней за решеткой своей камеры в расчетливом молчании.

– Прошу вас, мой господин, – сказала Марико принцу Райдэну, ее слова были взвешенными и ясными. – Я больше никогда не хочу видеть сына Такэды Сингэна. Он украл меня у моей семьи. У моего будущего. У… вас, – беззвучно выдохнула она. Крупная слеза скатилась по ее щеке. Марико опустила ресницы, ее тело задрожало от понимания:

«Это уже слишком. Это не сработает. Как бы я ни старалась, мне никогда не стать Юми».

Сомнения свернулись у нее в горле. Кровь заливала ее ладонь, угрожая привлечь внимание даже в полумраке.

Она оставалась неподвижной, ее дыхание почти замерло.

К ее удивлению, большая рука схватила Марико за локоть. Хотя это была шероховатая ладонь воина, ее прикосновение было до неловкости нежным, как будто она не привыкла дарить утешение.

– Я прослежу, чтобы вас немедленно вернули в ваши покои, – грубо сказал Райдэн.

Когда Марико снова распахнула глаза, она увидела императора, который вел молчаливый диалог со своим старшим братом. Если Року и был удивлен или недоволен таким поворотом событий, он этого не показал. Два сына Минамото Масару какое-то время смотрели друг другу в глаза, прежде чем император кивнул в знак согласия.

Ее жених почтительно поклонился младшему брату. В следующее мгновение Райдэн потащил Марико за локоть вперед, подальше от крови и смрада.

Каждая ее частичка хотела обернуться, взглянуть в последний раз. Предложить Оками хоть что-то в утешение. По крайней мере, ту же силу и солидарность, что он дал ей. Сын последнего сёгуна хранил молчание на протяжении всего диалога, но Марико чувствовала тяжесть его взгляда. Слышала, как напряженно роились мысли в его голове. И больше всего на свете желала, чтобы она могла разделить их.

Но Марико даже не оглянулась через плечо. Она знала, что лучше не позволять ни императору, ни его старшему брату даже на мгновение заподозрить в ней какие-то чувства. Вместо этого Марико позволила Райдэну отвести ее обратно к лестнице. Недавнее испытание заставило ее плечи дрожать, и она не стала унимать дрожь, как обычно, потому что последний обмен взглядами между братьями многому научил ее.

Признаки ее хрупкости тронули принца Райдэна, даже когда ничто другое не могло заставить его дрогнуть.

Даже когда на императора это произвело прямо противоположный эффект.

Марико намеревалась по полной использовать эту лазейку, особенно если с помощью ее она могла посеять вражду между братьями. Когда они с Райдэном начали подниматься по лестнице, она притворилась, что споткнулась, пропустив ступеньку. Окровавленной ладонью она удержала себя от падения, и ее разодранная кожа прижалась к грубым деревянным перилам у стены. С тихим вскриком она резко втянула воздух. Запах выброшенного древесного угля, использовавшегося для жаровен, ударил ей в ноздри, и кристаллизованная пыль завихрилась в горле, вызывая кашель.

Райдэн прижал ее к себе.

– Ты ранена?

С печальным выражением лица Марико подняла окровавленную ладонь к свету.

– Не сильно, мой господин. Просто неуклюжая. – Она неуверенно улыбнулась и опустила глаза, прикусывая губу. – Благодарю… что поймали меня, мой господин.

Райдэн позволил своим глазам оглядеть ее. Остановился взглядом на грязном подоле кимоно. На дрожащих украшениях в волосах.

На ее окровавленной руке и заплаканном лице.

И потом принял решение.

– Не за что, Марико.

Когда бы Цунэоки ни выдавалось свободное время, он любил поразмышлять о жизни. Обдумать множество решений – как хороших, так и плохих, – которые привели его туда, где он был сейчас, пробираясь в одиночестве по бамбуковому лесу, где только блики солнечного света указывали ему путь.

В детстве он легко принимал опрометчивые решения. Юность была мощным оправданием глупости. После того как Асано Наганори предал Такэду Сингэна, обвинив его в измене императору, между фракциями знати образовался раскол. В последовавшем за этим хаосе Цунэоки потерял своего лучшего друга. Затем – всего через месяц – он потерял собственного отца. Одинокий и испуганный, он поклялся сделать все возможное, чтобы снова завоевать доверие Оками.

И Цунэоки действительно сделал все возможное. Даже продал свою душу.

Вскоре после смерти Такэды Сингэна отец Цунэоки также был казнен за измену. Цунэоки бросил свою семью, чтобы последовать за Оками, оставив мать и младшую сестру на попечение других. На первый взгляд это было таким простым решением – исчезнуть со своим лучшим другом, отправившись в очередное приключение, как они часто делали раньше. Забыть обо всем, особенно о своей скорбящей матери и плачущей сестре.

Но им пришлось столкнуться с голодом. Холодом. Потерянностью Оками. Отчаянием Цунэоки. Вопреки совету Ёси, они встретились с отшельником, хранителем магии, который заключил сделку для мальчиков зимой на их десятом году жизни.

С помощью кровавых клятв и кинжалов из черного камня Цунэоки и Оками отдали свое будущее демонам леса: он – ночному зверю, Оками – бесформенному демону ветра и огня. Цунэоки научился контролировать своего зверя до того, как он начал разрушать все, с чем сталкивался. Демона Оками было контролировать труднее, но эти древние демоны наслаждались шансом снова обрести форму и стать чем-то большим, чем духи, вздыхающие в ночи.

Двое мальчиков поклялись никогда не предавать своих демонов.

Следовать за светом луны.

Никогда не иметь собственных детей, потому что демоны всегда будут их хозяевами. Для мальчишек, только достигших десяти лет, это были простые решения. Простые обещания, которые можно было обменять на способность двигаться вперед без страха.

Но сейчас?

Цунэоки раздвигал ярко-зеленые побеги на своем пути. Остановился на мгновение, чтобы отдышаться, прежде чем продолжить свой путь через море качающегося бамбука. Он давно лелеял надежду, что однажды Оками вернется на свое законное место. Снова начнет заботиться о том, что важно. Цунэоки основал Черный клан – эту банду заблудших ронинов, призванную дать надежду тем, кто в ней нуждается, – с намерением вдохновить своего лучшего друга на великие дела. Но Оками построил вокруг себя стену, не давая Цунэоки почувствовать ничего важного, будь то боль, радость или горе.

Ни одно действие или слово Цунэоки ни разу за эти годы не смогло пробить эту стену.

До появления Хаттори Марико.

Острая боль пронзила бок Цунэоки. Рана, нанесенная призрачной лисой, только начала заживать, а память о ней еще была свежей – когти твари царапали его внутренности даже во сне.

Он не мог избавиться от беспокойства, которое не покидало его с той ночи, когда Черный клан пытался захватить крепость Акэти. Темная магия, которую он ощутил там, так напомнила ему роковую ночь восемь лет назад, когда он и Оками встретились с колдуном, одетым в лохмотья, под светом серповидной луны.

Чувство беспокойства тогда и сейчас было одинаковым.

Он стряхнул его, дернув плечами. Цунэоки продолжал двигаться вперед. Бамбуковые стебли гнулись по его воле, его тело скользило мимо их гладких поверхностей. Если он внимательно прислушивался, то казалось, что из их полых сердцевин доносилась приглушенная мелодия, раскрывающая секреты птицам наверху. Вскоре он обнаружил, что петляет по узкой тропинке, скрытой глубоко в лесу.

Он снова остановился и огляделся.

После атаки на лес Дзюкай неделю назад Черный клан был вынужден покинуть свой старый лагерь – по ряду причин находиться там было больше нельзя. Битва против императорских войск стоила им многих хороших бойцов, у каждого из которых были собственные семьи, жизни и мечты. Узнав об этих потерях, некоторые из родственников павших воинов решили занять их места и нести оружие против тех, кто находился в столице. Слухи об этом разнеслись по ближайшим провинциям. Друзья и члены семей воинов мчались в ночи, чтобы вступить в ряды Черного клана. Они ответили на призыв к действию – призыв к правосудию, – нарисованный на каменных стенах и обветшалых заборах, заставляющий их вспомнить не столь далекое прошлое. Заставляющий их уважительно склонить голову перед символом, сочетающим герб клана Асано с гербом Такэда.

События в лесу стали пробуждением для всех них.

С пленением единственного сына Такэды Сингэна представители знати, верные клану Минамото, атаковали последние следы старых традиций. Это правда, что и Такэда Сингэн, и Асано Наганори подняли восстание и в результате были казнены за измену, но до этого они были героями. Легендарными воинами, отстаивающими понятие чести, определявшее их положение на протяжении веков.

За последние несколько дней, несмотря на все трудности, Цунэоки наблюдал, как число его людей росло. Семьи, которым больше было не по нутру наблюдать, как плоды их трудов пополняют казну их повелителей, отправляли своих сыновей в Черный клан. Своих братьев. Своих отцов. Своих племянников.

Менее чем за две недели их стало так много, что ни одна деревня не могла скрыть их.

Два дня назад Цунэоки и его люди нашли убежище в неизведанных владениях, расположенных около покрытых туманом гор. Этот бамбуковый лабиринт был известен как Призрачный гамбит, прославившийся несчастными скитальцами, которые сбились с пути и, как теперь полагали, преследовали тех, кто ходил по его извилистым тропам. Люди Цунэоки решили не бороться с этим бамбуковым морем, а работать вместе с ним. Таким образом они получили уникальное убежище.

Цунэоки прислушался к перезвону ветра, проносящегося сквозь полые бамбуковые стебли. Мягкая мелодия обвилась вокруг него, ее призрачные пальцы ласкали шепотом. Это была песня, которую можно услышать, если уметь слушать. Вскоре он нашел то место, которое искал. Не поляна, а узкий ручей, окутанный дымкой тумана. На первый взгляд вокруг него все было неподвижно, кроме шелестящего ветра и журчащей воды. Куда бы он ни посмотрел, он видел только длинные стебли, скрипящие в текучем колебании.

Затем из-за стеблей показались фигуры.

Черный клан построил свои дома на этих деревьях. Они использовали бамбук, чтобы спрятаться. Собирая и сплетая самые прочные ветви с верхушек бамбука, они построили платформы, на которых начали формироваться конструкции, парящие на кронах деревьев. Странствующий путник ничего не увидит на лесной подстилке, кроме клубящегося тумана.

Из-за занавеси стеблей вышел Рэн, на его лице было обычное угрюмое выражение. В один миг его не было видно, а в следующий он появился уже целиком, и бамбук заколыхался за ним. По пятам за ним следовал юноша не старше четырнадцати – Ёрисигэ, племянник Ёси, который ушел так далеко от дома, чтобы отомстить за смерть своего старшего дяди.

Соскользнув по прочной веревке, Харуки, кузнец Черного клана, присел у ручья, чтобы смыть пот со своего сияющего лица.

– Значит, это правда?

Цунэоки кивнул:

– Мои всадники говорят, что владения клана Ёсида, клана Сугиура и клана Ёкокава пали так же, как Акэти. В них не осталось ни одного солдата – все они либо сбежали, либо исчезли. Похоже, их разумы поглотила темная магия.

– Все названные тобой кланы яростно преданы императору, – вслух размышлял Харуки.

Ёрисигэ закивал, хрустнув костяшками пальцев:

– Как минимум три поколения пожинали плоды служения семье Минамото.

Рэн прочистил горло, дергая за повязку, все еще обмотанную вокруг его раненой руки.

– Слишком легко просто представить, что они наконец получили то, что справедливо заслужили. Вероятнее, что кто-то или что-то хочет их контролировать. Как ты думаешь, чего хочет добиться обладатель этой злой магии?

– Возможно, этот кто-то хочет перерезать линии снабжения и разрушить поддержку нового императора, – сказал Цунэоки с кривой ухмылкой.

Рэн сплюнул в туманную землю у своих ног.

– Прекрасная идея. Жалко, что мы первыми до нее додумались.

– Факты говорят об обратном, – с умиротворенной улыбкой возразил Харуки.

Ёрисигэ мягко рассмеялся, и этот звук так сильно напомнил Цунэоки о Ёси, что пронзил болью его грудь.

Рэн посмотрел на юношу и добродушного кузнеца.

– Эти проклятые демоны крадут наши идеи, а у вас двоих хватает наглости шутить по этому поводу? – проворчал он, подойдя к руслу ручья и усмехнувшись сквозь гримасу боли. – Должно быть, это ведьма-мать Райдэна.

Цунэоки нахмурился.

– Возможно. – Неуверенность прозвучала в его голосе, потому что он вспомнил фигуру самурая той ночью в стенах крепости Акэти. На его броне красовался герб Хаттори. Но – как он делал это уже несколько дней – эту информацию Цунэоки вновь оставил при себе. По крайней мере, пока он не узнает об этом больше.

Любой дурак мог нацепить на себя нашивку с гербом, если бы это послужило его цели.

– Но чего ведьма хочет или надеется достичь, атакуя эти владения? – спросил Харуки, не обращая внимания на насмешку Рэна. Хотя он и выглядел безмятежным, будто его разум парил среди облаков, внимание Харуки всегда было прочно приковано к земле. Как и обычно, кузнец обладал сверхъестественной способностью замечать все и вся. Не только то, что мог заметить любой, но и то, что было скрыто от глаз и закопано поглубже. – Ее собственная семья сейчас у власти, – продолжил кузнец. – Зачем ей осаждать тех, кто верен клану Минамото?

– Это не ее семья. – Ёрисигэ снова хрустнул костяшками пальцев.

У Рэна дернулся левый глаз, и он покосился на юношу.

– Только ее сын. – На его лице отразилось отвращение. – Эта ведьма, вероятно, хочет того же, чего хотела бы любая мать в ее положении: чтобы императором стал ее сын, а не сопливый неблагодарный мальчишка, который сейчас сидит на Хризантемовом троне.

Харуки вздохнул:

– Она безумна, если думает, что люди Ва свергнут своего законного правителя и поставят на его место ублюдка.

– Странные вещи случаются. – Цунэоки наблюдал за текущим потоком, спотыкающимся о ближайший поворот.

Снова вздохнув, Харуки вытер капающую воду со лба.

– Поскольку кто-то привел в действие наш план по захвату крепостей, верных императору, что мы будем делать дальше, мой господин?

– Как ты узнал всего несколько дней назад, я не твой господин, Харуки, и никогда не хотел им быть, – сказал Цунэоки. – Среди нас нет нужды в такого рода формальностях. Вместо этого мы должны продолжить тайно собирать наши силы и начать расширять эти усилия. Сейчас как никогда важно, чтобы мы воспользовались сменой власти в столице. И хаосом, который следует за ней.

Харуки кивнул.

– Значит, ты собираешься организовать спасение Оками и Марико?

– Нет. Пока нет.

Удивление мелькнуло на лице кузнеца, но тут же исчезло. Ёрисигэ открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал и обхватил кулак второй рукой.

Цунэоки вдохнул через нос, изо всех сил стараясь подавить свою неуверенность в этом вопросе. Настоящий лидер показывал слабость лишь с позиции силы, когда приливы были на его стороне.

– Я беспокоюсь о том, что может случиться, если эта темная магия распространится на другие земли и захватит еще больше людей там. Если клан Минамото не намерен защищать даже тех, кто ему верен, нам не следует ожидать, что он выступит ради кого-то еще.

– В любом случае скатертью дорога всем этим идиотам, – сказал Рэн, заливаясь холодным смехом. – Скатертью дорога любому дураку, достаточно сумасшедшему, чтобы присягнуть на верность этому хилому лицемеру. Защищать людей должен клан Такэда, как он делал это на протяжении тысячи лет. Давайте пойдем штурмом на замок Хэйан и вернем Оками его законное место сёгуна. Любой, кто не согласен, пусть сгинет в этой чуме, насланной темной магией.

Услышав эти слова, Харуки повернулся лицом к Рэну, более низкому и коренастому юноше, чем он сам.

– Ты не должен желать зла тем, кто не может защитить себя. – Складки беспокойства омрачили блестящую кожу его лба.

Ёрисигэ мудро кивнул, прикусывая нижнюю губу.

– Да простят меня духи за то, что я осмелился желать зла тем, кто пытался нас убить, – немедленно парировал Рэн. – Я думал, что из всех людей именно ты, Харуки, должен был согласиться со мной, особенно после того, что они сделали с тобой, как с…

– Рэн, – предупреждающим тоном сказал Цунэоки.

Раздражение вспыхнуло на лице Рэна. Он закатил глаза к небу:

– Простите, что я был несправедлив к вашему новому любимчику, мой господин Ранма… ох, я хотел сказать, Цунэоки, – он усмехнулся.

Несмотря на остроту насмешки Рэна, Цунэоки ответил не сразу. Он снова задумался, его внимание переключилось на качающийся бамбук, будто он искал ответы в его призрачной песне.

– Возможно, это и неплохая идея воспользоваться подводным течением страха, текущим через деревни около захваченных владений. Думаю, сейчас самое время всколыхнуть там людей. Хоть мне и не хочется это признавать, страх может быть сильной мотивацией к действию. Если император не может защитить свой народ, почему его люди должны продолжать служить ему? – Поморщившись от движения, он присел возле ручья, с помощью ветки рисуя на земле.

Империя Ва лежала на цепи островов. Легенда гласила, что таинственный меч погрузился в море, вытащив из его недр огонь и землю. Вслед за его лезвием из глубин моря поднялись острова. Цунэоки нарисовал самый большой из них. Затем он сделал на нем четыре метки, обозначающие четыре края страны. Он соединил их в центре, образуя крест, а затем повернулся к Харуки.

– Нам следует начать распространять вести о том, что мы создаем сопротивление клану Минамото.

Рэн фыркнул:

– И как нам это сделать? Послать воронов или скворцов? Или, может, морских змей?

– Нет. Я подумывал использовать золотого журавля твоей драгоценной усопшей души, – язвительно ответил Цунэоки. – Скажи нашим всадникам, чтобы они использовали стрелы и тутовую бумагу.

Рэн снова рассмеялся – грубым от удовольствия хохотом.

– Я могу написать письма. И мы можем запечатать их этим отвратительным символом – тем, в котором соединяются гербы кланов Такэда и Асано. Никто же не заподозрит, кто стоит за этим. Приходите все, кто хочет! Присоединяйтесь к нашей банде братьев-предателей здесь, в этой богом забытой части Призрачного гамбита. – Он передернул плечами. – Надеюсь, вы сможете добраться досюда, не сдохнув.

– Брат, ты перегибаешь. – Ёрисигэ подавил усмешку.

Рэн хмыкнул:

– Я тебе не брат, малявка.

Харуки отвел глаза, чтобы скрыть улыбку, в то время как Цунэоки откровенно расхохотался.

– Рэн, не забудь стиснуть зубы, – сказал Цунэоки.

Рэн повернулся в их сторону, свет подозрения вспыхнул в его взгляде.

– Зачем?

– Чтобы они не застучали в твоем черепе, когда я тебя ударю. – С этими словами Цунэоки швырнул маленький камешек в перевязанную руку Рэна. Пытаясь увернуться от атаки, Рэн грохнулся головой вперед на глинистый берег. Когда перевязь на его руке зацепилась за корень, сбивая его с ног, он выругался. Из его заляпанного грязью рта вылетел шквал проклятий. Ёрисигэ двинулся ему на помощь, но Рэн швырнул в мальчишку пригоршню грязи.

Хихикая себе под нос, Харуки приблизился к Цунэоки, который продолжал изучать рисунки, нарисованные на ароматном суглинке.

– Значит, мы даже не попытаемся его спасти? – Ему не нужно было говорить кого. Это имя всегда незримо присутствовало, всегда оставалось на краю каждого разговора между ними.

– Насколько я знаю Марико, она уже составила половину плана, который будет намного лучше, чем все, что я мог бы придумать, – ответил Цунэоки.

На лице Харуки появилось задумчивое выражение.

– Было время, когда тебя не интересовало бы ничего, кроме спасения Оками. Это поглотило бы тебя с головой. Сводило бы с ума до такой степени, что ты не смог бы увидеть опасности, лежащие на твоем пути.

На лице Цунэоки отразилось удивление от прямоты Харуки.

Харуки продолжил:

– Я не собирался критиковать тебя. Твоя преданность тем, кого ты любишь, – это причина, по которой многие из нас безоговорочно следовали за тобой так долго. – Он выбрал ветку из нескольких лежавших на краю русла ручья. – Я лишь имею в виду, что иногда трудно увидеть будущее, когда ты так сосредоточен на прошлом.

– Пытаться штурмовать замок – это самоубийство. Он окружен со всех сторон семью зачарованными мару. – Цунэоки прочистил горло. – Я бы не стал никого просить пойти на подобное.

– Но Черный клан пошел бы за тобой, если бы ты попросил. Я бы пошел за тобой. – Харуки взял другую ветку и провел ей по грязи, рисуя феникса с огненными перьями, вылетающими из его крыльев и хвоста. Затем он прочертил над ними линии изгибающихся гор, из которых начал формироваться образ морского змея.

Наблюдая, как рисует Харуки, Цунэоки изучал спокойное лицо кузнеца. Черты, которые, как всегда, скрывали разум в постоянном смятении. Это было общей чертой всех воинов Черного клана: блуждающий, не знающий усталости разум. Это было то, что Цунэоки заметил в Марико в первый день их встречи, когда он следовал за ней в образе ночного зверя. Это была черта, которая особенным образом связывала их всех. У каждого члена Черного клана было прошлое, созданное потрясениями и преследуемое призраками как темными, так и светлыми. Харуки нечасто делился прошлым, но все они видели страшные шрамы, извивающиеся на его плечах. Все они слышали его крики посреди ночи, когда сон был скорее проклятием, чем благословением. И Оками, и Цунэоки давно прислушивались к советам Харуки. Несмотря на детство, окрашенное насилием, кузнец обладал превосходным умом и беззаботным нравом, свободным от стольких демонов, которых другие юноши вроде Рэна носили с собой, куда бы ни пошли.

Но Харуки никогда раньше столь откровенно не говорил о преданности Цунэоки Оками. Как будто кузнец мог видеть правду в ее основе. Как будто всегда ее видел.

Желудок Цунэоки скрутило. Он взглянул на четыре угла, соединенные в центре, которые он нарисовал на земле. Рядом Харуки нарисовал морского змея. В его сознании всплыло детское воспоминание. Не о землях Такэды, не о землях, которыми управлял отец Цунэоки. О них даже думать не приходилось, потому что много лет назад император захватил их. Но другая идея начала формироваться в его голове, словно восстала из пепла прошлого.

Мать Оками была дочерью влиятельного военачальника. Гербом ее семьи был морской змей, охраняющий сундук с алмазами.

Ее земли располагались вдоль побережья, недалеко от столицы.

Если Цунэоки правильно помнил, эти земли были заброшены уже много лет. Мать Оками пропала во время летнего шторма, когда тому было три. Любительница моря и всех его тайн, она пренебрегла советами рыбаков и уплыла из гавани, лишь для того чтобы гигантская волна поглотила ее. Вскоре после ее смерти ее родители умерли от загадочной болезни, порожденной соленым воздухом. После этого обилия несчастий их земли были заброшены и заклеймены как проклятые.

Цунэоки нарисовал четыре алмаза, чтобы обозначить четыре угла империи. Он обвил их хвостом внимательной змеи. Затем он встал, готовый действовать. Готовый сделать все возможное, чтобы избавить сына Такэда Сингэна от дальнейшей борьбы и вернуть его самому дорогому другу наследие, которое было у него украдено.

Готовый восстановить доброе имя семьи Такэда.

Все ради мальчика, которого Цунэоки втайне любил большую часть своей жизни. В его собственной шепчущей песне.

– Цунэоки, – сказал Харуки.

Застыв на полушаге, Цунэоки обернулся и посмотрел на кузнеца, все еще сидевшего у ручья.

– Хотя ты и не спрашивал меня, – сказал Харуки, не глядя в его сторону, – я бы пошел за тобой куда угодно.

Сон продолжал ускользать от Марико, как и каждую из трех ночей, проведенных в Инако. Каждый раз, когда ее разум успокаивался, другая мысль проносилась сквозь него, спиралью спускаясь вниз и овладевая ее сердцем. Эмоции бурлили внутри ее. Ярость, боль, горечь, неуверенность – каждая эмоция крутилась в непрерывном цикле.

Когда она впервые увидела въевшиеся в кожу Оками слова, ей захотелось ударить что-нибудь, оставить такие же раны на лице ее жениха. Но слова брата остановили ее, упрекнули, приказывая держать язык за зубами. Несмотря на то что в последние несколько дней Кэнсин не был источником ее утешения, его предупреждения, сказанные ранее, продолжали эхом звучать в голове. Становясь чем-то вроде направления в мире, в котором все шло наперекосяк.

«Ничего не говори. Ничего не делай. Не реагируй».

Марико изобразила на лице тревогу. Накинула на плечи мантию жертвы, нуждающейся в утешении, перенаправила свой гнев. Превратила его во что-то, что она могла контролировать. Поместила его в новое русло. Даже кроткая девушка отреагировала бы на жестокость. К счастью, ее слезы и дрожь заставили принца Райдэна уберечь ее от дальнейших игр разума императора. Как только Райдэн оставил Марико у дверей ее покоев, она застыла там в ошеломленном молчании с широко раскрытыми глазами, как кролик, застрявший в темнеющих кустах и не знающий, что делать дальше. Как только она позволила себе мгновение покоя, грудь Марико начала сжиматься от боли и сожаления.

Она ни разу не взглянула на Оками с какой-либо симпатией, ни разу не предложила ему ничего ценного – ни информации, ни ключа, чтобы снять его оковы, ни заверений в верности. Ничто из того, что ее разум и сердце жаждали бы обрести, окажись она в таком же положении, что и он.

Марико не предложила ему ровным счетом ничего. Ни малейшего жеста утешения или ободрения. Ни единой улыбки.

Ее боль обострилась, когда она вспомнила мерцание его тепла, скрытое под насмешливым фасадом. Несмотря на то что Оками, несомненно, провел последние несколько часов в мучительной агонии, он ухмыльнулся, глядя на нее лукавым взглядом, который казался издевательским.

Но это придало Марико силы.

«Бесполезная девчонка».

Эти слова дали ей необходимый импульс для действий.

Спустя несколько часов, лежа под блестящим покрывалом, Марико дождалась, пока звуки движения за ее дверью не превратились в едва слышный шорох. Она запомнила, как часто стражники проходили с патрулями мимо ее покоев. Затем Марико сбросила нелепое одеяло из стеганого шелка и одним движением поднялась на ноги. Она сунула пальцы ног в новую пару мягких таби, затем прокралась к сундуку тансу из ароматной сосны, стоявшему у дальней стены комнаты.

Там аккуратно сложенной стопкой лежала одежда, в которой она впервые прибыла в Инако. Свободный косодэ и пара выцветших штанов. Они были выстираны и сложены в сундук, как она и приказала сделать служанкам.

С бешено колотящимся сердцем и навострив уши на любой звук движения, она переоделась в грубое льняное полотно бледно-серого цвета. Когда-то эти одежды были черными, но время и износ высветлили их. Это был один из комплектов, неохотно отданных Марико Рэном. Закончив переодеваться, она собрала спрятанные ранее предметы и, завязав их в узелок, сунула внутрь своего косодэ, надежно привязав к боку.

Очень аккуратно Марико раздвинула затянутые шелком двери в ее покои и вышла в коридор, стараясь держаться в тени. Темные кромки вдоль стен каждого коридора служили ей безопасным укрытием, и она двигалась между мерцающими фонарями, считая каждый свой шаг, постоянно сдерживая громкость своего дыхания. С величайшей осторожностью она направилась тем же путем, которым ходила до этого – по узким дорожкам, выложенным белой галькой, – ее ноги в носках бесшумно скользили сквозь ночь.

На мгновение она задержалась в тени цветущего апельсинового дерева. Его запах успокаивал бушующие нервы, пока патрулирующие гвардейцы снаружи остроконечного здания не прошли прямо перед ней. Затем в настороженной тишине она вошла через одну из незапертых раздвижных дверей в сам замок Хэйан.

Вот где начиналось настоящее испытание.

Соловьиные полы.

Марико залезла на широкий подоконник прямо внутри главного коридора, прекрасно понимая, что любая неосторожность предупредит всех патрульных снаружи о присутствии незваного гостя. Она попробовала поставить одну ногу на деревянную поверхность. Намек на скрип вздохнул под ее пальцами в тот момент, когда она перенесла на них свой вес.

«Я могу проползти».

Но это было бы глупо. Чем больше поверхности ее тела соприкасалось с полированными деревянными досками, тем вероятнее, что они будут издавать шум, а ползание на четвереньках создавало четыре точки давления – больше чем две ее ноги.

«Как мне уменьшиться?»

Марико задумалась. Она вспомнила зиму несколько лет назад, когда она и Кэнсин детьми играли на окраине их семейных владений. Кэнсин размышлял, как далеко он сможет пройти по поверхности замерзшего озера, прежде чем лед треснет. Лед вокруг ног Кэнсина начал трещать, и ее брат тут же лег на него, так что его вес равномерно распределился по замерзшей поверхности.

Она задалась вопросом, сможет ли она провернуть нечто подобное здесь. Марико присела и провела запястьем по полу, пока вся рука не легла на него.

Из-под досок раздался лишь слабый намек на жалобный писк. Ее пульс бил ровным ритмом барабана, когда Марико провела второй рукой рядом с первой.

Теперь она растянулась на полу, пальцы ее ног все еще упирались в край толстого каменного подоконника, а обе руки были вытянуты вперед, словно она собиралась взлететь.

«Что мне делать с ногами?»

Она инстинктивно вытянула правую ногу вперед, балансируя на трех оставшихся конечностях. Затем она поставила ногу на ладонь, медленно и равномерно распределяя ее от пальцев ног к пятке, компенсируя любой дополнительный шум вокруг себя изменением позы.

Когда соловьиный пол выдержал ее вес без каких-либо громких протестов, Марико чуть не восторжествовала вслух, но ее ликование тут же сошло на нет. Скрип шагов приближающегося стражника раздался из коридора справа от нее. Марико продолжала парить над полом, ее конечности дрожали от напряжения из-за необходимости оставаться неподвижной.

Как только шаги вдали стихли, Марико возобновила свой крабий шаг по соловьиному полу, скользя руками и балансируя на цыпочках, все время ожидая любых протестных звуков снизу. Слабый шепот продолжал исходить из-под нее, все тот же странный скрипучий звук, приглушенный ее осторожностью.

Пройдя центральный коридор, она наконец смогла встать и направилась по пути, которым шла днем, прячась в тенях вдоль стен.

Ее губы считали шаги, а сердце грохотало в груди, когда она пробиралась мимо каменных стен, скрепленных старыми дубовыми бревнами, в темноту подземелья замка Хэйан. Внизу она снова двинулась вдоль стен, ориентируясь на узкую щель окна, прорезанную высоко в стене слева. Оно посылало полосу лунного света вниз, прямо перед решеткой камеры Оками.

Оками пошевелился, когда она приблизилась, его цепи задели стену.

– Ну, не могу сказать, что удивлен, что он подослал убийцу в…

– Тихо! – шикнула Марико.

Мгновение шокированного молчания.

– Марико. – Звук его голоса изменился с одним этим словом. Ее именем. Оками нечасто произносил его, потому что узнал его совсем недавно. И каждый раз, когда Марико его слышала, ее на миг охватывало тепло, как плащ, падающий на ее плечи промозглой осенней ночью. На мгновение она почувствовала себя одной из тех глупых влюбленных дурочек, которых презирала большую часть своей жизни.

«Достаточно».

Сейчас явно не место и не время получать удовольствие от звучания ее имени на чужих устах. Даже не ответив Оками, Марико вытащила сверток, спрятанный в косодэ, и ее сердце заколотилось по другой причине.

– Что ты д…

– Последуй указаниям хоть раз в жизни и помолчи, пока я занята делом, – призвала она. Чувство вины захлестнуло ее, когда она осознала, как резко прозвучали слова, особенно по отношению к тому, кого в течение нескольких дней подряд пытали и над кем издевались солдаты. Не останавливаясь ни на мгновение, Марико бросила завернутую паровую булочку через решетку в сторону Оками. Затем она схватилась за большой железный замок, запирающий металлическую решетку. Недолго думая, она открыла маленький пузырек и тонкой струйкой влила масло внутрь замка, поворачивая его во все стороны, прежде чем вылить остатки на грязную солому у своих ног.

Марико почувствовала на себе его взгляд, когда с его губ сорвался тихий смешок.

Конечно, Оками знал, что она пытается сделать, и ей не нужно было это озвучивать.

– Тише, пожалуйста, – повторила она сквозь зубы. Дрожащими под его пристальным взглядом руками Марико подняла восковую свечу, которую украла из своей комнаты, к лунному свету, который исходил из маленького окна наверху. Она изо всех сил пыталась зажечь фитиль огнивом, ее пальцы злобно дрожали. Она попыталась один раз. Второй.

Наконец пламя занялось.

Даже сквозь темноту тяжесть взгляда Оками обрушилась на нее. Хотя он хранил молчание, его невысказанный вопрос грузно повис во тьме.

Марико вздохнула.

– Я в порядке. Ничего страшного со мной еще не случилось. Мне удалось хорошо поесть, и я проспала намного больше, чем положено, под одеялом из стеганого шелка.

– Мои мысли настолько громкие, что ты их слышишь? – его удивленное веселье заполнило пространство.

– Они изнурительны. А теперь помолчи. – Сжав губы, Марико медленно переложила зажженную свечу на бок, пока пламя не перешло на воск. Он начал капать. В молчании она вставила тонкий металлический стержень черепашьей заколки, который стащила с подноса Сидзуко, в сам замок. Расплавленный воск заструился внутрь засова, и Марико осторожно повернула замок на четверть оборота, покрывая воском внутренности. Она выдержала паузу, пока остывающий воск не вышел по ту сторону замочной скважины, а затем продолжала стоять неподвижно, пока он не затвердел и не потерял прозрачность.

Как только она увидела свет в конце пути, по лестнице позади нее рикошетом разнесся звук приближающихся шагов.

Паника заставила ее встретиться взглядом с Оками, его глаза были похожи на два черных бриллианта, спрятанных глубоко в тенях. За миг до того, как Марико потушила зажженную свечу, он указал блестящими глазами на дальнюю стену. Мгновением позже она вжалась в холодную грязь, просачивающуюся сквозь тонкую ткань ее одежд. Многоногие существа сновали во всех направлениях вдоль стены позади нее, их крошечные конечности, словно мокрые перья, касались кончиков ее вытянутых пальцев. Она не дрогнула ни от темноты, ни от созданий, которых та принесла. Лишь поблагодарила их за укрытие, которое они предоставили.

Шаги стали громче. Свет факела мелькнул в поле зрения.

Марико с трудом задержала дыхание, снова мечтая о весе оружия на своем боку. Желая чего угодно, что могла бы использовать для своей защиты, кроме бесконечной лжи.

Не имея ничего, кроме своего ума, Марико ждала, что судьба уготовит ей сегодняшней ночью.

Наклоненный свет факела направился к ним, на миг осветив камеру Оками. Язык его пламени прыгал по стенам, отбрасывая тени при малейшем намеке. Он на мгновение остановился в двух шагах от того места, где стояла Марико, вжавшаяся телом в грязь. Она заставила себя уменьшиться, закрыла глаза, ногти впились в слизь.

Когда факелоносец нашел то, что искал – пленника императора, по-прежнему сидящего в своей клетке, – свет вернулся тем же путем, что и пришел. После минуты тяжелого молчания Марико снова присела у замка, вдыхая через нос, чтобы избавиться от напряжения из-за необходимости держать свое тело неподвижным.

Воск, который она залила в замок, затвердел до бледно-желтого цвета. Она осторожно начала вытаскивать из замочной скважины тонкий металл черепашьей заколки. Масло, которое она использовала для покрытия внутренней части замка, помогло ослабить воск, и после того как Марико покачала шпилькой взад-вперед, отклеивая его, она смогла вытащить всю массу наружу.

То, что она извлекла, походило на ветку с множеством уродливых ответвлений, отходящих от ее конца. Она знала, что где-то внутри этого кривого комочка была скрыта форма ключа. Марико изучала его, поворачивая из стороны в сторону, ее пальцы все еще дрожали от недавно пережитого испытания. Глубоко вдохнув, она вытерла пот со лба тыльной стороной рукава.

Теперь предстояла трудная часть: создание рабочего ключа из этой запутанной формы.

– Это опасно. – Слова Оками были такими мягкими, что Марико сначала подумала, они ей причудились.

– Не разговаривай.

– Я не хочу, чтобы ты рисковала собой ради меня, – продолжил он неторопливо. – Больше нет.

– Я не рискую собой ради тебя, – возразила Марико. – Я здесь ради себя. Потому что у меня еще есть вещи, которые я желаю осуществить в своей жизни. – Она снова сосредоточилась на бесформенной массе. Лакированной палочкой для еды, которую она украла во время ужина, Марико начала медленно выковыривать скрученные фрагменты воска. – Просто оказалось, что мои желания каким-то образом связаны с тобой.

Мгновение прошло в тишине.

– У меня нет никаких желаний, Марико, – мягко сказал он. – Уже много лет мне не была предоставлена такая роскошь, как мечты.

– Лжец. – Сосредоточенно нахмурив брови, Марико отломила еще один кусок затвердевшего воска.

– Я не лгу.

– Тогда что ты здесь делаешь? Почему ты позволил схватить себя? – спросила она глухим шепотом, ее раздражение нарастало. – Почему ты продолжаешь провоцировать их? Ты жаждешь увидеть, как они тысячу раз сломают каждую твою кость? – Ее гнев рос с каждым вопросом, но, продолжая откалывать затвердевший воск, Марико чувствовала, как Оками улыбается.

– Мы сейчас ссоримся, как влюбленные? – рассмеялся он. – Я скучал по перепалкам с тобой, на словах и… другими способами.

Ее пальцы сжались вокруг воска, а на шее расцвело тепло.

– Перестань вести себя как дурак. – Марико стиснула зубы. – Со мной это не сработает. Хватит притворяться, что тебе все равно, когда я знаю, что это далеко от правды.

Оками ответил не сразу.

– Думаю, теперь ты знаешь все мои секреты. – Хотя в его тоне прозвучало веселье, Марико уловила в нем искру чего-то еще. Чего-то вспыхнувшего в огне.

Злости.

«Он не единственный, у кого есть повод злиться».

– Очевидно же, что я не знаю всех твоих секретов. – Марико позволила негодованию скрыть ее боль. – Или ты уже забыл, как неделями скрывал от меня свою личность? – Вспышка недавних воспоминаний заставила ее взгляд поплыть. – Даже после того как мы разделили больше, чем я делила с кем-то еще? – Она сглотнула. – Даже после того, как я отдала тебе свое сердце?

Какое-то время Оками ничего не говорил. Боль восстала в ее груди, растекаясь, как кровь в воде, но она отказывалась первой нарушить тишину. Отказывалась задать вопрос, который горел у нее на языке с той роковой ночи в лесу.

– Ты можешь спросить меня, Марико, – сказал он наконец. – От тебя я ничего не хочу скрывать. Больше нет.

Марико втянула носом воздух.

– Почему ты солгал мне о том, кто ты такой?

– Было достаточно, чтобы только Цунэоки и Ёси знали. По правде говоря, я бы предпочел, чтобы никто не знал.

– Это не ответ.

Он нахмурился.

– Я не хотел, чтобы кто-то считал себя обязанным хранить мне верность или извиняться.

– Значит, ты солгал всем из-за искаженного чувства благородства? – Она моргнула. – Позвольте мне поздравить вас, господин Ранмару, потому что теперь вы самый благородный из дураков. И скоро можете лишиться жизни.

Глаза Оками блеснули, когда он двинулся вперед.

– Моя жизнь всегда в опасности.

– Ясно, – ответила Марико, – и значит, нет нужды пытаться сохранить ее для кого-то и меньше всего для самого себя?

– Я рад, что вы наконец прозрели, госпожа Марико.

Ее брови нахмурились.

– Не смейся над моей болью.

– Мои извинения. Я бы сказал, что просто проглотил наживку, но мое глупое благородство диктует мне вести себя иначе. – Его слова были взвешенными, отказываясь дать ей какой-то смысл. Отказываясь предложить хотя бы намек на извинения. Зевнув, Оками прислонился спиной к стене, словно его одолела скука и он нуждался в отдыхе.

Он всегда так делал. С того дня на поляне, когда Марико впервые встретила его. Как только Оками приходилось давать какой-то серьезный ответ, он всегда находил способ низвести его до насмешки или безразличных слов. Словно у монеты, подброшенной в воздух, были только две стороны.

Сегодня его безразличие раздражало Марико сверх всякой меры. Оно раздражало ее даже больше, чем его привычная снисходительность. Ей удавалось сдерживать худшие из своих страхов большую часть ночи, но теперь они угрожали вернуться, царапая когтями ее сердце.

– После потери всей своей семьи я не понимаю, как ты можешь оставаться таким равнодушным. Ты притворяешься? – спросила Марико. – Или ты так долго изображал безразличие, что уже не понимаешь, чем оно отличается от настоящего равнодушия? Ты хоть знаешь, что такое подлинные чувства? – Слова подняли волну внутри ее, ее гнев вышел из-под контроля. С приглушенным криком она швырнула пустой пузырек масла камелии в железную решетку, и стекло разбилось от удара. Разлетевшиеся осколки издали своеобразную мелодию, когда зазвенели о металл, падая вниз. Песня громом пронеслась сквозь тьму, угрожая привлечь внимание любого, кто подслушивал наверху. Испуганный вздох сорвался с губ Марико. Тревога, что ее гнев на него погубит их.

Они застыли в ожидании, как статуи, пока тишина снова не поглотила пространство.

Когда Оками заговорил, его голос был мягким. Извиняющимся:

– Это было… драматично, – вздохнул он. – Но полагаю, это моя вина, – следы сарказма исчезли. – Мне нет оправданий за попытку спровоцировать тебя, особенно когда ты пришла помочь мне.

– Нет. – Марико покачала головой, правой дрожащей рукой она убрала прядь волос за ухо. – Мое поведение – только мое. Ты не виноват. Я позволила гневу взять верх, а гнев – темпераментный зверь.

– Как всегда, ты самый мудрый человек, которого я знаю, Санада Такэо, – мягко отозвался Оками.

– Ха! – Марико возобновила работу с замком. – Когда я в следующий раз увижу Ёси, я обязательно передам ему то, что ты сказал.

Оками ответил не сразу.

– А я не могу придумать, что хотел бы больше всего передать Ёси. – Странный хрип вырвался из его горла. – Хотя он, вероятно, согласился бы с тобой, особенно после всего, что произошло.

Еще один маленький кусочек воска выпал из рук Марико.

– Я до сих пор не понимаю, как ты мог позволить людям принца Райдэна заковать себя в цепи. Почему ты просто не превратился в дым и не убил их всех той ночью в лесу?

– Я мог бы это сделать, это правда. – Снова наступила тишина, и Оками еще сильнее прижался к стене, прячась в тени, почти все его лицо скрылось из глаз. – Но я не мог рисковать тем, что могло последовать за этим.

Внимание Марико по-прежнему было приковано к самодельному ключу.

– Что мы могли бы победить?

– Нет, – он сделал паузу, – что я мог потерять… все.

– Благородный дурак, – проворчала она.

– Мы делаем то, что должны. – Оками наклонился вперед. – Моя очередь задать вопрос. Что ты здесь делаешь, Марико?

Вздрогнув от вопроса, Марико чуть не выронила лакированную палочку.

– Разве это не очевидно? Я здесь, чтобы спасти тебя.

– Ты вызвалась приехать в Инако – выйти замуж за кучу дымящегося навоза, как принц Райдэн, – просто чтобы освободить меня?

Марико прикусила внутреннюю сторону щеки.

– Разве ты не хочешь, чтобы тебя освободили? – На ее лбу образовались морщины. – Разве не хочешь сражаться со своими людьми, чтобы восстановить справедливость на нашей земле?

– Справедливость на нашей земле? – Оками расхохотался. – Ты слишком много времени провела с Цунэоки.

– Довольно шуток. Сейчас они неуместны. Они ничем не помогут развеять твою злость.

– Не соглашусь. – Оками сел, морщась от движений. – И я не злюсь. Только чувствую горечь. – Он замолк в раздумье. Сделал глубокий вдох. – Я видел, как умирал Ёси, Марико.

Внезапная тишина воцарилась вокруг них, когда Марико вдруг замерла, ее руки упали на колени. Как будто что-то проникло в ее грудь и сжало сердце горячими тисками. Чувство росло, пока не достигло глаз. Вся тяжесть последних дней, казалось, спешила обрушиться на нее, как если бы плотина была прорвана и вода яростно устремилась вперед, чтобы вернуть себе утраченные позиции.

Слезы ручьями покатились по ее щекам. Слезы, которые она когда-то считала признаком слабости, но Марико поняла в этот самый момент, что это Ёси побудил ее пролить их. Поощрял ее быть верной себе, чего бы это ни стоило.

Ей потребовалось потерять все, что она знала, чтобы наконец понять это. Чувствовать боль и печаль – это вовсе не признак слабости.

Это знак любви.

Увидев, что она плачет, Оками прижал затылок к стене и стиснул кулаки, пока костяшки пальцев не побелели. Как будто так он мог схватить свою боль и крепко привязать к себе. Некоторое время он ничего не говорил, и пространство вокруг них погрузилось в тишину, будто сама Смерть приютилась рядом.

Марико сосредоточилась на звуке своего дыхания. Несмотря на тревожный свист, исходящий из ее горла, она позволила этому звуку убаюкать себя, подарить чувство спокойствия. Последний раз она слушала дыхание Оками в ту ночь, когда он пришел в ее палатку в лесу Дзюкай после того, как ее приняли как члена Черного клана. Первая девушка, вступившая в ряды их братства. Оками спал рядом с ней, его голая кожа прижималась к ее, а Марико не шевелилась, не желая его беспокоить.

Не желая, чтобы волшебство закончилось.

То был последний раз, когда она думала, что все будет хорошо. Когда надежда была восходом солнца, ярко горящим на ее горизонте.

Если бы ее семья позволила ей.

Если бы Марико могла остаться там, чтобы проложить свой собственный путь в жизни.

Если бы Оками был рядом с ней. Всегда.

Если.

Если.

Понимание вспыхнуло внутри ее, как луна, выходящая из-за туч. Должно быть, именно об этом мечтал Оками. О том же, что удерживало его от погони за своим неотъемлемым правом по рождению. Потребность в покое, в окружении тех, кому он доверяет.

В безопасности.

Когда Марико в последний раз чувствовала себя в безопасности до той ночи?

«Я не могу вспомнить».

– После того как я потерял свою мать в море, я проводил много времени с семьей Цунэоки, – заговорил Оками спокойным голосом. – Положение моего отца часто уводило его из нашей провинции, поэтому для меня было лучше оставаться среди друзей. Лучше для всех нас. Когда мы были маленькими, я часто дрался, защищая Цунэоки. Хотя он и выше меня сейчас, большую часть нашего детства он был мелким и странноватым, мало чем отличаясь от тебя. – Он улыбнулся себе под нос. – Однажды зимой, когда нам было по пять, я поскользнулся и упал, преследуя мальчика, которого Цунэоки обыграл в го[10]. Мальчик отомстил за свой проигрыш, разукрасив лицо Цунэоки, что было очень досадно, потому что внешность Цунэоки была его единственным преимуществом. – Его улыбка стала шире, и Марико обнаружила, что улыбается вместе с ним несмотря ни на что.

Оками продолжал:

– Когда я упал, то приземлился в лужу тающего снега. Я был весь мокрый, и моей няне пришлось затащить меня в дом, чтобы я не заболел от холода. Мальчик и его друзья хохотали так, будто это была какая-то отличная шутка. Позже той же ночью Ёси обнаружил меня плачущим на улице. Это был один из последних раз, когда я плакал. Я попытался скрыть слезы – меня учили, что молодой человек, особенно сын грозного сёгуна, не должен плакать, – а он сказал: «Маленький господин, не мешай себе чувствовать. Чувствовать – значит жить по-настоящему». – Оками замолчал, погрузившись в воспоминания, и в его глазах мелькнул намек на что-то глубокое. Яркое. Настоящее.

– Это… похоже на то, что сказал бы Ёси, – ответила Марико, вытирая слезы с подбородка.

Оками рассмеялся:

– Это так раздражает, не правда ли? Он всегда был таким раздражающим.

Звук его веселья ослабил хватку вокруг ее сердца.

– Раздражающий в своем идеальном стиле Ёси. – Она прикусила щеку. – Он страдал?

– Немного. Но я был рядом с ним, пока все не закончилось.

– Наверное, было тяжело смотреть. Это был акт доброты с твоей стороны.

Он снова хохотнул, звук был натянутым.

– Нехарактерное для меня бескорыстие, верно?

Марико нахмурилась.

– У тебя много качеств, и некоторые из них весьма проблематичны. Но я думаю, ты притворяешься эгоистичным и злым, чтобы никто не ждал от тебя большего. Честно сказать, я думаю, что в душе ты невероятно добр. И верен до невозможности.

От ее слов на его лицо легла тень.

– Тогда нам действительно нужно узнать друг друга получше, – сказал Оками. – Кстати, полагаю, уместно тебя поздравить. – В его взгляде что-то блеснуло, словно лезвие кинжала, отточенного точильным камнем. – Похоже, твой жених недалек от того, чтобы безнадежно влюбиться в тебя. Отлично сыграно.

Марико потребовался вздох, чтобы увидеть правду в его словах.

– Ты ревнуешь?

Пауза.

– Только дурак не стал бы.

– Это смешно. Ревность для грубых людей. Разве ты грубиян?

– Разумеется, да. И разумеется, я буду ревновать. Этой дымящейся куче навоза не приходится спать в зарешеченной камере. И он может смотреть на луну, когда захочет, – пробормотал он.

– Жаль, что луна положила глаз на другого. – С загадочной улыбкой Марико оторвала палочкой последний кусок затвердевшего воска. Она подняла самодельный ключ к свету, чтобы в последний раз проверить его, прежде чем вставить в замок. Когда он уперся до конца, она осторожно повернула его. Внутри что-то задвигалось, металлические детали заскрипели поддаваясь.

«Это сработает».

В следующее мгновение воск развалился на кусочки в ее руках, а металл черепаховой заколки вырвался на свободу. Марико замерла на коленях, позволяя своему телу онеметь, последние следы радости угасали в ее груди, словно пламя, умирающее в темноте. Ее плечи поникли, отчаяние скрутило ее желудок.

– Это была хорошая идея, – мягко сказал Оками, – для бесполезной девчонки.

С приглушенным криком Марико сгребла осколки воска и швырнула их сквозь прутья в его голову. Она опустилась на пятки, ее тело сжалось от поражения. Они оба ждали, пока ее разочарование не начнет меркнуть. Затем лицо Оками посерьезнело. Он двинулся вперед, цепи заскребли по камню.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что, несмотря ни на что, пыталась спасти эгоистичного вора, который лгал тебе на каждом шагу. Ты меньше всех, кого я когда-либо встречал, подходишь под описание бесполезного воина, Марико. Никогда не забывай об этом.

Волосы на ее шее встали дыбом.

«Он пытается попрощаться».

Марико не собиралась позволять ему это.

– Это далеко не конец, господин Ранмару. – Ее глаза забегали по сторонам, словно она могла найти ответ в холодной тьме. – Что мешает тебе обратиться в дым и исчезнуть? Это из-за меня? Ты так беспокоишься о моей безопасности, что и дальше позволишь им так жестоко с собой обращаться?

Оками нахмурился.

– Нет. Свет луны должен коснуться моей кожи, чтобы магия подействовала. – Он вдохнул, словно хотел подготовиться к следующим словам. – Демон, которому я служу, отделился от тьмы. Чтобы овладеть его силой, мне пришлось произнести несколько клятв, и первая звучит так, что я не могу взывать к нему, если нахожусь вне лунного света. Даже если я попытаюсь это сделать, то могу полностью потерять контроль.

– Что? – от страха голос Марико сорвался. – Какие еще клятвы ты дал демону тьмы? Зачем ты это сделал?

– Мне было всего десять лет, когда это произошло. – Выражение лица Оками помрачнело. – И ты знаешь, кто я такой, с той ночи, когда мы впервые встретились: эгоист до мозга костей. Мальчишка, который рискнул своим благополучием, чтобы получить темную силу. Тот, кто позволил своему лучшему другу забрать его личность и все связанные с этим опасности. – Он отвел глаза. – Ты не должна больше беспокоиться обо мне, Марико. Это ошибка.

Гнев вспыхнул в ее груди.

– Если ты не хотел, чтобы я беспокоилась о тебе, возможно, следовало подумать об этом раньше…

– Я не имел в виду, что ты ошиблась в своем чувстве ко мне. Я хочу сказать, что у тебя есть куда более насущные заботы. – Оками сделал еще один глубокий вдох. – Сегодня император сообщил мне, что твоя свадьба с его дерьмовым братцем состоится в ближайшие дни. – Его речь стала отрывистой, как будто он пытался совладать с яростью. И с треском провалился.

Марико моргнула, приоткрывая рот.

– Так скоро. – Она стряхнула с себя дурное предчувствие, которое начало вонзать в нее свои когти. – Я не думаю, что Райдэн согласится. – Ее тон стал решительным. – На пути сюда он провел со мной лишь несколько мгновений, и очевидно, что он терпит мое присутствие только из вежливости.

– Это не важно. Скрепление вашего союза как можно скорее – это способ проверить твою верность и одновременно сломать меня. – Оками оставался неподвижным. – Хоть я и верю, что Року еще не разгадал нашу связь, я боюсь, что он скоро поймет правду. – Он холодно хохотнул, и глухое эхо подхватило этот звук. – Наши самые потаенные истины обычно труднее всего скрыть.

Хотя это было несвоевременно и неуместно, прежняя, та самая смесь удовольствия и боли снова охватила Марико, словно на рану наложили бальзам. Он обжигал и успокаивал одновременно. Она не задумываясь прижалась лбом к холодным железным прутьям. В простом желании быть чуть ближе к нему.

Возможно, это и означало любить. Быть вместе и порознь в одно и то же мгновение.

«Будь водой».

Марико кивнула, как будто это нашептал ей дух, просочившийся сквозь каменные стены.

– Однажды ты сказал мне, что я вода, – сказала она Оками. – Я много думаю об этом, когда остаюсь наедине со своими мыслями. Вода меняется и течет вместе со своим окружением, но я поняла кое-что еще. Стоячая вода со временем мутнеет. Даже если я не уверена, каков будет исход, я должна продолжать двигаться. И ты должен продолжать двигаться, пока не сгнил изнутри. Не сдавайся.

После долгой паузы Оками ответил:

– Если ты вода, то я огонь. Огонь уничтожает все, к чему прикасается. Я не собираюсь уничтожать тех, кого люблю. Больше никогда.

– Это оправдания слабака. Ты должен тем, кого любишь, что-то гораздо больше, чем это. Я не уйду отсюда, пока ты не скажешь, что нам делать – пока мы вместе не придумаем план. – Марико наполнила свои слова всей убежденностью, на которую была способна. – Хотя ты никогда не хотел быть лидером, пришло время тебе стать кем-то большим. Стать лучше, сильнее и мудрее этого.

Оками молчал, изучая ее сквозь железную решетку своей камеры.

– Я бы никогда не осмелился указывать тебе, что делать, Марико. Я могу лишь сказать тебе только то, чего хочу.

– Ну и чего же ты хочешь?

Он скрестил руки на груди, затем потер подбородок. Из раны на голове по его лицу стекала свежая кровавая дорожка. Несмотря на раны, он придал своему измученному лицу осторожное выражение.

– Я хочу, чтобы ты уехала отсюда как можно дальше, возможно, нашла хорошего юношу – наверняка с кучей изъянов, которые я бы обнаружил, – и построила свою жизнь вдали от этого мира и его яда. – Хотя тон Оками был почти поддразнивающим, Марико разглядела правду, скрытую за сарказмом.

– К сожалению, – ответила она таким же саркастическим тоном, – поскольку уже очевидно, что мне не нравятся хорошие юноши, ничем не могу тебе помочь. Чего еще ты хочешь?

Оками упер руки в землю и заставил себя встать, каждое его движение было борьбой, каждый шаг был омрачен болью. Марико встала вместе с ним, словно предлагая ему плечо, на которое он мог опереться. Руку, за которую можно держаться. Поддержку, которую она не могла оказать ему сегодня днем.

Они стояли друг напротив друга – железные прутья, кровь и тьма разделяли их, – но Марико чувствовала его присутствие, как если бы он был рядом, как если бы его пальцы обвились вокруг ее пальцев, а его плащ упал на ее плечи.

– Я хочу сказать тебе, что люблю тебя, без цепей на моих ногах, – сказал Оками. – Без оговорок и сомнений.

Марико кивнула, не в силах ответить.

Он продолжил:

– Я хочу обнять тебя, когда скажу это. Под открытым небом.

Она осторожно втянула воздух, ее сердце шумно билось в груди.

– Почему?

– Ты выглядишь так, будто тебя нужно держать в объятьях.

– Потому что я девушка?

– Нет. – Он улыбнулся, с трудом удерживая свое тело прямо, каждое усилие явно утомляло его. – Иногда всем нам просто нужно, чтобы нас обняли. – Это звучало мягко, каждое слово было похоже на ласку.

Она сглотнула, боль в груди растеклась до кончиков пальцев.

– К сожалению для нас обоих, в этом я тоже не могу помочь тебе. Что-нибудь еще? – Марико схватилась за прутья, чтобы не упасть.

– Я хочу прикоснуться к тебе, – мягко сказал Оками. Откровенно. Лунный свет скользнул за пелену облаков, вокруг них сгустилась тьма.

– Оками, я…

– Я хочу провести руками по твоей коже и услышать, как ты вздыхаешь.

Хотя она больше не могла видеть его за решеткой, в ее сердце вспыхнуло пламя. Это было неуместно. Сейчас совсем не время ему говорить о таких вещах, а ей – слушать.

– Перестань. – Марико крепко сжала железо. – Я не могу представить худшего времени и места для таких слов.

– Мы делаем то, что должны, – повторил он свои предыдущие слова.

Облака разошлись, и белый свет луны снова полился в окно, как будто всегда наблюдал за ними. И просто на мгновение отвел взгляд.

Взволнованная бурей эмоций, кипящих внутри ее, Марико начала собирать свои вещи.

– Сегодня ночью я обдумаю другой план, который поможет тебе сбежать отсюда. – Она замерла, ее разум был быстрее губ. – Насколько здесь холодно?

– Довольно-таки.

– Ты видел здесь какие-нибудь признаки льда?

Оками покачал головой.

– Тебе не нужно…

– Если тебе нечего сказать, лучше помолчи.

Он рассмеялся себе под нос.

Марико хмыкнула, собрала вещи и затянула шнур на талии, готовясь уйти.

– Марико.

И снова то, как Оками произнес ее имя, отозвалось мурашками по ее телу – жар, сменяющийся холодом, – от затылка до пальцев ног. Она и ненавидела, и в то же время любила это чувство, это смешение крайностей.

– Что на этот раз?

– Я хочу еще кое-что.

Она повернулась к нему. Выжидающе.

Цепи за спиной Оками лязгнули, когда он сделал шаг вперед, все время морщась.

– Подойди.

В обычных обстоятельствах Марико бы восстала против приказа, особенно исходящего от него. Но сейчас это не звучало как приказ. Это прозвучало как мольба. Когда Марико подошла ближе, он сделал еще один шаг к ней, его цепи ослабли. Оками двинулся вперед, насколько позволяли его оковы, пока его руки не сжались в поднятые кулаки.

Чем ближе он подходил к этой единственной полоске лунного света, тем больше Марико видела доказательств того, что они с ним сделали.

Каждый порез. Каждый синяк. Каждый ожог.

Чернила, впившиеся в его кожу.

«Верность».

Ее сердце бешено колотилось от того, как Оками смотрел на нее, как он изучал ее…

Как будто он мог забыть черты ее лица.

Марико крепко сжала прутья обеими руками, ее пальцы побелели.

– Чего ты хочешь, Оками?

Уголки его губ изогнулись в улыбке.

– Ту металлическую шпильку.

Его отец говорил, что мужчина может быть либо лидером, либо последователем.

Но никогда и тем и другим.

В моменты, как этот, Кэнсин понимал, как приятно принимать приказы, а не отдавать их. Лидерам приходилось угадывать, что ждет их за следующим поворотом, даже если они двигались по неизведанной территории. Последователю нужно было заботиться только о каждом своем шаге. Каждом вдохе. Он мог двигаться вперед, не обращая внимания на путь перед собой. Доверяя тем, кто принимает решения.

Если бы Кэнсин был лишь последователем до конца своей жизни, то, возможно, он мог бы остаться таким, как сейчас. Расслабленным. Плывущим по течению в водах летнего моря.

Пьяным.

Хаттори Кэнсин потерял счет времени. И это ощущение было в высшей степени блаженством. Он полагал, что прошло несколько часов с тех пор, как элегантная дзинрикися[11] доставила его ко входу в лучшую чайную Ханами. Несколько часов с тех пор, как сомкнулись обтянутые шелком экраны и ему впервые налили. В настоящее время Кэнсин обнаружил себя развалившимся на блестящих подушках, слушающим далекий перезвон музыки, изредка разбавляемый журчанием наливаемого вина. Женским хихиканьем.

Он откинул голову назад, и его глаза на мгновение закрылись. Когда он снова открыл их, зрение медленно поплыло по кругу, прежде чем сфокусировалось, ища что-то, за что можно зацепиться. Кэнсин огляделся. У его ног лежали свежие татами, окаймленные темно-фиолетовой парчой. Над ними качались фонари с вырезанными существами из мистического моря. Их тени маняще плясали по стенам, голубое пламя внутри ярко сияло. Когда он сделал глубокий вдох, сладкие ароматы жасмина и белого мускуса ударили ему в голову, стирая мысли свежим пьянящим запахом.

Заставляя его забыть.

Все в этом месте было создано для того, чтобы заставить мужчину забыть. Заставить его поверить – хотя бы на один вечер, – что он стал тем, кем он всегда надеялся стать. Воплотил все, о чем мечтал его отец. Что его жизнь была полна возможностей, а не разочарований.

Обрывая рвущийся наружу смешок, Кэнсин взял в руки маленькую фарфоровую пиалу. Хрупкая рука справа от него налила еще порцию теплого саке. Не подарив майко ни взгляда, Кэнсин опрокинул в себя вино, и его тепло разлилось в груди, убаюкивая.

Звуки смеха и веселья поблекли до глухого рева, пока Кэнсин продолжал напиваться. Он погрузился в шелковую подушку справа от себя, оперся на нее всем телом и снова закрыл глаза. Он наслаждался ощущением слепоты. Все остальные его чувства в ответ оживились. Он позволил звукам вокруг разрастись, пока они не наполнили его уши своей какофонией, а ароматы, витающие в ночном воздухе, не напомнили о беззаботных днях его прошлого. Побуждая его забыть.

Холодная рука вцепилась в его грудь, сжала сердце в тиски, на мгновение прекратив его успокаивающее биение.

Кэнсин никогда не смог бы забыть.

Амаи больше нет.

Единственная девушка, которую он когда-либо любил, с которой когда-либо делился чем-то сокровенным, сгорела в огне на его глазах, пока он стоял рядом и смотрел, целый и невредимый.

Вечная героиня. Вечный злодей.

Хаттори Кэнсин – Дракон Кая – подвел Мурамасу Амаю всеми мыслимыми способами. Когда ему дали шанс высказаться, он отрицал свои чувства к ней. А затем втайне потакал им, причиняя им обоим вред, хотя знал, что их мечты о совместной жизни ни к чему не приведут. Однажды их застукали вместе – одним ранним весенним утром. Он до сих пор ясно помнил тот день. Кэнсин собирался принести Амае первые признаки жизни, найденные им сразу за пределами земель своей семьи – горсть крошечных белых цветов. Взамен она приготовила для него фукиното[12] – первое растение, которое пробивалось сквозь снег и тянулось к солнцу.

Даже порознь, к ним обоим пришла одна и та же мысль. Одни и те же пожелания друг другу.

Он до сих пор помнил вкус этого странного маленького овоща на языке. Горечь, но при этом полная жизни и обещаний.

Обнаружив, что они вместе, мать Кэнсина тихо потребовала, чтобы сын перестал видеться с Амаей. Хотя девушка была дочерью знаменитого ремесленника, она не имела ни приданого, ни статуса, необходимых клану Хаттори, чтобы женить своего единственного сына и тем самым возвыситься. Но, по крайней мере, его мать выразила некоторое сожаление по поводу причиненной сыну боли, хотя и быстро подавила любое желание унять ее. Его отец был… гораздо менее добр в этом вопросе, хотя он и не приказал сыну прекратить видеться с дочерью своего прославленного мастера мечей, Мурамасы Сэнго.

Однако интересно, что именно отношение его отца в конце концов заставило Кэнсина положить конец его связи с Амаей. Даже сейчас, праздно проводя время в самой дорогой чайной Инако, до краев наполненный лучшим саке, Кэнсин чувствовал, как слова отца прожигают его разум, как свежая, сухая растопка:

«Поиграйся с ней, если хочешь. Но ничего не обещай. Есть много способов получить то, что тебе нужно от молодых женщин, и при этом не обременять себя тяжестью ожиданий. Если у тебя все получится, тебе будет разрешено видеться с ней и дальше, даже после того, как мы заключим для тебя выгодную помолвку. Я много сделал для Мурамасы Сэнго и его дочери. Мы предоставили им здесь дом, место, где он может со всем удобством оттачивать свое мастерство. Сэнго-сама закроет глаза, если мы того пожелаем. В этом я не сомневаюсь».

Ужас, который испытал Кэнсин от бессердечного презрения отца к будущему Амаи, стал единственной причиной, нужной ему, чтобы покончить со всем этим. Амая была ему слишком дорога, чтобы позволить какому-либо мужчине, даже собственному отцу, смотреть на нее с таким пренебрежением. И Кэнсин слишком любил ее, чтобы даже намекнуть на то, что она может быть его любовницей.

Амая заслуживала гораздо большего, чем это.

Кэнсин протянул руку за очередной порцией саке. Теплая жидкость больше не обжигала горло. Его конечности отяжелели, хотя с каждым глотком он чувствовал себя все более свободным от своего бремени. Как будто не осталось ничего важного. Как будто он никому не был обязан верностью или ожиданиями. Сама мысль об этом была такой освобождающей. Даже если бы это было только на одну ночь, эта капля надежды среди моря безотрадности была ему необходима.

Он попытался изобразить улыбку на своем лице. Хотел узнать, возможно ли это вообще. Улыбка показалась неожиданно чуждой его лицу. В конце концов, этот жест следовало предлагать без предварительного обдумывания. Но боль придавала смысл даже самым простым действиям. То, что прежде было легко, теперь стало труднее, чем когда-либо. Этим утром Кэнсину потребовалось гораздо больше сил, чем обычно, чтобы подняться с постели. В приступе ярости он швырнул масляную лампу в шелковые экраны раздвижных дверей своей комнаты. Масло растеклось по шелку, образуя на стене устрашающе красивый узор, похожий на ветви сломанного дерева, пытающегося пустить корни.

Красота из руин.

Он проклял Амаю за то, кем она была. За то, что лишила его надежды одним простым, самоотверженным поступком. Кэнсин глубоко вдохнул, позволив своим глазам вернуться к потолку чайного павильона. Даже деревянные стропила были покрыты рядами замысловатой резьбы. Присмотревшись, он понял, что каждая балка рассказывает свою собственную историю. Он проследил взглядом по одной из них, пока не увидел ряд резных журавлей, летящих от одного стропила к другому.

История, закончившаяся смертью. Золотые журавли изображали полет уходящих душ. Кэнсин вообразил, как журавль, несущий душу Амаи, прокладывает путь крыльями тем, кто следует за ним.

Даже когда он взглянул за пределы своей реальности – попытался забыть, – Кэнсин не смог избежать ледяной правды ее отсутствия.

Он остался один. Окончательно и бесповоротно.

Шум вокруг него внезапно стих, но Кэнсин не сводил глаз с потолка, позволяя ощущению шелка на коже успокоить его мысли. Из дальнего угла полилась тихая музыка сямисэна, тембр был пронзительным, а мелодия грустной. Ропот мужского одобрения начал обретать форму.

Кэнсин скользнул взглядом с потолка вниз. Его зрение на мгновение закружилось, прежде чем зафиксироваться на фигуре еще одной гэйко, стоящей возле входа, готовящейся к танцу. Ее лицо было наполовину скрыто лакированным веером, но ее глаза привлекли его внимание. Большие и ослепительно-яркие, они озорно блестели, а затем опускались вниз. Кэнсин встретился с ней глазами и увидел в их темно-серой глубине вспышку чего-то – всего на секунду, а затем это исчезло. Как будто они засвидетельствовали боль друг друга. Даже если бы Кэнсин не увидел ничего, кроме ее глаз, он бы нашел девушку поразительной. Ему даже не хотелось смотреть куда-либо еще – настолько он был очарован историей, скрытой в ее сияющих глубинах.

Она привлекла его внимание только этим. Приковала к себе его взгляд, словно он был околдован.

Гэйко грациозно очертила веером дугу и сделала один плавный круг. У нее была длинная и бледная шея, будто вырезанная из самого гладкого алебастра. Слабое сияние дробленого жемчуга отражалось на ее коже в свете фонарей сверху.

Кэнсин сел, осознание вспыхнуло в нем, заставляя почувствовать себя вмиг даже слишком живым. Таким живым, каким он не чувствовал себя уже долгие дни и бесконечные ночи.

Гэйко опустила подбородок и глянула через плечо, на ее лице появилась полуулыбка. Улыбка, в которой Кэнсин тут же опознал фальшь.

Для настоящей улыбки не требуется мысли или усилий.

И все же он обнаружил, что подался вперед. Склонился к ней, как ива, подхваченная ветром. Не сводя с него глаз, гэйко начала свой танец.

Даже если она вела себя одинаково с каждым мужчиной в комнате, Кэнсина это не волновало.

Ему нужно было познакомиться с ней. Заговорить. Узнать, схожа ли ее печаль с его собственной.

Гэйко закрутила один веер вокруг указательного пальца правой руки, а веером в левой руке затрепетала в воздухе, словно он покачивался на мягких волнах.

Кэнсин отчетливо осознавал, что нельзя позволять девушке загипнотизировать себя, чьей профессией это было. Он был уверен, что большую часть своей жизни она занималась искусством танца, пока ее пальцы не покрылись волдырями, а лодыжки не распухли. Она, без всяких сомнений, знала стихи, умела петь, как певчая птица, смеяться так, чтобы соблазнить любого, и улыбаться так, чтобы мужчина отдал все, чтобы узнать ее секреты.

И все же Кэнсин увидел тот проблеск боли в ее опущенных глазах. Историю в самых простых ее движениях.

Как будто никого другого и не существовало.

Он закрыл глаза. Воспоминание об Амае мелькнуло в его сознании, ослепляя. Ее искренность. Ее любовь. Ее доверие.

Кэнсин снова проклял ее. Она оставила его одного.

Пристыженного.

Разгневанного.

Он открыл глаза, и гэйко улыбнулась ему, закончив свой танец. Она чувственным движением откинула шлейф своего блестящего кимоно за себя, позволив ему увидеть ее изящные ножки, обтянутые белым шелком таби. Затем она скользнула в его сторону, не обращая внимания ни на кого вокруг.

Она низко поклонилась, изящные украшения в ее волосах звенели и сверкали, как зачарованные. Бросив суровый взгляд на девушку, прислуживающую ему, гэйко поменялась с ней местами в вихре летящего шелка.

Кэнсин глубоко вдохнул, когда она наклонилась к нему.

Орхидеи и мед. Побег и отречение.

– Могу я прислуживать вам, мой господин? – спросила она мягко.

«Есть много способов получить то, что тебе нужно от молодых женщин, и при этом не обременять себя тяжестью ожиданий».

Слова отца эхом отдались в его ушах. Кэнсин кивнул, у него пересохло во рту.

– Я, – он прочистил горло, – Хаттори Кэн…

– Дракон Кая, – ответила она. – Я знаю, кто вы. – Настоящая улыбка тронула ее идеальные губы в форме бутона розы. – Меня зовут Юми, мой господин. Чем я могу служить вам?

«Что я здесь делаю?»

Марико изо всех сил пыталась ответить на этот вопрос прошлой ночью, когда Оками задал его из своей камеры. Первой мыслью был очевидный ответ – чтобы спасти его. Но в тот момент он казался неуместным. Тем более что буквально мгновение назад ей это не удалось.

Она никогда не рассматривала возможность неудачи. Нигде в своих планах не думала, что каким-то образом не сможет найти способ спасти Оками. Марико с детства верила, что, пока существует стремление, решение найдется всегда. По правде говоря, она надеялась освободить Оками из его камеры сразу же после прибытия в Инако, чтобы воспрепятствовать любой возможной угрозе его жизни.

Какой глупой она была.

Хаттори Марико знала, что едет в город, построенный на тайнах и лжи, и верила, что ее время, проведенное в мальчишеской одежде, в снах под деревьями, как лесной дух, научило ее всему, что нужно знать для того, чтобы сразиться с любым врагом, забредшим на ее путь. Как будто этому вообще можно научить. Она ни разу не подумала, обладает ли средствами, необходимыми для выполнения этой задачи.

Марико снова оказалась глупой девчонкой, такой же, как и раньше, когда она думала, что, переодевшись в одежду мертвеца, обманет и одержит победу над опытными воинами. Она была высокомерна в вере в свой разум. Как будто величие ее ума позволяло ей действовать без раздумий.

По крайней мере, Марико приехала не с пустыми руками и не с пустой головой. Она разрабатывала план весь путь до Инако в импровизированном норимоно, который трясло на извилистой дороге. Паланкин был искаженной пародией на тот первый норимоно, в котором она направлялась в столицу в качестве невесты менее месяца назад. Находясь в его темных пределах, Марико разрабатывала стратегию. В дневное время она будет убеждать императорскую семью в своей безобидности, пока они не отвергнут ее за бесполезностью. По ночам она будет выведывать, где они заточили Оками, даже если ей придется обыскать каждый уголок замка. Затем она использует любые средства, чтобы помочь ему, что бы ей ни пришлось сделать: лгать, красть или убивать. Она сделает все необходимое, чтобы освободить его и узнать, почему кто-то зашел так далеко, чтобы обвинить его в ее убийстве несколько недель назад.

Марико начала красть предметы, как только впервые ступила в свои покои. Сначала металлическая шпилька у пожилой служанки Сидзуко. Затем масло камелии во время ее вечерних процедур.

После свеча и палочка для еды. Следом за этими незначительными кражами – кражами, которые никто из ее бесчисленных служанок не должен был заметить, – Марико планировала проверить все многочисленные дорожки, пересекающие территорию замка. Задача, которая наполнила ее силой, потому что она нашла решение своей самой большой трудности еще до того, как начала поиски.

Эти глупцы привели ее прямо в камеру Оками.

Но ее гениальный план по открытию замка обернулся катастрофой. Она беспомощно наблюдала, как он рассыпался на куски прямо у нее на глазах. На пути в столицу Марико обдумывала множество способов помочь Оками снять оковы. Она составила мысленный список. Но даже самым простым начинаниям мешало отсутствие у нее возможностей и ее положение предполагаемой невесты принца Райдэна. Мешали бдительные взгляды, следившие за ней, куда бы она ни пошла. Как придворная дама, она ничем не владела и еще меньше могла контролировать. Если бы она попросила кусок мягкого железа и инструмент для плавки, Марико хорошо представляла вопросы, которые, скорее всего, последуют за этим.

Конечно, она рассматривала возможность взлома замка. Но она быстро отбросила эту идею, когда рассмотрела его поближе, даже в темноте. Оками в голову пришла та же мысль, что и ей сначала. Он попросил металлическую шпильку, чтобы попытаться снять свои кандалы, но Марико знала, что это невозможно, если они хоть сколько-нибудь похожи на замок, запиравший решетку его камеры. Внутри этого замка было как минимум три рабочих механизма. Ему понадобится источник яркого света и более одного куска металла – возможно, даже три, – чтобы продвинуться вперед.

Но это займет его время. Возможно, вселит в него некоторую надежду.

Одно только осознание этого заставило Марико сделать то, от чего предостерегала лучшая ее сторона: скрыть самую суровую правду, чтобы избавить любимого человека от боли хотя бы на мгновение, как это сделал Оками, рассмешив ее.

Но юмор – это не единственное, что им обоим сейчас было нужно.

Им нужна была надежда.

И Марико как никогда были нужны и юмор, и надежда. Она была так озабочена исполнением одного плана действий, что почти проигнорировала все остальные.

Ее жених пригласил ее на встречу. Наконец-то. На третий день пребывания в замке.

Ворох мыслей и чувств пронесся в голове, когда она услышала об этом. В основном отвращение и ярость. Затем пришло осознание, что Марико не может полагаться на эти эмоции в напряженные моменты, которые, несомненно, случатся в будущем. Гнев действительно был темпераментным зверем – драконом, который угрожал сжечь все на своем пути, – и она не могла позволить ему оттолкнуть Райдэна или зажечь в нем даже самую малую искру подозрения.

Марико было необходимо, чтобы принц Райдэн поверил ей настолько, чтобы отпустил в город. Она должна встретиться с Асано Юми, чтобы майко помогла связаться с любыми выжившими членами Черного клана.

Цунэоки должен узнать, что Оками еще жив.

И что это обстоятельство может измениться в любой момент.

Что император был спокойной, коварной личностью и, вероятно, тяготел к насилию, чтобы оправдать свои цели. Что его мать, вдовствующая императрица, была озабочена внешностью. И что в душе его брата, принца Райдэна, проросли первые семена сомнений.

Каждый и все эти факты, вместе взятые, можно было использовать в интересах Черного клана, особенно если они намеревались наказать виновных в разрушении их дома. В убийстве Ёси. Во взятии Оками в плен.

Если принц Райдэн не поверит Марико или не увидит в ней союзницу, она больше не будет в состоянии помочь своим братьям из Черного клана. Ей никогда не будет предоставлена свобода бродить по столице по своему усмотрению.

Итак, Марико сделала то, что сделал бы любой порядочный посланник.

Она надела другую маску. Стала лисой в овечьей шкуре. Своими улыбающимися глазами и застенчивым смехом Марико отправила Сидзуко с ответом, а сама позвала служанку Ису. Вместе они выбрали из бесчисленных нарядов, которыми располагала Марико, кимоно гораздо менее роскошное, чем то, что она носила накануне. Однако, по правде говоря, в одних отношениях оно было скромнее, а в других – наоборот. Воротник был свободнее и открывал большой участок обнаженной шеи. Это был осознанный выбор. Благодаря связям Исы Марико удалось узнать несколько важных вещей.

Любимым цветом принца Райдэна был зеленый. Зеленый оттенок лучшего нефрита. Он презирал любую косметику на лицах придворных дам, за исключением намека на подкрашенные губы. И ему нравилось смотреть на шейки красивых молоденьких девушек. Поэтому сейчас Марико ждала в приемном зале с бледными щеками и подкрашенными губами, в одежде, предназначенной для соблазнения юноши, которого она презирала.

Она осмотрела пространство, ища темы для возможной беседы. Как она и ожидала, стены приемных покоев принца Райдэна были увешаны полированным оружием, некоторые из них были размещены на богато украшенных подставках, а другие стояли на точеных каменных пьедесталах.

Прямо за дверями слышались звуки голосов и движения. Марико расправила складки своих многослойных одежд и вцепилась в рукава, чтобы успокоить нервы. Мгновение спустя экраны за ее спиной раздвинулись.

Последовала пауза. Из тех, что вырастают вокруг пустоты, пока на ее месте не поселится дискомфорт. Несмотря на любопытство, Марико не стала сразу оборачиваться. Когда она это сделала, то двинулась неторопливо, опустив, полуприкрыв глаза – так же, как Юми смотрела на Оками той ночью в чайной. Это движение показалось ей чуждым. Вынужденным до невозможности. Но она была здесь, чтобы сыграть роль, и она сыграет ее так хорошо, как сможет.

Она поклонилась своему жениху, позволив крови хлынуть к голове. Заставив себя задышать глубже, пока пульс не успокоился под кожей. Когда Марико снова выпрямилась, она обнаружила, что принц Райдэн стоит прямо перед закрытыми дверьми с задумчивым выражением лица.

– Ты выглядишь… иначе, – заговорил он. Хотя он и выглядел устрашающим и уверенным в себе, со своими широкими плечами и богато украшенными хакама, в его речи проскользнула странная неуверенность.

Марико позволила своей улыбке дрогнуть.

– Теперь я больше чувствую себя собой.

– Удивительно, на что способна хорошая ванна и отлично обученные слуги. – В его улыбке мелькнуло высокомерие.

Раздражение вспыхнуло в сердце Марико. Как она и подозревала, принц Райдэн оказался именно таким, каким она его посчитала сначала – злобным и поверхностным молодым человеком.

– В этом я с вами согласна, мой господин. – Она мило склонила голову, заставляя себя вспомнить про желание понравиться ему.

Он кашлянул, просовывая большие пальцы под толстый шелковый шнур на талии. В то время как его сводный брат Року напоминал змею, с его острыми глазками и коварной ухмылкой, Райдэн был больше похож на скопу[13], с расправленными крыльями парящую над морем в поисках добычи. Высокомерная и безупречная птица. Марико вспомнила время, не так давно, когда она слушала болтовню своей служанки Тиё о том, каким красивым был принц Райдэн и каким замечательным мужем он будет.

«Как же она ошибалась».

Словно почувствовав направление ее мыслей, Райдэн нахмурился.

– Я… не силен в этом.

Удивленная этим признанием слабости, Марико ответила, не задумываясь:

– И в этом я тоже с вами согласна, мой господин.

Тревога расползлась по ее коже. Она стиснула зубы, не давая ей просочиться и изо всех сил стараясь выглядеть твердой. Безупречной, как Райдэн. Как будто именно это она и хотела сказать и не собиралась извиняться. С закаленными воинами лучше всего противопоставлять силе силу. Рэн был тем, кто преподал ей этот урок своими ехидными комментариями и меткими камешками.

Глаза Райдэна расширились.

– Дразнишь меня?

Смятение пронзило ее желудок.

– Нет. То есть да, мой господин. Я имею в виду… – И Марико смолкла, досада пустила корни в ее душе.

«Я ужасна в этом».

– Ты тоже не сильна в этом. – Райдэн улыбнулся с напыщенным удовлетворением, но Марико заметила намек на смех в его глазах.

Она промолчала.

– Уверен, ты знаешь, почему я попросил о встрече. – Он не дал ей ни шанса на ответ, настолько он был уверен в своем мнении. – Император желает, чтобы мы поженились на следующей неделе.

Ее сердце подпрыгнуло к горлу. Она кивнула, чтобы выиграть время на обдумывание.

– Не могу сказать, что знаю, что делать или говорить теперь, особенно учитывая нестандартные обстоятельства, – продолжил Райдэн, выпятив руки в локтях в стороны и широко расставив ноги. Рэн тоже всегда так делал: пытался занять больше места, чем нужно. Тактика мальчишки, которому необходимо было что-то доказывать. Но снова, Марико снова уловила проблеск нерешительности.

Принц продолжал:

– Ситуация вышла непростой. Мое… общение с женщинами вне моей семьи было ограниченным. Я не знаю, как высказать свое мнение по этому поводу, не обидев тебя.

Учитывая статус Райдэна, ничто из этого не следовало говорить его невесте. Но Марико оценила его честность. По крайней мере, он не пытался скрывать свои мысли.

Когда она снова не ответила, Райдэн продолжил:

– Поскольку я не знаю, с чего начать, начну с первого, что пришло в голову. Чего ты хочешь, Марико? – спросил он. – Ты хочешь быть моей невестой?

Он снова застал ее врасплох. Ни разу за все время, пока ее семья вела переговоры с императорской семьей, никому не приходило в голову спросить Марико, чего она хочет.

Странно, что именно принц Райдэн первым задал вопрос. Вместо ответа Марико повернулась, чтобы пройтись по комнате и позволить себе обдумать этот непредвиденный поворот событий. В тишине она изучала коллекцию оружия, украшающую стены. Некоторые лезвия были заперты в богато украшенные саи и выставлены на лакированные деревянные подставки. Многие ножны украшали гербы поверженных кланов. У части мечей украшены были сами рукояти. Марико заметила засохшую кровь, покрывающую искусную резьбу цубы[14] из слоновой кости. Она замерла, размышляя, какую историю рассказал бы этот меч. Сколько жизней было унесено каждым взмахом его клинка. Сколько печали он принес.

Когда она снова повернулась к Райдэну, ее внимание привлек один меч на высокой подставке в темном углу, отрезанный от всех остальных.

Его лезвие было белым. Почти светящимся. В его сердцевине как будто был вытянутый золотой слиток, обернутый почти алебастровым камнем. Катана была не в ширасае[15], которая лежала сбоку, а на рукояти из слоновой кости был выгравирован феникс. Его гарда была вылита в виде перемежающихся языков пламени и перьев феникса, инкрустированных золотом. Это была вещь непревзойденной красоты. Клинок, предназначенный для того, чтобы на него смотрели и чтобы изучали. И все же странно, что он не был выставлен в центр комнаты, чтобы о нем, вне всякого сомнения, говорили во время любого собрания в зале.

Несмотря на то что меч отставили в тень, Марико узнала его, как только увидела.

– Это меч Такэда, – сказал Райдэн, вставая рядом с ней. – Его имя Фуринкадзан. Оружие, выкованное духами из молнии, ударившей в песчаные дюны подле реки Сэндай более тысячи лет назад.

Марико шагнула ближе к мечу. Подальше от принца.

– Если ему действительно тысяча лет, то он отлично сохранился, – пробормотала она.

– Зачарованные клинки не ржавеют и не нуждаются в заточке.

Она обратила внимание на надпись, выгравированную там, где алебастровый клинок встречался с золотой цубой:

– Быстрый, как ветер, тихий, как лес, яростный, как огонь, непоколебимый, как гора.

– Девиз клана Такэда. – Райдэн нахмурился, и от этого жеста вокруг его рта образовались морщинки. – Этот клинок заинтересовал тебя. – Его ноздри раздулись.

– Конечно же, – ответила она беззаботным тоном, – он ведь уникален, а мне нравятся уникальные вещи. А вам нет, мой господин?

Он не ответил.

– Могу я спросить, что заставило его светиться той ночью? – Марико послала ему осторожную улыбку.

На его лице еще сильнее вспыхнуло раздражение.

– Он светился, потому что находился рядом с наследником Такэда, каким бы недостойным он ни был. Легенда гласит, что, когда клинком завладеет воин с чистым сердцем, он станет оружием, несоизмеримым ни с чем другим. Сильнее любого другого. – Он пренебрежительно махнул рукой. – Исторически только мужчины из клана Такэда оказывались достойными его, но я сомневаюсь, что хоть один из сыновей линии Такэда Сингэна мог бы на самом деле обладать такими качествами. – В каждом его слове сквозило презрение.

«Он ошибается. Фуринкадзан засиял для Оками».

В тот же миг Марико поняла, почему клинок был задвинут в сторону вместо того, чтобы занять почетное место в приемном зале Райдэна. Меч откликнулся вору в лесу. Но не ответил ему. А это значило, что он – несравненный принц Райдэн, первенец небесного повелителя – не был воином с чистым сердцем. Он был недостаточно хорош.

«Он сомневается в себе».

Осознав это, Марико решила применить против Райдэна его собственную тактику. Вместо того чтобы задать вопрос, она сказала утвердительно:

– Вы ненавидите Такэду Ранмару не только за то, что сделал его отец, но и за что-то еще.

Райдэн фыркнул.

– Неважно, что я думаю об этом трусливом предателе. Скоро его казнят. Я заставлю моего брата положить конец этому фарсу и отправить его наконец к его отцу. – На его лицо упала тень. – Да встретятся они в огне, где горят предатели.

Зрение Марико поплыло. Она схватилась за край каменного пьедестала, на котором стоял меч Такэда. В животе свернулось странное ощущение, как будто ее сейчас стошнит.

«Я слишком надавила на него».

– Все это неважно. – Райдэн сделал паузу. – Меч теперь принадлежит мне – тому, кто одолел его прежнего хозяина. Все, что когда-то принадлежало Такэде Ранмару, теперь мое. Мой отец много лет назад передал мне в наследство земли Такэда. – С этими словами он шагнул в сторону, подальше от меча, ставшего бесполезным. Выражение его лица снова стало угрюмым. – Впрочем, возможно, и не важно, что с ним случится, если эта таинственная чума продолжит сеять свой хаос.

– Чума? – Марико сузила глаза. – За пределами столицы что-то не так, мой господин?

Райдэн изучающе посмотрел на ее лицо, прежде чем ответить:

– Поветрие обрушилось на несколько провинций к востоку от Инако. Целые деревни выкошены болезнью. Те, кто все еще цепляется за жизнь, потеряли контроль над своим разумом, бормоча и дрожа, как в лихорадке.

Рука Марико с трудом приглушила ее вздох.

– Мой господин, если бы мне позволили…

– Тебя это не касается. Земли твоей семьи находятся далеко от пораженных чумой. – Райдэн выпрямился, вытягивая спину. – И пока ты здесь, в Инако, ты под моей защитой.

– Я беспокоюсь не только о благополучии моей семьи, мой господин. Если кто-то из жителей Ва страдает, моя душа также болит и за них.

Райдэн побледнел.

– Разумеется. Я только имел в виду, что тебе не нужно беспокоиться. За тебя побеспокоятся другие. Те, кто умеет справляться с такими трудными ситуациями.

Его напыщенное пренебрежение как к ней, так и к ее способностям действовало Марико на нервы.

– Какие земли пострадали от чумы, мой господин?

– Земли Ёсида и Сугиура. Клан Ёкокава. Земли Акэти.

Она задумалась:

– Все они верные знаменосцы вашей семьи.

Райдэн кивнул.

Шестеренки в сознании Марико продолжали осторожно вращаться.

– Были ли отправлены на помощь императорские войска? Помещены ли люди, проживающие на этих землях, в карантин, чтобы предотвратить распространение чумы? Были ли посланы целители, чтобы изучить природу недуга и выявить его причину?

Гримаса коснулась лица Райдэна, но тут же мгновенно исчезла.

– Сделать действительно предстоит еще многое. Я уверен, что император пошлет помощь, как только решит самые неотложные дела столицы. – Убеждение в его тоне противоречило его истинным чувствам, потому что его глаза говорили совсем другое. Они бегали из стороны в сторону, выискивая на стропилах тень правды.

Холодная смесь ярости и страха пробежала по коже Марико. Ярость от пренебрежительности императора. Страх от беспрекословной верности принца Райдэна. Их глупость, несомненно, стоила очень многих жизней. Она еще крепче ухватилась за край каменной подставки и уставилась на Фуринкадзан, желая, чтобы он отвлек ее внимание. Желая, чтобы слова, собирающиеся у нее в горле, не вырвались наружу.

Когда ее взгляд остановился на центре алебастрового меча, в его золотой сердцевине как будто бы сверкнула искра слабого света. Марико подавила вздох, а затем отступила назад.

Она исчезла так же быстро, как и появилась.

– Я не хочу больше обсуждать этот вопрос, – сказал за ее спиной Райдэн голосом, наполненным тщеславием. Марико повернулась к нему лицом, и он придвинулся ближе: руки уперты в бока, а ноги снова расставлены широко. – Нам есть что обсудить и без этого. Ты еще не сказала мне, чего хочешь от нашего союза.

Марико вскинула на него глаза, заставляя свое лицо подавить эмоции. Все время, пока они разговаривали, Райдэн стоял спинок к дверям своего приемного зала, как будто только он один контролировал, кто мог входить и выходить. Оками окатил бы принца презрением за то, что он держал свой фланг открытым для внезапной атаки. Цунэоки никогда бы не позволил врагу приблизиться к нему незамеченным. Страх сделал их обоих сильнее.

Умнее. Он также делал и Марико сильнее и умнее.

– Я хочу того же, чего и вы, мой господин, – поклонилась она.

Райдэн фыркнул:

– Ты воспитана, чтобы говорить правильные вещи. Но меня не интересует то, что ты должна сказать. Я хочу знать, что ты чувствуешь.

Марико снова оказалась в растерянности.

– Не принимай мое любопытство за внимание, – продолжал он. – Не думаю, что хочу, чтобы этот брак был заключен, и если ты так же против этого, это может послужить моей цели.

– Почему вы не хотите, чтобы этот союз состоялся?

– Хотя ты и меньше… настораживаешь, чем раньше, я все еще не доверяю тебе.

Марико рискнула. Его честность сбила ее с ног, и она надеялась, что ее собственная прямота заслужит той же реакции. Она встретила его каменный взгляд, не дрогнув.

– Я тоже не доверяю вам, принц Райдэн.

Он застыл, его глаза сузились, а кулаки опустились по бокам. Костяшки его пальцев были сбиты до крови после избиения Оками. Многие молодые женщины нашли бы лицо принца привлекательным, но все, что видела в нем Марико, – это шрамы, полученные им в боях, те, что он получил, причиняя боль другим. Жизни, которые он, несомненно, забрал, без раздумий и без раскаяния.

Единственное, что заставило ее задуматься, – это то, что принц Райдэн совсем не походил на жеманного представителя знати. Он запятнал кровью собственные руки. Он вымещал гнев собственными кулаками. И он носил свои шрамы так же, как носил свои победы – с гордостью. Даже если все, за что он сражался и во что верил, было ужасно, Минамото Райдэн, по крайней мере, не лежал на шелковых подушках, оставляя борьбу другим.

– Почему ты не доверяешь мне? – спросил Райдэн. Тон его голоса был осторожным, как будто он испытывал отвращение к этому вопросу. – Твой брат доверяет мне. Ты сомневаешься в суждениях своей плоти и крови?

Марико торопливо размышляла над ответом. Она повернулась на месте и принялась вышагивать по приемному залу, глядя на оружие, выстроившееся вдоль стены, словно это были отрубленные головы поверженных врагов.

– Дело не в том, что я сомневаюсь в Кэнсине или в ком-то из членов моей семьи. Но я ехала в столицу в радостном ожидании стать вашей женой. – Она глянула на него через плечо и прикусила нижнюю губу. Это движение привлекло взгляд Райдэна к ее губам. – Я… так и не увидела того же по отношению ко мне, хотя всегда была верна своему обету. Я понятия не имела, что вы против этого союза, особенно учитывая, что уже согласились на него.

– Была бы ты против нашей свадьбы, если бы узнала, что последние несколько недель я жил среди молодых женщин, будучи единственным мужчиной?

– Я бы не стала сомневаться в вашем слове, мой господин. – Хотя в ее глазах промелькнула вспышка ярости, Марико склонила голову и улыбнулась.

Райдэн медленно кивнул.

– У тебя есть сила духа. Больше, чем я подумал сначала.

– Благодарю.

– Но ты не ответила на мой первый вопрос. Ты хочешь выйти за меня? Если нет, я без вопросов отпущу тебя. Если ты беспокоишься о том, как это отразится на твоей репутации, я возьму на себя всю ответственность. – Его ухмылка была наполнена непомерным высокомерием. – Страх перед моим гневом – это очень веская причина для твоих недоброжелателей хранить молчание.

«Какое бахвальство».

В ответ Марико рассмеялась – ее смех задрожал. Не зная, что еще сказать, она позволила нервозности овладеть ей, как будто его заявление тронуло ее, а не вызвало легкую тошноту. Она знала, что следующие ее слова решат ее судьбу.

Если она скажет принцу Райдэну, что больше не хочет за него замуж, он освободит ее.

Было так странно слышать эти слова, ведь совсем недавно именно на это она больше всего надеялась. Именно об этом развитии событий Марико мечтала ночью перед тем, как уехала из дома в столицу. О мире, в котором ей было позволено оставаться там, где ей хотелось, не обремененной необходимостью выйти замуж, вольной изобретать в свое удовольствие.

Это было пустое желание глупой девушки, лишенной цели.

Если Райдэн освободит ее, Марико отправят обратно к ее семье. Даже несмотря на его заверения, ее родители будут рассматривать его отказ как пятно на чести Хаттори. К счастью, беспокойство об этом больше не имело над Марико той власти, что раньше. Его место заняли куда более насущные тревоги.

Если она покинет свое место в Инако, она больше не сможет помочь Черному клану из стен замка. И она никогда не сможет спасти Оками, особенно если сбудется угроза Райдэна.

Но если Марико выйдет замуж за принца Райдэна…

У нее не будет ничего из того, что она хочет. Но все, что ей было нужно. Доверенная позиция при императорском дворе. Положение в самой императорской семье. Она приобретет место рядом с властью и с ее помощью поможет свергнуть проклятый клан Минамото и его бездарного императора-мальчишку.

Возможно, именно за этим Марико приехала в Инако. Не только ради того, чтобы сохранить жизнь юноше, которого она любила. Но стать чем-то большим, чего она попросила от Оками. Сделать что-то большее.

Оками не хотел вести за собой. Он неоднократно указывал ей на это.

А Марико еще не знала, сможет ли она это сделать. Позволит ли мир это.

Все, в чем она была уверена, – это то, что она не может позволить Року сохранить власть. Если откровения принца Райдэна были правдивы, то новый император уже переложил свои обязанности на самых преданных знаменосцев, что привело к катастрофическим последствиям. Чума, распространяющаяся по его империи, не должна стоять на втором месте после планирования свадьбы брата или пыток пленника.

Все было бы иначе, если бы Марико верила, будто Року мог бы стать лучшим правителем, чем его отец. Тем, кого заботили бы судьбы других. Но она уже заметила испуганные взгляды слуг, сопровождавших непостоянного нового императора. Остановилась, чтобы утешить Ису, обнаружив плачущую служанку в углу, где та думала, что никто ее не заметит.

Медленно переходя от оружия к оружию, Марико теперь поняла причину печали девушки. Семья Исы служила клану Сагиура. Возможно, они уже погибли от чумы.

Императора не волновали даже те, кто был ему верен. И его брат Райдэн был не лучше. Пес, вырывающий кости на кладбище.

Она могла бы выдержать этот шторм, если придется. Всю свою жизнь Марико учили быть именно такой женщиной и никем больше. Ее взгляд снова упал на меч Такэда. Под ее взглядом он как будто нагрелся, и в его сердцевине вспыхнула искра. Белая кожа его ширасаи блестела, как зеркало.

Игра света. Ничего более.

Невозможно, чтобы меч отозвался ей. Она приехала в Инако, чтобы лгать, воровать, обманывать и убивать. Зачарованный клинок увидел бы, какая она, в миг прикосновения к нему.

«Невозможно».

Несмотря на это, Марико хотела бы быть достойной Фуринкадзана. Быть воином с чистым сердцем, какими бы коварными ни были ее намерения.

Райдэн изучал ее, выражение его лица было напряженным. Ожидающим.

Если Марико согласится на этот брак, ей придется стать женой этого юноши. Ей придется смеяться с ним. Разделить с ним постель. Разделить его секреты.

«Будь водой».

В молчании она сократила расстояние между ними. Потянулась к его руке в осторожном, неуверенном прикосновении. От этого каждая ее частичка закричала в немом ужасе. Заныла от желания восстать.

«Мы делаем то, что должны».

Марико переплела свои пальцы с его. Она медленно сглотнула и шагнула в его личное пространство. Пространство воина, сразу же напрягшегося при ее вторжении. Стремясь еще сильнее обезоружить его, Марико неуверенно коснулась пальцами его челюсти. Его брови опустились вниз. Он смотрел на нее сверху вниз, в его глазах все еще плескалась неуверенность. Марико облизала губы кончиком языка. Эта уловка снова сработала. Глаза Райдэна метнулись к ее рту, его рука крепче сжала ее руку.

Затем он принял решение без всякого предупреждения, как он часто делал.

Когда Райдэн поцеловал ее, Марико растерялась, хотя именно для этого она и заманивала его. Он не был нежным или ласковым. Совсем не таким, как первый мальчик, которого она поцеловала в тот день на сеновале. И он был совсем не похож на Оками.

Оками брал только то, что предлагалось добровольно и без оговорок.

Райдэн ни о чем не просил. Даже не догадался попросить.

Его губы были собственническими. Ощущение его губ, двигающихся по ее губам, пробежало по позвоночнику Марико так, что она чуть не вздрогнула.

Но поцелуй Райдэна был его отражением. Того, каким юношей он был и каким мужчиной станет. Ее первый любовник был застенчив. Оками жаждал учиться. Был целеустремленным. Он был юношей, которому нравилось играть в игру с единственной целью – проиграть.

Райдэн ни с кем не играл ни в какие игры. Он прижал большую руку к ее пояснице и притянул ее к себе, углубляя поцелуй. Марико машинально ответила ему. Отключила любые намеки на эмоции, широко распахнув глаза. Когда принц отпустил ее, она судорожно вдохнула. Затем Марико опустила голову. Взглянула на принца сквозь бахрому темных ресниц.

Если ей придется согласиться на этот союз, она должна покинуть эту комнату с тем, что ей было нужно.

«Защити».

– Для меня будет честью выйти за вас, господин Райдэн, – осторожно прошептала Марико. – Но у меня есть две просьбы.

Юми скакала сквозь быстро наступающие сумерки, ее плащ из грубой ткани развевался вокруг нее, как крылья летучей мыши. Лист сложенной бумаги васи за пазухой, казалось, прожигал дыру прямо к ее сердцу.

Цунэоки не ответил на ее мольбы забрать ее из окия. Привести свою сестру в банду и сделать ее членом Черного клана. Но он позволил Хаттори Марико вступить в их ряды.

Почему не Юми?

Она гораздо лучше владела клинком, чем дочь Хаттори Кано. Кровь Асано Наганори текла по венам Юми, жажда мести неизменно горела в душе.

Но ее брат все равно отказал ей в просьбе.

Гнев сжал горло Юми. Она пригнулась к крупу своего гнедого коня и погнала его быстрее вперед. Времени было мало. Времени всегда не хватало.

Цунэоки с благодарностью принимал любую информацию, которую ему передавала Юми. Ее брат радостно отвечал на все, что считал достойным дальнейшего изучения. Хвалил ее за сбор сплетен о знати и их бесчисленных интригах.

Юми передавала информацию своему брату большую часть последних двух лет. Ее уникальное положение майко с хорошей репутацией в лучшей чайной Ханами предоставляло ей выгодную позицию, с которой она могла видеть внутренние течения императорского двора, о чем многие могли только мечтать.

Но Юми уже давно пора было выбрать покровителя. Она слишком долго пробыла ученицей гэйко. Майко, особенно ее уровня, редко ждала своего часа два года. Было бесчисленное море пожеланий о ее компании. Выбери она любого из этих богатейших, высокопоставленных представителей знати, и Юми могла ни в чем не нуждаться до конца жизни. Ей бы больше не пришлось работать в чайной, развлекая пьяных болванов без каких-либо гарантий безопасности, кроме туманных обещаний богатства. Ей бы не пришлось больше играть на сямисэне, пока ее пальцы не начнут кровоточить, и танцевать каждую ночь посреди зала, полного праздных мужчин, и все ради шанса быть названной прекраснейшей гэйко в городе.

Но если бы она сделала свой выбор и выбрала покровителя, Юми никогда не стала бы кем-то выше, чем простой наложницей. Хотя ее положение майко дало возможность узнать и испытать в жизни многое, чего было лишено большинство женщин, она не выбирала себе такую жизнь.

За нее она также должна благодарить своего брата.

Горячие слезы текли по ее лицу и уносились ветром, пока она еще быстрее подгоняла своего жеребца. Они влетели в лес Дзюкай, и ветви вцепились в ее плащ, разрывая его. Лист царапнул ее по щеке.

Все это неважно.

Все это не имело значения.

Брат Юми слишком беспокоился о ее безопасности. До такой степени, что запрещал ей испытывать что-нибудь стоящее. Но Цунэоки не знал, как часто Юми игнорировала его желания. Он не знал, как часто его младшая сестра бродила по крышам Инако. Насколько искусной она стала в метании кинжалов.

Он так мало знал о ней. И его не заботило, что он так мало знает.

И это наполняло ее яростью.

Юми выехала на поляну, где когда-то была любимая таверна ее брата. Она стояла в запустении после того, как старик, управлявший ею, был убит Драконом Кая: как гласила анонимная записка, оставленная в ее окия, он был зарезан на месте вместе с двумя своими внуками. Мальчик, Моритакэ, дружил с Юми, когда они были детьми. Его сестра вечно ходила за ними хвостом во время их игр, вечно любила доставлять неприятности.

Все они были хладнокровно убиты Кэнсином.

Юми не случайно нацелилась на Дракона Кая. На юношу, столь отличного от своей сестры и в то же время столь похожего на нее. Оба были гордецами. Оба были упрямо уверены в своей правоте, даже перед лицом их многочисленных промахов.

По крайней мере, Марико жаждала учиться. Она обладала умом, подобным капкану. Кэнсин ничего не хотел узнать. Его разум был пустым, зияющим и бездонным.

Юми соскользнула с лошади еще до того, как скакун остановился. Она пробежала мимо кленовой опушки, через заросшее травой поле, окружавшее заброшенный навес. Она остановилась возле раскачивающихся ветвей стареющей ивы, всегда готовой подарить тень бродягам.

Неглубокими вздохами дыхание срывалось с ее губ. Гнев вернулся, вырывая остатки здравого смысла. Юми знала, что не должна этого делать. Цунэоки запретил ей без нужды вступать с ним в контакт. Он говорил, что это слишком опасно для нее. Ей были доступны другие каналы связи с теми, кто находился за пределами столицы. А то, что собиралась сделать Юми, не входило в их число.

Ее брат всегда думал, что знает лучше ее.

Юми сильно стиснула зубы, пока у нее не заболела челюсть. Затем вытащила мятый лист бумаги из своего хаори, разворачивая его. В ее глазах застыла решимость. Она сложила послание, не дождавшись, пока слова высохнут. Ее иероглифы смазались, создавая резкий контраст с неспешным, элегантным почерком, который Цунэоки ожидал бы увидеть от нее.

Асано Юми было все равно. Ей надоело, что ей говорят куда идти и что делать, особенно мальчишка старше ее всего на одно лето.

Юми выдернула шпильку из пучка на макушке. Волосы кольцом упали на ее спину. Она пробежалась глазами по записке, которую все еще держала в руках. Нарисованный скворец уставился на нее в ответ. Много лет назад Юми выбрала его в качестве своего символа. Простая птичка, сама по себе не вызывающая страха, ибо была маленькой и довольно надоедливой.

Но что насчет стаи скворцов?

Она могла истребить все на своем пути. Уничтожить все посевы. Осадить крепость всего за один день, если птицы будут работать сообща.

С помощью шпильки Юми приколола лист васи к стволу ивы. Отступила с удовлетворением. Возможно, Цунэоки считал, что она недостаточно сильна, чтобы сражаться бок о бок с мужчинами Черного клана.

Но очень скоро он увидит, насколько ошибался.

С намеком на улыбку Юми вскочила в седло и помчалась обратно между деревьями, не обращая внимания на то, что ветки грозились сбить ее с лошади, когда она проносилась мимо.

Цунэоки отругал бы ее, узнай он ее план целиком. Бушевал, кричал и читал нотации. Но Юми не всегда все рассказывала брату. А только сегодня она узнала, что новоявленный Император Ва будет в определенном месте в определенное время на следующей неделе.

И Асано Юми тоже намеревалась там оказаться.

Перешептывания следовали за ней, куда бы она ни пошла. Марико двинулась через толпу к своему месту, высоко держа голову. Демонстрируя бесстрашие, которого не было в ее сердце.

Сегодня она приехала в театральный район столицы с определенной целью.

Удерживая свой взгляд на дорожке под ногами – и ни на чем другом, – Марико заняла свое место на шелковой подушке в темном углу, вдали от простолюдинов, толкавшихся, чтобы получше разглядеть невесту принца Райдэна. Они переговаривались, прикрывая рты ладонями, обмахиваясь расписными веерами. Гадая. Перешептываясь.

Шепотки стихли с первой вспышкой пламени. Когда стук обтянутой шерстью бамбуковой палочки о барабан пронесся по залу, с низких скамей донеслись аплодисменты. Звук и огонь олицетворяли собой гром и молнию в начале представления. Спектакля, рассказывающего, как их великолепный прежний император выкорчевал предателей из своего окружения и наказал за двуличие.

Зрители приветствовали криками первого члена театральной труппы, когда тот в маске вышел на сцену, обезьяний мех вокруг его головы подрагивал от каждого его преувеличенно широкого шага. Он завопил, как шут, его речь была песней-прославлением его простейших достижений, таких как умение подтереть себе зад и то, что он не заколол слугу за то, что тот заварил не тот чай. Этот шут-актер должен был изображать Такэду Сингэна, который – если представление считать правдой – был не более чем напыщенным болваном, провалившим свой план по свержению великого Минамото Масару.

Пока смех толпы переливался в пылающем небе, к первому актеру подошел второй не менее нелепый мужчина в ухмыляющейся маске, изображающий Асано Наганори. За ним по пятам следовала стайка молодых женщин полуобморочного вида: они морщили губы и заламывали руки, пока он засыпал публику рассказами о своих многочисленных сексуальных похождениях, не забыв поделиться открытием, что большая грудь лучше всего. На самом деле, все, что угодно, чем больше, тем лучше.

Дурак и его стая гудящих гусей.

Отцы Оками и Цунэоки представлялись самодовольными мужланами, чтобы развлечь народ и стереть любые следы их великих деяний. Марико смотрела, показывала пальцем и смеялась вместе со всеми. Она хихикала в свой лакированный веер, пока присутствующие не потеряли к ней интерес, ведь, несомненно, зрелище на сцене было гораздо более захватывающим.

Она выбрала именно это представление по многим причинам. Никто не стал бы задавать вопросов о ее просьбе посмотреть его, поскольку не было ничего странного в ее желании увидеть спектакль, восхваляющий достижения семьи ее будущего мужа. После смерти Минамото Масару вполне естественно появление множества представлений, рассказывающих о его героизме. Его мудрости. Его находчивости, даже перед лицом таких безрассудных предателей.

Но эта конкретная пьеса?

Она шла долго. Гораздо дольше, чем обычные спектакли. Она будет удерживать внимание зрителей еще долго после полуночи.

По мере того как разворачивался сюжет, а восторженная публика все больше погружалась в историю о предательстве, рассказываемую им, Марико скользила все дальше в темноту по краям открытого павильона. Она тихо поднялась, затем задержалась на краю, осторожно растворяясь в самой темной тени вдоль стен из экранов-сёдзи[16]. Двигаясь, она в то же время сняла со своих волос позвякивающие украшения. Вытащила из рукава кимоно тонкий сверток темного шелка. Затем, когда под звуки откровенной ненависти на сцене было разоблачено лицемерие Такэды Сингэна и Асано Наганори, Марико позволила крикам, свисту и грохоту барабанов скрыть свой уход.

Ее сердце бешено колотилось, когда она обернула плечи шелком цвета ночи. Серебряные вспышки и громоподобный рев представления достигли своего апогея, и Марико протиснулась в щель между двумя сёдзи, направляясь к узкому переулку неподалеку.

– Моя госпожа? – раздался голос справа от нее.

Марико резко остановилась, по ее коже прокатилась волна паники.

«Иса».

С трудом изобразив улыбку на лице, Марико обернулась, встречаясь с растерянным взглядом молодой служанки. Иса заметила очевидную попытку Марико скрыть свою внешность, пусть и довольно неумелую.

Девушке даже не нужно было задавать никаких вопросов.

Плечи Марико поникли. Иса расскажет тому, кому докладывала, о том, что невеста принца Райдэна пыталась сбежать в Инако, никого не предупредив. Гвардейцы, стоящие у входа в театральный павильон, сопроводят ее обратно в замок Хэйан, где ей придется столкнуться лицом к лицу со своим женихом.

И объясниться с императором.

– Пожалуйста, – мягко произнесла Марико. Она сделала шаг, потом остановилась, не зная, что сказать или сделать. Стоит ли ей вообще что-то говорить.

Грудь Исы вздымалась и опускалась. На ее лице была озадаченность, а лоб сморщился в тревоге.

– Зачем? – прошептала она.

Марико покачала головой.

– Пожалуйста, Иса-тян, – снова умоляюще сказала она. – Я вернусь до того, как представление закончится. Никто не узнает.

Взгляд Исы метнулся к лицу Марико. Затем за ее плечо. Потом ко входу, где их возвращения ждала императорская гвардия. Она сделала еще один глубокий вдох. Марико словно могла наблюдать, как борются друг с другом сердце и разум Исы. Она должна быть верна их императору. Как должна была и Марико.

Тому самому императору, который закрывал глаза на чуму, свирепствовавшую в родной провинции Исы.

Марико смотрела, как служанка делает свой выбор.

Морщины на лбу Исы разгладились. Не говоря ни слова, она низко поклонилась и вернулась к представлению.

Марико даже не остановилась на раздумья. Она выбежала в переулок, туго стягивая шелк вокруг своих плеч. Быстрее, чем ей бы потребовалось, чтобы шевельнуть пальцами, она нырнула под навес дзинрикиси и понеслась по извилистым улочкам позади театрального района.

Благодарность текла по ее венам. Иса подарила ей этот шанс. И Марико не собиралась тратить его на этот спектакль лжи и бахвальства. Ее свадьба наступит через несколько коротких дней. Согласие на нее подарило ей эту единственную ночь, когда она могла прокрасться по Инако без толпы свиты на хвосте.

Марико должна двигаться быстро.

Ни секунды не колеблясь, она сообщила хозяину дзинрикиси, куда ехать.

В тот момент, когда Юми увидела Марико, ее первой реакцией было отчитать девушку за то, что та заявилась в ее окия без предупреждения. Дочь Хаттори Кано, вероятно, ничего не знала о том, чем занимался ее брат в последнее время, а Дракон Кая, скорее всего, прибудет в чайный павильон по соседству в любой момент.

Если он увидит ее…

В то же время Юми поняла, что Марико пришла одна. Невозможный подвиг для любой придворной дамы. Подозрение захлестнуло ее разум, она отпихнула девушку в затененную нишу, а затем протолкнула ее через ряд раздвижных дверей в отдельную уединенную комнату в тени березы.

– Какая бы причина ни привела тебя в Ханами, искренне надеюсь, что она будет достойной, – приглушенным голосом произнесла Юми.

К ее чести, Хаттори Марико не тратила время на пустую болтовню.

– Ты получала известия от своего брата?

Юми поджала губы, глядя на девушку младше ее. Часть ее не могла игнорировать раздражение, которое она чувствовала всякий раз, когда думала о Марико. В конце концов, это была та, кого ее брат принял в Черный клан. Девушка, покорившая сердце Оками. Последние несколько дней Юми успокаивала свое уязвленное самолюбие мыслью, что только по этой причине Цунэоки принял Марико в ряды их братства. Ради Оками. Но никакая часть Юми не хотела верить, что Марико заслуживала восхищения ее брата, не говоря уже о Волке Хонсё.

В детстве Юми обожала сына Такэды Сингэна. Даже зашла так далеко, что, несмотря на его громкие протесты, настаивала, что однажды они поженятся. Взросление и обстоятельства заставили ее отречься от этой клятвы. Теперь она считала Оками больше братом, чем собственную плоть и кровь, но это не мешало ей задаваться вопросом, чем обладала эта бродяжка с серьезными глазами, чего не было у нее.

– Хотелось бы мне, чтобы вы были более осторожны, госпожа Марико, – сказала Юми, продолжая прижимать девушку спиной к стене, удерживая ее. – Этот город живет на сплетнях, а подобная новость – что невесту принца Райдэна видели в Ханами – сгубила бы большинство девушек.

Раздраженный вздох сорвался с губ Марико.

– У меня нет времени на осторожность или глупые условности. Пожалуйста, ответь на мой вопрос. Почему Цунэоки не пытался связаться со мной? Есть ли у него какой-то план по спасению Оками?

– Говори тише. – Юми бросила на нее осуждающий острый взгляд. – Я не знаю, есть ли у него план по спасению Оками. Возникли некоторые… обстоятельства на восточных окраинах империи, и они воспрепятствовали передаче и получению информации.

– Ты о чуме. – Марико кивнула, тон ее голоса был чуть громче шепота. – Я не знаю подробностей, но я узнала, что она также стала причиной напряжения между императором и его старшим братом.

Не в силах сдержать восхищение осведомленностью девушки, Юми задумчиво склонила голову.

– Интересно.

– Сможешь ли ты найти способ вывезти Оками из города, если я смогу доставить его к тебе?

Девчонка была упертой, и от этого невольное восхищение Юми росло.

– Это может быть затруднительно, – сухо ответила она. – Будет не так просто покинуть город с сыном Такэды Сингэна и невестой принца Райдэна.

– Меня с вами не будет. Только Оками. Но эти детали сейчас не важны. У тебя есть способ связаться со своим братом и узнать, сможет ли он помочь?

На этот раз Юми не смогла скрыть своего удивления откровением Хаттори Марико.

– Вы не собираетесь уйти с Оками, госпожа Марико?

– Меня зовут просто Марико, – сказала она. – Пожалуйста, зови меня так и избавь уже от всех этих нелепых формальностей. – Она прикусила губу, пытаясь найти лучший способ выразить свои мысли. – Мне бы очень хотелось покинуть это место, но не думаю, что это возможно, и, – Марико глубоко вздохнула, – думаю, я послужу Черному клану лучше, если останусь в замке Хэйан. Им понадобится внимательное ухо при дворе, если они когда-нибудь захотят свернуть клан Минамото, а я с легкостью смогу выполнить эту задачу, будучи женой принца Райдэна.

Юми кивнула, пораженная ее логикой. Сестра Хаттори Кэнсина была уже не той девочкой, оставленной выздоравливать в окия, сломленной и обожженной после катастрофического налета на амбар Хаттори. До сих пор Юми полагала, что у Марико просто изобретательный ум, но нет глаз стратега.

– Мой брат не бросит тебя, – вздохнула Юми, – и Оками никогда не допустит этого.

– Это не то, в чем у него есть право голоса, – убеждение сквозило в голосе Марико. – Это мой выбор. Я рассчитываю на твою помощь, Юми-тян. Ты же знаешь, что для меня лучше всего остаться при дворе. Я только замедлю их бегство… – Она искоса глянула на Юми, невысказанная просьба повисла в воздухе.

– Ты хочешь, чтобы я солгала. – Это был не вопрос.

– Я хочу, чтобы ты помогла мне, придержав эти детали лишь ненадолго.

– Ты многого просишь. – Хотя выражение лица Юми оставалось стальным, когда она произносила эти слова, она впервые расслабилась с тех пор, как увидела девушку сегодня.

Они и раньше проводили время в компании друг друга. Юми заботилась о Марико, пока девушка восстанавливалась от ранений. Хотя Юми прятала и кормила Марико, на самом деле она не много с ней разговаривала.

Все было очень просто: Юми не доверяла ей. Да и с какой стати? Оками был в ярости, когда привел девушку в окия. Марико скрыла от него свою личность, подвергнув их всех риску.

Любое уважение, которое Юми испытывала к ней, сводилось к тому простому факту, что Марико смогла завоевать сердце Оками. Еще один невозможный подвиг. И до сих пор у нее было мало поводов для искренней дружбы с Марико. Юми держала свои секреты глубоко в сердце, а Марико была прямолинейна в своих стремлениях. Гораздо прямолинейнее, чем думала Юми.

Хотя ей было больно это признавать, Юми поняла, что ее нежелание подружиться с Марико могло быть вызвано завистью. Ей было очень неприятно это осознавать. Ей было чем заняться, вместо того чтобы завидовать другой девушке.

Две молодые женщины сидели на коленях посреди маленького помещения в покоях Юми, молча глядя друг на друга. Ее верная служанка Кирин раздвинула двери, и перед ними предстал элегантный дворик, обрамленный извилистым ручьем. Успокаивающие звуки журчащей воды подарили Юми момент умиротворения в мире безумия. Она снова почувствовала покой и улыбнулась, когда Кирин прошла обратно к раздвижным дверям, оставив поднос с паровыми булочками и другими закусками.

Юми и Марико пили чай. Из-под ресниц Юми украдкой изучала сестру Хаттори Кэнсина, пытаясь узнать больше о ее характере.

Теперь, когда Юми провела две ночи в компании Кэнсина, она могла с уверенностью сказать, что Марико была совсем не похожа на своего брата ни манерами, ни речью. Во всем, что она делала, царила прекрасная поспешность. Серьезность, которая одновременно и согревала Юми, и настораживала ее. А Кэнсин, напротив, казался полным решимости наказать себя за каждый вздох. Для Дракона Кая ничто не было неотложным, кроме побега.

Впервые Юми поняла, что Оками разглядел в Марико. Непоколебимую решимость. Оками всегда был непреклонен в своем отвержении принципов. Для него борьба с ними была практически долгом чести. Он мало о чем заботился и почти ничего не любил. Юми понимала почему. Он потерял все, как и она. В последние годы Оками подарил ей клинок против Цунэоки. Она сознательно использовала свою привязанность к нему, чтобы причинить боль своему брату.

Сделать так, чтобы ему было так же больно от ее отвержения, как когда-то было больно ей.

Юми поставила свою фарфоровую пиалу и расслабила плечи.

– Марико, большую часть времени, что мы провели вместе, мы говорили о мужчинах, которых нам не повезло знать, но я хочу узнать что-то и о тебе. Зачем ты это делаешь?

На лице Марико отразилась тревога.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не обязана ввязываться во все это. Ты можешь просто жить своей жизнью. Выйти замуж, если того хочешь, или вернуться домой, если того пожелаешь. Твоя жизнь не зависит от того, сможем ли мы свергнуть Минамото Року. На самом деле, учитывая то, что твоя семья издавна поддерживает клан Минамото, помощь нам принесет тебе больше проблем, чем пользы.

Мгновение прошло в ошеломленной тишине. Юми наблюдала, как выражение лица Марико менялось от удивления к вине, а затем к расчетливости. Она про себя похвалила девушку за то, что она не пыталась играть в слова просто для того, чтобы произвести впечатление. Это пролило новый свет на ее характер.

– Я ни с кем не говорила об этом, – сказала Марико, – никому в провинции моей семьи нельзя было доверить это, даже моей личной служанке – девушке, которая погибла, пытаясь спасти меня в тот день в лесу, когда на мой конвой напали разбойники. Я всю жизнь прислушиваюсь к словам мужчин. На протяжении семнадцати лет я делала то, что мне велели. До того как я проникла в Черный клан, знаешь, когда я в последний раз чувствовала контроль над своей жизнью? В последний раз чувствовала себя живой?

Юми ждала в молчании.

– Это произошло вскоре после того, как мои родители официально заключили помолвку с принцем Райдэном, – сказала Марико. – Тогда я хотела сделать что-нибудь дерзкое, о чем буду знать только я, что только я буду понимать. Я соблазнила одного юношу на сеновале с намерением отдать ему свою невинность чисто назло им.

Глаза Юми расширились. Марико продолжила:

– Но это была не единственная причина. Я сделала это и для себя. Чтобы я не чувствовала себя вещью, проданной по прихоти мужчин. Чтобы я знала, что хотя бы часть меня была отдана добровольно.

Юми хранила молчание. Обводя ободок пиалы пальцем, Марико отвела взгляд:

– В тот день я узнала еще кое-что, хотя мне потребовалось и непростительно долгое время, чтобы полностью осознать это. Я поняла, как мало я знаю о жизни за пределами своего опыта. Я использовала этого бедного мальчика как вещь, которую можно выбросить, ни разу не подумав о том, что может с ним случиться. – Что-то встало поперек ее горла, и в темных глазах мелькнул огонек. – Знаешь, когда я острее всего осознала свое невежество?

Юми покачала головой.

– Это было той ночью, когда мы с тобой впервые встретились в соседнем чайном павильоне. Когда я смотрела, как ты танцуешь, надев маску, предназначенную для соблазнения, мне было так завидно. Еще больше я позавидовала тебе, когда увидела, как ты сняла маску перед Оками. В тот момент я поняла, насколько вы важны друг для друга. Осознала, что у каждого человека есть история, которую он может рассказать. И для каждого человека эта история самая важная. С того дня, как я впервые увидела тебя, это чувство осталось со мной. – Ее глаза остановились на Юми, и в них не было никакого лукавства. – Я никогда больше не хочу быть человеком, который использует других исключительно для собственной выгоды.

В тишине Юми подошла к туалетному столику. В ее груди было странное напряжение, и в то же время на душе стало легко впервые за долгое время. Она открутила крышку с баночки с белой краской и окунула в середину мягкую морскую губку. Осторожными похлопывающими движениями она покрыла лицо и шею, пока на них не образовался тонкий слой, напоминающий бледный крем. Затем она взяла обугленный кусок дерева павловнии и поднесла его край к огню, пока он не начал тлеть. Юми чувствовала на себе взгляд Марико, пока золой подкрашивала брови.

– Что ты видишь, когда смотришь на меня, Марико? – спросила Юми, рисуя аккуратные линии над ресницами кисточкой с тремя ворсинками.

– Майко. Умная, красивая молодая женщина.

– Что-нибудь еще?

– Я вижу загадку и печаль. Злость. Не обязательно потому, что ты родилась женщиной, – Марико улыбнулась, явно вспомнив недавние слова Юми, – но больше по той причине, что в тебе всегда видели кого-то меньшего, чем ты есть.

– Эти чувства лежат на поверхности, – сказала Юми. – Девушки не приходят в окия оттуда, где есть надежда. Какую бы загадку ты ни увидела, это отражение моего ремесла. – Она отложила тлеющее дерево павловнии. – По правде говоря, я ненавижу саму идею загадки, и будь моя воля, я бы говорила все, что хочу, и делала, что захочу, каждый день своей жизни.

Улыбка Марико стала шире.

– Нам следует создать мир для таких женщин, как мы. Будет на что посмотреть.

– Как раз этим я и собираюсь заняться, – сказала Юми. Она расстегнула оби, повязанный вокруг талии, затем развязала кимоно, чтобы с большой осторожностью повесить его на деревянную подставку. Пройдя в дальний конец комнаты, она достала из ароматного тансу два комплекта простой одежды.

Мальчишеской одежды.

– Присоединишься ко мне? – спросила Юми. Она позволила улыбке медленно расшириться, пока в ней не появилось озорство. Такое лицо Юми скрывала от большинства людей. Облик безудержного счастья, отсутствие любых расчетов.

После первоначального шока на лице Марико загорелся восторг.

– Для меня будет честью присоединиться к тебе.

Ее готовность еще больше расположила Юми к Марико, потому что эта девчонка даже не спросила, куда они отправятся.

Что Юми хотела, чтобы они сделали.

Потому что Хаттори Марико доверяла Асано Юми.

Позже ночью Марико найдет время, чтобы поделиться всей информацией, которую она смогла собрать в замке Хэйан. А Юми согласится передать ее откровения Цунэоки. И продолжит делать дурака из брата Марико.

Но сейчас?

Сейчас это лишь две девушки, мчащиеся по крышам Инако, пока свобода вьется в их волосах, а их тени растворяются в сумерках.

Вместе.

– Ты не поверишь, что она сделала потом. – Марико заговорщически подалась вперед, продолжая работать практически в полной темноте. – Тот же мужчина, который кричал на продавца дынями, попытался стащить леденец «Борода дракона» у маленького мальчика. Юми пришла в такую ярость, что украла ночной горшок и вылила его содержимое ему на голову. – Она хихикнула, привязывая последний маленький пузырек к петле на конце веревки. – Он орал так, будто его резали. Нам пришлось перескочить через две крыши, чтобы он нас не поймал. Я чуть не упала, но я не смеялась так сильно уже целую вечность.

Ухмыляясь, Оками ухватился за другой конец веревки, пропуская пузырек сквозь железные прутья своей камеры, по полосе лунного света – и прямо в его ожидающую руку.

– Если бы только ее брат мог увидеть это, – сказал он.

Марико встретила его взгляд широко раскрытыми глазами.

– Он бы разозлился? Может быть, мне не следовало рассказывать тебе? Я просто хотела поделиться чем-нибудь беззаботным.

– Нет, это я попросил тебя рассказать, что ты делала сегодня. – Смех Оками был тихим и теплым. – Я просто не думал, что ты заберешься на крыши, чтобы терроризировать город на пару с Асано Юми.

Марико прикусила нижнюю губу.

– Я бы не хотела, чтобы у нее были проблемы с Цунэоки. Мне… очень нравится Юми.

– Поскольку в данный момент я в цепях ожидаю казни, вероятно, ее брат в ближайшее время ни о чем не узнает. Но на случай, если мои обстоятельства изменятся… – Несмотря на то что его лицо по-прежнему было в синяках и ссадинах, улыбка Оками блестела лукавством. – Не могу обещать, что буду молчать. Но если ты попробуешь подкупить меня, я не буду возражать.

– В этом нет ничего забавного, – Марико отвела взгляд, – только ты можешь шутить о смерти.

– Я думаю, что это более чем уместно после истории о человеке, облитом чужими испражнениями. – Цепи у его ног зазвенели, когда Оками уперся локтями в колени. – Лучшие шутки заканчиваются дерьмом или смертью.

На этих словах Марико снова рассмеялась. Тем же самым смехом, который она разделила с Юми ранее этим вечером. Впервые за долгое время она позволила себе такую роскошь. Хотя буквально вчера она задавалась вопросом, сможет ли она когда-нибудь над чем-нибудь посмеяться.

Вернувшись на территорию замка, она первым делом хотела рассказать Оками о случившемся. Посмеяться вместе с ним над этим. Иногда Марико пугало, сколь многое он стал для нее значить.

– Замок еще не замерз? – тихо спросила она, чтобы Оками не уловил эмоций в ее голосе.

Он потянулся к маленькой ямке рядом с его ногой. Звук звона металла разнесся в ночном воздухе. Он вздохнул:

– Еще нет.

Марико разочарованно выдохнула.

«Это слишком долго».

Прошлой ночью Марико принесла Оками украденную ложку. Она велела ему найти мягкое место на земляном полу рядом с его ногами, чтобы выкопать небольшую, но глубокую ямку, достаточно большую, чтобы вместить замок, сковывающий его цепи.

Ее идея заключалась в том, чтобы ослабить металл, подвергнув его холоду, который никогда не видел солнца. Тому, что вмерзал в землю и никогда не таял даже летом. В своей комнате она измельчила остатки древесного угля, который собрала в подземелье замка. Засыпав порошок в два пустых косметических пузырька, она принесла их Оками, думая, что можно насыпать их в замок и вызвать небольшую вспышку огня внутри механизма. В надежде, что тот уступит.

– Вот бы на улице не было так тепло, – сказала она. – Если замок не замерзнет, это может не сработать.

– Я бы не разочаровался в тебе, если бы это не сработало, Марико. – Голос Оками был хриплым. – Ты и без того удивляешь меня на каждом шагу.

Марико огляделась, ища способ сменить тему. Ее глаза остановились на потоке лунного света, каскадом льющегося из узкого окна, прорезанного высоко наверху. Он пробуждал в ней жажду искупаться в его прохладном сиянии, крепко заснув в объятьях Оками.

– Луна прекрасна, не так ли? – произнесла она.

– Думаю, что в такую ночь луна была бы прекрасной. Но я предпочту смотреть на то, что передо мной сейчас. – Пока он говорил, его глаза были сосредоточены на Марико.

Оками был прав, когда сказал, что Марико избегала большинства чувств. Но это чувство она не могла игнорировать. Жизненно важное чувство, подобное ожогу руки, если ее поднести слишком близко к огню.

– Ты, наверное, говоришь это всем девушкам, которые тебя спасают, – пробормотала она.

Он не улыбнулся.

– Они свечи на солнце по сравнению с тобой.

Марико моргнула, смущение расцвело под ее кожей.

Оками откинул голову на стену и посмотрел вверх, тени на его лице углубились.

– На самом деле ты совсем не похожа на солнечный свет. Ты нечто совсем другое. Как колодец в сумерках. Вот где для меня существуешь ты. В таком месте, где тихо, темно и глубоко.

Неловкость другого рода захлестнула ее. Смесь удовольствия и боли. Она не подарила ей чувства тревоги, хотя ощущение было совсем не таким, как она себе представляла. Сказки из детства говорили, что любовь одновременно поэтична, величественна и трагична, совсем не это странное смешение противоположных эмоций.

Потеря преподала ей еще один урок. Настоящая любовь длится дольше, чем мгновение. Она – все, что происходит после него. Хаос в один миг и простота в следующий. Все и ничего в промежутке одного вдоха.

Это была ясность, резкая и ошеломляющая, как зимнее утро.

Когда Марико ничего не ответила, Оками рассмеялся:

– Не позволяй своему разуму ускользнуть от тебя.

– Я… – Она прочистила горло, подбирая нужные слова.

– Тебе не нужно ничего говорить, Марико. Я уже все знаю.

Ее раздражало то, как хорошо за столь короткий промежуток времени Оками узнал ее. Но у Марико не было другого пути. Часть ее знала, что она должна сказать Оками о своих чувствах. Признаться вслух, чтобы их больше никогда нельзя было игнорировать или отрицать. Но Марико молчала. Простых слов, казалось, ужасно недостаточно. А правильных слов у нее все равно не было. Пока не было.

– Уже поздно, – сказал Оками. – Тебе следует вернуться в свою комнату.

– Я не… хочу уходить.

– И я не хочу, чтобы ты уходила, но чем дольше ты остаешься, тем больше рискуешь своей безопасностью.

«Я должна сказать ему, что люблю его. Что, если я больше никогда его не увижу?»

Марико стиснула зубы. Из-за страха она не говорила ему, что чувствовала. Хотя она и научилась принимать его – заставила страх служить ей, а не наоборот, – Марико знала, что лучше не позволять страху диктовать что-то столь ценное.

– Я вернусь завтра вечером с огненными камнями. – В ее голосе хрипели слова, которые она не могла произнести. – Если это не сработает, я придумаю другой способ. – Ее разум уже начал перебирать возможные варианты.

– Спите спокойно, госпожа Марико. Тебя любят. Этого недостаточно, но это все, что у меня есть.

Марико собрала свои вещи, ее брови хмурились, мысли смешались. Безмолвно она считала шаги к лестнице, ведущей из подземелья замка. Несмотря на все ее усилия, сожаление уже начало укореняться в ее груди, как будто она снова потерпела неудачу. Во всех отношениях.

«Нет. Я не позволю этим страхам управлять мной. У меня есть гораздо более важные дела».

Оками был прав. Любви было недостаточно. Ее было недостаточно, чтобы убедить Оками отбросить сомнения и начать сражаться. И ее было недостаточно, чтобы привести Марико в Инако. Им обоим нужно нечто большее, чем просто любовь. Больше, чем желает их сердце. Им нужен был повод взяться за дело.

И у Марико не было такого ответа. Пока нет.

Хаттори Марико бесшумно проскользнула через двор, серповидная луна освещала ее путь. Когда она замерла между расписанными колоннами, поддерживающими крытую галерею, белая галька захрустела под ногами в нескольких шагах позади нее.

Кто-то шел за ней.

Паника сжала ее горло. Она присела на корточки, ловя мгновение, чтобы собраться. Если этот человек не позвал стражу и не окликнул ее, тогда он – или она – пытался понять, куда делась Марико. Может быть, этот кто-то еще не узнал ее.

Но это казалось маловероятным.

Марико знала, что если будет медлить, то незваный гость только осмелеет. Возможно, у этого человека не было большого опыта в слежке или скрытности. Неспособность скрыть звук шагов была очень серьезной ошибкой.

Согнувшись, Марико завязала ткань вокруг нижней части лица, а затем согнулась и перекатилась. Таким образом она оказалась за рядом ухоженных живых изгородей рядом с рощей деревьев юдзу, их сладкий цитрусовый аромат витал в прохладном ночном воздухе. Она снова замерла. Закрыла глаза. Насторожила уши, чтобы услышать любые признаки движения.

Ничего.

Марико юркнула в тень живой изгороди, обрамляющей рощу. Мышцы ее живота сжимались от напряжения, когда она двинулась как можно ближе к земле. Когда живая изгородь подошла к концу, она снова остановилась. Но вокруг все еще не было слышно ни звука.

Ее грудь начала расслабляться.

Затем слабый запах саке ударил ей в ноздри.

Хрусть.

Она бросилась из кустов к церемониальным воротам на берегу ручья. Словно хлыст во тьме, Марико промчалась в самую глубокую тень, которую только могла найти. Сзади она услышала, как кто-то – мужчина – охнул и споткнулся, падая на мягкую землю.

Раздался крик, за которым последовали другие. Вокруг Марико вспыхнули фонари. Без лишних мыслей она соскользнула по берегу небольшого ручья и спряталась в углублении под небольшим арочным мостом.

Она замерла там в ожидании, неудержимо дрожа, пока стражники не схватили мужчину, преследующего ее. Пока их крики не растворились в приглушенном разговоре. Слова, которые она не могла разобрать из-за журчания воды.

Широко раскрыв глаза и сжав пальцы в кулаки, Марико ждала почти час, пока небо на востоке не начало светлеть по краям. Затем она выползла из своего укрытия и добралась до своих покоев, где ее стошнило в пустой ночной горшок.

У жизни было множество слоев. Особенно у жизни, подобной ее.

Слова про то, что все не то, чем кажется, были банальщиной. Но это фундаментальное понимание стало неотъемлемой частью жизни. Время научило Канако, что даже самая глупая мысль, самое незначительное откровение часто имеют более глубокий смысл.

Тот, который можно было бы использовать в своих интересах, если представится возможность.

Она научилась этому еще в детстве. Для бедной деревни было редкостью воспитывать девочку, в чьих венах текли нити магии. Старейшины говорили, что это случается раз в поколение. Обычно подобная магия проявляется только среди знати – у тех, чьи родословные остались незапятнанными. Поначалу магия Канако была не особо сильной. Настолько незначительной, что ее родители даже не подумали послать ее в столицу учиться у настоящего иллюзиониста. Все началось со способности разговаривать с животными и узнавать их мысли.

Когда Канако подросла, туманным весенним утром она последовала за желтоглазой лисой в лес. Под деревом с почерневшими ветвями лиса открыла ей, что это демон леса. Она сказала ей, что служение этому демону сделает ее магию сильнее. Позволит Канако сделать не одну маленькую вещь, а множество вещей крупнее и могущественнее. Возможно, что-то достаточно большое, чтобы привлечь внимание власть имущих. Обладая такой магией, она, возможно, сможет проложить себе дорогу в школу в Инако.

Неважно, что у магии была цена. Эта великая магия имела еще большую цену.

То, что Канако потеряла из-за демонической лисы, дало ей возможность приобрести гораздо большее. Это была небольшая цена – знать, что любую боль, которую она потерпит, она примет ради определенной цели. Какие бы секреты она ни хранила, она всегда помнила об этом. Ведь, в конце концов, ее магия имела конечную природу. Чем больше Канако ее использовала, тем слабее становилась.

Это была мантра, которой она жила: чем сильнее магия, тем выше цена.

Недавно она обнаружила, что теряет время. Ее разум становился пустым на несколько вдохов. К счастью, окружающие не замечали этого. Они также не заметили, насколько больше ей потребовалось времени, чтобы залечить свои раны. Рана, нанесенная ей Асано Цунэоки той ночью в крепости Акэти, все еще причиняла ей сильную боль.

Но все это пустяки. Все эти потери позволили ей закрепиться в императорском замке. Получить сердце императора. И сына, которого она так любила.

Именно ради сына она все это делала.

Управляя своей формой демонической лисы, Канако в ожидании притаилась за колючим розовым кустом. Она ждала в тени зачарованного мару – место, которое закляла она, чтобы скрыть следы своих самых темных деяний. Место, куда она отправлялась, чтобы глотнуть спокойствия. Ее пульс был медленным и ровным, дыхание выверенным, а лапы прикованы к земле. Она знала, что скоро он вернется из Ханами, и потому она высматривала и прислушивалась в ожидании.

Последние несколько ночей Хаттори Кэнсин пропадал в чайной в Ханами. По стечению обстоятельств, он ни разу не решался взять с собой сопровождение или пригласить других.

Он всегда был один.

Канако нацелилась на него несколько недель назад, пока приводила в исполнение свой план, который должен был посадить ее сына на трон. Тогда она сочла это вполне уместным: господин Кэнсин был старшим братом будущей жены Райдэна. Конечно, у него была бы причина убить нынешнего правителя. Тогда его сестра стала бы женой следующего императора. А его семья поднялась бы к самому верху.

Впоследствии для историков все обретет именно такой смысл. Дракон Кая убил Минамото Року за то, что тот мешал его сестре стать императрицей.

И она станет глупейшей императрицей. Канако фыркнула, вспоминая Хаттори Марико и ее жалкие попытки обмануть власть имущих. Канако наблюдала за ней, высматривая признаки угрозы. В тот первый день, когда она из-за угла увидела девушку с глазами лани, она не увидела ничего, кроме серьезного ребенка с отчаянным желанием: стать чем-то большим. Именно эта серьезность заставила Канако сразу отмахнуться от нее. Основное различие между Марико и ее братом-близнецом заключалось в том, что у последнего был податливый ум. У девушки же разум был накрепко заперт под ее контролем.

Бесполезный для Канако.

Несколько месяцев назад она привела свой план в действие. Она задумала убить Марико на пути в столицу на свадьбу с ее сыном. С величайшей осторожностью Канако посеяла семена этого желания в разум своего возлюбленного, императора, пока он тоже не поверил, что это лучшее, что можно сделать. Они бы сбросили вину за убийство девушки на Черный клан. Это объединило бы знать против последних ростков восстания. После смерти Марико – убийства невинной юной дочери уважаемого даймё – никто не стал бы возражать против того, чтобы послать солдат в лес и выкорчевать из него сыновей Такэды Сингэна и Асано Наганори. Дать ее сыну-воину шанс доказать, что он подходит на роль императора больше, чем его инфантильный младший брат.

Все это время Канако скрывала за этим простым планом более темный замысел. Намерение тайно обвинить в убийстве девушки императрицу и наследного принца. Раз и навсегда разорвать узы верности, связывающие ее сына и его младшего брата.

А затем Хаттори Марико выжила.

Мягко говоря, это принесло неудобства. Но Канако быстро придумала новый способ проложить Райдэну путь к императорскому трону Ва. Он был сложнее, чем использование магии для организации покушения, потому что Канако должна была скрыть все признаки того, что это она повлияла на результат.

Она всегда должна была выглядеть недосягаемой.

Когда Кэнсин, пошатываясь, появился в поле зрения – в грязной одежде, испачканной, очевидно, от падения, – Канако вышла из тени на его пути. Она повернула голову в его сторону, формируя призрачный туман вокруг себя, мерцающий лунной магией.

Кэнсин застыл как вкопанный. Отшатнулся в сторону, узнавание мелькнуло на его лице. Он тряхнул головой, словно проясняя мысли. Канако улыбнулась ему, ее черные губы изогнулись вверх, маня его ближе. Она знала, что он вспомнит в ней ту лису. Именно этого она и хотела.

Тогда, в лесу у таверны, было так легко. Проникнуть в его доверчивый разум и проверить его границы ради ее цели. Господин Кэнсин был из тех молодых людей, что проживали жизнь, не задавая вопросов. То, что он видел, было тем, во что он верил. То, что он слышал, становилось его правдой. То, что он чувствовал, было неоспоримым фактом.

Простодушный дурак.

В чем-то он напоминал покойного императора в молодости. Когда Канако и Масару впервые встретились в детстве, ее привлек в нем именно его податливый ум. Он был очарован ее магией, околдован ее красотой.

В этот миг при мысли о нем грозовые тучи затмили взгляд Канако.

Он любил ее. И она любила его, по-своему.

Но Смерть всегда забирала свое.

Теперь настало время снова использовать ее навыки убеждения. Канако умела создавать формы из пустоты, поэтому она могла воплощать результаты из идей. Она снова улыбнулась Кэнсину. Он шагнул к ней, его движения были омрачены спиртным. Размахивая длинным хвостом в воздухе, она подбежала к нему и выжидающе посмотрела вверх.

– Чего ты хочешь? – пробормотал Кэнсин, его речь звучала невнятно.

Она подмигнула ему, а затем скользнула к увитому виноградной лозой входу в зачарованный мару. Когда она подбежала ближе, растения под ее лапами принялись извиваться в ее сторону. Канако шепнула им, и они начали изменять свои цвета, мерцающий туман окутал их восковые листья.

Она оглянулась.

Хаттори Кэнсин завороженно смотрел на нее, как и император много лет назад.

Но он ей не доверял. Больше нет. Страдания укоренили в нем сомнение. Сомнение в себе. Сомнение в других. Было очевидно, что он не доверится ей, как в тот день, когда Канако впервые завладела его разумом. Когда она выкопала ярость, которую он держал взаперти, и использовала ее как растопку, чтобы служить ее замыслам. Тогда Канако было так легко проникнуть в его мысли.

В тот день он хотел убить старика на поляне за то, что тот бросил ему вызов. Он хотел перерезать глотки девочке, которая пыталась защитить своего дедушку, и мальчишке, напавшему на него в приступе ярости. Канако просто облегчила ему задачу. Она убрала препятствия, которыми он ограничивал свои желания.

То же самое она собиралась сделать и сейчас.

Она снова попыталась медленно проникнуть в его разум. Он продолжал сопротивляться ее вторжению. Канако стиснула зубы, рана на боку ярко запылала. Боль на мгновение ослепила ее, но она почувствовала, как сопротивление Хаттори Кэнсина с каждым ее усилием ослабевает.

Его лицо расслабилось. Свет в глазах померк. Он последовал за Канако мимо входа в зачарованный мару в мир, лишенный красок. Перед глазами Канако пронеслись серебристо-черные тона. На границе сада его края поблескивали, будто каждый лист был крошечным зеркалом. Будто весь мир вокруг них был создан только из зеркал.

Украдкой улыбаясь, она повела свою добычу к цветущему дубу: его массивный ствол казался необъятным, а его ветви скрипели на воображаемом ветру. Она ждала, когда его затуманенный алкоголем разум протрезвеет после первого взгляда. Подвергнет сомнению то, что видит, думая, что это обман зрения или уловка размытых чувств, которые многие не могли заметить в этом царстве магии.

Что делало их уязвимыми.

Ибо там, погребенная вертикально в стволе могучего дерева, спала прекрасная молодая женщина. Половина ее лица была покрыта ужасными шрамами, но она лежала, завернутая в кору белого дуба, и вокруг нее мерцала мягкая дымка серебристого света. Она выглядела как отдыхающий дух, заколдованный светом звезд.

Канако внимательно следила за выражением его красивого лица, когда он узнал девушку.

– Амая, – прошептал он. Кэнсин потряс головой, как будто это было невозможно. Как будто он наконец научился не доверять всему, что видит.

Как неудобно, что именно сейчас он решил начать сомневаться в своих глазах.

Хаттори Кэнсин медленно приблизился к дереву. Его правая рука поднялась, его пальцы потянулись к щеке Мурамасы Амаи. Шок отразился на лице Кэнсина, когда правда укоренилась в нем. Обеими руками он потянулся к коре, окружавшей ее, словно собирался сорвать ее кокон с тела Амаи.

Облако света, окружающее спящую девушку, вспыхнуло, обжигая его пальцы. Боль привела его в чувство.

Канако могла бы предупредить его, но она знала, что лучшие испытания – это испытания огнем. Теперь он знал, что ему придется пройти через страдания, чтобы освободить Мурамасу Амаю из ее тюрьмы. Это было необходимо, чтобы заставить его выполнять ее приказы.

Затем – когда шок начал ослабевать – из-за дерева вышла фигура.

Канако улыбнулась под нос, позволяя остальной части своего плана прийти в исполнение, не произнеся при этом ни единого слова.

Саке затуманило его разум.

Или он ударился головой и оказался посреди безумного сна.

Только эти два варианта могли быть возможным объяснением тому, что Кэнсин видел перед собой сейчас.

Вся ночь была полна невозможностей, от начала и до конца. Сначала Юми – майко, удерживающая его внимание последние три ночи, – появилась в чайном павильоне поздно. Разочарование из-за ее отсутствия заставило его выпить еще больше, чем обычно, и уйти до того, как он успел похоронить свою печаль в ее прекрасных серых глазах.

Вернувшись в замок, он собирался разыскать свою сестру. Поговорить с ней откровенно и сократить расстояние, которое продолжало увеличиваться между ними.

Но обнаружил покои Марико пустыми.

Его подозрения росли, несмотря на его затуманенный алкоголем ум. Кэнсин направился к единственному месту, куда, как он был уверен, его младшая сестра отважится отправиться глубокой ночью: к камере Такэды Ранмару.

Когда он увидел худощавую фигуру, одетую в мальчишескую одежду, которая выбралась из подземелья замка на поверхность, Кэнсин сразу узнал в ней Марико. Он последовал за ней, не зная, как лучше изобличить ее ложь. Ее предательство.

Только споткнувшись во время погони за ней – когда он привлек внимание патрулирующих императорских гвардейцев – Кэнсин смог принять решение. Он должен был послать солдат за Марико. Должен был заставить ее признать свой обман и принять наказание.

Но вместо этого он выставил себя на посмешище, предоставив Марико шанс сбежать и спрятаться. Кэнсин – самурай высшего ранга – предал своего повелителя, чтобы помочь младшей сестре-изменнице. И он по-прежнему не знал, почему так поступил.

Ему нужно было выпить еще. Ему нужно было забыть.

Поэтому Кэнсин последовал за призрачной лисой в мир между мирами. Мир, спрятанный в тонком тумане, все цвета в котором исчезали из поля зрения. И там – в центре огромного серебряного ствола дерева – он увидел неповторимое лицо Мурамасы Амаи, единственной девушки, которую он когда-либо любил.

Когда его затуманенный разум сосредоточился на ее обожженном лице, изображение по краям его зрения начало вращаться. Листья принялись крутиться, как крошечные зеркала, излучая свет во всех направлениях, как будто он оказался в центре огромного алмаза в лучах солнечного света.

Дерево обожгло его, когда Кэнсин попытался вызволить Амаю, хотя не казалось, что она страдала. Она выглядела так, будто спала, укрытая лишь грубой корой древнего дуба.

А после зрение снова подвело его.

Как и с Амаей, Кэнсин думал, что человек, стоящий перед ним, погиб. Кэнсин был уверен в этом.

– Мой господин, – низким голосом произнес человек. Нобутада – самый доверенный самурай его отца – без колебаний поклонился ему.

Кэнсин понятия не имел, стоит ли отвечать.

– Я… думал, что вы погибли в лесу Дзюкай.

– Нет, мой господин. Я не погиб. – Нобутада скосил глаза в сторону, словно был уверен, что в ближайших ветвях или, возможно, в аккуратно подстриженной живой изгороди из зеркальной листвы прячется кто-то подслушивающий. – Я знаю, что у вас много вопросов.

Кэнсин не мог подобрать правильные слова. Его сознание было слишком далеко – постоянная боль пульсировала в его центре – саке, выпитое им в Ханами, продолжало затуманивать его чувства.

– Как… – начал было он.

– Сейчас нет времени объяснять, мой господин.

– Помогите мне, Нобутада-сама, – снова заговорил Кэнсин хриплым от настойчивости голосом. – Я понятия не имею, что тут происходит, но мы должны освободить Амаю из этого дерева.

– Именно это я и хотел обсудить с вами, мой господин.

– Говорите быстрее. – Кэнсин шагнул к нему, сокращая расстояние, в его висках стучало в такт его учащенному сердцебиению. – А затем помогите мне освободить ее.

Нобутада покачал головой.

– Боюсь, нет никакого способа освободить Мурамасу Амаю, мой господин. Я тоже заключен здесь по приказу бывшего императора.

– И я теперь тоже заключен здесь? – Кэнсин попятился – движение в подсознательной попытке защититься.

– Нет, мой господин. Вас привели сюда не как пленника. Вы вошли в это место по собственной воле, так что можете уйти.

– И Амаю привели сюда как пленницу? – гнев омрачил лицо Хаттори Кэнсина.

Нобутада огляделся, на его лице отразилось беспокойство.

– Я не уверен.

Кэнсин прижал ладони к глазам, словно это могло изгнать саке из его головы. Запустив пальцы в растрепанный пучок волос, он с еще большим недоверием посмотрел на вполне живого самурая, которого послали охранять его сестру во время ее путешествия в Инако.

– Я думал, что вы мертвы. Расскажите, как вы оказались здесь, Нобутада-сама. Что это за место? И что мы должны сделать, чтобы освободить вас обоих?

С мрачным выражением лица Нобутада продолжал молчать.

– В этом тоже виноват покойный император? – Голос Кэнсина опустился до опасного шепота.

– Для меня это измена – говорить о подобных вещах.

Ярость поднялась внутри Кэнсина от сдержанности Нобутады. Он схватил высохшего самурая за воротник.

– Это был Минамото Масару?

Поморщившись, Нобутада кивнул. Он вдохнул через ноздри.

– Это был наш прошлый император, мой господин.

Кулак Кэнсина сжал его воротник, его налитые кровью глаза расширились от гнева.

Лучший самурай его отца поднял руки вверх ладонями наружу – в мирном жесте.

– Прошлый император взял меня в плен после того, как подослал банду воров, чтобы убить вашу сестру.

Удар сердца прошел в тишине. Изучив лицо Нобутады в поисках признаков обмана, Кэнсин отпустил самурая. Заставил свою ярость угаснуть, превратиться в тлеющие угли.

– Зачем он тогда согласился на брак Марико, если он только хотел убить ее?

– Я полагаю, что он хотел укрепить таким образом связь с вашим отцом, но затем передумал. Возможно, появилось иное, более выгодное предложение о помолвке. – Нобутада сокрушительно вздохнул. – Невозможно угадать. Но я точно знаю, что он не хотел, чтобы его сын женился на госпоже Марико.

Кэнсин кивнул, ведь это подтверждало его давние подозрения. Он скрестил руки на груди, пытаясь выпрямиться, в его ногах все еще была слабость.

– Что нам делать?

– Ключ… в новом императоре, – нерешительность омрачила слова самурая.

– Я не понимаю, что вы…

Нобутада перебил Кэнсина настойчивым тоном:

– Ему нельзя позволить жить, мой господин. Не после того, что его отец сделал с кланом Хаттори. Не после того, что он планирует делать сейчас. Он пренебрегает своим народом. С востока приходят вести о страданиях. Народ Ва умирает от чумы, а сын Минамото Масару не сделал ничего, чтобы остановить ее.

Мир вокруг Кэнсина вновь начал вращаться.

– Вы предлагаете нам совершить измену. Нарушить каждую клятву, которую я когда-либо давал.

– Мой господин, император и его сын захватили меня в плен. Они помешали мне спасти госпожу Марико в тот день в лесу Дзюкай. Вероятно, это они же выкрали дочь Мурамасы Сэнго, чтобы она существовала в этом полумире, прожила ненастоящую жизнь во сне, похороненная в центре зачарованного дерева.

Взгляд Кэнсина вернулся к спящей Амае. Возможно ли, что император захватил ее ради контроля над ним? Чтобы еще сильнее оскорбить его семью? Кэнсин не мог представить себе попытку убить нового императора. Как бы сильно он ни желал смерти Року, Кэнсин был самураем, служащим своему государю.

– Я не могу отказаться от присяги императору.

– Я понимаю ваши колебания, мой господин, – сказал Нобутада. – Но если он и его отец совершили все эти злодеяния, возможно, пришло время их семье заплатить за это высочайшую цену.

Глаза Кэнсина сузились.

– Если вас держали здесь после нападения на конвой Марико, откуда вы знаете, что не сделал Минамото Року?

– Время от времени сюда заглядывает лиса. – Нобутада наклонил голову к безмятежно сидевшему рядом с ним существу, словно это было его домашнее животное. – Как создание магии, она может войти в этот бесцветный полумир. Мир, который император использовал, чтобы скрыть худшие из своих злодеяний. Лиса сжалилась надо мной и приносит мне еду. Часто она также приносит мне информацию, которую я искал. Обрывки писем и тому подобное.

Хотя головная боль продолжала усиливаться, Кэнсин перевел взгляд на лису. Что-то в ее лукавой улыбке беспокоило его – как будто та в высшей степени наслаждалась нынешним поворотом событий. Но та же лиса помогла Кэнсину в тот злосчастный день на поляне, когда он потерял свои воспоминания. Лиса увела его в безопасное место прежде, чем кто-либо успел увидеть ужасные злодеяния, которые он совершил.

– Я поклялся служить Минамото Року. Неважно, что сделал его отец. Я должен оставаться непоколебимым в своей верности, – сказал Кэнсин. Это все, что диктовало ему бусидо.

– А если бы я сказал вам, что Минамото Року несет ответственность за смерть его отца, что мы служим семье лжецов и убийц, то на что бы смогла опереться ваша верность?

Кэнсин ничего не сказал, но глаза выдавали его сердце. Он отвернулся, терзаемый потоком мыслей и чувств.

– Мой господин, не отворачивайтесь от правды, если чувствуете, что это она, – сказал Нобутада.

– Откуда мне знать, что не вы были тем, кто убил императора? – спросил Кэнсин. – Вы исчезли в тот день, когда моя сестра нуждалась в вас больше всего. Откуда мне знать, кому вы верны, Нобутада-сама?

Старый самурай выпрямился во весь рост.

– Мой господин, если вы не доверяете мне после стольких лет службы вашей семье, значит, я действительно уже мертв.

Разочарованная тоном их разговора, Канако решила отступить. Она пыталась заставить Кэнсина подчиниться ее приказам, мягко направляя его мысли, но его разум оказался сильнее, чем раньше. Гораздо менее податливым. Его новообретенная решимость сильно раздражала ее. Вид возлюбленной, пойманной в ловушку, должен был сильнее открыть его разум для вторжения. Как минимум. Он должен быть готов сделать все возможное, чтобы освободить Мурамасу Амаю, не задавая при этом вопросов. Вероятно, слова Нобутады не смогли поколебать Кэнсина, как она надеялась. Возможно, они только сделали его более стойким.

Для Канако настало время действовать напрямую.

Она позволила своему разуму раствориться в ничто, а затем без предупреждения ворвалась в мысли Кэнсина. Ища лучший способ захватить контроль, она помедлила, вникая в какофонию звуков в его голове.

Так много поводов для сомнений. Так много причин для душевной боли.

Канако вцепилась в то, что причиняло ему наибольшую боль. Настало время использовать память о девушке, которую он любил. Память об Амае, запертой в зачарованном дубе.

– Демоны леса любят платить по счетам, господин Кэнсин, – прошептала она, проникая в его мысли, ее голос превратился в приглушенное рычание. – Принеси духу серебряного дуба голову нового императора, и он освободит девушку, которую ты любишь.

Разум Кэнсина содрогнулся. Он оттолкнул ее с гораздо большей силой, чем когда-либо. Разочаровывающе странно. Канако рванула вперед, укореняясь в его слабостях, превращая искру противоречия в пламя. Она заставила восходящий столб чада затуманить его разум, словно дым на солнце.

Со стоном Кэнсин сдался, его глаза побелели, а рот открылся в беззвучном крике.

Придя в себя, Кэнсин больше не выглядел пьяным. Он стал сосредоточенным и настороженным. Не говоря ни слова, он развернулся на каблуках и покинул бесцветный мару, а из его глаз текла кровь.

Как только Дракон Кая покинул этот мир между мирами, Канако позволила своей магии замерцать над ее лисьей формой. Она текла сквозь нее, подобно подземным толчкам землетрясения. В следующее мгновение она поднялась на ноги в грациозном движении, позволив своим длинным волосам шелковым плащом упасть на ее плечи.

Она взглянула на Нобутаду. Уже несколько дней она знала, что утомленный самурай теряет уверенность. Ложь, которую он был вынужден сказать сыну своего даймё, тяжким грузом легла на его спину. Печаль в его глазах была слишком очевидной. Канако подошла ближе к иссохшему самураю. Его плечи поникли, когда она приблизилась.

– Тебя беспокоит то, что нужно сделать, – сказала она успокаивающим голосом.

– Я не знаю, почему я до сих пор здесь даже после смерти прошлого императора. Какой цели я должен служить сейчас, моя госпожа? Почему я остаюсь здесь, когда наш повелитель ушел на тот свет? Как я могу служить его сыновьям, распространяя эту ложь?

Канако сочувственно склонила голову.

– Твое предназначение – служить моей семье. Служить новому императору так же, как и моему сыну. Это твоя клятва. Твой путь воина.

Черты лица самурая потеряли некоторую строгость. Затем они зачахли еще больше. Пока края его губ не опустились в поражении.

Канако сделала успокаивающий вдох. В результате ее улыбка стала мирной.

– Я хочу поблагодарить тебя, Нобутада-сама, – произнесла она.

Он кивнул, и скучающая покорность отразилась на его лице. Как будто ему давным-давно было известно, что его держат за дурака.

Она продолжала:

– Я знаю, как трудно тебе было отказаться от своей преданности даймё ради служения своему императору, но обстоятельств невозможно было избежать. Мы должны продолжать делать все возможное, чтобы защитить империю и семью, лежащую в ее основе. Особенно после того, как наш прежний император был убит в собственном саду – в стенах собственного замка. Мы знаем, что никому нельзя доверять. В том числе и твоему господину, Хаттори Кано.

Самурай снова кивнул.

Но Канако слишком хорошо знала, что ее слова больше не укореняются в его разуме. Его сознание перестало быть податливой вещью, которую она могла подчинить своими силами. В последнее время могущество ее магии быстро бледнело, и ей пришлось потратить на Хаттори Кэнсина гораздо больше сил, чем она ожидала.

Канако подняла глаза.

– Я прошу прощения, Нобутада-сама. За это и за многое другое.

Еще до того как слова сорвались с губ Канако, магия хлынула из нее, нанеся ему тупой удар в грудь. Он резко задохнулся, когда воздух вылетел из его горла, и его тело отлетело назад, упав, как мешок с рисом.

Неэлегантно, но необходимо.

Канако нужны были податливые умы. Умы, которым не хватает убеждений. Не хватает цели. Умы, как у покойного императора. Как у людей из кланов Акэти и Ёсида. Правда, господина клана Сугиура оказалось подчинить сложнее, но даже он в конце концов пал. Ей нужен был разум, какой был у Кэнсина в тот день на поляне у таверны. Когда он убивал по ее указке, не задавая вопросов.

Нобутаде больше нельзя было доверять.

Канако требовалось слишком много сил, чтобы покорить сопротивляющийся разум. Это затрудняло возможность сделать что-то еще. Делало ее слабой. За сегодняшний вечер это был второй разум, который она должна была подчинить. Но Канако могла спокойно оставаться в этом бесцветном мире, пока ее силы не восстановятся. Она не хотела убивать Нобутаду. Пока нет. Для всех них станет потерей, если у империи больше не будет такого прекрасного воина, служащего ее делу.

Поэтому она использовала все свои оставшиеся силы, чтобы разрушить разум Нобутады. Уничтожить каждую частицу сопротивления, найденную внутри. Когти ее лисьей формы вонзились ему в грудь, пронзили его сердце, вцепились в его разум. Это было не так сложно, как с Асано Цунэоки той ночью в крепости Акэти. У мальчишки тоже были свои силы. И это вынудило ее отступить, прежде чем она смогла захватить твердый контроль. Но все же она нашла там нечто полезное, скрытое под его убеждениями.

Мужчины с убеждениями надоели ей больше всего.

Канако прорывалась в сознание Нобутады, пока в нем ничего не осталось. Затем она вернулась обратно к себе, ища свою суть, возвращаясь в свою человеческую форму.

Сначала она не смогла удержаться на ногах. Она упала на колени, хватая ртом воздух.

Часть ее тревожилась, что она слишком истончила себя. Те долгие ночи, захватившие столько умов в восточных землях империи, нанесли ей тяжелый урон. Крошечные зеркала вдоль границы бесцветного мира засверкали, словно по ним пробежался порыв ветра. Мерцая, они взметнулись в воздух, принимая формы потусторонних бабочек. Они расцвели и собрались в опустошенные оболочки человеческих существ. Словно тени людей.

Повсюду вокруг Канако были истинные души разумов, которые она украла у народа Ва. Тех, кто пребывал в постоянной агонии, ожидая судьбы, которую не могли предсказать. Канако с трудом поднялась на ноги, она задыхалась, а в глазах темнело. Она протянула руку, пытаясь за что-то ухватиться. Чтобы удержаться на ногах.

Она провела годы жизни, тихо принимая насмешки. Спокойно терпя дурное обращение со стороны придворных дам, которые следовали за этой императрицей-стервой, как утята через пруд. Она не говорила ничего, когда они унижали ее. Не делала ничего, только лелеяла свою ненависть в холодном молчании.

Однако Канако видела, что императрица Ямото Гэнмэй сделала той ночью у павильона любования луной. Как она убила императора, чтобы защитить свое и сына положение. И Канако продолжит отделять части от остатков ее силы, пока та не сойдет на нет, если благодаря этому она сможет покончить с этой женщиной и ее властолюбивым сыном.

Если благодаря этому Канако сможет увидеть своего красивого Райдэна на Хризантемовом троне, тогда эта цена не слишком высока.

Нобутада поднялся, его взгляд был диким, а рот приоткрыт. Если бы он мог издавать звуки, Канако была уверена, что он бы кричал от ужаса. От потери. Она дождалась, пока его истинная душа отделится из тела, превратится в серебряную бабочку и усядется на границе полумира, а ее крылья станут еще одним мерцающим зеркалом тьмы и света.

Марико, улыбаясь, стояла в кругу нежных цветов, пока придворные дамы осыпали ее лестью. Шептались о ее предстоящей свадьбе. Вслух удивлялись тому, как ей повезло стать частью императорской семьи.

– Я слышала, что принц Райдэн – лучший наездник в ябусамэ, – сказала одна девушка, шагая вдоль цветущей живой изгороди в самой красочной части императорских садов.

Другая рассмеялась в ответ:

– И самый красивый.

– А вот меня совершенно не волнует его внешность, – заявила третья девушка. – Он богат и силен, и лишь эти два качества важны для меня в муже.

Они говорили достаточно тихо, чтобы сохранять видимость приличия.

Но достаточно громко, чтобы их услышали.

Они продолжали свою болтовню, пока ее нестройная мелодия не переросла в постоянный гул. Марико заставила их слова слиться воедино. Ей отчаянно хотелось сбежать от них и побродить по саду в одиночестве, чтобы хоть мгновение провести наедине с собой. С тех пор как было объявлено о дате ее свадьбы с принцем Райдэном – всего через два коротких дня, – ее со всех сторон осаждали вопросами и восклицаниями.

Первой, кто нашел оправдание этой неуместной свадьбе так скоро после смерти прежнего императора, была одна пожилая дама:

– Возможно, и правда, что это слишком рано, но праздник поможет вывести наш город из траура.

Другие придворные дамы с серьезными лицами закивали, будто это был действительно какой-то важный факт. Марико тогда чуть не фыркнула. С того момента, как она прибыла в Инако, она не заметила никаких признаков траура. Это лишь подтвердило ее подозрения – покойный император не пользовался большой популярностью среди знати. Возможно, они и боялись его, но не поклонялись, как должны были.

А сама идея этого? Поклонение человеку, как богу.

«Каково это – по-настоящему поклоняться чему-нибудь?»

Марико огляделась, ища оправдание, чтобы улизнуть отсюда, и ее взгляд упал на знакомое лицо, смотрящее вдаль рядом с закрученными гардениями.

Хирата Сукэ. Девушка, которую забросали яйцами на следующий день после приезда Марико. С того события прошла неделя, но с тех пор Марико не видела Сукэ, хотя и искала ее. Пытаясь разузнать о девушке побольше, Марико также вспомнила, как ее отец как-то обмолвился о клане Хирата, и не в самом положительном ключе.

Отец Хираты Сукэ часто критиковал действия Минамото Масару. Клан Хирата был одним из последних, который отказался от верности бывшему сёгуну Такэде Сингэну.

Совершенно неудивительно, что эти открытия еще сильнее побудили Марико обратиться к поискам Сукэ.

Медленно, стараясь не привлекать внимания, Марико приблизилась к девушке. Сукэ опустила голову и отвела взгляд, словно желая, чтобы Марико прошла мимо нее. Оставила ее.

– У нас еще не было возможности познакомиться неофициально, – с улыбкой сказала Марико.

Сукэ вернула улыбку, хотя та и казалась неловкой.

– Приятно видеть вас здесь, госпожа Марико. Поздравляю с предстоящим союзом. Желаю счастья вам и светлого будущего для ваших детей.

Сказано без сучка без задоринки. И все же голос Сукэ звучал глухо. Этот намек на уныние заставил Марико копнуть глубже.

С дерзкой искрой в глазах Марико улыбнулась:

– Вы желаете счастья и принцу Райдэну?

Разумеется, это был опасный вопрос. Но Марико не могла позволить себе роскошь ходить кругами. Если Сукэ отреагирует не так, как надо, Марико может просто отшутиться и отойти.

Сукэ удивленно подняла взгляд. Она ничего не сказала в ответ. Ее губы как будто чуть поджались. Словно она заставляла себя молчать.

Марико почувствовала укол. Несмотря на то что она дала Сукэ возможность заверить ее в своей верности, девушка вместо этого предпочла промолчать. Ее вопрос удивил Сукэ, но было очевидно – по теням под ее глазами, – что девушка не умела лгать.

Не желая признавать поражение, Марико шагнула еще ближе. Стерла следы веселья из голоса.

– С моей стороны было нечестно поставить вас в неловкое положение своим вопросом.

Хотя ее глаза расширились, Сукэ промолчала.

– Я хотела, – Марико сделала паузу, – извиниться за то, что сделала на днях в приемном зале вдовствующей императрицы. За… свое участие в этом спектакле.

Недоверие омрачило черты лица Сукэ.

– Вам не за что извиняться, моя госпожа. Это я была неправа. Это я должна смиренно просить у вас прощения.

Марико сделала еще один осторожный шаг ближе. Теперь она стояла почти слишком близко. Казалось, будто они готовы соприкоснуться с истиной.

– Передо мной также не нужно извиняться. Меня выставляют неправой с тех пор, как я прибыла сюда, особенно в сравнении с другими.

– Мы должны воздержаться от сравнения. – Сукэ склонила голову в поклоне. – Это единственный способ стать по-настоящему свободными.

– Мудрые слова.

Сукэ заправила прядь волос за ухо.

– Эти слова стали моей опорой в последние несколько дней. В мире, построенном на сравнении, я увидела всех вокруг себя в новом свете, и это стало моим освобождением.

– Я бы не смогла сказать точнее, – сказала Марико, прямо встречая ее взгляд.

Сукэ наконец улыбнулась, и от этого жеста в уголках ее глаз появились морщинки. Небольшая ранка на ее щеке от яичной скорлупы почти зажила. Марико жестом пригласила Сукэ следовать за ней, и две девушки отправились на прогулку, хотя Сукэ и шла на осторожном расстоянии.

Когда они остановились, чтобы полюбоваться облаком разноцветных бабочек, три девушки, идущие вместе в противоположном направлении, поклонились Марико, а затем презрительно наморщили носы при виде Сукэ. Марико узнала одну из них – она была в Лотосовом павильоне в тот день. Именно эта девушка выглядела встревоженной, когда на Сукэ обрушилось несчастье. Она отвела взгляд, и ее щеки порозовели от дискомфорта.

Несмотря на их пренебрежение, Сукэ поклонилась им с грациозной улыбкой на лице. Когда они прошли мимо, она пробормотала:

– Мы были подругами с детства. С этими девушками я гуляла по залам и садам. А сейчас? – Она медленно выдохнула. – Я навозная куча под их сандалиями.

Марико задумалась, а затем сказала:

– Я восхищаюсь вами. Вы нашли в себе силы продолжать относиться к ним с уважением после их предательства. – Она искоса взглянула на Сукэ. – Хотелось бы мне, чтобы вы научили меня подобному безразличию к мнению других. Рассказали, как оставаться стойкой перед лицом всей этой… глупости.

– Дело не в моей стойкости, моя госпожа, – ответила Сукэ. – В последние несколько дней я получила много поддержки от человека, который не должен был протягивать мне руку помощи. Особенно после того, как я столько раз участвовала в изгнании ее из приемного зала.

Марико остановилась, поворачиваясь к Сукэ:

– Есть придворная дама, с которой я еще не встречалась?

Сукэ кивнула, и в ее ответе проскользнул намек на усмешку:

– Мать вашего будущего мужа.

Лицо Марико оставалось спокойным, хотя в ее груди забилось любопытство. После разговора с Райдэном Марико гадала, когда ей представится шанс встретиться с супругой покойного императора. Как и следовало ожидать, колдунья отсутствовала на всех придворных мероприятиях, на которых присутствовала вдовствующая императрица. Райдэн сказал ей, что его мать не интересуется двором.

Марико широко улыбнулась.

– У меня еще не было возможности встретиться с ней. Но я была бы рада.

– Для меня станет честью отвести вас к ней, – ответила Сукэ с поклоном. – Может быть, сегодня вечером?

– Это было бы прекрасно. Спасибо за помощь. Я не была уверена, когда кто-нибудь из придворных дам окажет такую любезность матери принца Райдэна или мне, если это вообще произойдет. – Улыбка Марико стала еще шире. – Но что же нам делать до тех пор?

На лице Сукэ отразилось удивление.

– Нам? – Она моргнула.

Марико наклонилась ближе.

– Вы когда-нибудь играли в го?

Мать принца Райдэна оказалась совсем не такой, какой ее представляла себе Марико. Она ожидала увидеть женщину необычайной красоты, одетую в роскошные шелка. Женщину, не стесняющуюся выставлять напоказ доказательство своей удачи. Вместо этого она встретила колдунью, одетую в простую одежду из голубовато-серого льняного полотна, без драгоценностей или намека на богатство. Без единой заколки из черепахового панциря в ее волосах.

Они встретились под потемневшим небом, рядом с павильоном, стоящим под восходящей луной. Мать Райдэна стояла босиком у кромки воды, ее волосы падали на спину.

Распущенные и свободные.

Она оглянулась на Марико и улыбнулась. Выражение ее лица не было добрым. Не было и неестественным. Это было лицо человека могущественного. Чистого. Бесхитростного. Лицо, заставившее Марико задуматься. Такая женщина – возможно, величайшая колдунья своего поколения – не могла подняться до своего положения, если бы не была расчетливой. Если бы не умела искусно читать разумы.

Марико приблизилась к ней. Повернулась к ней лицом. Изучала ее, как она изучала Марико, без малейшего намека на притворство. Мать Райдэна по-прежнему была красива. Возраст не так сказался на ее внешности, как у других. Она выглядела умной. Бдительной.

Еще до того как Марико произнесла хоть слово, она поймала себя на мысли, что надеется стать на нее похожей, когда будет в том же возрасте. Она одернула себя: возможная опасность требовала от нее сохранять осторожность. Мать Райдэна не смогла бы десятилетиями выживать при дворе, если бы не обладала огромной изворотливостью.

– Прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы встретиться с тобой, Марико-тян, – начала женщина. – Прости мать за то, что она прохладно отнеслась к девушке, которая через несколько дней украдет ее сына.

Марико поклонилась:

– Здесь нечего прощать, моя госпожа.

Мать Райдэна рассмеялась:

– Я не являюсь придворной дамой этого двора.

– Но вы – мать моего господина, и я выражаю вам величайшее почтение, как то подобает.

– Кано-сама должен немало гордиться тобой. Ты делаешь честь имени своего отца.

Марико снова опустила голову:

– Я недостойна вашей похвалы.

– Не соглашусь. – Она подняла руки, приманивая к берегу скользящего по поверхности черного лебедя, чьи перья блестели в лунном свете. – Думаю, это абсолютно невероятно, что тебе удалось пережить покушение в столь юном возрасте. А затем отсрочить свою гибель, живя среди воров и убийц.

Как и в случае с императрицей, Марико знала, что ее проверяют, но по-другому. Ее встревожило осознание, что она не могла понять намерения этой женщины.

– Я почти ничего не сделала, моя госпожа. Звезды были на моей стороне.

– Разумеется. – В голосе колдуньи появилась осторожность, словно она начала терять интерес.

Они смотрели, как черный лебедь подплыл и остановился. Опустил голову, словно в поклоне. А затем уплыл.

– Мой сын будет нелегким мужем.

Марико не ответила.

Мать Райдэна продолжала:

– Я не воспитывала его покладистым. Я вырастила его, чтобы он мог сражаться. Чтобы он был безупречным. Для меня это был единственный способ обеспечить его безопасность. Моим наибольшим желанием было воспитать сына, к которому даже небеса не могли бы придраться.

Глаза Марико расширились.

«В этом отношении она провалилась. С треском».

Проницательная женщина снова повернулась к Марико, глядя прямо ей в глаза.

– Я не заблуждаюсь. У Райдэна есть свои недостатки, я это знаю. – Черты ее лица ожесточились. – Он еще молод и нуждается в руководстве. К сожалению, у него больше нет времени слушать свою мать. – Улыбка тронула ее губы, когда она перевела взгляд на подернутые рябью воды пруда. – Иногда мужчины не осознают, какой силой может обладать женщина. Что многие вещи начинаются и заканчиваются нами. Я желаю Райдэну, чтобы ты была с ним столь же прямолинейна, как и я была с ним. Чтобы ты не позволила его недостаткам затмить его лучшее «я».

«Лучшее «я»?»

На лице Марико по-прежнему было серьезное выражение. Она медленно кивнула, словно только что получила мудрый совет. Как бы то ни было, именно такой ее и воспитывали: заботливой женой и любящей матерью. Будь это ее самым главным желанием, для нее не было бы большего подарка, чем руководство, предложенное матерью ее мужа.

– Впечатляюще. – Свет луны блеснул в глазах колдуньи. – Ты больше, чем я думала. – Похоже, она не лгала.

– Спасибо за вашу мудрость, моя госпожа. И за комплимент.

– Это был не комплимент, госпожа Марико. Это было предостережение. – Мать Райдэна взяла Марико за руку. Прикосновение поразило девушку, потому что такое нарушение личных границ среди знати было необычным.

Рука колдуньи была прохладной, а ее прикосновение мягким. Марико почувствовала, как успокаивающее тепло растекается от ее пальцев до запястья, словно убаюкивая. Ей хотелось выдернуть руку. Она подавила в себе это желание, поскольку оно бы стало верхом неуважения.

Ее тело сжалось. Ее разум оставался неподвижным.

Мать Райдэна легко вздохнула:

– Не растеряй свои сильные стороны, дочь моя. До сегодняшнего дня я не знала, каким благом ты можешь стать для моего сына. И я благодарна за это. – Колдунья низко наклонилась и поцеловала руку Марико.

А затем исчезла с берега в водовороте льна.

Два дня.

У Марико осталось два дня, чтобы освободить Оками из его камеры и помочь ему покинуть столицу. Как только она выйдет замуж за принца Райдэна, то не сможет проводить ночи, экспериментируя с угольным кристаллом, прячась за сундуком тансу, или прокрадываться под замок, чтобы провести час в компании предателя.

Через два дня она будет проводить ночи с новым мужем.

И Оками будет либо свободен, либо мертв.

Марико не хотела зацикливаться на этих мыслях.

Спешка направляла каждое ее действие. Она взяла еще несколько кристаллизованных соскобов, которые она украла из-под замка Хэйан. Темно-серые хлопья пахли металлом и сажей. Но она не хуже других знала, как легко они способны воспламеняться, если правильно нагреть их.

Марико взяла маленькую фарфоровую миску, которую стащила во время ужина. Она добавила все, что смогла найти, к хлопьям древесного угля и теперь проверяла смесь. Сначала она использовала помет соловья. Затем она вмешала в смесь кристаллы соли. Измельчила стружку в порошок.

Но тот все еще не производил достаточно тепла, чтоб заискрить.

Она отдала бы что угодно за один из бледно-фиолетовых цветов, растущих над горячими источниками возле лагеря Черного клана.

Воспоминание вспыхнуло в ее сознании. Заставило ее щеки порозоветь.

Эти горячие источники не раз доказали свою опасность. И по разным причинам. Воспоминания, которые они вызывали, были словно яркие вспышки. Прикосновение ее руки к обнаженной груди Оками. Прикосновение кончиков его пальцев к ее позвоночнику.

Ощущение его губ на ее.

«Для меня ты волшебство».

Печаль потянула ее вниз, как якорь ко дну моря. Марико быстро отмахнулась от нее, пока та не опустилась до самого низа. Не стоило зацикливаться на прошлом. Если она хотела, чтобы у юноши, которого она любила, было хоть какое-то будущее, ей нужно оставаться хладнокровной. Бесстрастной. Ее целью было не просто стать невестой какого-то мужчины. Если у нее не будет юноши, которого она хочет, – жизни, которую она хочет, – она проложит собственный путь.

Она станет чем-то большим.

Марико решила отделить более светлые кристаллы от потемневшего осадка. Она налила воды в небольшую керамическую миску, затем поместила ее над свечой, подвесив за края между двумя лакированными палочками для еды. В тишине она ждала, пока вода над свечой не закипела, а затем положила внутрь кристаллы древесного угля, внимательно следя за уровнем воды, чтобы ничего не подгорело.

После того как жидкость выкипела, у нее остались кристаллы, напоминающие каменную соль, которую использовали, чтобы предотвратить обезвоживание у лошадей в дальних поездках. Марико вытащила один кристалл и поставила его на край кисти для косметики. Используя огненные камни, которые она украла из усыпальницы покойного императора, она подожгла его. Он вспыхнул так ярко, что кончик кисти затрещал.

Ухмылка растянула ее губы. Марико продолжила кипятить оставшиеся частички древесного угля, пока на листе бумаги васи не образовалась небольшая кучка очищенных кристаллов. Но будет ли этого тепла достаточно, чтобы разорвать цепи, сковывающие Оками? Сколько кристаллов потребуется, чтобы уничтожить замки? Главной задачей этих кристаллов будет создать яркую вспышку, которая сможет противостоять резкому холоду ямки, которую Оками вырыл в своей камере. Это сочетание крайностей должно ослабить металл.

«Есть только один способ узнать наверняка».

С этой мыслью Марико собрала все в узелок и выскользнула в ночь.

Она размеренными шагами двигалась между тенями замка Хэйан. Несмотря на тревожный инцидент прошлой ночью, Марико до сих пор не сталкивалась со стражниками. Возможно, это заставило ее осмелеть.

Возможно, это сделало ее глупой.

Марико скользнула вниз по лестнице в лабиринт подземных туннелей, ее кожу покалывало от напряжения. Этой ночью чувство гораздо большей значимости диктовало каждое ее движение. Время было не на ее стороне. Она сбежала вниз по узкому коридору, считая каждый свой шаг, выходя к расширяющейся пещере перед двумя зарешеченными камерами.

Когда она вышла из тени у подножия лестницы, ее внимание привлекли звуки движения. Гул мужских голосов. Пульс забился в ее горле, а страх забурлил по венам.

Рядом с камерой Оками кто-то был.

Так же бесшумно, как и пришла, Марико развернулась, собираясь вернуться по своим следам. Затем – на верхней ступеньке лестницы – впереди вспыхнул еще один факел. Если бы она тут же не спряталась, то оказалась бы в ловушке.

«Дыши. Именно поэтому я сделала все, чтобы узнать как можно больше об этом месте».

Она закрыла глаза, готовясь считать шаги. Восемь влево. Три в угол, окруженный тьмой, где она могла притаиться незамеченной. Было легко понять, куда двигаться. С самого начала Марико знала, что, если она хочет помочь Оками сбежать, она должна научиться свободно перемещаться без источника света, который может привлечь нежелательное внимание.

Когда она только собралась свернуть налево у кучи использованного угля, из тени вылетела рука и схватила ее за запястье, толкая в чернильное пространство под лестницей.

Она чуть не завизжала. А затем сразу начала бороться. Ее кулаки ударили о широкую мужскую грудь. Человека, от которого подозрительно пахло саке. Но это было неважно. Марико нанесла удар ногой по голени нападавшего, затем вывернула запястье, пытаясь вырваться. Она согнула руку в локте – самая твердая часть ее тела, – направляя ее так, чтобы ударить неизвестного по лицу.

Со стоном мужчина дернул ее за плечо, заламывая руку за спину. Марико сначала не хотела кричать. Но когда он приложил больше давления, она уступила со вздохом боли.

Они оба замерли под лестницей, пока человек с факелом – тот самый, который всего несколько мгновений назад привлек внимание Марико, – не спустился, пыль от его тяжелых шагов припудрила их волосы. Походка у него была грузная, движения решительные. Несомненно, это был солдат. Мужчина на секунду замер у подножия лестницы, а затем направился по коридору к камере Оками. Как только он оказался за пределами слышимости, Марико снова попыталась вырваться. Нападавший сжал ее железной хваткой почти до боли.

– Как ты смеешь? – прошептала Марико, но ее голос был тонким и слабым.

Нападавший толкнул ее вперед, отпуская ее руки.

– Как я смею? – выплюнул он.

«Кэнсин».

Марико развернулась на месте.

– Ты следишь за мной? Прошлой ночью за мной тоже ты следил?

– Тебе повезло, что это был я, – прохрипел Кэнсин в ответ. – Если бы не я, тебя бы поймали. Императорская стража чуть не обнаружила тебя. А сейчас я слежу за тобой, чтобы убедиться, что с тобой больше ничего не случится.

Она оттолкнула его. Он не сдвинулся с места. Кэнсин всегда был словно камень.

– Зачем? – спросила Марико. – Зачем тебе… помогать мне?

– Потому что ты еще большая дура, чем всегда говорил о тебе отец. – Ее брат говорил шепотом, каждое его слово резало, как кинжал. – И потому что… я не могу потерять тебя.

Из тьмы вдалеке, рядом с камерой Оками доносились голоса на повышенных тонах. Кэнсин уставился на нее, его глаза блестели чувством. Они молчали. Даже дыхания не было слышно между ними, но боль ее брата казалась такой живой, словно обрела материальную форму. Они дождались, пока голоса вдали не стихли, снова став еле различимыми. Пока до них не донеслись звуки ударов.

Они снова били Оками. Просто ради развлечения.

Марико закрыла глаза, отмечая каждый удар. Вздрагивая, как будто они предназначались ей. Теперь, когда брат обнаружил истину, ей больше не нужно было скрывать свои чувства. Когда Оками, наконец, закричал, Марико отвернулась, пряча горячие слезы, выступившие на глаза, зная, что, вероятно, именно звуки его страданий спасли их от обнаружения. Оками снова помог ей, даже не зная об этом.

– Тебя поймают, – мягко сказал Кэнсин.

Марико взяла себя в руки, вытирая слезы.

– Нет, не поймают.

– Такэду Ранмару убьют в любой момент. Его так избили, что он давно должен был умереть, но он все еще упрямо цепляется за жизнь. Мальчишку могут казнить хоть завтра. – Кэнсин сделал паузу. – Зачем рисковать собой ради него?

– Завтра его не казнят, – сказала Марико, глядя на Кэнсина. – Его казнят после моей свадьбы.

Ее брат выпучил глаза.

– Что?

– Я сказала Райдэну, что не хочу, чтобы из его смерти устраивали зрелище. Не хочу, чтобы его последователи сделали из него мученика за их дело. Поэтому я попросила Райдэна вместо этого тихо умертвить его вечером в день нашей свадьбы, пока внимание народа будет поглощено более радостными празднествами. – Марико смотрела в темноту, стараясь не вздрагивать от нескончаемых ударов. – До тех пор Оками будет жить.

– И что же ты собираешься сделать?

Марико не ответила.

Кэнсин продолжал:

– Почему ты здесь? Зачем ты приходила сюда последние несколько ночей, если не для того, чтобы увидеть его?

Опять без ответа.

Кэнсин схватил Марико за запястье. Мрачная решительность отразилась на его лице. Когда он сжал свисающую ткань ее рукава, в его прикосновении почувствовалась грубость.

– Хочешь разгуливать, как мальчишка, – будь готова к тому, как с тобой будут обращаться. – Кэнсин толкнул ее спиной к грубой каменной кладке, обшаривая ее рукава, словно она была воровкой. Ничего не найдя, он похлопал Марико по бокам, пока не нашел мешочек, который она спрятала в косодэ.

Ее щеки запылали от негодования, и Марико, не задумываясь, отреагировала. Удар, который она нанесла брату в лицо, застал его врасплох. Он отшатнулся назад, выпучив глаза.

– Если тебе хотелось узнать, не спрятала ли я чего-нибудь, тебе следовало спросить. – Марико выхватила мешочек из-за пазухи и швырнула его Кэнсину под ноги. Она изо всех сил пыталась скрыть сжавшее ее живот отчаяние, зная, как срочно Оками нужно бежать и как трудно будет снова сделать такие кристаллы и украсть еще один набор огненных камней.

Гнев отразился на лице Кэнсина. На мгновение Марико подумала, что он может ударить ее в ответ, но выражение его лица вновь похолодело и стало отстраненным, как во всякий раз, когда они разговаривали после прибытия в Инако.

– Возвращайся в свою комнату, Марико.

Ярость смешалась внутри ее с отчаянием. Слезы грозили побежать по ее щекам.

– В Ёми есть особое место для тех, кто подвел свои семьи.

– А также в Ёми есть особое место для тех, кто лгал своим родным.

Марико промолчала, ее подбородок дрожал.

Черты лица ее брата стали грозными.

– Не смей возвращаться в эту часть замка. Здесь ничего для тебя нет. Таким поведением ты рискуешь своей жизнью, и я больше не стану тебя спасать. Ты не заслуживаешь спасения. То, что ты делаешь, отрицает все твое воспитание. Это оскорбляет нашу семью. Ты хочешь, чтобы все мы – наша мать, наш отец – погибли из-за твоей детской фантазии о любви? – спросил Кэнсин резким шепотом.

Когда он замолк, затихли и звуки ударов, и насмешливое эхо коридора – так же внезапно, как и начались. Марико и Кэнсин смотрели друг на друга: один умолял сквозь тишину, вторая боролась со слезами.

Марико сжала кулаки, прижимая их к бокам.

– Я лучше умру во имя любви, чем буду стоять и смотреть, как моя любовь гибнет.

В этот миг Кэнсин поднял руку, чтобы ударить ее. Марико не уклонилась. Он пришел в себя, только когда его рука коснулась лица сестры. Задрожав, он отпрянул. Натянул маску отстраненности. Будто ничто не могло омрачить холод его гнева. Будто Кэнсин был вырезан из древнего дерева.

– Я прослежу, чтобы с этого момента у дверей твоих покоев стояла охрана.

Мука исказила лицо Марико. Горячие слезы потекли по ее щекам, когда она отвернулась от брата. Отвернулась от этого последнего – и самого драгоценного – шанса.

Кэнсин дождался, пока Марико скроется из виду.

Он застыл в темноте, позволяя пронзительной боли внутри его утихнуть, вдох за вдохом. Улыбка Амаи манила его. Ее смех отдавался в его ушах, его провал прожигал его воспоминания. Марико не знала, что случилось с Амаей. Она не знала, что сделал Кэнсин. В чем он потерпел неудачу. И все же этот провал был как будто написан черными чернилами на его лбу.

В тишине Кэнсин развернул мешочек, который прятала Марико, чтобы передать сыну Такэды Сингэна. Юноше, которого она любила. Кэнсин ожидал, что найдет в нем ключ или что-то съестное. Украсть ключ для Марико было почти невозможно, поскольку единственные два существующих ключа принадлежали императору и его старшему брату. Но если кто и мог похитить предмет, не предназначенный для нее, так это Марико.

Внутри мешочка он обнаружил бледно-серые кристаллы, мало чем отличающиеся от тех, что собирают на солончаках. Нечто подобное он видел в далекой пустыне у реки Сэндай, когда его семья путешествовала через нее много лет назад. Рядом с этими кристаллами был небольшой кусочек вощеной бумаги и два огненных камня.

Какое бы устройство ни изобрела Марико, чтобы помочь Такэде Ранмару, оно непременно было продуманным и гениальным. Кэнсин сунул небольшой сверток в рукав своего косодэ и двинулся по коридору под замком Хэйан к заключенному в его камере.

Из своих разговоров с императором Кэнсин знал, что Року каждую ночь навещает Ранмару и заново вскрывает все его раны. Сегодня ночью император пришел позже, чем обычно, чтобы применить свой особый вид пыток. Это было жестокое и неподобающее поведение для небесного повелителя, но почти сразу же по прибытии в столицу Дракон Кая понял, что новый император был человеком не чести, а двуличия.

И этому мальчишке должен был служить Кэнсин.

На этой мысли позади него как будто раздался чей-то вздох. За ним последовал ледяной порыв ветра. Он коснулся его шеи сзади, а затем скользнул вниз по позвоночнику холодной лаской. Голос, который принес порыв, был искажен, но мысль все равно плотно засела где-то в глубине его головы. Мысль о крови и смерти. Кэнсин потряс головой, прогоняя ее, но тревожное ощущение все еще царапало его кожу. Он двинулся вперед как раз в тот момент, когда снова раздались звуки ударов кулаков о плоть.

Довольный тем, что Кэнсин присоединился к этому ночному ритуалу, император одобрительно кивнул ему.

К его чести, сын Такэды Сингэна перестал кричать. На самом деле, Кэнсин подозревал, что тот может не дожить до дня свадьбы Марико, несмотря на ее попытки спасти его. Пока император продолжал измываться над своим пленником, Кэнсин равнодушно ждал в стороне. Запах крови насытил пространство солью и медью.

Кэнсин безразлично наблюдал, как сын последнего сёгуна принимает наказание. Размышлял о том, что за юноша скрывается под этой разбитой оболочкой. В нем было неповиновение. Сила. Это, очевидно, и были причины, по которым император не мог оставить Такэду Ранмару в покое. Как Марико назвала его?

Оками. Волк.

Волки были стайными животными. Они чувствовали запах крови за много лиг. Выслеживали ее несколько дней, даже по слякоти и мокрому снегу. Сражались, чтобы защитить своих без колебаний и угрызений совести.

И они не бросали ни одного члена своей стаи.

Когда император насытился кровопролитием, он приказал своим стражникам отступить. Солдаты заперли за собой камеру Ранмару и ушли, поклонившись Кэнсину, который ненадолго задержался. Уходя, Року повернулся к нему, вопросительно изогнув бровь.

– Вы хотите остаться здесь, Кэнсин-сама?

– Я хочу сам наказать этого мальчика за то, что он сделал с моей сестрой. – Кэнсин отвесил низкий поклон. – Если вы позволите, мой повелитель.

Выражение лица Року оставалось непроницаемым.

– Делайте, что хотите.

И он повел своих солдат по коридору к лестнице с приятной улыбкой на лице. Словно он был ребенком, которому подарили сладкое угощение.

Кэнсин приблизился к зарешеченной камере. За спиной он услышал звук возвращающихся шагов. Хотя император и сделал вид, что доверяет ему, Року все же послал одного из своих солдат проследить за Кэнсином. Это означало, что император не хотел, чтобы самурай оставался наедине с пленником, несмотря на все, что тот сделал, чтобы доказать свою верность. Несмотря на то что он угрожал своей сестре. Даже если он хотел таким образом защитить Марико, это не стерло его боль, когда он подумал о ее словах.

«Я лучше умру во имя любви, чем буду стоять и смотреть, как моя любовь гибнет».

Кэнсин прислушался к свистящему дыханию Такэды Ранмару. Наблюдал, с каким трудом тот пытался выпрямиться и больше не давиться кровью, текущей из носа и рта.

– Я слышал, что ты будешь свадебным подарком моей сестры.

Такэда Ранмару закашлялся. Это было подозрительно похоже на смех.

– Не пытайся сбежать, – продолжал Кэнсин глухим голосом. – Не сопротивляйся. Если ты снова попытаешься причинить вред кому-либо из членов моей семьи, я сдеру с тебя кожу заживо и буду носить ее как плащ.

Охранник посторонился, когда Кэнсин наклонился, чтобы поднять маленький камешек, лежащий между его ногами. Он швырнул его через железные прутья, ударяя мальчишку по плечу. Потом взял еще один. Возможно, вести себя таким образом было бесчестно. Но боль Кэнсина затмила его чувство приличия. Он бросил еще один маленький камешек в сломленного молодого человека внутри камеры.

– Я рад, что ты больше не будешь мучением для моей семьи.

– Как и я. – Такэда Ранмару снова закашлялся. – Я хочу как можно скорее избавиться от проклятого клана Хаттори.

Кэнсин бросил еще один камень. Он срикошетил от стены рядом с головой Ранмару.

– И мы тоже хотим избавиться от тебя. – Он пригнулся еще ниже и швырнул через решетку маленький мешочек, который отобрал у Марико. Он попал мальчишке в бедро.

Сын Такэды Сингэна сообразил вздрогнуть, хотя на его лице мелькнуло озарение. Он поднял глаза, встречаясь взглядом с Кэнсином.

Затем он один раз кивнул.

Кэнсин вскочил на ноги, сжимая кулаки по бокам.

– Я хочу, чтобы ты исчез из нашей жизни, Такэда Ранмару. Навсегда.

Сегодня был день свадьбы Марико.

Она готовилась к ней всего несколько недель. Возможно, слово «готовилась» здесь не слишком подходило. Она смирилась с ней. Однако ее союз с сыном Минамото Масару больше не волновал ее. Он оказался в тени, отбрасываемой гораздо большей целью.

Марико спасет Оками сегодня, даже если для этого ей придется выйти замуж за змею, поцеловать паука и сжечь дотла Золотой замок. Она ждала со своими сопровождающими в комнате с низким потолком, склонив голову и не сводя глаз с полированного деревянного пола.

Сукэ внимательно наблюдала за ней, предугадывая каждое ее желание, как самая лучшая придворная дама. После их разговора в императорских садах и довольно оживленной игры в го Марико попросила Сукэ стать первым официальным членом ее круга при дворе.

– Желаете чего-нибудь, моя госпожа? – спросила Сукэ.

– Способ повернуть время вспять.

Сукэ подавила улыбку.

– А если это невозможно?

– Способ ускорить его, чтобы я узнала, что может принести будущее. – Марико вздернула подбородок, и тяжелые украшения у нее в волосах, уложенных в классическую прическу невесты, больно потянули за искусственные пряди на макушке. Она поморщилась, а затем послала Сукэ улыбку. – Остальные придворные дамы по-прежнему холодны к вам? – Марико понизила голос, бросив взгляд вглубь комнаты, в сторону компании девушек, к которой когда-то принадлежала Сукэ. Марико узнала, что в это трио входят самые желанные молодые дамы императорского двора. Девушки с богатыми отцами, огромным приданым и склонностью к осуждению.

Сукэ тоже искоса глянула на них.

– Не холодны. Просто равнодушны.

– Вот и их хваленое абсолютное милосердие. – Марико закашлялась от смешка, сухость во рту застала ее врасплох.

Еще одна усмешка скользнула по губам Сукэ.

– Не желаете ли воды, моя госпожа?

– Да, спасибо.

Сукэ проскользнула мимо служанки Исы. Она взялась куском мягкого полотна за край пиалы, прежде чем поднести ее к губам Марико, потому что длинные рукава формального свадебного кимоно Марико были слишком тяжелыми, чтобы поднять их без посторонней помощи. Оно называлось дзюни-хитоэ[17] – двенадцатислойный наряд. Гора разноцветного шелка, начиная с белоснежного нижнего халата и заканчивая насыщенно-фиолетовым верхним халатом, цветом напоминавшим Марико весенние сливы. У каждого оттенка было свое сложное название. Когда все двенадцать слоев надевались вместе, цвета одежды составляли стихотворение. На воротнике и вдоль рукавов слои ткани напоминали радугу. Одежда была до нелепого тяжелой, хотя и выглядела красиво, как все смехотворно дорогие вещи. Каждое кимоно, которое когда-либо носила Марико, бледнело по сравнению с этим. А ведь ей посчастливилось надеть несколько эффектных нарядов за свою короткую жизнь.

Когда Марико заметила признаки беспокойства на лице Исы, она резко перестала пить.

– Что?

Иса качнула головой, как будто не осмеливаясь критиковать.

– Если что-то не так, не бойся сказать мне. За последние несколько дней мне неоднократно сообщали, что все взгляды будут прикованы ко мне. – Марико успокаивающе улыбнулась.

– Да, моя госпожа. – Иса поклонилась. – Помада из лепестков розы на ваших губах потекла по подбородку.

Марико повернулась к Сукэ.

– Я выгляжу неопрятно?

Нос Сукэ сморщился, оценивая ее.

– Вы выглядите как самая прекрасная демоническая невеста, которую я когда-либо видела.

Марико откровенно расхохоталась, а затем повернулась к Исе за помощью. Ростом девушка была меньше, чем Марико, как частенько бывало. Большую часть своей жизни Марико была одной из самых высоких девушек среди тех, кого знала. С добавленным объемом ее дзюни-хитоэ она наверняка выглядела как красочный демон, настроенный сожрать все в пределах досягаемости.

Когда Марико повернула голову, чтобы Иса могла снова нанести помаду на ее губы, ее сложный головной убор соскользнул набок, почти неестественным образом выгибая ее шею.

Марико остановила поток самых отборных ругательств Рэна, грозящих вырваться из ее рта.

– Почему этим уродством невозможно пошевелить нормально? – возмутилась Марико.

– Моя госпожа, – проговорила Иса, – возможно…

Марико выжидающе смотрела на нее.

Иса сглотнула, прежде чем заговорить:

– Я думаю, это из-за длины ваших волос. Обычно волосы невесты несколько длиннее ваших, и это помогает удерживать все необходимые украшения на месте. Мы пытались использовать кусок тафтинговой парчи, чтобы сделать валик, но я уверена, что это все равно приносит неудобства.

Марико вздохнула, закрывая глаза. Она знала, что в этом и была причина. Вот как это должно было выглядеть. Вот как должна вести себя девушка, выдаваемая в императорскую семью.

На мгновение Марико позволила себе помечтать о том, как выглядела бы свадьба, если бы она, а не кто-то другой, диктовала условия. Она никогда не была такой, как Тиё, ее служанка из дома, которая часто вслух фантазировала о цветах, которые наденет, или о том, как будет выглядеть небо в день ее свадьбы. Но только сегодня Марико хотела позволить себе эту роскошь.

Она оставила глаза закрытыми, как будто собиралась с мыслями.

В мечтах ее свадьба должна была состояться осенью в павильоне в конце обсаженной деревьями аллеи. Хотя многие считали весну самым прекрасным временем года – с бледно-розовыми цветами сакуры, которые сыпались, словно шелковый снег, – Марико всегда предпочитала вид деревьев осенью. Темно-красные листья, напоминающие кровоточащие звезды. Рядом с ними росли деревья гинкго[18] с золотисто-желтыми листьями. Когда ветерок проносился по их ветвям, листья трепетали, как крошечные веера.

Марико глубоко вздохнула.

В конце аллеи, усыпанной красными и золотыми листьями, стоял бы юноша со шрамом поперек губ и лукавой улыбкой. Он будет одет в черное, а его волосы будут падать на лицо. Он будет смотреть только на нее, пока она идет к нему, и ни на кого больше.

Оками.

Вместе они бы поднялись в простой деревянный павильон в конце аллеи, укрытый от посторонних взглядов. Несмотря на то что традиция предписывала присутствие других – верховного жреца для проведения церемонии, управляющего двором с многовековым оружием, придворной дамы и незамужней жрицы как воплощения чистоты, – Марико и Оками они бы не понадобились. Они бы обменялись символическими глотками саке, чтобы скрепить их союз, и свидетелями этого стали бы только качающиеся деревья и шепчущий ветер.

«Как бы я выглядела?»

Ее кимоно было бы простым, но сделанным из тончайшего шелка.

А ее волосы?

– Хотелось бы мне, чтобы вы могли ходить простоволосой и свободной, – сказала вдруг Сукэ, вырывая Марико из мыслей. – По крайней мере, тогда вы смогли бы держать голову высоко и двигаться, не изгибая шею под такими неестественными углами.

«Как мать Райдэна».

Глаза Марико вспыхнули. Она взглянула на свою служанку.

– Иса, можешь пригласить госпожу Канако присоединиться ко мне на мгновение? – Удовлетворение согрело ее кожу. Если Марико хотела нарушить традицию, ей понадобится союзник. И что-то подсказывало ей, что мать ее будущего мужа – женщина, которая взяла за правило насмехаться над традициями, – будет лучшим помощником в этом начинании.

Тело Марико было выскоблено с головы до ног, приготовив ее к шагам, которые она предпримет в своей будущей жизни.

Пришло время ее разуму сделать собственное заявление.

Марико начала свой церемониальный проход, медленно шагая через декоративный сад к святилищу богини солнца. Ее голова была низко наклонена, а пальцы дрожали в радужных рукавах. Небо над головой было серым. Дождь еще не пролился, но закатное солнце уже как будто решило спрятаться. Как будто не собиралось потворствовать тому, что должно было произойти.

Кровь бурлила в венах Марико. Нервы сжимали ее грудь. В любой момент присутствующие могли заметить ее небольшой акт неповиновения.

Ни одна душа не сказала ни слова, но Марико почувствовала, как изменилась атмосфера, когда они увидели ее распущенные волосы без единого украшения. Она посмотрела на слуг, выстроившихся вдоль выложенной галькой дорожки, и на знать, наблюдающую и ожидающую позади них. На мгновение она встретилась взглядом со своим братом.

Черты лица Кэнсина были мрачными, как будто он присутствовал на торжестве смерти, а не на праздновании объединения двух могущественных кланов и взлета его семьи, которую представлял он один. Свадьба была спланирована слишком быстро, чтобы их родители успели приехать.

Марико наблюдала, как Кэнсин пытается скрыть желание нахмуриться. Окружающие его представители знати отводили взгляды, толпа чувствовала неловкость. Это зрелище придало Марико сил. Она подняла голову, снова нарушая традицию, ее походка была бесстрашной, несмотря на невероятную высоту лакированных дзори на ее ногах. Хотя она казалась спокойной, ее разум крутился в постоянном волнении. Рассчитывая. Обдумывая. Размышляя, получил ли Черный клан сообщения, которые она передала через Юми. Гадая, попала ли простая карта, которую она набросала, в руки Цунэоки.

Марико сосредоточила все свои мысли на Оками, не обращая внимания ни на что вокруг. Если ее сегодняшний план провалится – если те, кому она доверяла, не воспользуются возможностью отвлечения, которое подарила ее свадьба, – вечером Оками умрет. И унесет с собой так много их надежд и мечтаний.

Мечту Юми отомстить тем, кто разрушил ее жизнь.

Надежду Цунэоки, что его друг станет кем-то большим, чем Волк Хонсё.

Мечту Марико о мире, в котором было для нее место. Не как чьей-то дочери. Не как чьей-то жены. А как женщины, которая сделала собственный выбор. Которая могла жить без страха. Марико хотела жить в таком мире, даже если это означало выйти замуж за принца Райдэна. В мире, в котором юноша, которого она любила, был жив. В мире, который она могла изменить в будущем.

При этой мысли ее надежда ярко вспыхнула, несмотря на таившийся в ее сердце страх. Последние шаги, которые она сделала к святилищу, не были омрачены тьмой. Не имело значения, что солнце отказывалось светить. Марико не была привязанной к его свету.

Поднявшись по ступенькам, она с удивлением обнаружила, что присутствуют только участники церемонии, а также император и мать Райдэна. Вдовствующей императрицы здесь не было. И ни одного члена ее свиты. Марико сняла свои блестящие черные сандалии, и начал накрапывать мелкий дождик, затуманивая все, чего касался. Благоприятное знамение.

Головы повернулись еще раз, засвидетельствовав приход принца Райдэна, одетого в сокутай[19] ярких оттенков заходящего солнца. Сложный каммури[20] на его голове был сделан из черного шелка. Черты его лица казались высеченными из камня. По прибытии принцу преподнесли священный побег.

Марико заглушила слова императора, предлагающего им свою милость и защиту. Клятву Райдэна в бесконечной верности. Вместо этого она смотрела на торжественную фигуру его матери, внимательно наблюдающей за ними. Когда их взгляды встретились, Канако улыбнулась, кончики ее волос развевались на ветру. Хотя Марико по-прежнему не могла доверять ей полностью, она почувствовала нечто вроде родства с ней. Как будто они сражались бок о бок друг с другом, неся одно знамя. Это успокоило Марико. Когда она попросила помочь ей с волосами – помочь отказаться от приличий, – мать Райдэна не выказала ничего, кроме энтузиазма, почти на грани веселья.

Император наблюдал за происходящим с легкой улыбкой на лице. Когда верховный жрец приступил к скреплению их союза, Марико скрыла свое удивление, заметив проблеск эмоций, промелькнувших на лице Року. Очевидно, что эти эмоции предназначались его старшему брату. Вспышка молнии могла испепелить Марико, и император просто продолжил бы заниматься своими делами. Но о Райдэне он заботился искренне. Было так странно, что такой хладнокровный и расчетливый молодой человек мог питать искреннюю привязанность к своему старшему брату, особенно к тому, которого растили его врагом.

Когда ему передали церемониальную чашу саке, Райдэн посмотрел на Марико, его брови были нахмурены. В сомнении. Укол нерешительности пронзил ее грудь. Было ошибкой с ее стороны представлять этот момент с Оками. Боль, застрявшая в горле, никак не могла утихнуть. Райдэн коснулся губами края чаши, его взгляд остановился на лице Марико. Ей стало интересно, какие мысли могли таиться за этими глазами. Какие тревоги или сожаления он мог скрывать.

Почему он вообще согласился жениться на ней.

Он передал ей саке. Это был последний символ их союза, эта общая чаша как мужа и жены. Марико стиснула зубы и поднесла ее к губам. Их брак – это небольшая цена, если он откроет путь к большим возможностям. Если позволит ее гораздо более масштабным планам осуществиться.

Прежде чем Марико успела сделать глоток, раздались крики.

Первая стрела пронзила плечо императора, явно целясь в сердце.

Не колеблясь ни секунды, Райдэн толкнул Марико на землю, чаша саке покатилась по полированному деревянному полу. Он рыкнул на нее, чтобы она не двигалась, прежде чем броситься на помощь своему брату.

Вторая стрела, выпущенная с большей высоты, задела руку принца Райдэна до того, как гвардейцам удалось их окружить. Канако в ярости закричала, ее руки закрутились в воздухе, призывая туман опуститься вокруг павильона.

Сердце Марико колотилось о деревянный пол, ветер вырывался из ее груди, заставляя ее прерывисто дышать. Прежде чем она успела вернуть контроль над своим телом, ее подняли на ноги и заключили в кокон вооруженных самураев, держащих руки на своем оружии, а император скрылся из виду под навесом из щитов.

Рядом раздавались крики слуг. Марико ничего не видела, кроме кожаной брони, белого дыма и шелковых вспышек. Они перебрались в другую комнату, а затем ее затолкали в темный угол, и путь к ней охраняли три самурая.

– Где Кэнсин? – выдохнула она.

Никто не обернулся, чтобы посмотреть на нее.

Страх сковал ее изнутри. Она понятия не имела, в безопасности ли ее брат. И теперь, когда Марико охраняли, она не могла связаться с теми, кто снаружи, чтобы узнать, спасен ли Оками. Эта попытка убийства непременно приведет к тому, что каждый вход и выход из замка будет под усиленной охраной и каждый самурай будет пребывать в боевой готовности.

Если Оками до сих пор не удалось сбежать, теперь это было почти невозможно.

Она подвела его. Как и с восковым ключом. Как и с огненными камнями в ту ночь, когда Кэнсин поймал ее. Марико столько раз пыталась спасти Оками и столько раз провалилась. Зачем она вообще приехала в Инако?

Больше недели Марико сражалась с непролитыми слезами. Слезами боли, страха и отчаяния. Единственные случаи, когда она позволяла себе плакать открыто и безостановочно, были продуманными. Если ее слезы не могли послужить какой-то необходимой цели, Марико считала их бесполезной тратой времени.

Но сейчас, забившись в угол позади самураев, защищающих ее от посторонних глаз, Марико всерьез разрыдалась, наблюдая, как ее слезы падают на многочисленные слои ее свадебного кимоно. Смотря, как они просачиваются сквозь двенадцать слоев, словно кровь.

Он не смог получить силы от своего демона даже после того, как луна вышла из облаков. Ничего не изменилось даже после того, как Оками удалось освободиться, используя огненные камни, которые швырнул ему брат Марико. Его тело было слишком покалечено. Луна пыталась наполнить его силой. Пыталась исцелить его. Ее свет пытался найти его сквозь тьму.

Но этого было недостаточно.

– Мне нужно оказаться снаружи. – Он застонал, его голова упала набок.

Когда Цунэоки впервые увидел Оками, лежащего под лунным светом, он застыл как вкопанный. Даже Рэн промолчал, хотя его глаза чуть не вылезли из орбит. Третий член их группы – мальчик, черты лица которого сильно напомнили Оками о Ёси, – не мог отвести взгляд, не прекращая бить железным топором по замку камеры.

– Я уничтожу их всех, – выдавил Цунэоки. – Они заплатят в десятикратном размере за каждую толику боли, которую причинили.

Оками попытался сесть. Он бы не смог идти без поддержки. По крайней мере четыре пальца на ноге были сломаны. Стоило ему перенести вес на левую ногу, как его бедро пронзила жгучая боль.

Ему никогда не удастся уйти вот так.

– Просто вытащи меня наружу, – повторил он, кусая губы, чтобы сдержать стоны. – На свет.

Мальчик, похожий на Ёси, приобнял Оками за бок. Рэн закинул на плечо вторую его руку, и двое молодых людей потащили его из камеры. Грязная вода капала из труб над их головами. Они спешили сквозь синеватую тьму, и Цунэоки вел их уверенными шагами, даже в отсутствие источника света. Это показалось Оками странным, так как он был уверен, что его друг никогда не был здесь раньше.

Его невысказанный вопрос получил ответ, когда Оками понял, что Цунэоки считает шаги. Только Марико могла найти способ подарить Черному клану такое преимущество. Он улыбнулся про себя, а затем еще одна волна острой боли пробежала по его телу. Рэн случайно толкнул его в бок.

– Прости, прости, прости, – пробормотал Рэн.

– Так держать, – превозмогая боль, попытался пошутить Оками, – несколько моих ребер еще не сломаны.

Мальчик, похожий на Ёси, неловко хмыкнул, хотя и ослабил хватку вокруг талии Оками, словно держал хрупкое существо, которое в любой момент мог раздавить.

– Меня зовут Ёрисигэ, мой господин. Для меня большая честь…

– Прибереги свое почтение для кого-то более достойного, Ёрисигэ-сан, – пробурчал Оками.

Цунэоки поднял руку, останавливая их. Даже сквозь толстые каменные стены Оками ощутил странную тишину, опустившуюся на них, похожую на затишье перед летней бурей.

Рэн крепко сжал Оками, подталкивая его вперед.

Множество криков сверху вдруг обрушились на них с шокирующей мощью. Они не были похожи на праздник. Топот бегущих сотрясал стены замка.

– Что-то не так, – прошептал Цунэоки. Они притаились в тени, а он замер, сверяясь с картой в руках. – Тридцать два шага вперед, повернуть налево, пройти двадцать четыре шага, войти в коридор с низким потолком, в котором отчетливо пахнет горелым углем. Затем вперед, – прошептал он.

Оками знал, что его друг произнес это вслух для них всех. Если им придется отступить или разделиться, им нужно было знать, как вернуться на то же место. Как возобновить этот путь.

Повиснув на плече Рэна, Оками поднял голову, заставляя свой опухший глаз оставаться открытым.

– Если что-то не так, нам нужно…

– Прежде чем ты скажешь хоть слово, имей в виду, что мы не будем задерживаться, чтобы спасти Марико, – сказал Цунэоки.

Оками подавил внезапный приступ ярости.

– Если ты думаешь, что мы оставим ее в этом замке…

– Это было не моим решением.

Оками потребовалось всего мгновение, чтобы все понять. Затем он тихо рассмеялся. С горечью.

– Ну, разумеется.

– Мы передали ей, что сможем найти способ безопасно вытащить ее, мой господин, – сказал Ёрисигэ. – Но госпожа Марико… – Он замолк.

Рэн хмыкнул:

– Она отказалась, как настоящая идиотка, какой она, естественно, и является.

Хотя в сердце Оками вспыхнул гнев, вместе с ним расцвела и гордость. Хаттори Марико никогда не выбирала легких путей. Она также не принимала решений из страха. Ее мужество заставило его встать прямее, несмотря на задачу, стоящую перед ними сейчас.

И задачу, стоящую перед Марико, как невесты принца Райдэна.

Цунэоки изучал лицо своего друга.

– Ты беспокоишься, что она выйдет замуж за этого мерзкого придурка.

Оками помедлил с ответом.

– Марико более чем способна позаботиться о себе. Я знаю, что она всегда примет наилучшее решение из возможных, учитывая все обстоятельства. – Его черты ожесточились, на лице появилась гримаса. – Но если Минамото Райдэн коснется ее против ее воли, никто не сможет его спасти. Даже сама богиня солнца.

Глаза Рэна сузились до щелочек:

– Если он причинит Марико боль, мы заставим его молить о смерти снова и снова.

Цунэоки промолчал, но в его глазах светилось согласие. Они замерли в молчании на некоторое время. Затем Цунэоки снова сверился со своей картой. Направил их по другому коридору, к туннелю с низким потолком, скользкому от плесени и лишайника. Оками чуть не потерял сознание от боли, заставляя свое изломанное тело двигаться. Наконец они остановились у входа в большой водосток. Вонючая вода текла у них под ногами, набирая скорость на поворотах.

– Есть не так много причин для подобного переполоха в стенах замка Хэйан, – проговорил Цунэоки. – Если это то, о чем я думаю, то солдаты будут следить за каждым входом и выходом. Мы дождемся, пока шум утихнет, а затем сбежим.

Рэн с отвращением скривился:

– Прямо вместе с их испражнениями.

Как только они миновали канализацию и вышли наружу, Оками подставил лицо лунному свету. Его неконтролируемая сила стремительно обрушилась на его тело. Он стиснул зубы от жгучего ощущения того, как демон пытался подлатать его изнутри. Хотя боль была мучительной, она не удивила его. Бесформенный демон Оками не любил его. Его темная магия не была даром. Она должна была причинять боль. Демон питался его страданиями, а Оками черпал из него свою силу. В самых сокровенных тайниках своего разума он слышал, как безликое существо проговорило ледяным шепотом ему на ухо:

– Это будет дорого тебе стоить.

Оками знал это. Так было всегда: демон всегда назначал цену. А он всегда платил и будет платить, пока у него не останется ничего, что можно было бы отдать. Этому демону, которому он поклялся в вечной верности. Гул магии пронесся в его ушах, и Оками попытался взлететь в клубе темного дыма. Он снова перевел взгляд на луну.

Она подвела его. В очередной раз.

Волна боли пронзила его грудь. Он вскрикнул, проклятия сорвались с его кровоточащих губ. Если демон Оками предаст его сейчас, все их жизни окажутся в опасности.

Его друзья – его семья – умрут.

И Марико…

– Он слишком слаб, – сказал Рэн, и паника отчетливо слышалась в его словах. – Это не сработает. – В нем нельзя было узнать того обычно жестокого мальчишку. Цунэоки поменялся местами с Ёрисигэ, подхватывая Оками, и тот отправился вперед, чтобы разведать местность. На склоне холма справа от водостока высоко росли растения, скрывая их от глаз.

Цунэоки ответил:

– Тогда мы вынесем его из города.

– Нет. – Оками сплюнул кровь и соль. – Вас поймают.

– Ты думаешь, мы не предусмотрели эту возможность до того, как проникли сюда? – выстрелил в ответ Цунэоки.

Оками почти улыбнулся.

– Я скучал по тебе, засранец.

Он рухнул на Рэна, боль на мгновение заставила все перед глазами почернеть.

– Хватит вести себя как ребенок, – потребовал Рэн. – Встань прямо. Борись. – Его слова напомнили Оками Марико и ее бесчисленные наставления. Она хотела, чтобы он был чем-то большим. Все они хотели, чтобы Оками стал чем-то большим.

Оками снова опустил голову, закрывая глаза.

Почему они до сих пор не поняли, что их слова остались без внимания? Что еще им было нужно, чтобы осознать, что он не стоит такой веры? Оками хотел бы вернуться в свою камеру. Хотел бы продолжить получать удары, которые он заслужил за прошедшее десятилетие. Он вздрогнул, вспомнив особенно жестокий удар по голове, от которого перед его глазами посыпались звезды.

Даже меч его отца многообещающе засиял, когда Оками приблизился к нему. Несмотря на все доказательства обратного, этот дурацкий клинок верил в него, если легенда была правдива. Он должен был распознать чистое сердце воина. В Оками не было ничего чистого, хотя в его венах и текла кровь Такэды Сингэна. Оками не хотел брать на себя ответственность. Ведь что в итоге принесло его отцу это чистое сердце?

Возможность умереть на глазах своего единственного сына.

Оками распахнул глаза и уставился в ночное небо. Он позволил гулу снова подняться в горле, вибрации прокатились по его сломанным костям. Он прикусил язык, пока рот не наполнился кровью. Его тело было слишком разбито. Демон отвернулся от него. Колени Оками начали подгибаться. Он хотел спать. Потерять сознание и раствориться в небытии.

Цунэоки схватил его за воротник:

– Такэда Ранмару, не смей…

Стрела просвистела сквозь кусты всего на волосок от головы Цунэоки. Ёрисигэ прорвался сквозь скрывающую их завесу из лоз с искаженным от ужаса лицом, как раз когда вторая стрела просвистела из темноты за его спиной. Она пронзила грудь Ёрисигэ, убив его на месте. Он рухнул на землю, как кукла, с открытым в смятении ртом.

– К поляне! – бросил Цунэоки, растворяясь в темноте. Исчезая из поля зрения.

– У водостока есть еще люди, – раздался голос из-за лоз. – Они пытались убить нашего императора. Не щадите никого! – Рев приближающихся солдат – их броня лязгала в воздухе, словно предупреждающий звон колокольчиков, – нарастал с каждым мгновением.

– Уходи с Цунэоки, – сказал Оками Рэну, не сводя глаз с неподвижной фигуры Ёрисигэ.

Рэн прислонил Оками к водостоку, а затем выхватил из-за спины крючковатые мечи и принял боевую стойку.

– Оставь меня, – сказал Оками. – Беги, идиот!

– Никогда, мой господин, – бросил Рэн на выдохе, а затем растворился в тенях по другую сторону выхода трубы.

Оками снова сердито уставился в залитое лунным светом небо, волны боли катились по его телу. Еще одна стрела просвистела мимо его плеча, вспарывая кожу. Другая отскочила от стока. Хотя вид его друга, исчезнувшего при первых признаках угрозы, застал Оками врасплох, по крайней мере, Цунэоки осознавал, что лучше не задерживаться. Оками был благодарен лучшему другу за прагматичность. Людям Черного клана понадобится их лидер. Солдаты прорывались сквозь лозы с оружием в руках, сверкающие клинки цеплялись за звезды наверху.

Пока свет луны продолжал жечь его изнутри, тщетно пытаясь склеить его сломанные кости, Оками оперся на большой камень у водостока, чтобы удержать свое тело в вертикальном положении. Он изо всех сил пытался продолжать дышать. Пытался сконцентрироваться, чтобы, возможно, сделать попытку защитить себя. Когда солдаты приблизились к нему – с оружием на изготовку, со стрелами, нацеленными в его сердце, – из тьмы выскочила фигура, и сцепленная пара крючковатых мечей рассекла воздух.

Солдату, надвигавшемуся на Оками, отрезало руку. Воя от боли, человек упал в высокую траву, кровь брызнула в небо страшной дугой. Другие солдаты повернулись, встречая этого нового врага. Стрелы сыпались на них без малейшей жалости.

Рэн бросился в бой. Он сражался, держа по лезвию в каждой руке, а его глаза светились яростью. За его спиной раздалось звериное рычание. Рычание, которое Оками мог бы узнать где угодно. Не успели солдаты и моргнуть, как в бой вступил ночной зверь, с низким рыком вырывая топор из руки солдата вместе с самой кистью.

Цунэоки попросил помощи у своего демона.

За всю свою жизнь Оками никогда не чувствовал себя настолько бесполезным. Такой большой обузой. Он сражался за жизнь, лишенную этого чувства. За жизнь, в которой никто не должен был полагаться на него.

Ему нравилось жить без этого бремени. Без этих обязанностей.

И все же вот он здесь, наблюдающий, как двое его самых близких друзей сражаются, чтобы спасти его. Рискуют своими жизнями ради него.

Визг прорезался сквозь лязг металла, и Оками увидел, как Цунэоки отскочил на трех из четырех лап. Он был ранен. Или дала о себе знать прошлая травма. Рэн продолжал отражать натиск солдат, которые хлынули со склона холма. Повсюду, куда он направлял свои клинки, хлестала кровь. Его глаза горели яростью. Он извернулся, вставая на пути у лезвия, которое и поймало его. Оно пронзило его живот насквозь и взметнулось вверх в конце. В одно мгновение на лице Рэна было написано торжество, а в следующее – замешательство.

– Уэсама? – крикнул он Оками.

Так люди его отца называли Такэду Сингэна.

Своего сёгуна.

От вида Рэна черты лица Оками исказились. Он выдернул из рукава рубашки металлическую шпильку, которую дала ему Марико, и бросился в бой. Чудом увернувшись от удара катаны на своем пути, Оками вонзил шпильку в шею ближайшего солдата, а затем вырвал оружие из рук закричавшего человека.

Ненависть забурлила по его венам.

Снова кто-то из тех, кого любил Оками, умер из-за него. Несмотря на то что он так долго старался это предотвратить. Он схватился за рукоять меча обеими руками. Казалось, что звезды над ним закачались. Жгучая боль пронзила его тело.

Он увидел, как Рэн упал на землю. Его глаза застыли от шока, будто даже после смерти он все еще не мог поверить, что его победили. Его тело медленно опустилось на землю, словно время замерло. Сначала колени, потом туловище и наконец голова. Оками чувствовал каждый удар о землю так, будто это были удары под дых.

Он был здесь всего мгновение назад и ушел в следующее. В сказках у всех героев всегда было время на прощание. Но в реальности у Рэна не оказалось времени ни на что.

Все вокруг Оками замерло. Казалось, будто он наблюдает за всем сверху, как простой прохожий, засвидетельствовавший конец глупого мальчишки, который должен был быть умнее.

Его ярость стала ясностью. Его ярость обратилась в силу. Его ярость заставила его двигаться.

У Оками по-прежнему были сломаны кости. Он все еще чувствовал каждый мучительный спазм боли своего протестующего тела.

Но это больше не имело значения.

Он схватил еще один клинок. Меч покороче, чтобы он держал по одному в каждой руке. Прошли годы с тех пор, как он сражался катаной. Его пальцы задрожали от тяжести, но Оками взмахнул обоими мечами по неумолимой дуге. Вокруг него посыпались крики агонии. Несмотря на его разбитое тело, оружие в его руках казалось естественным продолжением его самого. Его боли. Его разбитого сердца.

Он споткнулся, двинувшись вперед. На мгновение потерял равновесие. Меч пронесся мимо его бока, острие лезвия царапнуло кожу, позарившись на его ребра.

Тот солдат потерял голову от одного удара.

Оками добрался до Рэна. Прежде чем он успел подумать, он встретился глазами с луной и издал почти нечеловеческий гортанный вопль. Затем он растворился в темном дыму, который по спирали взметнулся в ночное небо, оставив за собой отголоски потустороннего крика.

Когда Оками приземлился на поляне, он выронил бездыханное тело Рэна. Издав всего один вдох, он без сознания рухнул на землю.

Несколько часов спустя в темном углу у подножия замка императорская гвардия обнаружила мальчика, пытающегося спрятать лук и стрелу в глубоком колодце для прислуги. Он запаниковал, увидев бегущих к нему самураев. В панике мальчик чуть не бросился в колодец вместе с оружием.

Ему было не больше двенадцати лет.

Когда мальчика притащили к Райдэну, по его щекам текли слезы. Он был настолько юн, что на его подбородке не было еще ни единого волоска. Первое, о чем он спросил, была его бабушка. Солдат ударил его перчаткой по голове за дерзость.

Это был не последний удар мальчика.

Райдэн сжал правый кулак. Боль от раненой руки отдавалась в бок. Он позволил боли омыть его тело, напоминая ему о том, как близко он подошел к Смерти. Как близок был его император – его младший брат – к своему концу.

Он намеревался наказать мальчика. Извлечь из него любую возможную информацию, а затем отделить голову мальчика от его тела одним взмахом меча.

Увы, это не входило в планы его брата.

Марико несколько часов сидела на коленях на полу своей комнаты, пока Иса не открыла двери. Служанка поклонилась на пороге и поставила поднос с едой. Затем самурай, охранявший Марико, позволил ее брату войти. Чтобы дать ему поговорить с ней наедине.

Несмотря на суровость, написанную на лице, Кэнсин выглядел таким изможденным, будто не спал целую вечность. Пальцы Марико задрожали от облегчения, когда она увидела, что ее брат невредим.

– Император тяжело ранен?

– Нет. – Он застыл у дверей, отказываясь встречаться с ней взглядом.

Марико сглотнула.

– А Райдэн?

– Нет.

«В его голосе… разочарование».

Не зная, что сказать, Марико выжидала.

– Я…

– Как только шумиха уляжется, я намерен покинуть Инако и вернуться домой.

Хотя эти слова удивили ее, с виду Марико оставалась невозмутима.

После мгновения каменного молчания Кэнсин продолжил, по-прежнему отказываясь смотреть ей в глаза:

– Теперь, когда твоя свадебная церемония завершена, я намерен выяснить местонахождение…

– Что случилось с Амаей, Кэнсин?

Ее брат замер на полуслове. Его усталость стала еще более очевидной.

– Я уже говорил тебя не…

– Нет, – прерывистым шепотом прервала его Марико. – Я молчала. Я участвовала в этом танце лжи так много раз, что боюсь, больше не знаю, что является правдой. Я научилась скрывать от тебя свои мысли и чувства, хотя никогда не думала, что смогу. – Она попыталась встать, но ей это не удалось. Тяжелые шелка ее многослойного кимоно не позволяли подняться на ноги без посторонней помощи. – Почему ты обращаешься со мной, будто я преступница, Кэнсин?

Он пересек комнату двумя длинными шагами, останавливаясь над ней.

– Думаешь, из нас двоих я единственный, кто был несправедлив? – Дыхание Кэнсина сбилось от ярости. – Ни разу – ни разу после битвы в лесу – ты не посмотрела мне в глаза без двуличия.

– Если я обманула тебя, то только потому, что ты не оставил мне выбора! – закричала Марико. – Тебе ни разу не пришло в голову спросить меня, что случилось после того, как мой конвой был захвачен. В тот момент, когда я вышла из леса, все, что ты предложил мне, – это холодное презрение. – Она сделала резкий вдох. – Ты позволил Райдэну и его солдатам стрелять по мне стрелами. Тебе было все равно, если мне будет больно, лишь бы ты оказался на стороне победителей.

– А что я должен был сделать? Что я мог сделать? – Лицо Кэнсина исказилось от невыносимой боли. – Какой выбор ты мне оставила? Ты сражалась на стороне предателей.

Она выпрямила спину и вздернула подбородок.

– Я не была на их стороне. Я была их пленницей. – Ее пальцы, сложенные на коленях, дрожали.

– Больше лжи, сестра, – прошипел он опасным шепотом, его лицо заледенело. – Я видел твои руки. Эту грязь, которую ты использовала, чтобы создать впечатление, будто тебя держали в плену. Под ней были брызги крови от битвы. Зачем ты вымазалась грязью, если не за тем, чтобы скрыть то, что сражалась вместе с ними? – Каждое слово было небольшим надрезом, сделанным свежезаточенным кинжалом. Кэнсин продолжал нависать над ней, сжимая и разжимая кулаки по бокам. Как будто он хотел что-нибудь ударить и посмотреть, как оно разобьется в его тени. Не осталось и следа от брата, которого Марико знала и любила всю жизнь. Теперь это был воин, запугивающий свою добычу. Самурай, уверенный в своей цели. Угроза удара повисла в воздухе, как лезвие, сияющее на солнце.

Впервые в жизни Марико испугалась своего брата. Это чувство перехватило ее дыхание, словно на ее шее сжались когти.

– Как ты мог знать об этом до того, как позволил людям Райдэна попытаться убить меня?

Ноздри Кэнсина раздулись.

– Я Дракон Кая. Думаешь, я не могу понять, когда простая девчонка пытается обмануть меня? – Его взгляд потемнел, как будто перед глазами сгустились тучи.

Увидев это, Марико подавила в себе желание ударить его. Оглушить его на месте. За этой мыслью последовал ужас.

Марико хотела причинить своему брату физический вред.

Это был Кэнсин. Ее близнец. Ее семья. Неважно, насколько сильно они отличались друг от друга – насколько сильно расходились их взгляды и цели, – ни разу за семнадцать лет она не хотела по-настоящему причинить ему боль.

На шее Кэнсина дернулся мускул. С видимым усилием он боролся с яростью, кипящей, как необузданный демон, под его кожей.

– Думаешь, той ночью в лесу Дзюкай я имел право голоса? В тот момент, когда я построил наших людей позади принца Райдэна, я понял, что потерял контроль. – Его голос понизился. – Ты не настолько глупа, чтобы поверить, что я мог бы их остановить. И речь не о том, что произошло той ночью. Никакие слова не могут оправдать того, что мы сделали друг с другом. Ты виновата не меньше меня. – Он подошел ближе, его пальцы задели край ее шелкового подола. То же желание ударить его – избежать того, что ее загонит в угол более сильный и большой враг, – заставило Марико сжать руки в кулаки.

«Он мой брат».

Это всегда будет их правдой. Так же как и то, что случится, если прямо сейчас они пересекут непреодолимую черту. Если Кэнсин попытается ударить ее. Если Марико двинется, чтобы напасть на него. Это действие невозможно будет отменить. Даже сейчас у нее были способы разоружить брата. Развеять его страхи неправдой. При одной только мысли об этом на кончике ее языка начала собираться ложь.

Но Марико уже так долго лгала ему. Это тяготило ее – все эти истории, которые она пряла, как пряжу, для всех вокруг. Всего единожды она хотела сказать Кэнсину правду. Положить конец этому танцу ярости и обмана. Это было рискованно, но последние несколько дней ее брат продолжал хранить ее самую драгоценную тайну.

Возможно, пришло время доверить ему чуть больше.

– Хватит, Кэнсин. – Марико решила начать с маленькой правды. – Ты пугаешь меня.

При ее словах он выпрямился, его лицо внезапно застыло. Кэнсин сделал шаг назад, затем замер, его движения стали неловкими. Затем он протянул руку, чтобы помочь Марико подняться на ноги. На секунду она подумала отказаться от нее, но все же сжала его ладонь, вставая перед ним лицом к лицу.

– Больше никакой лжи, – сказал Кэнсин усталым голосом. – Если ты хочешь, чтобы я был с тобой честен, ты должна предложить то же самое в ответ, Марико.

Она кивнула.

– Почему ты отвернулась от своей семьи, чтобы сражаться бок о бок с этими предателями? – спросил Кэнсин.

Марико помедлила с ответом.

– Потому что я верю в их дело.

– Их дело? – фыркнул он.

– Неужели ты не видишь, Кэнсин? Мы похожи на разодетых пиявок со всеми нашими роскошными шелками и элегантными веерами. Мы ничего не делаем для людей, которые работают на наших землях.

– Как ты можешь так говорить? – возмутился Кэнсин. – Отец кормит, одевает и…

– Наш отец – один из худших обидчиков. Ты когда-нибудь бывал на наших рисовых полях и смотрел в глаза тем, кто работает на земле день за днем, получая за это лишь жалкие гроши?

– Конечно, бывал. Мы играли на этих полях в детстве.

– Нет, Кэнсин. – Марико покачала головой. – Смотрел ли ты на них не глазами ребенка? И не просто мимолетным взглядом. Видел ли ты когда-нибудь в них кого-то равного тебе? Видел ли ты в них кого-нибудь, кто борется с трудностями, дышит и любит так же, как ты? – Она потянулась к его руке, ее голос был еле слышен. – Можешь ты ли назвать мне хотя бы одно из их имен?

Он не взял протянутую руку. Вместо этого Кэнсин молчал, его глаза бегали.

– Не можешь, – продолжила Марико, отступая назад. Давая своему брату пространство для размышлений. – Я до сих пор не знаю ни одного из них по имени. Недостаточно притвориться, что мы лучше, чем они. Потому что это не так. Мы обманываем и убиваем, лжем и воруем, чтобы получить то, что хотим. И нам все равно, кому мы причиним боль ради того, что нам нужно.

– В этом мы согласны, – мягко сказал Кэнсин, – потому что ты все еще лжешь мне, сестричка. Все еще причиняешь мне боль. Ты сражаешься вместе с Черным кланом, потому что любишь сына Такэды Сингэна.

Марико моргнула. Кэнсин не ошибался. Но все было не так просто. Это никогда не было чем-то простым. На мгновение Марико подумала о том, чтобы соврать еще раз, чтобы избавить себя от осуждения Кэнсина. Но какая разница?

Марико была замужем за другим. И она больше не хотела отрицать правду в своем сердце. С ясными глазами и открытым сердцем она посмотрела на своего брата.

– Его зовут Оками.

– Нет, – ответил Кэнсин. – Его зовут Такэда Ранмару, и он сын изменника.

Марико кивнула.

– Значит, я люблю сына изменника. – Она сделала шаг ближе, давая шанс брату бросить ей вызов. – Скажи мне, Хаттори Кэнсин. А что ты любишь? Во имя чего ты сражаешься? – Еще один шаг. – Ты сражаешься за Амаю? – Она остановилась прямо перед ним. – Надеюсь, это так. Особенно учитывая то, что ты потерпел поражение тогда, когда сражаться за нее было важнее всего.

Рука Кэнсина метнулась к Марико прежде, чем она успела отодвинуться. Он ударил ее по щеке со звонким хлопком, который эхом разлетелся по комнате. Ослепленная ударом брата, – бесповоротным выбором, который он сделал за них обоих, – Марико рухнула на пол, прижимая пальцы к щеке. От шока по ее лицу потекли слезы.

Кэнсин широко распахнул глаза, а его кожа стала бледнее свежевыпавшего снега.

– Марико…

– Не извиняйся. – Она с трудом уселась прямее.

Он преклонил колени перед ней, склонив голову и отводя взгляд, как если бы она была его госпожой. Брат потянулся к ее руке.

– Прошу, прости…

Марико выдернула пальцы. Сделала успокаивающий вдох.

– Посмотри на меня.

Кэнсин выждал мгновение, изо всех сил пытаясь взять себя под контроль. Потом встретился с ней взглядом.

– Когда я раньше спрашивала о ней, ты набрасывался на меня словами. Сегодня дело дошло до пощечин. Что случилось с Амаей?

– Она, – до того как он заговорил, дрожь пробежала по телу Кэнсина, а глаза метались, будто он искал опору в скале, – пропала. В огне. А мы с отцом наблюдали, как она пыталась вытащить наших людей. В нашем амбаре произошел взрыв, и… он рухнул прежде, чем я успел ее спасти.

Марико взяла обе его руки в свои. Крепко их сжала.

– Мне жаль, Кэнсин. Намного больше, чем ты можешь себе представить, – сказала она, на ее лице было горе. – Возвращайся домой. Хорошего пути. Не пиши мне. Не спрашивай обо мне. Я больше никогда не желаю тебя видеть.

Кэнсин перевернул низкий столик в центре своей комнаты, стоило ему остановить на нем взгляд. Вся красивая еда – морской огурец с тертым ямсом, клецки с репой и ярко-розовый редис, целый медный котелок хрустящего риса с зеленым луком и иглобрюхом – оказалась на полу, окрашивая татами в яркие цвета.

Он увидел, как слуги ворвались в полутемную комнату: глаза вниз, шепот извинений сорвался с их губ. Они спешили убрать его бардак. Скрыть доказательства его отвратительного характера.

И они извинялись перед ним, делая это.

Отвращение схватило Кэнсина за горло. Он присел, чтобы помочь служанке собрать осколки фарфоровой миски. Вздрогнув от его неожиданного участия, девушка чуть не упала.

– Пожалуйста, простите меня, мой господин, – пробормотала она дрожащим голосом.

Кэнсин поймал ее взгляд.

– Не извиняйся. Это моя вина, а не твоя.

Страх отразился на ее лице. Словно девушка подозревала, что Кэнсин играет. Испытывает ее. Выражение ужаса в ее глазах было точно таким же, каким оно было у Марико всего несколько мгновений назад.

Кэнсин оглядел комнату. Некоторые лица были ему смутно знакомы, поскольку эти слуги прислуживали ему с тех пор, как он прибыл в столицу. И все присутствующие боялись его.

А он не знал никого из них по имени.

– Идите. – Кэнсин прочистил горло. – Пожалуйста, уходите. Я сам уберу.

Слуги замерли в нерешительности. Затем – под руководством самого старшего из них – они бесшумно покинули комнату. Кэнсин уселся посреди устроенного им беспорядка. Впустую потраченная дорогая еда и куча разбитой посуды, аккуратно вылепленной руками мастера-ремесленника. Его сестра презирала его. А девушка, которую он любил… Кэнсин нахмурил брови.

Он не знал, почему не смог сказать Марико, что Амая умерла. Он сказал, что она пропала. Пытаясь поделиться с сестрой этой историей, он обнаружил, что его воспоминания будто подернуты туманом. Вместо них обрели форму странные образы лица Амаи, вырезанного в центре дерева. Сны о дрожащих серебряных листьях и бесцветном мире.

Кэнсин прижал ладони к глазам.

Сегодня он снова потерял время. Точно так же, как в тот день на поляне, когда он очнулся и обнаружил, что его руки обагрены кровью трех убитых невинных людей. Он не помнил их убийства, но все улики были налицо. Он потерял свою честь так же, как потерял разум. Затем, несколько дней назад, когда он вернулся из Ханами, чтобы поймать свою сестру, крадущуюся в свои покои, это случилось снова. После встречи с императорскими гвардейцами Кэнсин помнил, как пьяно последовал за улыбающейся лисой в саду.

После этого он ничего не помнил.

Сегодня, когда он занял свое место во время свадьбы своей сестры, он снова потерял сознание. Странная тяжесть поселилась за его глазами, притупляя его чувства. Последнее, что он помнил, была Марико, начинающая свое длинное шествие к святилищу богини солнца. Он помнил, что ему не понравилось то, что она не уложила волосы. Это было оскорбление традиций.

Несколько часов спустя Кэнсин оказался у дверей своих покоев, а его правое плечо странно болело. Только в тот момент он узнал о покушении на императора. Он потерял память о большей части сегодняшнего дня. Его разум, его честь, его правда – все предало его.

Кэнсин стоял на коленях посреди остатков трапезы, уставившись в тени на противоположной стороне своей комнаты. Он покрутил рукой. Та же вспышка боли, что и раньше, привлекла его внимание. Заглянув внутрь своего косодэ, он обнаружил рубец рядом с ключицей.

Как будто он стрелял из лука.

Из темного угла его комнаты доносился звук напрягающихся мускулов. Кэнсин тут же вскочил на ноги.

– Держи руки на виду, – прохрипел ему женский голос. – Не говори ни слова, если не хочешь, чтобы оно было последним. – Маленькая фигурка, одетая в одежду цвета камня, вышла из теней в полосу лунного света, отбрасываемого из открытого окна.

Подойдя ближе, девушка добавила:

– Я не понимаю тебя, господин Кэнсин. У тебя был отличный шанс, но ты промазал.

Кэнсин моргнул. Он понятия не имел, о чем говорила незваная гостья. Но он узнал этот голос. Единственное, что успокаивало его в последнее время.

Майко из чайного дома. Юми.

Ему потребовалось всего мгновение, чтобы понять связь.

Эта девушка пыталась убить императора.

Кэнсин бросился к ней, намереваясь скрутить Юми и позвать свою охрану. Она выскользнула из его рук с легкостью извивающейся рыбы. В следующее мгновение она подсекла его под колени, сбивая с ног. Он с глухим стуком ударился об пол, чуть не вышибив дух. Юми прижала колено к его животу, а затем вонзила кончик стрелы в его грудь.

– Попробуй еще раз, и я всажу ее тебе в сердце. – Юми склонилась над ним, ее прекрасные глаза сузились. – Я тебя не понимаю, – повторила она. – Почему ты промазал? И почему ты напал на меня сейчас? Я ведь пыталась тебе помочь.

– О чем ты говоришь? – спросил Кэнсин хриплым голосом.

Глаза девушки расширились.

– Ты шутишь?

– Что? – сдавленно отозвался он. – Я не шучу.

Замешательство морщинами собралось на ее лбу.

– Сегодня ты пытался убить императора, Хаттори Кэнсин.

Райдэн спустился по каменным ступеням к двум камерам, расположенным под главным строением замка Хэйан. Достигнув низа, он услышал звуки рвоты. Почуял кровь.

Услышав, что императорские гвардейцы заперли пойманного мальчика в камере в подземельях замка, Райдэн направился туда.

Но Року опередил его.

Как и в случае с Такэдой Ранмару, император решил взять на себя допрос мальчика. Райдэн уже остерегал его от подобного. Такие вещи были ниже достоинства небесного повелителя. И они не остались без внимания солдат. Самураев, которые служили Року.

Тех, кто соблюдал строгий кодекс чести.

У подножия каменной лестницы Райдэн наткнулся на солдата, опорожнявшего желудок от его содержимого. Это не был неопытный воин. С возрастом его черты лица сморщились, а броня в нескольких местах выцвела. Тем не менее звук его рвоты продолжал эхом разноситься по призрачному лабиринту.

Райдэн замедлил шаг, пока не приблизился к двум камерам. Он встал позади своего младшего брата, который был одет в ту же роскошную одежду, что и ранее вечером на сорванной свадебной церемонии Райдэна. Левая рука Року висела на льняной перевязи. Кровь окрасила в красный все его плечо. Ранение, которое нанес несостоявшийся убийца, не было поверхностным. Только волею случая стрела прошла чуть выше, чем надо.

Возможно, то была не случайность. Возможно, все это было частью более крупного плана. Райдэн задумался, обращая внимание на пустую камеру, в которой содержался сын Такэды Сингэна. После покушения предателю удалось скрыться. Райдэну это не казалось простым совпадением.

Искаженный крик прервал его мысли. Запах крови и горелой плоти сгустился у него в горле. Райдэн закашлялся, его глаза заслезились от пелены маслянистого дыма. Когда его зрение прояснилось, он перевел взгляд на пленника, лежащего на полу камеры. Потрясение охватило его изнутри, заставляя мышцы живота сжаться.

– Року, – прошептал он в ужасе.

Его младший брат покосился на него, черты его лица были спокойными, если не считать хмурой складки у губ.

– Брат, призываю тебя не забывать, к кому ты обращаешься. – Засохшая кровь окрасила его пальцы. Испачкала подол его золотых одежд.

Райдэн потряс головой. Поклонился, прежде чем заговорить:

– Прошу вас, мой повелитель. Я умоляю вас. Не стоит продолжать. Такие вещи ниже вашего достоинства. – Он повторил те же слова, которые говорил своему младшему брату всего несколько дней назад.

Хотя Року улыбался, пятна гнева покрыли его кожу.

– Не указывай мне, что делать, брат.

– Мой повелитель…

Року развернулся, его одежда закружилась в грязи.

– Сегодня была пролита кровь твоего императора. Наш самый опасный пленник – угроза самому моему существованию – сумел сбежать в хаосе, который он, вероятно, сам и организовал. Именно по твоей просьбе я не казнил господина Ранмару так долго. Где он, Райдэн? Найди его немедленно. Как смеешь ты беспокоиться о чем-то другом! – Его пронзительный голос задрожал, отражаясь от стропил.

Разочарование сжалось в горле Райдэна. Ведь именно он просил младшего брата казнить Ранмару сразу после его доставки в замок. Но также правдой было и то, что с тех пор он поменял свою позицию… по просьбе своей невесты. Еще один факт, не ускользнувший от его внимания. Сделав осторожный вдох, Райдэн опустил голову в низком поклоне:

– Я прошу прощения, мой повелитель. Я ожидаю ваших приказаний.

Року кивнул, затем повернулся к солдатам, окружавшим распростертого мальчика. На лице по крайней мере одного из них было отвращение, но Райдэна гораздо больше беспокоил гвардеец, которому было поручено удерживать пленника на месте. Казалось, что этот молодой человек наслаждается видом страданий пленника.

Никогда прежде в своей жизни Райдэн не видел ничего столь тревожного.

Мальчик лежал лицом вниз на утрамбованной земле, вокруг него блестела грязь. Его тело было месивом из крови и тщательно содранного мяса. Тело, обезображенное до неузнаваемости. Даже слабый звук, сорвавшийся с его губ, казался нечеловеческим.

Райдэн понимал, что невозможно добиться ответов или подсказок у этой разбитой человеческой оболочки. Часть его желала узнать, собирался ли его младший брат должным образом расспросить мальчика, прежде чем погрузиться в это безумие. Глядя на сияющие глаза и безмятежную улыбку Року, Райдэн понял ответ, даже не спрашивая.

– Добейся от этого предателя признания в том, кто приказал ему спрятать лук и стрелы, – сказал Року солдату, удерживавшему мальчика. – Мальчишка в его возрасте не смог бы выстрелить из лука с такого расстояния. Должно быть, он кому-то помогал. Если он скажет, кто это был, я оставлю его в живых.

В живых? В его нынешнем состоянии мальчик продержится в лучшем случае до рассвета.

Райдэн наблюдал, как император пытается сцепить пальцы за спиной, как будто находился на вечерней прогулке. Движение натянуло его повязку, заставив скривиться. Безошибочный гнев отразился на его чертах.

– Продолжайте, – сказал Року своим солдатам. – Покажите предателю милость Инако.

У мальчика уже не было сил кричать. Лица солдат вокруг, за исключением того, кто прижимал пленника к земле, умоляли о помиловании. Солдаты, прошедшие битвы, больше не могли выносить эти зверства.

В этом не было чести.

Неуверенность, укоренившаяся в Райдэне, продолжала цвести в темноте. Его мать однажды сказала ему кое-что. Всего единожды. Вскоре после известия о смерти отца Райдэна она посмотрела прямо на него, ее глаза что-то искали в его лице. Райдэну всегда было трудно читать эмоции матери. Она отказывалась показывать их кому бы то ни было. Никогда не сражалась открыто и откровенно. Ни разу не сказала недоброго слова, за исключением тех раз, когда предупреждала его об опасности поддержания близких отношений с его младшим братом.

Но в то хаотичное утро после смерти его отца его мать сказала Райдэну нечто ясное и недвусмысленное.

– Року не должен править, – мягко сказала она. – Он хвост змеи.

Услышав ее слова, Райдэн отшатнулся.

– Он наш император, матушка. Никогда больше не говорите мне таких вещей, если вам дорога ваша жизнь.

Она поклонилась, широко поднимая локти, словно в знак смирения.

– Если вы беспокоитесь, что он заставит вас покинуть двор, то я знаю, что он этого не сделает, – в качестве утешения произнес Райдэн.

– Я беспокоюсь не за себя, сын мой. Но я благодарю тебя за заботу. Ты настоящий принц среди мужчин. Я постараюсь больше не докучать тебе такими вещами. – Затем его мать ушла. Когда она удалилась, то, казалось, унесла все тепло с собой.

Она всегда так делала, когда ненависть изливалась на нее со всех уголков двора. Его мать всегда кланялась. Подставляла другую щеку. И высасывала все тепло из комнаты. Райдэн никогда раньше не понимал, как она может игнорировать оскорбления, которые ей бросали, но теперь он догадывался почему. Его мать сделала это, чтобы подать ему пример. Чтобы призвать его быть выше пауков при дворе.

И что Райдэн сделал в ответ?

Он оставил ее, чтобы служить своему императору.

– Мой повелитель, – сказал наконец Райдэн, – пожалуйста, позвольте мне взять на себя ответственность за допрос этого пленника. Вы были ранены, и я беспокоюсь о вашем здоровье. Вы основа нашей империи, ее бьющееся сердце, и ваша безопасность имеет первостепенное значение. Пожалуйста, позвольте нам защитить вас от предателей среди вас.

Некоторое время Року изучал его, склонив голову набок.

– Какое великодушное предложение с твоей стороны, брат. В конце концов, это твоя брачная ночь. У тебя есть более приятные дела, которыми можно заняться.

– Я живу, чтобы служить своему государю. И никому другому. – Когда он снова поклонился, Райдэн позволил маленькому предмету, спрятанному в рукаве косодэ, упасть на его ожидающую ладонь.

Мгновение прошло в полной тишине. Единственными слышимыми звуками было прерывистое дыхание присутствующих. Сломанный хрип измученного мальчика.

– Прекрасно, – наконец кивнул Року, его глаза сверкнули. – Сообщи мне, если будут какие-нибудь новости.

Райдэн снова поклонился. Наблюдал, как его младший брат уходил, а его грязное одеяние скользило за ним.

Как хвост змеи.

– Держи его ноги крепче, – приказал Райдэн солдату, который, казалось, наслаждался видом такой жестокости.

– Да, мой господин. – Солдат встал, туже натягивая цепи.

Райдэн опустился на колени рядом со сломленным мальчиком. Наклонился вперед, пока запах его опаленной плоти не застрял у него в горле. Он подобрался ближе. Резкий запах металлических кандалов мальчика смешался с лужей крови и рвоты вокруг него, отчего Райдэна самого чуть не вырвало.

– Думаешь, ты можешь лгать своему императору? – начал он, хотя от этого зрелища его тошнило. От его участия в нем. – Но мне ты не будешь лгать, мерзавец. – Райдэн схватил мальчика за волосы на затылке, и его рука тут же стала скользкой от пота и крови. – Я покажу тебе, что бывает с дураками, которые предают своего небесного повелителя. Которые хотят остановить бьющееся сердце нашей империи. – Он придвинулся ближе, понизив голос до шепота, и черты его лица наполнились угрозой. Вместе с этим движением он крепче сжал в руке маленький металлический предмет.

– Бросайся на меня, – выдохнул он рядом с ухом пленника.

– Отвечай, предатель! – Райдэн снова дернул мальчика за волосы.

Мальчик так сильно выпучил глаза, что Райдэн увидел в них проступающие вены крови. Райдэн кивнул, одновременно ослабляя хватку. Позволяя своей угрозе повиснуть в воздухе, будто того он и добивался. Будто в этом и была его правда.

Попытка мальчика броситься на него была слабой. Но этого было достаточно.

С криком все солдаты бросились к ним.

Райдэн вонзил крошечное лезвие между ребрами мальчика рядом с его сердцем, а затем убрал нож обратно в рукав. Рана не убьет пленника мгновенно. Но позволит ему умереть значительно быстрее.

Это было большее, что мог сделать Райдэн. Если его брат обнаружит, что он помог этому мальчишке, проявив к нему милосердие, Райдэн не мог представить, что сделает Року. Мальчика снова прижали к земле. Когда Райдэн поднялся на ноги, в воздухе раздались гневные крики и звуки ударов о разбитую плоть.

Мальчик смотрел на него, кровавые слезы катились из его глаз.

Райдэн не мог дышать.

«Року не должен править». Слова его матери кружились в его голове, как навязчивая песенка.

Марико ждала в спальне для новобрачных. Она сидела на коленях в углу огромного пространства, почти целиком окутанного тьмой, пока шаги по деревянному полу не стихли до еле слышного журчания. С зажмуренными глазами она крепко цеплялась за одну мысль, которая привязывала ее к телу:

Она не слышала о казни сына Такэды Сингэна.

Оками может быть в безопасности.

Но что, если нет?

Она не позволяла себе думать ни о чем другом. Если ужасным вещам суждено произойти, она не хотела нервничать дважды. Она будет беспокоиться об этом, когда придет время для беспокойства. Некоторые сочли бы такое поведение неподобающим для женщины – эту способность отстраняться. Но Марико считала это силой. Ее сильные стороны направляли ее во всех испытаниях, которые произошли за последние несколько недель. То, что она считала проблемой, предлагало ей решения. Она не повернется спиной к тому, что отличает ее, даже если другие воспринимают это как слабость.

Раздвижные двери распахнулись. На темном пороге стояла внушительная фигура Минамото Райдэна, принца Ва.

Ее новоиспеченного мужа.

Ужас перехватил ее горло при мысли о том, что должно произойти. Она заставила себя проглотить его на следующем вдохе. Марико сама сделала этот выбор. Она сама решила выйти замуж за юношу, который олицетворял все, что она ненавидела: ее прошлое, ту, кем ее растили, будущее, продиктованное ее родителями.

Она сделала этот выбор, и он был только ее.

Опираясь рукой на низкий столик рядом, Марико встала в мягком шелесте шелка. Она кашлянула, высоко поднимая голову. И направилась к Райдэну. Подойдя ближе, она уловила запах крови и обожженной плоти. Безошибочную вонь жестокого подземелья замка.

Ее сердце подпрыгнуло в груди. Она замерла на полушаге.

Райдэн пришел сразу после убийства Оками.

Мысленным взором Марико ясно увидела, что произойдет дальше. Она бросится к нему. Она будет целиться ему в глаза и горло. Она сделает то же самое, что и в ту первую ночь в лесу, и, если потребуется, проткнет ему глаз шпилькой.

Она потерпит неудачу.

В ушах звенело от тихой ярости. Но она продолжала молчать. Холодная. Бесстрастная. Последняя сила, оставшаяся ей.

– Мой брат… – хриплым голосом заговорил Райдэн.

Марико осторожно вдохнула через нос. В своем желании узнать о судьбе Оками она почти позабыла, что сегодня жизни Минамото Року угрожала опасность. Верная подданная думала бы только об этом.

– Император в порядке? – Ее слова прозвучали так, словно были вырезаны изо льда.

«Во мне нет верности. Я изменница».

Райдэн ответил не сразу.

– Он… в безопасности.

От внимания Марико не ускользнуло то, что он выбрал другой способ ответа. Использовал разные слова, чтобы передать похожий смысл.

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить, мой господин? – спросила Марико, пытаясь заставить свое тело оставаться неподвижным и не выдавать шквал мыслей. – Что-нибудь, чтобы облегчить бремя событий этого дня?

– Не надо. – Райдэн шагнул из тени, попадая в слабый свет масляного фонаря, висящего наверху. Всего за один вечер черты его лица постарели на десятилетие. Ее новоиспеченный муж начал снимать нагрудник. Марико не предложила ему помощь. Одна мысль о том, чтобы сделать что-то настолько интимное, скользнула по ее коже, как угорь. Она подумала позвать слугу.

– Во время нашей свадьбы Такэда Ранмару сбежал. – Хотя он и наблюдал за ней краем глаза, Райдэн произнес эти слова как будто между прочим. Затем продолжил вздыхать, борясь с перчаткой на левой руке.

После долгой паузы, во время которой ее сердце бешено колотилось у нее в горле, Марико все же двинулась ему на помощь, какое-то искаженное чувство благодарности побудило ее к действию. Она потянулась к завязкам его перчатки, и ее пальцы коснулись его руки.

Смущение залило ее щеки. Когда Марико встретилась взглядом с Райдэном, она с удивлением обнаружила, что выражение его лица смягчилось.

Как будто он оценил ее нерешительную попытку предложить утешение.

Было так странно стоять рядом с этим юношей, которого она едва знала, играя роль его послушной жены. Марико сглотнула, быстро вспомнив реакцию, которая должна быть у нее от известия о том, что ее похититель снова на свободе.

Райдэн продолжал изучать ее:

– Тебя не волнуют новости?

– Меня волнует только ваше благополучие, мой господин.

– Ты хорошо лжешь, жена.

Ее пальцы нащупали шнуровку на его плече. Поскольку он знал, что она говорит неправду, для нее было уместно взять на себя определенную долю вины:

– Конечно, я волнуюсь и о собственном благополучии. Меня тревожит то, что ему удалось вырваться на свободу. Но будет ли с моей стороны ошибкой предположить, что теперь, когда мы поженились, вы ведь не допустите, чтобы со мной что-то случилось?

Райдэн не ответил. Он по-прежнему холодно оценивал выражение ее лица, словно пытался сосредоточить взгляд на осадке, клубящемся в грязном овраге.

Марико улыбнулась одним краешком губ:

– Я знаю, что вы не доверяете мне, мой господин. Но это жизнь, которую мы выбрали для себя, насколько нам позволял выбор. Я бы не хотела начинать ее с ссоры. Если вы верите, что это я сегодня помогла господину Ранмару сбежать – хотя я спокойно стояла под сенью того же павильона, что и вы, рискуя собственной жизнью, – тогда в ваших глазах я уже мертва.

Она окунула кусок ткани в таз с чистой водой и протянула ему. Не важно, насколько большое облегчение она почувствовала, узнав, что Оками в безопасности, она не верила, что ее лицо сможет остаться бесстрастным, если она коснется лица Райдэна.

Он принял ткань и обтер лоб. Затем он повернулся спиной, чтобы вымыть руки. Не говоря ни слова, Райдэн снял остальную часть своей брони. Он на миг застыл, увидев лежащий на полу матрас. Для их брачной ночи. После неловкой паузы он взглянул на нее, черты его лица вытянулись, как будто он знал, что находится на пороге ошибки.

– Я устал, – просто сказал он.

– Да. – Марико кивнула, облегчение охватило ее тело. – Как и я.

Осторожно положив свой танто рядом с собой, Райдэн улегся на матрас, не удосужившись использовать предоставленное им шелковое одеяло. Марико некоторое время ждала, а затем подошла и опустилась на колени у края матраса, все еще одетая в наряд для брачной ночи.

Она смотрела, как Райдэн смотрит в потолок над ними. На его замысловатые ниши и расписные шелковые экраны. На каждом темном карнизе была изображена история, большинство из них повествовали о завоеваниях его семьи.

Ее семьи с этого дня. Хотя вполне вероятно, что кто-то из нее пытался убить ее, как она и подозревала с самого начала. Странно, что теперь это, казалось, стало наименьшей из ее забот. Тот самый вопрос, который заставил ее ослушаться свою семью и скрыть свою личность. Только чтобы найти скрытую истину.

Марико ждала, пока глаза Райдэна не закрылись. Даже когда он спал, она заметила, как подергивается мускул под его челюстью. Как только он заснул, она вытащила украшенные драгоценностями шпильки, которые слуги вставили в ее волосы, и позволила локонам свободно рассыпаться по плечам. Она легла рядом с ним, стараясь держаться настолько далеко, насколько позволял матрас.

Марико прикусила внутреннюю сторону щеки, прокручивая в голове события сегодняшнего дня. Затем Райдэн перевернулся. Он обвил рукой ее талию, кончиками пальцев коснувшись тонкого шелка на ее бедре. Марико замерла, ее сердцебиение удвоилось. Его вдохи были долгими и прерывистыми, как будто он находился в агонии самого глубокого сна. Но его тело дернулось, как будто было готово в любой момент вскочить с постели с мечом в руке.

Марико высвободилась из-под его руки, чувствуя себя неуютно от этого неожиданного проявления близости. Она свернулась калачиком ближе к изножью матраса, ее сны были наполнены мрачными образами темного сада с крошечными зеркалами.

Дым от погребального костра вился в сумеречное небо.

Оками смотрел на пламя, пляшущее над телом Рэна, – все, что осталось от его друга. Огонь потрескивал и шипел, наполняя воздух ароматом горящей плоти.

Оками прислонился к березе на опушке, отвергая любое предложение помощи. Не то чтобы он был слишком горд. Более всего прочего несчастья его жизни доказали ему, насколько бессмысленно позволять гордыне диктовать свои действия. Нет. Он не был горд.

Он просто хотел побыть один.

Для него это было странное чувство.

После того как он потерял свою мать в детстве, а всего несколько лет спустя стал свидетелем смерти своего отца, одним из самых больших страхов Оками было остаться в одиночестве. В кошмарах, которые разрывали его сон, от которых у него сжимались зубы, он обычно оставался один на произвол судьбы в холодной тьме или на палящем солнечном свете, прося у пустоты чашу воды или миску риса.

Оками опирался на дерево, и по его телу катились волны боли. Хотя его демон и пытался исправить повреждения под лунным светом, он все еще был лишь тенью самого себя. И он оставил виновных в этом невредимыми.

Хуже того, он бросил Марико. Одну.

Поморщившись, он перевел взгляд на погребальный костер Рэна.

Под покровом ночи люди Черного клана принесли их с поляны в бамбуковый лес, известный как Призрачный гамбит. Оками не помнил, как он попал сюда. Помнил лишь то, что не расслабил свою хватку на Рэне. Он не собирался оставлять своего друга в одиночестве. Нигде. Даже в смерти. У него все еще перехватывало дыхание от мысли, что Рэн погиб, защищая его. Так же как и Ёрисигэ, тот мальчик, который так сильно напоминал ему Ёси.

Тот ребенок, которого Оками оставил.

«Уэсама». Это было последнее слово, которое Рэн произнес в этой жизни.

Дым от костра поднимался в сторону Оками. От него его глаза горели, а в горле запершило. Он закашлялся, и на его ресницах собралась влага. Сначала он хотел бороться с ней. Оками не плакал, даже когда был уверен, что рядом нет свидетелей. Он никогда не позволял этой слабости одолеть его.

Рэн не заслуживал умереть в столь юном возрасте. Так бесполезно. Возможно, это что-то означало, что он погиб в бою.

Погиб с честью, защищая друга.

Честь.

Оками смотрел на огонь, пока его глаза снова не загорелись. Честь была достойна ненависти. Она заставляла людей поступать глупо, словно они были героями. Словно они были непобедимыми. Оками ненавидел героев больше всего на свете. Еще ребенком он пришел к выводу, что героев больше заботит то, как мир воспринимает их, чем те, кого они оставили позади.

Цунэоки встал с другой стороны березы. Он подарил своему другу немного пространства, хотя Оками знал, как это было непохоже на него. За исключением того времени, когда он принимал форму ночного зверя, Цунэоки не был известен тем, что тихо выжидал в тени. Доказательством этого было то, что ему удалось сделать всего за десять дней: ряды Черного клана увеличились в девять раз по сравнению с тем, что было раньше.

– Хочешь, чтобы я послал за целительницей, чтобы осмотреть твои раны? – мягко спросил Цунэоки.

– Не сейчас.

Цунэоки подождал еще немного.

– Потерю Рэна – друга и брата – нелегко забыть. – Его голос стал хриплым. – Не уверен, что когда-нибудь захочу ее забыть.

Гнев вызвал еще один спазм боли, пронзивший грудь Оками.

– Тебе следовало оставить меня там.

Угрюмый смех Цунэоки наполнил воздух.

– Тебе бы это понравилось. Тогда ты мог бы умереть трагической смертью, на которую всегда надеялся. Как герой.

– Ни для кого я не герой. – Его кулаки сжались по бокам, но Оками боролся с желанием наброситься на своего друга. – Ты пытаешься меня разозлить.

– Работает?

– Нет, – чуть ли не прорычал он в ответ.

– Лжец.

Морщась от дыма, Оками отвел взгляд.

– Зачем ты это делаешь?

– Ты должен чувствовать ответственность за то, что произошло.

– Как скажешь. – Он равнодушно пожал плечами. Очередная вспышка боли чуть не заставила его закричать. Оками хмыкнул, пытаясь скрыть это.

– Конечно, ты чувствуешь свою ответственность, – повторил Цунэоки.

– Я не собираюсь потакать тебе…

– Прекрати. Веди себя так в следующей жизни. – Цунэоки посмотрел прямо на него. – Ты не единственный, кто потерял все, Такэда Ранмару. Некоторые из нас просто решили хоть что-то с этим сделать.

Белый дым ярости затуманил разум Оками:

– Что заставляет тебя думать, что я…

– Мне больше нечего сказать тебе по этому поводу. – Цунэоки сделал паузу. – Я пошлю за целительницей. И ты последуешь ее советам. – Он направился прочь, но остановился всего в нескольких шагах от того места, где стоял. – Счастлив снова видеть тебя, Оками. Я рад, что ты в безопасности. Когда наконец справишься с гневом, дай знать часовому. Я хочу тебе кое-что показать.

– Катись в ад.

Цунэоки усмехнулся, его взгляд был острым.

– Займи мне местечко рядом с собой.

Несправедливость не была для нее каким-то новым блюдом. Его подавали каждый день жизни на стол Канако. Иногда она была ожидаемой, иногда подавалась под видом чего-то менее злобного. Но она была всегда.

Ее гнев на несправедливость стал чем-то с зубами. Когтями. Стал льдом, бушующим между костями ее груди, воющим об освобождении.

Все ее планы были разрушены затянувшимся убеждением Хаттори Кэнсина. Он больше не был тем мальчиком с гибким умом, которого она сначала выбрала для этой задачи. Его страдания не сделали его слабее – они сделали его сильнее. Его ярости при виде запертой в ловушке Мурамасы Амаи было недостаточно, чтобы он загорелся местью императору. Должно быть, поэтому его стрела пролетела мимо цели. Это было единственное объяснение. Хаттори Кэнсин был известен как Дракон Кая. Знаменитый воин – самурай – высшего разряда. Он не мог промахнуться, не тогда, когда ему были предоставлены все возможности.

Канако подготовила все просто идеально. Поместила на место своего козла отпущения – этого хныкающего ребенка, – чтобы он потом спрятал оружие. Расставила звезды так, чтобы никто не увидел, что произошло в тени ближайших облаков.

И все же этого оказалось недостаточно.

И кто выпустил вторую стрелу? Ту, что чуть не поразила ее сына? Она была выпущена под совсем другим углом – выше, чем первая, – что означало, что это был совершенно другой лучник. Кто посмел угрожать Райдэну?

Канако кипела от злости, вышагивая по бесцветному миру зачарованного мару. Ее планы были разрушены. Несправедливость всего этого продолжала извиваться под ее кожей, готовая вырваться на свободу.

Затем волна прохлады окатила ее. На ум пришел ответ.

Ее ошибка заключалась в том, что она доверила другим такие важные задачи.

Она больше не потерпит неудачу.

Райдэн шел по соловьиным полам. Они скрипели и свистели при каждом шаге. Хотя звук раздражал, его ритм был устойчивым, почти успокаивающим. Постоянным. Это дарило ему странное утешение.

Он проснулся в своей спальне для новобрачных и обнаружил, что его новоиспеченная жена, полностью одетая, спит в ногах их матраса. Это должно было разозлить его.

Вместо этого он испытал странную дрожь в сердце. Эта девушка – его жена – определенно была проблемой. Она говорила меньше половины того, что думала, и Райдэн был уверен, что только пятая часть из этой половины была правдой. Хотя она выглядела не на шутку испуганной, когда первая стрела попала в императора, Райдэн по-прежнему не был полностью уверен в ее непричастности.

Она была лгуньей. Манипулятором.

Ему следовало убить ее еще в тот миг, когда в его голову впервые закралось сомнение. Но кровопролития прошлой ночью Райдэну хватило. Хватит на всю оставшуюся жизнь.

После этого – когда он больше всего в этом нуждался – Марико просто выслушала его. Она ничего не просила. Просто предложила ему свою тихую компанию. Некое утешение. Когда он был помладше, это предлагала его мать. Это была причина, по которой Райдэн не видел необходимости мстить тем, кто сторонился его из-за его происхождения.

Молчаливая поддержка его матери. Тот простой факт, что она была рядом. Часто это все, что было нужно Райдэну в детстве. Чья-то забота. На мгновение он увидел ту же черту в Хаттори Марико. Ту же тихую силу. Возможно, именно поэтому Райдэн уступил приказу своего брата и женился на ней несмотря на свои многочисленные сомнения.

Девушка твердо придерживалась своих убеждений. С того момента, как Хаттори Марико согласилась выйти за него, Райдэн не чувствовал в ней ничего, кроме уверенности. Она не назвала ни единой причины отложить свадьбу – даже для того, чтобы ее родители успели приехать, – хотя эту Райдэн бы понял. Единственной просьбой Марико было позволение посетить спектакль в городе – побыть среди людей Инако – в последний раз. И чтобы Такэда Ранмару был казнен без лишнего шума, сразу после их свадебной церемонии. Больше никаких пыток. Просто чистая смерть.

Ей тоже хватило кровопролития.

Райдэна тронуло то, что одна из ее просьб была во имя справедливости, а не ради злого умысла. Он мечтал о том, что сможет убедить своего брата в ее достоинствах. Представление его брата о справедливости заставило Райдэна покрыться мурашками, как будто он попал в ванну с личинками.

Несмотря на то что она была беспокойным созданием, Райдэн также восхищался Марико за то, что она не поддалась давлению двора. За то, что не опустилась до низменных развлечений знати, которой нравилось отстаивать свою исключительность и ставить других ниже себя. После ее первого посещения аудиенции Райдэн расспросил ее слуг, и те рассказали, что Марико не одобрила жестокое поведение, несмотря на то, что уничижительный шепот сопровождал ее на каждом шагу.

Она оставалась выше этого, и Райдэн восхищался ею за это.

И все же он не настаивал на заключении их брака. Когда у Райдэна появилась возможность, он не захотел двигаться дальше. Все казалось неправильным. Хаттори Марико сказала, что не хочет начинать их совместную жизнь с ссоры. Ее слова еще сильнее завоевали его расположение. Заставили его задуматься о преимуществах гармоничного брака. Искренней жены. Той, которую он мог уважать за силу ее убеждений.

Не сводя глаз с татами у своих ног, Райдэн низко поклонился, а затем направился к низкому трону, на котором теперь сидел его младший брат с выражением высшей безмятежности на лице.

В прошлом это выражение вызывало у Райдэна улыбку.

Сегодня оно беспокоило его.

Он занял свое место рядом с братом и стал ждать, пока подадут еду. Его брат пил чай из маленькой пиалы, стоящей рядом.

– Жаль, что пленник умер, не успев предложить какую-либо полезную информацию, – начал Року.

– Действительно, жаль.

– Полагаю, ты продолжишь свое расследование.

Райдэн склонил голову:

– Разумеется, мой повелитель.

– Не отступай, пока не узнаешь, куда Черный клан забрал Такэду Ранмару. Пока каждый из них – и всех членов их семей – не будет растянут на крепостных валах как предупреждение для тех, кто посмеет бросить мне вызов.

Райдэн снова кивнул.

Року отставил свою пиалу.

– Что ж, хватит на сегодня об этих нелицеприятных вещах. Сегодня твой первый день в качестве женатого мужчины. – Он нежно улыбнулся Райдэну, будто смотрел на заблудшего ребенка. – Скажи мне, брат… была ли дочь Хаттори Кано той, о чем клялась?

Райдэн не думал, что его брат будет столь прямолинеен в этом вопросе. Чувство беспокойства по этому поводу свернулось у него в горле, оставляя горький привкус на языке.

– Вы хотите, чтобы я обсудил мою брачную ночь с вами, мой повелитель?

– Верно. Важно знать, кому мы можем доверять, если они будут находиться в нашем внутреннем кругу. Можем ли мы доверять госпоже Марико? Осталась ли она нетронутой после того, как несколько недель жила рядом с этими предателями?

Райдэн выдохнул:

– Был бы я столь беззаботен, если бы это было не так?

– Это не ответ, брат, – сказал Року. Он снова потянулся за чаем. Сделал еще маленький глоток. – Или ты не возлег с ней, – его тон стал резким. – Возможно, если ты не в состоянии выполнить это задание, я могу помочь.

Беспокойство сменилось гневом. Тем самым, который кипел в желудке Райдэна.

– В этом нет необходимости.

– Значит, она была девой?

– Разумеется, – солгал Райдэн, не задумываясь. Он не был уверен, зачем так поступил. Никогда прежде он не лгал своему брату столь откровенно. Но он больше не мог выносить паранойю Року. Временами казалось, что император сделает все, чтобы обеспечить верность себе, даже если потребуется разрушить само основание, на котором она была построена.

Року наблюдал за лицом своего брата. Изучал его так, будто это была строфа из сложного стихотворения. Затем он снова улыбнулся:

– Рад это слышать.

Вернув брату улыбку, Райдэн молча принялся за еду. То самое беспокойство совсем испортило его аппетит. Он скучал по разговорам с матерью. Во второй раз после свадьбы он пожалел, что отверг ее советы из-за изменнических высказываний о Року.

Ему хотелось, чтобы в этот момент ее голос звучал у него в ушах.

Ему хотелось, чтобы она снова предложила ему свой совет.

Первое, что сделал Райдэн, вернувшись в свои пустые покои, – вытащил постельное белье из своего резного сундука тансу. Он развернул матрас. Затем – лишь на секунду поколебавшись – провел большим пальцем по лезвию своей катаны, нанеся неглубокий порез.

Райдэн позволил своей крови капнуть на центр матраса – доказательство того, что Марико потеряла свою невинность в первую брачную ночь. Этим действием он укрепил ложь, которую сказал своему брату, чтобы защитить свою жену.

Прошлой ночью он солгал, чтобы защитить мальчика.

Сегодня он солгал, чтобы защитить Марико.

Возможно, это все, что мог сделать Райдэн. Лгать. И защищать.

В последний раз Оками видел дом своей матери, когда ему было не больше пяти лет. С того лета прошло тринадцать зим. Он задавался вопросом, узнает ли его сейчас. Росли ли на том участке земли все те же белые полевые цветы. По-прежнему ли пленили его воображение разбивающиеся волны – черта общая у них с матерью. Остались ли еще на столбе в дальнем левом углу конюшни те следы, которые он сделал на нем деревянным мечом, в год, когда его отец подарил ему эту игрушку.

Оками подъехал к низкой каменной стене, окружавшей границу владений его матери. Он резко остановился – его лошадь взбрыкнула, – когда он увидел ветхий барьер. Услышав стук копыт за спиной, он глянул через плечо. Движение заставило его поморщиться, несмотря на все попытки это скрыть. Прошло три ночи с прибытия Оками в новый лагерь Черного клана. За это время ему удалось восстановить большую часть своих сил, но он по-прежнему не мог избежать неприятных ощущений.

Цунэоки и Харуки остановили своих лошадей рядом с ним. Все трое замерли, осматривая бушующее море вдалеке и холмистую землю за полуразрушенной стеной.

– Чувствуете это? – спросил Оками, не оборачиваясь.

Харуки кивнул:

– Тут так было всегда? Будто воздух… полон духов?

– Насколько я помню. – Оками глубоко вдохнул. Запах морской воды, разнесшийся над тутовыми полями, глубоко всколыхнул его воспоминания.

– В детстве Оками любил рассказывать мне, что в доме его матери обитают призраки. – Цунэоки выровнял лошадь, когда она начала двигаться, словно услышала мысли наездника.

Оками перевел взгляд на своего лучшего друга. Он по-прежнему не понимал, почему Цунэоки попросил его приехать сюда. Что он хотел показать ему. Это место всколыхнуло слишком многое. Образы, которые давно стерлись из памяти.

Троица проехала мимо потрепанных ворот, через море колышущейся травы к основному зданию. Оками мало говорил, пока они путешествовали по отголоскам его детства, но он поразился про себя тому, насколько эффективно время забирало свое. Его беспокоило то, как некоторые искры воспоминаний вспыхивали перед его глазами и тут же исчезали в следующее мгновение. Спустя столько лет он уже толком не мог вспомнить лицо своей матери. Он мог лишь уловить вспышки чувств, рябь запаха, сильную руку, крепко стискивающую его, даже когда он пытался ее выдернуть.

Все что он знал, – что его мать была красива. Она любила море и все его трофеи. Она пела и рисовала. Она любила спорить с отцом, к их обоюдному удовольствию. Но все это Оками рассказали, когда он стал старше, и для маленьких сыновей считать своих матерей прекраснее всего на свете не было чем-то необычным.

С тех пор как гигантская волна поглотила его жену, отец Оками почти не говорил о ней. Пять дней и ночей рыбаки из близлежащей деревни пытались найти ее, но буря в тот день была дикой и скорой на расправу. Она застала ее врасплох. Теперь все, что осталось у него от матери, – это проблески воспоминаний Оками.

А Оками помнил так мало.

Ее звали Сэна. Тоётоми Сэна.

Когда Оками спешился со своей лошади, он увидел обрывки ткани, лежащие среди обломков. На некоторых еще можно было разглядеть выцветшие остатки герба Тоётоми – морского дракона, охраняющего сундук с алмазами. Он остановился у входа в обветшалую крепость. Оками молча надавил на расколотые ворота, и их петли со ржавым визгом запротестовали, деревянные пластины кривились на солнце. Главный двор усеивали сухие листья. Крошечные вихри воздуха подхватили их, пронося по покрытому мхом камню.

Высоко над головой развевалось большое знамя. Даже с такого расстояния Оками мог видеть очертания герба Минамото в его центре. На мгновение перед его глазами потемнело от гнева, но Оками подавил это чувство, удовлетворившись безразличием.

Намного проще было не обращать внимания.

Призрачный стон прокатился по старой черепичной крыше. Главное здание имело иную конструкцию, чем теперь строились все современные крепости. Никаких многоярусных крыш. Всего одна. Единственной настоящей защитной преградой была река, текущая вдоль самой дальней границы, а единственный мост был доступом к крепости для злоумышленников. Тогда все эти вещи считались ненужными. Павшая крепость Тоётоми была построена, когда никто и не думал бросать вызов ее защитникам.

Был ли его отец защитником? Был ли он действительно великим человеком, который заботился о тех, кто ниже его? Оками так не думал. Большую часть своей жизни он считал, что его отец просто поддался эгоистичному заблуждению о чести. Идеализирующему смерть и потому возвышавшему его. Но Марико предложила Оками иную точку зрения. Она заключалась не в том, что она говорила, а в том, что она делала. В том, чем она стала. Два месяца назад Марико привезли в их лагерь в лесу Дзюкай избалованной дочерью бессердечного даймё. Но она изменилась. Она открыла свой разум другим возможностям.

Дала себе шанс понять, что то, во что она верила всю жизнь, может оказаться неверным.

Заботился ли Такэда Сингэн больше о тех, кого поклялся защищать, или о своей чести? Действительно ли он был великим человеком?

Оками нахмурился. Нет. Он не ошибался насчет своего отца. Такэда Сингэн хотел стать героем из легенд, а не человеком из народа. Великий человек не оставил бы своего единственного сына без ответов. Своих людей без надежды.

– Зачем мы здесь, Цунэоки? – спросил Оками. Его голос прозвучал низким рыком. Это противоречило его желанию оставаться равнодушным. Он прочистил горло и спросил снова.

Но его друг уже заметил его раздражение.

– Я думал сделать это место нашей новой цитаделью.

– Это ошибка. Император узнает, – без колебаний отказался Оками.

– Конечно, узнает. Но река в этих владениях полноводна и быстра. Мост – единственный способ пересечь ее, что создаст трудности для большой армии, особенно если мы сделаем так, чтобы он мог рухнуть под определенным весом. И я не собираюсь задерживаться тут надолго в любом случае. Мы либо победим, либо умрем в попытке. Длительная осада – это не наш выбор.

– Глупо вести сюда людей.

Цунэоки помедлил, прежде чем ответить:

– Еще глупее продолжать прятать их в лесу. Ты видел, как быстро выросли наши ряды. Как быстро они продолжают расти. Такой большой силе, как мы, требуется достаточно пространства.

Оками не ответил, поднимаясь по ступенькам в главный дом. Внутри были остатки множества мелких костров – пятна почерневшего камня и кучки пепла. Крепость клана Тоётоми была оставлена семьей Оками вскоре после того, как он потерял свою мать. После загадочной смерти его бабушки и дедушки эта земля была заклеймена проклятой. Те немногие, кто решил остаться, сожгли все ценное, лишь бы это не досталось завоевателям. Это подарило Оками некоторое утешение. По крайней мере, покойный император не смог получить ничего ценного с земель его матери. Минамото Масару забрал все у семьи Такэда. Даже украл их герб и соединил со своим.

Единственной ценностью, которая была украдена у клана Тоётоми, были жизни. Его бьющееся сердце. Где-то в темных углах крепости – под слоями высохшей травы и снующими насекомыми – наверняка прятались бедные души тех, кто когда-то сражался, защищая земли его матери.

Что могло привязать их к этому месту, даже после того, как его защитники оставили его в руинах?

– Если хочешь использовать эту крепость в качестве своей цитадели, тебе не нужно спрашивать моего разрешения. – Оками обернулся, глядя на своего друга. – Тебе оно никогда не требовалось.

– И все же я хотел спросить.

Оками направился назад к своей лошади.

– Приезжать сюда было пустой тратой времени. Я думал, что ты последний, кто стал бы тратить время впустую.

– Ранмару, – позвал Цунэоки.

Оками замер. Цунэоки редко называл его по имени. И никогда в присутствии других.

– Чего тебе?

– Тебе следует сходить в покои твоей матери.

– Зачем? – Его глаза подозрительно сузились. – С какой целью?

– Просто иди. – Цунэоки стоял на месте, а Харуки встал рядом, словно предлагая ему свою поддержку.

Оками нахмурился. Затем пожал плечами.

Раз уж он все равно здесь, ему несложно выполнить просьбу своего друга.

Канако последний раз обходила свой сад между мирами. Ее пальцы плыли над сверкающими листьями, серебро ее колец заставляло их зеркальные поверхности мерцать при малейшем прикосновении.

Она в последний раз была в этом месте. Почти два десятилетия этот бесцветный мир служил ей убежищем – местом, где она могла скрывать свою истинную сущность даже от собственного сына. Сегодняшний день также станет ее последней попыткой сделать Райдэну величайший подарок, который она могла предложить: трон небесного повелителя.

Она тряхнула волосами. Сняла с ног лакированные дзори и шелковые таби, чтобы чувствовать связь с землей, где бы ни находилась. Затем Канако подняла руки, темные рукава ее кимоно развевались на заколдованном ветру. Она смотрела, как с живой изгороди полетели листья. Они окружили Канако, будто она была черным лебедем, а они – ее блестящими прислужниками. Листья взметнулись выше, изменяя форму и превращаясь в фигуры мужчин и женщин. Тех, кого Канако тщательно отобрала для своего стада.

Одни будут ее телохранителями. Другие – служить отвлекающим маневром во время грядущего вторжения.

Крылатые зеркала вернули свой человеческий облик, но их разумы по-прежнему были под контролем. Они вели себя так же, как безмозглые существа, которых Канако оставила во владениях к востоку от столицы в качестве предупреждения.

Как предвестие того, что должно случиться.

Канако мало чему научилась у своего возлюбленного Минамото Масару. Но неумолимую ценность страха она уяснила.

Она снова обратила внимание на жизни, которые отобрала для своего стада. На армию, которую она создала в своем зачарованном мире, выжидая подходящего момента для удара. Некоторые в ее рядах были юными. Некоторые пожилыми. А некоторые и вовсе немощными. Императорские гвардейцы Минамото Року будут колебаться, перед тем как ударить по ним. А в пылу боя промедление равносильно смерти.

Многие другие были сильными. Молодыми. Воинами с оружием самураев из восточных провинций. В авангарде этого отряда стояла измученная фигура Нобутады, друга и доверенного лица Хаттори Кано. Его серое лицо исказилось отчаянием, когда Канако заставила его выйти вперед. Он дернулся, будто старался сбросить ее контроль.

Бедный дурак. Она с готовностью принесет Нобутаду в жертву ради великого дела.

Смерть всегда забирала свое.

Когда Канако дотронулась до разума солдат, приказывая им покинуть это место, на их лицах промелькнула боль. Жалкая попытка сопротивления. Обремененные честью воины не любили, когда их вели против их воли. Канако невозмутимо направила их в Инако небольшими группами, чтобы они разошлись по городу и посеяли хаос. Заставили тот жаждать захвата.

Канако повернулась к оставшимся. Ее отвлечение. Сейчас их пока нельзя было использовать. Она прибережет их до тех пор, пока не настанет время захватить замок, пока весь город не будет принадлежать ее сыну. Бесполезно пытаться захватить контроль над цитаделью императора, не захватив до этого ее приграничье. Мгновение она изучала лица ее пешек, особенно ее очаровало лицо маленького мальчика, напомнившего ей Райдэна в детстве.

Боль, написанная на его лице, – его безмолвный крик – заставили ее остановиться. Но только на миг.

Магия требовала боли. Она тоже много страдала.

В жизни все стоящее требовало жертв.

Канако дождалась, пока большая часть замка уснула. Хаос последних дней повсюду оставил свои следы. В углах, где лежали брошенные разноцветные знамена и осколки глиняной посуды. В рядах императорских гвардейцев, патрулирующих территорию замка.

Хорошо, что она отправила свое стадо воинов за пределы зачарованного мару в сам город. Они начнут сеять смуту в самых дальних районах Инако – на улицах, где было меньше всего патрулей императорских солдат. Затем они бы продвинулись к золотому замку в центре города. Скоро народ увидит некомпетентность своего императора. Скоро они начнут молить о силе воина, подобного Райдэну, который может принести им покой и безопасность.

Но Канако знала, что на ее пути еще были препятствия. Непредвиденные обстоятельства. Из этих опасений она решила принять меры предосторожности. Кольцо, которое она носила на правой руке, было подарено ей одним особенно злобным лесным созданием. Восьминогим демоном, с незапамятных времен правившим владениями тьмы. Канако редко прибегала к помощи этого духа. Ей не нравилось надевать его форму и смотреть на мир столь многими глазами. Чувствовать такой неумолимый голод.

Но сегодня этот демон сослужит ей хорошую службу.

Она освободила дух. Серебро ее кольца превратилось в жидкость, собираясь в каплю на кончике ее пальца. Когда капля выросла до размера перепелиного яйца, паук принял форму. Канако закрыла глаза и присоединилась к своим мыслям. Звуки вокруг нее стали приглушенными. Но каждое движение – даже малейшая вибрация – волной проходило по ее телу. Теперь ее зрение помутилось, как будто она смотрела на мир сквозь горсть драгоценных камней.

Ее интересовали только запахи крови и страха.

Она быстро мчалась по коридорам, ее крошечная фигурка пряталась в самых краях, в самых глубоких уголках теней. Канако знала, куда ей нужно, даже будучи этим восьминогим существом. Она мечтала об этой ночи много лет.

Возле спальни вдовствующей императрицы было выставлено несколько стражников. Канако незаметно пронеслась мимо них. Она остановилась возле спящей императрицы. Глубоко вдохнула запах ее крови – этот особенно сладкий аромат. Часть ее желала, чтобы Гэнмэй знала, что это она. Что последние мгновения жизни вдовствующей императрицы доставили удовольствие ей, Канако. Но это желание диктовала ее гордость, а Канако давно поняла, что гордость служит только одно мгновение. Она узнала, как важно создание бедствий из-за кулис.

Нет, дело было не в гордости. А в справедливости. Справедливости перед лицом непрекращающегося жестокого обращения. В правосудии для ее сына, который был невинным ребенком, пострадавшим за выбор своей матери. В правосудии для отца Райдэна – возлюбленного Канако, – который умер преданным и одиноким.

Даже если Гэнмэй никогда не узнает, кто стал причиной ее смерти…

Канако будет знать всегда.

Часть Оками хотела повернуть назад.

Как только он вышел наружу и направился к строению, где когда-то находились личные покои его матери, призрачный ветер закружился вокруг него, танцуя на плечах, словно торжествуя.

Он глубоко вдохнул соленый воздух. Отказываясь позволить своим страхам победить. Марико говорила про это однажды в лесу. Страх мог или напитать ее, или поглотить. Она предпочла сделать его источником своей силы.

Оками тоже решил принять свой страх.

Раздвижные двери перед ним пришли в совершенную негодность. Он пинком заставил их открыться, хотя знал, что это движение причинит ему боль. Оно пронзило ногу, напоминая о том, что он смертен. Что он живет по милости чего-то выше его.

Окинув первым взглядом спальню матери, Оками раздраженно прищурился. Там не было ничего, кроме опрокинутого сундука, затянутого паутиной. Каждый угол подвергся разграблению. Полы предсказуемо были в подпалинах.

Оками хотел уйти, но передумал. Цунэоки не отправил бы его сюда без причины. Несмотря на все сомнения, он вошел внутрь. Осмотрел потолки. Прошелся по периметру комнаты с низким потолком. Под его ногами скрипели половицы; дерево опасно размякло от времени. Скоро все строение рухнет. Он остановился, заметив остатки рисунков на шелке. Большая часть из них или сгнила, или была уничтожена паразитами.

Оками изучил прожженные следы под ногами, ища, не осталось ли чего-нибудь ценного. Куда бы он ни наступил, он опасался, что пол проломится. Затем кое-что насторожило его. Вернее, отсутствие кое-чего. В дальнем углу, ближе к опрокинутому сундуку, половица не прогибалась.

Под ней что-то было.

Оками присел рядом. Поставил обе руки на ее изношенную поверхность. Искал швы, пока что-то не сдвинулось и не щелкнуло. Скрытый отсек, спрятанный под половицей. Он был небольшим. В его глубине Оками обнаружил маленькую шкатулку из резного дерева акации, дерева, способного пережить стихию. Способного сохранить то, что внутри, от всепроникающей сырости. На поверхности шкатулки был вырезан дракон, охраняющий сундук с алмазами. А на стороне в углу было небрежно, будто рукой ребенка, выгравировано имя.

«Сэна».

Оками сглотнул. Провел большим пальцем по имени матери. Потом открыл шкатулку. Внутри он нашел четыре шелковых мешочка. Он развязал завязки первого. На его ладонь выпал предмет размером с его кулак. Что-то вроде рыбьей чешуйки, поверхность которой переливалась, почти как жемчужина. Сама чешуйка была жесткой. Почти такой же твердой, как камень. Никогда в жизни Оками не видел ничего подобного. Когда он перевернул ее, то увидел в центре начертанную трясущейся рукой фразу:

«Оваби». Глубочайшие извинения.

В следующем мешочке был свиток с восковой печатью.

На нем было написано стихотворение:

На печати, прикрепленной к истершейся бумаге васи, все еще можно было разглядеть герб его отца. Оками осторожно выдохнул. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз видел почерк своего отца. Целый год с тех пор, как он в последний раз ощущал силу слов своего отца. Вид любовного стихотворения, написанного Такэдой Сингэном Тоётоми Сэне, вызвал тень улыбки на лице Оками.

Он никогда не задумывался о том, как его родители влюбились друг в друга.

В третьем мешочке лежали две печати, завернутые в ветхую бумагу. Одна печать была сломана посередине. Раскололась, как будто на нее наступили тяжелым сапогом. Соединив половинки, Оками узнал фамильный герб своей матери. Дракон оказался отделен от своего сундука с алмазами. Вторая печать заставила его сердце сжаться в груди. Это была печать с его именем.

Такэда Ранмару.

Она была тщательно завернута в идеальный квадрат васи, на котором виднелись официальные знаки сёгуна. Его отец оставил короткое послание:

«Моему сыну, рожденному от дракона и феникса. Сражайся не за величие, а за добро».

Руки Оками затряслись. Ему стало трудно дышать, как будто весь воздух высосали из комнаты. Его переполняло множество эмоций – ярость, боль, горечь разбитого сердца, тоска. Любви было больше всего. Он отложил печати. С большой осторожностью Оками развязал последний мешочек.

Ему на руку упал черный кинжал. Вырезанный из странного камня.

Оками уже видел подобный камень раньше. Держал в руке. Таким же кинжалом он связал себя со своим демоном. Острая боль пронзила его голову. Боль осознания. Он снова оглядел содержимое ящика. Его глаза остановились на прекрасной чешуйке. Чешуйке рыбы крупнее любой, которую он когда-либо видел.

Чешуйке не из этого мира.

Оваби. Глубочайшие извинения.

Оками поднял ее к глазам. Повертел в руке, чувствуя, как разбегаются мысли.

Его мать исчезла в море. Они так и не нашли ее тело.

Возможно ли это? Могла ли Тоётоми Сэна поклясться в верности морскому демону? Если да, то где она? Почему она не вернулась к Оками? Почему она не спасла его отца? Где она была, когда они больше всего в ней нуждались?

Гнев разлился по его венам. Окрасил его взор в красный. В цвет огня. Его отец всегда говорил, что Оками подобен огню. Когда он швырнул прекрасную чешуйку в стену, она упала на пол, не разбившись. Невредимая.

Какой смысл иметь силу, если ты не используешь ее ради спасения тех, кого любишь?

«Сражайся не за величие, а за добро».

Оками поднял хрупкий лист васи. Перечитал слова отца, обращенные к нему. Капля влаги упала рядом с чернилами. Затем еще одна. Его слезы лились по щекам, когда он смотрел на содержимое этой небольшой деревянной шкатулки. Вещи, не представляющие для других большой ценности. Вещи неизмеримой важности для него. Это было мгновение раздумий. Выбор был сделан, и дверь распахнулась.

Не его матери спасать его. Точно так же как и его отец не должен предоставлять ему ответы. Не такой жизни он хотел. Только Оками мог сделать то, что было нужно. Пришло время простить свое прошлое. Не забыть о нем. Только дурак мог бы забыть такое. Но если он не был способен отпустить демонов прошлого, как он мог надеяться принять свой величайший страх?

То, кем он был. Кем он был всегда. Кем он должен был быть.

В своих руках Такэда Ранмару держал всю жизнь. Состоящую из двух жизней. Начало и конец истории. Сказку о Сэне и Сингэне.

Но это не станет концом его родителей. Их семьи. Они дали своему сыну дар великой силы. Не той силы, что дарует демон. А силы, ради защиты которой люди отдали свои жизни.

Силы надежды.

Райдэна вырвали из сна крики за дверями его покоев. Он рывком раздвинул бумажные экраны, держа в руках свои клинки.

Слуга смотрел в землю, его голова была опущена в печали:

– Простите за время, мой господин. Император требует вас.

– Он ранен? – Райдэн засунул катану и вакидзаси за шнур на поясе.

Страх пробежал по лицу слуги, и он покачал головой.

– Пожалуйста, как можно скорее отправляйтесь в Лотосовый павильон, мой господин.

Позади себя Райдэн услышал, как зашевелилась Марико. Обернувшись к ней, он без слов приказал ей оставаться в комнате. Затем он вышел в коридоры, приказав стражникам охранять двери покоев. По мере приближения к крылу замка Хэйан, где располагались покои вдовствующей императрицы, звуки тихих рыданий становились все громче. По углам жались друг к другу придворные дамы, их лица были залиты слезами, а руки дрожали от горя.

Увидев своего младшего брата, расхаживающего перед входом в спальню вдовствующей императрицы, Райдэн замедлил шаг. Раздвижные двери были распахнуты.

Райдэну потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что произошло.

Мать Року растянулась на одеяле, как будто проснулась в панике и скончалась в миг, когда позвала на помощь. Ее глаза вылезали из черепа, вены вокруг них вздулись и побагровели. Белая пена залила ее губы.

Она умерла в страданиях. Без всякого сомнения, отравлена.

Страх взметнулся в его венах, когда Райдэн поднял глаза на своего младшего брата:

– Мой повелитель…

– Смерти для них будет недостаточно, – мягко начал Року, его шаги становились все быстрее с каждым сказанным словом. – Я хочу, чтобы они не просто корчились от боли.

Тревога заставила Райдэна молчать.

Император продолжал свою приглушенную тираду, ненависть собралась морщинами на его лбу:

– Сначала они увидят, как погибнут их матери, бабушки, дочери. Я подожгу их дома. Каждый мужчина, женщина или ребенок, служащие им, сгорят в огне. – Хотя слова Року были чудовищны, голос его оставался спокойным. В нем не было ни следа взволнованности.

Единственными отголосками эмоций брата, которые до сих пор заметил Райдэн, были его быстрые шаги. Его широко распахнутые глаза.

– Мой повелитель, – проговорил Райдэн, – возможно, мы…

– Ничего не говори мне! – вскричал Року. – Не желаю слышать ни слова! – Крик вырвался из его рта, эхом отразившись от стропил.

Звук напугал придворных дам, и многие зарыдали еще громче.

– Довольно, – Року обратил свою ярость на них. – Никого из вас не было здесь, чтобы спасти мою мать. Я должен перерезать всем вам глотки за это! – Он схватил богато украшенную вазу с подставки и швырнул ее в ближайшую группу перепуганных девушек. В ту троицу, которая долгое время заправляла при дворе. Расписная ваза разлетелась на осколки у их ног. – Вы мне отвратительны, – крикнул он. – Каждая из вас до последней заслуживает смерти! Кровососущие шлюхи. Вы приходите в мой город под видом гостей. Едите мою еду. Спокойно спите в моем замке. Но когда вы больше всего нужны, все, что вы можете предложить, – этот спектакль?! – Грудь Року тяжело поднялась, когда он сделал вдох. – Прочь с глаз моих!

Девушки прикусили языки, сдерживая рыдания, тесно прижимаясь друг к другу. Та, что была ближе всех к Райдэну, посмотрела на него, ища совета. Милосердия.

Райдэн, сохраняя суровое выражение лица, шагнул вперед.

– Покиньте это место. Все вы. Если вам дороги ваши жизни, немедленно уходите из замка. Пискнете хоть слово кому-нибудь, и я позабочусь о вашем изгнании из города. – Он возвышался над ними. Хотя его слова звучали жестоко, его глаза умоляли их беспрекословно подчиниться. Чтобы выжить.

Молодые женщины тут же поклонились и бесшумно сбежали.

Райдэн снова повернулся к Року. Тот смотрел в пустоту, хмуря брови.

– Брат, – снова взмолился Райдэн. – Пожалуйста, прими…

– Где ты был этой ночью? – снова этот мягкий голос.

Райдэн моргнул. Он хранил молчание.

Року продолжал:

– Ты был со своей шлюхой?

Райдэн не двигался, выражение его лица тоже оставалось бесстрастным. Он был молчалив и неподвижен.

– Твоя шлюха была с тобой всю ночь? – спросил Року угрожающим шепотом. – Или ты помог ей убить мою мать?

Райдэн втянул воздух через нос. Его брат – его император – только что обвинил его в измене. Больше ничего нельзя было сделать или сказать. Его рука непроизвольно дернулась, будто ей не терпелось схватиться за меч.

– Отвечай! – потребовал Року.

– Мы с женой спали в своих покоях, мой повелитель. Всю ночь снаружи дежурила охрана.

– Тогда кто убил мою мать?

Райдэн снова вдохнул. Затем он опустился на колени, его тело прижалось к полу. Одним плавным движением он вытащил мечи из-за шнура и положил на пол перед собой. Его взгляд замер на полированных деревянных досках, когда Райдэн заговорил:

– Мой повелитель, я буду всегда верен вам до самой своей смерти. Если вы считаете, что я каким-то образом предал вас – каким-то образом подвел, – вам нужно лишь потребовать мою жизнь, и я с радостью отдам ее.

То были слова самурая своему повелителю. Райдэн верил в них, сколько себя помнил. Верил в то, что они представляли. Честь, заложенную в них. Но этой ночью эти слова прозвучали как пустой звук. Райдэн продолжал смотреть в пол. Он не знал, что мог сделать или сказать его брат. Но честь Райдэна связывала его с его убеждениями. Это был путь воина. Единственный путь, который знал Райдэн.

Наконец Року заговорил:

– Встань, брат.

Райдэн посмотрел вверх. Поднялся на ноги.

Выражение лица его брата по-прежнему было непроницаемым. Больше всего Райдэна пугало именно это. То, что он больше не мог догадаться, о чем думал его брат.

– Я ценю твою верность, – сказал Року. – Найди Такэду Ранмару и Черный клан. Доставь их ко мне живыми. Если ты потерпишь неудачу, я приму твое предложение. После этого я прослежу, чтобы твоя жена была отправлена на один погребальный костер вместе с тобой.

С крепостных валов замка Хэйан слетела целая стая ворон, словно спасаясь паническим бегством. С криками они устремились вниз, в город, пока весть о смерти вдовствующей императрицы разносилась по улицам Инако. За ней последовали слухи об измене. О восстании и беспорядках.

Затем в самых отдаленных районах начались грабежи.

Странные фигуры – двигающиеся рывками, будто их тела были сломаны и снова собраны воедино – шатались по узким улочкам района Ивакура, двигаясь так, словно они ничего не видели, ни о чем не беспокоились и ничего не чувствовали, как пустые оболочки живых людей. Они бросали бочки в ворота. Ломали замки, за которыми скрывались ценности. Игнорировали крики протеста.

Некоторые из них даже заставляли на месте замолчать всех несогласных. Многие из этих пустых оболочек держали в руках оружие, выкованное мастерами-ремесленниками. На некоторых из них были гербы восточных кланов, верных императору. Всех, кто вставал у них на пути, быстро убивали. Когда смерть и опустошение зашагали по улицам, жители этих районов воззвали к императорским войскам. Они бросились к центру города, оставив свои дома, похватав только то, что могли унести.

И обнаружили, что путь им преградили ряды молчаливых солдат.

По мере того как весть о нарастающих беспорядках пронеслась по Инако, дойдя до домов знати ближе всего к воротам замка, возмущение росло. Вскоре во все уголки были разосланы гонцы. Несмотря на страх и сопротивление, грабежи продолжали разрастаться, медленно приближаясь к центру города. Императорская гвардия воздвигла барьеры, препятствуя проходу без разрешения.

Плач тех, кто остался на произвол судьбы, превратился в рев. Мольбы о помощи переросли в крики ярости. Требования, чтобы император открыл ворота замка Хэйан и помог своему народу. Защитил нуждающихся.

Когда эти крики распространились по всему городу, зажглись фонари. Те, у кого еще было оружие, забаррикадировались в своих домах, недоумевая, как вражеским силам удалось незаметно проникнуть на улицы столицы.

Менее чем за два дня Инако перестал быть городом арочных мостов и деревьев сакуры. Городом тайн и загадок.

Теперь это был город смерти и страха.

Очнувшись, Кэнсин обнаружил, что на нем нет ничего, кроме набедренной повязки.

Его глаза прищурились от утреннего солнца.

Утро?

Нет. День.

Он перевернулся на своей постели, опрокинув пустую бутылку из-под саке. За его спиной раздался тихий вздох. Повернув голову, он увидел девушку не старше двадцати, наблюдавшую за ним.

Точнее, следившую за ним.

– Проснулся наконец? – спросила она. Она не назвала его «мой господин» и не выказала ни намека на почтение. В ее голосе отчетливо слышалось осуждение.

– Как долго я спал? – со стоном прохрипел он.

Девушка поспешила поправить его:

– Ты лежишь в пьяном угаре уже почти два дня.

– Ты кто? – спросил он. – Кто дал тебе право так со мной разговаривать? Ты знаешь, кто я?

– Меня зовут Кирин. Ты в доме моей госпожи Юми. И это я стирала слюну с твоего подбородка и омывала твое вонючее тело последние два дня, – она фыркнула. – Неважно, кто ты такой, моча есть моча.

Услышав это оскорбление, Кэнсин попытался сесть, намереваясь отчитать Кирин. Но тут же пожалел о своем решении. Наковальня опустилась на его череп, сплющивая его мозги. Он снова застонал и оглядел комнату. Она была небольшой, но со вкусом обставленной. Мебель здесь была высочайшего качества, а постель прекрасна, хотя и грязновата.

Тщательно осмотрев себя, Кэнсин пришел к выводу, что от него действительно воняло. Обеспокоенный правдивостью слов Кирин, он решил пока не обращать внимания на ее дерзость.

– Зачем меня сюда привели?

Она тихо рассмеялась.

– Никто тебя сюда не приводил. Ты сам пришел, швыряя обвинения и громя все вокруг, как какой-то влюбленный дурак.

Туманные образы, крутившиеся в голове Кэнсина, наконец обрели четкость. Последнее, что он помнил с абсолютной ясностью, было следующее: майко Юми сообщила ему, что это он – Хаттори Кэнсин, Дракон Кая, – был ответственен за покушение на императора. После этих слов его мысли опустели. Ярость подступила к горлу, протест сложился на языке. А затем что-то пронеслось перед его глазами. На переносице собралось что-то тяжелое, отдающее острой и сильной болью.

Как будто его разум разделился на две части.

Давление на его череп стало невыносимым. Как вода, просачивающаяся через трещину в плотине. Как мог он совершить подобное предательство? Разве это было возможно? Нет. Все это ложь. Сфабрикованная только для того, чтобы отвлечь его от мыслей, как именно Юми пробралась в его комнату. Что она забыла в императорских землях, одетая как мальчишка и с запрещенным оружием.

Все это оказалось слишком для него в тот момент. Кэнсин упал на пол и потерял сознание. После этого он ничего не помнил.

– Ты готов вернуться в замок? – спросила Кирин. – Принц Райдэн беспокоился о тебе. Мы сообщили о твоем местонахождении, – она сделала паузу. – Моя госпожа вчера доставила сообщение твоей сестре.

Кэнсин покачал головой:

– Я не вернусь в замок. Я поеду домой.

– Боюсь, это невозможно. – Девушка скрестила руки на груди – вновь образец дерзости.

– Что? – выплюнул Кэнсин.

– Никто не может выйти за внешние стены города. Не со всеми этими беспорядками снаружи.

Кэнсин прижал руки к вискам и с силой зажмурился.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Верно. Ты же был пьян. – Кирин кивнула. – Все районы на окраинах города захвачены мародерами. Кажется, они поражены той странной чумой. Император приказал огородить самые центральные районы Инако, чтобы предотвратить распространение беспорядков на замок, так что в Ханами мы в безопасности. Пока. – Она вздохнула. – Поверь мне, больше всего на свете я хотела бы выпроводить тебя отсюда. Я до сих пор удивлена тому, что моя госпожа позволила тебе остаться здесь, и более того, в ее собственных комнатах, после того, как ты с ней обошелся.

Кэнсин непонимающе уставился на девушку.

– Ты и это не помнишь? – служанка фыркнула. – Ты обвинил мою госпожу в измене перед пятью высокопоставленными советниками императора. Должна сказать, им твоя история показалась довольно забавной. Они даже наливали тебе после этого выпивку. – Раздражение сморщило ее лоб. – Пока ты не начал швыряться предметами. Теперь, когда ты очнулся, моя госпожа желает тебе счастливого пути домой. – Она изящно поклонилась ему. С издевкой.

Память Кэнсина изо всех сил пыталась заполнить пробелы, походившие на размытый воздух в жаркий летний день. Но в последнее время его разум все чаще подводил его. Это делало его слабым. Уязвимым. Сама мысль об этом возмутила его. Кэнсин был самураем, покрытым славой. Подобные ему воины не позволяли эмоциям диктовать их действия. Он сдержал раздражение на эту грубую служанку, чтобы не упустить шанс встретиться с ее госпожой снова. Он не мог забыть, как Юми сбила его с ног так легко, будто прихлопнула муху. Только опытный боец мог обладать такими навыками, и майко вряд ли раскрыла бы, кто обучал ее. Не без некоторого… убеждения.

– Твоя госпожа сейчас здесь? – проверил почву Кэнсин.

Кирин кивнула.

– Но она не хочет тебя видеть. – Еще одна многозначительная улыбочка. – Думаю, ты понимаешь почему.

Кэнсин с трудом поднялся на слабых от долгого лежания ногах. Он нерешительно склонил голову перед девушкой.

– Пожалуйста, передай мои извинения своей госпоже. Мое поведение было недопустимым. Этого больше не повторится.

Служанка недоверчиво склонила голову.

– Я уже слышала подобное раньше. – Со смешком Кирин положила выстиранную стопку одежды у его ног.

Одеваясь, Кэнсин размышлял, как лучше справиться с Юми. Рубец на его плече приобрел фиолетовый оттенок. Хоть он и не хотел в этом признаваться, Кэнсина пугала мысль, что он мог сделать что-то еще, чего не мог вспомнить. Что он мог действовать вне контроля своего разума.

Когда Кэнсин раздвинул затянутые шелком двери, он обнаружил снаружи Кирин, ожидающую с его оружием в руках. Она довела его до главных ворот, ни разу не оставив в одиночестве. С коротким поклоном она вернула ему мечи и вывела в переулок Ханами, заперев за ним ворота, стоило ему ступить за них.

Кэнсин застыл за сложенной из камня стеной. Обдумал свои дальнейшие действия. Время было до обеда. Усаженные деревьями улочки Ханами еще много часов будут пусты от гостей.

Он принял решение.

Если Юми не желает больше видеть его в своем доме, он просто дождется, пока она сама выйдет.

Солнце только начало клониться к закату, когда Юми наконец отважилась выйти за ворота своей окия. Спрятавшись за деревом гинкго, словно преступник, выбирающий следующую жертву, Кэнсин наблюдал за ней сквозь ветви. Он застыл без движения, когда майко огляделась бдительным взглядом серых глаз. Для прогулки она выбрала неброское кимоно, а волосы уложила в простую прическу. Хотя она всеми силами старалась скрыть черты лица с помощью накинутого на голову платка из бледного шелка, ее красоту было сложно не заметить. Она двинулась по боковому переулку к ближайшей крупной улице, ее дзори цокали в легком ритме.

Кэнсин следовал за ней на некотором расстоянии, время от времени останавливаясь, чтобы Юми не заподозрила слежку. Людей на улицах, на которых Кэнсин возлагал надежду в помощи ему в этом начинании, оказалось намного меньше, чем он ожидал, словно на город обрушилась волна непогоды. Но небо над головой было ясным, а заходящее солнце блистало во всем великолепии, и ароматный ветер раздувал деревья сакуры. Сегодня утром Кирин рассказала ему о беспорядках на окраинах города. Возможно, именно поэтому на улицах Ханами было так мало людей. Но Кэнсин не чувствовал поблизости никаких признаков угрозы.

Возможно, дерзкая служанка просто солгала.

Юми быстро двигалась к главной улице Ханами. И снова Кэнсин был удивлен, насколько пустой та оказалась. Многие маленькие лавки были закрыты. Некоторые стояли заколоченными. Это показалось ему весьма необычным, как и странная атмосфера, сгустившаяся в воздухе. Она была похожа на страх.

Это тревожное чувство не мешало мужчинам бросать на Юми жадные взгляды. Часть Кэнсина почувствовала раздражение от того, как их глаза следили за каждым движением майко. Как будто ее красота была чем-то, что можно поглотить.

Перед самыми стойкими лавочниками были зажжены цепочки бумажных фонарей – над прилавками тех, кто работал, несмотря на налет злобы в воздухе. Ханами всегда был местом избытка. В обычные дни об этом свидетельствовали товары, продаваемые на этих улицах: нежные леденцы из крученого сахара, прилавки с яркими красками, привезенными с востока, фарфоровые баночки с соловьиным кремом и тонко измельченной жемчужной пудрой.

Но многие торговцы решили не открывать свои прилавки сегодня.

Когда Юми зашла к торговцу, продающему пачки тонкой бумаги, Кэнсин нырнул в маленькую лавку, торгующую ароматическими маслами. Одна из трех лавок, принимающая покупателей на этой улице, из более чем двадцати в обычное время. Он никогда в ней не был, но не успел оглядеться, потому что в тот же миг снаружи раздался странный вой. Затем послышался треск дерева и звон разбивающегося фарфора. Несколько фонарей, висящих над лавкой масел, закачались. Кэнсин увидел, как двое прохожих на улице обернулись, их глаза расширились, а на лицах было написано замешательство.

Потом вой перешел в крики.

Юми вышла из лавки бумаги в тот же миг, когда Кэнсин оказался на улице.

Их взгляды пересеклись.

Она не выказала удивления при виде его.

Но сейчас было не время для выяснения отношений. Менее чем в четверти лиги от них начал обретать черты хаос. Люди бежали прочь, а какие-то предметы проносились в воздухе, разбиваясь о деревянные прилавки. Те, кто нес разрушение, казались нечеткими. Силуэтами на фоне заходящего солнца. Когда Кэнсин прищурился, это стало выглядеть, словно группа шатающихся фигур намеревалась уничтожить все на своем пути.

Если это были те мародеры, о которых говорила Кирин, то очевидно, им удалось прорвать барьеры, защищающие самую внутреннюю часть столицы. Но Кэнсин по-прежнему не мог понять, отчего все так боялись. Эти мародеры двигались как пьяные. И по виду их было не так много.

Почему императорские войска не смогли уничтожить этих разбойников? Это была какая-то бессмыслица. Одного батальона было бы достаточно, чтобы подавить этих грабителей.

Когда пожилой мужчина попытался помешать одному из мародеров разрушить оставленный прилавок, шатающаяся фигура выхватила меч и убила его одним движением – без предупреждения или объяснения. Возмущенный необъяснимой жестокостью грабителя, Кэнсин встал на его пути, заходящее солнце на миг ослепило его, хотя его правая рука сжала рукоять катаны.

– Сдавайся, – потребовал Кэнсин.

Покачивающаяся фигура наконец обрела четкость.

То, что Кэнсин увидел, заставило кровь отхлынуть от его лица. Лицо мужчины было грязным. Искаженным. Он выглядел так, будто застыл в непрекращающемся крике. На нагруднике его брони виднелись очертания герба, но он был слишком запятнан кровью и грязью, чтобы можно было понять, какой знатной семье он служил.

Этот человек – этот мародер – был самураем.

И он был явно не в своем уме.

Обезумевший воин бросился к Кэнсину с наполненными ужасом глазами и занесенным мечом. Когда Кэнсин двинулся, чтобы разоружить его, еще одно немое существо бросилось к нему, ее окровавленные пальцы царапали воздух. Кэнсин толкнул ее в деревянную стену, и та раскололась от удара. Запах ее зловонного дыхания достиг его, чуть не вызвав тошноту. За ней следовала стая существ, которых вряд ли можно было назвать людьми. Скорее, безумными демонами. Безмолвными, но уничтожающими все на своем пути. Морщинистый торговец маслом вонзил ржавое лезвие под нагрудник самурая. Существо закричало, кровь хлынула из его живота, оно упало и закорчилось на земле, его сила начала угасать, а свет поблек в его глазах.

Значит, демоны могли истекать кровью. Их можно было ранить, а это означало, что какая-то их часть все еще была жива. Но они не были цельными. Что-то было ужасно неправильно с их разумами.

Кэнсин никогда раньше не видел хаоса. Он лишь слышал о нем мимоходом. Но этот хаос не был похож на бой.

В бою ты знал, с кем сражаешься. Ты знал, как победить, куда идти. Что делать. В честном бою – в битве между настоящими самураями – не было места невинным прохожим. Бусидо запрещал это.

До сих пор хаос разворачивался медленно. Теперь же он достиг апогея. Люди разбегались во все стороны, их крики сотрясали воздух, пока шатающиеся фигуры – эти несчастные души, лишенные собственного разума, – продолжали стирать все на своем пути. Кэнсин отшвырнул разбитые предметы в сторону и обнажил клинки. Часть его не хотела убивать существо, застывшее в агонии безумия. Он ведь и сам в последнее время не раз терял рассудок.

Краем глаза Кэнсин заметил, как Юми борется с одним из мародеров – мужчиной, одетым в грязную броню с гербом клана Сугиура на груди. Майко уклонялась от попыток самурая убить ее, но, похоже, он обладал нечеловеческой силой. Ее единственным оружием был маленький кинжал. Против изогнутой стали.

Кэнсин увернулся от деревянной вывески, пролетевшей по воздуху. Подскочил к Юми как раз вовремя, чтобы парировать удар самурая.

– Уходи отсюда, – призвал он Юми.

– Мне не нужна твоя помощь, Хаттори Кэнсин.

Кэнсин пнул обезумевшего воина прямо в грудь, отбросив его назад на прилавок с тонкой бумагой. Разноцветные страницы разлетелись, как листья, подхваченные бурей. Воспользовавшись этим, Кэнсин схватил Юми за локоть и побежал. Они залетели за один угол, свернули за второй, но Кэнсин все не останавливался. Острие его меча было наклонено вниз, готовое в любой момент вступить в бой.

Когда он попытался повернуть направо, Юми дернула его за руку влево.

– Сюда.

Кэнсин не задавал ей вопросов. Они продолжали бежать по утрамбованной земле. Отрезок шелка, которым Юми закрывала голову, упал Кэнсину на лицо, дезориентировав его.

Он не заметил, что она извернулась, чтобы сбить его с ног, пока не стало слишком поздно.

Когда Кэнсин пришел в себя, то чуть не расхохотался. Шишка на голове пульсировала. Его запястья были связаны за спиной. Он сидел в темном пространстве, пахнущем сеном и сухим навозом. Кажется, это было стойло для лошадей.

Острие ножа, уткнувшееся в его спину, не удивило его. По правде говоря, Кэнсин надеялся именно на такой исход, когда только начал свою слежку за Юми. Он хотел, чтобы она заманила его в ловушку, чтобы он мог встретиться лицом к лицу с воином, обучавшим ее. У Кэнсина были подозрения относительно личности ее учителя.

И вот теперь он, наконец, все узнает.

– Вы привлекли мое внимание, господин Кэнсин, – прорычал мужской голос позади него. – Чего вы хотите?

– Вы были так заняты, господин Ранмару, – ответил Кэнсин, – особенно для мальчишки, недавно избежавшего когтей смерти.

Рядом раздался смех, когда деревянные воротца скользнули в стороны.

Юми подошла к ним, улыбка озарила одну сторону ее лица.

– Отпусти свирепого Дракона Кая, – сказала она. – В конце концов, он спас меня.

– Тогда полагаю, я задолжал благодарность, – ответил грубый голос.

В голосе мальчишки Кэнсин услышал веселье. Это разозлило его. После того как Кэнсин помог ему той ночью под замком – вопреки здравому смыслу, – этот дурак считал, что имеет право насмехаться над ним?

Наглая свинья.

Как только веревки Кэнсина были разрезаны, он, пошатываясь, поднялся на ноги. Юми предупреждающе взмахнула своим маленьким лезвием у него под подбородком. С раздутыми ноздрями Дракон Кая обернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с…

…мальчишкой, который не был сыном Такэды Сингэна.

– Где Такэда Ранмару? – спросил Кэнсин, оглядываясь. – Где главарь Черного клана?

Мальчишка, стоящий перед ним, имел широкий лоб и зубастую ухмылку. Он скрестил руки на груди. С издевкой поклонился.

– Я хотел бы заключить с вами сделку. Я приведу к вам главаря Черного клана, – он сделал паузу, словно задумавшись, – даже в цепях, если хотите.

– В обмен на что?

– Ты пошлешь за своей сестрой. Нам с ней нужно обсудить одно важное дельце.

Кэнсин сердито посмотрел на него:

– Кто, черт возьми, ты…

– Скажите Марико, что ночной зверь хочет видеть ее. Немедленно.

Марико выскользнула из дзинрикиси, все еще одетая в свое придворное платье, ее шаги перешли на бег перед окия Юми.

Чуть ранее сегодняшним вечером принцу Райдэну было доставлено сообщение. Состояние Хаттори Кэнсина ухудшилось после пьяного дебоша в Ханами.

Ночной зверь настиг его.

Марико потребовалось лишь мгновение, чтобы понять скрытый смысл сообщения. Она тут же попросила Райдэна позволить ей покинуть замок, чтобы проверить, как ее брат, но ее новоиспеченный муж был против. Хотя императорские войска продолжали сдерживать мародеров за пределами центра Инако, он не думал, что будет мудро доверять крепости этих барьеров. Только сегодня утром он признался Марико, что солдаты его брата действуют без приказа. Без мудрости лидера за спиной.

Казалось, ничто не могло заставить императора встать на защиту своего народа. Даже угроза потери столицы. Смерть матери тяжело ударила по Року. Все защитные барьеры, установленные за последние несколько дней, были сделаны с тихого приказа Райдэна. И вряд ли он этим заслужит похвалу своего брата. Року все еще был в ярости из-за того, что Райдэну не удалось схватить Такэду Ранмару. В еще большей ярости из-за того, что теперь они были ограничены замком, что еще больше отсрочивало его возможную месть. Марико знала, что в любое мгновение император мог впасть в необъяснимый гнев. Наброситься на кого-то без причины.

Но она все равно рискнула отправиться в Ханами вопреки совету мужа.

Цунэоки – ночной зверь – ждал ее в чайной.

После того как Райдэн запретил ей покидать территорию замка, Марико отправилась к его матери. Она поведала ей слезливую историю о недавнем несчастье Кэнсина, и Канако согласилась ей помочь. Она даже как будто была рада пойти против желания сына. С легкой улыбкой Канако привела Марико к зачарованному мару и показала, как войти и выйти с территории замка незамеченной. Она наказала Марико вернуться как можно скорее. До того как Райдэн заметит пропажу своей жены.

Марико постучала костяшками пальцев по воротам окия Юми. Как только ее кулак коснулся дерева, Кирин открыла дверь, впуская Марико внутрь.

– Где он? – без приветствия спросила она у служанки. Она понизила голос. – Где ночной зверь?

Кирин поклонилась:

– Следуйте за мной, моя госпожа.

Марико сняла дзори, и они скользнули через двор, освещенный со всех четырех углов висящими фонарями из чеканной меди, к раздвижным дверям, ведущим в личную спальню Юми.

В тот момент, когда она услышала его мягкий смех, Марико бросилась к Цунэоки, обвивая его за шею. Ее лицо тут же запылало. Она попыталась отстраниться – в конце концов, воины не должны проявлять такие бурные эмоции, – но Цунэоки снова рассмеялся и крепко обнял ее в ответ.

– Зачем ты пробрался в Инако? – спросила она его громким шепотом. – Каждый императорский гвардеец в городе будет искать тебя. Если тебя поймают, император…

– О, я слышал, – Цунэоки ухмыльнулся, – он сожжет всех, кого я люблю, и заставит смотреть, как он убивает мою бабушку, мою сестру, моих теток, моих кузенов, всех, кто мне дорог.

Юми изогнула бровь:

– Возможно, тебе не следует так легкомысленно подвергать мою жизнь опасности.

– Я никогда не относился легкомысленно к твоей жизни, – Цунэоки скрестил руки.

– Ну, раз ты так говоришь, – пробормотала Юми.

Черты лица Цунэоки исказила боль. Но он ничего не ответил. Марико почувствовала себя странно, слушая этот разговор. Наблюдая, как элегантная майко берет на себя роль недовольной младшей сестры. Роль, отлично знакомую Марико. Цунэоки осторожно вдохнул, рассматривая равнодушное лицо своей сестры. Затем он выдохнул и повернулся к Марико.

– Спасибо, что быстро пришла, – начал он. – Давай поговорим о плане, который мы придумали.

– Мы? – Марико огляделась.

– Оками и я.

Ее пульс участился.

– Он не…?

– Оками тоже хотел прийти, но его раны все еще слишком серьезные. – Увидев выражение лица Марико, Цунэоки сжал ее руку. – Не волнуйся. Он идет на поправку и такой же раздражающий, как и всегда.

Марико отступила назад:

– Я… понимаю. – Но от разочарования ее плечи поникли. Она отмахнулась от него, заставляя себя выпрямиться. – Что ты хотел обсудить со мной?

– Благодаря связям Юми здесь, в окия, нам удалось связаться со старейшим советником императора. Человеком, который с любовью вспоминает время, когда Такэда Сингэн защищал народ Ва. Я хочу попросить тебя доставить ему сообщение. – Цунэоки заколебался. – Но это может быть опасно, Марико. Предупреждаю. Неизвестно, как отреагирует император, если узнает о твоей причастности.

Марико даже не раздумывала:

– Скажи мне, что тебе нужно, и я сделаю это.

Цунэоки улыбнулся:

– Я знал, что ты так скажешь. – Он изогнул губы в одну сторону, будто взвешивая следующие слова.

– Ты хотел обсудить со мной что-то еще? – спросила Марико.

– Твой брат хотел бы поговорить с тобой.

Марико покачала головой:

– Нет. Скажи Кэнсину, что я желаю ему всего хорошего. Но я не собираюсь с ним видеться. Ничто из того, что он может сказать или сделать, не переубедит меня.

Услышав резкость заявления Марико, Юми нахмурилась. На лице Цунэоки появилось осторожное выражение. Он заговорил:

– Если мне позволено сказать, я думаю, что господин Кэнсин…

– Мне неинтересно слышать никаких оправданий его поведению. Я пыталась заставить его понять. Но он жестоко распек меня за это. Кэнсин считает, что все это дело чести, а не дело правды. Я не могу доверить ему ничего из того, что мне ценно.

– Ты… – Цунэоки, казалось, пытался подобрать слова, – не ошибаешься, Марико. Но после разговора с ним я действительно думаю, что с ним что-то не так. Кое в чем он не виноват.

Глаза Юми потемнели.

– Марико, боюсь, на Кэнсина обрушилось какое-то несчастье. Твой брат не помнит того, что он сделал, и, кажется, теряет контроль над своими мыслями. Я послала за целителем, чтобы тот поговорил с ним, но он… довольно беспокойный.

– Даже если это так, я не хочу тратить свое время на то, чтобы убедить его передумать. Мой брат хочет, чтобы я стала той, кем не являюсь. Он всегда желал от меня этого. – Лицо Марико помрачнело. – Если любому из членов моей семьи понадобится помощь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы предоставить ее. – Она сжала слои тонкого шелка, из которых было сделано ее кимоно. Худший вид роскоши. Хрупкий и непрактичный. – Но я не собираюсь видеться с Кэнсином.

Цунэоки склонил голову.

– Я понял, – мягко сказал он. – Я передам ему твои пожелания. – Бросив косой взгляд на сестру, он вышел.

Юми посмотрела на Марико. Вздох, сорвавшийся с губ майко, шел из самой глубины души.

– Было… трудно слышать то, что ты сказала о своем брате.

– Сказать это было не легче. – Марико сглотнула. – Но это моя правда. Кэнсин ранил меня. Глубоко. Он верит в свой нелепый кодекс чести больше, чем во что бы то ни было.

Юми кивнула.

– В течение многих лет я чувствовала то же самое по отношению к своему брату. Но… когда я услышала твои неумолимые слова сегодня, то, как окончательно это прозвучало, это ранило меня. Не потому, что думаю, что ты ошибаешься, но потому, что впервые я подумала, какой была эта жизнь для моего брата. – Над бровями Юми образовалась морщина. – Знаешь, он любил Оками все эти годы.

– Я знаю.

Юми покачала головой.

– Нет. По-другому.

Марико потребовалось некоторое время, чтобы переварить слова Юми. Затем понимание согрелось внутри ее. Это имело смысл. Порывшись в дальних уголках памяти, Марико вспомнила то, что говорил ей Цунэоки во время их первой поездки в Инако. О том, как он страдал.

– Я всегда знала это, даже когда мы были детьми, – продолжала Юми. – Я была так сильно обижена на него только потому, что он выбрал Оками вместо меня. Снова и снова он выбирал свободу вместо того, чтобы быть со своей семьей. Но, должно быть, для моего брата это было ужасно трудно. Потерять все и при этом знать, что твои страдания будут только расти и расти. От того, от чего другие и не подумали бы страдать. – Юми повернулась к изящной складной ширме. – Должно быть, Цунэоки было так одиноко, – тихо сказала она. – Может быть, даже более одиноко, чем было мне.

– Юми…

– Я знаю больше, чем ты думаешь, о том, каково это – потерять веру в собственного брата. Это то, с чем я борюсь каждый день своей жизни, как ты, несомненно, заметила. – Она потянулась к рукам Марико. – Тебе не нужно прощать Кэнсина. Но попробуй понять и его боль. Страдание никогда ни к кому не справедливо.

– Не думаю, что могу хотя бы начать понимать его, – Марико глубоко вздохнула, – но я обещаю, что подумаю об этом.

– Хорошо, – Юми улыбнулась, – обещаю, что постараюсь сделать то же самое.

Марико сжала ее ладони.

– Мне пора идти, пока меня не хватились.

– Я понимаю, – сказала Юми. – Давай я найду Цунэоки, чтобы он передал письмо, которое он хочет, чтобы ты доставила.

– Разумеется. – Марико последовала за Юми на улицу, под небольшую цветочную арку, увитую глициниями, их нежные цветы наполняли воздух мускусным ароматом. Юми открыла еще одну пару раздвижных дверей и провела Марико в маленькую комнату, в которой пахло кедром и шелком.

– Подожди здесь, – сказала Юми. – Я скоро вернусь.

– Спасибо.

– Не за что. – С многозначительной улыбкой майко поплыла прочь, как лебедь.

Марико оглядела темную комнату. Здесь было чисто и просто. Здесь Юми держала свои самые дорогие кимоно, растянутые на подставках из кедра, чтобы избежать складок. Эта одежда, скорее всего, была подарками от богачей, пытающихся убедить ее выбрать их в качестве своего покровителя.

Марико остановилась перед одним. Вгляделась в цапель, скользящих по золотому шелку.

– Это совершенно ужасное, – пробормотал голос позади нее. – Напоминает мне о смерти.

Она резко обернулась.

– О, – звук сорвался с ее губ. Она сразу же пожалела об этом.

«Я звучу как дура».

Решив исправить свою оплошность, Марико направилась к Оками с намерением обнять его. Но замерла на полпути. Сцепила руки вместе. Позволила своей неловкости и неуверенности победить.

«Как мне обнять любимого человека после того, как я добровольно вышла замуж за другого?»

Оками улыбнулся, словно услышав ее мысли. Ее глаза впились в него, когда он двинулся к ней. Почти никто бы не заметил – он отлично скрывался, – но Марико поняла, что движение до сих пор причиняет ему боль.

Даже без света были видны отчетливые синяки на его лице. Один глаз все еще был опухшим. Но как только Оками приблизился, черты его лица дразняще изогнулись.

– После всего, через что мы прошли, после всех тех нотаций, которые ты читала, разве я не заслуживаю большего?

– Я… не уверена, что ты имеешь в виду.

В его темных глазах танцевало чувство.

– Правда?

Это был не невинный вопрос. Ничто из сказанного Оками никогда не пахло невинностью.

Марико кашлянула. Счастье, которое она испытала, увидев его живым – увидев его свободным, – мешало ей подобрать нужные слова.

– Нет. То есть да. Я имею в виду… я бы многое хотела сказать. И сделать. – Она снова прочистила горло.

– Например?

– Я бы… я бы хотела сбежать с тобой, – прошептала она, – прямо сейчас. И никогда не возвращаться.

Оками понизил голос на один уровень с ее.

– Я хочу того же. Куда бы мы отправились?

– Может быть, на побережье?

– На корабль, который унес бы нас подальше от этого проклятого места.

Марико нахмурилась.

– Разумеется, ты бы хотел сбежать, – она не потрудилась скрыть разочарование в голосе.

– Я хотел этого раньше. – Оками сделал паузу, выражение его лица смягчилось. Его глаза что-то искали в ее лице. – Но больше нет.

Удивление отразилось на ее чертах.

– Ты бы остался в Инако, если бы у тебя был выбор? Даже после всего, что ты потерял? – Марико ждала его колебаний. Уверток, шуток – всего того, что он обычно делал. Но к ее удивлению, Оками тут же кивнул.

– Почему? – спросила она. – Что заставило тебя передумать?

– Я не передумал. Я лишь раскопал истину. – Он осторожно вздохнул. – Мера всякой жизни не в величии. А в доброте.

– И ты хочешь быть добрым?

Оками ответил теплым смешком.

– Пока да. – Выражение его лица посерьезнело. – Но я бы поменял решение, если бы ты действительно хотела сбежать. С тобой я бы пошел куда угодно.

– И я бы пошла с тобой куда угодно, – ответила она. – Но я должна остаться. Должна вернуться в замок. Цунэоки попросил меня помочь.

– Я знаю. – Все признаки веселья исчезли с его лица. – Мне ненавистно то, что мы отправляем тебя обратно в замок. – Оками скривился. – Обратно… к нему.

Марико задумчиво склонила голову.

– Райдэн оказался не таким, как я ожидала. Не хорошим. Но и не таким, как я ожидала.

Оками шагнул ближе. Так близко, что можно было коснуться. Все существо Марико жаждало, чтобы он протянул руку, чтобы она могла почувствовать тепло его кожи. Вдохнула аромат теплого камня и древесного дыма в его волосах. Но она знала, что, если прикоснется к нему сейчас, это не принесет ей ничего, кроме боли. Им еще столько предстояло сделать. Столько потерять.

В глазах Оками вспыхнул свет.

– Неужели он… – Мышцы его шеи напряглись, как будто его дыхание перехватило от гнева. – Он относился к тебе с уважением?

– Да.

Оками втянул воздух через нос.

– Рад это слышать.

– Он… – Марико встретилась с ним взглядом, смотря сквозь густые ресницы. – Райдэн был странно добр ко мне.

Брови Оками взлетели вверх:

– Мне сложно представить это, но, возможно, для него еще есть надежда.

– Возможно. – Марико задумчиво улыбнулась в темноту. – Почему это кажется таким странным? – задала она вопрос. – Почему я чувствую себя такой… растерянной?

– Мне это кажется странным, потому что все, что я хочу сказать, – все, что я хочу сделать, – кажется невозможным.

Разочарование сжало ее сердце.

– Это потому, что я замужем?

– Мне плевать на это.

– О, – снова выдавила Марико. Чувство в его голосе – то, с каким убеждением слова вырвались из его горла, – смутило ее. – Это потому, что я должна лгать о своей верности Минамото Року?

– Ты никому ничего не должна, Марико.

– Тем более такому мужчине, как он. – Марико нахмурилась. – Независимо ни от чего я никогда не стану одной из тех придворных дам, что боготворят мужчину.

– Любого мужчину? – шутливо спросил Оками. – Даже если он будет боготворить тебя?

– Да, – сказала Марико. – Даже если это будешь ты.

Оками ухмыльнулся. Между ними повисла тишина. Не тишина в поисках ответов, а молчание, наполненное тем многим, что нельзя было произнести вслух. Словами, которые только причинят им обоим боль. Мечтами, которым, возможно, никогда не сбыться. Какая-то часть Марико желала просто сбежать с Оками прямо сейчас. Прямо отсюда. Повернуться спиной ко всему и вся и начать новую жизнь с юношей, которого она любила.

Но все, что она совершила, – все, за что боролась и что пережила, – все это доказывало, что жизнь – это нечто большее. Больше любви. Марико не желала жизни без цели. Пусть даже она погибнет, пытаясь помочь Черному клану, пусть даже она потеряет в процессе Оками, они оба должны продолжать эту борьбу.

– Мне пора идти, – сказала Марико. – Цунэоки еще должен передать мне сообщение, и, если меня долго не будет при дворе, меня хватятся.

Оками не ответил. Он провел рукой по распущенным волосам, и от этого знакомого движения грудь Марико укололо. Затем он снова посмотрел ей в глаза.

– Спасибо, что спасла меня, Марико.

Неуверенная ухмылка тронула ее губы.

– Спасибо, что позволил себя спасти.

– Я рад, что смог увидеть тебя сегодня вечером, – добавил он мягко.

Что-то вонзилось рядом с ее сердцем.

– Как и я. – С этими словами Марико собрала шелковые складки своего кимоно и направилась к раздвижным дверям.

Как странно они общались. Так непохоже на всю прежнюю легкость между ними. Никогда раньше между ними не было столько чувств и отсутствовал способ их выразить.

«Нет. Это неправда».

Марико обернулась.

– Я тебя люблю. Никогда не забывай об этом. – С этими словами она потянулась к раздвижной двери.

Оками схватил ее за руку. Когда она встретила его взгляд, он не отвел глаз. Переплел их пальцы. Притянул к себе, и его взгляд был нежным, а выражение лица – свирепым. Затем, словно не выдержав, он провел большим пальцем по ее подбородку.

Марико расплавилась от этого прикосновения. Почувствовала, как ее тело принимает форму его. Когда-то она слышала, что огонь сжигал тех дураков, что играли с ним. Возможно, Марико была такой же дурой, которую не волновала перспектива сгореть. Только на мгновение она хотела окунуться в эту восхитительную боль. Она поддалась его ласкам. Но не осмелилась прикоснуться к нему сама. Марико знала, что стоит ей это сделать, и она больше не сможет отпустить.

– Сделаешь кое-что для меня? – спросил Оками.

Она взглянула вверх. Кивнула, когда одна из его рук легла на ее лицо.

– Я хочу услышать, как ты зовешь меня по имени, – сказал он. – Всего один раз.

Взгляд Марико скользнул по обнаженной коже его шеи. По ужасному клейму, выбитому сбоку. Затем вернулся к его покрытым шрамами губам.

Верность.

– Я люблю тебя, Такэда Ранмару.

Оками улыбнулся. Поцеловал ее лоб. Затем кончик носа. Потом нижнюю часть подбородка. Марико задохнулась от мягкости его прикосновений.

– Прямо сейчас я не могу любить тебя так, как хочу, – прошептал он ей, щекоча ее кожу. – Поэтому позволь мне какое-то время боготворить тебя.

Марико закрыла глаза. Ее руки задрожали.

– Скажи мне остановиться, и я остановлюсь, – сказал он.

– Нет, – выдохнула Марико. Она почувствовала, как кончики его пальцев скользят по воротнику ее кимоно. Он распахнул ткань, обнажая впадинку на горле. Когда он поцеловал ее там – с той же нежностью, – пальцы Марико сжались в кулаки. В этот момент все, о чем она могла думать, – это о нестерпимом желании прикоснуться к нему.

Он позволил тыльной стороне ладони скользнуть по слоям ткани на талии Марико. Затем он опустился перед ней на колени и взял в руки ее щиколотку, обнажая кожу на ее ноге. Оками запечатлел еще один поцелуй на внутренней стороне ее колена.

– Скажи мне остановиться, и я остановлюсь, – его голос скользнул по ней, как шелк.

Марико открыла глаза. Она знала, что должна сказать ему остановиться. Знала, что уже позволила всему этому зайти слишком далеко. Ее ждали важные дела. Задачи, требующие максимальной концентрации. Ей нельзя было отвлекаться. Если она в ближайшее время не покинет Ханами, Райдэн может раскрыть ее двуличие.

– Нет, – тихо сказала Марико. Но четко. – Я не хочу, чтобы ты останавливался.

«Только в этот раз».

Оками поцеловал выше. Ощущение его губ на ее бедре волной тепла разошлось по всему ее телу. Восхитительная дрожь пробежала по позвоночнику.

– Никогда не боготвори никого, Хаттори Марико. – Оками помог ей удержаться на ногах. – Но позволь всегда боготворить тебя. – Когда он снова двинулся вверх, время замедлилось, будто запнулось, а затем вновь понеслось вперед. Марико закрыла глаза и запустила пальцы в его волосы.

– Да.

Небесный владыка Ва восседал на Хризантемовом троне под шелковым балдахином. Его глаза были налиты кровью, а лицо болезненно побледнело. Даже глубоко в стенах Золотого замка были по-прежнему слышны вопли у ворот.

Мольбы.

Крики о помощи.

Вчера один из барьеров, защищающих центр Инако, был прорван. После этого главная улица Ханами была разграблена. Многие императорские гвардейцы погибли, пытаясь защитить район. Хотя им это удалось, правда об их положении обрушилась неизбежностью на тех, кто прятался в стенах замка Хэйан: в их городе неистовствовали мародеры, которые двигались, как ходячие мертвецы, без всяких признаков чувств. Некоторые заговорили о проклятии, павшем на них. О демоне, настигшем их. Том же демоне, что последние несколько недель буйствовал в восточных владениях.

А теперь этим существам оставалось несколько дней, а может быть, даже часов, до штурма ворот замка.

– Мой повелитель, – взмолился один из самых высокопоставленных советников императора – человек, служивший покойному правителю на протяжении всего его правления. – Мы должны что-то сделать. Мне было запрещено покидать территорию замка. Последнее сообщение, которое я получил от своей семьи, было два дня назад. Я даже не знаю, в безопасности ли они.

Другой советник императора, дочь которого выгнали из замка в ночь смерти вдовствующей императрицы, подхватил его слова:

– Мы не можем оставить мольбы народа без ответа, мой повелитель. – Его попытка добавить сочувствия в свой голос была в лучшем случае слабой.

– Тогда идите туда и помогите им, господин Симадзу, – холодно сказал Року. – Говорят, что чума опустошила разумы мародеров, и вы хотите, чтобы я умножил их ряды, отправив в город свою императорскую гвардию? – Он поднялся. – Тогда вы будете охранять меня? Вы обменяете свою жизнь на мою?

Господин Симадзу низко поклонился, его лицо побледнело. Его гордость, несомненно, была уязвлена изгнанием дочери из двора, но он знал, что лучше не продолжать бросать вызов императору.

Райдэн наблюдал за разворачивающейся сценой, на лице его было написано крайнее равнодушие. Но за этим фасадом его желудок свернулся клубком от тревоги. Но он мало что мог сделать. Достаточно и того, что он смог уговорить Року провести аудиенцию с советниками, последние пять дней умолявших Райдэна что-то сделать. Что угодно.

После смерти матери Року заперся в своих покоях. Его паранойя усилилась – он приказал, чтобы его еду проверяли пять человек, прежде чем он подумает о том, чтобы съесть ее. Он вызывал Райдэна к себе только тогда, когда захотел на кого-то выпустить свой гнев.

Только этим утром он накричал на Райдэна: «Почему ты до сих пор не узнал, где скрывается Черный клан? Почему Такэда Ранмару до сих пор бродит на свободе по моей империи?»

Верный себе, Райдэн ничего не сказал в свою защиту. Ничего не сделал. Он потратил свой последний шанс на спасение этой аудиенции.

И все разваливалось прямо у него на глазах.

– Ответьте мне, господин Симадзу, – потребовал Року. – Что бы вы сделали, будь вы императором? Вышли бы вы к людям с протянутыми руками, позволив сорвать одежду с вашей спины? Что, если вместо себя я отправлю вас? – Его глаза блеснули, и намек на безумие в их глубине заставил кровь Райдэна похолодеть.

В дальнем углу, сразу за несколькими распахнутыми дверьми, ведущими в тронный зал, собралась группа придворных дам после дневной прогулки. Марико и ее единственная придворная – молодая женщина по имени Хирата Сукэ – стояли на коленях в стороне.

Желая положить конец этому безумию хотя бы на мгновение, Райдэн поднялся.

– Господин Симадзу, как вы смеете критиковать своего небесного повелителя? Немедленно уходите прочь, потому что следующее слово, которое вы скажете, может стать вашим последним.

Господин Симадзу задрожал в своих шелках от жестокости тона Райдэна. И все же он тут же низко поклонился. Уходя, он бросил на Райдэна взгляд, в котором отчетливо читалась благодарность.

Выражение лица Райдэна оставалось спокойным. Собранным. Безучастным. Под пристальным взглядом своего императора он снова сел.

– Не думай, что я не понимаю, что ты делаешь, брат, – тихо сказал Року. – Ты не можешь спасти каждого дурака от моего правосудия.

Райдэн опустил голову, его глаза уперлись в пол.

– Я живу, чтобы служить своему императору. Ничего более.

Року фыркнул. Затем снова перевел взгляд на своих ожидающих советников.

– Есть ли у кого-то еще советы, которые они хотели бы предложить своему небесному повелителю?

Тяжелая тишина опустилась на зал. Даже придворные дамы, сидевшие снаружи, перестали шептаться. Казалось, ни у кого из присутствующих не хватало смелости открыть рот.

– Мой повелитель? – раздался тонкий голос из глубины комнаты. Затем медленно и осторожно поднялся старейший советник императора. Он был дедушкой придворной дамы Марико, Хираты Сукэ. – Могу я высказаться? – Его спина была сгорблена, а тело иссушено. Но его взгляд был тверд.

– Господин Хирата. – Глаза Року сузились. – Пожалуйста.

Осторожными шагами господин Хирата направился к подножию Хризантемового трона.

– Мой повелитель, как вы знаете, я являюсь советником по вопросам связи по всей империи в течение последних тридцати лет.

Року выжидательно молчал. Его пальцы постукивали по подлокотникам.

– И, – господин Хирата засунул руку в рукав халата, – сегодня утром я получил любопытное послание. – Он развернул лист бумаги васи.

– И что там? – спросил Року.

Никто из присутствующих не мог почувствовать так же остро, как и Райдэн, – а он почувствовал ее всеми своими костями – угрозу, скрывающуюся за приятным тоном Року. Она чуть не заставила Райдэна вскочить на ноги. Господин Хирата был пожилым человеком. Тем, кто верно служил их отцу, несмотря на свою печаль по поводу смерти Такэды Сингэна и Асано Наганори. Господин Хирата не заслужил всю тяжесть гнева Року.

– Хотите, чтобы я зачитал послание, мой повелитель? – спросил господин Хирата.

Краем глаза Райдэн заметил, как придворная дама Марико с тревогой заерзала. Он увидел, как Марико успокаивающе положила руку на ладонь Хираты Сукэ.

Голос Року стал тихим:

– Нет, господин Хирата. Не хочу. Просто передайте мне суть этого послания.

Господин Хирата сделал паузу. Затем черты его лица приобрели уверенность.

– Это письмо от сына Такэды Сингэна.

Весь двор затаил дыхание. Воздух вокруг Райдэна застыл.

Року рассмеялся, словно это привело его в восторг:

– И что же предатель пишет?

– Он выражает свои соболезнования в связи с кончиной родителей нашего небесного повелителя. Хотя он подозревает, что вы ему не поверите, он хочет заверить вас, что не имеет никакого отношения к их смерти.

Року наклонился вперед, его глаза блеснули:

– Продолжай.

– И он предлагает свою помощь в подавлении… беспорядков в столице.

– Свою помощь? – Року откинулся назад, сцепляя руки под подбородком. – И как он хочет это сделать?

– Он говорит, что не собирается подходить к замку. Что у него нет претензий на трон. Но под его началом находится более тысячи человек. Если бы вы выделили равное количество солдат или, возможно, собрали бы своих вассалов с запада, этого могло бы быть достаточно, чтобы взять под контроль распространение насилия. Он начнет с окраин Инако. И предлагает вам начать с территорий у замка. Тогда мародеры окажутся в ловушке между вашими силами. – Господин Хирата сделал неуверенный шажок вперед. – Если вы согласны с его предложением, он просит вас зажечь сигнальные огни на валах замка Хэйан.

Року кивнул:

– Вполне разумное предложение, не так ли, господин Хирата?

Господин Хирата моргнул.

– Я… я не уверен, мой повелитель. Я только хотел передать его просьбу.

Року поднялся.

– А вот мне кажется вполне разумным пустить банду убийц и воров – тех, кто несет ответственность за убийство моего отца и моей матери – в мой город с оружием, разве нет?

Когда господин Хирата посмотрел в сторону Райдэна, ища поддержки, тот почти незаметно качнул головой. Умоляя его больше ничего не говорить.

Тень скользнула по лицу пожилого мужчины. Как будто он был крайне разочарован.

– Не мне судить, мой повелитель. – Господин Хирата поклонился. – Доставить вам это послание – мой долг.

Року кивнул. Еще мгновение прошло в тяжелой тишине.

– Ты будешь первым, кто умрет сегодня, – мягко сказал император.

Вздох вырвался из угла у входа в тронный зал. Придворная дама Марико прижала обе руки ко рту. С беспокойством нахмурив брови, Марико внезапно встала.

Сердце Райдэна екнуло.

Ей не следовало вставать.

Но было слишком поздно. Року уже заметил движение Марико.

– Пожалуйста, дорогая сестра, шаг вперед, – сказал Року устрашающе приятным голосом. – Вижу, тебе есть что сказать.

– Нет, – выдохнула Сукэ. Она схватила Марико за руку. – Моя госпожа…

Марико стряхнула ее хватку. Вошла в тронный зал. С каждым ее шагом сердце Райдэна билось все быстрее. Его кожу закололо от паники. Он пытался подать ей знак глазами – пытался убедить вернуться, – но она не смотрела на него. Ни разу не взглянула. Она прошла в центр тронного зала с высоко поднятой головой, ее взгляд не колебался.

– Прошу, – Року жестом велел ей подойти ближе, – поделись со мной своими мыслями, как жена моего дорогого брата.

Марико низко поклонилась.

– Пожалуйста, не казните господина Хирату, мой повелитель. Он не несет ответственности за отправку этого письма. Он лишь передал сообщение.

– Ах, какая ты внимательная, – сказал Року с яркой улыбкой. – Ты не хочешь, чтобы этот старик был казнен лишь за то, что выполнял свою работу.

Марико снова поклонилась.

– Верно, мой повелитель.

– Но если не он несет ответственность за доставку этого оскорбления, то кто?

Жена Райдэна благоразумно предпочла промолчать.

– Мне кажется интересным то, – проговорил Року пронзительным голосом, разнесшимся по всему пространству, – что дочь Хаттори Кано всегда встревает в любой разговор о сыне Такэды Сингэна.

Марико моргнула.

Року фыркнул:

– Брат, похоже, твоя жена была тебе неверна.

Краска залила лицо Марико:

– Мой повелитель…

– Я всегда подозревал, что она была в сговоре с Такэдой Ранмару, – сказал Року, его улыбка смяла его кожу. – Но как унизительно для тебя, что ее измена раскрылась так публично.

Райдэн не дрогнул лицом. Он даже не осмелился взглянуть в сторону Марико.

– Кажется, жена моего брата хочет предложить себя вместо господина Хираты, – объявил Року, сверкая глазами. – Так ли это, предательская шлюха?

Марико задрожала, но высоко подняла подбородок. Она облизала губы. Сглотнула.

– Да, мой господин.

– Прекрасно, – отозвался Року. – Закуйте ее в цепи и заприте под замком, где она будет ждать моего приговора. – Он повернулся к Райдэну: – Если, разумеется, мой брат не возражает.

Райдэн сидел совершенно неподвижно. Настолько неподвижно, что мог сосчитать удары своего сердца.

Он ничего не сказал.

Как и в случае с господином Хиратой, на лице Марико отразилась глубокая печаль.

Весь двор наблюдал, как императорские солдаты сковали Хаттори Марико и вывели ее из зала для аудиенций. Когда господин Хирата сделал шаг в ее сторону, словно желая остановить их, она подняла руку, пресекая его попытку.

Статный пожилой мужчина поклонился ей. Придворные дамы наблюдали, как ее уводят, широко раскрыв глаза, украшения в их волосах дрожали. В зале несколько советников императора украдкой переглянулись, усталость отяжеляла каждое их движение.

Как только Марико вывели, Року встал со своего трона. Вынырнул из-под шелкового навеса. С широкой улыбкой он обвел взглядом комнату, глядя в лица своих самых доверенных советников. Тех, кто служил его отцу – служил его семье – поколениями.

Его внимание остановилось на господине Хирате, который все еще ждал на том же месте перед троном, его лицо болезненно исказилось. Глубокое уныние витало над пространством.

Року двинулся к нему. Господин Хирата поклонился.

В тот момент, как пожилой мужчина выпрямился, Року скользнул маленьким лезвием по его горлу.

Ладони господина Хираты схватились за рану, прикрывая ее, из-под пальцев хлестнула кровь, а на его лице было потрясение. Року отвел руки своего советника, так что кровь заструилась по элегантному одеянию господина Хираты, окрашивая его в темно-красный цвет. Когда мужчина упал на колени, Року поднял окровавленные ладони к лицу. Изучающе посмотрел на яркий цвет, блестевший между кончиками его пальцев.

Приглушенный крик раздался за дверями зала для аудиенций. Две придворные дамы упали в обморок. Остальные советники вскочили с ошеломленными лицами.

Не говоря ни слова, Року вернулся на свой трон.

– Все свободны, – произнес он.

Все это время Райдэн неподвижно сидел на месте, и последние его надежды канули в небытие.

Райдэн не мог заснуть. Куда бы он ни посмотрел, он видел лицо господина Хираты, омраченное печалью. Чувствовал боль своих неудач. Но он не мог избежать суровой правды: Марико была не там, где должна была быть.

Он уставился в потолок. Это была не его вина. Это не он выступил против его брата так публично и открыто. Райдэн пытался ее предупредить. Не его вина в том, что Марико была слишком уперта. Эта девчонка была упряма, как бык.

Но чувство неправильности грызло Райдэна до тех пор, пока он больше не мог его выносить.

Смерть господина Хираты стала последним ударом по хрупкой нити, связывающей Року с реальностью. После нее император сбежал из тронного зала. Он кричал на всех присутствующих, что, если хоть один из них сделает шаг вперед – подумает бросить ему вызов, – он убьет всех и каждого. Окрасит полы в красный их кровью.

Теперь его никто не мог найти.

Как только луна поднялась в высшую точку, Райдэн вышел из своей комнаты, чтобы возобновить поиски своего брата. Им нужно было починить то, что Року сломал сегодня, или их семье угрожала потеря поддержки знати. Он шел в темноте, а двое его самых доверенных членов ябусамэ шли за ним по пятам. Когда он не обнаружил ни следа Року в его личных покоях, он направился к Лотосовому павильону – месту, где умерла мать Року.

Он нашел потухшую масляную лампу в центре покоев вдовствующей императрицы, она все еще была теплой.

Но никаких следов его брата.

В голову Райдэна закралась мысль. Он вышел из Лотосового павильона и направился по соловьиным этажам ко входу в подземелье замка. На вершине лестницы он замер. Затем повернулся к двум солдатам в его тени.

– Стойте на страже у покоев вдовствующей императрицы, – тихо сказал Райдэн. – Если вернется император, присматривайте за ним, но не делайте ничего, что могло бы расстроить его. Ничего не говорите. Как только появится возможность, отправьте мне весточку.

Два члена ябусамэ синхронно поклонились. Один из них посмотрел Райдэну прямо в глаза.

– Мой господин…

Райдэн выжидающе смотрел на него. Солдат продолжил:

– Простите меня за дерзость, но я беспокоюсь за вашу безопасность.

– Не беспокойся за мою безопасность, – отозвался Райдэн. – Волнуйся о безопасности своего повелителя.

Двое солдат обменялись взглядами. Было бы сложно ошибиться в эмоциях, промелькнувших в их глазах.

– Делайте, что вам приказано, – рявкнул Райдэн.

Помедлив мгновение, они снова поклонились и ушли.

Как только они скрылись из виду, Райдэн спустился в недра замка Хэйан. Вонь там жила своей собственной жизнью. Он пытался отмахнуться от образов, которые у него вызывал этот тошнотворный запах, пока шел к камерам. К месту, которое воплощало худший из его недавних кошмаров.

Его жена спокойно сидела за железной решеткой, а ее одежды были безвозвратно испорчены. Ее не приковали, как Такэду Ранмару. Кто-то додумался принести ей ужин, хотя Райдэн был уверен, что его брат не обрадуется, узнав об этом. У ног Марико стояла нетронутая миска риса и треснувший сосуд с водой.

Беспокойство пронзило тело Райдэна, как будто он был зверем в клетке, стремящимся вырваться на свободу. Он мог бы открыть камеру, если бы захотел. Только у него и Року были ключи. Но этот шаг стал бы прямым неповиновением императору. Достаточно и того, что Райдэн столько лгал, чтобы защитить свою жену. Достаточно и того, что он пытался тайно оберегать ее, так же как он спас молодых девушек в ночь смерти вдовствующей императрицы. Так же как он сегодня поступил с господином Симадзу. Не его вина, что Марико томилась в грязной камере, вероятнее всего, в ожидании собственной смерти. Ее судьба была решена в тот момент, когда она бросила вызов Року.

Когда Райдэн увидел, в каком она положении, он натянул на лицо маску безучастия. Но, по правде сказать, он был совсем не безразличен. Сердце грохотало у него в груди, а кровь бежала по венам, словно под кожей бушевал огонь.

– Мой господин, – холодно произнесла Марико.

– Мой брат был здесь? – спросил Райдэн. – Приходил ли он… увидеть тебя?

Марико улыбнулась.

– Нет. Император не приходил, чтобы поиздеваться надо мной. Пока нет.

Райдэн чуть было не упрекнул Марико за ее неуважительные слова. Но какая-то его часть взбунтовалась против этого. Восстала во имя правды в ее словах.

– Ты уверена?

– Если бы Року намеревался пытать меня сегодня ночью, я думаю, он бы пришел лично, мой господин. Он не из тех, кто действует полумерами.

Она не ошибалась. Року нравилось наблюдать, как его добыча корчится под его взглядом.

Райдэн глубоко вдохнул и тут же пожалел об этом. Вонь горелого мяса была почти невыносимой.

– Хочешь съесть что-нибудь еще? – Он взглянул на фарфоровую миску с нетронутой едой. – Или, может быть, выпить?

– Вы пытаетесь мне помочь? – Марико изогнула брови, глядя на него. – Сейчас? Из всех раз?

Райдэн нахмурился. Ему не понравилось ее осуждение.

– Разумеется.

– Извините меня, мой господин, но я думаю, вы пытаетесь помочь себе.

Жар, бежавший по венам Райдэна, заставил его покраснеть.

– Мне все равно, если ты пытаешься помочь себе, Райдэн. До тех пор, пока ты помогаешь и другим, – мягко сказала Марико. – Это значит, что часть тебя чувствует вину. Часть тебя знает, насколько все это неправильно.

Райдэн мгновение изучал ее. Обнаружил, что восхищается ее честностью.

– Возможно, я и правда пытаюсь помочь себе, – признал он.

– Тогда, возможно, я не ошиблась на твой счет. Возможно, что солдаты, которые привели меня в эту камеру, были правы.

– О чем ты говоришь?

– Они сказали мне обратиться к тебе за помощью. Что именно ты незаметно смог уберечь всех тех, кто в последние дни встал на пути твоего брата. И может быть, ты поможешь и мне.

– Во мне нет милосердия, Марико.

– Не так давно я бы согласилась с тобой. – Марико сделала паузу. – Но теперь я уже не так уверена.

Райдэн сжал зубы. Она была неумолима, это уж точно.

– Зачем ты предложила себя в обмен на человека, который и так был близок к смерти?

– Потому что, если никого не будет волновать, правильно или нет поступает тот, кто сидит на троне нашей империи – на самом высоком троне нашего правосудия, – тогда все, что нам дорого, будет потеряно.

И снова его юная жена говорила правду. Чем ввергла Райдэна в еще большее смятение.

– Ты поступила глупо, бросив вызов Року.

– А ты поступил глупо, позволив ему править так, как ему хочется.

Гнев пронзил сердце Райдэна.

– Я не несу ответственности за действия Року.

– Твое бездействие позволяет ему вести себя как монстр. Если ты позволяешь монстру уничтожать все на своем пути, то ты ничем не лучше этого монстра, Райдэн.

Райдэн изо всех сил старался сдержать желание накричать на нее. Желание доказать ее неправоту.

– Я не собираюсь слушать наставления от женщины по таким важным вопросам.

– О нет. В действительности я думаю, что тебе нужно слушать наставления каждый день своей жизни, и желательно от женщины. – Марико вздохнула. – Ты совсем не такой, как Року. Я подозреваю, что во многом это заслуга твоей матери. Наставления женщины сделали тебя гораздо лучшим мужчиной, чем когда-либо станет твой брат. Они сделали бы тебя гораздо лучшим правителем.

– Это изменнические слова.

– И тем не менее они правдивы, – тихо сказала она.

– Не читай мне нотаций о том, что правдиво. Ты знала, что Такэда Ранмару передал послание Року. Я наблюдал за тобой сегодня. Смерть господина Хираты на твоих руках.

Марико побледнела. Боль исказила ее черты.

– Он мертв?

– Да. – Райдэн сглотнул внезапно возникший комок в горле.

– Если это поможет тебе, я принимаю свою вину, – с грустью сказала Марико. – И с радостью умру за это.

– Если ты умрешь, то не за это. А за то, что сговорилась с Черным кланом, как всегда и подозревал Року. – Еще одна искра ярости пронзила грудь Райдэна. – Все это время ты была влюблена в Такэду Ранмару.

– Так и есть.

– Ты даже не отрицаешь.

– Я не хочу отрицать. Какой смысл? – Марико встретила его взгляд. – Теперь, когда Оками начал понимать, кто он на самом деле – кем он может однажды стать, – он станет прекрасным лидером. Как и ты.

Прямолинейность ее слов выбила почву из-под ног Райдэна. Заставила его потерять концентрацию.

– Довольно твоего яда.

– Это не яд, Райдэн. Это правда. – Марико потянулась к треснувшему сосуду с водой у ее ног. Затем – без предупреждения – она швырнула его в каменную стену позади себя.

Он еще сильнее раскололся. Но не разбился.

– Знаешь, почему этот нелепый глиняный сосуд уцелел? – спросила Марико.

– Потому что ты бросила его слишком слабо.

– Нет, – вздохнула она. – Чтобы стать достаточно твердым и выжить, он должен был закалиться. На него наступали, пока он был глиной. Затем умелые руки гончара мяли его, придавая форму. И после этого ему пришлось пережить огонь.

Райдэн слушал ее слова, его взгляд был острым.

Марико продолжала:

– Ты пережил огонь, Минамото Райдэн. Ты сильнее, чем ты думаешь. Это видят все, кроме тебя.

– Ты ошибаешься. – Даже для его ушей его голос прозвучал слишком неуверенно. Но он не позволил этой девушке поселить в его голове еще одну дикую идею. Поэтому он сказал чистую правду: – У меня нет желания править этой империей.

Ее губы изогнулись вверх в грустной улыбке.

– Именно поэтому ты и должен.

На рассвете Райдэн был вырван из беспокойного сна. За дверями его покоев стояли два солдата с прошлой ночи, а также господин Симадзу. Их лица были напряжены от тревоги. Не говоря ни слова, Райдэн последовал за ними в Лотосовый павильон.

Року сидел на полу в комнате своей матери и сжигал страницы из использованной бумаги васи в пламени масляной лампы. Его глаза были налиты кровью. Его губы потрескались. Оглядевшись, Райдэн повернулся к остальным мужчинам.

– Мы беспокоимся, что он подожжет себя, мой господин, – едва слышно сказал господин Симадзу.

Року что-то пробормотал себе под нос. Но не оторвался от своей задачи.

После некоторого размышления Райдэн сказал:

– Принесите ведра с водой. Поставьте их прямо за пределами покоев. Не оставляйте его без присмотра. – С этими словами он приоткрыл двери.

Когда Райдэн направился к выходу из Лотосового павильона, голос за спиной остановил его:

– Что нам делать с мародерами, мой господин? – спросил господин Симадзу, заламывая руки, вокруг его рта образовались морщины. – Мы не можем больше доставлять припасы в город. Скоро эти существа будут у самых ворот замка. Мы больше не можем бездействовать.

Райдэн уставился на господина Симадзу. Не он должен был принимать решения. Это не было его ответственностью. Но если он оставит все на своего брата, то весь город скоро рухнет. У них оставалось не так много вариантов. Если бы они отправили сообщение своим вассалам с востока, возможно, что-то еще можно было сделать. Но сейчас?

Кажется, что их самый неприятный выбор стал и единственным возможным вариантом для Райдэна. Силы, которыми командовал Такэда Ранмару, все еще стояли за пределами города, дожидаясь сигнальных огней с валов замка Хэйан.

Если Райдэн сделает это и объединится с сыном Такэды Сингэна, чтобы восстановить порядок в Инако, Року, возможно, убьет его. Раньше он никогда не считал это возможным. Но его брат был уже не тем мальчиком, который прятал сладости в рукаве и участвовал в тренировках по стрельбе из лука с Райдэном, даже когда был слишком мал, чтобы натянуть лук.

Те дни прошли. И если Райдэн когда-либо хотел, чтобы их было больше – чтобы его город пережил это бедствие, – пришло время ему меньше беспокоиться о том, что может случиться с ним, и больше о людях, кричащих за воротами.

Его людях.

– Господин Симадзу, я хочу, чтобы вы отобрали двух своих самых доверенных самураев, – приказал Райдэн. – Скажите им встретить меня на валах замка Хэйан.

– Значит, вы намереваетесь…

– Делайте, как вам приказано, господин Симадзу. Я выслушаю любой вопрос – любое ваше недовольство – после этого.

Господин Симадзу низко поклонился:

– Мой повелитель.

Райдэн нахмурился:

– Я не ваш повелитель, господин Симадзу. Говорить обратное – это измена.

– Разумеется, – господин Симадзу снова поклонился. – Я ошибся. Мои глубочайшие извинения.

Но Райдэн не мог игнорировать облегчение, промелькнувшее на лице господина Симадзу.

То же облегчение он чувствовал и на душе.

Канако плавала во сне, сражаясь со своим истощением. Сегодня она была слишком уставшей, чтобы выходить из своих покоев, хотя она и хотела поговорить с Райдэном. Она выяснила, где он находится – даже послала свою ласточку за ним, – но ее сын был слишком занят защитой разграбленной столицы. Того самого города, который сегодня утром Канако заполнила ее оставшимися «помехами». Несчастными душами – невинными, пожилыми, немощными, которые помогут обуздать императорских солдат Року. Заставят их потерять концентрацию.

Они были так близко. Канако так близко подошла к достижению своей цели.

Сегодня утром она попросила свою ласточку – своего самого маленького шпиона – пролететь по замку и заняться ее обычным делом – подслушать разговоры, чем она когда-то занималась и для Масару тоже. Она вернулась, докладывая ей о том, что Року хладнокровно убил своего старейшего советника. И что знать готова восстать против него.

А Райдэн быстро становился источником силы для них всех.

Безудержная радость охватила сердце Канако, хотя она и изо всех сил пыталась не обращать внимания на потери, которые принесли ей ее усилия. Все остальное шло по плану. Множество банд мародеров, которые она отправила в Инако, продолжали сеять хаос. Ее помехи уже посеяли немало раздоров в рядах императорской гвардии.

Но Канако по-прежнему с трудом пыталась восстановить свои силы. Эти задачи оказались гораздо более утомительными, чем она ожидала. Она даже не притронулась к еде. Но все это не имело значения. Скоро у ее сына будет все, чего она хотела для него. Ей лишь было нужно приложить чуть больше усилий.

И неважно, что это может нанести непоправимый ущерб ее здоровью.

Неважно, что ей с трудом удалось подчинить себе последнюю группу мародеров, которую она отправила в Ханами.

Все ценное в жизни приходило с жертвой.

И Смерть всегда забирала свое.

– Боюсь, что единственный способ остановить их – это убить, – сказал Цунэоки, его лицо было в крови и копоти.

– Нельзя просто убить их всех, – возразила Юми. – Они не в своем уме. – Говоря это, она вложила свои кинжалы в ножны. – Лучшее, что мы можем сделать, – это попытаться обездвижить их.

– Не думаю, что их ум имеет значение, пока они продолжают убивать без разбора, – сказал Оками. – Но Юми права. Некоторые из них старики. Я заметил как минимум пятерых безумных существ, которым не больше десяти. Это дети. – Его лицо помрачнело. – Мы не можем убить их.

– Конечно, нет, – сказал Харуки, стряхивая сажу со своего косодэ. Копоть окружала его, как темное облако, но, кажется, его это не сильно беспокоило. Будучи кузнецом, он часто работал с огнем.

Дым от пожаров в районе Ивакура продолжал клубиться вокруг них, заслоняя солнечный свет. Многие бежали из города. Вассалы, которых Минамото Райдэн вызвал с востока, выдвинулись два дня назад, но большинство из них еще не успело прибыть. А количество обезумевших тварей, разрушающих столицу, казалось бесконечным. Невозможно было понять, откуда они приходили. Куда они собирались отправиться дальше.

Или как остановить их.

Несмотря на эти многочисленные препятствия, мужчинам под знаменем Черного клана – четыре алмаза, вдохновленных гербом клана Тоётоми, – удалось отвоевать район Ивакура и еще один район, поменьше, рядом. Они забаррикадировали улицы сломанной мебелью и развели стратегический огонь, чтобы не дать существам снова посягнуть на укрепленное пространство.

Оками вытер пот со лба. Скоро их людям нужно будет собраться и снова распределиться. Предстояло еще много работы.

– Через два часа мы отправимся в следующий район, – скомандовал Оками. – Скажите людям, не дежурящим вдоль баррикад, немного отдохнуть. Поесть. Это будет долгая ночь.

– Да, мой господин. – Юми поклонилась. Она взлетела в седло ожидающего скакуна и ударила его пятками в бока.

– Если бы только мне доставало знаний, чтобы положить всему этому конец, – печально сказал Цунэоки, наблюдая, как его сестра скачет прочь. – Она заслуживает большего, чем кровавая битва.

– Кто ты такой, чтобы решать, чего она заслуживает? – Оками скосил на него глаза. – Попытайся остановить ее, и ты провалишься. А я с удовольствием понаблюдаю за этим.

Харуки тихо рассмеялся.

Прежде чем Цунэоки успел возразить, из поднимающегося дыма появился всадник, несущийся к ним на полной скорости. Изумление вспыхнуло в Оками, когда он узнал герб на груди самурая. Хаттори Кэнсин не стал ждать, пока его конь остановится, спешиваясь на ходу.

– Принц Райдэн просит вас о встрече, – его грудь тяжело вздымалась, пока он говорил. – Бои вокруг замка обострились. Нам нужна ваша помощь.

Оками скакал сквозь бегущую толпу, изо всех сил стараясь успокоить свою лошадь. Паника заставила богатейших жителей столицы бросать ценные вещи в телеги, тачки. В их движениях не было смысла. Только ужас.

Приходить сюда было рискованно. Оками увидел выражение лица Цунэоки, когда Хаттори Кэнсин передал просьбу.

Если он отправится на встречу с сыном Минамото Масару, за этим непременно последует смерть. В последний раз, когда член клана Минамото встречался с главой клана Такэда, отца Оками заковали в цепи и приказали покончить с собой.

Но в последние несколько дней у Оками было много возможностей уклониться от своих обязанностей. Он не позволил своему страху перед яростью принца Райдэна взять над собой контроль.

Особенно когда сыну Минамото Масару тоже было чего бояться.

Когда Оками прибыл на ближайший к замку пост – странное сооружение из возведенных наспех палаток с оружием, брошенным в беспорядочные кучи, – он еще сильнее удивился поведению Хаттори Кэнсина. Его неловкому почтению. Как только Оками спешился, Кэнсин отвесил ему быстрый поклон, немедленно предоставляя ему власть. Всего несколько дней назад Дракон Кая насмехался над ним за решеткой его камеры. А затем бросил средство, чтобы освободиться. Возможно, именно так Минамото Райдэн намеревался заманить Оками в смертельную ловушку. Отправив за ним кого-то, кому, как он думал, Оками мог бы доверять.

Кэнсин остановился прямо перед самой большой палаткой, парусиновые откидные створки у входа трепетали на ветру, пропитаные копотью.

– Вам придется оставить свои клинки здесь, господин Такэда, – сказал Кэнсин.

– Нет, – без малейшего колебания отказался Оками. – Я не буду этого делать.

Кэнсин вздохнул:

– Марико сказала, что вы…

– Марико здесь? – Оками обхватил рукой рукоять своей катаны.

Кэнсин покачал головой, на его лице отразилось беспокойство.

– Нет, ее здесь нет, – он сузил глаза. – Это одна из причин, по которой я попросил вас оставить клинки.

Дракон Кая явно что-то скрывал от Оками, и это еще больше усилило его подозрения.

– Где Марико?

– Принц Райдэн расскажет вам.

– Вы не пойдете со мной?

– У меня есть приказ, который я должен выполнить, – сказал Кэнсин. Он снова нахмурился, склоняя голову в полупоклоне. – Я снова прошу вас сдать оружие.

– И я снова отказываюсь.

Кэнсин вздохнул, затем приглашающе распахнул полог палатки. После того как Дракон Кая ушел, Оками вошел в круглое пространство, наполненное запахом железа и пепла.

Принц склонился над картой в центре, отмечая территорию и слушая, как измученный бегун рассказывал последние новости. Как только полог упал, Райдэн поднял глаза на Оками. Оками не упустил вспышку эмоций, промелькнувших на лице принца. Но не смог определить ее источник. В груди Оками еще туже затянулся узел. Страх, на котором он не хотел зацикливаться. Его воспоминания были переполнены болью их последней встречи. Для Оками это было странное чувство: ненавидеть кого-то с такой яростью и в то же время знать, что его смерть не принесет ему утешения. Что для того, чтобы они выжили, его ненависть должна уйти в прошлое.

Возможно, именно с этим чувством боролся в своем сердце и сын Минамото Масару.

– Вы пригласили меня на встречу, – сказал Оками Райдэну. Он не поклонился. Его правая рука осталась на рукояти катаны. Факт, не оставшийся не замеченным для принца.

– Мои разведчики сообщили мне, что вы успешно захватили район Ивакура, – без приветствий начал Райдэн.

– Так и есть, – ответил Оками. Звук голоса Райдэна заставил ярость закипеть под его кожей. Воспоминания были еще слишком свежими.

Но Оками не дрогнул. И не поддался им.

Райдэн уставился на него. На мгновение он, казалось, заколебался. Как будто он тоже не знал, как вести себя в присутствии Оками.

– Есть ли у вас какие-либо предложения о том, как мы можем добиться того же результата в остальной части города? – спросил принц. – Какие указания вы дали своим людям? Я пытался двигаться по квадратам, но как только я закрепляюсь в одном, то теряю другой.

Оками медленно вдохнул, позволяя призраку своей боли вырваться на свободу.

– Мы забаррикадировали главные улицы. Взяли мебель из ближайших домов и скидывали их в кучи, пока они не стали в два раза выше воина. Нам помогали жители района Ивакура.

– Как вы убедили их помочь вам?

– Мы попросили. – Оками чуть не улыбнулся. – Вернее, попросил Цунэоки. Люди последуют за ним куда угодно.

На лице принца промелькнула искра раздражения.

– Я слышал то же самое и о вас.

Оками не ответил.

Смятение морщинками собралось на лбу Райдэна. Он посмотрел на карту города, разложенную перед ним на столе.

– Не знаю, сможем ли мы попросить наших людей помочь, – тихо признался он. – Мы так сильно подвели их.

Какое-то время Оками изучал принца. Несмотря на образ непоколебимой силы, который старался поддерживать принц Райдэн, было интересно увидеть его открытое затруднение. Оками не ожидал, что принц раскроет перед ним какие-либо слабости.

– Начните со знати, – сказал Оками. – Попросите их подать пример в обеспечении безопасности улиц. Потребуйте, чтобы они сплотились под вашим руководством, а не просто боролись за сохранение своих дорогих безделушек.

Райдэн кивнул.

– Это хорошая идея.

– Она не только моя. – Оками сделал паузу. – Иметь друзей за спиной очень помогает.

– Завидую, что у вас есть такие друзья, господин Ранмару.

Глаза Оками сузились по краям. Словно использование его имени разожгло в нем гнев.

– Где ваша жена?

Райдэн отвел глаза. Как будто пытался взять себя в руки.

Тревога охватила Оками:

– Где Марико?

– После того как она помогла доставить ваше послание, Року приказал запереть ее под замком.

Оками потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать эту правду. Затем – без всякого предупреждения – его охватила ярость. Он резко выхватил свою катану.

– Почему ты не освободил ее?

Райдэн посмотрел на лезвие, сверкающее перед ним. Печаль тронула его губы.

– Потому что я боялся того, что мой брат сделает со мной. Что он может сделать с ней.

– Бойся того, что вместо этого я могу сделать с тобой.

– Ваша месть не будет ошибкой. – Райдэн вздрогнул. – Моя семья принесла немало горя вашей. – Он глубоко вздохнул, а затем поклонился. – Однажды я надеюсь попросить у вас прощения.

Оками крепче сжал рукоять катаны, по его венам струилось замешательство.

– Прощение не даруется. Его нужно заслужить. – Эту фразу часто повторял его отец.

Его правда, похоже, нашла отклик у Райдэна. Он присел перед столом и вытащил предмет, спрятанный в его тени. Он развернул муслин, обнажая край самэгавы из слоновой кости и золота.

– Это принадлежит вам, – сказал Райдэн. Он поднял меч, протягивая его Оками с коротким поклоном.

Оками вложил в ножны клинок, который только что обнажил в угрозе. Затем он обхватил рукой рукоять отцовского меча. Фуринкадзан, казалось, нагрелся от его прикосновения. В следующее мгновение Райдэн вытащил из рукава железное кольцо с несколькими ключами.

– Идите за мной, – сказал Райдэн. – Пришло время исправить еще одну ошибку.

Когда Райдэн отпер камеру Марико, его разум был переполнен мыслями. Его недавний разговор с Такэдой Ранмару принес ему сильный дискомфорт. Ему не очень нравилось признавать собственные ошибки. Но их беседа также подарила ему представление о возможном будущем. Будущем, в котором Райдэн мог бы положиться на мнение других. Видел бы силу в советах.

Чувство, что подобное возможно, началось с Марико. Оно сформировалось после ее многочисленных увещеваний. А он позволил своему брату заключить ее в тюрьму. Позволил угрожать ей.

Он не был ей мужем. И тем более другом.

Когда решетка распахнулась, Марико поднялась на ноги. Шок отразился на ее лице.

Райдэн вполне мог понять ее удивление.

Перед ней стоял юноша, за которого она вышла замуж. Рядом с ним ждал юноша, которого она любила.

Знание этого должно было разозлить Райдэна. Но вместо этого он почувствовал умиротворение. Правильность происходящего, даже несмотря на всю неопределенность вокруг.

Марико замерла. Такэда Ранмару двинулся к ней, заключая в объятия. Беря ее руку в свою. Давая Райдэну понять, что он не примет даже намека на протест со стороны ее мужа.

– Мы должны поторопиться, – сказал Райдэн. – Нам нужно будет найти мою мать. Марико следует немедленно скрыться, прежде чем Року обнаружит, что она пропала.

Проходя мимо него, Марико замедлила шаги. Повернулась, глядя ему в лицо.

– Спасибо, Райдэн.

Он кивнул. Затем они быстро пересекли лабиринт и поднялись по лестнице. Хотя Райдэн знал, что должен быть все время начеку, это все равно застало его врасплох. Вот почему он не понял, что произошло, пока не стало слишком поздно.

Кинжал вонзился глубоко в нагрудник Райдэна, его кончик аккуратно вошел в его кожу. Удар заставил Райдэна остановиться на полпути, его ноги дрогнули. Но он не упал мгновенно. Фигура бросилась из темноты. Безумный визг, последовавший за этим, превратил кровь Райдэна в лед.

Его брат. Року.

– Райдэн! – крикнула Марико.

Сразу же за этим Такэда Ранмару выхватил Фуринкадзан из ножен. Его лезвие вспыхнуло белым. Року схватился за рукоять кинжала, вонзенного в грудь Райдэна, пытаясь его вытащить. Когда тот не сдвинулся, он толкнул Райдэна на Ранмару, который тут же отдернул свое оружие, чтобы не ранить принца.

Этот отвлекающий маневр подарил Року время, которое ему было нужно.

Он повернулся к Марико и напал на нее.

В следующее мгновение Марико схватила Року за испачканный халат. Он вцепился в ее горло, и они рухнули на каменный пол. Марико двинулась, заставляя их перекатываться, пока они боролись.

Они не останавливались, приближаясь к лестнице.

Дочь Хаттори Кано намеревалась сбросить их тела в подбрюшье замка. Такэда Ранмару осознал это в то же мгновение, что и Райдэн.

Он схватил Марико за руку, дергая к себе.

Райдэн заковылял к своему брату, чье тело остановилось на волосок от верхней ступени лестницы.

– Изменник, – прошипел Року. Кровь капала с его растрескавшихся губ. Его грудь вздымалась неглубокими вздохами. – Думаешь, это конец? – Он закашлялся. – Я убью тебя и буду смотреть, как горит твоя мать. Твоя шлюха жена умрет вместе с ней. Я вернусь в город и возьму то, что по праву…

Райдэн пнул его вниз по лестнице.

Это не была быстрая смерть. Небесный владыка Ва не собирался уходить спокойно. Его крики эхом отдавались от стропил, отражались от камней. Память о криках его брата, несомненно, будет преследовать Райдэна долгие годы.

Но когда Император Ва замер у подножия лестницы, не печаль сжала горло Райдэна.

А горький привкус облегчения.

Маленький воробей Канако доставил новости в ее лунный павильон. Он следил за Райдэном во время встречи ее сына с сыном Такэды Сингэна. Он наблюдал, как они спустились в недра замка Хэйан и вскоре вышли оттуда вместе с Хаттори Марико. Он передал весть о том, что Райдэн был ранен, но не смертельно.

Он сообщил Канако, что Минамото Року больше нет.

Наконец-то. Бык положил конец правлению крысы.

У нее пересохли губы и стянуло горло. Канако прислушалась. Она с трудом села. Позвала на помощь. Позвала кого-нибудь – кого угодно, – кто мог засвидетельствовать ее триумф. Но ей потребовались почти все ее силы, чтобы добраться из ее покоев в лунный павильон.

Никто не слышал ее слабых призывов. Никто не пришел ей на помощь. Да и с какой стати?

Она приехала в Инако в одиночестве много лет назад. Отвергла любые советы и помощь. Позволила избегать себя при дворе, все во имя великой цели.

И теперь ее сын станет императором.

Настало время для Канако покончить с мародерами и ее помехами. Они послужили своей цели. Канако собрала свои мысли в тугой клубок глубоко в живот, намереваясь открыть свой разум и освободить эти души от ее оков.

Но у нее не было сил.

Она снова позвала на помощь.

И снова никто не ответил.

Канако хотела бы, чтобы Райдэн был здесь. Паника медленно свернулась вокруг нее, как смертельные объятья змеи. Она не могла контролировать людей, которых выпустила в город. Она была слишком слаба. Ее силы исчезли.

– Помогите, – еще раз прошептала она. Она упала, щекой прижимаясь к полированному деревянному полу, его поверхность холодила ее кожу.

– Моя госпожа? – нечеткий голос прервал мысли Канако.

Две пары шагов прогрохотали по полу. Первый человек – молодая женщина – опустилась на колени рядом с ней.

– Госпожа Канако? – позвала девушка.

Канако посмотрела вверх. Даже сквозь туман перед глазами она узнала девушку. Это была сестра Асано Цунэоки, Юми. Та самая девушка, которой Канако поклялась отомстить за проступки ее брата той ночью в крепости Акэти.

Странно, каким далеким это казалось в этот момент. Какой нелепой была мысль о мести в момент триумфа.

Вторая группа шагов остановилась рядом с ней. Они были тяжелее. Решительные, мужские. Надежда согрела ее грудь. Может быть, ее сын наконец-то нашел ее. Может быть, они могли бы порадоваться вместе.

– Госпожа Канако.

Она узнала этот голос. Он был не тем, который она больше всего хотела услышать.

Хаттори Кэнсин.

– Я не госпожа, – сказала Канако. Она заставила себя открыть глаза. Заставила себя посмотреть на молодого мужчину и девушку, склонившихся над ней. Возможно, ее прошлое и ее будущее в другой жизни. – Меня зовут Ода Канако. Я внебрачная дочь рыбачки и даймё. Я была рождена для величия. – Канако закрыла глаза. – И вот как я этого добьюсь. – Она прижала ладонь к полу лунного павильона, укореняясь в его магии.

Из последних сил она заставила серебро ее кольца превратиться в паука. Демон поглотил ее зрение, ее мысли превратились в месиво крови и страха.

Посреди всего этого она продолжала цепляться за образ своего сына. Образ мальчика, который, как знала Канако, однажды станет великим мужчиной.

Но все имело свою цену.

Канако позволила пауку поползти по ее сломанному телу. Пусть смерть заберет то, что ей причитается.

Повсюду вокруг города Инако шатающиеся существа застыли. Повалились на землю там, где стояли. Они не двигались, хотя в их венах все еще слабо бился пульс. Вскоре они начали пробуждаться – потерявшие воспоминания, с телами, разрывающимися от боли из-за мучений, через которые они прошли.

Когда порядок начал восстанавливаться, прежние крики превратились в благодарный плач.

На территории замка, сразу за лунным павильоном, из бесцветного мира появилась юная девушка. Половина ее лица была обезображена шрамами.

На ее груди горел отпечаток руки.

Марико брела вдоль бурлящего ручья, на ее сердце было спокойно. Она только что была на городском празднике в честь их нового императора. Часть ее все еще была удивлена таким поворотом событий. Что она будет так рада, узнав, что принц Райдэн взошел на Хризантемовый трон. Эту историю она будет рассказывать окружающим еще долгие годы. Возможно, даже однажды поделится со своими детьми.

Расскажет о том, что когда-то она была женой императора.

Она усмехнулась себе под нос. Райдэн станет великим императором, если будет двигаться по выбранному пути.

Марико почувствовала чье-то присутствие позади себя. Она обернулась, шелк ее элегантного кимоно заблестел на полуденном солнце.

– Господин Ранмару, – она ярко улыбнулась, – наш новый сёгун.

Оками изогнул губы в ответ, но улыбка не коснулась его глаз.

– Вы посылали за мной, моя госпожа, – он поклонился.

– Верно.

– Для меня большая честь служить нашей новой императрице.

Марико рассмеялась:

– Дай мне знать, когда увидишь ее. Надеюсь, Райдэн найдет себе подходящую пару. Ту, что будет испытывать его терпение в той же мере, как он будет испытывать ее.

– Что? – лоб Оками нахмурился от замешательства.

– Я не императрица Ва, Такэда Ранмару.

Его глаза сузились.

– Что Райдэн…

– Император, – поправила она его, – сообщил мне, что, поскольку наша свадебная церемония была прервана до завершения, он решил посовещаться со своими советниками. Наш брак признан недействительным. – Она ухмыльнулась. – Теперь я незамужняя женщина, чья репутация навсегда запятнана его отказом.

Оками застыл на месте. Неверие отразилось на его лице. Затем подозрение.

– Вы послали за мной, чтобы я…

– Нет. Это собираюсь сделать я, – перебила его Марико. – Господин Ранмару, предатель и вор, возьмешь ли ты в жены падшую женщину, у которой нет шансов на искупление в глазах нашего двора?

Оками рассмеялся, а затем заключил Марико в объятья.

– Да, – прошептал он ей на ухо. Ощущение тепла, когда его дыхание согрело ее кожу, мурашками пробежалось по позвоночнику Марико.

– И клянешься ли ты никогда не вмешиваться, когда я буду экспериментировать со странными веществами в любое время ночи?

– Конечно. – Оками обхватил ее лицо руками. – На кого еще я могу положиться в поставках взрывающихся тыкв и кристаллов, которые горят ярче пламени?

Марико улыбнулась ему, ее руки накрыли его.

– И будешь ли ты счастлив, если она захочет делать все, что ей взбредет в голову, даже если это испугает тебя?

– Ничего другого я и не ожидал. – Оками поцеловал ее в лоб. – Наша любовь сильнее страха и глубже моря, – мягко произнес он.

Затем он поцеловал ее. Прикосновение его губ воспламенило что-то в ее груди. Прожгло восхитительной болью. Заставило почувствовать себя живее, чем когда-либо.

Музыка была вокруг нее. Марико прислушалась. Глубоко вдохнула. Вода текла у ее ног. В вышине грелось голубое небо.

Вот что значит быть по-настоящему свободной. Быть собой и никем другим.

И чтобы ее любили такой, какая она есть.

Акума – злой дух из народных легенд

амадзура – сладкий сироп

анатэ – команда «огонь», например, для лучников «выпустить стрелы»

асигару – пехотинцы

Бансэнсюкай – древнее руководство по синоби-но моно, или искусству ниндзя.

бо – посох

боро – лоскутная ткань, которую носят служанки и крестьяне

бусидо – путь воина

вакасама – молодой господин

вакидзаси – короткий меч, похожий на катану; самураи традиционно носят оба клинка одновременно

васи – тип бумаги, обычно изготавливаемой из волокон коры дерева гампи

ги – справедливость; один из принципов бусидо

го – сложная стратегическая настольная игра для двух игроков; цель игры в том, чтобы, используя черные и белые фигуры, называемые «камнями», окружить большую территорию, чем ваш противник

гэйко – гейша

даймё – феодал, обычно вассал сёгуна; эквивалент английского графа

дайфуку – сладость из клейкого риса с начинкой из бобовой пасты

дзиммаку – ограждение лагеря

дзин – сострадание; один из принципов бусидо

дзинрикися – колесное транспортное средство, перевозящее одного-двух человек, которое тянет человек

дзори – вид сандалий

дзюбокко – дерево-вампир в японской мифологии. Согласно фольклору, оно появляется на полях сражений, где погибло много людей

дзюни-хитоэ – традиционный японский костюм аристократок. Обычно имел семь слоев, но чем выше рангом была женщина, тем больше слоев она носила

до – нагрудная броня

ёкай – лесной демон

ёройхитатарэ – броня самураев

ити-го, ити-э – одна жизнь, одна встреча; в знач. «жить настоящим моментом», «только на этот раз»

кабурая – свистящая стрела

кагэмуся – теневой воин, человек за сценой

каммури – вид японского головного убора из покрытой лаком черной шелковой кисеи с украшениями

канабо – дубинка с шипами или палица

ката – набор комбинаций движений для занятий боевыми искусствами

катана – тип меча

коку – единица измерения, в феодальные времена обычно была единицей измерения земли

косодэ – простой халат, который носят как мужчины, так и женщины

кунай – разновидность кинжала

майко – гэйко-ученица

макото – искренность; один из принципов бусидо

мару – внутренний двор замка

мэйё – честь; один из принципов бусидо

нагината – клинковое оружие на длинном древке

норимоно – паланкин, средство передвижения

оби – широкий пояс

окаа – мать

окия – дом, где живут гэйко и майко

пондзу – соус из цитрусовых, уксуса и соевого соуса

рё – золотая монета, валюта Империи Ва

ронин – самурай без хозяина

рэй – почтение; один из принципов бусидо

– сама – уважительный суффикс, немного более формальный, чем – сан, как в Марико-сама

самурай – член воинского сословия, обычно на службе у сюзерена или даймё

самэгава – досл. «акулья кожа». Важная составляющая катаны, обвязка цуки – рукояти меча. Обеспечивает дополнительное сцепление руки с рукоятью

– сан – уважительный суффикс, как в Акира-сан

сая – ножны

сёгун – военачальник, возглавляющий армию

сёдо – каллиграфия

синоби-но моно – искусство ниндзя

сокутай – традиционный японский мужской наряд для знати

сумимасэн – спасибо

сэнсэй – учитель

сэппуку – ритуальное самоубийство

сямисэн – струнный инструмент

таби – носки с раздельным большим пальцем

тансу – японский традиционный переносной сундук для хранения вещей

танто – кинжал короче вакидзаси

татами – тканый коврик, традиционно сделанный из рисовой соломы

тацумура – редкий вид шелка, из которого изготавливают бесценные кимоно

уба – няня

угуйсу – камышовка, называемая также японским соловьем, одна из трех «знаменитых певчих птиц» Японии, живет в бамбуковых чащах

умэсю – сливовое вино

фукиното – белокопытник японский

Фуринкадзан – меч света, принадлежащий клану Такэда; на нем написаны фразы: «Быстр, как ветер. Безмолвен, как лес. Яростен, как огонь. Непоколебим, как гора»

фурисодэ – традиционный японский наряд незамужних девушек и невест, кимоно с длинными рукавами

фуро – традиционная деревянная ванна. Человек погружается в фуро по плечи

хакама – длинные широкие плиссированные штаны, похожие на юбку, надеваемые поверх кимоно

хаори – тип верхней одежды, верхний халат

хатимаки – налобная повязка

хитирики – традиционный старинный духовой японский инструмент из группы гобоев; японская флейта

хонсё – правда

цуба – гарда меча

– чан – уменьшительно-ласкательный суффикс и выражение близких отношений, как в Тиё-чан

тю́ги – преданность; один из принципов бусидо

юдзу – небольшой цитрусовый фрукт с терпким вкусом, похож на помело

ю́ки – мужество; один из принципов бусидо

ябусамэ – конные лучники

Долги благодарности – это очень интересная вещь. Иногда мне кажется, что их в действительности нельзя по-настоящему выплатить. Но я хочу, чтобы все упомянутые здесь знали: если вы захотите отбросить здравый смысл и написать книгу, я буду рядом, чтобы поддержать любые ваши самые безумные начинания, и буду собирать все листы с заметками, которые вы разбросаете, как лепестки писательских цветов.

Моему агенту Барбаре Поэль: спасибо вам за то, что отвечали на все мои вопросы и без колебаний бросались в бой, а также за ваше доброе руководство, выходящее далеко за пределы книг. Я не могу выразить всю свою благодарность вам.

Моему редактору Стейси Барни: я безмерно уважаю вас, вашу невероятную проницательность и ваш прекрасный смех. Спасибо вам за то, что стали для меня образцом для подражания, и за то, что никогда не колебались противостоять мне. Мои книги стали такими, какие есть, благодаря вам.

Моей команде Penguin: все это было бы невозможно без вас. Особая благодарность моему издателю, Марисе Рассел, за вашу неутомимую поддержку и потрясающую защиту моих интересов. Спасибо Кармеле Иариа, Венессе Карсон, Дони Кею, Кристине Коланджело, Каре Браммер, Терезе Эванджелиста, Элиз Маршалл, Шанте Ньюлин, Эрин Берджер, Коллину Конвей, Аллану Вайнбарджеру, Кейтлин Нифси, Фелиции Фрейзер, Линдси Боггс, Эмили Ромеро, Кейтлин Вэйлен, Джоселин Шмидт, Фелисити Валленс, Элоре Салливан и Бри Локхарт.

Спасибо всем читателям, библиотекарям, блогерам и любителям книг со всех уголков земного шара за ваш энтузиазм и поддержку. Книжные люди – самые лучшие.

Джой Каллауэй, Рики Шульцу, Саре Хеннинг, JJ, Рошани Чокши, Кэрри Райан, Мари Руткоски, Саре Николь Лемон, Эмили Пэн, Соне Чарайпотра, Мэри Лю, Дониэль Клейтон и Брендану Рейхс: спасибо вам всем за вашу дружбу и за то, что всегда отвечаете в групповых чатах. Без вас никаких планов бы не было. Никогда.

Саба: у меня не осталось слов, чтобы передать, как мне повезло называть тебя подругой. И кстати, я только что отправила тебе текст. Ты еще не спишь?

Элейн: семнадцать долгих лет. Спасибо, что вытираешь каждую мою слезинку, не ложишься спать, чтобы доесть со мной остатки с ужина, и всегда смеешься над моими глупыми шутками. Моя жизнь лучше и ярче благодаря тебе.

Эрике: не будем считать годы. Но я благодарю тебя за то, что ты моя сестра. Это один из лучших подарков, который мне когда-либо дарили. И спасибо тебе за Криса. Он стал еще одним удивительным даром, только не говори ему, что я так сказала. Он все равно не прочтет это, так что это может остаться нашим секретом.

Йену и моей новой сестре Иззи: я так рада, что мы одна семья.

Омиду, Джули, Навиду, Джинде, Эвелин, Изабелле, Эндрю, Элле и Лили: я ужасно благодарна вам всем. Спасибо, что приходили на все автограф-сессии, ждали в очереди и купили эту книгу, которая уже и так у вас есть, только чтобы рассказать о ней кому-то еще. Кстати, Лили: твое сообщение сделало мой день намного ярче.

Всем четверым моим родителям: спасибо за вашу неизменную любовь и советы.

И Вику: ты лучше волшебства.